Эти бездельники опять увиливали от работы. А Аззи только-только выбрал наконец уютное местечко, в самый раз — подальше от огнедышащей дыры в центре преисподней и от окружавших ее убеленных инеем железных стен.

Температура стен была ненамного выше абсолютного нуля, ведь их охлаждал личный кондиционер самого дьявола. В центре же преисподней было так горячо, что атомы теряли свои электроны, а происходившие время от времени вспышки могли расплавить даже протон.

Нельзя сказать, чтобы преисподней позарез нужны были такой холод и такая жара. Тот, кто создавал преисподнюю, явно перестраховался, точнее, перестарался. Человек, даже мертвый, будучи брошен в преисподнюю, выдерживал только очень узкий (в космическом масштабе) температурный диапазон. За пределами этой комфортной зоны он быстро терял способность отличать плохое от очень плохого. Да и то сказать, какая необходимость поджаривать беднягу при чудовищной температуре, если он чувствовал себя одинаково и при пятистах, и при миллионе градусов? Такие крайности только добавляли забот и мучений демонам и другим сверхъестественным созданиям, обслуживавшим грешников. У сверхъестественных созданий диапазон ощущений намного шире, чем у человека; большей частью это причиняет им одни неудобства, хотя иногда они испытывают истинное блаженство. Впрочем, в преисподней не принято говорить о блаженстве.

Конечно, адская преисподняя состояла из множества отделов. Оно и понятно, ведь миллионы и миллионы людей уже давно мертвы, каждый день поступают толпы новых грешников, и почти все они хоть сколько-то времени проводят в преисподней. Чтобы суметь разместить и обслужить всех, приходилось принимать меры.

Отдел преисподней, который возглавлял Аззи, назывался «Северный дискомфорт 405». Это был один из самых старых отделов, запущенный в работу еще во времена Вавилона, когда люди действительно умели грешить. На его стенах сохранились барельефы крылатых львов, поэтому он даже был занесен в Адский реестр исторических памятников. Но Аззи было решительно наплевать на работу в этом известнейшем месте. Он хотел одного — поскорее выбраться отсюда.

Как и все другие отделы преисподней, «Северный дискомфорт 405» представлял собой огромную помойную яму, со всех сторон окруженную железной стеной. В центре ямы была дыра, из которой непрерывно била огненная струя, вылетали раскаленные угли и вытекала кипящая лава. На ослепительный огонь невозможно было смотреть, но только вполне оперившимся демонам вроде Аззи дозволялось носить темные очки.

Мучения грешников сопровождались и усиливались своеобразной музыкой. В массе плотных, белесых, плесневеющих и гниющих отбросов услужливые чертенята расчистили полукруглую площадку. На этой площадке были расставлены оранжевые гробы, на которых и располагался оркестр. Оркестранты подбирались из числа начисто лишенных слуха и скончавшихся во время концерта. В аду их заставляли играть произведения самых бездарных композиторов всех времен. На Земле их имена давно забыли, но в аду они были знаменитостями — их произведения непрерывно исполняли и даже транслировали по всеадской сети.

Чертенята увлеченно работали, покомпактнее укладывая грешников на сковородках и переворачивая их. Как и вурдалаки, чертенята предпочитали основательно протухших мертвецов, которых подавали хорошо подсоленными с гарниром из уксуса, чеснока, анчоусов и червивых сосисок.

Аззи пришлось прервать свой отдых, потому что в том секторе, который располагался прямо перед его глазами, чертенята укладывали грешников штабелями высотой всего лишь в восемь — десять рядов. Аззи поднялся со своей достаточно удобной лежанки и, с трудом продираясь через сгнившую яичную скорлупу, скользкие внутренности и куриные головы, сполз на низший уровень, где ходить уже было гораздо легче — по трупам.

— Когда я объяснял, что мертвецов надо укладывать в высокие штабеля, — сказал он чертенятам, — я имел в виду нечто гораздо более высокое, чем эту кучу.

— Но штабель рассыпается, как только мы пытаемся уложить наверх еще несколько рядов, — возразил главный чертенок.

— Так возьми доски или еще что-нибудь и закрепи штабель! Мне нужны штабеля высотой не меньше двадцати рядов!

— Это будет трудно сделать, сэр.

Аззи удивленно уставился на чертенка. Неужели какой-то ничтожный бес осмеливается возражать ему?

— Делай, что приказано, или сам окажешься в куче мертвецов, — сказал он.

— Слушаюсь, сэр! Доски уже несут, сэр! — Чертенок побежал, на ходу отдавая распоряжения своей бригаде.

Расставшись с покером и кладбищем, Аззи направился на север. Он решил взглянуть на Большой конвент демонов, как раз в те дни устраивавшийся в Аахене, старой столице Карла Великого, и являвшийся частью праздничного открытия состязаний в честь тысячелетнего юбилея. Но сильный восточный ветер задержал демона, потому что ветер все равно относит тебя назад, будь ты хоть сто раз невидимым и почти неосязаемым. К вечеру Аззи добрался всего лишь до Равенны. Он решил пропустить конвент и за городской стеной отыскал прекрасное кладбище, где можно было хорошо отдохнуть.

Кладбище оказалось очень приятным местом. Здесь было много больших старых деревьев: дубы и ивы (превосходное сочетание, не правда ли?) и, конечно, кипарисы — величественные «деревья смерти» Средиземноморья. Между деревьями понемногу разрушались надгробья и мавзолеи, а вдали была видна покосившаяся городская стена, сложенная из серого камня.

Аззи удобно устроился возле потрескавшегося от времени и непогоды могильного камня. Что ему теперь было нужно, так это прежде всего уютный костер. Он пошарил по ближайшим мавзолеям и нашел несколько исключительно сухих трупов. Их, а также пяток дохлых кошек, отравленных каким-то городским шутником, вполне хватило для костра.

Ночь тянулась медленно, и вскоре Аззи почувствовал голод. Прошлой ночью во время игры в покер он очень хорошо покушал, к тому же демоны вообще могут долго обходиться без еды, но если целый день лететь против ветра, то даже у демона появится зверский аппетит. Аззи вытряхнул свой мешок, чтобы посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь съестного.

Ну конечно же, здесь нашлись две засахаренные шакальи головы, завернутые в клочок заплесневелого савана; он захватил их со вчерашней вечеринки. Головы были настоящим деликатесом, но насытить Аззи они никак не могли. Он еще порылся в своих богатствах и обнаружил пару выигранных накануне человечьих ног.

Ноги были великолепны, но почему-то Аззи не хотелось употреблять их на такие прозаические цели. Он вспомнил, что при первом взгляде на эти ноги у него родилась какая-то смутная идея, правда, какая именно, он забыл. Тем не менее Аззи был уверен, что ноги можно употребить с большим толком, чем просто съесть, поэтому он прислонил их к могильному камню и отошел, чтобы издали взглянуть на созданную им композицию. В этот момент у него появилось почти непреодолимое желание поговорить с самим собой.

В те далекие времена демоны могли пролететь сотни миль лишь для того, чтобы найти подходящее местечко, где без помех можно было произнести монолог, а на пустынном итальянском нагорье, где дул пронизывающий ветер и слышался лай шакалов, это было особенно приятным занятием.

— О ноги, — начал Аззи, — я уверен, вы великолепно шагали на радость даме вашего хозяина. Вы умели и кланяться, ибо так стройны и мускулисты, так легки, что дамы должны были одаривать вас своей благосклонностью. О ноги, я вижу вас раскинутыми на ложе на античном пиру, а потом плотно сжатыми в высшем пароксизме любви. Когда вы были молоды, вы легко вскарабкивались на величественный дуб, бежали рядом с водными потоками, по зеленым лугам и полям вашей родины. Осмелюсь утверждать, что, прокладывая новые пути, вы преодолевали непроходимые чащи и любые препятствия. Не было такой дороги, которая оказалась бы слишком длинной для вас, ибо вы никогда не уставали.

— Ты так полагаешь? — сказал кто-то с высоты за спиной Аззи.

Аззи обернулся и увидел облаченную в тогу мрачную фигуру

Гермеса Трисмегистуса. Аззи не удивило, что Гермес последовал за ним. Возможно, судьба древних богов отличается от судьбы демонов и злых духов тем, что она никак не связана с категориями добра и зла.

— Рад снова видеть тебя, Гермес, — сказал Аззи. — А я тут решил немного пофилософствовать над этой парой ног.

— Я не собираюсь мешать тебе.

Гермес пролетел примерно в пяти футах над головой Аззи, грациозно приземлился, наклонился и принялся изучать ноги.

— Как ты думаешь, какому человеку они принадлежали? — спросил он.

Аззи обернулся и тоже взялся исследовать свой выигрыш.

— Очевидно, счастливому и веселому человеку, потому что, видишь, на них еще остались игриво раскрашенные шерстяные ленты, какие очень любят щеголи и те, кто очень хорошо думает о себе.

— Ты говоришь, щеголь?

— Почти наверняка. Посмотри, как изящны икры. И обрати внимание на совершенство формы и мускулатуру бедер. Можешь заметить также, что ступни небольшие, с высоким аристократическим подъемом, пальцы не искривлены, а ногти ровно подстрижены. На пятках не видно и следов мозолей. Этому парню не приходилось трудиться, чтобы заработать на жизнь, во всяком случае ногами. Как ты думаешь, какая судьба его постигла?

— Это мне неведомо, — ответил Гермес. — Но скоро мы узнаем.

— У тебя есть наготове какой-нибудь трюк? — поинтересовался Аззи. — Хитрое заклинание, неизвестное обычным демонам?

— Не без оснований я стал святым покровителем алхимиков, — сказал Гермес. — Они призывают меня, когда упаривают свои смеси. Они ищут способ превращения свинца в золото, а я могу обратить мертвую плоть в живую память.

— Похоже, это полезный трюк, — заметил Аззи. — Ты можешь его продемонстрировать?

— С удовольствием, — заметил Гермес. — Посмотрим, как эти ноги провели свой последний день.

Как это обычно бывает при заклинаниях, вдруг появилось облако дыма и послышался звон бронзового гонга. Постепенно дым рассеялся, и Аззи увидел...

— Хозяин, взгляни на эту голову. — За неделю это была уже четвертая голова, которую принес Фрике. На этот раз он продемонстрировал Аззи голову темноволосой дамы; она выглядела вполне прилично и могла бы стать еще лучше, если бы удалось отремонтировать нос, который немного проели черви.

— Нет, Фрике, не годится, — сказал Аззи и, вздохнув, отвернулся.

— Но почему, хозяин? Она же само совершенство!

— Есть только одна голова на свете, которую можно считать совершенством.

— И какая же, хозяин?

— Фрике, нашему Прекрасному принцу идеально подойдет только Миранда, та девушка, которую соблазнил Филипп.

— Но мы же понятия не имеем, где она!

— Пока не имеем. — Аззи встал и беспокойно заходил по комнате. — Но мы ее найдем.

— Теперь-то ее голова, поди, уже протухла.

— Это неизвестно. Если благодаря какому-то счастливому стечению обстоятельств ее лицо сохранилось, она будет Спящей красавицей в той маленькой пьесе, которую я готовлю.

— Но, хозяин, мы даже не знаем, где ее искать!

— Начнем с Сиваля, города, в котором она умерла. Возможно, там ее и похоронили.

— Хозяин, это пустая трата времени. До состязаний осталось всего ничего, а еще нужно переделать кучу дел.

— Фрике, седлай лошадей. В таких делах я мастер. Я должен достать голову Миранды для моей Спящей красавицы.

— Хозяин, спору нет, ее история красива, но почему тебе потребовалась именно эта девка?

— Ну как ты не понимаешь, Фрике? Миранда придаст моему плану особый колорит. Мы сведем любовников вторично после их смерти. Конечно, у них не будет осознанных воспоминаний, но что-то все же останется, нечто такое, что поможет найти блестящий финал моей сказки о Прекрасном принце и Спящей красавице. Мы должны найти ее тело. Будем надеяться, что с лицом пока еще все в порядке. Иди готовь лошадей.

Освободив Аззи из плена Бриджит, Илит сразу же связала прочной пеньковой веревкой два помела. Аззи устроился за спиной ведьмы, крепко обнял ее, и они полетели назад в Аугсбург. Ощущение плотно прижавшегося к ней сильного, молодого демона неожиданно оказалось для Илит очень приятным. Когда лапы Аззи, вцепившиеся в плечи Илит, случайно касались ее груди, по всему ее телу пробегала счастливая дрожь.

Какое блаженство лететь вдвоем с любимым существом над облаками! Илит неслась в небесной синеве, сквозь верхушки фиолетовых облаков самых невероятных форм, исчезавших и вновь возникавших перед ее глазами, и в эти минуты она совсем забыла о грехе и грешниках, о всех проблемах добра и зла. Аззи тоже нравилось это путешествие, но он торопил Илит. Что ни говори, а прежде всего им нужно было быстрей добраться домой и забрать своих актеров у гарпий.

Дома Илит успела вымыть голову, уложить и скрепить заколками волосы. После этого она была готова к следующему путешествию.

На заряженном свежими заклинаниями помеле Илит быстро набрала высоту. Теперь она мчалась одна, легко ориентируясь в воздухе. Скоро Земля исчезла из вида, и Илит оказалась в сверкающем царстве небес. Она обследовала все закоулки, но не нашла и следов гарпий. Илит облетела вокруг света по его внешней границе и нигде ничего не обнаружила. К счастью, откуда-то появился неторопливый пеликан. Он сказал Илит:

— Ты ищешь гарпий с двумя замороженными трупами? Они просили меня передать тебе, что это занятие им надоело, они пристроили пару в надежном месте и вернулись к своим сестрам.

— Больше они ничего не сказали? — спросила Илит, переходя на бреющий полет, чтобы в мгновение ока не улететь стрелой от медлительного пеликана.

— Только что-то об игре в маджонг, — ответил пеликан.

— Они не сказали, где надежное место?

— Даже не намекнули! Я только успел подумать, не спросить ли у них, но они уже взлетели, а догнать их я никак не смог. Ты же знаешь, какие скорости они развивают с этими своими новыми модными бронзовыми крыльями.

— В каком направлении они улетели? — спросила Илит.

— На север, — ответил пеликан и показал кончиком крыла.

— На истинный север или магнитный?

— На истинный север, — уточнил пеликан.

— В таком случае, кажется, я знаю, где их найти, — сказала Илит.

Она повернула на север и увеличила скорость до предела, хотя знала, что от встречного ветра у нее покраснеют глаза и вообще она потеряет свою привлекательность. Илит в мгновение ока пролетела над землями франков, потом над изрезанными глубокими фьордами берегами, на которых норманны все еще поклонялись своим древним богам, а воевали, вооружившись топорами, молотами и другими сельскохозяйственными орудиями; затем миновала земли лапландцев, которые вместе со своими оленьими стадами бродили по бескрайним заснеженным равнинам.

Лапландцы почувствовали ведьму, но притворились, что ничего не видят, ибо, если сталкиваешься с непонятным явлением, всегда лучше всего сделать вид, что ты ничего не заметил. Наконец Илит подлетела к Северному полюсу, настоящему полюсу, существующему только в пределах воображаемой точки истинного и абсолютного севера и недостижимому для простых смертных. Проскользнув через складку реальности, в которой находился полюс, Илит заметила внизу деревню Деда Мороза.

Деревня располагалась на огромной прочной льдине, прикрывавшей Северный полюс. Строения деревни, сложенные наполовину из бревен и обшитые деревянными панелями, были просто великолепны. На одной стороне деревни Илит заметила мастерские, где гномы Деда Мороза готовили подарки для всяких смертных. Об этих мастерских знают все. Гораздо менее известен тот факт, что за мастерскими есть особая комната, в которой из тайных хранилищ Земли добывают квинтэссенции добра и зла. В каждый подарок гномы вкладывают немножко счастья или немножко несчастья. Кому достанется подарок со счастьем, кому с несчастьем, заранее угадать нельзя. Илит прошлась по мастерским, наблюдая за работой маленьких человечков, ловко орудовавших своими молоточками и отвертками, и ей показалось, что попадание счастья или несчастья в подарок статистически более или менее равновероятно.

В центре большого верстака стоял ящик, в который сверху падали блестящие кусочки счастья и несчастья, напоминавшие крохотные букетики трав. Гном опускал руку в ящик, не глядя доставал букетик и вкладывал его в подарок, не обращая ни малейшего внимания на то, что это за букетик.

Илит спросила гномов, не пролетали ли здесь недавно гарпии с парой замороженных человечьих тел. Гномы только отрицательно покачали головами, всем своим видом выражая неудовольствие. Изготовление и начинка рождественских подарков требуют точности и аккуратности; если тебя кто-то отвлекает разговорами, нарушается ритм работы.

Несколько дней после визита Санта-Клауса Прекрасный принц постепенно обретал уверенность в фехтовании. К сожалению, меч был послушен принцу только в тех редких случаях, когда ничто его не отвлекало. Надо сказать, что сбить с толку принца было очень легко: все необычное удивляло его, нарушало координацию движений. Стоило крикнуть птице или хлопнуть двери, как принц тотчас же поворачивал голову на звук; любая неровность почвы лишала его способности твердо стоять на ногах. При неожиданном порыве ветра принц в страхе закрывал глаза. Вообще каждый сделанный им шаг вперед уже нес в себе готовность отступить.

Больше всего Аззи беспокоила трусость принца. Он знал, что именно в трусости кроется истинная причина его неловкости.

Гавриил долгое время молча наблюдал за обучением принца и лишь морщился при каждом его неуклюжем движении, не говоря уж о неизменном поспешном бегстве всякий раз, когда Фрике заносил свой меч.

— Что с ним такое? — наконец спросил Гавриил.

— Всему причиной сердце труса, которое я ему дал. Я надеялся, что оно вселит в него немного осмотрительности. На деле же оказалось, что это сердце навсегда ушло в пятки, переполнив принца страхом сверх всякой меры.

— Если он так боязлив, как же он отправится на подвиг?

— Теперь я и сам сомневаюсь, что он вообще куда-нибудь отправится, — признался Аззи. — Я постоянно пытаюсь его переубедить, но на него не действуют никакие уговоры. Похоже, я побежден до начала состязаний.

— Кошмар, — посочувствовал Гавриил.

— Это ты еще мягко выразился.

— Но как же ваше участие в состязаниях, как же сказка, которую вы хотели поставить...

— Сказка кончилась, выдохлась, заглохла, consummatus est и все такое прочее.

— Мне это кажется несправедливым, — сказал Гавриил. — Но почему вы так легко сдаетесь? Проклятие, неужели, черт побери, ничего нельзя сделать?

— Нужно дать ему храбрицы. Но наши снабженцы, кажется, не могут найти ее.

— Ах, не могут? Банда бездельников, вот кто ваши снабженцы. Посмотрим, что смогут сделать мои ребята.

Аззи с изумлением уставился на ангела:

— Ты собираешься достать мне храбрицу?

— Именно это я и хотел вам предложить, — подтвердил Гавриил.

— Но тебе-то зачем это нужно?

— Это уж моя забота, — ответил Гавриил. — Вы показали себя прекрасным хозяином, и я, ваш гость, чувствую себя в ка-кой-то мере обязанным, вашим должником. К тому же в любом случае представление должно состояться, не так ли?

Низко наклонив голову, чтобы не задеть ветви виноградной лозы, в тени которой они сидели, Гавриил встал, порылся в одном из своих многочисленных карманов и извлек пластиковую кредитную карточку, очень похожую на карточку Аззи, только не черную как смоль, а белую. На одной стороне карточки золотом было изображено какое-то созвездие, сдвигавшееся к тому месту на небосклоне, которое оно займет в конце грядущего тысячелетия. Гавриил повертел головой, но не нашел подходящего места, куда бы можно было сунуть карточку.

— Давайте немного прогуляемся, — сказал ангел. — Возможно, подальше найдется что-нибудь... Ага, вот лавровое дерево, оно работает безотказно. — Он отыскал в коре дерева трещину и затолкал туда карточку.

— И что же теперь должно произойти? — полюбопытствовал Аззи.

— Дайте им минуту на размышление, — ответил Гавриил. — Понимаете, для передачи сигнала от ангела, представителя сил света, это несколько необычное место.

— Как у вас дела с готическим собором? — спросил Аззи.

— Стены уже поднялись намного выше, — ответил Гавриил.

Через минуту послышался негромкий хлопок, который сменился сначала перезвоном колоколов, а потом торжественными звуками фанфар. Перед Гавриилом и Аззи появился агент отдела снабжения сил света. Агент оказался молодой блондинкой в простом белом платье, которое не скрыло от Аззи, что она была весьма недурна собой, и, следовательно, с ней можно было бы весело провести время. Аззи бочком придвинулся ближе к агенту и замурлыкал старинную песенку под названием «В ту ночь, когда грешник встретил ангела».

Блондинка с силой шлепнула Аззи оказавшейся у нее в руке книгой заказов.

— Не будьте грубияном, — сказала она серьезно, но ее тон свидетельствовал скорее об отсутствии предубеждений к демонам. Блондинка повернулась к Гавриилу: — Чем я могу помочь вам?

Аззи уже открыл было рот, чтобы объяснить, чем она может помочь ему, но Гавриил нахмурился и сказал:

— Что мне нужно, прекрасное создание, так это немного травы храбрицы, которую смертные используют как источник смелости и отваги.

— Я сразу поняла, что трава нужна вам для смертного, — сказала блондинка. — С первого взгляда можно утверждать, что вы не испытываете недостатка в смелости.

— Счастье слышать такие слова из ваших уст, — отозвался Гавриил. — Восславим Бога!

— Восславим Ее! — сказала блондинка.

— Что? — не понял Аззи. — Я всегда думал, что...

— Для нас Высший принцип добра иногда «Он», а иногда «Она», — объяснил Гавриил.

— А изредка даже «Оно», — добавила блондинка. — Конечно, мы не верим в то, что «Она» есть «Оно», но не хотим отдавать предпочтение никакой форме.

— А вы не можете выбрать что-нибудь одно? — спросил Аззи.

— Это невозможно, — ответила блондинка. — Высшее добро лишено сексуальности.

— А нас учили по-другому, — удивился Аззи. — Наши теоретики говорят, что секс — это высшее проявление зла, особенно хороший секс. Например, такой, какой мог бы быть у нас с тобой, детка, — закончил Аззи внезапно охрипшим голосом, распространяя дурманящий запах мускуса.

Блондинка нахмурилась, пригладила волосы и обратилась к Гавриилу:

— Вы не могли бы утихомирить это богопротивное исчадие ада, которое уставилось на меня с нескрываемым вожделением?

— Ах, этого. — Гавриил махнул рукой. — Так это же Аззи. Понимаете, он демон. А демонам так и полагается вести себя — непочтительно и сексуально. Бедняга, он сам не ведает, что творит. Но даже демоны не совсем безнадежны.

— Хвала Господу! — воскликнула блондинка.

— Воистину хвала Ему! — подхватил Гавриил.

— Эй, послушайте, — вмешался Аззи, — нельзя ли повременить с осаннами и сначала разобраться с моим снадобьем? Потом можете любезничать, сколько вам заблагорассудится.

— Сколь ужасны его речи! — покраснев и отведя взгляд, воскликнула блондинка. — Я поищу храбрицу. Подождите здесь, не уходите.

И блондинка, обольстительно взмахнув рукой, исчезла.

— Ваши снабженцы посимпатичнее наших, — заметил Аззи.

— Причина этого в том, что все создания, находящиеся под властью сил добра, равны. Поскольку нам в любом случае предстоит ждать, я мог бы объяснить вам основные положения нашей доктрины.

— Не утруждай себя, — сказал Аззи. — Я собираюсь вздремнуть.

— У вас это так просто получается?

— Известно, что зло никогда не дремлет, — уклончиво ответил Аззи. — Разве что после сытного обеда.

Аззи закрыл глаза, и через несколько мгновений его ровное дыхание свидетельствовало о том, что демон либо действительно заснул, либо очень ловко притворился спящим.

Оставшись наедине со своими мыслями, Гавриил прочел длинную молитву о спасении и духовном возрождении всех существ, даже демонов. Не успел он дочитать молитву до конца, как блондинка уже вернулась.

— Вот экстракт храбрицы. — Она вручила Гавриилу небольшой пузырек, содержимое которого мягко переливалось всеми оттенками красного, фиолетового, желтого и синего цветов.

— Прекрасно, — сказал Гавриил. — Мы чрезвычайно признательны вам. Мы восхищены вашей неизменной любезностью, готовностью оказать помощь, добротой...

— Давай приниматься за работу, — прервал его Аззи. — Благодарю, крошка. Если ты как-нибудь надумаешь изменить к лучшему свою несчастную долю...

Блондинка исчезла в облаке негодования.

Аззи отправился на кухню проинструктировать Фрике, как следует добавлять храбрицу в луковый суп-крем, приготовленный для принца. Демон был безмерно признателен Гавриилу за храбрицу и все же не мог отделаться от сомнений. Почему ангел стал помогать ему? Едва ли только из великодушия. Не способны ли и ангелы на подвох? Что замыслил Гавриил?

Позади остались знакомые поля и холмы. Прекрасный принц въехал в большой зеленый лес; он был совсем один, а вокруг него и перед ним расстилалась настоящая терра инкогнита. Дорога вела прямо на север. По пути принц размышлял о мечах. Он знал, конечно, что довольно удачливый меч не так хорош, как настоящий волшебный, но все же куда лучше обычного. Принц вытащил свой довольно удачливый меч и внимательно осмотрел его. Это было прекрасное оружие с изящно закрученным эфесом и с кисточками на рукоятке. Пожалуй, более красивых мечей принц в жизни не видел. Меч был намного меньше модных в то время гигантских палашей, прямой как стрела (не то что эти турецкие ятаганы; таких завитушек нам, спасибо, не надо!), двухсторонний (и каждая сторона заточена как бритва) и с тончайшим острием.

Уже этого вполне хватало, чтобы считать меч принца в высшей степени неординарным оружием, ведь большинство обычных мечей в лучшем случае было кое-как заточено с одной стороны, а завершало их не острое, а некое малопонятное закругление.

Итак, довольно удачливый меч представлял собой прекрасное оружие, но и он не был лишен кое-каких недостатков. Типов волшебных мечей существует множество, но Аззи, выбирая магическое оружие для своего протеже, в спешке не удосужился прочесть надпись на ящике, из которого взял этот меч. Впрочем, возможно, он думал, что все волшебные мечи более или менее одинаковы, и не учел, что «волшебный» — общее понятие, а особенные свойства каждого меча зависят от наложенного на него заклинания.

Волшебные мечи могут иметь самые разнообразные свойства. Например, есть (точнее, были когда-то) неломающиеся мечи или мечи, ни при каких обстоятельствах не теряющие хладнокровия. Чрезвычайно редко попадаются мечи, неизменно убивающие соперника, хотя именно такое свойство каждый кузнец всегда старается вложить в выковываемое им оружие. Изредка встречаются всепобеждающие мечи, но это могучее оружие обычно живет не дольше своего хозяина, которого — раз уж его нельзя победить в честном поединке — отправляет в лучший мир, чаще всего с помощью яда, близкий друг, или жена, или жена близкого друга. Даже самый совершенный меч не продляет жизнь своему хозяину.

Прекрасный принц ехал через густой лес. Разумеется, это был не простой лес, а заколдованный. Здесь стояли темные и мрачные магические деревья, а в их листве то и дело бесшумно пролетали какие-то черные тени. В общем, все это напоминало древние леса Старого Света, скрывавшие несметные полчища разных чудовищ.

Наконец принц выехал на небольшую солнечную лужайку, со всех сторон окруженную темнотой и опасностью. На противоположном конце лужайки принц заметил палатку из зеленой и оранжевой ткани. Рядом с палаткой стоял привязанный к дереву вороной конь, высокий и статный, настоящий спутник отважного рыцаря. Принц пересек лужайку и подъехал к палатке. У входа в нее валялась куча доспехов — тяжелых рыцарских доспехов, очень искусно выкованных из черной стали и украшенных кое-где жемчугом. Хозяин этого добра, без сомнения, был богатым и могущественным человеком. Недалеко от палатки в землю было воткнуто знамя, а на нем висел горн. Принц взял его и громко протрубил. Не успело стихнуть эхо, как внутри палатки кто-то зашевелился, и вскоре оттуда вылез огромный черноволосый мужчина, хмурый вид которого не предвещал ничего хорошего, за собой он волочил прекрасную деву. Похоже, она была в глубоком обмороке.

— Кто осмелился трубить в мой горн? — недовольно проворчал рыцарь. Он был в коротких штанах в обтяжку, разукрашенных яркими разноцветными полосами. Увидев принца, рыцарь нахмурился еще больше.

— Я, сэр. Меня зовут Прекрасный принц, и я иду к заколдованному замку, чтобы спасти принцессу Скарлет от сонного заклинания.

— Ха! — воскликнул рыцарь.

— Почему вы сказали «ха»? — не понял принц.

— Потому что у меня возникла потребность выразить свое презрение, когда я услышал о столь малозначащей и легкодостижимой цели — путь к ней нельзя даже назвать подвигом.

— Надо полагать, ваша цель более важна?

— Вне всякого сомнения! — уверенно ответил рыцарь. — Да будет вам известно, молодой человек, что меня зовут Парсифаль и я направляюсь на поиски Святого Грааля.

— Неужели Святого Грааля? — переспросил принц. — А что, он тоже где-то в этих местах?

— Конечно. Это заколдованный лес. В нем существует все. Стало быть, и Святой Грааль тоже должен быть здесь.

— А женщина тут при чем? — спросил принц.

— Какая женщина?

— Та, которую вы держите за волосы.

Парсифаль посмотрел вниз:

— Ах эта. Она ни при чем. Она просто так.

— Но что вы с ней делаете?

— Я должен произнести это вслух?

— Нет, конечно! Я только хотел,сказать...

— Знаю, что вы хотели сказать, — перебил принца Парсифаль. — Она мне нужна, чтобы не было так скучно ждать появления Святого Грааля.

— Понятно, — сказал принц. — Между прочим, вам этот конь очень нужен?

— Мой конь? — не понял Парсифаль.

— Я решил спросить на всякий случай. Потому что, если он вам не нужен, я бы с удовольствием взял его. Он выше и сильней моего.

— Давно я не слышал столь странных речей. Подумать только, у этого сосунка молоко на губах не обсохло, а он заявляется без приглашения в мой лагерь и интересуется, не нужен ли мне мой собственный конь. Конечно, не нужен. Если у вас есть такое желание, берите его.

— Благодарю, — сказал принц и слез с седла. — Вы чрезвычайно любезны.

— Но прежде вам придется сразиться со мной. Кто победит в этом поединке, тот и будет владеть конем.

— Я сразу заподозрил, что с вашей стороны последует какое-то условие.

— Именно так. Я вижу, у вас довольно удачливый меч.

— Да, — сказал принц, вытащил меч и продемонстрировал его рыцарю. — Хорош, не правда ли?

— Хорош, — согласился Парсифаль, — но все же не так хорош, как мой настоящий волшебный меч. — Он вы тащил свое оружие и показал его принцу.

— Не думаю, — сказал принц, — что такой меч, как мой, способен противостоять такому, как ваш.

— Признаться, я тоже не думаю, — согласился Парсифаль. — Довольно удачливые мечи неплохи, но в поединке с настоящим волшебным мечом от них не приходится ждать многого.

— Согласен. Послушайте, нам действительно необходимо драться?

— Боюсь, необходимо, — сказал Парсифаль и сделал первый выпад.

Прекрасный принц отпрыгнул в сторону и поднял свой довольно удачливый меч. Мечи жутко лязгнули, но тут же раздался еще более жуткий звук, потому что меч Прекрасного принца сломался.

— Я выиграл! — воскликнул Парсифаль, занося свой волшебный меч, чтобы нанести последний, смертельный удар. — Ах!

Прекрасный принц решил, что все кончено, и хотел было последние секунды своей жизни посвятить воспоминаниям, которых у него накопилось не очень много. Но оказалось, что дни принца на земле еще не сочтены. Поскольку его меч был довольно удачливым, причем не худшим экземпляром из мечей такого рода, случилось так, что, сломавшись, он выбросил острейший осколок, который взвился вверх и пронзил горло Парсифалю как раз в том месте, где латный воротник оставлял незащищенной крохотную полоску шеи. Такова была истинная причина предсмертного восклицания «Ах!» Парсифаля, после чего он со страшным грохотом упал на землю.

— Сожалею, но вы сами просили об этом, — сказал Прекрасный принц.

Он повернулся и собрался уйти, рассудив, что рано или поздно в этих краях появится кто-нибудь, кто достойно похоронит рыцаря, но вдруг услышал незнакомый голос.

— Возьми с собой хороший меч, — порекомендовал голос.

— Кто это говорит? — удивился принц.

— Я, — объяснил меч Парсифаля. — И коня тоже возьми.

— Как тебя зовут? — спросил принц.

— Меня называют Экскалибуром, — ответил меч.

— А чем ты известен?

— Прочти рунические письмена на мне.

Прекрасный принц взял меч и осмотрел его сверкающее лезвие. Сомневаться не приходилось, на нем действительно были выгравированы рунические письмена, но прочесть их принц не мог. Он с уважением посмотрел на меч и спросил:

— Почему ты решил заговорить со мной?

— Вообще-то мне не следовало делать это, — признался меч. — Но если бы я не обратился к тебе, ты бы ушел, а я остался бы лежать на земле без дела. А я люблю свое дело! Возьми меня, не пожалеешь, я очень тебе пригожусь. Если кто-нибудь обидит тебя, он будет иметь дело со мной.

Только принц собрался вскочить в седло, как снова услышал крик.

— Постойте, сэр! — Это кричала дева, которая наконец встала во весь рост. — Умоляю, спасите меня! Вспомните клятву рыцаря, помогите мне!

Прекрасный принц не мог припомнить никакой подходящей рыцарской клятвы, но тем не менее любезно спросил:

— Какая помощь вам нужна?

— Я — валькирия, — объяснила дева, — а этот грубиян взял меня на поле брани хитростью, притворившись мертвым. Теперь я могу вернуться домой, в Вальхаллу, только если мне удастся вызвать радугу-мост и взять с собой,что-то в качестве трофея. Не могли бы вы помочь найти мой горн, который он присвоил?

— Мне кажется, это совсем несложно, — ответил принц, — особенно если речь идет о горне, в который я трубил, чтобы известить о своем прибытии. Посмотрите, не он ли висит на древке знамени рядом с палаткой?

— Конечно, это он. — Валькирия подошла к горну, поднесла его к губам и извлекла совершенно невероятный звук.

Тотчас же с неба упал конец радуги, едва не задев Прекрасного принца.

— Благодарю вас, благородный сэр, — сказала валькирия, собирая доспехи Парсифаля.

— Не хотите ли забрать с собой и мертвого рыцаря? — поинтересовался принц. — Я слышал, вы их коллекционируете.

— Мне не нужен рыцарь, который обманывает даже в мифах, — ответила валькирия. — А хорошие доспехи попадаются не каждый день.

Она постучала острым ногтем по нагрудному щиту рыцаря, перенесла все доспехи к радуге, послала принцу воздушный поцелуй и, крикнув: «До встречи!» — исчезла во вспышке света. Прекрасный принц сел на вороного коня, повесил на плечо меч Экскалибур, взял под уздцы своего коня и поехал по лесу дальше. Отъехав от поляны совсем немного, он услышал негромкое бормотание чуть ниже правого уха и сообразил, что Экскалибур разговаривает сам с собой.

— В чем дело? — спросил принц.

— Так, ерунда. Пятнышко ржавчины.

— Ржавчина! — Принц поднял меч и тщательно осмотрел его. — Не вижу никакой ржавчины.

— Я чувствую, что она приближается, — сказал меч. — Меня нужно смазать.

— У меня нет масла.

— Сойдут кровь или ихор.

— Но у меня нет ни того ни другого.

— Тогда, парнишка, забудь о моей просьбе, дай мне вздремнуть и хоть во сне вспомнить прежнюю веселую жизнь.

Речи Экскалибура показались принцу очень странными, но он решил, что пока не время думать об этом, и продолжал свой путь. Скоро меч, казалось, действительно заснул, потому что вместо бормотания теперь принц слышал лишь негромкое монотонное похрапывание. Раньше Прекрасному принцу и в голову не могло прийти, что говорящие мечи способны еще и храпеть. Он заставил себя не обращать внимания на странное поведение Экскалибура, что ему, однако, удавалось лишь до тех пор, пока они не повстречали человека в монашеской рясе.

Монах пожелал принцу счастливого пути, и они разъехались каждый своей дорогой, но Экскалибур возмутился:

— Разве ты не заметил, как этот монах бросил на тебя исподтишка злобный взгляд?

— Ничего подобного я не заметил.

— Он хотел тебя убить, — гнул меч свое. — Какая беспечность! И какое коварство!

— Мне кажется, что ничего подобного не было, — возразил принц.

— Ты хочешь сказать, что я лгу? — возмутился меч.

— Что ты, ни в коем случае! — осторожно ответил принц, потому что с говорящим мечом, да еще испещренным руническими письменами, лучше всего вести себя осмотрительнее.

— Надеюсь, скоро мы снова встретимся с этим монахом, — сказал Экскалибур, после чего он раскатисто и зловеще расхохотался.

В тот же день, только чуть позднее, принц и меч повстречали торговцев. Они вели себя очень вежливо, но стоило им скрыться из виду, как меч стал говорить, что это были вовсе не торговцы, а самые настоящие грабители и будто бы они замышляли прикончить его, то есть принца, и украсть его, то есть Экскалибура. Принц сказал, что он так не думает, но меч и слушать его не хотел. В конце концов Экскалибур вытащил сам себя из-за пояса принца и, сказав: «Я скоро вернусь», умчался в лес. Возвратился он примерно через час, дрожа от возбуждения, весь в крови.

Потом меч грязно выругался, запел пьяным голосом, а когда ему петь надоело, стал обвинять принца, что тот замышляет против него недоброе, например, хочет отдать на переплавку в первой попавшейся кузнице. Явно у меча были свои проблемы. Вечером Прекрасный принц и меч прилегли отдохнуть. Когда меч заснул, принц вскочил и со всех ног побежал прочь от Экскалибура.

Тук-тук-тук! Тонкие пальцы Илит постучали в дверь, которая вела в алхимическую лабораторию Аззи.

— Аззи! Я знаю, что ты здесь.

Ответа не последовало. Стоявший рядом с Илит Гавриил сказал:

— Думаю, надо попробовать еще раз.

Илит снова постучала:

— Аззи! Не валяй дурака! Впусти меня! Здесь только я и Гавриил. Мы знаем, что ты очень расстроен. Мы твои друзья и хотим быть рядом с тобой.

Изнутри послышался скрежет. Служивший засовом стальной стержень отодвинулся, и толстая деревянная дверь алхимической лаборатории приоткрылась на несколько дюймов. В образовавшуюся щель высунулось длинноносое лицо Фрике.

— Фрике, хозяин здесь? — спросила Илит.

— Да, мисс. Он в лаборатории. Но я бы не советовал вам входить туда сейчас. Он в очень скверном настроении, и в данный момент его поведение трудно предсказать: он может выкинуть такое, что кому-нибудь не поздоровится.

— Чепуха! — сказал Гавриил. — Впусти меня, я поговорю с ним!

Гавриил оттолкнул Фрике и протиснулся в приоткрытую дверь. Аззи сидел на маленьком троне, который соорудил в углу лаборатории. Он был в пурпурном плаще, а на один глаз натянул оранжевый шотландский берет. Смотреть на Аззи было страшно. Его глаза налились кровью. На полу валялись пивные кружки и бутылки из-под ихора. Еще больше полных бутылок стояло на ближайших полках так, что до них можно было дотронуться рукой, не вставая с трона.

— Аззи, сейчас же прекратите это безобразие! — сказал Гавриил. — Вы поставили очень хорошее представление, и не ваша вина, что вы проиграли. Запомните, главное — не победа, а участие в честной борьбе.

— Все ты врешь, — сказал Аззи. — Главное — победа, а честно или нечестно ты выиграл, это все ерунда.

Гавриил пожал плечами:

— Пусть будет так... Конечно, разные миры — разные правила, разные нормы нравственности. Но, старина, в любом случае вам надо бросить пить. Разрешите, я помогу вам.

Гавриил протянул руку Аззи. Тот схватил ее и хотел было царапнуть когтями, но Гавриил ловко увернулся и помог-таки демону встать.

— Подумайте, старина, — сказал Гавриил, — в конце концов, какая разница, кто выиграл, а кто проиграл?

Аззи изумленно уставился на ангела:

— Что-то я тебя не пойму, ты это всерьез?

— Конечно, всерьез. Я хотел сказать, что все мы, и создания света, и создания тьмы, должны видеть перспективу. Все мы служим жизни, смерти, разуму и другим высоким идеалам.

— Я не должен был проиграть, — твердил свое Аззи. — Но я же не получил никакой поддержки от сил тьмы, вот в чем беда. Даже от тебя, моего противника, было больше пользы, чем от моей команды. С силами зла всегда так: они действуют вразброд, даже между собой не могут договориться.

— Не принимай так близко к сердцу, — сказал Гавриил. — Пойдем с нами. Мы собираемся на торжественный банкет, там будут вручать награды. Обещаю, будет очень весело.

— А, конечно, — сказал Аззи, — эти проклятые награды... Ладно, приду. Но вы меня не ждите. Мне сначала нужно кое-что доделать. Как успехи с этим готическим... как вы его там называете?

— Мы как раз заканчиваем строительство колокольни.

Гавриил уже повернулся, чтобы уйти, но обратился к Илит:

— Знаете, мы обязательно должны как-то вознаградить Прекрасного принца. Он великолепно сыграл свою роль.

— Отличная мысль, — согласилась Илит.

Аззи оскалил клыки, а когда ангел и ведьма скрылись, позвал Фрике.

— Ты хоть раз в жизни слышал что-нибудь подобное? — спросил он слугу.

— Подобное чему, хозяин?

— Подобное тому, что говорили эти толсторожие так называемые мои друзья. Ты слышал, о чем они болтали, уходя от меня? Они хотят наградить Прекрасного принца за хорошее исполнение роли!

— Да, хозяин, — согласился Фрике. — Очень смешно, ха-ха.

— И я так подумал, — сказал Аззи. — Ладно, мы тоже выразим признательность этому великому актеру за то, что он разрушил мой план. Мы отнимем у него жизнь, ту самую, которую я ему подарил. Жаль, но я не могу его убить своими руками. Существуют правила. Идиотские правила, конечно, но от них никуда не денешься. Без причин демону нельзя жестоко обращаться с человеческим существом и убивать его.

— Ох, это плохо, хозяин, — посочувствовал Фрике.

— Да, я тоже всегда так думал. Но надеюсь, нам удастся обойти это правило.

— Ах, хозяин, и как же мы это сделаем?

— Как тебе понравится, Фрике, если из раболепного слуги ты превратишься в отважного воина-мстителя?

— Звучит неплохо, но опять же, как мы это сделаем, хозяин?

— У нас осталось достаточно запасных частей человеческих тел, а я — непревзойденный мастер в искусстве конструирования человека. Пойдем. Ложись на ту мраморную лавку.

— Хозяин, я не уверен, что мне очень нравится твоя затея.

— Заткнись и не спорь со мной. Запомни, для меня изменить твой поганый характер не труднее, чем переделать твое уродливое тело.

— Да, хозяин, конечно. — И Фрике лег на лавку.

Аззи отыскал скальпель и заточил его о подошву своего сапога.

— Больно будет? — поинтересовался Фрике.

— Конечно, будет больно, — заверил его Аззи. — Анестезию пока еще не изобрели.

— Что, ты сказал, еще не изобрели, хозяин? Ана... чего?

— Не важно. Закуси посильней губу. Сейчас я буду резать.

Прекрасный принц и принцесса Скарлет занимались благоустройством скромного замка, который достался им по рекомендации Золушки. Замок располагался в очень живописной местности на берегу Рейна и был окружен зарослями цветущего шиповника. Прекрасный принц сделал из своего боевого щита сажалку и увлекся разведением ароматических трав. Вокруг их очага танцевали духи добра, а их спальню населяли духи секса.

— Принц! Не зайдешь ли ко мне на минуточку? — позвала Скарлет.

Принц выглянул из огорода, где он сажал рассаду экологически чистых овощей.

— Где ты, любимая?

— В спальне.

— Я иду.

Принц обнимал, целовал и ласкал принцессу, а из северо-западного угла спальни, из-под самого потолка за ними наблюдало всевидящее око. Принц и принцесса упали на широкую мягкую постель; добрые духи, праздновавшие блестящую победу в состязаниях в честь нового тысячелетия, снисходительно улыбнулись, а всевидящее око смотрело все так же строго. Когда же принц расстегнул на принцессе блузку и снял ее, око мигнуло и закрылось.

Два представителя сил света и тьмы договорились встретиться в трактире «на пол-пути», в преддверии ада, чтобы продолжить свой давний спор, возникший еще в незапамятные времена.

Лимб, или преддверие ада, был нейтральной полосой между двумя обширными владениями — Обителью Света и Обителью Тьмы, сумрачной приемной между двух гостиных, полутемной сценой, пустовавшей и в лучшие времена, но никогда не остававшейся без единого актера.

Именно там и размещался трактир «На пол-пути». Он стоял в самом центре преддверия ада, на границе, разделявшей Лимб на две части — ту, что была ближе к Небесам, и ту, что располагалась ближе к Аду, — старый, покосившийся бревенчатый дом под обветшалой кровлей. Конечно, в таком забытом богом месте вряд ли могло процветать солидное торговое дело. Трактир существовал в основном за счет поддержки как со стороны светлых, так и со стороны темных сил — на тот случай, если духам придется отправляться в дальний путь: очевидно, по старой привычке обе великие силы полагали, что добрая кружка любимого напитка не повредит на дорогу.

— Вот и знаменитый трактир «На пол-пути», — промолвил архангел Михаил. — Признаться, я здесь впервые. А что, кухня у них приличная?

— Путники на нее не жалуются, — отозвался Мефистофель. — Однако всего лишь через полчаса после трапезы ты уже забываешь вкус и аромат яств. Удовольствие и наслаждение в этих краях — всего лишь иллюзия, обман чувств, как, впрочем, и все остальные блага.

— Что это за площадь там, внизу? — спросил Михаил, указуя перстом на низшие сферы.

— Она зовется Площадью Ожидания, — ответил Мефистофель, поглядев в ту сторону, куда был направлен перст архангела. — В старые добрые времена туда отсылали всех добродетельных язычников и некрещеных младенцев; там они ожидали окончательного решения суда по их запутанным и сложным делам. Теперь это место уже не пользуется широкой популярностью, однако множество любопытнейших персон до сих пор попадает сюда в силу различных обстоятельств.

— Мне кажется, лучшего места для нашей беседы не найти, — перевел разговор на другую тему Михаил. Ему не нравилось многое из того, что происходило на Площади.

— Эта сфера принадлежит равно как твоему, так и моему народу, — сказал Мефистофель. — Лимб — нейтральная территория, так сказать, ни рыба ни мясо — во всяком случае, уж никак не добрый кусок баранины. Где еще сыщется лучшее место для встречи, которая должна положить начало нашему новому спору? Итак, не пройти ли нам внутрь?

Михаил секунду поколебался, прежде чем отвесить собеседнику легкий поклон в знак согласия, и вошел в таверну.

Михаил был строен и высок ростом — высок даже по архангельским меркам; при виде его атлетически сложенной фигуры невольно приходила на ум пословица «ладно скроен и крепко сшит». Темные курчавые волосы, крючковатый нос и оливковый цвет кожи позволяли угадать в нем потомка персов и семитов (в те давние времена, когда миром еще не овладела идея Единого Бога и все духи еще не были отданы под начало одной из двух противостоящих друг другу сил, а народы поклонялись местным божествам, он покровительствовал Израилю). Михаил уже давно мог бы изменить свой облик, если бы только пожелал, прибегнув к помощи пластической хирургии, — ведь в Вышних Сферах, где ваша внешность не дает вам ровно никаких преимуществ, каждый выглядит так, как он хочет, — однако он считал, что смуглая кожа, темные, вьющиеся мелкими кольцами волосы и орлиный профиль выделяют его из толпы златокудрых и синеоких архангелов.

— Однако на улице прохладно! — воскликнул Мефистофель, энергично потирая ладони. Он был среднего роста (среднего для одного из старших чинов ведомства сил тьмы, разумеется), худ, с типичным для аристократа узким, чуть вытянутым лицом; его маленькие, изящные ноги были обуты в щегольские лакированные туфли. Свои прямые черные как ночь волосы он зачесывал назад, разделяя пробором посередине. Небольшие аккуратные усы и острая клиновидная бородка придавали ему неестественный, почти театральный вид.

— Не может быть, — возразил ему Михаил. — Ведь в здешних краях нет ни холода, ни жары.

— Так говорят люди, — ответил Мефистофель, — но это неправда. Все разговоры о том, что в Лимбе нет ничего, о чем можно судить определенно, — полнейшая чепуха. Ведь здесь достаточно светло для того, чтобы мы могли видеть друг друга, не так ли? А уж если появился свет, то почему бы не быть и холоду'?

— В Лимбе, — заметил Михаил назидательным тоном, — каждый видит внутренним зрением.

— И дрожит от внутреннего холода, — прибавил Мефистофель. — Нет, я все-таки считаю, что здесь ты не прав, Михаил. Ветер, гуляющий по Лимбу, бывает очень резким — особенно когда он дует с ледников Отчаяния и Безнадежности.

— Я не могу быть не прав, — не сдавался Михаил, — поскольку мы с тобой судим о вещах по-разному, являясь представителями двух знаменитых, но — увы! — противоборствующих философских систем. А потому неудивительно, что мы до сих пор не смогли прийти к согласию. Так было, так должно быть, так будет.

— О! Спор — это уже по моей части. — Мефистофель уселся за стол напротив Михаила, снимая серые шелковые перчатки. — Думаю, мы сойдемся хотя бы на том, что мы ни на чем не сходимся.

— Особенно на почве городов и деревень.

— О да. Кажется, наш предыдущий спор так и остался незавершенным?

Мефистофель намекал на последнюю Тысячелетнюю Войну между силами света и силами тьмы, разгоревшуюся из-за власти над судьбами людей. Причиной для этой длительной и упорной борьбы послужил один причудливый образ, созданный молодым демоном Аззи, заставившим звучать на иной лад старую легенду о Прекрасном принце, чтобы в положенный срок привести ее к печальному концу. На сей раз демон оставил в стороне свой обычный арсенал козней и интриг, просто-напросто сделав своего героя игрушкой неумолимой и беспощадной Судьбы, постоянной спутницы его неудач. Силы добра приняли вызов, вступив в единоборство со злом, несмотря на явное преимущество противника в данном споре. Впрочем, добро всегда вступает в неравные схватки — очевидно, оно .слишком твердо верит в господство своих идеалов над людскими умами, в то, что весь этот сентиментальный груз, будучи помещен на одну чашу весов, неизбежно перевесит зло; и потому его не смущают уступки противнику в самом начале поединка — таким образом они как бы попросту уравнивают силы.

Силы тьмы, в противоположность светлому началу, избирают извилистые и сложные пути интриг, ибо это их родная стихия. Свет, стремящийся к ясности и простоте (несмотря на некоторую склонность к догматизму), с древнейших времен противостоит коварным измышлениям тьмы, хотя часто терпит поражения, ведь сохранить равновесие можно лишь до той поры, пока чаша весов не склонится на какую-либо сторону, — тогда считается, что свершилось то, что и было предопределено.

К посетителям подошел хозяин таверны — мужчина неопределенного возраста, невыразительной внешности — надо сказать, это присуще всем, кто прожил некоторое время в Лимбе. Характерные приметы, по которым его только и можно было отличить от остальных, — легкое косоглазие и огромные плоские ступни, обутые в грубые башмаки.

— Слушаю, господин мой, — почтительно обратился он к Мефистофелю, склонившись перед ним, — чем могу вам служить?

— Подайте дайкири с кровью богов, — приказал Мефистофель.

— Будет исполнено, мой господин. Не угодно ли отведать пирога по-дьявольски? Свежайший пирог!

— Прекрасно. Что еще?

— Окорочка сегодня хороши. Доставили из Чистилища. Тамошние черти готовят их для нас по особому рецепту. Отменная ветчина с пряностями и специями!

— А кровяных колбасок нет?

— Они бывают только по четвергам.

— Хорошо. Принесите окорочка, — распорядился Мефистофель. И прибавил, обращаясь к Михаилу: — Что ж, постараемся не ударить в грязь лицом!

— Конечно, — отозвался Михаил. — Однако не пора ли переходить от слов к делу?

— Я готов, — заявил Мефистофель. — Надеюсь, ты захватил с собой копии проектной документации?

— В том не было нужды, — ответил ему Михаил. — Весь план у меня в голове. Нам выпала честь выбирать повод для новой Тысячелетней войны. Надеюсь, что на сей раз мы сумеем разрешить наш старый спор — считать ли города злом или добром.

— Как быстро летит время, когда ты бессмертен!.. — сказал Мефистофель. — Итак, пусть города растут, словно грибы.

— Скорее как цветы — это более подходящее сравнение, — сказал Михаил.

— Время покажет, какой из образов окажется более удачным, — возразил Мефистофель. — Ну-с, покажи-ка мне одного из ваших городских святош, и я со своей удалой командой демонов тотчас заставлю его отречься от добра.

— Совсем не обязательно выбирать святого, — ответил Михаил, не нарушая старых добрых традиций светлых сил давать противнику фору в начале борьбы. — На сей раз мы придумали нечто более сложное. Нечто более всеохватывающее, грандиозное и величественное, чему, как видно, суждено войти в века начинающейся Новой Эры. Однако в подробности плана я посвящу тебя позднее. А пока... знаешь ли ты слугу нашего Фауста?

— О да, — оживился Мефистофель и тут же совершил типичную для сил зла ошибку, претендуя на знание того, чего он на самом деле не знал. — Ты, конечно, имеешь в виду Иоганна Фауста, известного шарлатана, ныне живущего в... как же называется теперь это место?.. Кенигсберг?

— Время покажет, шарлатан он или нет, — в тон Мефистофелю отозвался Михаил. — Однако он совсем не в Кенигсберге. Ты найдешь его в Кракове.

— Ах да, конечно, — воскликнул Мефистофель, — как я мог забыть об этом! Помнится, он поселился в скромном домике неподалеку от Ягеллонского университета.

— Верно. Он живет холостяком в небольшой квартирке на улочке Казимежа, что у Флориановой Заставы.

— Эти названия все время вертелись у меня на языке, — сказал Мефистофель. — Я тотчас отправлюсь туда и посвящу его в подробности нашего замысла. Кстати, в чем же он все-таки заключается?

— А вот и заказанные тобой окорочка, — ответил Михаил. — Пока ты ешь, я буду рассказывать.

Мефистофель перенес Мака в совершенно незнакомую местность — должно быть, в какой-то маленький тихий залив, берега которого поросли лесом. Огромные прямые стволы, похожие на стройные колонны, поддерживающие свод древнего храма, поднимались вверх, к солнцу и ветру. Прежде Мак никогда не видел таких деревьев — величавых гигантов, совсем не похожих на тоненькие деревца, растущие в Европе. Даже трава под ногами выглядела по-иному: она была гораздо выше и гуще, чем та, которая росла по обочинам исхоженных Маком дорог. Больше ему не удалось разглядеть ничего: мешали заросли ивняка. Слабый ветерок принес горьковатый запах морской воды, и Мак решил, что они, по-видимому, находятся недалеко от берега.

Свежий, холодный воздух небесных сфер, по которым с быстротой метеора пронеслись они с Мефистофелем, покинув зеленую лужайку, где проходил Всемирный Шабаш, немного прояснил мысли захмелевшего Мака; однако от выпитого на празднике вина у него до сих пор слегка кружилась голова. «Ну и крепкий же эль пьют на этих сатанинских балах», — подумал Мак. Настроение у него было прекрасное, даже несмотря на странное предчувствие, зашевелившееся в глубине его души: ему показалось, что в будущем ему уготовано не одно только приятное времяпрепровождение. Сейчас Маку хотелось поговорить об ожидающем его несметном богатстве — части той награды, которую посулил Мефистофель — и узнать подробнее, что еще ему предстоит получить от демона.

— Мне нужно составить список своих желаний, — сказал Мак Мефистофелю. — Вы обещали исполнить все мои желания, не правда ли?

— О да, — ответил демон. — Какие мелочи вас волнуют, однако!

— Смотря с какой стороны к этому подойти. То, что для вас — мелочи, для меня, наоборот, очень важно. Послушайте, а не могли бы вы дать мне хоть что-нибудь прямо сейчас, раз уж вы считаете подобные вещи сущими пустяками? Для начала мне хотелось бы получить королевскую мантию, подбитую мехом горностая. И еще — серебряный кубок, из которого я буду пить вино. Старая оловянная посуда не подходит столь важной особе, какой я теперь стал.

— Возьмите себя в руки, — осадил его Мефистофель. — Нельзя же так распускаться! Право, создается впечатление, будто вам не о чем сейчас подумать, кроме как о преходящих земных благах и о размере вашего вознаграждения! Всему свое время, и наградам тоже. Итак, с настоящего момента вы начинаете играть свою роль в Тысячелетней войне двух великих сил — света и тьмы.

— Ох, — вздохнул Мак. — Послушайте, любезнейший, я сейчас нахожусь не в самой лучшей форме. Нельзя ли отложить все эти дела на денек? Завтра мы поговорим серьезно...

— Мы и сейчас не шутим, — сказал Мефистофель. — Вы прославились среди смертных своим выдающимся интеллектом и сильной волей, благодаря которым вам удалось многого достичь. Я успел просмотреть ваше досье во время бала, пока вы осушали чаши с вином в компании нескольких молодых ведьм...

— Мое досье?

— Да. В архивах как у светлых, так и у темных сил имеются досье на каждого из ныне живущих или когда-то живших людей.

— Я этого не знал...

— В школе и в колледже вы были отличником; вы овладевали знаниями с таким усердием, что все профессора восхищались вами...

Мак удивленно поглядел на Мефистофеля. За ним никогда не числилось даже малой части тех подвигов, о которых говорил суровый демон. Припомнив свои недолгие годы студенчества, Мак подумал, что, хотя никто не мог бы назвать его неспособным или отстающим учеником, все-таки звезд с неба он не хватал. Он чуть было не выдал себя неосторожным восклицанием, но вовремя спохватился, сообразив, что Мефистофель, конечно, имел в виду настоящего Фауста, а не Мака Трефу.

— И теперь бьет ваш час, — продолжал тем временем демон. — Вам, доктор Фауст, выпала уникальная возможность повлиять на судьбу всего человечества в ее переломный момент, разрешив один из сложнейших философских вопросов — вопрос о роли личности в истории. Вы сможете проявить себя в конкретных делах, доказав, что долгие годы, проведенные в кабинетных размышлениях и упорных поисках истины, прожиты вами не напрасно.

— Да-да, — неуверенно пробормотал Мак, — я постараюсь оправдать ваше доверие...

На душе у него было неспокойно. Тревога прогнала остатки хмеля из головы молодого авантюриста, и он впервые начал осознавать, в какую сложную ситуацию попал. Боже, да что он вообще делает здесь, в неведомом краю, рядом с этим могущественным демоном, принимающим его за ученого доктора Фауста?! Кажется, он поступил не слишком разумно, присвоив себе чужое имя и приняв условия дьявольской сделки, не углубляясь в детали договора... Однако теперь, когда он связан обязательствами, уже поздно что-либо менять. Он уже не Мак Трефа, ничем не блещущий и не самый прилежный студент монастырской школы, молодой повеса, с позором изгнанный из иезуитского колледжа святыми отцами за пьянство и нашумевшую историю с двумя молоденькими девицами — пансионерками соседнего монастыря. Он уже не тот недоучка, едва успевший освоить простейшие азы грамоты. Теперь он знаменитый ученый, волею судьбы поставленный в один ряд с сильнейшими мира сего, с могущественнейшими и мудрейшими среди смертных, повелевающими судьбами целых народов. Ему представился случай показать, на что он способен; так неужели он справится со своей задачей хуже, чем доктор Фауст? Он может возместить недостаток образования самым естественным путем — задавая вопросы. А природная смекалка и хитрость придут ему на помощь, когда надо будет принять какое-нибудь решение...

Рассуждая так, он воспрянул духом. Действительно, сейчас не время отвлекаться на посторонние предметы, в том числе и на размеры вознаграждения за участие в каком-то там споре или войне между двумя силами. Нужно постараться выяснить самое главное: где они сейчас находятся, что ждет его впереди и, конечно, чего от него хочет этот демон. Мак поднял голову, раскалывающуюся от боли после выпитого на сатанинском балу коктейля «Поцелуй ведьмы» — виски, разбавленного крепким ячменным пивом, — и задал свои первый вопрос:

— Где мы?

— На морском берегу, неподалеку от Константинополя, — сказал Мефистофель, — где франки разбили свой лагерь. Здесь я вас и оставлю, доктор Фауст. Вы готовы выслушать мои инструкции?

— Да, я готов, — ответил Мак, собравшись с духом и пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре. Он подумал, что сейчас ему не помешала бы добрая чаша вина, чтобы подкрепить свои силы и прогнать головную боль. — Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Вам предлагается три возможности. Вы должны выбрать одну из них.

— Какие возможности?

— Первая — убить Энрико Дандоло. Вторая — похитить Алексея IV, претендента на византийский трон. Третья — спасти чудотворную икону святого Василия, — произнес Мефистофель с непроницаемым видом.

Поистине бесчеловечно, подумал Мак, ставить человека перед выбором одного из такого множества вариантов, когда у него болит с похмелья голова и он еще даже не успел позавтракать. Однако, встретив суровый взгляд Мефистофеля, он не осмелился заявить об этом вслух и спросил только:

— Так что же вы посоветуете мне выбрать?

— Я не вправе давать вам советы, — ответил ему Мефистофель. — Моя воля, мои желания и моя оценка происходящего никак не должны влиять на ход эксперимента. Вы сделаете выбор, руководствуясь только своими личными соображениями.

— И все-таки на каком основании я буду выносить решение? Как мне судить, что я должен сделать?

— Вы должны выработать свои собственные критерии. Так обычно вершится людской суд. Таковы правила, диктуемые свободой вашей воли, особо оговоренной в подписанном вами документе.

— Дандоло... Алексей... — растерянно пробормотал Мак. — Но я же совсем не знаю этих людей!

— Значит, вам придется познакомиться с ними поближе.

— Если я вас правильно понял, в одном из вариантов мне предлагается убить человека?

— Совершенно верно.

— Вряд ли силы добра посмотрят на это благосклонно.

— Полагаю, с моей стороны не будет слишком большой дерзостью взять слово от имени архангела Михаила, ибо мы с ним давние приятели и за многие годы успели узнать друг друга как нельзя лучше, — возразил Мефистофель. — Будь он сейчас на моем месте, он ответил бы вам, что вы, очевидно, слишком мало верите в добро, если думаете, что оно никогда не сможет оправдать убийство, совершенное во имя благой цели. О нет! Мотивы поступков принимаются в расчет даже самым строгим судом. Добру слишком хорошо известно, что есть грехи гораздо худшие, чем кровопролитие. Однако это совсем не значит, что добро склонно прощать всех убийц, а тем более — поощрять подобные действия. Между прочим, здесь добро мало в чем расходится со злом; обе великие силы придерживаются почти одинаковых критериев в данном вопросе. Иначе и быть не может — ведь это ось, вокруг которой вертится колесо прогресса, приводимое в движение вечной борьбой добра и зла. К сожалению, ни одна из двух противоборствующих сил пока еще не занималась подобными вещами на практике, предпочитая не вмешиваться в естественный ход событий: время не властно над бессмертными духами в такой степени, как над людьми, чья жизнь коротка даже по земным меркам, и это дает нам возможность наблюдать за развитием человечества на протяжении многих веков. Мы занимаемся только фундаментальными проблемами, которые требуют накопления поистине неисчислимого множества экспериментального материала, и дальновидность, присущая нам, бессмертным, достигается в основном за счет тех громадных сроков, которые мы можем потратить на решение той или иной проблемы. Торопиться некуда, впереди — Вечность. А с точки зрения Вечности несколько лет отнятой у человека жизни — все равно что капля в море. Но, зная, какое большое значение этому придаете вы, люди, мы включили убийство в список действий, предлагаемых вам на выбор в рамках нашей Тысячелетней войны. Возвращаясь к началу нашего разговора, я еще раз хочу напомнить вам, что мотивы ваших поступков будут играть очень важную роль; в каких-то случаях они могут оправдать даже убийство. При оценке ваших действий причины и следствия, цели и средства их достижения лягут на чаши одних и тех же весов.

— Но как я могу угадать, что получится, если я убью этого самого Дандоло? Как мне узнать о последствиях убийства — я же не могу заглянуть в будущее?!

— Безусловно, не можете. Однако здесь нет ничего необычного для вас. Ни один из смертных никогда не может заранее предвидеть результаты своих поступков, и тем не менее все они бывают вынуждены принимать решения. В этом заключается один из парадоксов человеческого бытия. Нет и не может быть достаточных оснований для убийства, но в некоторых ситуациях его необходимо совершить как во имя добра, так и во имя зла.

— Но если я совершу ошибку, меня ждет суровый суд и наказание...

— Никто не вправе судить вас, кроме самой Ананке, или Судьбы, как ее называют. Она вершит свой Суд над всеми — и над людьми, и над бессмертными духами. Наша задача — поставить вас перед моральной дилеммой. А делать выбор должны вы. Такова роль Фауста.

— Ну, хорошо, если так... Напомните еще раз, кого вы предлагаете мне убить.

— Энрико Дандоло, дожа Венеции. Само собой разумеется, вы убьете его только в том случае, если этот способ действий покажется вам наилучшим.

— А другой... Алекс... или как там его.

— Алексей, претендент на Константинопольский трон.

— И, наконец, третий вариант?

— Спасти чудотворную икону святого Василия, покровителя Константинополя. Вы что-то слишком рассеянны сегодня, доктор Фауст. Как это не похоже на вас — ведь о вашей сверхчеловеческой памяти слагали целые легенды! Мой совет — поскорее собраться с мыслями. Вам предстоит решить весьма непростую задачу.

— Моя память заметно улучшится, когда пройдет похмелье... Если я не ошибаюсь, вы сказали, что мы находимся возле лагеря франков.

— Вы абсолютно правы.

— Тогда скажите мне, что делают франки возле Константинополя?

Тонкая черная бровь Мефистофеля резко поднялась вверх, и маска холодной вежливости на его лице сменилась выражением крайнего изумления:

— Я полагаю, что столь образованному человеку, каким вы, бесспорно, являетесь, самому лучше знать, что здесь происходит. Ведь мы переместились всего на несколько столетий назад. Меня удивляет подобное невежество — впрочем, быть может, вы просто не слишком удачно пошутили... Как вам известно, это Четвертый крестовый поход. Вы должны самостоятельно оценить ситуацию и избрать тот способ действий, который считаете наиболее правильным.

— Хорошо. Я постараюсь, — произнес Мак упавшим голосом.

— Постарайтесь, — сухо ответил Мефистофель. — Считаю своим долгом напомнить, что с вами подписан контракт на выполнение определенных действий в строго ограниченный срок. Если вы не выполните взятых на себя обязательств, то тем самым погубите серьезный эксперимент и,вместо щедрой награды — серебряных кубков, горностаевых мантий и прочей чепухи — заработаете нечто гораздо более серьезное, но, боюсь, не столь приятное.

— А что это будет? — спросил Мак.

— Вас ввергнут во мрачную бездну, где нет ни верха, ни дна, ни ночи, ни дня, ни времени, ни пространства, и будут мучить вечной пыткой — непереносимой болью и ужасными кошмарами; вы будете умирать медленной, ужасной смертью — и тут же воскресать, чтобы подвергнуться новым истязаниям, пока мы не придумаем для вас чего-нибудь похуже. Итак, на выполнение первого задания вам отпущено двадцать четыре часа. Время пошло. Адью.

С этими словами Мефистофель взвился в воздух и вскоре растворился в синеве бескрайнего неба.

Открыв глаза, Мак увидел, что он стоит на углу людной улицы. Мак решил, что они прибыли в большой город. Мефистофель и Маргарита стояли рядом с ним: демон — по правую руку, девушка — по левую. Мефистофель не изменил своим аристократическим привычкам и был изящно одет, словно собирался на бал: в петлице темного пиджака красовался свежий бутон алой розы, узкие черные туфли блестели. Мак глянул на Маргариту — девушка показалась ему очень красивой: после того как они улетели из Константинополя, она успела завить волосы и наложить косметику на лицо. Свою промокшую кофточку и шерстяную юбку она сменила на яркое шелковое платье. Лиф платья был с глубоким вырезом, соблазнительно приоткрывавшим грудь.

Мак огляделся, пытаясь понять, где они сейчас находятся. Своеобразная архитектура зданий подсказывала, что они попали в Китай. Присмотревшись к людям, проходившим мимо по улице, он заметил, что прохожие были одеты в шелк и меха, длинные рукава полностью скрывали кисти их рук. Несколько человек стояли в стороне и разговаривали. Их голоса, высокие и тонкие, напоминали птичий щебет. Воздух, холодный и сухой, пах древесным углем и традиционными пряностями. Небо над городом было темно-синим — такая глубокая, густая синева раскидывается в ясный день над берегами северных морей.

Среди спешащих по своим делам низкорослых прохожих в длинных шелковых халатах выделялись широкоплечие мужчины в островерхих меховых шапках. Вглядевшись в их смуглые, широкоскулые, плоские лица, Мак решил, что это монголы. Их здесь было довольно много, и каждый имел при себе оружие.

Люди проходили мимо Мака и Мефистофеля с Маргаритой, даже не глядя в их сторону, словно не замечая троих пришельцев.

— В чем дело? — спросил Мак. — Почему все стараются показать, что не видят нас?

— Они и в самом деле нас не видят, — ответил Мефистофель. — Я сотворил заклинание, сделавшее нас невидимыми. Это гораздо проще, чем снять специальную комнату для переговоров. Да и дешевле.

— Как вам угодно, — сказал Мак. — Итак, что я должен буду здесь делать?

— Эта улица ведет прямо ко дворцу Кубла-хана. У Великого хана пышный двор — его окружают родственники, фавориты, придворные, мудрецы, шарлатаны, мошенники, купцы, авантюристы, многочисленная челядь и никому не известные люди без определенных занятий, которых можно встретить при любом дворе — как европейском, так и азиатском. Среди этой весьма разнородной публики находится Марко Поло.

— Марко Поло? Знаменитый путешественник родом из Венеции?

— Вот именно. Его отец и дядя живут вместе с ним, но сейчас они уехали по торговым делам в Трапезунд.

— В Трапезунд?.. А где это? — спросил Мак.

— Не важно. К вам лично это не имеет никакого отношения, — сказал Мефистофель. — Сейчас для вас самое главное — понять, что вам предстоит сделать.

— Да, конечно, — согласился Мак. — Объясняйте же поскорее.

— Итак, Марко решил оставить Пекин и вернуться в Венецию. Кубла-хан весьма неохотно дал ему разрешение покинуть дворец, потому что Марко — единственный, .кто может обеспечить надежную охрану для принцессы Ирены, предназначенной в жены персидскому шаху. Против Марко плетутся многочисленные интриги. Некоторые из монгольских ханов завидуют славе Марко и тем богатым дарам, которые он получил от Великого хана. Марко угрожает опасность — несколько придворных составили против него заговор. Один из предлагаемых вам вариантов — спасти жизнь знаменитому путешественнику. Его хотят убить до того, как он покинет Пекин...

— Постойте... Подождите минутку, — перебил Мефистофеля Мак. — Но он же уехал из Пекина, разве не так?

— Да, конечно, но то было в прошлом, — ответил Мефистофель. — А сейчас история переписывается заново. Наступает ключевой момент. События могут принять совершенно неожиданный оборот, но может случиться и так, что все останется по-старому. Вам нужно понять только одно — все происходит как будто в первый раз. Здесь еще никто не знает о том, какая судьба ждет Марко Поло.

— Но если события станут развиваться по-иному, — сказал Мак, — не отразится ли это на ходе всей истории? И к каким последствиям это приведет? Вдруг окажется, что в нашем времени все будет не так, как должно быть?

— Вас лично это никак не коснется, — успокоил его Мефистофель. — Можете думать об этом парадоксе времен как о некоей абстракции... как о вещи в себе, если вам угодно. Вас доставили сюда в определенный момент времени. Перед вами стоит задача — сделать выбор из трех предложенных вам моделей поведения. А после мы посмотрим, удалось ли вам повлиять на историю, и если да, то в какую сторону склонятся весы — в сторону добра или зла.

— И все-таки я не понимаю, зачем мне помогать Марко, — сказал Мак. — Ведь он благополучно выехал из Пекина, несмотря на все интриги и заговоры, составленные против него...

— Да, вы и вправду ничего не поняли из моих объяснений, — вздохнул Мефистофель. — Еще раз повторяю вам: здесь сейчас все происходит заново, в первый раз, и невозможно предугадать, куда повернется колесо истории. Как в картах, так и в природе существует свой тайный ход фишки. К слову сказать, никто не знает, сколько раз переигрывалась судьба Марко Поло. Вполне возможно, что каждый раз жизнь этого человека складывалась по-другому. Та же картина наблюдается в истории племен и народов, только там идет куда более крупная игра. Сотни раз мы разыгрываем одну и ту же историческую драму, финал которой непредсказуем. Весь мир — театр, и люди в нем — актеры. Представление начинается каждый вечер, вход по специальному приглашению. Нельзя сказать, что эти спектакли очень интересны, но иногда удается стать свидетелем довольно неожиданной, эффектной развязки.

— А эти... как их... переигрывания истории... они не влияют на реальный — то есть, я хотел сказать, на истинный ход событий? — спросил Мак.

  — Как можно говорить о единственной реальности, когда история разветвляется и таких ответвлений становится все больше и больше? — пожал плечами Мефистофель. — Можно, конечно, выбрать один из нескольких тысяч параллельно существующих миров и назвать его истинным, но это значило бы приписывать вещам свойства, которыми они не обладают. И стоит ли говорить об истине там, где само время относительно, а бытие подобно течению реки?.. Что же касается конкретной ситуации, в которую вы попали, — мой вам совет: смотрите на все это, как на игру — правда, на такую игру, где ставки достаточно велики. Это и в самом деле игра — по крайней мере для нас. Но в то же время я советую вам играть всерьез; в противном случае для вас это может обернуться весьма печальными последствиями.

— Хорошо... Так из чего мне предлагается сделать выбор в данном случае?

— Второй из предлагаемых вам вариантов касается принцессы Ирены. Кубла-хан предназначил ее в жены персидскому шаху. Но если она выйдет замуж за кого-то другого, это может повлиять на ход истории точно так же, как любое другое крупное событие — например, убийство или спасение жизни выдающегося человека. Таким образом, расстроив брак принцессы с персидским шахом, вы можете изменить мир.

— А что потом случилось с тем, за кого она вышла замуж... ну, в нашем мире? — спросил Мак.

— История об этом умалчивает, — ответил Мефистофель.

— Ну, ладно, — вздохнул Мак. Он потерял всякую надежду вытянуть из этого высокомерного демона хоть каплю полезной информации. Придется самому разбираться уже на месте, как и в первый раз, подумал он. А вслух прибавил: — А третий вариант?

— У Кубла-хана есть талисман — волшебный скипетр, приносящий неизменную удачу тому, кто обладает им. До тех пор пока этот скипетр находится в руках Кубла-хана, его войско будет одерживать победы над врагом — в том числе над западными государствами, с которыми Великий хан ведет крупные войны. Вам предлагается похитить у него этот скипетр.

— Благодарю покорно! — воскликнул Мак. — В прошлый раз я уже пытался проделать это с чудотворной иконой!

— Это совсем разные вещи, — сухо возразил Мефистофель. — Кроме того, вы уже в другом времени, и ситуация здесь совсем иная. Забудьте о том, что было. Приготовьтесь. Сейчас я сниму магический покров, благодаря которому мы оставались невидимыми, и вы сможете приступить...

— Подождите! Подождите! — вскричал Мак, заметив, что Мефистофель собирается сделать какой-то жест. — А как я объясню, откуда я взялся и кто я такой?

Мефистофель размышлял несколько секунд, потом сказал:

— Представьтесь послом из Офира.

— Из Офира?..

— Офир, — ответил Мефистофель, — это город, упомянутый в Ветхом завете. Библейский царь Соломон — вы, наверное, слышали о нем — получал из Офира золото, серебро, слоновую кость, а также обезьян и павлинов.

— А где расположен этот Офир?

— Точно никто не знает. Одни говорят — где-то в Африке, другие — на Дальнем Востоке, третьи — в Абиссинии, четвертые — на Аравийском полуострове... Однако нам известно, что Марко Поло никогда не бывал в нем, иначе он обязательно упомянул бы об этом городе в длиннейших записках о своих многочисленных путешествиях. Итак, смело объявляйте себя послом из Офира — ни один человек не сможет уличить вас во лжи.

— Хорошо, — сказал Мак. — Значит, я — офирский посол...

 А как правильно говорить — «офириец» или «офирянин»?

— Как вам самому больше нравится, — пожал плечами Мефистофель. — Ну, теперь вы готовы?

 — Подождите!.. А моя одежда?..

 — Взгляните на себя, — сказал Мефистофель.

 Мак последовал его совету и обнаружил, что на нем черно-белое трико и черный суконный камзол, а на голове — шапочка, украшенная пером. Итак, с одеждой все было в порядке. Очевидно, переодеваясь, Мефистофель отдал приказ позаботиться о подходящих костюмах для него и для его подруги.

Пока Мак разглядывал свою новую одежду, Мефистофель сложил руки в первом магическом жесте Заклинания мгновенного исчезновения.

— Подождите! — отчаянно завопил Мак. Рука Мефистофеля замерла на полпути вверх.

 — В чем дело?

 — Как я буду разговаривать с этими людьми?

 — Что вы имеете в виду?

— Язык! На каком языке мне с ними говорить? Вряд ли они знают немецкий. Я, конечно, могу кое-как объясниться с ними на французском, но боюсь, что этого будет недостаточно.

Брови Мефистофеля поднялись вверх.

— Как же так? — спросил он. — Вы меня удивляете, доктор Фауст. Ведь, кроме своих непревзойденных успехов в алхимии, вы приобрели всемирную славу как выдающийся лингвист!

— Это большое преувеличение, — вздохнул Мак. — Вы сами знаете, что людская молва обманчива. Кроме того, в течение долгого времени я был лишен практики в восточных языках. А языки так быстро забываются!..

— Ну, хорошо, — сказал Мефистофель. — Я открою вам Малое Речевое Заклинание. Оно даст вам возможность понять другого человека, на каком бы языке он ни говорил, и наоборот — вы сами сможете свободно говорить на любом языке. Но будьте осторожны: это заклинание предназначено строго для служебного пользования. Я даю его только вам, и никому другому.

— О! Малое Речевое Заклинание — это как раз то, что мне нужно! — обрадовался Мак.

Демон тотчас сделал несколько быстрых, почти неуловимых движений пальцами:

— Готово. Не забудьте вернуть его обратно, когда кончится срок вашего пребывания во дворце.

— А как же я? — спросила Маргарита.

— Вы будете при нем, как его подруга. Что касается Речевого Заклинания, на вас его действие не распространяется... Вы готовы? — повернулся Мефистофель к Маку.

Мак перевел дыхание и кивнул. Мефистофель исчез в ту же секунду — на сей раз без дыма и пламени, просто растворился в воздухе, как будто его и не было. И тотчас же какой-то толстенький низенький человечек с длинной бородой столкнулся с Маком, чуть не сбив его с ног.

— Оргунги, — произнес коротышка, поднимаясь с земли.

— Ах, что вы! Это я виноват. Извините, — ответил Мак, удивляясь тому, что прекрасно понял незнакомца. И проворчал себе под нос: — Вот черт, не продумывает ничего до конца — сам исчезнет, а потом обязательно какая-нибудь накладка выйдет!.. Ну, ладно, что там мне надо сделать?

В ту же минуту послышался громкий окрик:

— Эй, ты!

Оглянувшись, Мак увидел угрюмого широкоплечего воина в меховой шапке. Воин шел к нему, позвякивая блестящим оружием.

— Вот это уже что-то знакомое, — вполголоса сказал он Маргарите и, повернувшись к воину, ответил: — Да?

— Я тебя здесь раньше не видел, — сказал тот. — Ты кто такой?

Мак гордо выпрямился:

— Я офирский посол. Отведи меня к вашему хану... Да, со мной моя подруга Маргарита.

— Ступайте оба за мной.

И они пошли следом за воином. Завидев вооруженного человека, люди почтительно расступались перед ними, кланяясь на китайский манер. Они вышли на площадь перед дворцом Кубла-хана; возле торговых рядов толпился народ. Волна незнакомых запахов обрушилась на Мака и его спутницу — это были специфические запахи Востока. Здесь пахло Китаем, Индией и чуть-чуть — Южными морями. К этим терпким ароматам порой примешивался легкий дух Европы. Проходя мимо торговых палаток, они почувствовали, что резкий запах пяти основных специй усилился. Съедобные морские водоросли в огромных мокрых корзинах пахли солью и йодом. Среди всего моря перемешанных друг с другом запахов чеснока, древесного угля, рисовой водки, уксуса и сладких орешков личи Мак различил тонкие свежие ароматы бамбука и сандалового дерева. В плетеных корзинках лежали куски жареной свинины, на деревянных тарелках — подрумяненные по рецепту генерала Ку цыплята. Во всем чувствовался неповторимый дух Пекина, и больше всего — в специфическом запахе знаменитого пекинского соуса, которым китайцы приправляли все блюда.

Они шли через площадь, и сотни узких темных глаз провожали эту маленькую процессию. Смуглолицые черноволосые люди со смешными тонкими косицами на затылках перешептывались, указывая на чужеземцев. Благодаря волшебству Мефистофеля Мак понимал все, что говорили о нем и о его подруге.

— Марта, взгляни вон туда.

— Что такое, Бен?

— Кажется, чужеземцы.

— Какой странный цвет кожи...

— Пучеглазые, словно рыбы! Ну и красавцы, нечего сказать!

— А одеты как смешно! Никто таких кафтанов не носит...

— А она-то как вырядилась!..

— Ну и ну!

— Ты только погляди на ее ноги!

— А каблуки-то, каблуки!.. Мы здесь не носим таких высоких каблуков: они вечно где-нибудь застревают. Можешь себе представить, на что это похоже!

Толпа шумела, разглядывая чужеземцев, но враждебности к ним никто не проявлял.

Наконец пестрые торговые ряды и площадь остались позади. Мак с Маргаритой и сопровождающий их солдат оказались в самом начале широкого бульвара, ведущего прямо ко дворцу. Сюда не долетали ни резкие запахи рынка, ни гул человеческих голосов. Редкие прохожие двигались важно и чинно. Солдат провел двух чужеземцев во внутренний двор и остановился перед высокими дворцовыми воротами. Они были открыты, но перед ними стоял стражник в блестящих доспехах, вооруженный мечом и круглым щитом. Преградив путь троим незнакомым посетителям, он громко крикнул:

— Кто идет?

— Простой солдат, — ответил монгольский воин, сопровождавший Мака и Маргариту во дворец. — Привел с собой двух чужеземцев — офирского посла с женщиной, — чтобы представить их хану.

— Хорошая новость! — обрадовался стражник. — Кубла-хан собрал сегодня своих придворных в Большом приемном зале. Они уже закончили деловую беседу, но время обеда еще не наступило. Появление нового посла развлечет их. Проходи, солдат, сопровождающий почетных гостей!

Изнутри ханский дворец поражал роскошью так же, как он притягивал взоры своею пышностью снаружи. Описывать сказочные богатства, собранные здесь, означало бы пытаться объять необъятное; поэтому мы не будем отвлекать внимание читателя утомительным перечислением разных диковин. Гости, сопровождаемые стражей, прошли по длинным коридорам, стены которых были украшены затейливой росписью — китайскими стихами, воспевавшими утонченную прелесть созерцания воды. Последние двери вели в Большой приемный зал. Это были тяжелые бронзовые двери, плавно закругленные наверху; обе створки украшала затейливая резьба. Когда маленькая процессия с Маком во главе приблизилась к ним, они распахнулись без единого звука, как будто приведенные в движение скрытым механизмом — ни слуг, ни стражников, которые могли бы открыть их, не было видно.

И в тот же миг перед Маком появился маленький смуглый человечек — словно из-под земли вырос.

— Как прикажете доложить о вашем прибытии? — спросил он.

— Посол из Офира, — важно ответил Мак. — И его спутница.

Пышный приемный зал ярко освещали факелы, привезенные из Франции специально для дворца Великого хана. В их неживом, холодном, резком свете лица придворных казались застывшими гипсовыми масками. На богатых одеждах сверкали драгоценные камни, словно капли росы на ярких, роскошных южных цветах. На возвышении стоял трон, где сидел невысокий, ничем не примечательный человек средних лет, с маленькими узкими глазами и жидковатой бородкой. Его голову венчал высокий тюрбан, украшенный таким огромным бриллиантом, что Мак сразу понял: этот человек и есть Кубла-хан. По обе стороны от трона были отведены места для особо приближенных лиц и родственников хана — тетушек и дядюшек, нескольких братьев и сестер, их наперсников и ближайшей родни. Чуть поодаль был сооружен другой помост — пониже; там стоял другой трон. На нем в неудобной позе замерла светловолосая белокожая женщина — Мак подумал, что это принцесса Ирена. За спинами придворных стояли рослые солдаты-лучники, держа свои стрелы наготове. Они следили за всеми присутствующими в зале, не доверяя никому. Их узкие черные глаза перебегали с одной фигуры на другую, замечая малейшее движение руки или поворот головы. Над отдельным столиком возвышался высокий островерхий колпак, расшитый звездами и таинственными символами. Его обладатель, худой сутулый старик в длинной мантии, разукрашенной под стать колпаку, очевидно, был придворным мудрецом и звездочетом. Рядом со столиком мудреца стоял изящно одетый молодой человек, судя по внешности — европеец. На нем были панталоны и камзол; щегольской наряд довершала маленькая фетровая шапочка с соколиным пером. Мак догадался, что это знаменитый путешественник Марко Поло.

 — Значит, вы прибыли из Офира? — спросил Кубла-хан.

Припомнив недавний разговор с Мефистофелем, Мак заметил, что хан держит в руке какой-то скипетр. Маку казалось, что скипетр этот вовсе не похож на магический предмет; но, с другой стороны, у него не было серьезных оснований не верить Мефистофелю.

Кубла-хан продолжал:

 — Вы первый офириец, которого мы принимаем при своем дворе. Или, может быть, правильнее говорить «офирянин»?

 — Как вашему величеству больше нравится, — ответил Мак.

 — Послушай, Марко! — обратился Кубла-хан к человеку в европейской одежде. — Он, оказывается, европеец!

Молодой человек повернул голову; перо на его шапочке слегка качнулось. Бросив на Мака подозрительный недружелюбный взгляд, он сказал:

 — Я с ним незнаком. Как вас звать, милейший, и откуда вы родом?

 — Я доктор Иоганн Фауст, — ответил Мак. — Я родился в городе Виттенберге, в Германии. В настоящее время я исполняю обязанности офирского посла.

 — Офирского посла?.. В Европе никогда не слышали о таком государстве.

 — О, это неудивительно. Мы, офирийцы, большие домоседы. Мы не любим путешествовать, и наша страна не так сильно преуспела в торговом деле, как, например, ваша родная Венеция, Марко.

  — А!.. Вам известно мое имя!

 — Конечно. Ваша слава бежит далеко впереди вас; она достигла даже Офира.

 Взгляд Марко потеплел — знаменитый путешественник был польщен.

 — Чем же богата ваша страна? — спросил Марко.

 — Всего не перечислишь, — ответил Мак. — Мы торгуем в основном с соседними странами. Мы продаем иноземным купцам золото, серебро, слоновую кость, обезьян и павлинов.

 — Обезьян!.. Это интересно... — задумчиво произнес Марко. — Великому хану как раз нужен надежный поставщик обезьян.

 — О, в таком случае вы вряд ли найдете лучшего поставщика, чем Офир, — сказал Мак, широко улыбаясь. — У нас их очень много, на любой вкус: большие обезьяны и совсем крошечные обезьянки, огромные гориллы и оранжевые оранг... оранж... оранг... оранжутаны. И много-много других. Наши обезьяны по качеству соответствуют лучшим мировым стандартам, и я думаю, что мы сможем удовлетворить запросы вашего обезьянника.

 — Хорошо. Мы еще вернемся к этому вопросу и уточним некоторые детали. Кажется, перечисляя вывозимые из вашей страны товары, вы упомянули про павлинов?.. Великому хану могут понадобиться павлины — если, конечно, ваши цены не слишком высоки.

 — Вам стоит только пожелать, — улыбнулся Мак. — Я сам назначу для вас цену.

 В этот самый миг придворный мудрец, мирно дремавший в кресле за своим низеньким столиком, вдруг встрепенулся и выкрикнул резким, дребезжащим голосом:

 — Офир, да?.. Это город, расположенный в тех же краях, что и Сава?

 — Совершенно верно, — кивнул головою Мак. — Вы угадали.

 — Посмотрим, — сказал старик. — Я еще должен сам в этом убедиться.

 — Полагаю, вы убедитесь в том, что город наш стоит и дела в нем идут весьма неплохо, — сказал Мак, засмеявшись собственной шутке. Однако все придворные сохраняли серьезный и важный вид — ни один не позволил себе улыбнуться даже уголком рта. Смех Мака прозвучал довольно резко и оборвался.

 Кубла-хан, неподвижно сидевший на своем троне, шевельнулся и открыл рот. Взоры всех присутствующих в зале устремились к нему.

— Добро пожаловать, доктор Фауст, офирский посол. Мы принимаем вас при своем дворе, — промолвил хан. — Мы еще побеседуем с вами, ибо, да будет вам известно, мы любим послушать разные истории про дальние страны и рассказы путешественников про их удивительные приключения. Это очень поучительно, и потому мы много говорим со вновь прибывшими к нашему двору. Наш возлюбленный сын Марко услаждал наш слух своими повествованиями, но нашему уху всегда приятно слышать новое от новых людей.

— Я весь к услугам вашего величества, — ответил Мак.

Рот Марко скривился в неприятной усмешке, а хмурый, неприветливый взгляд, устремленный на новичка, стал колючим и злым. Мак понял, что ему не удалось расположить к себе хитрого венецианца, а значит, ему будет сложно приобрести надежных союзников при дворе Великого хана.

— А женщина? — спросил хан.

— Он обращается к тебе! — шепнул Мак своей спутнице.

— Что он говорит? — спросила Маргарита. — Я ни слова не понимаю!

— Я буду говорить за тебя, — сказал ей Мак. Повернувшись к Кубла-хану, он произнес: — Это Маргарита, моя спутница. К сожалению, она совсем не знает монгольского языка.

— Совсем не знает? Как же так? Ведь мы хотим послушать и ее рассказ тоже.

— Я буду переводить вам ее слова. Очень жаль, что она не может сказать ни слова по-монгольски, — она мастерица рассказывать разные истории.

— Не нужно, — возразил Кубла-хан. — Благодаря нашему мудрому распоряжению у нас создан специальный институт — Институт монгольского языка. Опытные учителя очень быстро обучают монгольскому языку тех, кто прибывает к нашему двору, не понимая ни слова по-монгольски. Вы-то сами владеете монгольским языком в совершенстве, мой дорогой Фауст.

— Благодарю вас, — улыбнулся Мак. — Языки — это мое маленькое хобби. Я увлекался ими всю жизнь.

— Но женщину необходимо обучить. Объясните ей, что надо идти на занятия. Сейчас ее проводят в класс. Она выйдет оттуда лишь после того, как научится хорошо говорить по-монгольски.

Мак повернулся к девушке:

— Послушай, мне очень жаль, но я ничего не могу поделать. Они сейчас отведут тебя в класс, где будут учить монгольскому языку.

— О-о, — простонала Маргарита, — опять в школу!.. Все, что угодно, только не это!

— Мне очень жаль, но я ничем не могу тебе помочь.

— Черт возьми! — в сердцах воскликнула Маргарита. — Вот уж не было печали!

  Но ей пришлось послушно выйти из зала вместе с двумя девушками-служанками, чьи руки сжали ее локти и мягко, но настойчиво подталкивали спутницу офирского посла к выходу.

— Что ж, Фауст, вас ждет новое задание. На этот раз вам придется отправиться во Флоренцию, год 1497-й. Как я завидую вам, друг мой! Вы своими глазами увидите прекрасный город, который по справедливости можно назвать отцом искусств. Многие ученые убеждены, что Ренессанс начался с расцвета Флоренции. Как вам это понравится?

Мак и Мефистофель были в уютном маленьком кабинете — одна из резиденций Мефистофеля располагалась возле самой границы Лимба, в той его части, которая представляла собой безлюдную равнину; здание, в котором находился кабинет, одиноко стояло посреди огромного пустого пространства. В этом кабинете Мефистофель часто работал по ночам, когда ему приходилось срочно разбирать кучу важных бумаг. Обстановка здесь была самой простой — комнатка в деревянном доме, не больше десяти шагов в ширину и приблизительно столько же в длину (в Лимбе можно построить гораздо более просторное жилище, поскольку дополнительная арендная плата за использование земли здесь не взимается; однако Мефистофель предпочел пышным апартаментам скромный маленький кабинет — в нем он чувствовал себя как дома). На стенах висели писанные маслом пейзажи. У стены стоял мягкий диван, обитый зеленым атласом, — на нем расположился Мефистофель. Напротив Мефистофеля в старинном кресле с прямой высокой спинкой сидел Мак, держа в руке бокал крепкого вина, — демон предложил ему выпить, чтобы он пришел в себя после недавнего приключения в Пекине, чуть не стоившего жизни незадачливому участнику спора между светом и тьмой.

— Ну, хорошо, — сказал наконец Мефистофель. — Итак...

Еще не окончательно опомнившийся после пережитых волнений Мак понял, что ему сейчас придется покинуть эту уютную комнату и снова отправиться в какой-то далекий город со странным, непривычным для уха названием.

— Что такое Ренессанс? — спросил он.

— Ах, я и забыл, что этот термин появился на несколько веков позже, — рассмеялся Мефистофель. — Ренессансом называют особый период в истории, мой дорогой Фауст.

— И что вы мне предлагаете делать с этим Ренессансом? — снова спросил Мак.

— Ничего. Ренессанс — это такое явление, с которым вы ничего не сможете сделать. Заговорив с вами о нем, я просто хотел подчеркнуть, насколько важным является этот период для мировой истории и как важно на этот раз не ошибиться в своем выборе — ведь от него может зависеть очень многое.

— Что же конкретно мне нужно будет делать? Вы снова предлагаете мне несколько вариантов, из которых я должен выбрать один?

— Не совсем так. Конечно, вам придется делать выбор, и случай для этого вам представится, — ответил Мефистофель. — Мы собираемся отправить вас во Флоренцию в то время, когда горели костры соблазнов.

— Что это такое?

— В те времена устраивались публичные сожжения тех предметов, которые считались сопричастными человеческому греху и легкомыслию и потому навлекли на себя гнев церковников. В костры бросали дорогие зеркала, картины, увлекательные легкие романы, старинные рукописи, даже сласти — леденцы и засахаренные фрукты. Среди этих вещей попадались великолепные произведения искусства, настоящие шедевры. Один из самых больших костров горел перед дворцом на пьяцца делла Синьориа — в нем погибло множество уникальных картин и книг, которые сейчас составляли бы гордость любой коллекции.

— Лично мне кажется, что в этом они немного переусердствовали, — сказал Мак. — Итак, вы хотите, чтобы я воспрепятствовал этому публичному сожжению?

— Отнюдь нет, — покачал головой Мефистофель.

— В таком случае, что же мне надлежит сделать?

— Что-нибудь великое... Возможно, придется даже совершить подвиг. Мы выбрали Фауста в качестве исполнителя главной роли в нашей исторической драме, ибо Фауст способен совершить выдающийся поступок, который сможет быть истолкован в пользу добра или зла единственным судьей этого Великого Спора — Ананке.

— Кем?

— Ананке. Этим именем древние греки называли одну из первобытных сил, принимающих участие в творении мира, — неизбежный, неумолимый Рок. Никто не может избегнуть своей судьбы, и потому все вещи в этом мире судит она, Ананке.

— Где же обитает эта Ананке?

— Она везде и нигде, — ответил Мефистофель. — Не имея формы, но незримо присутствуя в каждой вещи, она овеществляет бытие. Она неуничтожима и вечна, как Пространство и Время. Благодаря ей мельчайшие частицы, из которых состоит материя, не разлетаются прочь, а собираются вместе, и предметы обретают форму. Благодаря ей атомы взаимодействуют друг с другом. Но хотя эта древняя сила и являет нам себя в каждой вещи, сама она неуловима и бесплотна. Однако настанет срок — Ананке обретет телесную оболочку и объявит нам свое решение.

Философские рассуждения Мефистофеля показались Маку слишком сложными, и он сказал:

— Ну, хорошо, давайте вернемся к началу разговора. Что мне делать и как нужно действовать на этот раз?

— Этого я вам сказать не могу. Дело в том, что флорентийский этюд мы спланировали несколько иначе, чем все остальные. Вы будете работать совершенно самостоятельно. Вам даже придется самому найти для себя подходящий род занятий.

— Но как мне узнать, что мне следует делать? И как судить о том, хорошо или плохо я поступаю?

Мефистофель пожал плечами:

— При полной свободе вы можете выбрать любой путь. Например, вы встречаете человека, которому грозит опасность, и спасаете ему жизнь. В этом случае достоинство вашего поступка будет определяться тем, на что спасенный вами человек потратит оставшиеся годы своей жизни.

— Но я же не могу заранее знать, на что он их потратит!

— Знать заранее ничего нельзя. Но вы можете попытаться предугадать его действия — ведь фаустовская проницательность вошла в пословицу среди ваших современников. К слову сказать, Никколо Макиавелли сейчас во Флоренции. Вы могли бы отговорить мастера создавать свой последний шедевр, «Князь», — это произведение вызвало большой переполох в Небесных Сферах... — Мефистофель помолчал, видимо, размышляя о чем-то. — Или, если уж вам так и не придет в голову, к чему бы приложить руки, вы можете поискать для меня картину Боттичелли.

— Это будет хорошим поступком?

Мефистофель задумался. Конечно, у него могут быть крупные неприятности, если кто-нибудь узнает об этом. Однако искушение было слишком велико — он знал одно подходящее местечко на западном конце обширной галереи своего дворца в преисподней, как будто специально созданное для этой картины... Все остальные архидемоны лопнут от зависти, когда ее увидят...

— О да, — наконец ответил он Маку. — Нет ничего плохого в том, чтобы спасти один из шедевров Боттичелли от огня.

— Проблема в том, — сказал Мак, — что я не знаток живописи и вряд ли сумею отличить Боттичелли от Дюрера. Мои познания в этой области в основном ограничиваются рисунками древних греков... и надо сказать, что греческую живопись я знаю гораздо хуже, чем греческий язык.

— Это досадное препятствие, — сказал Мефистофель. — Но я думаю, никто не будет возражать, если я расширю ваш кругозор в области искусства. Вам это может пригодиться для выполнения задания.

И демон сделал какой-то замысловатый жест руками. В ту же секунду колени Мака подогнулись — ему казалось, что груз приобретенных в мгновение ока знаний давит на него физически. Теперь он мог оценить любую картину, начиная с эллинского периода и кончая экспрессионизмом, с точностью до нескольких десятков франков.

— Доставить вам картину Боттичелли? — еле слышно пробормотал Мак. — Это все, что вы хотите, чтобы я сделал?

— Не мне вам указывать, — ответил ему Мефистофель. — Я лишь дал вам кое-какие сведения — это поможет вам разобраться в происходящем. — После минутного молчания он прибавил: — Конечно, если во время вашего пребывания во Флоренции вам случайно попадется картина Боттичелли, я куплю ее у вас по самой дорогой цене.

— Ну а если картина мне не попадется, — настаивал Мак, — что мне делать тогда?

— Этого я вам сказать никак не могу. Видите ли, дорогой мой Фауст, в нынешнем раунде правила игры усложнились, и совершить свой выбор будет не так-то легко. Вам уже не придется взвешивать свои поступки на весах совести и разума и не придется предугадывать их последствия, руководствуясь заранее предопределенными критериями. Данная ситуация не имеет ничего общего с моральными дилеммами. Это своего рода интеллектуальная игра, состязание умов. Вам представится уникальный случай — сделать то, что обычно по силам только бессмертным, и таким образом как бы приблизить себя к могучим духам. Мы же, со своей стороны, хотим посмотреть, как смертный справится с этой задачей.

— Ну, хорошо, — неуверенно произнес Мак. — Но знаете, я не уверен, что вполне правильно вас понял.

— Мой друг, внешне это будет напоминать телевикторину.

— Прошу прощения?

— Ах, я опять забыл, что в ваше время этот термин еще не придумали.., Представьте себе: некто стоит перед большой аудиторией и отвечает на вопросы — за деньги, разумеется. Каждый раз, когда он дает правильный ответ, он получает определенную сумму... Ну а теперь представьте себя на его месте. Ставка десять тысяч луидоров. Вы во Флоренции, в 1492 году, когда горел самый большой костер соблазнов. Перед вами огромная куча книг и великолепных произведений искусства. Среди них бесценная картина Боттичелли. В ваших силах спасти ее от огня. Что вы сделаете?

— Я понял! — воскликнул Мак. — Значит, если вам понравится мой ответ, я получу деньги?

— В принципе да. Такова основная идея, — ответил Мефистофель. — Продолжим. Следующий эпизод. Предположим, вы оказались во дворце Лоренцо Медичи. Это жестокий и властный правитель, но в то же время покровитель и тонкий ценитель изящных искусств. Он умирает. Ну а теперь протяните руку. Возьмите. Держите это. Вот так. — Он протянул Маку склянку с зеленой жидкостью. — Это чудодейственный эликсир, исцеляющий человека от всех болезней. Если умирающий выпьет его, он проживет еще десять лет. Дадите вы этот эликсир Медичи или нет?

— Ох, — вздохнул Мак, — мне надо подумать. У меня так мало сведений... Не можете ли вы рассказать мне что-нибудь еще?

— К сожалению, нет, — покачал головой Мефистофель. — Я не могу выходить за определенные границы. Все, что я могу для вас сделать, — это намекнуть кое о чем, дать ключи к разгадке, а уж разгадывать загадку придется вам самому. Мы тщательнейшим образом проверяем быстроту и остроту вашего мышления, заглядывая в такие глубины вашей души, в которые даже вы сами никогда не заглядывали. Итак, вперед, доктор Фауст! Сослужите службу человечеству! Вы готовы?

— Я полагаю, что готов, — ответил Мак. — Ах, да, чуть не забыл... Где Маргарита?

— Вы найдете ее на рынке, где продают шелка. Она сказала, что сделает кое-какие покупки, пока мы с вами будем беседовать.

Между тем исчезновение Елены из подземного царства Аида, где она вместе со своим царственным супругом Ахиллесом занимала видное положение в обществе, не прошло бесследно. Легкомысленный поступок Аззи, укравшего Елену Прекрасную в надежде соблазнить Фауста, имел весьма серьезные последствия. Перенося Елену в подлунный мир, молодой демон не задумывался о том, почему никто раньше не делал подобных вещей. Подумав немного, он мог бы сообразить, что духи умерших имеют немалую власть над миром, и конфликт с ними может повлечь за собой различные неприятности.

Вернувшись домой с туманных лугов, где он охотился за мертвой душой оленя, Ахиллес обнаружил, что Елена пропала. Само собой разумеется, эта новость отнюдь не обрадовала вспыльчивого главу семьи и хозяина дома. Он почуял неладное. Это было совсем не похоже на Елену — уйти из дома без позволения мужа. Сначала Ахиллес подумал, что его супруга, наверное, заглянула на минутку к одной из соседок. Он обошел все соседские дома, но соседи только недоуменно пожимали плечами и разводили руками в ответ на все его вопросы.

Что ж, люди ведь не могут покинуть царство Аида по собственной воле. Кто-то обязательно должен вывести их наружу. Рассудив так, Ахиллес направился к своему другу Одиссею, не раз уже выручавшему его в трудную минуту. Одиссей, славившийся своим изобретательным умом, жил неподалеку от Ахиллеса.

Пожалуй, в царстве Аида трудно было найти второго столь незаурядного духа, каким был дух Одиссея. Он мог по праву именоваться одним из духовных лидеров местного общества, весьма преуспевая в той скрытой борьбе за славу, которую ведут между собою духи. (Ведь всякий дух, достигнув вершины своей славы, видит перед собой и неизбежный ее закат, а значит, духам приходится постоянно совершенствоваться и развивать в себе те качества, благодаря которым они прославились. Есть даже пословица о том, как трудно выучить старых героев новым трюкам.) Нельзя сказать, что у Одиссея все шло гладко; однако до сих пор никому не удавалось превзойти его в хитрости и изворотливости ума. Нужно было быть чертовски ловким и смышленым малым, чтобы выдумать какой-нибудь новый фокус наподобие знаменитых Одиссеевых проделок. В последнее время планы Одиссея отличались простотой и ясностью, но в них всегда присутствовала какая-то изюминка. (Иногда, правда, изюминка заменялась кусочком жгучего перца — то был признак скорее своенравия, нежели злобного характера.) Таков уж был Одиссей — он любил выигрывать и считал, что для достижения поставленной цели любые средства хороши.

Будучи по натуре весьма деятельным человеком, Одиссей не выносил царства мертвых, где души умерших бродили по полям, заросшим бледными цветами асфоделя, оплакивая свой скорбный жребий и вспоминая минувшие дни. Обреченный на бездействие, древний герой изнывал от тоски. Он мечтал снова обрести телесную оболочку, вернуться в подлунный мир, чтобы по-настоящему жить, а не влачить призрачное существование. Его раздражали толпы праздношатающихся духов и их бесконечные разговоры о лучших годах, проведенных на земле. Сам он никогда не унижался до жалоб и горьких вздохов. Часто, когда кто-нибудь из духов начинал вспоминать прошлое, стеная и проливая слезы, Одиссей резко обрывал его.

— Тряпка ты, а не дух, — говорил он. — Возьми себя в руки. Займись чем-нибудь, в конце концов.

Сам Одиссей занимался гимнастикой и атлетикой. Хотя толку в подобных занятиях не было никакого — ведь в призрачном мире невозможно развивать силу и ловкость, поскольку для этого нужно по крайней мере иметь мускулы, а следовательно, тело, — Одиссей упорно продолжал упражняться в беге, метании копья и других древних видах спорта. Когда же удивленные духи спрашивали его, зачем он это делает, он отвечал:

— Чтобы не терять форму. Нужно поддерживать свое умение делать что-нибудь, даже если то, что ты делаешь, не имеет абсолютно никакого смысла.

Ахиллес застал своего друга Одиссея сидящим на переднем крыльце своего дома. Бывший царь Итаки жил холостяком во мраморном дворце, стоящем на невысоком холме возле одного из притоков Стикса. Лужайка перед дворцом поросла асфоделей; у подножия холма стояли черные тополя — печальные символы царства мертвых, опостылевшие духам. Был пасмурный день — весьма обыкновенный для здешних мест, ведь во владения Аида солнце никогда не заглядывает. С реки дул слабый ветерок. Было прохладно — как раз настолько, чтобы вы чувствовали себя довольно неуютно, выйдя на улицу. То был не бодрящий и живительный морозец, который разгоняет кровь в жилах людей, — холод в царстве мертвых скорее напоминал промозглую сырость погреба или склепа. В гостиной у Одиссея горел очаг; однако призрачный огонь, как и все в этом унылом краю, светил, но почти не грел. Впрочем, даже если бы камин топился настоящими дровами, духу Одиссея от этого, как говорится, не было б ни жарко, ни холодно: ведь мертвые, будучи лишены телесной оболочки, не могут согреться, точно так же как не могут они и промерзнуть до костей. Одиссей провел Ахиллеса на кухню, где их ожидал завтрак — каша из просяных зерен и финики. Само собой разумеется, пища не была настоящей; впрочем, для обитателей царства Аида, не испытывающих ни сильного голода, ни жажды, это не имеет особого значения. Духи умерших вполне могут обходиться и без пищи; они завтракают, обедают и ужинают лишь потому, что не желают менять свои привычки. В царстве мертвых часто устраиваются призрачные пиры: вечность — очень долгий срок, и еда — один из способов скоротать время.

Другое (и, надо сказать, весьма распространенное даже в этих унылых краях) занятие — это секс. Однако страсть в мире духов — лишь бледная тень земной страсти: ей недостает того накала чувств, который испытывают влюбленные в подлунном мире. Физическая близость не приносит партнерам почти никакого удовлетворения: будучи бесплотными существами, духи не могут предаваться утехам плотской любви. Однако они затевают друг с другом любовные игры — возможно, для того, чтобы как-то убить несколько часов.

В настоящее время Одиссей не был связан брачными узами. Он разошелся с Пенелопой много лет назад. Причиной послужила ревность, свойственная большинству властных натур. Одиссей подозревал, что его молодая супруга отнюдь не скучала в обществе многочисленных поклонников те долгие двадцать лет, которые он провел под стенами Трои. Некоторое время он продолжал жить с семьей ради сына, Телемаха, но, когда мальчик вырос и стал вполне самостоятельным, Одиссей покинул свою жену.

Итак, Одиссей жил уединенно, свободный как от печальных, так и от радостных хлопот. Занимаясь спортом по многу часов в день, он все же чувствовал, что ему чего-то не хватает, и сильно тосковал по Земле. Когда тоска уже готова была одержать над ним верх, он навещал своих друзей. Ближайшим другом и соседом Одиссея был Сизиф, дни и ночи напролет вкатывающий тяжелый камень в гору. По правде говоря, бывший царь Коринфа отнюдь не обязан был это делать. Его давно простили и разрешили заниматься всем, чем угодно. Но Сизиф не оставил своего труда — вероятно, и здесь сказывалась многолетняя привычка. Кряхтя и напрягая призрачные мускулы, он подставлял плечи под огромный гранитный валун, шаг за шагом медленно поднимаясь к вершине. Вокруг горы собирались толпы любопытствующих духов (в основном состоящие из новичков, привлеченных необычным зрелищем). Некоторые провожали Сизифа до самой вершины горы; они утверждали, что в глазах Сизифа появляется странный блеск, когда камень, ценой нечеловеческих усилий поднятый в гору, срывается и с грохотом катится в бездну. На все расспросы, почему он не бросит столь бесполезное занятие, Сизиф отвечал, что не хочет терять свою роль — в конце концов, нужно же хоть к  ему-то прилагать руки.

Другим товарищем Одиссея был Прометей, все еще прикованный к скале несокрушимыми цепями. Каждый день к Прометею прилетал стервятник, чтобы клевать его печень. Камень почернел от потоков крови титана, льющихся из-под острых когтей и клюва; от разлагающихся кусков печени, оброненных стервятником, исходил нестерпимый смрад. Судьба Прометея была непростой загадкой для древних богов. Этот упрямец не собирался отказываться от своих взглядов, далеко опередивших его век. Освободить его — значило подвергнуть весь мир великой опасности: по единодушному мнению всех небожителей, сознание людей еще не было подготовлено к восприятию идеи личной свободы и всей полноты связанной с нею ответственности. Сам Прометей держался гордо и вызывающе, отвечая насмешками на увещевания родных и на предложения богов смириться, образумиться и отречься от своих заблуждений. Было похоже, что он полностью вошел в свою роль и она пришлась ему по вкусу. В последнее время, однако, Прометей сделался угрюмым и неразговорчивым. Даже Одиссею по целым дням не удавалось добиться от него ни слова. Поговаривали, что единственным другом прикованного к скале титана является его верный стервятник.

Так однообразной чередой проходили дни, месяцы, годы. Одиссей скучал. Время от времени вместе с Ахиллесом или Орионом он охотился за призраком оленя, но эту охоту, конечно, нельзя было сравнить с настоящей: ведь призрачного оленя невозможно убить. Даже если бы каким-то образом охотникам удалось поймать этого оленя, его все равно нельзя было съесть.

Внимательно выслушав Ахиллеса, пришедшего к нему за советом, Одиссей предложил своему другу отправиться к владыке Тартара Аиду, в мрачные подземные чертоги, где жил царь с царицей Персефоной.

У Аида было немало забот. Во-первых, постоянные конфликты с Плутоном, недавно ставшим верховным богом в сонме римских подземных божеств. Плутон давно высказывал идею разделения единой античной преисподней на две сферы — греческую и римскую. До сей поры Аид твердо держал власть в своих руках, не допуская подобного передела подземного мира. Однако за последние годы Плутон приобрел большую популярность в царстве мертвых. Ему удалось добиться признания римской автономии. Таким образом Аид потерял контроль над доброй половиной своих владений. С одной стороны, он был рад этому: хотя латиняне формально подчинялись ему, у владыки Тартара вечно возникали проблемы с этим народом, говорящим на непонятном ему языке. Римляне плохо ладили с греками, и теперь, когда они окончательно отделились, Аид надеялся навести порядок в своем царстве. С другой стороны, отдав власть над римлянами в руки Плутона, он уже не мог претендовать на роль верховного античного подземного божества, что ущемляло самолюбие единокровного брата Зевса.

Во-вторых, Аиду не давали покоя более древние подземные божества. Семитские, древнеиндийские и иранские боги и богини, постоянно ссорящиеся друг с другом, сходились лишь в одном: считая греческих богов своими отдаленными потомками, они претендовали на их владения. Этим древнейшим божествам удалось скопить достаточно материала, указывающего на прямое родство между ними и греческими богами. Более того, они утверждали, что греческие боги снова должны вернуться под их власть. Аиду несколько раз удавалось отсрочить решающее голосование по этому щекотливому вопросу; однако день всеобщих перевыборов неотвратимо приближался.

Заботы, заботы... Им нет конца. Ох, и тяжел же ты, венец владыки преисподней. А тут еще явились Ахиллес с Одиссеем, требуя восстановления справедливости...

— Чего вы хотите от меня? — спросил их Аид. — Там, наверху, у меня уже давно нет никаких связей. За несколько тысяч лет мир успел перемениться. Прежние боги ушли, теперь появились новые. Знаете, что они говорят обо мне? «К черту этого старика Аида», — вот что они говорят.

— Ну, хоть что-то ты можешь сделать, — ответил Аиду Ахиллес. — Если же ты настолько слаб, что даже такой пустяковой проблемы решить не можешь, то сойди с трона и передай власть тому, кто управится с царством лучше тебя. На Генеральной ассамблее глав Эллинских царств и правительств преисподней я сам подниму этот вопрос. Вот скоро пройдут новые выборы...

— Эй, подожди, — сказал Аид. — Ни в коем случае не делай этого. Дай мне подумать... Ты знаешь, кто ее увел?

— Алекто сказала мне, что здесь замешан некий демон, — ответил Ахиллес. — Демон — это бессмертный дух, из эпохи более поздней, чем наша.

— А на чьей он стороне? — спросил Одиссей.

— Алекто что-то говорила мне про силы зла и тьмы, но я так и не смог разобраться, какую из этих сил он представляет.

— Зло... Тьма... — размышлял Одиссей вслух. — Я полагаю, что это одно и то же. В таком случае мы знаем, куда следует обращаться... Откровенно говоря, я никогда толком не понимал всей тонкости различий между добром и злом. Однако в современном мире этим вещам придают огромное значение.

— Я тоже, — сказал Аид. — По-моему, это просто новая мода — толковать о добре и зле...

— Тем не менее, — сказал Одиссей, — совершенную несправедливость нужно исправить. Вот что мы сделаем. Ты выдашь нам временный пропуск на Землю и выправишь пергамент о том, что мы юридически представляем античную Преисподнюю в деле о похищении Елены. А уж мы с Ахиллесом постараемся привлечь к нему внимание тамошних властей и доведем это дело до конца.

— Хорошо, я подготовлю для вас все необходимые документы, — сказал Аид, довольный тем, что на сей раз ему удалось легко отделаться. Те, кто держит власть в руках, знают, как важно уметь вовремя перекладывать ответственность со своих плеч на чужие. Одиссей сам вызвался исполнять это непростое поручение. Пускай сам во всем и разбирается.

День 30 сентября 1588 года, весьма замечательный день в жизни Лондона, выдался на редкость хмурым, но безветренным. В этот самый день Саутворкский «Театр Розы» открыл свой новый сезон премьерой «Доктора Фауста» — пьесы, в которой главную роль предназначалось сыграть Эдварду Аллейну. Это представление, конечно, было не единственным важным событием в жизни города; однако нужно отметить, что «Доктор Фауст» был первой пьесой, поставленной театром после того, как над Лондоном в очередной раз пронеслось черное дыхание моровой язвы. Подобное обстоятельство придавало спектаклю особую прелесть в глазах публики, и дирекция труппы ожидала полного аншлага. Знаменитый «Пир во время чумы» еще не был написан в то время; но показное веселье горожан, еще не оправившихся от всех бед, которые приносит с собой страшная болезнь, могло бы послужить прообразом пушкинской трагедии.

Невзирая на непогоду, люди стекались к театру со всех концов Лондона и даже из весьма отдаленных от города предместий — из Грейвслайнса, Свис-Котеджа и Хэмптон-Корта, из Шефердс-Милла и Рейндирс-Хида, из Бэксби и Велтеншира. Они переправлялись через Темзу на паромах и нескончаемой вереницей брели по Лондонскому мосту. Еще до вечерней зари целые толпы собрались на площади, и теперь все ждали лишь сигнала трубы, возвещающего начало представления.

Мак и Мефистофель материализовались в одном из лондонских трактиров накануне премьеры.

— Господа! — воскликнул трактирщик, весьма удивленный неожиданным появлением двоих мужчин на том самом месте, где еще секунду назад — он мог поклясться в этом — никого не было. — Я что-то не видел, как вы сюда вошли.

— Наверное, потому, что вы в это время любезничали со служанкой, — ответил Мефистофель.

— О нет, сэр! Я был вот здесь, за этой стойкой — чистил медную посуду и болтал с матушкой Хенли, которая каждый день снабжает нас отличной провизией...

— Если вы не заметили, как мы вошли, — так что с того? Уж не хотите ли вы сказать, что мой друг и я прибегли к волшебству, чтобы попасть в ваш убогий трактир? — осведомился Мефистофель.

— Ни в коем случае, господин мой! — воскликнул трактирщик. — Зачем тратить время на колдовство, если дверь в наше заведение всегда открыта! Чем могу служить вашей милости?

— Принесите-ка бутылку мальвазии — самой лучшей, которая у вас найдется, — сказал Мефистофель. — Что вам заказать, доктор? — спросил он Мака.

Мак все еще не мог опомниться после головокружительного перелета в Лондон. События следовали друг за другом слишком быстро, и его уму было не под силу охватить их разом — все путалось и мешалось в голове Мака, которому не дали ни часа отдыха после флорентийского эпизода. Немало хлопот и неудобств доставляла Маку его одежда, подобранная не по размеру. Мефистофель на этот раз сам занялся подбором костюма для своего героя: он переодел Мака во время их волшебного путешествия во времени и пространстве, но, имея в запасе слишком мало времени, сделал это весьма небрежно. Мефистофель подтолкнул своего рассеянного спутника к свободной кабинке на две персоны. Мак, заметив, что трактирщик глядит на него, очевидно ожидая приказаний, очнулся от грез.

— Мальвазия?.. Прекрасно, — сказал он. — Хозяин, я, кажется, заметил пирог с дичью у вас на полке буфета.

— Да, сэр. Так оно и есть, сэр.

— Принесите нам две порции, — распорядился Мак, бросая взгляд на Мефистофеля: ему казалось, что вдобавок ко всем неудобствам при путешествии в Лондон его забыли покормить перед отправлением.

— Да, и еще пол-каравая пшеничного хлеба, — прибавил Мефистофель с любезной улыбкой. — Скажите, милейший, не заходил ли к вам сегодня утром ученый доктор Джон Ди?

— Ах, сэр, как вам сказать, сэр... Его еще не было, но он обязательно заглянет к нам, ведь сегодня у нас есть рыбный пирог и картофельное пюре — его любимые кушанья. Он вряд ли сможет уйти, не отведав этих блюд, тем более что он скоро уедет в Богемию, ко двору тамошнего короля, — если, конечно, верить тому, что говорит кумушка Молва.

— Гм... Если вы водите дружбу с этой кумушкой, любезный, то спросите у нее, насколько сурово мы с приятелем обходимся с нерасторопными трактирщиками, забывающими о деле за болтовней.

— Слушаю, господин. Я сам пригляжу, чтобы вам немедленно подали завтрак, — сказал трактирщик и громко крикнул: — Полли! Накрывай стол для этих господ, да поживее!

И он вернулся к своей стойке; из заднего кармана его широких панталон высовывался край ветоши, которой он чистил посуду.

— Где мы? — спросил Мак, когда они с Мефистофелем остались одни. — И почему с нами нет Маргариты?

— Я оставил ее в моей приемной в Лимбе, — ответил Мефистофель. — Для того, что вам предстоит совершить сегодня, присутствие женщины вовсе не понадобится. Что касается вашего первого вопроса, я с удовольствием отвечу на него. Мы в Лондоне, в году 1588-м. Этот год был богат событиями для Англии, а также и для вас...

— Для меня? — воскликнул удивленный Мак. — Почему?

— Потому, что сегодня состоится премьера одной пьесы, посвященной вам. Я имею в виду «Трагическую историю доктора Фауста», разыгранную труппой графа Ноттингемского, с бесподобным Эдвардом Аллейном в главной роли. Возможно, вы уже смогли кое-что об этом узнать, занимаясь опытами по спирито-некромантической магии в Кракове.

— О да, — произнес Мак с важностью: ему очень хотелось показать перед Мефистофелем свою ученость, и, похоже, на сей раз ему представился подходящий случай. — Конечно, я знаю о ней. Это самая известная пьеса обо мне. И вы перенесли меня в Лондон, чтобы я мог присутствовать на премьере. Как это любезно с вашей стороны, дорогой Мефистофель!

Мефистофель приподнял одну бровь — очевидно, реплика Мака сильно удивила его.

— Однако... Я перенес вас сюда отнюдь не затем, чтобы вы глазели на сцену, сидя в партере, и вместе с остальной публикой аплодировали красивой лжи, на которую все поэты большие мастера. Здесь вас ждет важное дело.

— Хорошо, — сказал Мак, — я готов. По правде говоря, я догадывался, что эта премьера — не единственный повод для такого далекого путешествия. Итак, что мне предстоит сделать?

— Слушайте же, — ответил адский дух и тут же вынужден был умолкнуть, потому что к ним подошла служанка с подносом в руках. На подносе лежали два куска пирога, фаршированные мясом перепелок, пол-каравая хлеба из овсяной муки, и стоял кувшин с мальвазией — обыкновенным vin ordinaire из Бордо.

Впрочем, вряд ли можно было ожидать лучшего от простого лондонского трактира в то тревожное время, когда испанский флот подошел к британским берегам, когда в столице Англии свирепствовала чума, а герцога Гиза, засевшего в Схвенингене со своими тридцатью тысячами воинов, отделял от Англии только пролив Ла-Манш.

Мак и Мефистофель принялись за еду; аппетит у обоих был отменный, и вскоре на подносе не осталось ничего, кроме опорожненного кувшина. Тогда Мефистофель отодвинул от себя пустую тарелку и негромко произнес:

— Итак, выслушайте меня, доктор. Речь пойдет о том, что вам предназначено совершить.

— Я весь внимание, — ответил Мак.

— Автор этой пьесы — Кристофер Марло, — начал Мефистофель. — Само собой разумеется, он будет присутствовать на премьере. По окончании спектакля — который, к слову сказать, будет иметь небывалый успех — Марло встретится с одним человеком, с которым у него произойдет весьма важный разговор.

— Ага! — многозначительно произнес Мак, хотя он и не понимал, к чему Мефистофель ведет свою речь.

— Этого человека зовут Томас Вальсингам. Они с Марло старые приятели. Отец Томаса, сэр Фрэнсис, занимает должность первого министра королевы Елизаветы. Будучи помощником королевы во всех ее делах, он возглавляет секретную службу и держит в своих руках нити всех крупных интриг, которых немало было начато в этот грозный для Европы год.

— Вальсингам... Так-так-так. Я запомнил, — сказал Мак, пытаясь ухватиться хоть за какую-то определенную информацию, с таким трудом выловленную им из слов Мефистофеля. — И что же я должен сделать с этим человеком? Убрать его? Обчистить? Припугнуть? Вообще-то грабежи и разбой — не прямая моя специальность, но уверяю вас...

— Нет-нет! — остановил его Мефистофель, весьма озадаченный такой реакцией собеседника. — Вам не придется иметь дело с Валгьсингамом. Слушайте дальше.

— Да-да, я слушаю.

— Вальсингам предложит Марло вновь вернуться на секретную службу, которую тот оставил несколько лет назад. И Марло согласится. Таковы факты. Это приведет поэта к преждевременной смерти. Ваша задача заключается в том, чтобы разыскать Марло сразу после его разговора с Вальсингамом и убедить его ни в коем случае не соглашаться на полученное предложение.

— Ладно, я уговорю его, — кивнул Мак. — Да, кстати, насколько хорошо этот Марло владеет оружием? Мне самому не помешало бы вооружиться перед таким делом... Вы случайно не знаете, нельзя ли раздобыть крепкую дубину где-нибудь поблизости?

— Дубину?.. Да вы что?! И не подумайте! — воскликнул шокированный Мефистофель. — Никому еще не удавалось силой заставить Марло сделать что-нибудь. Слова, впрочем, тоже мало помогали... Нет, здесь нужно действовать по-другому. Вот что я вам скажу. После премьеры вы откроете Марло те печальные последствия, к которым приведет его согласие служить шпионом Вальсингама.

— И каковы же будут эти последствия?

— Через пять лет, 30 мая 1593 года, Марло пойдет в трактир в компании троих господ: Ингрэма Фрайзера, Роберта Поли и Николае Сирса. Имея улики, свидетельствующие об их действиях в пользу Генриха Третьего, короля Франции, он попытается убедить их добровольно выдать своих сообщников и предстать перед Тайным Советом, отдав себя на милость ее величества. Эти люди поднимут его слова на смех; разгорится ссора. Не желая оставлять в живых столь опасного свидетеля, трое французских агентов схватят его, и Марло погибнет от предательского удара кинжалом или шпагой. Затем они распустят слух, что эта смерть явилась результатом нелепой трактирной драки: будто Марло ни с того ни с сего набросился на одного из них, Фрайзера, со шпагой; вынужденный защищаться, тот нечаянно нанес ему смертельную рану. Таким образом Англия и весь мир потеряют одного из самых выдающихся поэтов. Марло убьют, когда ему будет всего двадцать девять лет. А сколько прекрасных произведений мог бы он написать, если бы не эта нелепая трагическая случайность!

— Я понял, — сказал Мак. — Итак, вы хотите продлить жизнь этому Марло?

— О, я никогда не осмелился бы утверждать, что я этого хочу, — возразил Мефистофель. — Это всего лишь предположение, и изложенный мной план — один из возможных вариантов действий для вас.

— Да, но вы наметили для меня четкий план действий, разве не так?

— Вы приведете его в исполнение, только если сами того захотите, — пожал плечами Мефистофель. — Есть и другой вариант. Вы можете украсть волшебное зеркало у доктора Ди. Вы ведь слышали о докторе Ди, знаменитом ученом-маге, не правда ли?

— Разумеется, слышал, — ответил Мак, — только сейчас как-то не могу точно припомнить...

— Доктор Ди, — пояснил Мефистофель, — знаменитый английский алхимик, чародей и некромант. Его имя люди не произносят полностью, боясь навлечь на себя беду. Он один из величайших магов — таких, как всемирно известные Альберт Великий и Корнелий Агриппа. Многие могущественные владыки прибегали к помощи и советам прославленного мудреца. Сама Елизавета Английская поручила ему составить ее гороскоп — а ведь эта королева известна своим практичным, трезвым умом, которому чужды всяческие суеверия. Так вот, доктор Ди собирается покинуть Англию. Он вскоре уедет в Богемию, ко двору Рудольфа Второго, и, конечно, возьмет с собой волшебное зеркало. Вы должны каким-то способом добыть это зеркало.

— Да чего я в нем не видел, в этом волшебном зеркале? Зачем оно мне?

— Ну, например, оно может помочь вам в разговоре с Кристофером Марло. Люди редко верят на слово незнакомцам, а с помощью этого зеркала вы сможете доказать правдивость своих слов. Пусть Марло заглянет в волшебное зеркало и узрит в нем свое будущее, увидит, к чему приведет его согласие стать помощником Вальсинтама. Я думаю, зрелище собственной смерти повлияет на него, как бы он ни был упорен и тверд... Итак, вы поняли все, что я сказал вам?

— Кажется, понял, — сказал Мак. — Осталось только одно. Как мне добыть волшебное зеркало?

— Ну, знаете, дорогой мой, — ответил Мефистофель, — я не могу делать за вас всю работу. Надо же и самому иногда соображать. Попросите у доктора Ди это зеркало. Если он заупрямится, дайте ему вот это...

Мефистофель вынул из кармана небольшой предмет, завернутый в носовой платок алого шелка, и протянул его Маку. Затем поднялся со стула, заворачиваясь в свой длинный черный плащ.

— Прощайте, Фауст, я буду ждать, когда вы выполните свое задание.

И он поднял руку, собираясь щелкнуть пальцами, чтобы исчезнуть. Но Мак остановил Князя Тьмы, вцепившись в его рукав.

— Что еще? — раздраженно спросил Мефистофель.

 — Счет за завтрак, — сказал Мак. — Если ваше высокодемонородие не затруднит оплатить его...

— Разве у вас нет с собой денег?

— Мне они еще могут понадобиться. Несколько лишних монет не помешают, во всяком случае. Никогда точно не знаешь, что ждет тебя впереди, — особенно когда приходится выполнять такие непростые поручения.

Мефистофель швырнул на стол горсть серебра и поднял руку, но, подумав мгновение, опустил ее, очевидно, вспомнив недавние пререкания с трактирщиком из-за своего неожиданного появления в зале. Он не спеша вышел из трактира; оглянувшись по сторонам, свернул в узкий глухой переулок, где никто не смог бы стать свидетелем его внезапного исчезновения, и там растаял в воздухе, словно дым.

Мак спрятал в свой кошель тот предмет, завернутый в алый шелковый платок, который дал ему Мефистофель, затем, отсчитав плату трактирщику из монет, раскатившихся по столу, ссыпал оставшиеся деньги к себе в карман. Пора приниматься за дело, подумал он. Справившись, где живет доктор Ди, Мак собрался уходить.

В соседней кабинке, отделенной от Мака и Мефистофеля высокой перегородкой и потому невидимой для них, сидел некто рыжий, закутанный в малиновый плащ, удивительно напоминавший одного молодого демона с лисьей физиономией. Аззи был одет в яркий — малиновый с изумрудно-зеленым — костюм с высоким тугим стоячим воротником. Он задумчиво постукивал пальцами по дубовой крышке стола, припоминая подробности подслушанного им разговора. Губы его кривились в недоброй усмешке.

Он уже давно тайно следил за Мефистофелем, своим соперником, пытаясь разгадать его игру в Тысячелетней войне между силами добра и зла. Теперь эта тайна была раскрыта. Так вот что задумал Мефистофель! Мошенничество! Обман!.. Аззи задумался, какие выгоды он сможет отсюда извлечь. После минутного размышления у него возник еще не совсем ясный, но вполне подходящий план.

Он щелкнул пальцами прямо перед носом у изумленного трактирщика, даже не взяв на себя труд оплатить поданный счет, и растаял в воздухе, как будто его и не было. Пусть этот суеверный болван предъявляет претензии Фаусту, выдуманному Марло, или чертям из преисподней, — у Аззи найдутся дела поважнее! Он отправился в Горние Страны, в те края, где начинались владения небесных духов. Демоны редко посещают эти места, но у Аззи было о чем поговорить с одной своей старой знакомой, бывшей ведьмой, с некоторых пор ставшей ревностной служительницей добра.

— Где мы находимся? — спросил Мак у Мефистофеля.

— В одном из трактиров Латинского квартала в Париже, — ответил демон. — Среди студентов я чувствую себя легко и свободно. Они — мои давние приятели. Из всего рода людского, населяющего подлунный мир, студенты, пожалуй, наиболее близки к чертям. А Париж, несомненно, заслуживает названия Города Дьявола. Я думаю, это вполне подходящее место для начала последнего акта нашей исторической драмы, Фауст.

Мак оглянулся кругом — они сидели за длинным, грубо сколоченным деревянным столом в просторном общем зале трактира. Рядом, за тем же столом, пировали молодые люди с длинными, до плеч, волосами, одетые в темные куртки, — студенты, догадался Мак. Они были увлечены разговором и не обращали ровно никакого внимания на соседей. Очевидно, только что между ними произошел какой-то спор — они говорили громко, временами помогая себе плавными, продуманными жестами; некоторые пожимали плечами и скептически усмехались.

Девушки-служанки торопливо пробегали из кухни в зал, неся полные подносы, и возвращались обратно на кухню с грудами грязных тарелок. На подносах стояли высокие стаканы с вином и тарелки с устрицами, щедро политыми красным соусом; сбоку лежали ломти хлеба.

В зале царил полумрак; лица пирующих за соседними столиками было невозможно разглядеть. Время от времени из дальнего угла раздавались взрывы грубого хохота, свист, улюлюканье, громкое пение — студенты наслаждались жизнью на свой лад. Они были молоды, и им казалось, что весь мир лежит у их ног. Они учились в Париже, городе роскоши и процветания, удовольствий и просвещения, молва о котором облетела весь мир. Головы студентов сладко кружились — не то от собственных школярских успехов, не то от выпитого вина.

— Какой нынче год и что здесь происходит? — тихо спросил Мак у Мефистофеля.

— Год 1789-й, — сказал Мефистофель. — В Париже, как и во всей Франции, весьма неспокойно. Пожар американской революции перекинулся на Европу. Простой люд готов восстать и свергнуть монархию. Король уже не может держать в своих руках бразды правления страной, как это было в давно прошедшие времена. Двор уже не является оплотом власти; министры и высшие чиновники, назначенные из числа благородных дворян, насквозь продажны. Народ волнуется. Наступает заря новой эпохи: заря — для толпы, для черни, для так называемых народных масс, закат — для правящей верхушки, для знати, для небольшого кружка избранных. Во дворце Тюильри несчастный король Людовик XVI и его жена Мария-Антуанетта, напуганные угрозами и бранью со стороны своих непокорных подданных (которые день ото дня становятся все смелее, если не сказать — нахальнее), задумали бежать в Бельгию, где их будут ждать верные друзья, видные деятели партии роялистов, стоящие во главе нескольких армий. Войска целиком преданы их величествам и горят желанием отомстить за  обиды и оскорбления, нанесенные французским монархам. Побег короля и королевы назначен на сегодняшнюю ночь.

— Весьма любопытная история, — сказал Мак. — Но удалось ли королю и королеве осуществить свои планы?

— Увы, — ответил демон. — История говорит, что в решающие моменты их ждала неудача. В итоге монаршую чету доставили обратно в Париж под конвоем солдат Республиканской гвардии. Вскоре после этого король и королева были публично казнены — они сложили свои головы на гильотине.

— Они, наверное, были очень плохими и сделали в своей жизни много зла, эти король и королева? — робко спросил Мак.

Мефистофель невесело усмехнулся:

— Они не были плохими. Каждый из них — просто дитя своего времени, своей страны. Их смерть не будет искуплением и не избавит страну от бед. Напротив — казнь королевской семьи вызовет возмущение во всем цивилизованном мире. Разразится жестокая война. Франция будет вынуждена в одиночку противостоять армиям всей Европы...

— Я полагаю, вы хотите, чтобы я спас короля и королеву.

— Вам самому предстоит решать, что вам делать, — сказал Мефистофель. — Но если вы их спасете, это будет выдающийся поступок.

— Так что же конкретно вы мне предлагаете?

— Как я уже сказал, побег назначен на сегодняшнюю ночь. Поодиночке, стараясь не привлекать внимания, король и королева выйдут из дворца и сядут в кареты, заранее приготовленные верными людьми. Однако уже в самом начале возникнет досадное препятствие. Мария-Антуанетта потратит слишком много времени на сборы, и в результате этой задержки экипажи отправятся на несколько часов позже назначенного срока. Герцог де Шуазель, стоящий во главе отряда преданных королю гусар, должен встретить их величества в лесу, в нескольких лье от Парижа. После нескольких часов тревожного ожидания герцог покинет свой пост, решив, что побег не удался. Это один из важнейших моментов.

— Есть и другие?

— Да, несколько. Когда кареты их величеств будут проезжать мимо деревни Сен-Менехольд, некто Друэ случайно увидит короля в окне экипажа и узнает его. Друэ тотчас же поднимет тревогу; в конце концов Людовик XVI будет взят под стражу. Вы видите, что это небольшое дорожное происшествие послужит причиной провала плана. Если кто-то сумеет отвлечь внимание Друэ...

— Я начинаю понимать, — сказал Мак.

— О, даже если предотвратить эту роковую оплошность не удастся, жизнь их величеств еще можно будет спасти, — продолжал Мефистофель. — Если мост в Вареннах будет свободен, королевская карета беспрепятственно проедет по нему. Путь в Бельгию будет открыт. Беда в том, что, по имеющимся сведениям, на мосту собралось множество экипажей, преградивших дорогу карете беглецов. Итак, судьба дает вам три случая, Фауст: опоздание Марии-Антуанетты, встреча с Друэ в Сен-Менехоль-де и вынужденная остановка на мосту в Вареннах. Изменив хотя бы один из них, вы измените историю. Вы готовы?

— Как всегда, — ответил Мак.

— Прекрасно. Пожалуйста, Иоганн, постарайтесь. Помните: это ваш последний шанс. Я буду наблюдать за вами. Может быть, даже помогу в чем-либо.

У торговки рыбой, случайно проходившей мимо, Мак узнал, что Мария-Антуанетта находится в Версале, в нескольких лье от Парижа. На площади Сен-Мишель он увидел дилижанс и, заплатив сантим, занял свое место среди других пассажиров. Экипаж, запряженный четырьмя лошадьми, загромыхал по парижской мостовой. Он тащился, останавливаясь на каждом углу; некоторые пассажиры выходили, на их место садились новые.

Наконец карета выехала на проселочную дорогу, петлявшую среди полей и перелесков.

Мак вылез из дилижанса у Версальского дворца и направился прямо к парадному входу. Часовой в великолепной малиново-белой форме — цвета королевы — преградил Маку путь, угрожающе подняв пику:

— Эй, ты! Куда лезешь? Чего тебе надо?

— Я хочу попросить королеву об аудиенции...

— Она никого не принимает сегодня.

— Доложите ее величеству, что доктор Фауст просит принять его, — сказал Мак. — Она наградит вас. А я кое-что прибавлю от себя.

И Мак протянул часовому золотую монету.

— Благодарствую, — сказал тот, принимая монету и опуская ее в карман. — А теперь убирайтесь-ка отсюда прочь, да поживее, иначе я арестую вас за попытку подкупа.

После того как Мефистофель унес его из Варенн, Мак погрузился в какое-то странное оцепенение, похожее на фантастический сон. События переплетались, накладывались одно на другое, и он не мог припомнить никаких подробностей. В памяти были провалы. Затем он, казалось, погрузился в глубокий сон без сновидений, чтобы наконец проснуться в скромно обставленной комнате, на диване, обитом зеленым атласом. Мак глянул в окно: все вокруг заволокло мутно-серым туманом, и невозможно было угадать, где он находится. Однако, окинув взглядом комнату, Мак узнал кабинет Мефистофеля в Лимбе и тотчас вспомнил, когда он в последний раз был здесь. Как раз перед отправкой во Флоренцию! Ну конечно, вот и обитый зеленым атласом диван, на котором сидел Мефистофель!

Он встал с дивана и огляделся. Проход в виде арки вел в соседнее помещение; заглянув туда, Мак узнал комнату, где он спрятал свое сокровище — картину Боттичелли, спасенную от огня.

Услышав за своей спиной скрип открываемой двери, он вздрогнул и обернулся, готовый к любым неожиданностям. Вошла Илит в длинном, облегающем фигуру платье. Юбка цвета беж закрывала ее стройные ноги до середины икр. Густые черные волосы, собранные в высокую прическу, украшал резной гребень, искусно подделанный под черепаховый панцирь. Лицо Илит было бледным и задумчивым, как всегда, и лишь небольшие красноватые пятна на скулах выдавали ее волнение.

— Вот и все, — сказала Илит. — Закончился последний эпизод, в котором вы должны были сделать свой выбор.

— Мефистофель говорил мне то же самое! Что происходит сейчас, хотел бы я знать?

— Скоро начнется Суд. Я как раз собираюсь на его заседание. Я заглянула сюда на минутку, чтобы узнать, как вы себя чувствуете.

— Это большая любезность с вашей стороны. Меня, кажется, не приглашали на заседание?

— К сожалению, я ничего не знаю об этом, — ответила Илит.

— Как это на них похоже, — посетовал Мак. — Мефистофель был сама любезность и так сладко улыбался мне, когда я был ему нужен, а когда вес кончилось, он даже не зашел проведать меня. Я уж не говорю о том, что меня обошли приглашением на торжество...

— Смертных редко приглашают на подобные мероприятия, — сказала Илит. — Но я понимаю ваши чувства.

— А когда я получу обещанную мне награду? — угрюмо спросил Мак.

— Я не знаю, — покачала головой Илит. — Возможно, вам придется подождать. Вы ведь находитесь в Лимбе; здесь все люди чего-то ждут...

Илит по-особому сложила руки и тут же исчезла. Некоторое время Мак шагал взад-вперед по кабинету. Заметив несколько тонких книжек на журнальном столике, он придвинул кресло и раскрыл одну из этих книжек. Это оказалась брошюра «Дорога в ад: как ее найти», издательство «Сатаник-пресс». Мак перевернул страницу и начал читать: «Вы хотите попасть в ад? Некоторых из вас озадачит такой вопрос. Не удивляйтесь! Многие люди хотят этого. Ведь ад — это такое место, где огромное значение придается инстинктивным потребностям. Не верьте россказням о том, что в аду вам никогда не удастся удовлетворить свои потребности. Удовлетворить желания можно всегда; однако аппетит, как известно, приходит во время еды, и то, что манило вас еще вчера, привлекая своей недоступностью, перестает интересовать вас сразу после того, как вы наконец станете обладать вожделенным предметом. Но разве не то же самое происходит с вами в подлунном мире? Допустим...»

Мак не успел дочитать фразу до конца: раздался громовой удар, сверкнуло пламя, и клубами повалил черный дым. Когда дым немного рассеялся, Мак увидел, что перед ним стоит сам Иоганн Фауст. Ученый доктор выглядел прекрасно; на нем была новая профессорская мантия с горностаевым воротником.

— Эй! Подождите! — воскликнул Мак, обрадованный тем, что видит знакомое лицо — пусть это даже хмурое лицо его соперника, Фауста.

— Послушайте, я очень спешу, — произнес Фауст недовольным тоном. — Вы случайно не видели высокого, худого человека со светло-карими глазами, длинными темными волосами, очень похожего на колдуна?

— Нет, — покачал головою Мак, — я никого не видел. Я здесь совсем один. Только Илит, дух, служащий силам света, заглянула на минутку.

— Илит меня не интересует. Мне нужен граф Сен-Жермен. Он сказал, что встретится со мной здесь. Надеюсь, он не опоздает.

— А кто он такой?

Фауст поглядел на своего собеседника с видом превосходства.

— Граф Сен-Жермен — один из величайших магов. Он жил в более поздний век, чем ваш.

— Но ведь мой век — это и ваш век тоже! — удивился Мак. — Разве мы с вами живем в разные времена? И как вам удалось узнать об этом графе Сен-Жермене — он ведь из будущего?

— Видите ли, — начал Фауст менторским тоном, — я сам — великий маг, величайший из всех, когда-либо живших на Земле, и, следовательно, я знаю всех своих знаменитых коллег, работающих в данной области, — и из далекого прошлого, и из будущего. Мы, маги, поддерживаем друг с другом тесную связь — как со своими современниками, так и с теми, кто давно умер, и даже с теми, кто еще не родился.

— А зачем вы вызвали сюда этого самого графа и что вам от него нужно? — спросил Мак.

— Я думаю, вам пока лучше об этом не знать, — ответил Фауст. — Пусть это будет для вас небольшим сюрпризом.

— Сюрприз? Но ведь война между добром и злом кончилась...

— Мой дорогой, борьба между силами добра и зла продолжается. Закончен лишь один из раундов игры. Откровенно говоря, мне будет любопытно посмотреть, как Ананке будет судить ваши неуклюжие попытки повлиять на ход мировой истории. Но хотя Тысячелетней войне был объявлен конец, последнее слово еще не сказано. Оно осталось за самим Иоганном Фаустом, великим магом, доктором разных наук.

— За Фаустом? То есть за вами?

— Черт побери! А за кем же еще? Ведь Фауст — это я!

— Да, в некотором роде. Ведь я до какой-то степени тоже Фауст.

Несколько мгновений Фауст молча смотрел на Мака с таким видом, словно рассматривал какое-то забавное, доселе ему неизвестное насекомое, затем откинул голову назад и презрительно расхохотался:

— Вы? Фауст? Да кто вы такой? Дорогой мой, вы очень далеки от фаустовского образа, каким ему суждено войти в историю. Вы жалкое создание, не обладающее знаменитой фаустовской твердостью духа. Вы глядите в рот своим господам, подобно дворовому псу, и пытаетесь корчить из себя знающего человека перед своими приятелями, такими же невеждами, как и вы. Вы вульгарный, необразованный тип. Вы не имеете никакого понятия об истории, философии, политике, химии, оптике, алхимии, этике и о венце человеческой мудрости — магии. — Фауст усмехнулся. — Как малое дитя, пытаясь подражать взрослым, надевает отцовские башмаки, так и вы лишь примеряли на себя костюм Фауста. Но дитя, сделав шаг-другой в огромных башмаках, спотыкается и падает. Так же и вы, Мак, совершили множество глупостей, взявшись не за свое дело. Но теперь, к счастью, вашей клоунаде на исторической сцене пришел конец. Роль Фауста — не для вас. Вы не ровня великим мира сего. Вы — ничем не примечательная личность, один из многих тысяч простых смертных, которые влачат свое жалкое земное существование. Вы посмешили публику — и довольно! Теперь вы канете в Лету. Мы не намерены дольше терпеть ваше присутствие.

Мак не был уверен в том, что такое Лета, но колкость фаустовской брани и сам тон фаустовского монолога больно задели его.

— Ах, вот как! — воскликнул он, весь кипя от гнева. Но он говорил в пустоту, ибо Фауста в комнате уже не было — великий маг бесшумно растаял в воздухе.

Мак снова начал мерить шагами кабинет Мефистофеля. Постепенно гнев его остыл, уступив место чувству жалости к самому себе. Одиночество томило его, и, чтобы хоть как-то скоротать время, он начал размышлять вслух.

— Как будто я не хотел бы обладать всеми этими знаниями и магическим искусством! — пробормотал он себе под нос. — Но я не обладаю сверхъестественными возможностями и тем не менее стараюсь сделать то, что могу. В конце концов, это нечестно — ставить меня на одну доску с великими людьми, не говоря уже о могущественных духах, которые путешествуют во времени и пространстве так же свободно, как рыба плавает в воде. Им-то ничего не стоит в один миг перенестись за тысячи миль и за сотни лет назад или вперед, в то время как я, простой смертный, должен преодолевать все расстояния шаг за шагом, а о путешествиях во времени могу только мечтать. И никто даже не посочувствует, никто не оценит, каких трудов мне это стоит!

— Кто это здесь жалуется и хнычет? — вдруг раздался низкий насмешливый голос. Мак вздрогнул и оглянулся. Он-то думал, что остался совсем один.

Позади него стоял Одиссей — высокий, атлетически сложенный, — такой, каким и подобает быть древнему герою. Ослепительно белая туника была застегнута на плече красивой пряжкой, а наброшенный поверх нее плащ ниспадал красивымискладками, которые так любили изображать античные скульпторы. Весь облик Одиссея был исполнен благородства, а поза была простой, но в то же время не лишенной достоинства. Любой обыкновенный человек выглядел бы рядом с ним сущим ничтожеством. Маку, предававшемуся самоуничижению, показалось, что он, с его вздернутым носом, рыжеватыми веснушками и волосами цвета соломы, ничуть не красивее обезьяны. Одиссей, темноволосый, синеглазый, был почти на целую голову выше Мака; под его гладкой, бронзовой от загара кожей перекатывались упругие мышцы.

— Здравствуйте, Одиссей, — сказал Мак. — Какими судьбами вы здесь оказались?

— Я шел в зал заседаний на Суд Ананке и по пути заглянул сюда. Возможно, я и сам выступлю на общем собрании. А вы, Мак? Вы придете на Суд?

— Я жду, когда Мефистофель соизволит явиться сюда и отдать мне обещанную награду.

Одиссей пожал плечами:

— Вы полагаете, что это мудрый поступок — принять награду? Лично я не возьму ни обола от этих современных духов тьмы. Принимая дары демонов, вы попадаете в зависимость от них. А им только того и надо!.. Впрочем, каждому свое. Прощайте, Мак!

Одиссей достал из кожаной сумки пакет с ингредиентами для заклинания перемещения и, вскрыв его, растаял в воздухе.

— Эти древние греки больно много о себе воображают, — пробормотал Мак, оставшись один. — Они завели у себя целый сонм божеств на все случаи жизни, и боги всячески помогали им, не брезгуя самой тяжелой работой. Вот почему эти античные герои совершили столько подвигов! А попробовали бы они справиться со всем этим в одиночку, как современные люди! Лично мне пришлось полагаться только на свой собственный интеллект, чтобы пройти сквозь все уготованные мне испытания в незнакомых мне мирах, и на собственные, отнюдь не сверхъестественные силы, когда мне приходилось совершать далекие и утомительные путешествия. Конь о четырех ногах и тот спотыкается, а у меня их только две!.. По правде говоря, мне на долю выпали такие пути-дороги, которых ни одному смертному не одолеть.

— Вы так думаете? — пропищал тоненький голосок за спиной у Мака.

Мак подумал, что во Вселенной, должно быть, существует какой-то закон, в силу которого все, кто путешествует с помощью магии, должны непременно материализоваться за его спиной. Обернувшись, он увидел гнома Рогнира, вылезающего из дыры в полу, которую он проделал своей киркой.

— Конечно, я так думаю, — сказал Мак гному. — Куда ни глянь — все вокруг прибегают к помощи магии. Им достаточно произнести заклинание и щелкнуть пальцами — и вот они в мгновение ока перенеслись на край света, а может быть, и в иной мир. Для них не существует ни времени, ни расстояний.

 А я, обычный человек, не посвященный в эти «великие» тайны, должен совершать пешие путешествия, отнимающие так много сил и времени, даже не зная толком, куда я иду и что ждет меня в конце пути.

— Да, действительно, нелегка ваша жизнь, — саркастически заметил Рогнир. — Ну, а я, по-вашему, чем занимаюсь? Развлекаюсь? Пирую и веселюсь?

— Вы? Я как-то об этом никогда не думал... Ну, и как же вы путешествуете?

— Мы, гномы живем по старинке, — ответил Рогнир, — и не признаем всяких новомодных людских выдумок. Мы ходим только пешком. Но это вовсе не значит, что мы совершаем увеселительные прогулки. Сначала мы прокладываем подземный тоннель и только потом уже идем по нему куда нужно. Уж не думаете ли вы, что это так просто — вырыть тоннель, — раз, два и готово?

— Я думаю, что это совсем не просто, — ответил Мак, не желая спорить с коротышкой-ворчуном. Подумав еще немного, он добавил: — Ведь под землей вам могут встретиться большие твердые камни.

— Там, где мы прокладываем свои подземные ходы, чаще попадаются камни, чем грунт, — сказал польщенный Рогнир. — Сквозь грунт даже самый маленький гномик проложит тоннель за каких-нибудь полчаса. Камни и валуны, конечно, большая беда для нас, гномов; но вот уж чего действительно врагу не пожелаешь — так это рыть подземный коридор под топким болотом. Такой тоннель нужно подпирать толстыми деревянными бревнами, а то он может обвалиться. Эти бревна приходится тащить из леса до того места, где вы будете ставить подпорки в тоннеле. Бревна, к слову сказать, тоже не сами собой растут. Дерево нужно свалить, обрубить на нем сучья, аккуратно обрезать его с двух концов. Только потом его уже можно использовать. А леса, как нарочно, расположены далеко от тех болотистых низин, где нам приходится прокладывать глубокие тоннели. Бывает, несколько миль тащишь на себе тяжеленное бревно — по бездорожью, по кочкам... Конечно, там, где вручную никак не управиться, мы нагружаем бревнами лохматых крепконогих пони.

Но чаще всего нам приходится рассчитывать только на свои собственные силы, на лопату, кирку и топор.

— Мне кажется, вам такая жизнь не очень-то по вкусу, — сказал Мак.

— И здесь вы тоже не правы! — возразил Рогнир. — Для нас, томов, такая жизнь и есть самая подходящая. Мы ведь не люди, не забывайте! Мы — сверхъестественные существа, хотя и не шибко этим гордимся. Мы, конечно, могли бы попросить Высшие Силы даровать нам какие-то особые способности, но не в наших правилах просить кого-то о чем бы то ни было. Мы — единственный народ во всей Вселенной, который живет сам по себе, ни от кого не зависит и ничего ни у кого не просит.

— А разве вас не интересует, кто в конечном счете победит — добро или зло? — спросил Мак.

— Нисколько, — равнодушно сказал Рогнир. — Нас, гномов, это не касается. Мы стоим в стороне от этих вечных споров между добром и злом. Мы, гномы, не знаем никакого иного добра, кроме копания земли, и никакого зла, кроме того же самого копания. Наш удел от колыбели и до гробовой доски — копать землю. И мы копаем ее, покуда хватает сил. Ну а когда у нас остается немного свободного времени, мы путешествуем по своим подземным коридорам, ищем драгоценные камни и устраиваем праздники — Слеты гномов. Мы честно делаем то, что предначертано нам Судьбой, а не ждем помощи от какого-нибудь духа, случайно проходящего мимо.

— Ну, ладно, хватит, а то мне станет совсем стыдно за самого себя, — сказал Мак смущенно. — Но разве вы ничего больше не хотели мне сказать?

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — важно начал Рогнир. — Мне кажется, вся эта канитель между духами, полубогами и самим доктором Фаустом, участником Спора между светом и тьмой, затевалась ради того, чтобы выяснить, кому же будет принадлежать власть над человечеством в течение следующего тысячелетия.

— Полностью с вами согласен.

— Прекрасно. И что же вы собираетесь делать?

— Кто? Я?.. — удивился Мак.

— Ну конечно, вы, — невозмутимо ответил Рогнир.

— Не знаю... А что, собственно, я могу сделать? Ничего. Но даже если бы я и мог, почему именно я должен что-то делать?

— Да потому, что это ваша судьба будет решаться на Суде, глупый малый! — сердито сказал Рогнир. — Неужели вам не хочется взять слово?

— Конечно, хочется! — вздохнул Мак. — Но кто я такой, чтобы указывать всем этим господам, как им следует править нами?

 — А кто будет выступать от имени всего человечества? Фауст?

Мак покачал головой:

— Фауст мнит себя центром мироздания, хотя на самом деле он всего лишь самый обычный маг, обладатель громкого голоса, разучивший несколько старых фокусов. Такие, как он, сильно отличаются от обыкновенных людей, составляющих большинство. Я и сам умею делать некоторые «чудеса», которые сами маги почему-то громко именуют искусством; но когда они начинают толковать о своей алхимической науке и прочих высоких материях, это отнюдь не вызывает у меня восторга.

— Правильно, — сказал Рогнир. — Это все пустая болтовня. Много шума из ничего, как говорится. Нет ничего лучше копания земли — для нас, гномов, разумеется. А что касается вас, то почему вы позволяете распоряжаться собой всяким выскочкам вроде этого Фауста?

Мак изумленно посмотрел на него:

— А что я могу сделать?

— Ну, по крайней мере вы могли бы рассердиться.

— Я ни на кого не сержусь, — пожал плечами Мак.

Но не успел он произнести эти слова, как вдруг почувствовал, как из глубины его души начал подниматься долго сдерживаемый гнев. Сперва он подумал, что это притворный гнев — ведь столько раз ему приходилось лицемерить, изображая чувства, которых он на самом деле не испытывал, — однако вскоре он рассердился не на шутку. Напрасно он старался успокоиться, мысленно внушая самому себе, что не стоит обращать внимания на подобные пустяки, что скоро все пройдет и забудется, — гнев не утихал в нем; напротив, он бушевал с силой, доселе еще не изведанной Маком. В глазах у него потемнело; вены вздулись на лбу и на шее, а в висках застучали два тяжелых молота.

И тут его словно прорвало.

— Черт побери! — закричал он, сжимая кулаки. — Да какое он имеет право! Каждый должен сам решать свою судьбу! И простой смертный тоже! Слишком долго мы позволяли духам и так называемым великим людям вроде Фауста править нами! Настало время изменить существующий порядок.

— Вот это другой разговор! — сказал Рогнир.

— Но что я могу сделать?.. — растерянно спросил Мак, остывая.

— Занятный вопрос, — ответил ему Рогнир, повернулся к недавно проделанному им отверстию в полу — выходу из подземного коридора — и нырнул в него.

Некоторое время Мак наблюдал, как проворно, словно крот, гном работает лопаткой, засыпая отверстие, через которое он только что пролез. Ему захотелось уйти под землю следом за Рогниром, попасть в этот длинный темный тоннель, ведущий неизвестно куда. Но люди никогда не путешествуют под землей, да и проложенный гномом тоннель был бы для него слишком тесен. Вздохнув, Мак вышел в коридор, открыл входную дверь и выглянул наружу. Перед ним лежал Лимб, где все предметы принимали неясные, расплывчатые очертания. Вглядываясь в туманную даль, Мак смог различить контуры далеких холмов; над ними поднимались серо-голубые облака, которые на самом деле были вершинами гор — они тонули в сероватом мареве. Пейзаж, открывшийся взгляду Мака, походил на театральную сцену за тонким, прозрачным занавесом. Все вокруг казалось ненастоящим, нереальным.

Прямо от порога вдаль уходила еле различимая тропинка. Приглядевшись, Мак увидел какие-то знаки, установленные вдоль нее, напоминающие стрелки — указатели движения. Мак пошел по этой тропинке сквозь густой желтоватый туман, ориентируясь по дорожным знакам. Вскоре он вышел к перекрестку. У пересечения двух дорог был вкопан деревянный столб. Стрелки-указатели на его вершине глядели в разные стороны. На каждой из этих стрелок было что-то написано. Подойдя поближе, Мак прочитал:

«ДОРОГА НА ЗЕМЛЮ»

«ДОРОГА В РАЙ»

«ДОРОГА В АД»

«ДОРОГА, ПО КОТОРОЙ ВЫ СЮДА ПРИШЛИ»

Последняя стрелка была повернута как раз в том направлении, откуда он пришел.

Выбрав одно из направлений, Мак решительно зашагал в ту сторону, куда указывала стрелка.

Илит порадовалась тому, что выбрала удачный денек для путешествия. Спустившись с небес, она очутилась на маленьком кладбище в старой Англии, графстве Йорк. Был конец мая. Солнце сияло так, как оно сияет только в безоблачный и тихий майский день, и все вокруг, казалось, впитывало его живительные лучи. Щедрость солнца славил разноголосый птичий гам: множество птиц, прыгавших, перелетавших с одной замшелой ветки на другую, возившихся в невысоких кустах, копошившихся на могилах, где пробивалась зеленая трава, трещали, стрекотали, щебетали, звенели и свистели, изо всех сил стараясь перекричать друг друга. Но что радовало Илит больше всего — больше пения птиц, больше этого весеннего праздника света и тепла — это примерное поведение двенадцати юных херувимчиков, находившихся под ее опекой.

Небесные создания вели себя на редкость тихо. Даже для ангелов.

Детки мирно играли в сторонке — дружно, не ссорясь, никого не исключая из игры, — и Илит уже облегченно вздохнула, намереваясь немного отдохнуть после неблизкого перелета из рая небесного в рай земной, как вдруг прямо перед нею, в десяти шагах, сверкнул огонь и заклубился едкий адский дым. Когда облако дыма рассеялось, она увидела невысокого рыжего демона, чем-то напоминавшего Братца Лиса из известной сказки.

— Аззи! — воскликнула Илит. — Что ты здесь делаешь?

— Я взял отгул, — сказал Аззи. — Захотелось немного отдохнуть от гадких дел, прогуляться по святым местам. В конце концов однообразие надоедает. Вот я и решил сменить обстановку.

— А свои убеждения ты случайно не решил сменить? — колко спросила Илит.

— Нет, не в пример некоторым, — ответил Аззи, намекая на темное прошлое Илит, начинавшей свою духовную карьеру в роли ведьмы. — Что за славные у тебя детки, — прибавил он, указывая на очаровательных малюток-ангелочков.

 — Да, и к тому же, как видишь, они ведут себя ужасно хорошо, — не преминула заметить Илит.

 — Что же в этом удивительного? Ангельское поведение для ангела — все равно что чертовщина для черта.

Тем временем юные херувимы, оставив тихие игры, затеяли шумную возню среди надгробий. В тишине кладбища их тоненькие, приторно-сладкие голоса были далеко слышны:

 — Смотри, смотри, что я нашел! Это могила святого Ательстана Медоуста[1]!

 — Ну и что! А я нашла могилу святой Анны — Главы Покаянной. Это очень известная святая, гораздо более известная, чем твой Медоуст!

Златокудрые, белокожие, курносые ангелочки с пухлыми розовыми щеками, казалось, сошли с какой-нибудь глянцевой рождественской открытки. На первый взгляд они отличались друг от друга не более чем горошины из одного стручка: широко раскрытые голубые глаза, крупные шелковистые локоны, падающие на плечи по моде того столетия. У каждого за спиной имелась пара крылышек, покрытых нежными перышками, еще не успевшими истрепаться под ветрами Неба и Земли. Однако крылья их сейчас были спрятаны под широкими белыми и розовыми ангельскими одеяниями и замаскированы отделкой из кружев. Не то чтобы вся эта милая компания путешествовала инкогнито — им нечего было таиться, ведь в 1324 году мало кто из людей удивился бы, увидев ангела. Однако у детей Эфира существовало неписаное правило прятать свои крылья, сходя с Небес на Землю.

Да, на земле в тот момент, когда Илит опустилась на дорожку старого английского кладбища, шел 1324 год. В те времена мир людской посещало множество гостей из потустороннего мира — как званых, так и незваных. Ангелы и демоны, сатиры и нимфы, обосновавшиеся здесь на правах старинных знакомых, божества давно забытых религий, бог знает какими ветрами занесенные в чужие края, причудливые порождения фантазии — смешные и страшные, уродливые и красивые, разные бесплотные создания, происхождение которых было столь же туманно, как и принимаемые ими формы, наполняли земные города и села, леса и парки, реки и озера. В эту пеструю эпоху, названную впоследствии Возрождением, общество отличалось известной широтой взглядов и терпимостью.

— И что же ты делаешь здесь, Илит? — спросил Аззи.

Прелестная брюнетка объяснила ему, что она привела этих невинных отроков и отроковиц на экскурсию по известнейшим гробницам Англии. Экскурсия входила в план обучения закону божьему — лекции этим юным созданиям уже читали, зачеты почти все сданы, а практика должна была начаться только летом. Илит была ярой сторонницей воспитания молодежи в страхе божьем — возможно, здесь сказывалось ее бурное прошлое (ведьма, состоявшая на службе у темных сил, она перешла на сторону добра, полюбив ангела Гавриила). Дети должны получить блестящие знания, чтобы впоследствии самые сложные и каверзные людские вопросы не смогли смутить их или поставить в тупик.

То местечко на севере Англии, с которого небесные гости начали свою экскурсию, — Юдоль Страдания, не слишком широко известная в те времена, — как раз подходило для таких целей. Здесь нельзя было найти клочка земли, в которой не лежал бы прах какого-нибудь святого или кости мученика, пострадавшего за веру. Юные ангелы и ангелицы погрузились в созерцание надгробных камней, сосредоточенно разбирая надписи на староанглийском языке и увлеченно обсуждая свои маленькие открытия.

— Так вот, оказывается, где похоронена святая Цецилия Опрометчивая, — прозвенел тоненький голосок. — Я недавно говорила с нею — еще когда мы были там, на Небесах. Она попросила меня помолиться у ее могилы.

Аззи повернулся к Илит:

— Похоже, дети не слишком нуждаются в твоем надзоре. Почему бы тебе не прогуляться вместе со мною? Пообедаем вместе...

Когда-то очень давно Илит и Аззи были близки — в те времена оба они были молоды и служили темным силам. Лукавый демон, подававший большие надежды, легко вскружил голову хорошенькой ведьмочке. Да, были когда-то времена...

Она сделала несколько шагов в направлении, указанном Аззи, — к дубу, широко раскинувшему свои мощные ветви, — и во мгновение ока перенеслась в совершенно другой мир. Теперь вместо дуба перед ней были пальмы, а вместо правильных рядов могильных камней, кое-где начавших зарастать мхом, до самого горизонта раскинулась морская гладь. Солнце — огромный оранжевый шар — висело над морем. На узком песчаном берегу не было ни души. У самой кромки воды стоял роскошный шатер. Полог у входа был откинут, и Илит могла видеть стол, накрытый с восточной пышностью. Каких только яств здесь не было! Столетние вина в серебряных узких кувшинах стояли на парчовой скатерти. Спелые плоды, казалось, вобрали в себя золотистые лучи, которыми щедро одарило их тропическое солнце. Чуть поодаль возвышалось широкое ложе. Пуховые подушки и шелковые одеяла лежали на нем горой. За занавеской хор сатиров исполнял куплеты любовного содержания.

— Приляг, — пригласил Аззи свою бывшую подружку, обняв ее за плечи и подведя к ложу. — Я угощу тебя вином, фруктами и охлажденным шербетом. Ты когда-нибудь пробовала охлажденный шербет с виноградом? Ну а потом мы с тобой займемся тем, что, как мне кажется, когда-то доставляло тебе удовольствие... Я соскучился по тебе. Я так давно не был с тобой, Илит.

— Полегче, приятель! — воскликнула бывшая ведьма, отталкивая Аззи, охваченного любовным пылом. — Ты меня не за ту принимаешь! Ты что, забыл, что я ангел?

— Нет, моя крошка, — ухмыльнулся Аззи. — Ну как же я мог такое забыть! Я просто подумал, что ты хочешь немного расслабиться. Сделать паузу, так сказать.

— Но у нас есть строгие законы, которые не позволено нарушать.

— Вот как? А твоя маленькая интрижка с доктором Фаустом? Как на это смотрит ваша суровая мораль?

— Это была моя ошибка, — вздохнула Илит. — Я была так молода и неопытна в то время... я позволила своим чувствам взять верх над рассудком. Но впоследствии я раскаялась. Теперь со мной все в порядке. Я вновь стала самой собой, прежней Илит, и веду правильную жизнь.

— Да, конечно. Если не считать того, что из-за этой истории вы с Гавриилом расстались.

— Почему же? Мы до сих пор видимся... и довольно часто... Интересно, как тебе удалось пронюхать...

— Не огорчайся. Я не хотел тебя обидеть. Знаешь пословицу: «Добрая слава лежит, а худая далеко бежит». Во всех трактирах Лимба только об этом и говорят! Вообще, если хочешь знать обо всем, что происходит между Землей и Небом, то лучшей информационной службы, чем заурядный кабачок где-нибудь на окраине Лимба, не найти.

— Мне кажется, ты лукавишь, дружок. Моя личная жизнь... Неужели сплетникам Лимба больше не о чем почесать языки?

— Должен вам сказать, что когда-то вы были порядочной чертовкой, мадам. И мы довольно весело проводили время. В те времена ты не чуралась моего общества, Илит. Помнишь, как нам было здорово вдвоем?

— Ах, Аззи, ты невыносим. Если ты хочешь соблазнить меня, тебе бы следовало говорить мне комплименты: как хорошо я выгляжу, насколько я привлекательна... и все такое прочее. А ты битый час расточаешь похвалы самому себе.

— А ты, между прочим, и вправду недурно выглядишь. Не знаю, как насчет «всего прочего», но вид у тебя, прямо скажем, весьма аппетитный. — И Аззи окинул бывшую ведьму взглядом, отдающим должное ее прелестям.

— Аты, между прочим, ничуть не изменился. Все также остришь... — Илит, прищурившись, поглядела в морскую даль. — Что ж, Аззи, благодарю тебя за эту роскошную иллюзию. Ты не пожалел времени и сил, создавая ее. Но мне пора. Меня ждут дети.

И, повернувшись спиной к морскому берегу, солнцу и теплому песку, Илит сделала несколько шагов. Через мгновение она уже вновь стояла на посыпанной песком дорожке тихого английского кладбища. Она явилась как раз вовремя: отроковица Эрмита вцепилась в волосы отрока Димитрия, и, если бы не вмешательство Илит, юная дева добралась бы и до ушей бедняги.

Вслед за Илит на кладбище объявился Аззи. Казалось, он был не слишком огорчен только что полученным отказом.

— И все-таки, Аззи... — нерешительно начала Илит. — Не думаю, чтобы только ради меня ты решил проделать такой длинный путь из Ада в подлунный мир. Но если ты явился сюда не за мной, то за чем же? Что ты вообще здесь делаешь, позволь узнать?

— Я просто наслаждаюсь покоем, — невесело усмехнулся Аззи в ответ. — Видишь ли, я оказался не у дел. Я явился сюда затем, чтобы составить план дальнейших действий.

— Сюда? В Англию?

— Да, в средневековье. Это один из моих самых любимых периодов в истории человечества.

 — Как же это ты оказался не у дел? Я думала, силы зла по заслугам оценили талант, с каким ты провел интригу в истории с доктором Фаустом.

 — О! Будь добра, не напоминай мне об этой ужасной истории!

— Ужасной? Но почему же?

 — Как это часто случается, победу одержал один, а лавры достались другому. После того как Мефистофель чуть было все не испортил... Эти тупоголовые болваны у нас в аду ведут себя так, словно до конца света еще не один миллиард лет и впереди у них вечность. До них никак не доходит, что не так-то просто им будет удерживать власть над умами людей. Скоро они совсем выйдут из моды и в лучшем случае будут пылиться на полках музеев, а в худшем — попадут к старьевщику, как никому не нужная ветошь.

 — Что ты говоришь, Аззи! Такого быть не может! Ведь зло бессмертно. Если оно исчезнет, что же тогда случится с добром?

 — Добро постигнет та же участь.

 — Но это же невозможно! — воскликнула Илит. — Человечество не сможет обойтись без добра и зла!

 — Были времена, когда человечество прекрасно обходилось без них, моя дорогая, — философски заметил Аззи. — Припомни: ни древние греки, ни римляне не имели такого понятия, как абсолют. И это отнюдь не мешало им жить. Многие мыслители считают античность Золотым веком человечества и черпают свою мудрость из этого неиссякаемого источника..,

 — Я в этом не уверена, — отвечала Илит. — Но даже если и так, я не думаю, чтобы подобный возврат к прошлому был возможен. Человечеству нужна мораль. Люди не смогут существовать в обществе, лишенном твердых нравственных устоев.

 — Почему же? — парировал Аззи. — Ведь добро и зло — это не хлеб насущный, без которого смертным и вправду пришлось бы нелегко.

 — Не хлебом единым... — начала было Илит торжественно, но умолкла под насмешливым взглядом Аззи. Подумав секунду, она тихо спросила: — Так, значит, твоя цель — уничтожить добро и зло, Аззи? Построить свой мир, мир по ту сторону добра и зла?

 — Конечно же, нет! Зло — это моя работа, Илит, моя профессия, и я считаю себя профессионалом высокого уровня, Я верю в силу зла. Я редко делюсь своими мыслями с окружающими, но тебе, Илит, я могу раскрыть свою душу. Я действительно кое-что задумал. Я хочу совершить нечто выдающееся. В конце концов, я же демон. Я хочу учинить Великое Злодейство, чтобы снова вернуть человечество на старый путь добра и зла. Как говорится, время собирать камни и время разбрасывать камни.

— Пока мне ясно только одно: от скромности ты не умрешь, — сказала Илит.

— Ах, как бы мне хотелось, чтобы Ананке смотрела на вещи моими глазами, — продолжал Аззи, не обратив внимания на реплику Илит, — Но эта глупая старуха так упряма! Она и слышать не хочет ни о каких других теориях, кроме своей диалектики!

Аззи жаловался на воплощение Судьбы, которой подчинились и боги, и смертные. Этот закон, оставшийся в силе с древнейших времен, в разные времена вызывал много споров и недоразумений. Возможно, Ананке была бы лучшей правительницей, если бы не непредсказуемость ее поступков — чисто женская черта.

— Что ж, Аззи, — сказала Илит, — желаю тебе успеха. Мне пора возвращаться к своим делам.

— Как тебе только не надоедает возиться с этой мелюзгой? — спросил ее Аззи.

— Тебе этого не понять. Путь на небеса предполагает долгое нравственное самосовершенствование, и мы умеем многое такое, что не по плечу темным силам. Тот секрет, о котором ты спрашиваешь, очень прост: мы заставляем себя полюбить то, что нам волей-неволей приходится делать. Однако это еще только полдела на пути превращения в ангела.

— Любопытно, какова же вторая половина?

— Нужно распрощаться со всеми своими старыми дружками. Особенно с теми, кто знается с нечистой силой. Или сам является воплощением этой силы. Прощай, Аззи. Желаю тебе всего самого наилучшего.

Покидая Землю, чтобы отправиться в царство тьмы, демон использует такие силы природы, в тайны которых смертные начали проникать лишь недавно. Нужно сказать, что все достижения земных ученых в области физики элементарных частиц — лишь бледная тень подлинного могущества, которым обладают существа из вышних сфер. Вскоре после разговора с Аретино Аззи поглядел на звездное небо и улыбнулся светилам, словно старым знакомым. Он щелкнул пальцами — мода на заклинания, срабатывающие при щелканье пальцами, еще не прошла с тех времен, как Мефистофель вел непростую игру с лже-Фаус-том, и Аззи решил сотворить себе модное заклинание на все случаи жизни — и почувствовал, как неодолимая сила увлекает его ввысь, в бескрайнее черное небо, усыпанное крупными алмазами звезд. Аззи мчался, как метеор; его сходство с крупным метеором довершал огненный след, который оставлял за собой рыжий демон.

С шумом и громом промчался он сквозь невидимую оболочку, отделяющую мир небесный от мира земного, — ту самую сферу, которую ученые древности полагали сделанной из хрусталя. Развив субсветовую скорость, Аззи почувствовал, как увеличивается его масса — ведь принцип относительности Эйнштейна верен даже для не совсем материальных объектов, какими, строго говоря, являются демоны. Звезды тревожно перемигивались друг с другом, наблюдая за полетом Аззи. Космический холод пробирал Аззи до костей. Его рыжие брови побелели от инея, а под носом выросла длинная сосулька. Однако Аззи, упорно стремившийся к своей цели, не обращал на эти мелкие неприятности никакого внимания. Он несся очертя голову, и ничто не могло заставить его свернуть с выбранного пути.

Чтобы поставить безнравственную пьесу, Аззи нужны были деньги. Ведь и автору, и актерам нужно платить, и платить весьма щедро. Однако главную статью расхода составляла даже не зарплата всех участников проекта Аззи. Огромные суммы придется потратить на разные чудеса и сказочные приключения, которыми Аззи собирался украсить путь к счастью своих наемных работников. Ведь смертные — словно дети. Они буквально помешаны на чудесах, и, чтобы заставить их работать на совесть, придется придать действию некоторую театральность.

Где же взять необходимую сумму? Аззи вспомнил, что еще до начала истории с доктором Фаустом он стал лауреатом премии «За самую выдающуюся пакость года». Однако денег он до сих пор не получал.

В конце концов он набрал скорость, достаточную для перехода в мир иной. Внезапно Аззи ощутил, что жуткий вес, который он приобрел, перестал давить на него всей своей тяжестью. Гравитация исчезла, и Аззи поплыл в невесомости в сияющей пустоте, где уже не существовало материальных космических тел, состоящих из атомов и более мелких частиц. Он перешел черту, отделяющую реальный мир от мира незримого.

Наконец он очутился в таком месте, которое было смутно знакомо ему. Размытые, блеклые цвета, нечеткие контуры предметов говорили о том, что он близок к своей цели. Он был дома, в своем аду!

Прямо перед ним возвышались мрачные стены столицы царства тьмы, сложенные из черного камня. Несведущий гость из подлунного мира, бог знает каким ветром занесенный в эти края, мог бы принять этот город за древний Вавилон. И неудивительно: вавилоняне, имевшие весьма тесные связи и контакты с силами тьмы, построили свой город по образу и подобию столицы преисподней.

В сторожевых башенках у самых ворот, к которым подошел Аззи, несли караул демоны-часовые из числа Внутренней охраны особо плохих объектов. Аззи достал пропуск и помахал им перед свиным рылом одного из демонов, стоявшего ближе всех остальных. Огромные ворота, окованные железом, раскрылись перед Аззи, и он вошел в город.

Миновав «спальные районы», имевшие довольно унылый вид, Аззи очутился в деловом центре города. Несмотря на ранний час, здесь царила суета. Обитатели преисподней спешили куда-то с крайне озабоченным видом, входили или выходили из дверей многочисленных частных контор и государственных учреждений. Аззи шел по узкой улочке, где великолепные новые здания солидных фирм соседствовали с трехэтажными домиками — конторами мелких предпринимателей. Пройдя мимо здания Департамента коммунальных услуг, Аззи повернул направо, нырнув под арку, и очутился в тупике. Здания, отведенные под различные канцелярии и управления, окружили его плотным кольцом. Отыскав среди этих гнезд бюрократии нужное ему учреждение, Аззи толкнул тяжелую входную дверь и слился с неиссякающим потоком исчадий ада — демонов, чертей, вампиров и прочей нечисти, текущим по бесконечным длинным коридорам, пропахшим мышами и плесенью. Здесь и там мелькали пестрые кимоно суккубов[6] — вездесущих, несмотря на рвение полиции нравов, всегда готовых обслужить высокопоставленных клиентов во время обеденного перерыва. Молодые чертики в голубых униформах торчали на лестничных площадках у окон с сигаретками в руках, обмениваясь последними новостями и поглядывая на проходящих мимо ведьмочек-секретарш.

Аззи не было дела ни до разношерстной толпы в коридоре, ни до скучающих сплетников, куривших на лестницах, где висели таблички «Курить воспрещается». Он направился прямо в бухгалтерию.

У дверей бухгалтерии выстроилась длиннейшая очередь — пожалуй, самая длинная из всех очередей в этом здании. Аззи отметил, что ни в одной из других очередей он не видел такого тоскливого выражения на лицах ожидавших. Большинство их были вконец опустившимися типами, оборванными и тощими, как сама Смерть. Все, что им оставалось в их долгой жизни, — это покорно ждать, пока кто-то из мелких служащих не соблаговолит их выслушать.

Когда Аззи вошел в длинный и мрачный коридор, ведущий к дверям бухгалтерии, очередь лениво повернула головы и поглядела на новичка мутными глазами. Однако Аззи не стал выяснять, кто здесь последний, отнюдь не собираясь занимать место в хвосте этой длинной очереди. Вынув из внутреннего кармана жилета Удостоверение на право внеочередного обслуживания — красную книжечку в солидном кожаном переплете с золотым тиснением, — он развернул его и крепко зажал в руке, подняв высоко над головой. Это удостоверение, выданное Аззи еще тогда, когда он работал под началом самого Асмодея и ходил в любимчиках у этого Князя Тьмы, давало предъявителю право буквально везде проходить вне очереди. Очередь оживилась и загудела. Уворачиваясь от цепких лап, тянувшихся к нему, Аззи протолкался к самым дверям бухгалтерии. Ловко проскользнув под локтем здоровенного гоблина, загородившего ему дорогу, Аззи толкнул дверь, обитую человеческой кожей, и очутился в огромном мрачном зале с высоким закопченным потолком.

Клерк, восседавший за конторкой в Отделении просроченных платежей и общавшийся с посетителями через крохотное окошечко в массивной перегородке из пуленепробиваемого стекла, оказался классическим типом банковского служащего преисподней. Метис, у которого мать была чертовкой, а отец — гоблином, уроженец Трансильвании, он сумел, несмотря ни на что, выбиться в люди и, очевидно, очень гордился этим. Внешность у этого субъекта была довольно невыразительная: длинный, вечно мокрый нос, красные слезящиеся глазки, гнилые зубы и дыхание настолько зловонное, что даже обитатели ада морщились и старались поскорее отвернуться. Как всякий банковский служащий, он не забивал голову делами и старался посвящать работе как можно меньше времени, экономя свои силы и средства Центрального банка преисподней. Мастер по части всевозможных отказов, он, даже не взглянув в бумаги, просунутые ему в окошечко, заявил, что Аззи неправильно заполнил бланк получателя, представил не все документы, которые необходимы для оформления официального разрешения на изъятие некоторой суммы из Центрального банка, и что даже если все его бумаги в порядке, то это, очевидно, не те бумаги. Не вступая в долгий спор с клерком, Аззи достал документ, подтверждающий правильность заполнения бумаг, заверенный лично Вельзевулом. Этот документ гласил, что все бумаги подателя сего, включая банковские счета и ордера на разовые выплаты всевозможных сумм, в полном порядке, а если даже и не в полном порядке, то это не имеет никакого значения, и что суммы, указанные в ордерах, счетах и прочих документах, предъявляемых подателем сего, должны быть выплачены немедленно в соответствии с личным Указом его превосходительства. Отпечатанный на лучшей гербовой бумаге, документ был украшен печатями всех форм и размеров и одной-единственной подписью в правом нижнем углу: Вельзевул.

Этот документ, а особенно подпись произвели сильное впечатление на клерка-метиса. Однако он был не из тех, кто сдается без борьбы. С минуту он молча разглядывал поданный Аззи лист бумаги, почесывая кончик длинного носа, густо усыпанного прыщами и бородавками, затем прогнусавил, что он всего лишь помощник младшего бухгалтера и не обладает достаточной компетенцией, чтобы вести столь сложное дело. Пускай господин Аззи Элбуб пройдет в другой конец зала, затем направо по коридору, поднимется на четвертый этаж, пятая дверь слева...

Но Аззи не собирался этого делать. С очаровательной улыбкой, показавшей бедному банковскому служащему все тридцать три белых острых зуба демона благородного происхождения, он достал еще одну бумагу — Приказ действовать немедленно. Этот приказ гласил, что никакие отговорки и оправдания не могут служить поводом для задержки выплаты причитающихся предъявителю сего сумм и что клерки, допустившие задержку выплаты вышеупомянутых сумм, будут подвергнуты денежному штрафу в размере причитающейся предъявителю сего суммы с начислением процентов, компенсирующих, стоимость банковских услуг по хранению этой суммы в течение бесконечного срока. Означенный штраф будет вычтен из жалованья клерка, виновного в задержке выплаты причитающейся предъявителю сего суммы.

 Этот приказ, который Аззи попросту стащил в канцелярии Сатаны, где подобные бланки выдавались только узкому кругу лиц, приближенных к Повелителю преисподней, побудил ленивого клерка к реальным действиям. С пронзительным воплем: «Нет! Я не хочу, чтобы эта сумма была выплачена из моего кармана! Подождите всего лишь секунду... И куда это запропастилась моя печать?» — клерк-метис начал рыться в письменном столе и, наконец достав из одного ящика массивную печать, оттиснул на приходно-расходном ордере Аззи огненно-красными буквами: «ВНИМАНИЕ! СРОЧНЫЙ ПЛАТЕЖ! НЕМЕДЛЕННО ВЫПЛАТИТЬ УКАЗАННУЮ СУММУ!»

 — Спуститесь этажом ниже, господин Элбуб, и предъявите этот ордер в кассе, — сказал клерк. — А теперь, сделайте милость, оставьте меня в покое. Вы испортили мне весь день.

 Аззи повернулся, и тотчас же за его спиной захлопнулось окошечко конторки. Он усмехнулся: на тот случай, если ему откажут в немедленной выплате денег, у него в арсенале имелось не одно средство борьбы с бюрократией и, пожалуй, посильнее тех, что он уже использовал. Однако дальше все прошло на удивление гладко. Когда Аззи предъявил свой ордер в кассе, клерк, только взглянув на ярко-красный оттиск, немедленно выложил перед Аззи несколько мешков, туго набитых золотом. Это была премия Аззи.

Сидя в ящике Пандоры, Илит просто не находила себе места. Кроме обычных неудобств, которые вынужден терпеть каждый заключенный, она испытывала адские муки оскорбленной гордости. По правде говоря, никто не смел так подшучивать над нею еще со времен Приама, царя Трои. Приам грозился поймать ее и запереть в деревянный ящик с каким-то секретом, придуманным лично им. Но где ему было поймать ее! Она не пошла в ловушку, словно глупая мышь в мышеловку. Прошли года, миновало несколько столетий. Где сейчас Троя? Ее разрушили до основания. И где сейчас царь Приам? Он погиб вместе со своим городом. А Илит жива и здорова — отчасти потому, что не совала свою хорошенькую головку в разные хитрые деревянные ящики...

Это тебе достойное наказание за твою гордыню, одернула себя Илит. Не надо быть о себе слишком высокого мнения, чтобы, потеряв всякую осторожность, не попасть в беду. Она всегда считала себя осмотрительной и осторожной, не в пример другим девушкам. И что же? Она в ловушке. Попалась самым глупейшим образом!

Илит предавалась меланхолии, когда ящик вдруг осветился изнутри мягким золотистым светом. Свет становился все ярче, и вот в туманной мгле постепенно стал вырисовываться прекрасный пейзаж. Перед Илит расстилался зеленый луг, справа была роща, а далеко впереди, у самого горизонта, синели горные вершины. Где-то негромко пела свирель.

Илит услышала, как кто-то окликнул ее. Голос явно принадлежал мужчине:

— Илит, ты здесь? Ты попала в беду? Позволь, я помогу тебе.

Свет в ящике Пандоры стал еще ярче.

— Кто говорит со мной? — спросила Илит.

— Я, Зевс, — послышался все тот же голос, доносившийся будто бы издалека. — Как видишь, у меня еще хватает сил на такие фокусы, хотя я и не обладаю прежней мощью. Но ты так и не сказала мне, что ты здесь делаешь.

— Вот, сижу в ящике, — пожаловалась Илит. — Кто-то похитил меня и держит взаперти.

Илит всего лишь раз встречалась с Зевсом лично. Это было в Римскую эпоху, когда греческие боги снова обрели власть над миром — правда, ненадолго. Тогда Илит просила у него место какого-нибудь второстепенного божества или духа природы — например, нимфы или дриады. Зевс обещал подумать. Больше они не встречались, и Илит уже успела забыть об этом.

— А почему он держит тебя взаперти? — спросил Зевс.

— Он боится, что я его убью. Что ж, пожалуй, так оно и будет!

Зевс вздохнул:

— Ты совсем как моя дочь, стрелометательница Артемида. Такая же упрямая. Но почему бы тебе не сыграть с ним маленькую шутку?

— Сыграть с ним шутку? Что ты имеешь в виду?

— Например, внушить ему мысль, что тебе понравилось сидеть в этом ящике и ты ни за что на свете не согласишься выйти оттуда.

— Он не поверит мне.

— А ты попробуй. Те, кто похищает молоденьких женщин и держит их под замком — всякие террористы и тому подобное, — они же все как один чокнутые. Ну, придумай, сочини что-нибудь.

— Ты хочешь сказать — солги?

— Да, именно это я и хочу сказать.

— Но ведь лгать нехорошо! Так порядочные духи не поступают!

— Но ведь ты всегда можешь впоследствии очиститься от своего греха, или, как теперь у вас говорят, искупить его. Я, по крайней мере, часто так делал, когда нарушал мной же самим установленные законы и правила. В конце концов, на карту поставлена твоя свобода!

— Нам не позволено лгать, — заявила Илит, но уже не столь категорично, как вначале.

— Так, значит, мы договорились, слышишь, Илит? Попробуй поговорить с этим жалким смертным. Заставь его посмотреть на вещи твоими глазами. Если это не поможет, прибегни к хитрости, к обману. В конце концов, мир прекрасен, и он стоит того, чтобы снова его увидеть ценой одной лишь маленькой лжи. Ты даже не совершишь большого греха — ты всего лишь ответишь хитростью на его хитрость: ведь он первый обманом заманил тебя в ловушку. Подумай, Илит! Ты так молода и хороша собой, что держать тебя в этом противном ящике — просто преступление!

В сотый раз проиграв все варианты предстоящего разговора с противным толстым торговцем, Илит критически оглядела себя в магическом зеркале. Глаза умело подведены, волосы уложены. Правда, лицо выглядит намного бледнее, чем обычно, но это пустяки. Если ее план удастся, на ее щеках вновь заиграет здоровый румянец.

— Вестфал! — позвала Илит. — Вы здесь, Вестфал?

— Да, я здесь, — ответил из дальнего угла комнаты бедняга, уже третью ночь подряд не смыкавший глаз.

— А почему вы здесь? Разве вам не нужно ходить на работу, заниматься делами?

— Конечно, нужно! — жалобно ответил Вестфал. — Из-за этой дурацкой истории я терплю серьезные убытки. Я же не могу оставить вас здесь одну без присмотра. Потому-то я и не спускаю глаз с крышки этого ящика.

— Но почему?

— Потому что стоит мне на несколько часов оставить вас одну — и вы обязательно выберетесь из ящика. Или заколдуете меня...

— Ну, заколдовать вас, положим, я могла бы в любой момент, — сказала Илит кокетливо, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал естественно. — Но я не хочу этого делать. Неужели вы принимаете меня за злую колдунью, Вестфал?

— Ох, после всего, что вы мне тут наговорили, я решил, что разумнее всего будет приготовиться к самому худшему.

— Вы меня огорчаете, Вестфал, — вздохнула Илит. — Подумайте сами, какой женщине понравится, если ее оторвут от привычных дел, запихают в ящик и отнесут куда-то, словно мертвый груз. А ведь мы, колдуньи, мало чем отличаемся от простых женщин — особенно когда это касается чувств. Мы всего лишь женщины, Вестфал, даже самые ангелоподобные из нас. И мы хотим, чтобы с нами обращались как с настоящими леди, черт побери!

— Да-да, теперь я это очень хорошо понимаю, — ответил Вестфал. — Но, к сожалению, уже поздно, и невозможно что-либо изменить.

— Ну, лучше уж поздно, чем никогда. — Голос Илит был сладким, как патока. — А вот насчет-перемен... Откройте-ка крышку, и, я думаю, мы сумеем договориться. Вы нравитесь мне, Вестфал.

— Правда? — воскликнул тот.

— Ну конечно, даю честное ангельское слово — ведь я еще и ангел, дорогой Питер. Так вот, я даю вам свое честное ангельское слово, что я пальцем вас не трону, если вы откроете крышку.

Вестфал подошел к туалетному столику и, набрав в грудь побольше воздуха для храбрости, чуть-чуть приоткрыл крышку...

Словно черный вихрь пронесся по комнате. Казалось, само солнце померкло и земля вздрогнула — это Илит вырвалась на свободу из своей тесной тюрьмы. Жуткие тени замелькали по стенам — это Илит начала творить страшные заклинания, призывая на помощь Гекату, древнюю богиню колдовства. Питер Вестфал почувствовал, как волосы у него на голове встали дыбом от ужаса.

— Вы обещали, что не тронете меня! — сдавленно крикнул он.

Внезапно наступила тишина, и комната опустела. Вестфал отправился в забытый богом уголок в самой глухой части Лимба, а Илит поднялась в воздух, чтобы явиться с докладом к архангелу Михаилу. Ящик Пандоры так и остался стоять на туалетном столике возле кровати Питера Вестфала. Крышка его была откинута, и волшебное зеркало слабо мерцало в полутьме.

Аззи покинул дом Аретино в прекрасном расположении духа: как-никак дело его продвигалось. Древняя легенда о семи золотых подсвечниках, данных Адаму Сатаной, не выходила из головы у Аззи. Легенда ему очень нравилась, однако чем больше он думал о том, какая чудесная пьеса должна получиться из этой легенды, тем больше им овладевало тягостное предчувствие. Аззи привык доверять своим предчувствиям: ведь способности к предсказанию будущего у демонов развиты весьма высоко. Что-то было не так в этой весьма непростой истории с семью подсвечниками, но что именно было не так, в настоящий момент Аззи сказать не мог.

Чтобы не спеша обдумать все это, Аззи решил прогуляться по городу. Погода еще не успела испортиться, и прогулка обещала быть весьма приятной. Легкие белые облака бежали по небесной лазури; они напоминали корабли, идущие под полными парусами. Венеция жила своей обычной жизнью, и горожане стремились максимально использовать теплые погожие весенние деньки. Одни трудились от зари до зари, другие наслаждались жизнью, но и те и другие, казалось, не давали себе ни минуты передышки.

Аззи шел по улице, наблюдая за жизнью города, становясь свидетелем уличных сценок, типичных для крупных торговых портов. Вот баржи, доверху нагруженные различными товарами, плыли по Большому каналу. Следом за ними скользила похоронная ладья, черная с серебром, украшенная траурными венками и гирляндами из живых цветов. Гроб, утопавший в свежесрезанных весенних цветах, был установлен на специальном возвышении на носу ладьи; за гробом, сбившись в кучу, словно стадо овец, стояли участники траурной церемонии. Гудели церковные колокола. На улице было много народу. Люди гуляли, любуясь открывавшимся отсюда видом на Большой канал, или стояли на тротуарах, разглядывая прохожих, или просто спешили по своим делам. Аззи рассеянно оглядывался по сторонам. Вот куда-то быстрым шагом прошел молодой человек в костюме шута; бубенчики дурацкого колпака звенели в такт его шагам. Аззи подумал, что скорее всего это актер, получивший роль в театре, расположенном неподалеку отсюда. Группа монахинь переходила улицу в нескольких десятках шагов впереди Аззи. На голове у каждой монахини был весьма замысловатый головной убор, издалека напоминавший крылья большой белой птицы. Ветер играл легкой белой тканью, так что сходство с птицами было почти полным; Аззи даже показалось, что, подуй ветер чуть сильнее, монахини взлетели бы в небеса, куда они, несомненно, стремились попасть, и закружились бы над каналом, присоединившись к многочисленным чайкам, чьи резкие крики не мог заглушить плеск волн о доски причала и прочий портовый шум. Демон подошел поближе к причалу, и здесь его внимание привлекла высокая фигура человека, сидевшего на швартовой тумбе спиной к Аззи. Очевидно, это был начинающий художник: в руке он держал блокнот для эскизов, рядом лежали цветные мелки. На нем была просторная блуза из белого атласа и широкополая белая панама, довольно низко надвинутая на лоб — очевидно, чтобы защитить лицо от солнечных лучей. Аззи направился прямо к художнику.

— Вот мы и снова встретились, — сказал он.

Ангел Гавриил — это был он — оторвался от своего занятия, оглянулся и, увидев Аззи, раскрыл от удивления рот.

Аззи же, обойдя вокруг тумбы, заглянул в блокнот своего приятеля, увлеченного рисованием.

 — Как я понимаю, ты хотел нарисовать канал и гондолы?

 — Да... А что, разве не похоже?

 — Ну... Догадаться в общем-то можно, но если ты когда-нибудь решишься выставить свою работу в картинной галерее, то, боюсь, тебе придется стоять рядом и объяснять посетителям, что же именно тут изображено.

 — Так я и думал... Ах, из меня ведь, в принципе, мог бы выйти не такой уж плохой художник, но вот перспектива мне никогда не давалась.

 Аззи скосил глаза на рисунок:

 — Не обижайся, я ведь пошутил. Для начинающего художника ты рисуешь вполне прилично... Никак не ожидал, что встречу тебя здесь, Гавриил, — прибавил Аззи после короткой паузы. — Я думал, ты уже давно вознесся на небеса.

— Я действительно вознесся, — ответил Гавриил прямодушно, глядя на Аззи своими чистыми и кроткими голубыми глазами. — Но потом архангел Михаил отправил меня обратно, чтобы я мог еще немного поупражняться в рисовании и заодно побольше узнать об итальянской живописи. Кстати, он передавал тебе большой привет. А как у тебя идут дела, милый друг? Как поживает твой приятель Аретино?

Ни один мускул не дрогнул в лице Аззи, но в глазах у него загорелся огонек.

— Почему ты думаешь, что он мой приятель?

— Просто как-то раз я случайно увидел, что ты выходишь из дверей его дома. Он ведь знаменитый поэт, хотя на небесах его стихи ценят не слишком высоко из-за всех тех вольностей, которые он себе позволяет. Впрочем, и в подлунном мире у него дурная репутация. Ведь в 1523 году он был назван в числе десяти самых закоренелых грешников.

Аззи хмыкнул:

— Моралисты всегда готовы забросать камнями писателя или поэта, который стремится показать жизнь такой, какова она на самом деле, нисколько не приукрашивая действительность и не предаваясь пустым фантазиям. Я давний поклонник творчества Аретино. И раз уж меня занесло в эти края, я подумал, что неплохо было бы нанести маэстро визит и лично поблагодарить его за громадное удовольствие, которое мне доставили его стихи и проза. Вот и все.

Гавриил слегка удивился. С чего это Аззи вдруг начал оправдываться? Гавриилу и в голову не приходило допытываться, зачем Аззи навещал Пьетро Аретино, прославленного поэта и драматурга. Он случайно вспомнил о том, что видел Аззи у дверей его дома, и упомянул об этом в разговоре — просто к слову пришлось. Но теперь, когда Аззи повел себя так странно, Гавриил начал кое о чем догадываться — впрочем, пока еще весьма смутно. Нет, Гавриил, конечно, был выше всяческих подозрений, хотя архангел Михаил и намекнул ему весьма прозрачно, что, возможно, Аззи неспроста проводит отпуск в Венеции: здесь явно затевается какая-то интрига. Но ведь Аззи был другом Гавриила, несмотря на то что они служили в разных ведомствах и находились, так сказать, по разные стороны окопов; а Гавриил никогда бы не опустился до подозрений в адрес своего друга. К чести Гавриила нужно сказать, что он никогда не думал об Аззи плохо, хоть Аззи и являлся олицетворением сил зла.

Гавриилу пришло в голову, что Аззи действительно что-то задумал и не хочет, чтобы кто-нибудь, даже его друзья, узнал о его планах. И тут в голову Гавриилу пришла другая мысль: очевидно, кто-то должен выяснить, что затевает Аззи. И третьей мыслью голубоглазого ангела с таким ясным, кротким и ласковым взором было, что этим кем-то скорее всего придется стать ему.

Аззи и Гавриил распрощались очень тепло, пообещав друг другу вскоре встретиться и даже пообедать вместе. Аззи пошел дальше по улице; Гавриил провожал демона взглядом, пока тот не скрылся из вида, затем снова занялся своими рисунками.

Гавриил вернулся в гостиницу, где он остановился, еще до наступления сумерек. Тяжеловесное, лишенное всяческих архитектурных украшений четырехэтажное здание гостиницы больше напоминало казенный дом, чем частный пансион. Соседние дома так тесно прилепились к нему, что оно казалось сдавленным с обоих боков. В этой отнюдь не шикарной гостинице в настоящий момент жило с полдюжины ангелов. Хозяин этого заведения, некто синьор Амацци, очень набожный и благочестивый человек, хотя, пожалуй, слишком хмурый и неприветливый для человека его профессии, существенно снижал цены на комнаты для всех, кто хоть как-нибудь был связан с религией. Поэтому посланцы небес предпочитали останавливаться у него, когда посещали подлунный мир. Соседи синьора Амацци, люди в общем-то незлобивые, но, как и все соседи, обожавшие совать нос в чужие дела, а затем распускать по городу нелепые слухи, утверждали, что у синьора Амацци установились особые контакты с вышними сферами и что подобные связи, используемые с целью получения прибыли, должны были бы облагаться налогом. В одном только не сходились болтливые кумушки: одни были абсолютно уверены, что синьору Амацци доподлинно известно, кем на самом деле являются тихие благообразные юноши, приехавшие будто бы из далеких северных стран, но разговаривавшие по-итальянски без малейшего акцента, другие же заявляли, что синьор Амацци просто повторяет шутку папы Григория, не веря в сверхъестественную природу своих гостей, однако пытаясь заставить поверить в нее всех остальных.

 Когда Гавриил переступил порог гостиницы, синьор Амацци, как обычно, находился за своей конторкой. Услышав звук открываемой двери, он поднял глаза от толстого гроссбуха и, подавая молодому человеку ключ от комнаты, тихо промолвил:

  — Вас ожидают в зале для приема гостей. Спуститесь туда.

 — Гость! Ко мне! — искренне обрадовался Гавриил. — Вот так сюрприз!

  И он побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, словно школьник, услышавший звонок и торопящийся занять свое место за партой до того, как в классную комнату войдет строгий учитель.

Помещение, которое хозяин торжественно назвал залой, лишь отдаленно напоминало гостиную — прежде всего потому, что находилось оно в полуподвале, и прохладный сумрак, царивший здесь даже самым ясным летним днем, делал его похожим скорее на какой-нибудь небогатый товарный склад или на храм древнего подземного божества. Однако посланцы небес не возражали против этой узкой и темной конуры потому, что косые лучи света, падавшего из узких окон, проделанных под самым потолком, напоминали им церковь. Единственными предметами обстановки, придававшими комнате жилой вид, были старенький диван и несколько плетеных кресел.

В одном из кресел, к которому был вплотную придвинут низенький столик, сидел архангел Михаил и рассеянно перелистывал рекламный папирус туристического агентства, приглашающего дорогих гостей из Горних Стран в увлекательное путешествие по Древнему Египту. Подняв голову и увидев входящего ангела Гавриила, предводитель небесного воинства отложил в сторону папирус.

— А, вот и ты, Гавриил, — сказал он. — Я как раз заглянул сюда, чтобы проведать тебя. Ну, как дела?

— О, сэр... Большая честь для меня, сэр. Дела мои в полном порядке. Вот только в живописи я пока продвигаюсь очень медленно. Видите ли, сэр, я до сих пор не научился передавать перспективу. — И Гавриил подал архангелу Михаилу свой блокнот для эскизов.

— Что ж, продолжай начатое дело, не останавливайся на пол-пути, — сказал Михаил, рассеянно взглянув на хаотическое смешение разноцветных линий в блокноте. — Это хорошо, что ты так серьезно интересуешься искусством. У нас на небесах собрана богатейшая коллекция работ прославленных мастеров и малоизвестных авторов. Будучи знатоком живописи, ты мог бы совершить благое дело — помочь оценить стоимость этой коллекции... Кстати, я хотел тебя спросить, не встречал ли ты где-нибудь поблизости своего знакомого, демона Аззи?

— Да, сэр, я встретил его, когда заканчивал последнюю свою зарисовку. А еще раньше я видел, как он выходил из дворца, принадлежащего Пьетро Аретино, автору многих непристойных стихов и сочинителю безнравственных пьес.

— Ах вот как... Ну и какова же, по-твоему, была цель его визита к Аретино? Неужели он явился туда только для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение выдающемуся поэту и драматургу?

— Да, именно так он и объяснил мне цель своего визита.

И, по правде говоря, сэр, мне бы очень хотелось верить его словам. Я и поверил бы, если бы не одно обстоятельство, смутившее меня. Когда я справился у него о здоровье почтенного мастера Аретино, он первым начал разговор о цели своего визита — я даже не успел задать ему этот вопрос... Мне, конечно, и в голову не пришло бы в чем-либо обвинять его, и, смею полагать, я вел себя вполне корректно. Однако у него был такой вид... такой вид... ну, словно он оправдывается передо мной. О, я, конечно, далек от подозрений, когда речь идет об Аззи — он все-таки друг мне, хотя и демон, но, согласитесь, это так странно, так непохоже на него...

— Что ж, подобная щепетильность в вопросах доверия и дружбы делает тебе честь, — сказал архангел Михаил. — Это доказывает, что ты уже вполне оперившийся ангел. Но подумай-ка вот о чем. Аззи — демон, а значит, вероломство и коварство — его природные черты. Увертки и козни — его каждодневное ремесло. Служение делу зла, стремление подчинить весь мир силам тьмы — та цель, которой он отдает все свои силы. Таким образом, обвинять его в злодейских замыслах значит просто воздавать ему должное. Так что, если Аззи что-то задумал, добра от его затей не жди! Вот только что же именно у него на уме?

— Не имею ни малейшего представления, сэр, — ответил Гавриил, глядя голубыми очами в угольно-черные глаза архангела Михаила.

— Так. Думаю, нам надлежит это выяснить. Аззи входит в большую политику, начинает приобретать все больший вес, и нам следует к нему присмотреться. Его имя дважды было названо среди героев Тысячелетних войн: в первый раз наш бравый демон отличился в сказке о Прекрасном принце, а во второй раз чуть не испортил мне игру против Мефистофеля в трагедии доктора Фауста. Кстати, по последнему делу — я имею в виду эту злосчастную фаустовскую тему — Ананке так и не вынесла окончательного приговора. Повторное слушание отложено на неопределенный срок. Я полагаю, Аззи высоко взлетел и занимает теперь одно из кресел в Центральном совете злодеев. Если кто совращает людей с пути истинного — во всем этом виноват наш общий знакомый рыжий демон! Его когтистая лапа тянется очень далеко!

— Неужели наш старина Аззи действительно такая важная птица? — Глаза Гавриила расширились от удивления.

— Видно сокола по полету, — загадочно ответил Михаил. — Что ж, по крайней мере я понял, что теперь следует предпринять: проведать, каким ветром принесло Аззи к дверям маэстро Аретино. Что нужно нашему демону от этого лукавого рифмоплета?

— Не могу знать, сэр, — вздохнул Гавриил.

— Так узнай. Ты, мой мальчик, как мне кажется, справишься с этим лучше, чем кто бы то ни было.

— Кто? Я? — растерялся Гавриил. — О, прошу вас, сэр, увольте меня от этого. Ведь Аззи стреляный воробей, а я... согласитесь, я несколько простоват для подобных интриг. Он раскусит меня раньше, чем я заведу с ним разговор на эту тему.

  — Да, твои наивность и простодушие стали притчей во языцех даже среди ангелов. Здесь ты прав, мой дорогой, но только наполовину. Раз уж ты оказался в нужном месте и в нужное время, придется тебе заняться разведывательной деятельностью. Мы не можем тратить огромные суммы на заграничные командировки профессиональных разведчиков, которые, к слову сказать, быстро перенимают ужасные земные манеры... Слушай меня и запоминай. Вместо того чтобы расспрашивать самого Аззи, прибегни к обходному маневру. Пойди тем же самым путем, каким пошел этот сын тьмы. Сходи к Аретино, сведи с ним знакомство. Для начала скажи ему, что ты горячий поклонник его поэзии. Тебе во что бы то ни стало нужно проникнуть к нему в дом. А когда ты попадешь туда, смотри по сторонам, да гляди в оба, не зевай! Примечай все, что может приблизить нас к разгадке планов Аззи. Если не увидишь ничего особенного, не сочти за труд расспросить самого хозяина. Но, конечно, не задавай прямых вопросов вроде: «Не заходил ли к вам вчера один из моих друзей, рыжий демон по имени Аззи? Вы меня крайне обяжете, сударь, если передадите мне содержание вашего разговора с этим демоном». Действуй тоньше, артистичнее. Не бойся импровизировать. Пригласи его пообедать в какой-нибудь уютный ресторанчик. Все затраты, разумеется, мы тебе компенсируем. Проведем по статье «Научные исследования Земли с Неба». Вопросы есть?

— Так точно, ваше архангельское высочество. У меня есть еще один вопрос... Аззи мне друг, а я буду шпионить за ним. Не будет ли это предосудительно с точки зрения морали?

— Мне кажется, что не будет, — ответил архангел Михаил после долгой паузы. — Если рассмотреть вопрос с точки зрения здравого смысла, то можно построить следующую логическую цепочку: невозможно предать врага, предать можно только друга; без предательства невозможно откровение сокрытого; Аззи мне друг, следовательно...

Гавриил ответил архангелу Михаилу вежливым поклоном в знак согласия. Теперь он отринул все свои колебания. И только по прошествии некоторого времени он вспомнил, что Михаил дал ему весьма уклончивый ответ. Но данного слова обратно не возьмешь, да и ни к чему было рассуждать обо всем этом. Если с точки зрения морали предать друга было делом не слишком предосудительным, то неподчинение старшим по званию, а тем более невыполнение приказа архангела грозило молодому ангелу весьма печальными последствиями...

Глава 2

На следующий день, едва пробило полдень, Гавриил стучался в дверь Аретино. Из-за закрытых дверей доносился приглушенный шум — звуки музыки, голоса, смех, но хозяева открывать не торопились. Гавриил снова постучал, на сей раз погромче. Дверь наконец отворилась. На пороге стоял лакей; вид у него был такой, словно ему приходилось заниматься несколькими делами одновременно. Парик с развившимися прядями съехал набок, руки он для пущей солидности заложил за спину, но краешек зажатой в кулаке салфетки или полотенца выглядывал из-за полы сюртука.

— Мне хотелось бы видеть мсье Аретино, — сказал Гавриил.

 — Ох, господин хороший, я боюсь, хозяин сейчас не сможет к вам выйти. — Лакей развел руками, и салфетка (только теперь стало ясно, что это была именно салфетка) показалась из-за спины. Он сконфуженно скомкал ее и добавил: — У нас тут такое творится... Может быть, вы заглянете как-нибудь в другой раз?

— Нет. Мне непременно нужно видеть его сегодня, — ответил Гавриил, сам удивившись, откуда у него взялась подобная настойчивость. Впрочем, подумав немного, он нашел вполне разумное объяснение своей смелости: ведь он явился сюда по заданию архангела Михаила, а его архангельство ясно дал понять, что дело предстоит серьезное и с исполнителя будут спрашивать весьма строго.

 Лакей, несколько смущенный напористостью стоявшего перед ним незнакомца с упрямым выражением лица и неземным светом в голубых глазах, отступил на несколько шагов, давая дорогу незваному гостю. Поколебавшись несколько секунд, он провел Гавриила в гостиную:

  — Будьте добры, подождите здесь несколько минут. Я спрошу хозяина, сможет ли он принять вас.

Чтобы как-нибудь скоротать время, Гавриил отошел в сторонку и стал вертеться взад-вперед на каблуках — старый трюк, которому он научился еще в незапамятные времена. Он быстро оглядел комнату. На низеньком столике лежали листы рукописи. Гавриил подошел поближе, но смог разобрать только два слова. Эти слова были: «Отец Адам». Не помня себя, Гавриил кинулся на рукопись, словно коршун на цыпленка.

Тут за дверью послышался какой-то непонятный шум, и в комнату вошло несколько человек. Боясь, как бы его не поймали с поличным, Гавриил отскочил от столика, словно ошпаренный. Однако бояться ему было нечего: вошедшие оказались всего-навсего музыкантами. Сняв темные фраки, они остались в одних рубашках и спускались по лестнице с верхнего этажа, наигрывая на своих инструментах отнюдь не церковные гимны — легкие мелодии, под которые ноги сами пускались в пляс.

Музыканты прошли мимо Гавриила как мимо пустого места, не удостоив ангела даже взглядом. Не успели музыканты исчезнуть в дальней комнате, откуда доносились пронзительные взвизгивания, смех и звуки шумной возни, как Гавриил опять вернулся к столь заинтересовавшей его рукописи. Отыскав глазами начало, он стал читать: «Отец Адам, изгнанный из Эдема за то, что отведал плода с древа познания...»

Но ему снова помешали — на этот раз взрывы громкого девичьего смеха.

Подняв глаза от рукописи, Гавриил увидел, как в комнату вбежали две юные прелестницы — блондинка и брюнетка, являвшие собою очаровательный контраст. Темные волосы одной в беспорядке рассыпались по плечам, а растрепавшиеся светлые локоны другой, напротив, были завязаны в подобие узла на затылке. На обеих девушках были одинаковые длинные блузы из тончайшей шелковой ткани; их одежды развевались, когда одна из них играючи погналась за другой. Гавриил заливался румянцем, как только в пылу погони низко обнажались белоснежные груди или из-под высоко взлетевшего подола выглядывали розоватые коленки.

Заметив, что они не одни в комнате, шалуньи прекратили свою игру и подошли к Гавриилу.

— Эй, — дерзко сказала блондинка, и в ее певучем голоске отчетливо прозвучал французский акцент. — Эй, ты не видел его здесь?

— Кого? — спросил Гавриил, весьма смущенный видом их ничем не прикрытых прелестей.

— Ну, этого гадкого Пьетро! Он ведь обещал потанцевать со мной и Фифи.

— Нет, я его не видел, — ответил Гавриил, подавляя в себе сильное желание перекреститься. Лишь мысль о том, что дамам это может показаться неучтивым, удержала его руку.

— Ах, он, должно быть, спрятался где-то здесь, — игриво продолжала блондинка. — Пойдем, Фифи, устроим на него настоящую облаву. Мы найдем его и накажем!

И красотка подарила Гавриилу такой взгляд, что беднягу охватила дрожь.

— Пойдем с нами, — предложила она, подавая ему свою белую ручку.

Гавриил отпрянул от нее,, словно это была змея, и потряс головой:

— Нет-нет. Мне... Мне велено подождать здесь.

Француженка по-птичьи склонила набок свою хорошенькую головку:

— А ты всегда делаешь только то, что тебе велят? Фи, как это скучно!

И, смеясь и щебеча, девушки выпорхнули из гостиной. Когда их голоса затихли где-то в длинном коридоре, Гавриил вытер со лба обильный пот и попытался сосредоточиться на рукописи, лежавшей на столике. На этот раз ему удалось прочитать название: «Легенда о семи золотых подсвечниках». Но тут опять послышался звук шагов, и Гавриил поспешил убраться от стола.

В гостиную, пошатываясь, вошел Аретино, держа в руке полупустой бурдюк с вином. Камзол его был расстегнут, чулки спущены, на тонкой полотняной рубашке краснели винные пятна. Под глазами залегли глубокие тени. Однако взгляд Аретино, пронзительный и цепкий, не помутнел от выпитого вина. Это были глаза человека, много повидавшего в жизни и стремившегося повидать еще больше.

Не без некоторого труда добравшись до того угла комнаты, где стоял ангел Гавриил, он остановился напротив Гавриила и несколько мгновений молча смотрел на непрошеного гостя.

— Кто вы такой, черт возьми? — спросил он наконец.

— Студент, — не без робости ответил Гавриил, с трудом сдержав желание перекреститься при упоминании о черте. — Я простой студент из Германии, студент филологического факультета. Я приехал сюда, в Венецию, чтобы лицезреть великого Аретино, молва о котором разнеслась по всей Европе. Я восхищаюсь вашим талантом — нет, лучше сказать, вашим гением, дорогой мастер. Я хотел бы пригласить вас на скромный обед, за которым я мог бы поговорить с вами о поэзии и литературе. Беседа с вами стала бы для меня выдающейся минутой жизни, воспоминание о которой я увез бы с собой в Германию.

Гавриил отнюдь не был льстецом, но непривычная обстановка, в которую он попал, и переживания последних минут произвели неожиданную метаморфозу со скромным, застенчивым Гавриилом. Впрочем, Гавриил вращался в различных кругах, в том числе и в довольно высоких, и мог при случае сказать комплимент. Ему оставалось только надеяться, что Аретино не относился к числу людей, ненавидящих лесть и льстецов, и что он ничуть не переборщил по части фимиама. Однако Аретино отнесся к его восторженным излияниям довольно благосклонно. Возможно, в том было повинно выпитое им вино.

— Хм, — сказал он. — Вам и вправду нравятся мои безделки?

— О, дорогой мастер, я восхищаюсь вами, вы — мой кумир, нет, лучше сказать — мое божество.

— Что ж, мой мальчик, раз тебе нравятся мои стихи, значит, по крайней мере у тебя есть вкус, — сказал Аретино, борясь с отрыжкой. — Я бы с удовольствием пообедал с тобою и поговорил бы тоже с не меньшим удовольствием, но... как-нибудь в другой раз, ладно? Честно говоря, мы тут празднуем... отмечаем новую пьесу, которую мне заказали... Черт побери, а где мои госта? Куда все подевались? Небось уже разбились на парочки и разошлись по спальням. Ну что ж, раз так, то я от них не отстану!

Аретино повернулся и сделал несколько нетвердых шагов к двери.

— Одну минуточку, дорогой маэстро! Моту ли я поинтересоваться, что за новый божественный замысел созрел у вас? Поклонники ждут с нетерпением!

Аретино остановился в дверях. Подумав с минутку, он вернулся в комнату и забрал рукопись со столика. Засунув бумаги под мышку, он пробормотал себе под нос:

— Нет-нет. Этого никто не должен знать. Я поклялся хранить тайну. Но когда пьеса будет написана... О, я удивлю этот мир! Масштабы моего нового произведения... Но ни слова больше. Я обещал хранить тайну.

С этими словами он вышел из комнаты, стараясь держаться прямо и гордо.

Ясным июньским утром на проселочную дорогу, уходящую на юг от Парижа, свернула карета, запряженная четверкой лошадей, Оставив широкую аллею, обсаженную каштанами, карета, покачиваясь, покатилась по неровной колее. Воздух был свеж и прохладен, и утреннюю тишину нарушал только стук копыт, поскрипывание колес да стрекот кузнечиков. Щелкнув бичом, возница прикрикнул на лошадей, и копыта застучали быстрее.

Карета была большая, выкрашенная желтым и красным; на козлах рядом с кучером восседали два лакея. За первой каретой ехала вторая, а за ней скакали несколько всадников и тянулся маленький караван из двенадцати мулов, несущих поклажу.

Первая карета везла шестерых пассажиров. Двое из них — хорошенький мальчик лет десяти и его сестра, очаровательная юная особа лет четырнадцати с роскошными рыжими кудрями и дерзким выражением прелестного личика, — расположились на заднем сиденье, а четверо взрослых — на переднем, сидя очень тесно друг к дружке, толкаясь и чуть не стукаясь лбами, когда карету подбрасывало на очередной выбоине дороги.

Между тем карету сильно закачало, и она накренилась вбок. Сторонний наблюдатель, окажись он в тот момент рядом, смог бы заметить, что правое переднее колесо готово соскочить с оси. Это и произошло через несколько минут. По счастью, кучер успел придержать лошадей.

Передний всадник, тучный мужчина с красным лицом, остановил своего коня у дверцы кареты.

— Эй! У вас все целы?

— Все в порядке, сударь, — ответил мальчик, сидевший у окна.

Всадник подъехал поближе, заглянул в окошко кареты и отвесил учтивый поклон сидевшим в ней взрослым. Взгляд его остановился на рыжеволосой Киске. Всадник буквально пожирал глазами юную леди.

— Я сэр Оливер Деннинг из Тьюксбери, — представился он.

— Меня зовут мисс Карлайл, — ответила она своим певучим голоском, жеманно растягивая гласные. — А это мой брат Квентин. Вы тоже паломник, сударь?

— Да, — ответил тот, краснея еще больше — так, что затылок у него побагровел. — Если все вы, глубокоуважаемые дамы и господа, изволите выйти из кареты, мой слуга Ватт попробует починить сломанное колесо.

И сэр Оливер кивнул в сторону малого, стоявшего в стороне — низенького темноволосого валлийца.

— Мы вам очень признательны, сударь, — проворковала Киска.

— Не стоит благодарности. А пока Ватт будет заниматься колесом, мы вполне можем отдохнуть и перекусить где-нибудь неподалеку на травке.

За все время разговора сэр Оливер не удостоил даже взглядом остальных пассажиров кареты, так что было совершенно непонятно, относится ли его приглашение исключительно к милой барышне или к ее спутникам также.

Сэр Оливер приметил Киску еще до того, как у кареты соскочило колесо, — вероятнее всего, в тот момент, когда она поправляла кружевную косынку на груди. Водопад рыжих кудрей, обрамлявших свежее личико, и тоненький стан сразили сэра Оливера наповал. Впрочем, не он первый попал под воздействие ее чар. Мужчины, даже суровые, закаленные в боях воины, теряли головы, стоило им увидеть Киску.

Они расположились на солнечной полянке неподалеку от кареты, которую чинил слуга Ватт. Сэр Оливер достал из седельной сумки походное одеяло, от которого слегка попахивало лошадью, — запах был слабый и, пожалуй, приятный. Сэр Оливер, очевидно, не раз участвовал в походах, потому что в его седельной сумке нашлось все, что необходимо уставшему путнику на привале: сносная провизия и даже нехитрая посуда.

— Как приятно посидеть вот так на травке, — сказал сэр Оливер, расположившись на одеяле и держа в руке подрумяненную ножку цыпленка. — Это напоминает мне старые добрые дни последней итальянской кампании. Я имел честь служить под началом сэра Джона Хоуквуда. В том походе мы часто делали привалы под открытым небом.

— Надеюсь, сударь, вы повидали много сражений? — спросил Квентин, скорее из вежливости, чем из любопытства: его почему-то не покидала уверенность, что если этот пузатый краснолицый обжора и участвовал в военных походах, то прошел весь свой боевой путь в обозе, в интендантской повозке.

— Сражений? Да уж достаточно, — самодовольно усмехнулся сэр Оливер и пустился в длинный, никому, кроме него самого, не интересный рассказ о боях под Пизой. Он рассказывал об этом малозначительном событии таким высокопарным слогом, словно описывал воинские подвиги короля Артура. Потом он перешел к описанию других битв. Если верить сэру Оливеру, он проливал свою кровь у стен чуть ли не всех итальянских городов.

Однако Квентин не очень-то верил ему. Он помнил, как однажды присутствовал при взрослом разговоре и его отец сказал, что война в Италии похожа на торги: сначала произносятся зажигательные речи, потом заинтересованные стороны ведут тайные переговоры, и в зависимости от исхода этих переговоров либо город сдается, либо осада снимается. Еще отец говорил, что французы — вот те действительно настоящие воины и дерутся насмерть, а итальянцы и наемники только играют в войну и размахивают мечами и копьями. Но сэр Оливер почему-то ни словом не обмолвился о французах, зато его рассказ пестрел какими-то Колоннами, Борджия, Медичи и прочими иностранными именами, незнакомыми Квентину. Сэр Оливер тем временем настроился на патетический лад; слогом, достойным Гомера, он воспевал схватки на копьях и мечах, ночные дозоры в Южной Италии, где конные отряды до сих пор подвергаются внезапным набегам сарацинов, и расписывал опасности, подстерегающие воинов под каменными стенами осажденных городов, когда внезапно на головы солдат, штурмующих крепость, льются потоки кипящего масла или расплавленного свинца.

Сэр Оливер был низенький лысеющий господин с козлиной бородкой. Фигура его напоминала пузатый бочонок, а красный цвет лица выдавал любителя вин. Во время разговора он вскидывал голову, и его бороденка смешно тряслась. Собираясь поведать очередную геройскую подробность своей биографии, он долго откашливался, прочищая горло. Киска, которой этот самовлюбленный болтун уже успел порядком надоесть, передразнивала его столь уморительно, что Квентин с трудом сдерживал смех.

Наконец Ватт доложил, что карета готова. Сэр Оливер отпустил слугу и выслушал многочисленные изъявления благодарности с подобающей суровому воину скромностью. В ответ он сказал, что поскольку все они держат путь в Венецию, то им еще предстоит провести вместе немало времени. Очевидно, он был уверен, что общество столь великолепного кавалера и прославленного воина будет приятно всем. Киска, мило улыбнувшись, ответила, что ему всегда будут рады — ведь колесо может снова соскочить. Сэр Оливер не понял шутки и заверил прелестную барышню, что всегда будет рад помочь ей. Ему и в голову не пришло, что надрывный кашель, разобравший всю компанию после этого, мог быть вызван не крошкой, попавшей не в то горло, а какой-то другой, более сложной причиной.

Чуть позже компанию путешественников нагнала монахиня, которая должна была ехать вместе с ними с самого начала путешествия, но опоздала к месту встречи. Дама сидела верхом на гнедой кобыле, следом за ней ехал слуга на муле, державший на руке охотничьего сокола. Карета остановилась, и пассажиры, посовещавшись, подвинулись, освобождая для нее одно место.

Мать Иоанна была настоятельницей монастыря урсулинок, расположенного неподалеку от английского города Грейвлайна. Едва успев устроиться на сиденье кареты, она начала рассказывать о себе. Фамилия ее была Мортимер, и она состояла в близком родстве со шропширскими Мортимерами. Лицо у нее было некрасивое, с крупными чертами и выдающимися скулами. Темный загар выдавал в ней страстную любительницу охоты. И действительно, она ни на минуту не разлучалась со своим соколом, на каждой остановке снимала с головы птицы клобучок и отправляла ее за дичью. Сокол обычно возвращался с какой-нибудь безобидной маленькой зверушкой — полевкой или сурком, — окровавленной и истерзанной. Мать Иоанна хлопала в ладоши и говорила:

— Отлично, мисс Быстринка!

Быстринкой она называла своего сокола, прибавляя к имени птицы столько ласковых имен и разных сладеньких словечек, что Квентина, не терпевшего женского сюсюканья, начал разбирать смех, и мальчик с трудом удерживался, чтобы не прыснуть. Наконец пассажиры, которым также надоели излияния аббатисы и которых к тому же сильно раздражал ее высокий, резкий голос, решительно выступили против того, чтобы сокол находился в карете. Мисс Быстринке пришлось переместиться на запятки, где ехал слуга. Расставшись со своей любимицей, мать Иоанна заметно приуныла, однако через несколько минут, заметив оленя на лесной опушке, вновь воспрянула духом. Она предложила остановиться, чтобы загнать дичь, но и от этой идеи ей пришлось отказаться: единственной собакой, сопровождавшей путешественников, была комнатная болонка одной из дам, которая не смогла бы справиться не то что с оленем, но и с простой крысой.

Разочарованная аббатиса нашла утешение в светской болтовне. Путешественники узнали, что мать Иоанна не просто леди Мортимер, а старшая сестра той самой девицы Мортимер, которая составила блестящую партию с маркизом Сен-Бо. Сама же она стала настоятельницей монастыря потому, что не хотела выходить замуж (или потому, как шепнула Киска на ухо Квентину, что, несмотря на ее знатность и богатство, не нашлось такого дурака, который захотел бы на ней жениться). Уговорив родителей выхлопотать для нее место настоятельницы монастыря, она приняла постриг и стала аббатисой. Поджав губы, старая дева с гордым видом заявила, что вполне довольна своей участью, ведь Грейвлайн окружают густые леса, где можно отлично поохотиться. К тому же монахини в ее монастыре — дамы благородного происхождения, так что каждый вечер за чашкой чая собирается весьма приятная компания.

Так прошел этот долгий, долгий день 

Освободившись наконец из ящика Пандоры, Илит отправилась с докладом к архангелу Михаилу. Михаил разбирал деловые бумаги в своем рабочем кабинете в Доме Святых, официальном учреждении, построенном в престижном Западнорайском районе. На столе перед архангелом высилась груда длинных пергаментных распечаток. Рабочий день уже давно закончился, все ангелы и архангелы давно разошлись по домам. Но в кабинете Михаила ярко горели все свечи: архангел читал донесения своих многочисленных агентов, приходившие со всех концов света. Новости, которые он получал, были весьма тревожными.

Михаил поднял голову на звук шагов входящей в кабинет Илит:

— Привет, привет, душенька. Что-нибудь случилось? Ты сегодня какая-то растрепанная.

— Да, сэр. Я попала в одну переделку...

— Да? Странно, что я об этом ничего не знал. Ну-ка, расскажи, в чем дело.

— В общем-то ничего особенного. Один глупый смертный вызвал меня по ошибке, затем Гермес запер меня в ящике Пандоры, и в конце концов я вышла оттуда с помощью Зевса.

— Зевса? А что, этот старик все еще пытается проявить себя? Я думал, он навсегда нашел себе пристанище в Ностальгии.

  — Он и доныне обитает там, сэр, но он сумел спроецироваться в ящик Пандоры и дал мне дельный совет, как оттуда выбраться.

— Да, конечно. Я и забыл, что старые боги умеют проделывать такие штучки. Но что стало с группой юных ангелов, которых мы поручили твоим заботам, отправляя тебя на экскурсию по святым местам Старой Англии? Надеюсь, с детьми все в порядке? Кто за ними присматривает?

— Как только мне удалось выбраться из этого ужасного ящика, я поручила детей заботам Пресвятой Богородицы и тотчас явилась к вам с докладом.

— Как! Самой Пресвятой Богородице!.. Неужели она согласилась работать воспитательницей в детском саду?

— Она была рада сойти со своего золотого трона, на котором восседала в величии и славе, и заняться чем-нибудь полезным. Она сказала, что многочасовое неподвижное сидение на месте очень утомляет ее. Смешно, не правда ли, что традиции и различные обряды связывают нас по рукам и ногам, не давая заниматься любимым делом?

— Ну ладно. Раз она не имеет ничего против такой работы, значит, все хорошо. У меня есть для тебя новое задание.

— Отлично! Мне очень нравится организовывать экскурсии по святым местам.

— Экскурсии? Нет, душечка, на этот раз тебя ждет дело гораздо более сложное, чем работа гида, — сказал архангел Михаил. — Речь пойдет об Аззи...

— А! — вырвалось у Илит.

— Похоже, твой старый приятель опять что-то затеял. Он замешан в каких-то темных делишках...

— В темных делишках? — удивилась Илит. — Это странно. Я встретила его во время экскурсии по святым местам Старой Англии. Мне показалось, он остепенился. По крайней мере, в мыслях у него не было ничего дурного. Он как раз собирался посмотреть новую пьесу — вполне пристойную пьесу нравоучительного содержания...

— Что ж, видимо, эта нравоучительная пьеса навела его совсем на иные мысли, — сказал Михаил. — Мой наблюдатель принес такие новости: Аззи подрядил этого прихвостня Сатаны, Пьетро Аретино. Учитывая склонность Аззи к неожиданным поступкам, я предпочитаю быть в курсе того, что он затевает.

— Я понимаю, — кивнула Илит. — Но стоит ли так беспокоиться, если речь идет всего-навсего о пьесе, о театральной постановке?

— Дело в том, что он затеял совсем не обычную пьесу, — возразил архангел. — Вспомни-ка о его прошлых подвигах. История с Прекрасным принцем, история с доктором Фаустом... Эта его новая попытка, душечка моя, представляет собой ни много ни мало как новую попытку перевернуть вверх тормашками весь мир, начать новую войну меж силами света и тьмы. Случись это, и мы снова будем поставлены перед выбором: победить или умереть. И это после того, как мы затратили столько времени и сил на переговоры и добились-таки относительного спокойствия и стабильности ценой многочисленных уступок!.. Нет, я отнюдь не обвиняю Аззи, ведь у меня нет непреложных доказательств его участия во всем этом. Пока до меня доходили только слухи, но эти слухи чересчур тревожны, чтобы я не принял никаких мер предосторожности. Мы уже внедрили наших сотрудников в ряды врага. Скрывая свой истинный облик под маской вероотступников, они добывают для нас бесценную информацию. Так вот, Илит, я хочу, чтобы ты отправилась туда и... немного осмотрелась.

— Говоря «осмотрелась», вы, конечно, думаете про себя «шпионила»? — усмехнулась Илит. — А кого вы имеете в виду, говоря «мы»?

— Себя и Всевышнего, разумеется. Все, о чем я тебя прошу, я прошу от Его имени, разумеется.

— Вы всегда всех просите от Его имени! — Голос Илит зазвенел, как натянутая струна. — Хотелось бы знать, если это действительно так нужно Всевышнему, почему Он сам не обратится ко мне?

— Многие из нас задают себе точно такой же вопрос: почему они не слышат гласа божьего? — ответил Михаил смиренно. — В том числе и я. Ответ же очень прост: тайна сия велика есть, и не нам рассуждать о том, почему это так.

— Но почему?

— Потому, что некоторые вещи нельзя проверить, нельзя услышать, увидеть или пощупать руками. В них можно только верить. Но вернемся к нашим делам. Сейчас важнее всего узнать, что намеревается делать Аззи. Он сейчас находится на полпути в Венецию, в компании паломников-англичан, отправившихся в далекое путешествие к святым местам. Так вот, тебе предстоит догнать их и следовать за ними до самой Венеции, зорко следя за каждым из участников этого святого похода. Аззи тоже должен быть там. Учти, что тебе предстоит объяснить, как ты там оказалась. Придумай что-нибудь как можно более правдоподобное. Если только я не ошибаюсь, наш молодой демон не сможет скрыть от тебя свои планы — тем более что он уже начал воплощать их в жизнь. Должно быть, начало его проекта было весьма успешным.

— Хорошо, сэр. Я отправляюсь сей же час.

— Будь так добра, поторопись. И действуй по обстоятельствам. Если тебе покажется, что Аззи Элбуб в очередной раз хочет совлечь человечество с пути истинного, я думаю, ты не сочтешь большим грехом вставить ему папки в колеса, дождавшись подходящего случая.

— Что до этого, вы уж будьте покойны, — сказала Илит зловещим тоном.

Михаил наслаждался покоем и тишиной, уединившись в своем кабинете и откинувшись на спинку платоновского идеального кресла — прообраза всех изготовленных человеческими руками кресел и, само собой разумеется, самого удобного и уютного. Для полного блаженства не хватало только хорошей сигары. Однако курить он бросил давно — еще когда только вступил на трудный путь нравственного самосовершенствования, который обязан пройти каждый желающий попасть на небеса. Первым шагом на этом пути обычно бывает борьба с собственными пороками. Михаил обладал достаточно сильной волей, чтобы избавиться от дурной привычки, рабами которой делаются многие. Так что архангела, уютно устроившегося в платоновском идеальном кресле, вполне можно было назвать счастливейшим из бессмертных.

Минуты полного блаженства, однако, столь же редки для архангела, как и для простого смертного. Отлично понимая это, Михаил старался не упустить ни единого мгновения из этих драгоценных минут. Он старался прогнать навязчивую мысль о том, что блаженство скоро кончится.

В дверь кабинета постучали.

Михаил слегка поморщился. Внутренний голос подсказывал ему, что от этого визита ничего хорошего ждать нельзя. Он раздумывал, стоит ли отвечать тому, кто постучал. Может быть, попросту сказать «уходите»? Однако после минутного колебания он все-таки решил впустить посетителя. В конце концов, архангелу не грозит опасность встречи с каким-нибудь наглецом или хулиганом. Такого подозрительного субъекта попросту не пропустят к дверям его кабинета!

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась. На пороге стоял курьер. Маленький мальчик с золотистыми кудрями, одетый в ночную сорочку. В одной руке он держал увесистую посылку, а другой прижимал к груди горсть талисманов. Конечно же, это был Квентин, которому пришлось по душе его новое занятие.

— Посылка для архангела Михаила, — объявил он.

— Это мне, — ответил Михаил.

— Распишитесь вот здесь, — сказал Квентин.

Михаил черкнул свою подпись на бланке с золотым тиснением, поданном курьером, и мальчик вручил ему ящик с посылкой.

— Признайся, ты ведь не ангел? — спросил Михаил у курьера.

— Нет, сэр.

— Ты просто маленький мальчик, обыкновенный смертный, так?

— Ну... Наверное, так.

— Как же тебе удалось получить место почтальона в ином мире?

— Я и сам не знаю, — ответил Квентин, пожав плечами. — Однако это ужасно интересное занятие. Вам что-нибудь еще нужно?

— Кажется, нет, — сказал Михаил.

Квентин крепко сжал в кулаке один из талисманов и растаял в воздухе.

Михаил озадаченно почесал в затылке широкой пятерней. Затем вскрыл посылку. Внутри оказался какой-то тяжелый предмет, аккуратно завернутый в тонкую серую бумагу. Сорвав обертку, Михаил обнаружил тяжелый медный брусок, поверхность которого была так тщательно отполирована, что в нее можно было глядеться, как в зеркало. Повертев брусок в руках, Михаил увидел на обратной стороне надпись, выбитую четким красивым шрифтом:

Михаил!

Оставь в покое Аззи с его пьесой! Ставь

свою собственную, если хочешь, а другим

работать не мешай!

Всего хорошего,

Ананке.

Михаил положил медный брусок на стол. Брови его сдвинулись к переносице, а губы плотно сжались. В конце концов, что позволяет себе эта Ананке? Как смеет она указывать архангелу, что ему следует, а чего не следует делать? Михаил никак не мог смириться с мыслью, что Судьба, Ананке, стоит над добром и злом. В конце концов, кто решил, что должно быть так? Как это глупо и недальновидно... Все, конечно, могло быть совсем по-иному, если бы Бог не покинул этот мир. Уж Он-то, несомненно, смог бы навести здесь порядок! Но — увы! — Бог уже давно не занимался мирскими делами. Верховным судьей над миром стала Ананке. И теперь эта заносчивая особа пытается навязать свою волю самому архангелу Михаилу!..

«Она мне не указ! — сказал Михаил. — Слишком много она себе позволяет! Может быть, она и Вершительнида Судеб, но уж, во всяком случае, не сам Господь Бог!»

Михаил потянулся к отложенной на край стола папке с надписью «Дело Аззи. Совершенно секретно» и с удвоенной энергией принялся листать страницы. Нужно было как-то остановить этого рыжего беса, чье поведение возмущало Михаила до глубины души. Подумать только, этот нахал не постеснялся обратиться к самой Ананке! И ему удалось-таки втянуть в свои интриги древнюю старушку, не слишком разбирающуюся в тонкостях отношений между Добром и Злом. Но даже архангельскому терпению приходит конец, и теперь Аззи придется распрощаться с мыслью о постановке безнравственной пьесы.

Михаил включил Электронного Оракула — систему, применявшуюся на Небесах для принятия решения в условиях высокой степени неопределенности, — и начал вводить исходные данные. Вскоре Оракул выдал свой ответ. Взглянув на длинную бумажную ленту, ползущую из печатающего устройства, архангел Михаил улыбнулся. Оказывается, борьба с Аззи не потребует от него больших затрат. Стоит только организовать несколько небольших помех, задержать в пути кое-кого из актеров, нанятых рыжеволосым демоном, — и безнравственная пьеса с треском провалится.