Карина дремала, положив голову на плечо Денису. Ровно гудели турбины. Давыдов посмотрел в иллюминатор: на краю крыла подмигивал тьме огонек. Маленькая добрая фея — хранительница путешественников и самолетов (он усмехнулся: пусть кто-то скажет, что профессия не определяет образ мысли или образ мысли — профессию!), сидя на обледеневшем дюрале, курила трубку, набитую ароматными травами. Жестокий воздушный поток не мог сбросить ее с крыла, как ни пытался, она не обращала на него внимания. Он лишь играл с ее волосами и раздувал уголек, тлеющий в резной трубочной чашке, — это его отблеск Давыдов видел в иллюминаторе.

Денис всмотрелся в пульсирующую за толстым стеклом темноту, словно силился разглядеть девочку, примостившуюся на краю бездны.

Нет никакой девочки, и никогда не было. Есть проклятое писательское воображение.

Образы. Запахи. Звуки.

Прав был гладковолосый с выставки, прав! Все не как у людей. Лезут же в голову разные глупости, будто бы это он — известный писатель Денис Давыдов — раскурил трубку с ароматными травами. За бортом минус пятьдесят, скорость пятьсот миль в час. Какое крыло? Да у мамонта сопли бы замерзли!

Самолетная фея. Фея-хранительница. Надо же…

Денис едва коснулся губами волос жены, вдохнул слабый аромат ее духов и легкий запах витающего вокруг сна. Карина дремала. Счастливая! Давыдов плохо спал в самолетах, даже в бизнес-классе. Так и не научился за многие часы перелетов, — каждый раз мучился и ругался шепотом.

Ну, ничего, ничего! Будет время и отоспаться.

Десять дней тропиков. Десять дней у океана вдвоем с Кариной. Он снова закрыл глаза и оперся затылком на широкий подголовник.

Длинный, длинный день…

Писатели — такие же люди, как и все остальные, только чуть сумасшедшее, но и писатели устают.

Хорошо, что не пришлось делать стыковку в день прилета.

В аэропорту Кеннеди никогда не знаешь, как пройдешь паспортный контроль: как-то Денис с Кариной простояли в очереди почти два с половиной часа и опоздали на рейс в Лос-Анджелес. Поэтому было принято решение не устраивать гонок, и Мартин не только заказал им номер в отеле «Томпсон», что возле Центрального парка, но сам лично встретил в зале прилета и отвез на Манхеттен.

Господин Мартин Рич давно уже был не просто литературным агентом, представляющим интересы экзотического писателя в США, а другом, насколько может быть другом человек, получающий тридцатипроцентное отчисление с гонорара за каждую изданную книгу.

Несмотря на джет-лаг, лежавший на веках тяжким грузом, Давыдовы поужинали вместе с ним в прекрасном французском ресторанчике на углу 47-й и 7-й. И к 22-м по местному времени, сытые и довольные, рухнули в свою постель размера «кинг-сайз», не думая ни о любви, ни о прекрасном виде на Центральный парк, открывавшемся из окон. После трансатлантического перелета и двух бутылок красного бургундского можно и нужно думать исключительно о сне.

На полу остались валяться мокрые полотенца, неразобранные чемоданы (а зачем их разбирать, если завтра снова в путь?) скалились открытыми крышками, через не задернутые до конца шторы в комнату сочились дрожащие неоновые огни Большого Яблока. Город гудел за окнами низким, тяжелым басом блюзмена. Вокруг памятника Колумбу в бесконечном хороводе крутились светляки фар, оранжевым горели гребешки на крышах таксомоторов, вскрикивали клаксоны. Ист-Сайд полыхал огнями на другой стороне Центрального парка, а они спали без задних ног, как и положено путешественникам, пролетевшим полмира.

Мартин, корректный и элегантный до невозможности, приехал вовремя — как раз к позднему завтраку, когда Давыдовы успели не только привести себя в порядок, но и заняться любовью, и снова привести себя в порядок. Это было традицией — начинать первый день путешествия с любви, и им обоим нравилась такая традиция.

После завтрака и неторопливой беседы о контракте с бразильским издательством (Рич вел свою линию ненавязчиво, но очень настойчиво, ведь Бразилия — огромный рынок, и тут очень важно не прогадать!) они втроем прогулялись к Земляничной поляне, посидели у озера.

День был прекрасным, не холодным, а нежно прохладным — в ветерке, заблудившемся между небоскребами, чувствовалось дыхание надвигающейся осени, но листву еще не окончательно выкрасило в багрянец, деревья щеголяли и зеленым, и желтым, и красным. До холодных ноябрьских дождей оставалась целая вечность — несколько недель восхитительного бабьего лета.

К Нью-Йорку нельзя относиться равнодушно.

Его можно только любить или ненавидеть.

Давыдовы его любили, поэтому минуты летели незаметно. День канул в лету за разговорами и прогулками, словно и не было его совсем.

Мартин лично отвез их в аэропорт.

Туннель к этому времени опустел, Квинс-бульвар освободился от дневного потока автомобилей и задышал полной грудью. Пробок не было, и они, приехав на место задолго до вылета, успели выпить по порции виски в баре и только после этого отправились на регистрацию.

JFK[1] в ночное время светился вовсю — стеклянные двери, распахиваясь, глотали новых и новых пассажиров. В терминале было не продохнуть от мужчин в «гавайках» и женщин в пляжных платьях. В изобилии звучала русская речь. Рич, заслышав знакомые фразеологические обороты, усмехнулся, пожал Денису руку, поцеловал Карину в щеку и исчез, унося в папке предварительный контракт, подписанный Давыдовым за обедом в ресторане в Джерси. Дружба — это, конечно, хорошо, но сделка могла принести Мартину больше сотни тысяч долларов, а это весьма весомая причина быть очень настойчивым агентом и гостеприимным хозяином.

Рейс на Арубу поднялся в воздух точно по расписанию, и огромный, как дом, А-320, оставив за собой бриллиантовую россыпь нью-йоркских огней, ринулся на юг. В тот момент, когда замученный бессонницей Давыдов вообразил себе самолетную фею, сидящую на кончике крыла, внизу, под гладким белым брюхом лайнера, плескались волны Карибского моря.

Денис не мог видеть того, что видел и знал экипаж аэробуса — прямо на них с юго-запада двигался грозовой фронт шириною в две с половиной сотни миль. Самолет летел чуть выше бури на высоте 29 000 футов, но все равно — тряхнуть могло серьезно, и обогнуть стреляющую молниями во все стороны тучу у лайнера не получилось бы — сильный встречный ветер резко увеличил расход горючего, ограничив дальность и сократив возможные варианты маневра.

Можно было вернуться в Майями или сеть в Доминикане, но неизвестно откуда взявшаяся непогода не показалась пилоту А-320 столь уж серьезным препятствием. Капитан принял решение идти на грозу, и это, в целом, было верным выбором. Ключевыми словами можно считать слова «в целом», так как никто из летящих рейсом № 322 — ни экипаж, ни тем более пассажиры — не могли знать еще об одном событии, происходившем именно в тот момент, когда аэробус подлетал к грозовому фронту.

В сотне миль от восточного побережья Гаити подводная гора, некогда бывшая вулканом, вдруг задрожала и лопнула, раскалываясь пополам. Естественно, землетрясение в глубине океана не могло сбить лайнер, летящий на высоте нескольких десятков тысяч футов.

Но это было не простое землетрясение.

Она вскрикнула, застонала и выгнулась, словно пытаясь сбросить его с себя. Но Денис нависал над ней, чуть привстав на локтях, и двигался, двигался, двигался, не останавливаясь, все быстрее, быстрее, быстрее…

Он не понимал, где находится, но отчетливо понимал, что делает: занимается любовью со своей женой. Ее зовут Карина. Они женаты много лет…

Почему в спальне так жарко? Проклятый кондиционер опять не работает? Ведь только что они были под душем. С ней, с Кариной. Или не с ней?

Погоди-ка… Марина-Селина-как-ее-там… Что за чушь? Родинка под лопаткой, дыхание пахнет мятной пастилкой — она успела бросить конфетку под язык, когда шла к нему под душ.

Он продолжал двигаться. Ноги жены обвились вокруг его поясницы, руки она забросила за голову и ухватилась за кованое изголовье кровати, подрагивающее от их любовного танца.

Чушь! Чушь! Чушь! Какой душ? Какая девчонка? Он просто не помнит, как они с женой начали любить друг друга. Был сон…

Сон.

Они прилетели на Арубу. Вот почему так жарко, но кондиционер работал, когда они с женой ложились спать. Он сломался уже потом. А Карина… Наверное, Карина прижалась к нему во сне, он почувствовал ее близко и все случилось само собой. Такое уже бывало…

Нет, не бывало. Им случалось засыпать после любви, так и не разъединившись, но так — никогда.

Давыдов должен был бы замереть, чтобы попытаться вспомнить, как все произошло, но тело его продолжало действовать, и это было прекрасно! Прочь дурацкие мысли! Это был сон. Просто сон. Глупый образ, что-то типа самолетной феи. Игра вечно эрегированного писательского воображения. Если бы они с Кариной не были такими уставшими вчера, если бы перед сном они отметились на новом месте… Никакой Марины-Селины и близко не пригрезилось бы. Ведь так?

За годы супружеской жизни ему никогда не снились другие женщины. Это в детско-юношеских снах к Давыдову то и дело приходили разные девы и дамы, так на то и существует сладкая нега пубертатного периода. Но давно, очень давно, даже после достаточно долгой разлуки с женой к нему если и приходили эротические сны, то снилась ему Карина. В этом не было ничего удивительного, и за супружеской верностью Давыдовых не крылись чудовищные клятвы или страх перед отвратными сценами ревности. Ни ревность, ни клятвы никогда и никого не сделали образцовыми супругами. Наверное, дело было в химии тел. Или в физиологии. Или еще в чем-то ином — кто мог это знать наверняка? Они подходили друг другу, как ключ к замку, если употреблять банальное до невозможности, но проверенное веками сравнение. Избитые сравнения зачастую бывают убийственно точны — это знает каждый, кто в своей жизни написал хотя бы абзац. Давыдовы даже не пытались разобраться в сути взаимного влечения, которое чувствовали друг к другу с первой минуты знакомства, а, не мудрствуя лукаво, с удовольствием пользовались его плодами. Им нравилось заниматься любовью, и многие проблемы, неизбежно возникающие у супругов и в первые годы брака, и (чего скрывать?) в последующие, они предпочитали разрешать именно в постельных битвах, а не бросаясь посудой. Возможно, это было глупо, но помогало.

Да, ему снилась какая-то девчонка. Ну и что? Он вообще был другим человеком в том мире. Как его называют? Параллель? Эта девочка с острыми лопатками назвала его Кир. Кир — это Кирилл. Боже мой, как же реален был мир! Этот мертвый голубь за окном. Раскаленное синее небо на закате…

Это было прекрасно! Только что там, в душевой кабине, кричала эта девочка. У нее было два оргазма — от секса с ним и от секса с водой. Но какая, к черту, разница?

В голове у Дениса что-то щелкнуло, и образы сна померкли, но не исчезли совсем. Словно невидимый оператор мастерски плавно перевел фокус с заднего на передний план, превратив тревожное ощущение раздвоенности в восхитительно нечеткое боке[2].

Он был здесь и сейчас. За окнами плескался океан. Ветерок врывался в приоткрытые окна и играл с легким тюлем балдахина.

Карина закусила губу. Голова ее запрокинулась, спина напряглась натянутым луком, и тетива внутри ее чресл уже звенела от напряжения, готовая лопнуть с секунды на секунду.

Он обожал эти секунды. Глаза жены мутнели от наслаждения, пунцовела, вспухая, закушенная губа, дыхание сбивалось, бедра начинали вздрагивать, и там, между ними, пульсировала, сжимая его плоть, влажная и жадная женская радость…

Они лежали рядом, все еще тяжело дыша после любви. Влажная кожа медленно высыхала под дуновением бриза. Шум волн, набегающих на песок, отчетливо слышался в ночной тиши.

— Мы с тобой перебудили весь отель, — прошептала Карина.

— Пусть завидуют.

— Я не люблю, когда завидуют.

Денис улыбнулся.

— Это неизбежно. Всегда найдется, чему завидовать — так устроены люди. У меня красавица жена, которая в постели ведет себя, как Мессалина, и при этом кричит, как Кабалье. Как мне можно не завидовать?

— Кабалье поет!

— Ты тоже почти поешь, когда кончаешь! И этому тоже можно позавидовать: любовная песнь — услада для мужского уха! Ты очень возбуждающе кричишь. Ты у меня сексуально ходишь, сексуально сидишь, сексуально спишь… Ты даже стоишь сексуально! Видела, какими глазами на тебя смотрел толстый американец в холле? Тот, в красной рубашке и с квадратной женой под мышкой?

— Какими?

— Вот такими! — Давыдов показал два кулака вместе. — Жадными! У него были не глаза, а яйца! Огромные жирные тестостероновые яйца! И он тебя ими жрал!

Карина рассмеялась.

— Он жрал меня тестостероновыми яйцами? Какой ты грубый!

— Я не грубый. Я образный. Я не могу сказать «тестостероновыми тестикулами» — это будет непрофессионально, у меня язык не повернется такое сказать! Он смотрел на тебя так, что мне хотелось…

— Милый, — промурлыкала Карина, переворачиваясь на живот. — Скажу тебе как врач: яйцами нельзя смотреть, ими нельзя жрать, а с таким животом, как у того американца, их даже нельзя увидеть в зеркале. Успокойся, потому что с образностью у тебя сегодня не задалось.

— Жаль, — искренне огорчился Денис, — а я-то полагал…

— Зато с другим задалось. Я что-то не припомню, чтобы ты так изощренно меня будил.

— Извращенно?

— Изощренно, глупый! Все писатели такие глуховато-глуповатые? Или мне такой достался?

— Тебе достался извращенно-глуховато-глуповатый редкий экземпляр. Даже в страшном литературном мире такие почти не встречаются!

Она снова рассмеялась и, потянувшись, поцеловала Давыдова в щеку.

— И это хорошо… Спасибо, мне очень понравилось так просыпаться. Мне снился странный сон, Денис. Очень странный сон. И ты, — она привстала на локте и наклонилась над ним, заглядывая ему в лицо, — ты выхватил меня из него.

— Странный сон, — повторил Давыдов, стараясь голосом не выдать свою растерянность. Ему почему-то стало неуютно. Очень неуютно. — А что за сон, малыш? Ты не помнишь?

Карина покачала головой.

— Почти не помню. Знаешь, если человека разбудить в быстрой фазе сна, то сновидение стирается. Помню, что там было холодно. Очень холодно. И дул страшный ледяной ветер… Я должна была куда-то ехать или лететь. В общем, что-то делать…

— А я там был?

— Нет, тебя не было.

— Ты же точно не помнишь?

— Это помню, — сказала она твердо. — Тебя там точно не было. Там был другой мужчина. Не ты.

— Вы занимались любовью?

— Нет. Я была в каких-то мехах, в комбинезоне… Нет, не помню. Только холод и свист ветра. А потом… Потом ты меня согрел.

Они поцеловались неспешно, нежно, словно пробуя друг друга на вкус.

— Знаешь, — сказала Карина ему на ухо, — мне показалось, что ты сегодня был другой. Совсем другой. Обычно ты нежнее, не такой напористый, не такой властный. Ты удивительно нежный любовник, милый. Но только что ты был не таким. Это был ты — твой запах, твои руки и… — ее ладонь скользнула вниз и коснулась уже затвердевшей плоти, — и все остальное тоже твое. Но все-таки — не ты. И не могу сказать, что мне это не понравилось.

Давыдов понял, что он тоже не может рассказать ничего о том, что пригрезилось. Воспоминания стерлись не полностью, но спутались и поблекли. Яркая, выпуклая картина сновидения разлетелась на осколки, мелкие, как брызги разбитого сталинитового стекла. Кое-что он помнил, но вот именно это жене рассказывать было вовсе не обязательно.

— Мне тоже снился сон, Кара, — признался он. — Очень странный сон. И я его тоже не помню.

— Очень странный? — переспросила она и снова поцеловала его в губы.

Точным, плавным движением крадущейся ласки она перетекла со смятых простыней к нему на грудь, скользнула по ней и села на его бедрах, зажав напряженный член мужа между ягодиц.

— Там, в твоем сне была я? — прошептала Карина тихонько и, наклонившись, осторожно тронула зубами мочку Денисова уха.

— Нет, — ответил Данилов. — Тебя там не было.

— Ты же не помнишь…

Он медленно провел ладонями по ее спине, погладил бедра.

— Это помню. Тебя там не было. Тебя там точно не было.

— Раз уж все вы собрались здесь, — сказал Кирилл Давыдов, — значит, вам можно знать, как меня зовут.

Они сидели перед ним — двадцать семь новобранцев, прошедших тест на прыжковый ген. В основном, молодые ребята лет до 30. Девушек было немного — шесть человек. И среди них были симпатичные.

— Зовут меня Кирилл Давыдов, я такой же джампер, как вы все. Вернее, такой, каким каждый из вас может стать — если захочет и если ему повезет. Пока между мной и вами есть одно принципиальное различие. Вы — кандидаты в джамп-группу, а я — марафонец.

Он обвел взглядом небольшую аудиторию, стараясь зацепить глазами каждого из новичков, рассевшихся на стульях полукругом. Слушали внимательно, стараясь не упустить ни слова. В принципе, правильно делали: лишних знаний не бывает, никто и предположить не может, что именно спасет жизнь в момент, когда надеяться будет не на что.

— Вы спросите меня, что такое марафонец?

Кирилл сделал эффектную паузу и развел руками, словно певец, вышедший на поклоны.

— Давайте начнем сначала…

Он улыбнулся, подошел к белой переносной доске и, все еще чуть рисуясь, взял в руки массивный синий маркер.

— Каждый из вас три месяца назад проходил освидетельствование. Обычный анализ крови, вы такие сдаете с самого детства, и после него никогда ничего не происходило, но в тот раз сразу после получения результатов вы были рекрутированы на государственную службу в специальное подразделение — джамп-группу, и сейчас говорите с ее командиром. Что, собственно, произошло? Объясню. В ваших анализах крови обнаружен маркер джамп-гена. В том, что он у вас есть, нет вашей заслуги или заслуги ваших родителей. Это не мутация, не уродство и не избранность. Это рецессивный ген, доставшийся вам в наследство от далеких предков. Настолько далеких, что трудно даже представить — возможно, мы говорим о двухстах тысячах лет. Или о трехстах тысячах, сейчас это не принципиально. Давно — это давно, и разница в сто тысяч лет не меняет сегодняшних раскладов, поэтому этой погрешностью предлагаю пренебречь. Скажу еще одну удивительную вещь — джамп-ген когда-то был у всех, кто родился под этим солнцем, но постепенно, непонятно почему, молекула ДНК, несущая в себе запись о ваших способностях к джампу, накапливала ошибку. Ошибка в данном случае — это «хвост» из аминокислот, который каждый раз после прыжка цепляется к ДНК джампера. По мере накопления «хвостов» и соответственного удлинения молекулы способность людей совершать прыжки снижалась и в конце концов практически исчезла. Сегодня один человек из десяти тысяч способен совершить два-три прыжка, один из ста тысяч — десяток, один из миллиона — сотню, и лишь один из десяти миллионов способен на условную тысячу перемещений. Таких называют марафонцами, и я один из них. Вы сидите здесь потому, что способны на прыжок, но никто — слышите? — никто не знает, сколько джампов вы осилите до того, как ошибка в вашей ДНК станет критичной. Два? Десять? Двадцать? Утрата способности прыгать для обычного человека не значит ничего — это его нормальное состояние. Для джампера… Для джампера поломка рецессивного гена — безумие или смерть. Так что, коллеги, с одной стороны, вам повезло: джамп-группа — самое престижное подразделение в армии и вы отныне обеспеченные люди со страховкой, которая смягчит горе от потери семье, а вот с другой стороны… С другой стороны, вы — смертники. Камикадзе[3], если доводилось слышать о таких. Не только ваши жизни нужны нашему миру, но и ваши смерти.

Сидящий прямо напротив Давыдова щуплый блондин с чуть кривоватым лицом и выступающими вперед зубами ухмыльнулся.

— За такие бабки, — сказал он, оглядываясь на товарищей, — можно и рискнуть. Нам это все говорили, командир. Про этих генов никто не распространялся, но то, шо сдохнуть можно «на раз» — объяснили. Ты б нам рассказал, что такое…

— Встать, — негромко приказал Кирилл. — Встать и представиться по форме, джампер. Этому тебя учили?

Щуплый с секунду недоуменно смотрел на Давыдова, а потом встал, но без особого рвения. Так, от греха подальше, мало ли что.

— Джампер Сотников, — доложился он.

— Джампер Сотников, господин джамп-мастер, — поправил его Давыдов.

— Так точно, господин джамп-мастер! Джампер Сотников!

А ведь ни черта ты меня не боишься, подумал Кирилл, глядя в выцветшие глаза блондина. Откуда ж ты такой взялся, красавец-мужчина?

— Задавайте вопрос, джампер.

— Какой? — удивился Сотников, но тут же вспомнил. — Слушаюсь, господин джамп-мастер! Что такое джамп, господин джамп-мастер? У меня пять классов школы про все дела…

— И где тебя нашли, джампер Сотников?

Щуплый снова усмехнулся, но на этот раз улыбка была не кривой, а просто неприятной. Несущей в себе угрозу, что ли?

— В тюрьме, — сообщил он и показал зубы.

Зубы были хоть и выступающие, но безупречно белые: явный пластик, причем из дешевых, даже без намека на цветовой подбор. — Ждал суда, господин джамп-мастер.

— Понятно, — сказал Давыдов. — Ну-ка, подняли руку те из вас, кто прошел полный школьный курс!

Таковых оказалось полтора десятка.

— Не густо. Специальное образование?

Семеро.

— Головастики?

Трое.

— Лучше, чем ничего. Ну, что ж, джампер Сотников, считай, что ты снова в школе. Попрошу господ «образованных головастиков» объяснить остальным непонятные слова, а я постараюсь говорить доступно. Джамп — это перемещение между Параллелью Один и Параллелью Ноль. Перемещение не физическое — ваше тело на время прыжка остается здесь. Суть джампа в отображении электромагнитной матрицы вашей личности в реалиях Серединного мира. Слово «реалии» понятно? Уже хорошо. А что такое Серединный мир, я объясню чуть позже. Слушать и внимать, а если что выходит за рамки доступного — запоминайте, спросите. Первая аксиома — ваше тело никуда не девается. Оно лежит в специальном контейнере и дожидается возвращения вашей личности. Вторая аксиома — ваш электромагнитный двойник занимает то тело, какое окажется поблизости от точки перехода. Скажу честно, хотя лично со мной этого не случалось, это не всегда человеческое тело, и надо быть к готовым и подобной ситуации.

— Как это — нечеловеческое? — спросила сидящая слева молодая девушка с выкрашенными в два цвета светящимися красками волосами. Ей было лет 25 на вид, но могло быть и под сорок — модница вряд ли обошлась без восстановительной пластики. На хорошеньком, наверняка не раз перекроенном личике отобразилось искреннее удивление и даже испуг. Форма ее совсем не портила, даже подчеркивала некоторые детали не хуже декольте.

Неужели им не говорили ничего на вводной лекции? Или все интересное оставили «на потом»?

— Точка перехода, — объяснил Кирилл, разглядывая собеседницу достаточно бесцеремонно, но не настолько, чтобы вызвать обвинение в домогательстве, — назначается компьютером. Она не произвольна, так как должна находиться в месте напряжения вероятностей, но случайна. Я не могу объяснить доступнее, господа претенденты, все это сложно и понятно только тем, кто теорию джампа разрабатывал и реализовывал на практике. Многие говорят правильные слова и используют термины, но умное лицо еще не признак компетентности. Суть процесса джампинга открыта считанным ученым на планете. Так что наши головастики могут не напрягаться — это не про них. Давайте не вдаваться в теории, а знать то, что вам надо знать для исполнения долга и для того, чтобы суметь выжить. Если возле точки перехода есть человеческое тело, то джампер попадает в его сознание, оттесняя матрицу хозяина на второй план. Если человеческого тела рядом нет, то джампер занимает любое, подходящее по размеру. Если нет подходящего по размеру — любое доступное. Если же нет никакого — то матрица возвращается назад, израсходовав прыжок. То есть, изменение в ДНК у вас появилось, но прыгали вы впустую. Так что вы вполне можете прыгнуть в тело собаки, кошки, ежика или кенгуру, все они еще благополучно существуют в Серединном мире. Мужчина может попасть в тело женщины, женщина — в мужское тело. Главное, прыгнув, попытаться выполнить задание и не погибнуть при этом. Потому что гибель тела-приемника в Серединном мире в 90 % случаев заканчивается смертью джампера в обоих вселенных.

— А остальные 10 %? — спросил один из «головастиков», грузный мужчина лет сорока — сорока пяти, лысоватый, с рябым бугристым лицом и нездоровой отечностью под глазами.

Взгляд у него был умный, но очень тяжелый — неприязненный, какой бывает у сильных людей, уставших искать выход из безнадежной ситуации и готовых на все для того, чтобы вырваться из клетки, куда загнала их жизнь. Штафирка. Заставлять его каждый раз обращаться к командиру по форме, конечно, нужно, но лишено смысла и приязненности в отношения не добавит, хотя плевать! «Головастика» тоже можно понять. Его сорвали с насиженного места в какой-нибудь правильной конторе, отлучили от жены и детей, может быть, и опостылевших, но привычных и удобных. Одели в форму, бросили в закрытый лагерь для подготовки джамперов и рассказали, что он теперь должен умереть за родину. Просто должен.

— Представьтесь по форме и задайте вопрос еще раз, — приказал Кирилл сдержано.

«Головастик» встал и оказался совсем небольшого роста, но очень широким, буквально квадратным, причем без признаков развитой мускулатуры.

Интересно, подумал Давыдов, как его дрессировали? Можно ли вообще развить боевые рефлексы за месяц в таком детренированном теле, причем до такой степени, чтобы они отпечатались в подсознании и переносились вместе с матрицей при джампе?

— Джампер Куницын, — сообщил «головастик». — Что происходит с остальными 10 % джамперов после гибели тела-приемника, господин джамп-мастер?

Кирилл пожал плечами.

— Статистика печальная. Матрицы возвращаются в наш мир, но для джампера это гарантированное безумие, как и при превышении лимита прыжков. Должен сказать, было несколько случаев, когда возвращение прошло относительно благополучно. Правда, через некоторое время джамперы умерли — кто от разрыва сердца, кто от недиагностированной опухоли мозга, кто от недостаточности почек, печени или еще чего другого… Связать эти смерти с гибелью тел-приемников напрямую нельзя, но я, например, не нуждаюсь в доказательствах такой связи.

Судя по тому, с каким выражением лица Куницын уселся на место, ответ Давыдова ему оптимизма не добавил.

— Теперь о том, что такое Серединный мир или Зеро, и почему именно в нем мы воюем с нашим основным врагом — Параллелью Два…

Давыдов повернулся к белому глянцу пластиковой доски и провел на ней маркером три вертикальных параллельных линии.

— Земля — это не только каменный шар с жидким расплавленным ядром, летящий по орбите вокруг Солнца с сумасшедшей скоростью. Как выяснилось не так давно, наш мир устроен куда как сложнее. Земля — наша родина, наша планета, действительно двигается по своей орбите вокруг солнца. Но на самом деле вокруг Солнца крутится еще два параллельных мира.

Он аккуратно пронумеровал линии на рисунке.

— Наш мир — это Параллель один. Чужой мир — это Параллель два. Как видите, они находятся по разные стороны от центральной линии и, если верить нашим ученым, не могут сообщаться между собой. Между ними находится Серединный мир, он же — Параллель Ноль или Зеро, на нашем профессиональном сленге, для краткости. Зеро разделяет нашу вселенную и вселенную наших врагов надежнее, чем бетонная заградительная стена. И мы, и они можем взаимодействовать с Серединным миром, но ходить друг к другу в гости нам заказано самой природой. По идее, такая конструкция мироздания должна огораживать нашу вселенную от неприятностей, но на деле…

Он прошелся мимо доски с нарисованным «трезубцем» и остановился у окна, заложив руки за спину.

— На деле, — продолжил Давыдов, глядя на то, как разгорается ночными огнями просыпающийся после дневного оцепенения Сити, — все сложнее и хуже. Уж не знаю, кому принадлежит know-how, но тот, кто придумал такую систему, обладал своеобразным чувством юмора и явно знал толк в извращениях.

По аудитории прокатился сдержанный смешок. Слово «извращение», скорее всего, было понятно всем присутствующим: от бывших заключенных до головастиков.

— Дело в том, — сказал Кирилл, и голос его прозвучал так, что сидящие в учебном классе затихли, как по мановению волшебной палочки, — что Параллели влияют друг на друга. Представьте себе сообщающиеся сосуды…

Он шагнул к доске и несколькими взмахами маркера изобразил популярный рисунок из учебника физики.

— Между Параллелями нет равновесия, и то, чего не хватает в нашем мире, в избытке есть у них. Вода в их мире оборачивается нашему миру пустыней, их холод — это наш зной… Ну и так далее…

— И наоборот? — спросил джампер Сотников, и тут же, оглянувшись, поправился, — господин джамп-мастер!

— И наоборот, курсант… — подтвердил Давыдов. — Хотя то, что я вам рассказываю, — бывшая чистая теория, правда, теперь уже подтвержденная практикой последних двадцати лет. Никто из нашего мира никогда не был в мире Параллели Два. Я не физик, не джамп-теоретик и не смогу объяснить, почему все происходит так, а не иначе, и почему подъем температуры в нашем мире должен вызывать соответствующее понижение температуры в мире наших врагов. Я даже не могу с уверенностью утверждать, что все именно так, как говорят ученые. Я сужу по результатам. Уж не помню, кто сказал в позапрошлом веке, что практика — критерий истины…

Он повернулся, оглядывая устремленные на него глаза, пробежался взглядом по лицам.

— Незнакомые некоторым слова объяснят ваши товарищи, но, как я обещал, позже. Теперь главное, господа курсанты… Дальше пойдет то, ради чего с вас взяли расписки, то, ради чего вы присягали и собраны здесь. Вот уже 20 лет мы ведем войну с Параллелью Два, но война эта проходит не на их и не на нашей территории: поле боя — Мир Зеро, и происходит это потому, что наши три мира связаны друг с другом сетью силовых полей, так называемых спиц и жгутов. Между жгутами и спицами есть разница, но сейчас мы не будем на ней останавливаться. Существуют точки вероятности, которые рассчитываются нашими компьютерами. В этих точках происходит крепление спиц и жгутов к специальным узлам пространства. Часто это связано с артефактами, которые располагаются в Мире Ноль. Что такое артефакт? Артефакты — это различного рода искусственные сооружения — пирамиды, старые курганы, старинные стелы, дольмены, которые могут скрываться где угодно — в лесах, под водой, в городах… Они служат источниками энергии и местом крепления для спиц — неподвижных силовых линий, расположение которых легко высчитывается по специальному алгоритму. Знай мы все узловые точки вероятности — и война давно бы завершилась в нашу пользу. Но…

Давыдов развел руки в извиняющемся жесте.

— Увы… Силовые коридоры совершенно нестабильны и переключаются между узлами закрепления хаотично. Таким образом, зная место расположения артефакта, мы можем определить время, когда он служит креплением для спицы лишь с определенной долей вероятности. Переключения идут постоянно, мишень двигается — уничтожить цель легко, но надо ее вовремя обнаружить и успеть разрушить крепление… А это задача другой сложности. Я понятно объясняю?

Аудитория загудела одобрительно.

— Значит, понятно, — резюмировал Кирилл. — Вопросы?

— А что дает разрушение креплений?

— Теоретически, если разорвать связь между Параллелями и Зеро, то наш мир должен через некоторое время вернуться к норме. Норма, для простоты понимания — это то, что было семьдесят лет назад. Именно те пределы климатических зон принято называть точкой отсчета. Мы должны «отсоединить» Параллель два, отбросить их в сторону, прекратить перетекание. Это наша задача, господа курсанты. Смерть вражеской Параллели — это наша с вами жизнь. Жизнь наших детей.

— Вы хотите сказать, — спросил курсант Куницын, морща широкий лоб, — что в то время, как мы пытаемся отсоединить от Серединного мира Параллель Два, они проделывают то же с нашим миром?

— Да, — ответил Давыдов просто. — Это так. Это война, а война заключается в том, что одна сторона хочет уничтожить другую и помешать ей уничтожить себя. Параллель два противодействует нашим джамперам и атакует узлы крепления наших спиц. Мы противодействуем их джамперам и уничтожаем их крепления. Все как у взрослых, Куницын, все по-настоящему. Это сложные боевые задачи, которые вам придется решать. Но это не все сложности. Спицы, по крайней мере, стабильны какой-то промежуток времени. А ведь есть еще и жгуты…

— Жгуты? — переспросила двуцветная девушка-дама.

— Жгуты, — Давыдов подошел к доске. — Жгуты — это непостоянные связи, не завязанные на артефакты. Они не менее прочны, чем спицы, и важны для наших целей. Вычислить их труднее, хотя уничтожить узлы их крепления проще — это все-таки не пирамиды на воздух поднимать или горные массивы рушить.

— Так к чему крепятся жгуты? — спросил Куницын.

— К людям, — сказал Кирилл и нарисовал на доске схематичного человечка.

Ручки, ножки, огуречик…

— К джамперам?

Курсант Куницын не зря был головастиком. Он задавал правильные вопросы.

Давыдов сделал небольшую паузу, недостаточно театральную, но заметно поднявшую градус внимания в аудитории.

— К сожалению, — он аккуратно закрыл маркер колпачком и положил его возле доски, — нет. В принципе, жгут может крепиться к кому угодно — в том числе и к одному из нас, но учтите — нас очень мало, а следовательно, и вероятность такого события мала. Жгуты соединяют Параллель с Серединным миром. Действие жгута основано на свойствах ДНК носителя, а это дает ученым основание предполагать, что у таких вот особенных людей в каждом из трех миров есть оттиск…

— Одинаковые ДНК? — опять встрял курсант Куницын, любопытство в котором однозначно побеждало инстинкт самосохранения. Он фыркнул, как нюхнувший перцу пес. — Это невозможно в принципе!

— Невозможно? — переспросил Кирилл. — Неужели? Тогда тебе, курсант, предстоит еще не раз сильно удивиться происходящему. Все, что я вам рассказываю, еще двадцать лет назад можно было изложить только психиатру, а теперь на эту тему написаны сотни толстых томов, десятки гигабайтов. Литература закрытая, но она существует. Нет ничего невозможного, мы просто мало знаем о мире, в котором живем. Жгуты всегда крепятся к живым людям. И у этих людей в каждой из Параллелей есть свой двойник. Во всех трех мирах, в том числе в Зеро. И если это трудно понять, рекомендую принять на веру. Чтобы не сильно переживать, когда придется стрелять в лоб одному из своих или…

Он посмотрел на курсантов и раздвинул губы в усмешке.

— … самому себе.

…одернула руку и невольно охнула.

Поручень кара все еще хранил холод подземного паркинга, и ей показалось, что она ухватилась за раскаленный прут. Хотелось подуть на пальцы и в очередной раз выругать себя за преждевременно снятые перчатки.

Почему-то чуть кружилась голова. Странное ощущение — подрагивающий кадр, как в старом кино. Будто бы это не она слегка теряет ориентацию, а кто-то другой, которого она видит со стороны, на экране ископаемой модели телевизора. Во рту оставался вкус кофе, причем не синтета, а самого настоящего кофе, того, что стоит сумасшедших денег. А сколько, собственно, должен стоить кофе, если за прошлый сезон его собрали меньше тысячи тонн на всю планету? Ученые обещают вывести более морозоустойчивые сорта, но…

К аромату арабики примешивались другие запахи. Отдавало чем-то нездешним, чем в Сантауне не могло пахнуть в принципе. Даже в оранжерее, где вязкие ароматы модифицированных цветов сводили с ума, такого было не унюхать. Но Кира отчетливо ощущала этот терпкий и назойливый запах. Живой. И не похожий на искусственный.

Она глубоко вздохнула, прикрыв глаза.

Под веками бродили цветовые пятна, как от яркого солнца, которого она не видела уже несколько недель — с последнего джампа в Параллель.

— Все в порядке, Кира Олеговна? — спросил Вязин обеспокоено.

— Я в норме, лейтенант.

Надо будет показаться врачу, подумала она, шагая к массивным дверям отдела «Сегмент». Это ненормально. Хотя что скажет врач? Пропишет транквил или релаксант, настучит на лэптопе рапорт начальству и попутно пару страниц в диссертацию о странных эффектах в психике джамперов. Мы для них вещь непонятная и пугающая. Не верить в наше существование они не могут — вот мы, есть! Куда нас спрятать? Но что с нами делать и что мы за звери такие — для лекарей тайна, покрытая мраком.

Постепенно, вытесняя сладкий чужой аромат и горьковатый привкус кофе, в ноздри все-таки пролез запах мерзлого бетона, старой пыли и льда. И еще — мокрой и обтрепанной ковровой дорожки.

Ею пахло особенно отчетливо и противно. Виноваты в этом были охранники, стоявшие, согласно уставу, по обе стороны дверей: поверх термоковриков, призванных не дать им отморозить ноги, они клали под подошвы форменных ботинок вырезанные из старых ковров куски.

Фольклор утверждал, что с таким вот ковриком из настоящей шерсти под ногами шансов простудить простату гораздо меньше — попробуй выстоять на стылом бетоне трехчасовую смену и остаться здоровым! Бред, конечно, но так как коврики никому не мешали, охрану не трогали, и пахло возле дверей отдела «Сегмент» противно — мокрой мертвой псиной.

За ее спиной зажужжал двигатель электрокара.

Значит, лейтенант Вязин опять едет в приемник. Интересно, сколько народу сегодня соберет Филипп? И что, собственно, нарыли математики?

Кира протянула ладонь в пасть сканера, немедленно вспыхнувшего чистым голубым цветом. Охранники сразу же потеряли к ней интерес. Она шагнула к двери, на этот раз подставляя под сканирующий луч роговицу, замок мигнул зеленым, щелкнули, срабатывая, запоры, и Кира вошла в отдел.

В «Сегменте» уже было тепло по-настоящему. Здесь энергию не экономили.

Кира оставила куртку и брюки в раздевалке, переоделась в джамп-комби, сменила боты с подогревом на обычную обувь. Она снова чувствовала себя в своей тарелке: четкая картинка, правильные запахи, нормальные звуки.

Наверное, сказались усталость, стресс или побочка от эффекта «усыхания» ДНК. На счетчике прыжков, встроенном в наручные часы заботливыми техниками, мерцала цифра 95. Еще пять — и будет сотня. Новый рекорд десятилетия. Говорят, Вол когда-то прыгал больше сотни раз. Искандер — то ли сто пятьдесят, то ли сто восемьдесят. Голикова прыгала до сотни. Но это все… Остальные за последние 10 лет до таких цифр не дотянули. Ботаник спекся на шестьдесят третьем, при ней и спекся — Кира прекрасно помнила, как Эрик открыл глаза и она, стоя за стеклянной стеной джамп-бокса, увидела кипящее в них безумие. Он успел разгромить установку и покалечить двух техников, пока не умер от передоза транквила. В него всадили добрый десяток инжекторов с лекарством: таким можно свалить пятисоткилограммового белого медведя, а он не падал и не падал, до тех пор, пока не заблокировало центры дыхания и не остановилось сердце.

После оверджампа Ботаника Кира, у которой тогда было меньше тридцати прыжков, хотела уйти, но не ушла. Если бы кто-то спросил ее почему — не ответила бы. Не потому, что хотела сохранить мотивы в тайне, а потому, что действительно не знала. Не знала — и все.

За штабным дисплеем стоял Кирсанов.

Его лысый шишковатый череп бросался в глаза прямо от дверей — бледный шар, покрытый впадинами и буграми. Походило на то, что начальника службы матобеспечения покусал рой диких пчел. Алексей Гаврилович живых пчел не видел лет десять, а то и больше. Он никуда из Сантауна не выезжал, причем не только из соображений безопасности и секретности, но и потому, что искренне считал, что ему вне стен Базы делать нечего. Шишки, превращающие голову хозяина в некое подобие дуриана, расположились на его черепе от рождения. Врачи говорили, что у Алексея Гавриловича случилось редкое генетическое отклонение, и волосы его теперь росли не наружу, как у всех людей, а вовнутрь — под кожу. Выглядело это все не особенно аппетитно, Кирсанова в компаниях не привечали, судачили о его уродстве. Особенно отчаянные или неосведомленные о взрывном характере Алексея Гавриловича пытались похихикать за его спиной. Говорили, что несколько таких вот смельчаков о своей несдержанности пожалели, и сильно, но, возможно, рассказы о мстительности начальника службы матобеспечения оказались обычной выдумкой, легендой, призванной наводить страх на окружающих. В результате, задавать вопросы дураков не нашлось. Интересующиеся умолкли.

Сам Кирсанов свою своеобразную внешность не комментировал никак — нужным не считал. Единственное мнение, на которое Алексей полагался абсолютно, было собственное. Мнения остальных он не всегда слушал, и еще реже — учитывал.

Когда-то, на заре джампа, Кирсанов пару раз прыгнул, но потом был отстранен от оперативной работы и приказом начальника штаба переведен на матобеспечение — Базе понадобились его способности аналитика и умение ладить с научниками. Джампером он оказался слабеньким, не лишенным сантиментов, что никогда и никем в серьезных конторах не одобрялось.

Глаза у него действительно были добрыми — тут Кира не возражала, но назвать Алексея Гавриловича человеком сентиментальным мог только тот, кто никогда не сталкивался с ним в реальной жизни.

Именно Кирсанов, получив от математиков вероятностную модель, давал джамперам рекомендации по проведению боевых акций, указывая на возможные точки дестроя и людей, уничтожение которых могло привести к изменению в структуре Параллели-2. Хорошая работка для добряка, не так ли?

Увидев Киру, Кирсанов призывно махнул рукой.

— Здравствуй, Кирочка, здравствуй!

Темные глаза под рыжими бровями смотрели холодно, но рот начальника матобеспечения был растянут в улыбке.

Он провел ладонью по макушке, словно приглаживая несуществующие волосы.

— Присаживайся! Прости, что испоганил выходные.

Как всякий хороший оперативник, Кира была немножко эмпатом — Алексей казался напряжен, не зол, но очень собран, сосредоточен. Значит, времени реально мало. Кирсанов редко бьет в колокола, не имея на то веских причин.

— Все в порядке, — повторила Кира уже в сотый раз за день. — Еще кого-то ждем или я могу одеваться?

— Ждем, но попозже, — ответил Кирсанов. — Минут этак через десять. На кольцевой с запада заносы, разгребают… Садись, Кира Олеговна, и выдохни. Точка входа через, — он поглядел на часы, — сорок четыре минуты. Так что время есть. Одна ты сегодня не пойдешь. Чаю хочешь?

— Заботишься? — ухмыльнулась Давыдова, устраиваясь в кресле.

Кресло было тертое, мягкое, с чуть продавленным сиденьем. Уютное, но не домашнее. От него пахло казенным. Тут от всего пахло казенным, даже от Кирсанова. Хотя он был ничего мужик. Правильный, жесткий, но и не без желания иногда пофилософствовать — этакий казарменный мыслитель.

— А как же! — Алексей Гаврилович пожал плечами. — Странно, если бы я не заботился о своем джампере. Тем более, о таком, как ты, Кира.

Он щелкнул кнопкой электрочайника и нагреватель заработал: под белой пластиковой крышкой замерцал красный огонек. Едва слышно забурлила вода.

— Неужели? Да у тебя сейчас полсотни действующих джамперов, Кирсаныч. Чем же я особенная?

— Девяносто шестой прыжок, — Кирсанов не обратил никакого внимания на ее иронию. — Сотня без четырех. За двадцать лет с момента открытия прыжков тех, кто перешагнул за сотню, можно посчитать на пальцах. Причем на пальцах одной руки. А вдруг все? Кончилась батарейка? Вот именно сегодня, сейчас — раз! — И кончилась. Не страшно, а?

Давыдова посмотрела на него и покачала головой:

— Не страшно.

— А мне — страшно. Я каждый раз, когда подписываю тебе джамп, об этом думаю. И боюсь. За тебя боюсь. За ребят боюсь. С меня за допустимые потери никто не спросит. Но, Кира, я хочу, чтобы тебе было страшно. Чтобы ты вовремя остановилась.

— Мне не страшно, — повторила Кира упрямо. — Что-то ты, Алексей Гаврилович, не то говоришь. Ты же должен меня приободрять, твердить, что у меня впереди вечность. Мне же через три четверти часа прыгать неизвестно куда, душегубством заниматься, наш больной мир спасать. А ты мой боевой дух подрываешь… Мне надо о долге размышлять, о выполнении задания, о возвращении, наконец! А о том, что каждый прыжок может меня убить, мне вспоминать не с руки!

Он взял вскипевший чайник, налил в кружки кипяток и щедро сыпанул туда чайного концентрата. Вода мгновенно окрасилась в густой коричневато-золотой цвет, и по комнате потянуло сильным цветочным ароматом. Кира знала, что вкус этого питья куда хуже запаха, но все-таки с удовольствием взяла в ладони горячий сосуд и осторожно отпила, едва касаясь губами чуть выщербленного края.

Кирсанов тоже отхлебнул из кружки, слегка обжегся, чмокнул недовольно губами, и, усевшись в свое кресло, спросил:

— Не с руки, значит? И ты об этом совсем не думаешь? Ты уже подошла к сотне, а это на сегодня рекорд! И рекорд не спортивный, от тебя и твоего умения не зависящий. Просто так получилось. Джампер, доживший до сотни, — это кунштюк, его бы в Кунсткамере показывать, этого джампера… За необычные свойства организма.

— Так последним мог быть любой из прыжков, — сказала Кира. — И пятый, и десятый, и 66-й! Ты же знаешь — заранее никто и ничего не чувствует. Нельзя предугадать, когда кончится батарейка, и может быть, это неплохо — просто в какой-то момент погасят свет… И на этом все…

Кирсанов помолчал немного, сморщил нос и, странно отставив мизинец, почесал им бровь.

— Как это манерно, Давыдова. Чтобы не сказать, как глупо. Впрочем, помешать тебе я не могу. Джамперы — они расходный материал. Ты уж прости, что мне захотелось, чтобы ты жила дальше. Не прав я. Мне надо твой боевой дух поднимать, так?

— Чего ты злишься, Леша? — спросила Кира негромко. — Ты спросил — я ответила. Ты меня из постели вытащил. Из тепла, от бутылки вина, от мужчины. Я приехала не потому, что хотела. А потому, что — надо! Я знаю, что это надо. Ты знаешь, что это надо. Возможно, именно сегодня нам удастся вернуть себе наш старый мир. Мы же для этого работаем, а, Кирсанов? В это верим?

— Ты смелее меня, Давыдова.

— Глупости, — сказала Кира. — Я не знаю, что страшнее: идти в джамп или ждать, когда вернутся те, кого ты туда отправляешь. Я бы с тобой не поменялась.

— Никто бы со мной не поменялся, — Кирсанов поднял на нее взгляд (взгляд, еще минуту назад растерянный, ищущий, изменился, стал привычным — расчетливым, жестким, словно последние несколько фраз выморозили из него все эмоции) и ухмыльнулся. — Оставь надежду, всякий здесь сидящий… Ты — кругом права. Моя лямка — мне и тянуть. Знаешь, Кира, была такая легенда у греков о перевозчике Хароне. Работа у него была с виду простая — возил народ с одного берега реки на другой. В один конец. Только вот два берега — это берег живых и берег царства мертвых. А текущая между ними река — Стикс, река забвения. И он плавает вечно туда-сюда, туда-сюда. И ему не пристать — ни к живым, ни к мертвецам. В безвременьи…

Алексей Гаврилович повел плечами, словно ежась от холода, и продолжил:

— Такую работенку можно схлопотать только за грехи, причем за грехи тяжкие — и не иначе.

— Я знаю, кто такой Харон…

— Кто б сомневался!

— Это не ты.

— Ну конечно! Какой из меня перевозчик? Я — начальник группы матобеспечения. Я даже не оперативник. Ты прости меня, больше я тебя доставать не буду. Ты девочка взрослая, знаешь, что делаешь. Значит, так… Приступим к делу. Сегодня поведешь группу…

— Свою? — перебила Кира.

— Свою, — успокоил ее Кирсанов. — Андрон, Рич, Сипуха. Только без Котлетки пойдете. Она вторые сутки в изоляторе: вирус. Температура под сорок. Рвется в бой, но слаба, как медведь весной. С тобой пойдут только четверо…

— Кто-то из твоих людей?

Кирсанов вздохнул, предвидя реакцию.

— Попрыгун с тобой пойдет.

Давыдова поморщилась, как от зубной боли.

— Это ты зря! Он знаешь как стреляет? Просто зверь!

— У него четыре джампа! Всего четыре! — недовольно возразила Кира. — Ты даешь мне в пятерку необстрелянного курсанта. Спасибо тебе, Гаврилович!

— Пожалуйста, — отрезал Кирсанов и нахмурился, отчего кожа на его голове забугрилась еще больше. — Вот ты его и обстреляешь. Или мне его надо с другими новичками в мясорубку посылать? Он не слабое звено. Хороший парень, голова варит — только опыта нет. Пойдет с тобой.

— Проехали. Прости, Кирсаныч, я не права.

— Я знаю, — кивнул Алексей Гаврилович, сбавляя тон. Он встал, и Кира в очередной раз удивилась его росту и внешней нескладности. — Смотри.

Он развернул на оперативном экране карту.

— Знакомый город, — сказала Давыдова, прищурившись. — Будапешт?

Она протянула руку и превратила изображение в трехмерное.

— Точно, Будапешт. Мир Ноль. Там сейчас тепло. Октябрь. Листья падают. Я тебе даже немного завидую. — Кирсанов двинул кистью, и часть карты запульсировала, выдвигаясь на передний план. — Это зона вероятности. Запаса времени не будет. Полчаса — это полчаса, не сорок и даже не тридцать семь. Мои расчетчики говорят, что даже 25 минут — большой риск, но у тебя ровно столько на все про все. Последняя пятиминутка — твой резерв. Потом обратного пути не будет. И наш с тобой сегодняшний разговор потеряет всякий смысл.

— Что надо делать на этот раз?

Кирсанов посмотрел на часы. Было похоже, что обычно хладнокровный Алексей Гаврилович слегка занервничал.

— То, что ты умеешь делать лучше всего.

— Смотреть на то, как падают листья?

Кирсанов улыбнулся одной половиной рта. Если он хотел показаться милашкой, то из этого ничего не получилось.

— Ну что ты, Кира! Спасать наш сраный мир. Если сможешь его спасти, конечно.

Джамп у Киры получился жестким.

Носитель несся по набережной на роликовых коньках, ловко лавируя между прохожими, и в момент перехода, когда сознание покинуло его, рухнул на бетонную плитку, проехавшись по ней плечом и щекой.

Падала на землю, сдирая кожу о шершавый камень, рослая девушка лет восемнадцати, а волна боли накрыла уже не ее, а Киру, надевшую новое тело.

Больно было очень. Саднил рассаженный локоть и огнем пекло расцарапанную скулу. Кира на секунду потеряла связь с реальностью — мир вокруг поплыл, закружился, стал нерезким — и застонала, чувствуя, как ее поднимают с тротуара чьи-то сильные руки. Она слышала голоса на незнакомом языке — эти люди явно обращались к ней, интонации были тревожны, они ждали ответа, а Давыдова только трясла головой. Окружающий ее мир не желал приходить в норму — джамп сам по себе может вызывать расстройства вестибулярного аппарата, а если после прыжка приложиться головой о мостовую, то эффект получается просто потрясающий.

Из розово-желтого тумана выплыло мужское лицо в нелепых роговых очках. Лицо шевелило губами, толстые щеки тряслись и голос звучал, как потусторонный — низкий, искаженный.

— Кииииииира… Кииииииира…

Какого черта? Он зовет меня по имени, но в этом мире у меня нет имени — я его не знаю! Ох, как больно!

Давыдова зажмурилась изо всех сил, и это, как ни странно, помогло. Боль, конечно, не прошла, зато, распахнув глаза, она увидела мир хотя черно-белым, но резким.

А еще через мгновение он обрел цвет.

Вокруг были люди. Много людей, привлеченных ее падением и последующей суматохой. Все они кололи ее взглядами, заслоняли небо…

— Кира, это ты? — спросил еще раз по-русски толстяк-очкарик. На самом деле у него был не бас, а слегка дребезжащий баритон, — не скажешь, что слишком приятный. — Жером! Жером! Не дергайся ты! Кира? Ты слышишь меня?

Она не сразу сообразила, что это кто-то из группы. Из ее группы. Он сказал пароль. Она должна ответить.

— Андрон? — прошептала она едва слышно, — Отзыв — капель! Капель!

И мужчина расплылся в улыбке.

— Вот и отлично! Вот и здорово! Только я не Андрон… Я — Рич, Кира. Рич. Повезло мне с тельцем на этот раз! Встать можешь?

Кира кивнула.

— Я сразу понял, что это ты падаешь. Меня самого едва не поломало о скамейку. Давай, поднимайся, поднимайся… — Он протянул ей руку, и Кира с радостью ухватилась за влажную, чуть липкую ладонь. — Вставай, вставай! Нет времени отдыхать, командир!

Давыдова привстала на одно колено, а потом, кряхтя, выпрямилась.

— Я знаю… Сколько времени я лежала, Ричи? — прошептала она в полголоса.

— Минуты две-три, не меньше…

— Я в порядке, — Кира сказала это уже по-английски и как можно громче, чтобы толпа расслышала и потеряла к ней интерес. — Спасибо! Спасибо всем! Я уже в порядке!

Толпа разочарованно загудела и начали расходиться: ничего интересного! Туристка упала, катаясь на роликах, эка невидаль! Ни крови, ни переломов, ни скорой… Скукотища!

Кира крутила головой, расточая благодарные улыбки, а Рич поддерживал ее за талию — стоять на коньках после джампа и падения было очень сложно.

— Остальные? — спросила она тихонько.

— Пока не вижу. Будем искать?

— Нет времени искать… Обойдемся. Нужно только ее найти.

— Точно, — подтвердил Рич, подставляя ей плечо. — Хотя не думаю, что в такой толпе мы легко с этим справимся. Но это не единственная проблема. У нас гости, командир.

Толпа расходилась, и это было здорово, но со стороны реки к ним приближались двое полицейских. Парни как на подбор, таких не грех и на племя разводить — рост хорошо за метр восемьдесят, плечистые, подтянутые. Черная форма, наручники, баллон со слезогонкой, пистолет в кобуре — вариант назывался «готов к любым неожиданностям».

«На самом-то деле не к любым, — подумала Кира, глядя на спокойные холеные лица стражей порядка, простых патрульных, давно не встречавших ничего страшнее обдолбанного до потери подвижности наркомана или перепившего горожанина. — Что ж… Сытая жизнь развращает. Чем самоувереннее, тем беззащитнее. Через минуту и у нас будут пистолеты. И дубинки. И баллоны с газом. Это прекрасно. Это просто сюрприз. Если бы еще не эти дурацкие ролики, из-за которых разъезжаются ноги! И идущая кругом от резких движений голова. Хорошо, что она не моя, а прокатная. Точно заработала сотрясение».

— Готовься, — прошептала Давыдова на ухо Ричу. — Подбери свое брюшко, Ричи. Будем их брать.

И в тот же момент ощутила, как ей жарко. Жарко и удивительно приятно. Кирсанов не соврал — бабье лето.

— Патрульных? — переспросил зачем-то Рич. — Я готов, командир!

— Главное, чтобы поблизости не оказалось еще двоих полисменов. — Кира оперлась ладонями на колени и быстро огляделась вокруг из-под упавшей на глаза челки. — Если их поддержка близко, то расслабиться нам не дадут. Вот тогда-то и случатся настоящие неприятности.

Полицейские были настроены добродушно и явно не ожидали никаких неприятностей от девушки-роллера с помятым в падении лицом и очкастого толстяка, поддерживающего ее под руку.

— Jó napot kívánok!

— Jó napot… — поздоровался Рич.

— Hogy állnak a dolgai? Minden rendben van?

— Köszönöm, minden rendben van…[6]

Стояли ребята грамотно, но недостаточно далеко от Киры и Рича. Впрочем, кто бы мог предположить, что упавшая девушка и увалень, взявшийся ей помочь, на самом деле — тренированные убийцы с богатым боевым опытом?

Кира качнулась, словно теряя равновесие, Рич сделал вид, что не успевает ее подхватить. Стоявший ближе к Давыдовой молодой полисмен сделал шаг вперед, и Кира в доли секунды скользнула ему за спину, исполнив достаточно сложное па, похожее на элемент из экзотического танца. Локоть ее здоровой руки врезался полицейскому в печень, колено ударило в сгиб правой ноги и, когда парень начал заваливаться на спину, Давыдова уже взяла его в замок за шею, а пистолет — это оказался мощный полимерный «Глок-9» — уперся бедняге в правую почку.

Рич действовал безо всякого изящества, па и прочих излишеств — сократил дистанцию и ударил второго полисмена в солнечное сплетение. От такого удара никакой пресс не спасает, и бил Рич не сильно, а ровно как надо, чтобы не убить, а отправить оппонента в нокаут.

— Умпц! — выдохнул полисмен, когда кулак безобидного с виду толстяка выбил из него весь воздух.

Его пистолет оказался в руках Рича, и тот аккуратно опустил обмякшее тело стража закона на землю. Кира сжала замок, ее пленник захрипел, задергался, но прием отрабатывался на тренировках сотни раз, а тело носителя оказалось достаточно сильным для успешного исполнения удушающего захвата, так что через несколько секунд и второй страж порядка, потеряв сознание, очутился на мостовой.

На все вместе с разговорами ушили считанные секунды.

— Есть! — Кира качнулась, но равновесия не потеряла. — Бери «слезогонку» и дубинку. Ищем…

— Девушку с рукой на перевязи. В гипсе.

Рич перехватил дубинку поудобнее.

— Наша задача, — сказала Давыдова, — сделать так, чтобы с ее головы не упал ни единый волосок. Остальное — по обстоятельствам… Вот, сейчас начнется!

Толпа цепенеет от неожиданности, но, к сожалению, длится это недолго.

Лежащие на земле полицейские и черные пистолеты в руках странного вида гражданских, привели в действие групповой инстинкт самосохранения и человеческая масса внезапно зашевелилась, поползла, как перестоявшее в тепле дрожжевое тесто, выдохнула со стоном застрявший в сотнях грудей воздух и бросилась врассыпную.

— Началось! — крикнул Рич визгливо, засмеялся лающим смехом, и пальнул в воздух. Звонкий выстрел вспорол спокойствие и негу теплого осеннего дня, как сабельный удар подушку. — Ложись!

Завизжали женщины.

— Дорогу! — заорала Кира и тоже выстрелила в синее яркое небо.

…И вздрогнул от того, что мучительно кололо висок. Ощущение было странное — будто бы только что проснулся, но он точно помнил, что встал еще в восемь вечера прошлого дня. Сейчас время перевалило за полдень, Кирилл сидел в машине у дневного клуба со странным названием «Отросток» и не мог сообразить, как он сюда попал. Кондиционер работал на полную мощность — еще бы! — термометр на приборной доске показывал 61 градус по Цельсию, а в салоне можно было вполне нормально дышать.

Райончик, где находился «Отросток», был так себе — полно отселенных домов, в которых еще жили те, до кого не добралась коммунальная полиция, полсотни пустых, брошенных своими хозяевами, отправившимися севернее искать новую и более легкую жизнь. В безлюдных кондоминиумах из некогда красного, а теперь выжженного светилом до желтизны кирпича, до сих пор работали системы жизнеобеспечения — дармовая энергия лилась на крышные солнечные батареи с небосвода, питая кондиционеры, нагнетатели и холодильные установки. Постепенно оборудование выходило из строя, но все же изрядная его часть все еще продолжала исполнять свои функции. В брошенных домах, как водится, бузила молодежь, собирались разного рода криминальные элементы, селились беглые, кому встречаться с полицией было вредно для здоровья, и просто изгои, которым не было места в существующем мире, или те, кто хотел из этого мира сбежать.

Ночью мертвые жилища зажигали окна, в подъездах гудели изрисованные лифты, где-то хлопали двери и звучали человеческие голоса. В подворотнях, словно ночные птицы, просыпающиеся с первыми лучами луны, появлялись торговцы ковисом и проститутки. По дорогам, стараясь не попадаться друг другу на глаза, курсировали наряды полиции и мотобанды — район оживал. Под утро, еще до восхода солнца, приблизительно в то время, как «Отросток» распахивал свои двери перед изголодавшейся до зрелищ и удовольствий толпой, улицы замирали, дома затихали, подворотни пустели. Все отступало перед испепеляющей мощью дня, кроме любителей дневных развлечений, прожигателей жизни, которые, как мотыльки на огонь, слетались в «Отросток», чтобы выйти из его чрева только с последним отблеском дневного света или еще позже.

Местные бандиты в «Отросток» не совались. Мало того, что клуб охранялся и существовал риск быть выброшенным на улицу, прямо на раскаленный камень мостовых без чувств и изжариться за пару минут до состояния подрумянившегося стейка, так еще и завсегдатаями «Отростка» были веселые ребята из нескольких силовых ведомств, способные просто на месте свернуть шею наглецу, посягнувшего на их спокойствие во время заслуженного отдыха.

Заведение занимало огромный реставрированный дом на полквартала и прятало за высокими стенами, выполненными из современного термоизолятора, множество неприглядных тайн, сотни запретных и несколько десятков разрешенных официально удовольствий. Хороший прибыльный бизнес, конечно, не без хлопот, но вполне себе ничего — хозяева явно не бедствовали. Денег хватало и на шоу-программы, и на взятки полиции, и на содержание целой банды секьюрити, не уступавшей по свирепости самым отъявленным головорезам, и на полусотню девок-эскортниц, которые охотно исполняли не только прямые служебные обязанности, заплатил бы кто получше! А еще в «Отростке» неплохо кормили. Без изысков, но сытно и свежим, что стоило отдельных денег. В общем, место, хоть и располагалось не в лучшем районе, было заслуженно популярным. Оставалось только надеяться, что клуб сохранит нынешних хозяев и не превратится в притон, каковых в пределах трех кварталов можно было насчитать десяток.

Кирилл обычно приезжал сюда к исходу дня, когда глаза уже слипались от усталости и выпитого, с одной целью — найти себе кого-то на вечер, чтобы не спать одному. Один он не высыпался. Он знал, что даже если потратит еще час на секс, то встанет бодрым и энергичным. Если же подруга на вечер не найдется, то и несколько лишних часов сна погоды не сделают — он будет зол и разбит, как и положено быть человеку, проведшему сутки без отдыха.

Он помнил весь сегодняшний джамп и возвращение в реальность — жесткое, болезненное. Как он катался по полу джамп-центра, держась за колено, простреленное в иной реальности, которое разрывало немыслимой болью уже в реальности этой. Как вываливались из чужого мира ребята, так и не нашедшие его на набережной Дуная и потратившие зря еще один драгоценный прыжок. Помнил техников, пишущих энцефалограмму, пока Кирилла трясло и ломало, словно после передоза ковиса, помнил, как ему кололи обезболивающее, как он пил — сначала воду, а потом разведенный водой спирт…

Но вот как он попал сюда, к «Отростку», в памяти не удержалось.

Больше всего Давыдова поразило то, что ему до сих пор было холодно. Вернее, он чувствовал, что ему только что было холодно — пальцы все еще зябли, и он невольно сунул их подмышки. Ткань футболки под руками оказалась влажной от пота, несмотря на антиперспирант. Пот снаружи и холод внутри… Может быть, он заболел? Кирилла даже тряхнуло пару раз, как от озноба, зубы лязгнули, но он быстро взял себя в руки.

Не надо бояться! Скорее всего, это был какой-то послепрыжковый эффект — никто не знал до конца, что испытывает организм в моменты переноса и как реагирует тело на потерю и скорое возвращение носителя. В общем, не страшно… Он жив, здоров, не рвет зубами смирительную рубашку, не мочится под себя, пуская слюни. А тактильные галлюцинации — это фигня. Это даже лечить не надо, он и так справится.

Давыдов вытащил ладони из подмышек и прижал в боковому термостеклу. Кожу сразу обдало жаром. Снаружи машина разогревалась градусов до восьмидесяти — восьмидесяти пяти и, если бы не керамическое покрытие и жидкостное охлаждение брони, никакой кондиционер не спас бы человека, забравшегося вовнутрь железно-пластмассовой коробки.

До входа в клуб надо было пробежать метров сорок — мест для машины поближе не было. На парковке стояло минимум пятьдесят авто, а ведь день еще и не начался. Перед закатом тачек станет раза в четыре больше, тогда без парковщика не обойтись — в «Отростке» таких было пять, и скучать им не приходилось. Кирилл не любил передавать свою машину в чужие руки, предпочитая пробежать через жаровню паркинга до занавеси воздушной защиты на дверях клуба. Но только не сегодня…

Не сегодня.

Он подрулил к самому входу, подождал, пока парковщик в неуклюжем термоизоляционном скафандре распахнет перед ним дверцу, и вывалился из прохладных внутренностей своего «колибри» под козырек, с краев которого стекал охлажденный жидким азотом воздух, создавая хоть какое-то подобие защиты от раскаленной улицы. Под пристальными взглядами охраны — эти мальчики явно напряглись не на шутку, чувствуя спинным мозгом агрессию, исходившую от гостя — Кирилл вошел в вестибюль, сдал на ресепшн кобуру с пистолетом и проследовал в бар. Один из секьюрити потянулся было за ним, но из полутьмы служебного помещения вынырнул Стефан (худой, весь в черном, с бледным острым лицом, за которое получил прозвище Стилет), шепнул парню на ухо пару слов, и тот испарился, словно и не было его. Стефан двинул бровями, растянув тонкие губы в нить, которая должна была изобразить радушную улыбку, и сделал приглашающий жест ладонью: мол, проходи, развлекайся, все к твоим услугам!

Кирилл кивнул в ответ.

Новая охрана. Сам Стилет на посту у входа. Значит, или ждут важного гостя, или случилась серьезная лажа, после которой сам глава секьюрити решил все загладить и настроить как надо.

На танцполе лениво переминались несколько пар, явно на подпитии или под сырцом. Время ковиса еще не наступило. В туалетах его начнут продавать ближе к середине дня — наркотик дорогой, серьезный, от которого тащит просто с паровозной тягой, штука не для баловства. А вот сырец — действующий почти как алкоголь, только дешевле и быстрее (покурил — и готов!) — был в самый раз!

Давыдов наркотики не любил, хотя иногда покуривал или закидывался ковисом перед сексом (особенно хорошо получалось, если принять полграмма на пару с очередной девочкой), предпочитая расслабляться чистым алкоголем или любовью без стимуляторов. Так было приятнее, честнее и без привыкания. Если говорить серьезно, то Кирилл страшно боялся повредить мозг, глотая или нюхая разную химическую дрянь. Повреждение мозга означало одно — работа джампера больше не для него, а ничем другим заниматься он не хотел. Да и не умел, если уж быть откровенным до конца. И страх оказаться за бортом, скатиться в обычную жизнь обычного человека был сильнее желания развеяться при помощи препаратов. И даже сильнее страха смерти.

Бармен — тощий до болезненности парень славянской внешности — узнал Давыдова, кивнув в знак приветствия, а потом налил в стакан граммов сто пятьдесят виски и поставил перед Кириллом еще до того, как тот успел усесться на табурет у стойки.

На эскортниц Давыдов даже не посмотрел. Нет, девчонки были нормальные, компанейские, веселые, некоторые даже красивые, но водить их к себе Кирилл не хотел — потом не отвяжешься. В принципе, любая из них спала и видела, как выйти замуж за северянина с деньгами и умотать из столицы побыстрее. Но стать постоянной подругой госчиновника или военного и получить все блага столичной сытой жизни, не меняя места жительства (да и места работы), тоже было неплохо. Давыдов не хотел проблем. Девицы из «Отростка» об этом знали и его не трогали, разве что иногда, когда Кирилл был в настроении, подсаживались поговорить. Знали, что он парень не бедный, не жадный и в случае чего у него можно перехватить пару сотен или попросить решить какой-то не слишком глобальный вопрос.

Кто Давыдов в действительности, кем служит и чем занимается, не знал никто. Стилет, конечно, догадывался, что постоянный клиент совсем не прост, но о том, что Кирилл — джампер, и не просто джампер, а джампер-марафонец, не подозревала даже родная мать Давыдова, вот уже лет семь живущая на небольшой вилле у самого берега теплого Белого моря.

Виски, если честно говорить, был паршивый. Крепкий, но паршивый. И называть этот самогон благородным именем «виски» было чистой воды издевательством над напитком, но забирало пойло здорово, особенно, когда ложилось на старые дрожжи. А в желудке у Давыдова еще плескались остатки спирта, которым его отпаивали после возвращения. Тогда выпивка не брала, побеждал адреналин, а от обжигающей жидкости только тошнило и хотелось кашлять, зато сейчас, сделав первый глоток, он почувствовал, как мир вокруг него начал терять резкость. Он знал такое состояние — еще граммов двести, и его вырубит напрочь, словно кто-то невидимый погасит свет, а потом… Потом будет утреннее пробуждение из серии «врагу не пожелаешь». Следовало торопиться. Он обвел глазами зал, стараясь рассмотреть лица сквозь дымную пелену приближающегося опьянения.

Девушек в зале было немного. По понятиям тех, кто вел исключительно дневную жизнь, время было раннее, и основной поток должен хлынуть в зал только после двух пополудни, когда в «Отросток» поедут гуляки из центра, пресытившиеся тамошними пафосными барами и стерильными безопасными клубами. Ни одного лица, за которое Кирилл мог хотя бы зацепиться взглядом, ни у стойки, ни за столиками, ни на танцполе не наблюдалось, а до состояния, когда внешность временной подружки уже не будет иметь значения, Давыдов не допился.

Он еще раз отхлебнул из стакана и с трудом пропихнул едкую жидкость в горло.

«Это лекарство, — подумал Кирилл, облизывая горькие губы. — Просто нужно принять лекарство, чтобы забыться…»

Он вспомнил набережную Дуная, осеннюю прохладу и едкий запах пороха, бьющий в ноздри. И как сильна была боль, разрывавшая его ногу. И как в момент, когда рукоять нагана уже летела в висок едва не убившей его женщине, он вдруг…

Почему он не нанес смертельный удар? Это не было бы победой, он вряд ли успел бы догнать и уничтожить цель, но ликвидация вражеского носителя — тоже выдающийся успех. Что помешало ему ударить? Он узнал в ней… Кого? Кого можно было узнать в этой роллерше с замашками профессионального киллера? Он никогда не видел ее до того, она даже отдаленно не напоминала Давыдову никого из тех, с кем он был связан. И все-таки он узнал ее и не убил! Бред какой-то!

Кирилл снова поднес к губам стакан и на этот раз неожиданно легко сделал большой глоток.

Такого с ним никогда не случалось. Он мог сомневаться до того, как ввязывался в драку. Мог переживать после того, как схватка заканчивалась. Но никогда не рефлексировал в момент боя — иначе его давно бы не было в живых. То, что сегодня он выжил, было чистой случайностью. Не его заслугой, а стечением обстоятельств. Это значило одно — стоит задуматься над произошедшим, потому что в следующий раз звезды могут сойтись иначе. Может быть, он нездоров? Что-то случилось с его уникальным мозгом, и тот подает сигналы бедствия? Наведенные галлюцинации? Внутри девушки на роликах был такой же джампер, как он сам. Непонятно — женщина или мужчина. Просто джампер. Иная сущность, захватившая тело носителя. Он не знал девушку — это абсолютно точно. Он узнал джампера? Исключено! Это даже не противоречит теории, теория здесь ни при чем! В таком предположении нет ни малейших следов логики. Чушь, однозначно.

Кирилл зажмурился и снова хлебнул виски. В животе уже бушевало пламя — горячая волна бежала по жилам. Пора. Допить и ехать. Завтра будет завтра. Этим вечером джампа не будет точно. Он сейчас не способен ни на что, даже фигурально. В крови все еще кипел адреналин, но алкоголь, похоже, одерживал победу. Конечно, будет плохо, но тащить в кровать первую попавшуюся девку он не хотел. Был бы трезвее — хотел бы, а сейчас желания отступили, их смывало, растворяло в себе тяжелое, как кошмарный сон, опьянение. Наступит ночь — разберемся. Дома есть аспирин. В конце концов, выкурю сигарету ковиса — точно полегчает. Во всяком случае, сегодня он больше не прыгнет. Пусть, если приспичит, прыгают те, кто может. Сегодня он — никакой.

Давыдов положил на стойку двадцатку и (бармен кивнул — мол, останется на следующий раз) медленно, с трудом сполз с края табурета. Штормило не на шутку, но Кирилл не успел сделать и двух шагов, как натолкнулся на…

Как там, бишь, ее звали? Марина? Селина?

— Ты? — спросил он на всякий случай.

Его качнуло и, не подхвати его девушка, Давыдов рухнул бы на пол лицом вниз.

— Я, — сказала она, с трудом выставляя Кирилла в вертикальное состояние. — Ты домой, Кир?

— Ага, — отозвался Давыдов, с удивлением обнаруживая, что на физиономии у него гнездится глупейшая ухмылка, а от прикосновения ее груди в штанах наблюдается мощная, совсем не алкогольная эрекция. — Домой…

— Вызвать тебе такси?

— Я на машине, — сообщил Кирилл и снова ухмыльнулся.

— Ты же едва на ногах стоишь!

— Ну и что? Мне недалеко… Доеду.

— Давай я тебя хоть до паркинга провожу, — предложила Марина-Селина.

Она была… Она была такая хорошенькая, что Давыдов почувствовал к ней внезапную, но очень сильную нежность. Такую, что едва не зарыдал пьяными слезами. Гладкое личико, неглупые темные глаза, красивая посадка головы… У нее родинка под лопаткой — это он помнил четко!

— Давай, — согласился он.

Приглашать девушку к себе второй раз — нарушить правило, которое начиналось со слова «никогда».

Он сделал несколько шагов, опираясь на нее, и решил, что правило надо послать к черту. Или еще куда подальше.

— Ты умеешь водить машину? — спросил Кирилл, глядя на нее сверху вниз.

— Конечно…

— Поедешь ко мне?

Давыдов ожидал, что она хоть для виду пококетничает, но девушка просто кивнула.

— Скажи парковщику, что у меня желтая «колибри». Чип у него…

Он пришел в себя, когда автомобиль выруливал с подъездной дорожки у клуба. Потом девушка растолкала его возле дома: система охраны не пропускала «колибри» в подземный гараж, и он, едва соображая, что делает, подставил заплывший от выпитого глаз под сканер сетчатки.

Третий и последний раз Давыдов нашел себя в тот момент, когда они с Мариной-Селиной занимались любовью. Вернее, она занималась любовью с ним — эрекция у Кирилла была такая, что член звенел, как стальной стержень, по которому ударили молотком. На этот раз девушка смотрела на него сверху вниз, и ее волосы то взлетали вверх, то падали, закрывая лицо. В размеренном ритме совокупления подпрыгивали круглые груди.

Наверное, все получилось неплохо, но Давыдов не помнил, когда и чем все закончилось.

Он проснулся свежим и отдохнувшим, несмотря на мерзкий привкус самогона во рту.

За окнами стояла ночь, мигали рекламы, гудел едва слышно кондиционер. Хотелось пить.

Давыдов встал. Постель была пуста, но подушка справа от него еще сохраняла вмятину.

Марина-Селина сидела на диване перед инфопанелью и смотрела какой-то видовой фильм, действие которого происходило на севере — по широкому галечному пляжу скакали дикие лошади.

— Я уже проснулась, — сообщила она очевидное. — Ушла сюда, чтобы тебе не мешать… Ты как, Кир?

— Нормально, — отозвался Кирилл, открывая холодильник. — Во рту как в плохо вычищенной птичьей клетке… А в целом — нормально.

Он нашел на полке початую бутылку минеральной воды и в два глотка осушил до половины.

— Спасибо, что довезла… И вообще… Если я все правильно помню, все было чудесно.

Она улыбнулась.

— Ну, уложить тебя на живот в таком состоянии я не могла физически, а оставлять спать на спине было опасно. Ты был просто молодец!

— Спасибо, — еще раз поблагодарил Кирилл. — Я всегда молодец, даже когда «в хлам». И это не может не радовать… Почищу зубы — и под душ. Компанию составишь?

— Почему нет? — просто сказала она. — Ты же помнишь? Я очень люблю воду…

— Считай, что нам повезло… Ноябрь в Атлантике — это совсем не сахар.

— И не мед…

— И не мед, — подтвердил хрипловатым голосом кок. — Ты шутки шутишь потому, что ни разу в серьезный шторм не попадал.

— Да попадал я… — лениво отозвался щупловатый матрос, рядом с массивным, грузным коком смотревшийся ребенком. — Ты, Петрович, не гони беса… Что ты из меня юнгу делаешь? Я третий год как с каботажа ушел.

— А я двадцать лет в море хожу, — сообщил повар, морща нос. — И только два раза видел настоящий шторм, хотя сколько раз болтало — не сосчитать. Настоящий шторм, Гриша, это когда капитан молится вместе со штурманом, хотя оба они атеисты.

Беседа шла с наветренной стороны.

И кок, и матрос неторопливо курили, наслаждаясь закатным солнцем и зыбким ноябрьским теплом, которое нес на своей спине недалекий Гольфстрим.

Ужин был готов, «Полярная звезда» с достоинством гранд-дамы двигалась по серым водам на северо-восток, делая не более 15 узлов.

Волны почти не было. Загруженное судно едва заметно раскачивалось, палуба под ногами у собеседников подрагивала в такт работающей силовой установке. Могучие гребные винты закручивали воду в вихри, и та вскипала за широкой кормой белой пенной дорожкой.

— Если повезет, — продолжил кок, — так ты такого ужаса и не увидишь. Хотя, Гриша, я в жизни не видел ничего более страшного и более красивого, чем настоящий шторм. Вот вспоминаю, и у меня мурашки по спине бегут…

Он плюнул вниз с борта и проследил за летящей вниз белой точкой.

— Это что еще такое?

Рядом с выкрашенным в цвет охры боком сухогруза в океане скользили огромные веретенообразные тела.

— Киты, Петрович… Глянь! Сколько их!

Кок охнул, выронил изо рта сигарету и, шлепая по настилу растоптанными кроссовками, побежал к лестнице на мостик.

Матрос же остался на месте, не отводя изумленного взгляда от черных спин, появляющихся на поверхности то тут, то там.

Вода вокруг сухогруза кипела от сотен плывущих китов, косаток, дельфинов и акул. Внезапно цвет волн изменился, сверху стали видны блестящие серебром огромные косяки рыбы, прорезавшие синеву подобно громадным лезвиям. Казалось, что к «Полярной звезде» бросились все обитатели здешних глубин. Все они двигались куда быстрее корабля и плыли так, будто бы за ними гнались.

Но кто, ради бога, может гнаться за кашалотом или косаткой?

Гриша поглядел назад, за корму судна. Оттуда слышался непонятный звук, похожий на шум водопада или огромной сливной трубы. Он легко перекрывал гул двигателей «Полярной звезды» и… Ошибиться было невозможно! Он нарастал! С каждой секундой становился громче и плотнее!

Что-то огромное, страшное надвигалось с юго-запада. Настолько большое, что не только акулы, киты и косатки казались рядом с ним песчинками.

С мостика раздались неразборчивые крики. Завыла корабельная сирена, но звук, от которого еще вчера ныли запломбированные зубы, теперь казался несерьезным — где-то неподалеку ревел настоящий водопад.

Двигатели сухогруза работали в полную силу, палубу под ногами била крупная дрожь. В машинном отделении ворочались железные великаны, их стальные пальцы вращали гребные валы на предельной скорости, но, несмотря на это, с каждой секундой корабль терял ход. Словно кто-то невидимый, но невероятно сильный, придерживал «Полярную звезду» за корму.

С трудом переставляя ватные ноги, Гриша побежал на ют.

За ограждением, насколько хватало глаз, простирался Атлантический океан — огромное водное пространство, покрытое рябью волн. Только вот линия горизонта располагалась слишком близко. Совсем близко. За ней зияла пустота, а потом… Потом снова появлялась вода.

В миле за кормой «Полярной звезды» зияла огромная воронка. Плоть океана рушилась в бездну и исчезала в ней, словно на огромной глубине кто-то выдернул изо дна гигантскую сливную пробку, и теперь стремительный поток летел в тысячеметровую канализационную трубу.

Именно прочь от нее в ужасе бежала вся океанская живность.

И невообразимый грохот, перекрывший все остальные звуки, издавала именно она. Оценить глубину воронки и ее диаметр не могли ни матросы на корме, ни капитан со штурманом, замершие в ужасе на капитанском мостике. Лишь фотографии со спутников — а они уже вовсю передавались по каналам телеметрии — были способны передать всю грандиозность происходящего бедствия. Но то, что демонстрировали фотографии, надо было еще понять разумом, а явления такого масштаба превосходят размахом любое даже самое изощренное воображение. Те, кто глядел на экраны мониторов и видел картинку из космоса, не могли поверить своим глазам.

Сухогруз уже не двигался вперед, несмотря на рев двигателей. Он остановился. Дизельная дрожь пробегала по металлическому корпусу, бешено вращались огромные валы, и лопасти гребных винтов вхолостую рубили воду.

А потом корабль начал скользить кормой вперед — так съезжает с горы джип, не сумевший преодолеть крутой подъем, покрытый жидкой скользкой грязью. Поверхность океана за судном вдруг просела, словно размытая дождями дорога, образовала уклон, который с каждой секундой становился все круче и круче, и «Полярная звезда» полетела вниз, под гору, набирая скорость и медленно разворачиваясь поперек движения.

Великан, притаившийся где-то в глубинах, сглотнул сухогруз, так же легко, как групер сглатывает беспечную сардинку. Вместе с ним в бездну отправились люди, киты, акулы, косяки рыбы — огромный рот на дне океана грохотал, заглатывая добычу.

И вдруг — захлопнулся!

Вода бешено закрутилась воронкой, заполняя пустоту.

Провал в плоти Атлантики закрылся, как и не было его. И все попавшее в этот провал исчезло бесследно. Миллионы тонн воды вращались в чудовищном водовороте еще около часа, а потом на поверхности остались тушки оглушенных рыб, странного вида пена да темные завитки на воде, похожие на огромные запятые.

За этот час спутниковые снимки катастрофы попали не только к ученым-метеорологам, но и во все крупные военные ведомства. Изображения были хорошего качества, так как облачности над местом катаклизма не наблюдалось. Тем не менее, практически все увидевшие фотографии произнесли вслух одну и ту же фразу, только на разных языках:

— Что, черт возьми, это было?

Ответ ни разу не прозвучал, и в этом не было ничего удивительного.

Никто не понимал природу произошедшего.

Никто не мог даже предположить, что трещина, бегущая по дну океана со скоростью экспресса, жадно выпила несколько миллионов тонн соленой воды и эта вода на глубине шести километров пришла в соприкосновение с раскаленной магмой и, превратившись в пар, заставила процесс пойти еще быстрее.

В шесть часов пятнадцать минут пополудни невообразимые для человека силы сначала смяли огромную подводную равнину, словно ребенок лист бумаги, а спустя несколько секунд разорвали ее пополам. В малиновый фыркающий провал полетели обломки подводного горного хребта, который одним краем касался огромной пирамиды. Дно затряслось, и пирамида медленно осела в разинутую раскаленную трещину — так оплывает восковая свеча в пылающем жерле печи. Миг — и строения не стало.

Трещины зазмеились сетью, весело разбегаясь во все стороны. Теперь их было больше десятка, и каждая выбирала себе дорогу сама.

Еще через три с половиной часа после гибели пирамиды во тьме, накрывшей восточную часть Атлантики, полыхнул взрыв, напоминающий исполинский фейерверк — в небо взметнулись раскаленные нити лавы, полетели светящиеся, мягкие, как пластилин, многотонные валуны.

Вместе с ними в воздух взлетели обломки домов, искореженные автомобили, деревья, части судов.

Вулкан, много лет бывший горой Пику, взорвался вместе с островом, которому дал название.

Это было страшно — мир еще не видел подобного катаклизма.

И мир еще не знал, что случившееся — только начало катастрофы.

Людям еще предстояло это осознать.

— Позабавился?

Тот, кого Давыдов называл Сергеем Борисовичем, сбросил с плеч длинное пальто, на котором еще таяли мелкие снежинки, и с видимым удовольствием уселся в чашу рабочего кресла.

— Хороша забава, Люциус, — произнес он устало, ухватив со столика бокал с золотистой жидкостью. — Ты же знаешь, как я ненавижу поезда! Болит спина, я не спал всю ночь!

Люциус повел ноздрями, словно принюхивающийся спаниель, и ухмыльнулся.

Он казался полной противоположностью Сергею Борисовичу — невысокий, коренастый, рыжий, с растрепанной, горящей красным огнем копной на макушке и такими же огненными усами.

Но вот улыбка делала этих двоих удивительно схожими — механическая, совершенно неискренняя, искусственная.

Включил — выключил. Процесс, не эмоция.

— Судя по запаху, пережить потрясения тебе помогала местная амброзия. И перестань плакаться! Я прекрасно знаю, что ты не нуждаешься во сне, Дэмиен!

— Я нуждаюсь во сне, — возразил Сергей Борисович. — Физиологически, конечно, нет, а вот эстетически нуждаюсь.

Он щелкнул пальцами и перед ним возник голографический экран — сотни и тысячи мелких картинок, которые двигались, загорались и угасали, повинуясь какому-то сложному ритму. Человеческий глаз, скорее всего, ничего бы не разобрал в этом мельтешении, а вот тот, кого звали Дэмиен, явно что-то видел.

— Что ты ему рассказал? — спросил Люциус.

— Правду, хотя и не всю…

— Зачем? Ты же знаешь, мы давно перестали инициировать деформаторов. Это бессмысленно и опасно.

— А если он действительно демиург?

— Ты все еще в это веришь?

— Послушай, Люциус, — Сергей Борисович развернулся к собеседнику вместе с креслом. — Я не верю в демиургов, я просто знаю, что они есть.

— Были, — поправил Люциус. — В это я тоже верю.

— Есть, — возразил Сергей Борисович. — Их полно. Но мы не знаем, как их искусственно, в подходящий момент инициировать. А этот оказался в нужном месте и в нужное время. Идеальное совпадение! Кем мы будем, если хотя бы не попробуем изменить конечный код?

— Изменить конечный код можно только в теории!

— Еще никогда Параллели не были в такой ситуации. Откуда взяться практике? Надо пробовать!

— Ты — безнадежный оптимист…

Рот-ящик растянулся и снова сложился в линию:

— Странно слышать такое от тебя, Люциус.

Зеленые глаза собеседника вперились в Сергея Борисовича из-под рыжих бровей. Взгляд был немигающим, как у удава.

— У тебя слишком хорошая память, Дэмиен, — сказал он чуть погодя. — Слишком хорошая, даже для нас.

Он помолчал, рассматривая что-то на своем экране, потом сказал тем же ровным и холодным, как лед на катке, голосом:

— С твоим протеже все понятно, хотя ничего не понятно! А его жена? Она инициирована?

— Естественно. Они попали под один и тот же луч. Но у нее другие таланты, не созидательные — она не демиург, она воительница. А воительница — это уже не наша епархия. Мы не можем помешать Абигору блюсти Равновесие.

— Ты и ей все выложил?

— Зачем? Она и сама ощущает себя оружием…

Люциус задумчиво почесал веснушчатый нос:

— Иногда я забываю, для чего мы это все делаем. Все эти наши эксперименты, пари, которые мы заключаем друг с другом, равновесное моделирование — вместо того, чтобы просто дожить и уйти с достоинством. Мы прожили очень долгую, практически бесконечную, по меркам этих существ, жизнь, мы пережили самих себя на сотни тысячелетий. Что бы мы ни делали теперь — это нас не излечит, просто продлит агонию. А в агонии нет достоинства, Дэмиен. Агония — это боль, мука и испражнение под себя.

— А если излечит? Если эти простейшие не только болезнь, а и лекарство? — Сергей Борисович едва заметно пожал плечами. — Если демиург солжет, сфальшивит — ничего не получится! Но может и получиться! Среди нас демиургов нет, мы не способны к творчеству, Люциус. Эволюция лишила нас воображения и эмоций — так она понимала совершенный механизм познания мира. Мы заплатили творческой импотенцией за долголетие. Мы потребители, не способные на игру воображения. Но люди не такие! Если я ошибаюсь в них, мы не выиграем ни дня, помимо тех, что нам отведены. Но, поверь, Люциус, то, что нам осталось, мы все-таки проживем, а не просуществуем! А если я не ошибаюсь…

Щель почтового ящика приоткрылась в улыбке. Включить — выключить.

— В любом случае у нас не будет времени скучать!

— Официально меня тут нет… — сказал лысоватый невысокий мужчина в гражданском костюме.

— Официально тут никого из нас нет, — отозвался другой мужчина, высокий, с коротко стриженными седыми волосами и поправил на носу очки.

Он тоже был в гражданском костюме, но, казалось, на нем мундир. Судя потому, как седовласый себя держал, он бы выглядел в мундире, даже будучи голым.

— Я есть, — возразил болезненно худой темнокожий, сидящий во главе стола. — Господа, я тут есть вполне официально, и вы тут есть вполне официально, как бы вы ни убеждали всех в обратном. Секретность сейчас не к месту, ситуация требует быстрых и прозрачных решений. Прошу садиться.

За стол переговоров в звукоизолированной комнате на одном из этажей здания ООН сели тридцать шесть человек, помимо председателя.

Все тридцать шесть были людьми непростыми. Разведка, армия, флот, дипломатическая служба, несколько ученых с мировым именем, причем, на первый взгляд, выбранных хаотично.

Несмотря впечатляющий суммарный IQ собравшихся, ни одиннадцать женщин, ни двадцать пять мужчин не могли и предположить, по какому поводу их сюда пригласили.

Да и сам председательствующий, один из лучших в мире специалистов по разрешению нестандартных кризисных ситуаций Генри Уильямс, не понимал, что делать дальше.

— Господа и дамы, — сказал Уильямс в микрофон, установленный перед ним. — Вступление будет коротким. Не было газеты, которая не написала бы, что количество природных катастроф, произошедших в мире за последние несколько месяцев, значительно выше среднестатистического. Все телеканалы, новости в интернете говорят о землетрясениях, цунами, подвижках тектонических плит, изменениях магнитного поля земли и смене полюсов.

— И вы полагаете, что все это неправда? — лысоватый наклонился вперед, чтобы видеть Уильямса.

— Это правда. Перед вами лежит дайджест, где вся информация о катастрофах собрана, систематизирована и инциденты описаны в хронологическом порядке. — Уильямс открыл планшет и запустил программу презентации. — Но мы полагаем, что эти катастрофы на самом деле не природные, а имеют искусственное происхождение.

— Русские? — спросил седовласый с генеральской осанкой, и с нескрываемой иронией посмотрел на своего коллегу из ЦРУ, сидящего напротив. — Как мы могли забыть о русских?

Уильямс иронии не оценил.

— Да, русские. Именно русские сейсмологи с Камчатской станции слежения первыми предложили нанести на глобус координаты мест землетрясений и получили вот такую кривую.

Уильямс коснулся пиктограммы на экране планшета, и над столом возникла яркая голограмма: вращающаяся Земля, по боку которой пролегала тонкая, похожая на след сабельного удара, линия.

— Так, — сказала женщина средних лет, нахмурившись. — Если я все правильно вижу, то сегодняшний Париж…

— Да, — кивнул Уильямс. — Париж на линии удара.

Голографическая планета вращалась перед глазами почтенной публики, созерцающей алый шрам на ее теле.

— Просто и наглядно, — сказал Уильямс. — Оказалось, что надо просто соединить точки.

— И? — спросил генерал. — В чем, собственно, суть? Есть сейсмологи, геофизики, астрономы, кстати — с ними надо советоваться!

— Астрофизики, генерал… Астрономы тут, скорее всего, ни при чем! А геофизики сделали математическую модель процессов, происходящих в земной коре и под ней, — Уильямс вытер взмокший лоб платком. — Правда, крайне приблизительную модель, но и она неутешительна.

Тридцать шесть пар глаз смотрели на самого известного кризис-менеджера планеты, а он вытирал пот, заливавший ему лицо, несмотря на работающие кондиционеры, и держал паузу.

Он держал паузу не для того, чтобы произвести впечатление. Он просто не знал, как сказать.

— Что-то непонятное разрушает внутреннюю структуру нашей планеты, господа и дамы. И на то, чтобы найти это непонятное и прекратить процесс, у нас от силы месяц. А может, и меньше.

— Вы, наверное, шутите? — спросил с улыбкой рыжеволосый молодой человек, сидящий через три кресла от председателя. Улыбка у него получилась натянутой.

Уильямс покачал головой.

— Я совершенно серьезен. Месяц — это весьма оптимистический прогноз.

В зале стало так тихо, что можно было расслышать тиканье ручных хронометров.

— Поэтому мы и не пытаемся все засекретить. Бессмысленно.

— И с чего собираетесь начинать? — растерянно спросил генерал. — Зачем вам военные? Разведчики? Вы с кем воевать собрались? Может, еще и медиумов пригласим?

Уильямс развел руками.

— Я понятия не имею, кого надо приглашать. И никто не знает. Нет ни одной правдоподобной версии происходящего. Военные здесь на случай, если нам понадобится помощь армии. Разведка — для того, чтобы иметь данные от других разведок. Ученых никогда мало не бывает. Если надо будет, я не только медиумов, я шаманов приглашу. Мы знаем, ЧТО происходит. Нам нужно понять — не только что, а и ПОЧЕМУ это происходит.

Люди, сидящие за столом, привыкли работать в условиях жесточайшего стресса и цейтнота, но сообщение координатора выбило их из колеи.

— Бежать некуда, — сказал Уильямс. — Это не голливудский фильм, эвакуации в космос не будет, и я сомневаюсь, что инопланетяне прилетят нас спасать. Остается полагаться только на себя. Каждый из вас получит флеш-диск с информацией — полную копию того, что мы имеем сейчас. Завтра я хочу видеть работающие кризисные центры, в которых над проблемой будут ломать головы лучшие умы ваших стран.

— Да, все в порядке… Я как раз с дежурства ехал!

— Налить? — спросил Новицкий.

— Не-не-не-не! — замотал головой Бровко. — Я же за рулем!

— Тогда пиццу бери, Коля, — сказал Давыдов. — Я же не могу тебя голодным оставить!

Бровко — лысый, румяный, добродушный, с круглым животиком и маленькими, как у гиппопотама, глазками — сел между Мишей и Беленьким, ухватил с тарелки треугольник фирменной «Мамма-Миа» и с удовольствием откусил кусок.

— Не откажусь! Я чуть-чуть! Галка с ужином ждет! А что стряслось, ребята? На что жалуемся?

— На глюки! — сообщил Давыдов.

— У кого? — осведомился Бровко, продолжая жевать.

— У меня, — Давыдов постучал себя пальцем в грудь.

— Брось, Денис, — Бровко улыбнулся. — Я — психиатр с двадцатилетним стажем. Ты, конечно, личность творческая, но глюки… Беленький, скажи, они меня разыгрывают?

Илья покачал головой:

— Не знаю, Степаныч!

Бровко грустно вздохнул, доел пиццу, вытер руки и губы салфеткой и посмотрел в глаза Давыдову.

— Давно пьем?

— С четырнадцати лет…

— Па..?!! — с восхищением протянул Мишка.

Давыдов грозно на него глянул, а Беленький с Новицким прыснули со смеху.

— Денис, ты мне голову не морочь, — попросил Бровко. — Я спрашиваю, ты сейчас в запое?

— Ты меня хоть раз в запое видел, Коля? — поинтересовался Давыдов серьезно.

— Поэтому и спрашиваю, — объяснил Бровко. — Не видел. Ты не нюхаешь, не пьешь, не гоняешься за бабами в наркотическом угаре. Кроме самого факта писательства — ты до смерти правильный и до скуки здоровый человек. Ну насколько может быть здоров человек с воображением! Откуда галлюцинации, друг мой?

Давыдов развел руками:

— Не знаю.

Бровко посмотрел на Давыдова, потом на часы и вздохнул.

— Надеюсь, что на докторскую я у тебя в мозгах наковыряю. Закажи-ка мне, Миша, тарелочку минестроне, а для папы бокал красного, чтобы разговор был по душам, потому как разговор у нас будет долгий, и жена с ужином меня не дождется. А на ужин у меня, между прочим, планировались свиные ребрышки в горчично-медовом соусе и куриный бульон с лапшой! А вы, двое, — он ткнул коротким пальцем в Муромца и Давыдова-младшего, — перестаньте хихикать! Больной, рассказывайте! Как давно вас посещают видения?

Давыдов покосился на Мишку — при нем он, конечно, не мог быть до конца откровенным с Бровко, — и вообще, идея побеседовать с домашним психиатром уже не казалась ему забавной. Хотя… Главное тут — не получить правильные ответы, а задать правильные вопросы.

— Все началось с полета на Арубу… — начал он, и тут же понял, что, не упомянув Карину, ни вопросов не задаст, ни ответов не получит. А говорить при Мишке, что его любимая мама собирается выпустить любимому папе кишки…

«Какого черта? — подумал Давыдов, запивая неловкую паузу несколькими глотками кьянти. — Почему я должен верить этому Воланду из спального вагона? Только потому, что он показал мне видео, которое сам и восстановил? Я, конечно, не в курсе всех современных наворотов в мире кино, но, как говорил Илай Кросс: “Какого роста был Кинг-Конг, солдатик?”»

Денис поставил на стол бокал, и продолжил:

— Над океаном мы попали в турбулентность…

Давыдов был превосходным рассказчиком. Скорее всего, в этом и заключался природный дар, сделавший из него писателя — он любил и умел рассказывать истории.

Принесенный официантом минестроне так и остыл недоеденным — Бровко замер над тарелкой с ложкой, зажатой в кулаке. Мишка и Муромец слушали с открытыми ртами, Новицкий поначалу хмыкал недоверчиво, но вскоре затих и только щипал хлеб, окунал его в масло и жевал, жевал, жевал, не сводя с Давыдова чуть близоруких круглых глаз.

Повествование, конечно же, изобиловало купюрами, но слушателям сделанные Денисом изъятия были незаметны. В варианте, который Давыдов вынес на стол, Карина Олеговна была такой же жертвой странного расстройства сна, как и он сам. В принципе, Давыдов сам так и думал до встречи с Извечным.

Когда Давыдов закончил, Бровко положил ложку и выдохнул, а Новицкий сказал:

— Покупаю.

— Ты издеваешься? — возмутился Давыдов. — Ты что? Думаешь, я тебе синопсис рассказываю?

— Тут два варианта, — Новицкий сцапал из плетеной корзинки последний кусочек хлеба, — или ты рассказывал синопсис для меня, или анамнез для Коли.

— Па, ты же несерьезно? — спросил Миша растерянно и посмотрел на Муромца, явно ища у того поддержки, но Беленький выглядел неубедительно.

— Как я понимаю, — начал Бровко осторожно подбирая слова, — сам ты веришь в то, что рассказал?

Денис криво усмехнулся и жестом подозвал официанта.

— Большую «пеперони» и бутылку кьянти.

— И фокаччо! — добавил Новицкий.

— Да, я верю в то, что рассказал, — Давыдов повернулся к Бровко, давая тому возможность заглянуть себе в глаза. — Ну, что, Фрейд ты наш, похоже, что я вру?

— Не похоже, — согласился Бровко. — Но это ни о чем не говорит. То, во что ты искренне веришь, вовсе не обязательно есть правда. Давай по очереди. Ты видишь во сне двойника?

— Нет. Он не двойник — это я сам. И я его не вижу, Коля. Я сам — это он.

Бровко медленно поднял брови, отчего лоб его порылся морщинами, точно печеное яблоко.

— Ну и прекрасно. Сны от первого лица — это норма. Кстати, цветные сны современная психиатрия уже не считает симптомами шизофрении.

— Порадовал, — сказал Денис, не скрывая иронии. — Просто осчастливил. Значит, шизофрению мы исключаем?

— Нет, — Бровко медленно опустил брови на место, и лоб разгладился. — Не исключаем.

— И за это тебе отдельное спасибо, друг мой.

— Слушай, — сказал Бровко, — я понимаю, что тебе неприятна ситуация, но давай ты станешь на мое…

Он обвел взглядом всех сидящих за столом.

— На наше место. Первое. Вы с Кариной испытали шок. Испытали?

Давыдов кивнул.

— Второе. Шок сам по себе является психической травмой. Согласен?

— Верю на слово, — сказал Давыдов. — Хорошо. Травма. Испытали.

— Третье. Мозг реагирует на травмы по-разному. Кто-то едет крышей, кто-то замыкается, кто-то заливает шок алкоголем, кто-то забивает сексом. А у кого-то, например у личности творческой, компенсаторный механизм работает иначе.

— Если тебя это успокоит, — вмешался Новицкий, — я тоже вижу цветные и очень реальные сны.

— Я знаю, что такое сны, — возразил Давыдов. — Это не сны, Алекс. Вернее, если это сны, то они не мои. Напомни-ка мне, доктор, может ли человек видеть во сне то, чего никогда не видел в жизни?

Бровко пожал плечами.

— Науке сей факт точно неведом. Воображение умеет искажать реальность до неузнаваемости. Ты можешь во сне летать на пчеле.

— Но я видел пчелу, и я летал в обычной жизни. И пчела, и полет — это реальность.

— Да, — согласился Бровко. — Но из двух реальных вещей твой мозг легко делает одну нереальную. Ты был там, где жарко. Ты — писатель, и вполне можешь нарисовать картину умирающего от повышения температуры мира. Тут нет ничего необычного. Пчела. Полет. Жара. Дискомфорт. Ты сам говоришь, что в первую ночь у вас сломался кондиционер.

— А что снилось маме? — спросил Мишка. — То же, что тебе?

Денис покачал головой.

— Она мало говорила об этом. Мы оба считали, что ничего особенного не происходит — просто мы под впечатлением от цунами, плюс перемена климата, от этого и нарушения сна. Но женщина, которой она становилась, жила в мире, умирающем от холода. В замерзающем мире, сынок.

— Обрати внимание, Денис, — сказал Бровко совершенно серьезно. — Снова температурный мотив. Жара — холод. Антагонизм, противоположности! Прости за некорректный вопрос — вы с Кариной в эти дни не ссорились?

Давыдов вспомнил удар в спину, свое падение в зев трюма, вкус океанской воды во рту, липкое касание смерти и незаметно сглотнул внезапно загустевшую слюну.

— Нет. Возможно, некоторое охлаждение отношений из-за постоянного недосыпа. Я, конечно, могу спать пару часов в сутки, но ограниченное время. А когда ты вроде засыпаешь и при этом не спишь совсем, это утомляет. У Карины была такая же ситуация — ни нормального сна, ни нормального бодрствования. Почему ты спросил?

— Слушай внимательно, — Бровко склонился над столом так, что их с Денисом разделяли считаные сантиметры, и заговорил, четко разделяя слова, чеканя их парами, как строевой шаг. — Жара и холод. Лед и пламень. Борьба начал. Извечный конфликт.

Психиатр чуть склонил голову на бок, не отводя от Давыдова взгляда.

— Ты следишь за словами, Денис?

— Да.

— Ты же писатель, друг мой. Понимаешь, на что я намекаю?

— Это не игра воображения, — упрямо повторил Давыдов. — Это реальность, Коля. Я знаю, как работает воображение. Слишком много деталей, ощущений, запахов. И это не раздвоение личности. И слова тут ни при чем. Хотя, отдаю тебе должное — красиво ты свернул. Стройная теория. Но я не покупаю!

— Я покупаю, — повторил Новицкий. — Мне неважно, придумал ты это или пережил в действительности. Ты только запиши все, Давыдов, а мы продадим. Давно не читал ничего подобного на нашем отечественном материале — мне бы очень понравилось.

Давыдов прикрыл ладонями припухшие глаза.

В ночной тьме под ним стелился чужой город. Луч поискового прожектора путался в дождевых струях, но высота была небольшой, и в белесом кругу можно было легко рассмотреть лоскутные парижские крыши. Впереди сияла неоновым светом пирамида. Ухали лопасти, давила на уши работающая турбина мощного движка. В руках у Давыдова был короткий автомат…

Денис провел руками по лицу сверху вниз, словно стряхивая со щек влагу, и обвел всю компанию веселым взглядом.

— Как я вас всех разыграл, а?

Первым рассмеялся Муромец, за ним Новицкий, потом Мишка… Бровко смотрел на Дениса с нехорошим прищуром диагноста, которого пытаются ввести в заблуждение. Потом улыбнулся и он.

Официант поставил на стол блюдо с пиццей, кувшин с кьянти и новую корзинку с душистым горячим фокаччо, и они снова превратились в компанию старых друзей, которые собрались безо всякого повода поужинать в приятной киевской траттории.

В это же время Карина аккуратно прикрыла двери в лифтовую, и пошла вверх по лестнице на крышу. В руках у нее был пластиковый чемоданчик. Выходить приходилось через соседний подъезд, чтобы ничего не объяснять радушной и любопытной консьержке. Карина шагнула с неровной бетонной ступени на крытую рубероидом плоскую крышу и на секунду замерла, поеживаясь от ветра.

На крыше было темно. Реальность дрожала и множилась, будто бы кто-то невидимый нарезал ее пластами острым, как у скальпеля, лезвием. Все двоилось, словно Карина была пьяна, и понять, куда идти дальше, оказалось нелегкой задачей, но она все-таки неуверенно двинулась вперед, выверяя каждый жест с осторожностью канатоходца.

С каждым новым шагом она ощущала, как воздух вокруг наполняется мелкой водяной пылью, как меняют структуру и тон огни, разбросанные кругом.

— Это еще что? — спросила Котлетка, указывая на конус из света, приближающийся к ним со стороны Тюильри.

Кира прищурилась, чувствуя, как тревожно стучит сердце. По ушам ударило тяжелым низкочастотным уханьем, мелкий зуд разлился по челюсти, зажужжало в висках. Неужели?

Она не ошиблась.

К Лувру подлетал вертолет.

Город внезапно оказался позади, повядшая осенняя зелень (а настоящая осень здесь начиналась довольно поздно) подступила к обочинам. Идти стало тяжелее, уклон нарастал с каждым шагом, асфальт под ногами сначала крошился, а потом и вовсе исчез, превратившись в коричневый утоптанный грунт, пересыпанный мелкими камушками.

Турист из Германии, как и предполагал Дамир, резко потерял темп, начал задыхаться и побрел в хвосте группы, вытирая рукавом взмокший лоб.

С надеждой закончить экскурсию до трех пополудни можно было попрощаться. Придется возиться с туристами до темноты.

Дамир вздохнул и сбавил шаг. Не хватало еще, чтобы этот упитанный дойч рухнул с инфарктом! Тогда точно в город до ночи не попадешь, и прощай, свидание с Аминой!

— Слева, господа, вы видите результат раскопок, проведенных в нижней части пирамиды Солнца в 2006 году, — сообщил Дамир, указывая рукой на огороженный участок неподалеку от дороги. — Это наша первая остановка.

Немец посмотрел на Дамира благодарными глазами.

Экскурсанты послушно повернули к раскопу. Группа набралась немногочисленная, поздняя осень на Балканах — не самое лучшее время для поездок. Но события на западе Европы, извержения вулканов в Атлантике, эвакуация побережья Португалии, непонятно что творящееся в Париже, погнало туристическую братию в глубь континента.

Телевизионные сообщения о пирамидах, найденных на дне океана, оживили погасший было интерес к боснийским пирамидам. В Високо потянулась специфическая публика — различного рода мистики, экзальтированные дамы, ученые сомнительной репутации с горящими нездоровым огнем глазами. Ну и, конечно, девушки в поисках высших сил и юноши, мечтающие о древних знаниях и потусторонних мирах.

Если особых достопримечательностей в округе нет, то их стоит придумать.

Местным жителям нужно было молиться на доктора Сэма Османагича за организацию аттракциона. Благодаря ему поток желающих взглянуть на пирамиды не иссякал, и было совершенно безразлично, строили их древние или не строили, и были эти странные горы искусственно возведенными пирамидами или не были.

Местные жители были готовы выкопать или закопать все что угодно, лишь бы живительный поток туристов, зевак и исследователей артефактов продолжался 365 дней в году.

Дамиру тоже было все равно, существует ли в реальности то, за что ему платят деньги, — лишь бы платили. Он нуждался в средствах, чтобы продолжать учебу, а здесь, водя доверчивых приезжих в гору и обратно, можно было за сезон заработать на год вперед.

Он бы уехал в Сараево еще в сентябре — денег хватало, хоть и в обрез, но тут появилась Амина…

Появилась, улыбнулась — и понеслось. Ну, в конце концов, учебу можно продолжить и позже, а вот такие девушки, как она, на дороге не валяются.

И Дамир остался.

Экскурсанты осмотрели раскоп.

Дамир продемонстрировал им остатки плит и древнего цемента, рассказал о фундаментах пирамиды, построенных из мегалитических блоков более 10 000 лет назад.

Он давно вызубрил текст экскурсии наизусть, жонглировал цифрами и легко отвечал на вопросы, тем более что те всегда были почти однотипными.

Через пятнадцать минут Дамир снова вывел группу на дорогу и они пошли вверх, к следующей станции.

Идти было всего ничего, минут пять-семь, ну, если учитывать способности толстяка, — десять.

Дамир выбрал себе любимчиков — молодую пару из Генуи — и рассказывал все им, а остальная группа была вынуждена держаться вокруг итальянцев и прислушиваться, чтоб чего не упустить. Он то поглядывал на солнце, висящее низко над горизонтом, то украдкой бросал взгляд на экран телефона, чтобы свериться со временем. Увлекся настолько, что не заметил, когда поведение группы изменилось. Сначала вздрогнула и сбилась с шага итальянка, потом споткнулся ее друг…

Дамир почувствовал, как воздух перед ним сгустился и перед глазами пронеслась легкая, похожая на облако, тень. Он не верил в мистику, он ни на секунду не верил в то, что сам рассказывал с утра до вечера. Дамир точно знал — так не бывает!

Но он сам четко видел, как это облако окутало высокую блондинку из Норвегии, обладательницу ступней 45 размера и лошадиной челюсти, шедшую перед немцем. Она вдруг упала на одно колено, опустив голову на грудь. А потом встала, и Дамир увидел в ее глазах смерть.

Не чью-то — свою.

Дамир вырос в Сараево. Он был рожден уже после войны, но город, который пережил то, что пережил Сараево, помнит войну каждым своим углом, каждой оспиной от пули или осколка снаряда. Родители Дамира пережили осаду и остались живы, но передали своему сыну способность чуять приближение смерти.

Дамир рванул вверх по склону, словно чемпион по триатлону. Ему не надо было оборачиваться, чтобы понять — сумасшедшая норвежка наступает ему на пятки.

— Верона! — крикнула она, на миг, оглянувшись через плечо.

И, отозвавшись на ее крик, в погоню за экскурсоводом бросилась итальянская пара. Они резво взяли с места, но им в ноги бросился толстяк-немец, оказавшийся не таким уж и неуклюжим. Он врезался в парочку, как шар для боулинга в кегли, и приблизительно с тем же эффектом — итальянцы полетели в разные стороны.

Бегал Дамир быстро, но безумная северянка не уступала ему в скорости и не отставала больше чем на полтора десятка шагов. Страх гнал молодого человека вверх, к вершине горы, которую доверчивые туристы считали построенной древними пирамидой.

Ирония заключалась в том, что эта гора и была пирамидой, а придуманная Османагичем легенда оказалась весьма близка к правде. И Дамиру предстояло в этом убедиться.

Он свернул с тропы и помчался наискосок, по пересеченной местности, которую тоже неплохо изучил за прошедший год. Вот за этими камнями они с Аминой украдкой целовались, оставив экскурсантов любоваться пейзажем.

Он ловко проскочил каменную гряду, перепрыгнул заброшенный раскоп, и оказался на узкой смотровой площадке, с которой открывался вид на южный склон.

Тут Дамир позволил себе оглянуться.

Норвежка как раз преодолевала каменную россыпь. Молодой человек столкнулся с ней взглядом. Она глядела на Дамира без ненависти, с холодным расчетом, как змея на лягушку. Вот только у него не было никакого желания эту лягушку изображать.

Дамир одним движением перебросил тело через деревянные перила и, ловко балансируя, побежал вниз. Для человека, привыкшего бегать в горах, склон был легким, а вот для новичка — полным неприятных сюрпризов. Дамир услышал, как женщина приземлилась, повторив его прыжок, и почти сразу же шумно упала, потеряв равновесие. Дамир выиграл еще тридцать шагов. Он летел вниз по откосу, словно заяц, убегающий от собачьей стаи.

Неподалеку взревел двигатель квадроцикла. Тропа, по которой на вершину забирались квадроциклы, проходила метров на сто ниже места, где он сейчас находился.

Дамир прибавил хода. На крутых участках он разворачивался боком и бежал приставным шагом, оставляя за собой пыльный шлейф, а там, где мог, несся прыжками — нужно было успеть выскочить наперерез квадроциклу, пока тот не оказался в недосягаемости.

Несколько раз он оглядывался, чтобы увидеть преследовательницу и с удивлением обнаружил, что она уже не одна. Сзади маячила знакомая ему пара молодых итальянцев, и они явно не занимались оздоровительным бегом в свое удовольствие.

Быстрее! Быстрее!

Дамир выскочил на тропу как раз в тот момент, когда мощный горный квадроцикл перевалил через небольшую возвышенность. Дамир закричал, замахал руками, бросился навстречу — и замер…

За рулем рычащей машины сидела Амина.

Его Амина.

— Прыгай! — крикнула она, почему-то на английском, и Дамир не удивился, не стал выяснять, почему она заговорила на чужом языке, а вскочил в седло и вцепился в девушку, как попавший в шквал моряк в мачту.

Амина выкрутила руль и дала газ на полную, заставив колеса провернуться на месте, и обдала все вокруг кусками дерна и мелкими камнями. Развернуть машину Амина не успевала, рослая блондинка неслась к ним прыжками, словно гепард, преследующий добычу.

Выход был только один, и Амина сделала его почти мгновенно.

Норвежка выпрыгнула на тропу, протягивая руку, чтобы ухватить Дамира за воротник, но промахнулась и, зашипев от злости, припала на одно колено.

Квадроцикл с седоками несся вверх по склону, Дамир втянул голову в плечи, словно испуганная черепаха. Машину швыряло и подбрасывало, усидеть в седле было нелегкой задачей. Он сам никогда бы не решился лететь по пересеченной местности почти по прямой и до этого момента и представить не мог, что у его возлюбленной талант к головокружительным трюкам.

Квадроцикл уносил их к вершине пирамиды, прочь от погони, но эта тропа заканчивалась тупиком — Дамир знал. Там не было спасения, зато смерть брала паузу. Короткую паузу, всего на несколько минут, но и это было большим благом. Сердце трепыхалось в горле Дамира, он чувствовал, что его пот воняет страхом.

Квадроцикл накренился, Дамир прижался лицом к спине Амины, стараясь не нарушить равновесия, и это удалось. Пролетев несколько метров по воздуху, машина грузно приземлилась на все четыре колеса. Амина выругалась на незнакомом Дамиру языке, но он понял, что это ругательство по особой интонации — ни с чем не спутаешь. Заскрипели тормоза, квадроцикл занесло, и он остановился поперек тропы.

— Амина? — спросил Дамир осторожно, переводя дыхание. — Это ты?

Амина повернулась к нему.

Он считал ее красавицей, хотя, возможно, она ею и не была. Дамиру нравилось ее лицо — тонкие, чуть неправильные черты, смуглая кожа, черные блестящие глаза — то бархатные, то сверкающие.

У девушки, которая смотрела на него, было лицо Амины и совершенно чужие глаза. Нет, разрез был тот же, и цвет… Но выражение! Если секунду назад у Дамира зародилось сомнение, то сейчас он уже твердо знал — это не та, ради которой он остался в Високо. Он никогда бы не спутал свою Амину и эту женщину. Эту женщину он не знал. Но именно она спасла его от…

А от чего, собственно, спасла? С чего он вообще взял, что ему хотят причинить зло? Может, ему почудилось?

Но все же он точно знал, что не почудилось. Он жив только потому, что вовремя подоспела помощь. Кавалерия, как говорил папа, спешит…

— Кто ты? — спросил Дамир, на этот раз по-английски.

Амина не стала отпираться, дернула уголком рта, изображая улыбку.

— Не важно. Я та, которая спасла твою задницу. Не бойся, твоя девушка жива и здорова. Я тут временно. Уйду — и она вернется. Мне надо спрятать тебя, парень. Ненадолго, на час.

Дамир оглянулся. Его трясло, но мальчик из города Сараево умел собираться, когда было надо.

— Здесь не спрятаться. Дорога вниз только одна.

— Выше?

— Да, можно попробовать. Там еще одна группа. И есть охрана.

— Вооруженная?

Дамир невольно ухмыльнулся:

— Здесь другой не бывает.

— Добро пожаловать в Боснию, — сказала Амина. — Чтоб меня…

Внезапно земля под ними дрогнула. Не то чтобы сильно, но вполне ощутимо. Желудок у Дамира сжался, как от страха или предчувствия опасности.

Женщина, похожая на Амину, снова выругалась на незнакомом языке.

— Что это? — спросил Дамир, крутя головой. Горы остались на месте. Легкий ветер шумел в листве деревьев. — Землетрясение?

Она кивнула:

— Они достали второго.

— Кого?

— Потом! Хватайся крепче! Они идут за тобой!

Дважды приказывать не пришлось.

Ему было все равно, кто такие «они», он понимал, что девушка не врет. Пора уносить ноги.

Квадроцикл, цепляясь зубатыми шинами за мелкий гравий, которым была присыпана тропа, карабкался вверх, подбираясь к верхушке пирамиды.

— Чтобы попасть в Високо, — крикнул Дамир достаточно громко, чтобы Амина услышала его через треск двигателя, — нам нужна другая сторона горы! Объезжай их по другому склону.

Амина кивнула.

Они приближались к верхней станции. Уже можно было рассмотреть и группу туристов, толпящуюся возле экскурсовода, и домик охраны, и лоток с кофе, минеральной водой и сувенирами.

Дамир присмотрелся.

Один из охранников смотрел в сторону приближающегося квадроцикла в бинокль. С этого расстояния было непонятно, кто их разглядывает — Махир или Ади.

Дамир знал обоих очень хорошо: служивые дежурили на вершине с весны до поздней осени, скучали, жаловались, несмотря на синекуру, с ними было хорошо поболтать за сигаретой и чашкой кофе, которое варил тут же старый Фарис.

Солдат, смотревший на них, опустил бинокль, и Дамир увидел, как у него в руках появился автомат. Ствол старенького АК смотрел прямо на них…

— Сворачивай! — крикнул Дамир и, не дожидаясь реакции девушки, рванул ее за левое плечо. Квадроцикл нырнул с тропы, проламывая кусты, как испуганный лось.

И вовремя.

Очередь легла в то место, где они были доли секунды назад, звук выстрелов прозвучал неожиданно негромко и сухо.

Амина не удержала машину — они налетели на кусок трухлявого бревна и опрокинулись. Вывалившись из седла, Дамир Амину не отпустил, и они вместе покатились по склону. Вокруг были камни и стволы, о которые можно было свернуть шею или переломать кости, но беглецам повезло и они остались невредимыми.

От удара Дамиру забило дыхание, но он и опомниться не успел, как девушка подхватила его, подняла и они замерли за стволом дерева, почти касаясь лицами друг друга.

— Сейчас ты побежишь, — выдохнула она, — старайся не бежать по прямой. Я догоню. Понял?

Возражать почему-то не хотелось. Он кивнул.

— Пошел!

Дамир побежал прочь, петляя, как испуганный заяц. Он услышал треск очереди, несколько пуль просвистели недалеко от него, срезая с веток листья, но стрелок явно взял высоко — Дамир только втянул голову в плечи. Потом выстрелы прекратились.

Он остановился, захлебывась прохладным осенним воздухом. Никак не удавалось выровнять ритм дыхания, болела ушибленная спина, и в горле булькало. Он сплюнул тягучую, как смола, слюну.

Амина возникла рядом с ним почти бесшумно, он заметил ее в последний момент и шарахнулся в сторону. В руках у девушки был автомат.

— Тише, это я…

— Вижу.

Амина отстегнула магазин АК и скривилась.

— Пусто.

Автомат полетел в сторону, и тогда Дамир заметил, что одна рука у нее в крови.

— Ты убила его?

— Не знаю. Потом разберемся.

Она посмотрела на часы:

— Вот черт… Давай наверх!

— Там еще один охранник!

— Это то, что нам нужно. Его автомат и позиция на вершине. Пошел, пошел…

Она погнала его перед собой, как пастушья собака гонит овцу, и Дамир покорно побежал. Он не понимал, что происходит, не знал, кто эта женщина в действительности, но осознавал, что без нее был бы уже мертв.

Они не успели пробежать и сотни метров, как пирамиду опять тряхнуло, на этот раз сильнее. Толчок сбил их с ног, и Дамир отчетливо услышал, как под землей что-то хрустит и ломается, словно огромный невидимый пес крушил мощными челюстями мозговую кость.

Амина опередила его на несколько шагов.

— Помоги!

Она пыталась поднять опрокинутый квадроцикл, но не могла — слишком тяжелым был вездеход. Вдвоем они поставили машину на колеса. Мотор завелся с пол-оборота, из выхлопа плюнуло черным перегоревшим маслом.

Они понеслись напрямик, через низкий кустарник, лавируя между стволами — Амина действительно умела водить мастерски.

На тропу квадроцикл выскочил уже перед самой вершиной. Стадом перепуганных овец прыснули в стороны экскурсанты, присел от испуга, прячась за своим прилавком, старик Фарис.

Амина ударила по тормозам, и Дамир увидел, что перед ними стоит бледный, как брынза, Махир и целится в них из АК. Ствол автомата плясал в его руках, как пьяный гость на свадьбе.

— Руки вверх! — крикнул он тонким, срывающимся голосом. — Руки! Я сказал!

Он смотрел на них расширенными от ужаса глазами, но Дамир понял, что боится он не Амину или его. Он видел что-то страшное за их спинами.

И Дамир оглянулся, чувствуя, как интуиция скручивает его желудок в ледяной узел.

Отсюда была видна и долина, и тропа, и грань пирамиды, заросшая густым невысоким лесом. По грани пирамиды деревья рушились одно за другим, словно кто-то невидимый проводил снизу вверх циркулярной пилой. И там, где деревья сносило воображаемым лезвием, земля раскрывалась ножевой раной, и края этой раны, загибаясь, проваливались внутрь титанического строения.

— Касание, — охнула Амина у него за спиной. — Черт побери! Это касание!

Мир Зеро. Киев. Ноябрь

Через линзы оптического прицела мир выглядит совершенно не так, как без них. Оптика приближает к тебе цель и отсекает все лишнее, оставляя стрелка наедине с жертвой. В этот момент ты почти слеп, ты не видишь ничего, кроме прицельной сетки и того, в кого должна попасть пуля.

Кира опустила карабин и аккуратно прикрыла линзу колпачком.

Позиция казалась ей удачной, но как все будет происходить в темноте, можно было только предположить. В любом случае, разбираться придется по месту.

Дистанция двести метров тоже не пугала, Кира умела работать и с большего расстояния. Проблема заключалась в том, что карабин, который она взяла в доме у своего двойника, не был ею пристрелян, и Кира понятия не имела, сможет ли она поразить цель с пяти выстрелов.

Кира погладила винтовку, словно пригревшегося на руках кота. Хорошее оружие, несмотря на малый калибр. Для охоты на двуногую дичь — самое то.

Карабин был куплен Давыдовым еще в 13-м году на всякий случай — тогда он весьма серьезно опасался за безопасность семьи и накупил целый шкаф разного железа: от «моссберга» до травматического пистолета, — но быстро к нему охладел. Так часто бывает. Сначала человек думает, что оружие делает его суперменом, которому нечего бояться. А потом понимает, что даже превосходно вооруженный человек совершенно беспомощен перед безоружным профессионалом, и все накупленное железо остается навечно пылиться в оружейном ящике. Потому что главное не то, что у тебя в руках, а то, что у тебя в голове. Убивает не пуля, убивает мысль.

Крыша была пуста. Подмораживало, нужно было беречь руки, чтобы не задубели, и Кира натянула перчатки. Костер тут не разведешь, а жаль!

Она поудобнее устроилась на каремате, нашла взглядом нужные ей окна и стала ждать, когда в них загорится свет.

Спустя несколько минут в кармане ее пальто зазвонил мобильный.

Кира достала трубку из кармана, зубами стянула перчатку и ответила на вызов.

Новицкий посмотрел на Давыдова, как участковый на малолетнего преступника, со смесью удивления и легкой брезгливости.

— Ты что? Пил перед встречей?

Давыдов молча покачал головой и снял куртку.

Та выглядела именно так, как и должна выглядеть куртка после того, как в ней проедутся спиной по платформе метрополитена.

В подсобке книжного магазина «Буква» было жарко, пахло пластиком, чуть-чуть пылью и сильно — кофе, целый мешок которого стоял у входа.

За стеной слышалось присутствие людей — гудели голоса, шипел кофейный автомат, звякала посуда.

— Валялся где-то? — спросил Новицкий с надеждой: он очень любил простые объяснения непростых ситуаций и хотел слышать простой и понятный ответ. — Ну, типа, упал?

— Типа, упал, — кивнул Денис, отряхивая одежду. — Просто упал, без типа.

— А почему ты с палкой? Ногу подвернул? — спросил издатель, разглядывая трость, опертую на край стола массивной рукоятью.

— Пижоню, вот, купил по дороге, — сообщил Давыдов, оглядываясь. — Решил сменить стиль.

Новицкий вздохнул.

— Лучше бы пол, но об этом можно только мечтать. Был бы прекрасный рекламный ход, рост продаж, куча желающих взять интервью…

— Не дождешься, — огрызнулся Денис, глядя на свое отражение в стеклянной витрине. — Я безнадежно гетеросексуален…

Выглядел он словно воробей, только что вырвавшийся из лап голодной кошки. Ну, может, чуть лучше…

Давыдов пригладил волосы ладонями, но это не помогло.

— Народу много?

Новицкий пожал плечами.

— Еще подходят. Думаю, до сотни будет.

— Круто, — сказал Давыдов. — Для буднего дня-то… А журналистов?

— Десяток.

— А журналюг? — спросил Давыдов с надеждой.

Новицкий вздохнул:

— Я запретить приходить не могу. Выгнать тоже не могу. Только не смотри на меня глазами голодного бассета! Ты — публичный человек!

Давыдов махнул рукой:

— Да ладно, Алекс… В первый раз, что ли? Отобьюсь.

— Готов?

— Еще есть время?

— Пять минут есть.

— А выпить?

Новицкий усмехнулся:

— Нежданчик… Есть, конечно.

— И ничего, пожалуйста, не говори, мне самому стыдно! Я пью перед встречей с читателями! В подсобке книжного магазина! Нонсенс! Сам себе не верю! Что у тебя? Коньяк?

Новицкий достал из упаковки, стоящей тут же, на полке, пару бумажных стаканчиков для эспрессо, а из своего тертого-перетертого портфеля — плоскую бутылку с золотистой жидкостью и пару мандаринок.

В подсобке запахло Средиземноморьем и клопами благородных кровей.

— Предусмотрительно, — одобрил Давыдов. — Небось случайно в портфеле оказались?

— Жена положила.

— Ну чего ждешь? Наливай!

— Ты точно в порядке, Денис?

— За твое…

Давыдов поднял стаканчик на уровень подбородка, замер на миг и сглотнул его содержимое с ловкостью голодной чайки.

— Будьмо!

Новицкий выпил свою дозу, не сводя с Давыдова взволнованного взгляда.

— Я не спиваюсь, Алекс, — сообщил он, жуя мандаринную дольку. — Немного испуган, так это понятно почему… Любой бы испугался. Зато пишу, как заведенный! Считай, что у меня был небольшой кризис… Был — да прошел. Я в полном порядке!

Давыдов перевел дух и прислушался к процессам, происходящим внутри организма.

Пока животное ощущение страха не отпустило, но обязательно отпустит. А если не отпустит, то надо будет выпить еще.

— Небольшой кризис? — переспросил Новицкий с сомнением в голосе и слегка поднял рыжеватую бровь. — Ты это серьезно?

— Вполне серьезно. Пошли?

Новицкий поднес свой стаканчик к губам и выцедил коньяк, словно ключевую воду.

— Ну пошли… Пустим пробный шар.

Давыдов расправил плечи и прыснул.

— Прямо как к тиграм в клетку собрался.

— Кстати о тиграх, там Родионов, — как бы между делом сообщил Новицкий.

— И хер с ним, — сурово отчеканил Давыдов. — Пусть кураторам отчет пишет…

— И Цимбалюк здесь…

— Мой самый любимый член самой любимой партии! — ухмыльнулся Давыдов, кривя рот. — Это уже хуже, но все еще не смертельно.

— Но и это еще не все!

— Ты издеваешься?

Новицкий покачал головой.

— Шутишь? — с надеждой переспросил Давыдов.

— Если бы… Ты бы меньше их дразнил, они бы за тобой меньше бегали.

— Неужели сама Лариса удостоила?

— Пока только она. Но боюсь, что еще кто-нибудь подтянется…

— Плевать я на них хотел, — сообщил Давыдов, скалясь. — Я на них на всех плевать хотел! Они — пережиток прошлого!

— Ну, я бы не был так категоричен, — Новицкий потер щеку, а потом висок. Чувствовалось, что ему неудобно перед Давыдовым, но работа есть работа. — Вполне современная тенденция. Даже слишком современная, как теперь видно.

— Лады, — сказал Давыдов зло, чувствуя, как заводится. — Посмотрим, какая она современная! Скандал так скандал! Может, мне для полного счастья именно этого и не хватало! Кто тут хочет комиссарского тела?

В магазине действительно было многолюдно, и это сразу же погладило давыдовское эго по шерсти — любому писателю приятно, когда на него ходят посмотреть и послушать.

Собралось больше сотни читателей самого разного возраста, от 18 до 80. Причем Денис сразу же выхватил из общей массы лиц несколько знакомых — тех, что называются завсегдатаями клуба и сопровождают любимого сочинителя на всех доступных мероприятиях, глядя на него преданным взглядом.

Народ общался, покупал книги, пил кофе, минералку и (наметанным глазом он сразу обнаружил нарушителей дисциплины) попивал что-то из маленьких карманных фляжек.

Выходящего из подсобки Давыдова заметили, тесноватый зал загудел, зашевелился, кто-то даже попытался аплодировать, но на него шикнули. Денис, раздавая улыбки, прошел к своему месту в торце помещения, чувствуя себя манекенщицей на дефиле.

Он уселся в кресло, стараясь не морщиться — болела зашибленная при падении спина и ныл левый локоть, которому тоже досталось, — попробовал микрофон.

— Добрый всем вечер, — поздоровался Денис и призывно помахал здоровой рукой. — Садитесь! Мы начнем через минуту!

Он положил микрофон на столик.

Рядом с ним нарисовался Новицкий, проскользнувший к импровизированной сцене по стеночке.

На лице издателя приклеилась слегка напряженная улыбка, а в руках две чашки горячего эспрессо.

— На входе две телегруппы, — сообщил он негромко.

— Гм, — сказал Давыдов, прихлебывая ароматную обжигающую жидкость.

— Вот и я говорю, — кивнул Новицкий, устраиваясь в кресле. — Это «ж-ж-ж-ж-ж» неспроста. Готовься, друг мой… Ты как?

— Лучше не бывает, — отозвался Денис, оглядывая зал. — Как пионер! К борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза всегда готов!

— Хорошая память, — заметил Новицкий, источая медовые улыбки в объектив камеры, которую устанавливали прямо перед ними двое молодых людей спортивной наружности. — Ларисе очень понравится…

Сама Лариса выдвинулась на позицию, не выходя в первый ряд, можно сказать, осталась в народе, усевшись за столик слева от сцены, и смотрела на Давыдова взглядом усталого энтомолога, завидевшего банального таракана. Лариса Ивановна не любила Дениса со всем жаром нерастраченного женского темперамента, а его к 50 годам накопилось немало.

Рядом с ней мелким бесом вился Богдасик Цимбалюк, с которым Давыдова связывала многолетняя взаимная неприязнь, начавшаяся давно, еще в начале писательской карьеры Дениса. Богдасик был человек небесталанный в лицедействе, но крайне неумный в политике, вечно попадавший в разного рода неприятности из-за своей ограниченности и страсти всегда быть на виду. Давыдов по этому поводу удачно пошутил. Причем пошутил прилюдно, в присутствии членов депутатского корпуса. Шутка задалась, да в общем-то и шуткой это назвать было сложно, скорее, меткая характеристика. Стрела сарказма попала в болевую точку, а Богдасик, как все неумные люди, был весьма злопамятен. В одном из изданий политической силы, стоявшей за Цимбалюком, появилась статья, в которой Давыдова назвали украинофобом, действующим на деньги Москвы.

В то время Давыдова еще с удовольствием издавали в России, и над «рукой Москвы» можно было сколь угодно долго потешаться, завидуя гонорарам, а на обвинение в украинофобии Денис ответил в эфире «1+1», причем снова ответил удачно, но с переходом на конкретную личность.

Личность озверела, вышла еще одна статья, потом еще одна… И понеслось.

Сам того не понимая, Богдасик делал Денису неплохую рекламу, потому что и в Киеве, и в Днепре, и в Харькове с Одессой существовало великое множество людей, для которых то, что поливал грязью Цимбалюк, обретало воистину сакральный смысл.

Пани Лариса была врагом куда опаснее Цимбалюка. Со стороны она выглядела безумной, что делало ее привлекательным ньюсмейкером, обеспечивающим громкие заголовки — мало ли что она, ненормальная, сказала? Мы только повторили сказанное!

Но на деле она не была ни безумной, ни глупой — она была расчетлива и жестока и, будучи лицом неофициальным, но приближенным к партийному руководству, говорила вслух то, что ни один человек из «Вильности» не мог озвучить.

Но настоящей неприятностью для Давыдова мог оказаться стоящий справа, у самой стойки бара, Родионов. Он и его архаровцы напоминали Давыдову давно канувшую в лету «черную сотню». В принципе они и были «черной сотней» наших дней, только превосходящей прототип по интеллекту во много раз и направленной не только против евреев.

Валентин Родионов, если судить по досье, широко растиражированному СМИ, родился в Беларуси, вырос в Забайкалье, воевал в Грузии, но с начала войны значился комбатом и самым главным украинским националистом. Он и его «88» стали весьма популярны за последние годы, постоянно балансируя на грани закона, но практически никогда его не нарушая. Во всяком случае, ловили их считанные разы, а когда ловили, то не могли ничего доказать — хорошие адвокаты разрушали любое дело за считанные дни.

В общем, зверинец собрался еще тот. Учитывая еще две телекамеры в общем зале магазина, можно было ожидать каких-нибудь событий.

Давыдов покосился на Новицкого, но любитель рекламных акций «на шару» счастливым не выглядел, на лице Алекса наблюдалась немалая озабоченность.

Плакат с еврейским профилем Ирода в три краски, повторявший броскую обложку романа, мог послужить capote[19] для недругов издательства, а таковых в зале было минимум три. Конечно же, бесплатная реклама сопровождает скандал, но все зависит от размера скандала.

— Добрый вечер, — сказал Алекс в микрофон. — Приятно видеть столько знакомых лиц. Приятно, что даже в будний день вы нашли время и пришли на презентацию нового романа Дениса Давыдова, который буквально вчера вышел из нашей типографии! Так что он попадает к вам в руки буквально с пылу с жару.

Новицкий откашлялся.

— Более того, — продолжил он, переходя на доверительную интонацию, — скажу вам по секрету, что сегодня вы — участники эксперимента.

Зал притих, прислушался, читатели уже расселись по местам, перестали двигать мебель. Давыдов поймал на себе взгляд Богдасика и едва сдержал желание почесаться.

— Сегодня мы, — Новицкий положил руку на стопку лежащих перед ним книг, — впервые делаем допремьерную презентацию романа. А премьера состоится весной, и в продажу роман пойдет только на Книжной ярмарке, в Арсенале. Вы — фокус-группа книги, ее первые читатели, ее первые рецензенты. Только 100 экземпляров нового романа Дениса привезено сегодня сюда…

Он сделал паузу.

— Сто… и ни одной книгой больше — до весны. Мы уверены, что за это время первые читатели «Великого» расскажут о книге тем, кто сегодня на презентацию не попал. Расскажут в своих блогах, в журнальных статьях, передадут впечатления из уст в уста. Отрывки ваших лучших рецензий, самые интересные ваши высказывания о романе, попадут под обложку книг основного тиража. Мы будем приглашать авторов оригинальных отзывов на телеканалы, предложим участие в передаче «Мир книг» и обязательно пригласим на вручение литературных премий в ноябре этого года.

Новицкий встал и Давыдов встал вместе с ним.

— Автора вам представлять не надо — Денис Давыдов хорошо известен всем, кто читает и любит книги и в Украине, и за рубежом. Об уже написанных книгах автора, о новом романе, о творческих планах… Из первых рук! Денис!

Давыдов улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка не очень походила на оскал. Он чувствовал, что волосы у него на затылке становятся дыбом, как у почуявшей чужую стаю собаки.

— Добрый вечер! Надеюсь, что все, кто хотел, уже в сборе, а остальные, если они есть, подтянутся в самое ближайшее время. Разговор у нас будет длинный и нелегкий. Я писал эту книгу много лет и писал ее вопреки советам близких мне людей. Писал, потому что уверен — она своевременна. Она актуальна сегодня, хотя ее герой умер две тысячи лет назад.

Новицкий знаками показал ему, что можно садиться, и Давыдов сел, устроился поудобнее, стараясь держать всех своих противников в поле зрения одновременно.

— Давайте сделаем так… Я понимаю, что роман никто не читал, поэтому обсуждать мы можем что угодно из написанного ранее. Пересказывать содержание книги будет неправильно. Зачем портить вам удовольствие?

В зале заулыбались.

Родионов посмотрел на часы, а потом на Богдана. Богдан тоже посмотрел на часы. И тут Давыдов услышал шум.

Невдалеке кто-то что-то кричал. Ритмично кричал. Скандировал.

Вход в магазин находился в нижнем зале, но Давыдов легко расслышал, что именно кричат на улице.

— Ганьба! Ганьба! Ганьба!

— О, вот и сюрприз, — сообщил Новицкий одними губами, показывая Денису смартфон.

На экране телефона был виден вход в магазин, рослые парни в балаклавах и с повязками «88» на рукавах.

У некоторых из них в руках пылали факелы с жестяной горелкой, и мерцающее бензиновое пламя придавало происходящему действу сюрреалистический оттенок. Активистов было немного — человек десять-двенадцать, посчитать их точно Давыдов не мог, но на тротуаре они не помещались. Прохожие обходили митингующих, выходя на проезжую часть, пугая водителей. Машины тормозили, виляли, возмущенно гудели клаксонами.

Давыдов почувствовал, что напряжение наконец-то покинуло его. Он был спокоен. Абсолютно спокоен.

— Я предлагаю, — сказал Денис сладким как рахат-лукум голосом, не спуская глаз с лыбящегося Родионова, — начать с вопросов. С вопросов обо всем. О литературе. О кино. О политике. Об истории. Давайте говорить о том, что интересно вам — без ограничений. А уж потом я расскажу о романе. Почему я его придумал? Зачем написал? И кто он такой — Великий?

В зале тоже слышали крики у входа — их нельзя было не слышать. Объектив камеры, установленный в нескольких метрах от импровизированной сцены, шарил по Давыдову и Новицкому с упорством прожектора воздушной обороны, выискивающего вражеский самолет.

Давыдов увидел руку пани Ларисы, сжатую в кулачок. Кулачок аж побелел от напряжения. Базедовы глаза лезли из орбит, улыбкой партийной дамы можно было порезаться.

Рядом приплясывал в предвкушении Богдасик.

Девушка во втором ряду. Не журналистка. Читатель. Свитер с воротом под горло, скромный макияж. Завсегдатай бардовских концертов, КСПшница, поэтесса…

— Простите, Денис Николаевич, а можно сразу по теме?

— Можно. Вас как зовут?

— Оля.

— Очень приятно, Оля. Давайте по теме.

— Спасибо. Я читала все ваши книги…

— Спасибо. Это лучший комплимент автору.

Девушка отбросила челку.

— Мне не все понравились.

— Мне тоже, — сказал Давыдов, улыбаясь.

Зал немного расслабился и даже рассмеялся негромко.

— Когда вы пишете о политике, об Украине — это живое. Это — сейчас. Это нужно, я понимаю. Скажите, господин Давыдов, учитывая то, что у нас сейчас за окнами… для кого ваш роман об Ироде? Кому это может быть интересно?

Давыдов ждал подобного вопроса, но не в первую минуту. Он был готов отвечать, но зал не был готов услышать ответ. Но нужно было что-то говорить. Сейчас.

— Вам, — сказал Давыдов. — Вот ему…

Он нашел взглядом парня в форме АТОшника, стоявшего в углу. Глаза у вояки были хорошие, умные, Денис легко узнавал людей, которые хотят и умеют учиться.

— Я уж не говорю о своем друге Новицком, — добавил Давыдов. — Издатели — они скряги по сути и копейки не потратят на то, что нельзя продать.

Новицкий оторвался от экрана и сделал лицом книксен.

— Видите ли, Оля… — Давыдов попытался уловить, пробежит ли по залу от этой косплейной фразы легкий смешок, но снаружи так яростно орали «Ганьба!», что расслышать нюансы не удалось. — Для того, чтобы правильно понять мой откровенный ответ на ваш весьма уместный вопрос, надо предварительно решить для себя — а изменились ли люди за последние 2000 лет настолько, что история Ирода стала неактуальной? Мы стали другими или остались прежними? Мы по-другому любим? По-другому ненавидим? Мы стали меньше предавать? Разлюбили власть? Убийство стало для нас табу? Что, собственно, изменилось, кроме численности и способов массового убийства?

— А как же технический прогресс? — спросил кто-то из зала.

— Меня это тоже весьма огорчает, — развел руками Давыдов, — но на человеческой природе прогресс не сказался никак. Мы по-прежнему самая опасная и жесткая разновидность человекообразных обезьян. Что еще?

— Нравственность, — сказала женщина с выражением обиженной невинности на лице.

Она сидела за небольшим столиком у самой стены и несла свою обиду на окружающий мир, как атлет несет факел с олимпийским огнем: с гордостью и чтоб все видели.

— И снова вынужден вас разочаровать, — Денис вежливо улыбнулся, чтобы не усугублять душевные раны дамы. — Нравственные императивы нашего общества христианские, тут даже большевики ничего не смогли изменить. Но откуда христиане взяли заповеди, по которым должно жить общество? Все эти «не убий», «не возжелай», «не прелюбодействуй»?

— Ветхий Завет! — отозвался тот же голос из зала и на этот раз Давыдов успел заметить говорившего — мужчина лет сорока — сорока пяти, со смутно знакомым лицом и большими залысинами у висков.

— Совершенно верно, — кивнул Денис. — А что такое Ветхий Завет, если не часть Пятикнижия? Сколько лет назад написана Тора? Больше 5000? А мы все еще пользуемся нравственностью со скрижалей, которые вручили Моисею, — и ничего? Годится? Понимаете, со мной можно спорить о деталях, но по сути я прав. Человек сегодняшний от человека двухтысячелетней давности не отличается ничем. И не важно, кто у меня главный герой — царь Ирод или Васыль с Троещины, если нравственные проблемы, которые они решают, схожи. Просто образ Ирода дает возможность создать эпическое полотно, с замахом на вечность, а учитывая тематику моих прежних романов, Ирод мне даже роднее…

— Дочекалися… — перебила Давыдова пани Лариса, кривя нарисованный рот. — Дочекалися ми з вами, любі друзі! Ірод йому рідніший! Я щось не розумію, пане Денісе, якщо Ірод вам такий рідний, то що ви тут у нас робите?

Давыдов посмотрел на гостью, как солдат на кусачую вошь, но пробить такую броню оказалось невозможно.

— Це дуже велике лихо, любі мої, якщо відомий письменник не може визначитися з тим, хто йому по-справжньому близький, а хто ні! Пробачте, пане Давидов, але навіщо нам, українській спільноті, якийсь там Цар Іудейський?

— Це ви до мене звертаєтесь? — спросил Денис, переходя на украинский.

Он оглянулся и покрутил головой для убедительности, чувствуя, как его от пяток и до макушки наполняет веселая злость. — Чи до когось іншого? Та чому від лиця української спільноти?

— Пан письменник розмовляє мовою? — вступил в разговор Родионов, лениво перекатывая слова за модно небритыми щеками. — Оце дива так дива! На жаль, я не пам’ятаю жодної твоєї книжки на мові. Чому так, Денисе? Чи про це недоречно зараз питати?

Он кивнул в сторону плаката с профилем Ирода, висевшего на стене.

— Може, треба питати, чому цей твір не івритом? Пан володіє івритом, так?

— Пожалуй, перейду-ка я на русский, — сказал Давыдов, глядя Родионову в глаза. — Чтобы нюансы не ускользнули от человека, окончившего среднюю школу в Забайкалье. Я, господин Родионов, могу говорить на четырех языках свободно, еще на трех так, чтобы меня с горем пополам понимали. Сам на слух беру почти все славянские и, если со мной говорить медленно, смогу разобрать, чего от меня хотят испанцы и португальцы. Теперь медленно по слогам, как писатель — человеку, который о писательстве не имеет и понятия. Знать язык и писать на нем хорошие книги — разные по сложности задачи. Это как иметь скальпель и уметь делать им операции. Я понятно объясняю, Валентин? Поэтому вы сами догадайтесь, на каком древнерусском месте я крутить хотел ваши советы и претензии!

Родионов удовлетворенно кивнул головой. Он явно ждал, когда Давыдов полезет в бутылку, и дождался, но еще не знал, что недооценил врага.

— Минуточку, — Новицкий встал с микрофоном в руках. — Чтобы почтенная публика могла разобраться, что за междусобойчик сейчас происходит, представлю присутствующих. Дорогие читатели, у нас в гостях депутат от партии «Вільність», член политсовета партии…

— Он не член политсовета… — поправил его Давыдов негромко.

Замысел Давыдова был прост до «не могу».

Пани Лариса настолько привыкла к провокациям, что без них начинала себя плохо чувствовать. Эпатаж был частью ее политического имиджа, и она умела держать удар как никто. Фактически, вызывать огонь на себя было ее функциональной обязанностью.

Родионов на любые нападки реагировал со спартанским спокойствием — его скандал мало волновал. Бизнес есть бизнес, не более того. Он — боевое крыло, кто больше заплатит, того и тапки! В этих случаях важна репутация, и Валентин мог позволить себе публично «закошмарить» оппонента, но никак не выглядеть шутом.

Но вот Богдасик…

Богдасик как публичное лицо небольшого ума любил покрасоваться перед камерами и продемонстрировать эго. Для него удар по самолюбию болезненнее, чем удар по яйцам.

Давыдов с удовольствием бы врезал Цимбалюку по яйцам, но сегодня цель у него была другая.

— Он не член политсовета, Алекс, — продолжил Давыдов и подмигнул Богдасику. — Он его мозг…

— Прошу прощения, — кивнул Новицкий, сохраняя серьезное выражение лица. — Тут меня поправили! Не член… Мозг политсовета партии — Богдан Цимбалюк…

Зал взорвался хохотом, потом раздались аплодисменты. Цимбалюк пошел красными пятнами, как школьник корьевой сыпью.

Новицкий поднял руку, привлекая внимание публики.

— Здесь присутствует также бывший депутат Верховной Рады от партии «Вільність» Лариса Дорошенкова и руководитель общественного корпуса «88» Валентин Родионов. Поэтому наша встреча сегодня может приобрести несколько политизированный оттенок.

— Ніякої політики, — прошипел пятнистый от злости мозг политсовета, которого уже несла волна жгучей ненависти к насмешникам, — чисто людське питання. Якщо жид пише про жидів та для жидів — це зрозуміло. Але тут, шановне панство, інша справа — росіянин, який вважає себе українцем, пише російською про древніх жидів та має наглість годувати цією поганою стравою українців. Дивні асоціації маєте, таварищ Давидов, якщо нас, сучасних українців, порівнюєте з вашими викопними невдахами-родичами. Кому зі справжніх патріотів цікаві твої хворі висєри, москалику?

На Цимбалюка были направлены две телевизионные камеры и с десяток мобильных телефонов, но разошедшегося Богдасика мог остановить только выстрел в лоб, а пистолета у пани Ларисы с собой не было. Пани Лариса сама была не подарок и зачастую несла такое, что счетчик на ютубе разогревался докрасна. Но подобная ксенофобия была запредельна даже для нее.

«Ай да Пушкин! — подумал Денис. — Ай да сукин сын!»

Давыдов, не скрывая широкую, как разлив Днепра, улыбку, перевел взгляд на Родионова. И этот мускулистый мачо считал себя мастером провокаций! Да он мне в подметки не годится!

Вся тщательно спланированная «культурная» акция стремительно сваливалась в откровенный маргинес. Отрицательный эффект от антисемитского спича одного из лидеров «Вільності», имеющий все шансы набрать в ютубе миллион просмотров за сутки, можно было сравнить только с минетом Моники Левински, да и то лишь отчасти.

И поделом, подумал Денис злорадно, не надо брать с собой на важное дело невоспитанных домашних животных!

В общем-то дело было сделано, для удачной рекламной акции не хватало только драки, но зал уже кипел. Несколько сильно широкоплечих интеллигентных мужчин еврейской наружности рассекали толпу с целеустремленностью и уверенностью ледокольных буксиров, идущих к фарватеру, но Давыдов сильно сомневался, что их целью является проводы Цимбалюка в безопасные воды.

Богдасик их еще не видел, он смотрел на Давыдова и клацал зубами, а вот Родионов увидел и что-то быстро сказал в телефон. Почти сразу на первом этаже зазвенели стекла, что-то упало, раздался женский визг, а потом мужской бас удивительно спокойно сказал: «Да идите вы нахуй!». В общем, мероприятие в одно мгновенье стало по-настоящему культурным.

В воздухе замелькали кулаки, протяжно взвыл Цимбалюк. Парень-атошник договорил что-то в трубку, сунул телефон в карман, и бросился вниз, где, судя по звукам, сцепились по-серьезному.

— Я в полицию звоню, — сообщил Новицкий, снова демонстрируя Давыдову экран смартфона.

Камера снимала происходящее снаружи. Стеклянные двери в магазин «Буква» были выбиты и висели в петлях наперекосяк. Драка шла в нижнем зале, и именно ее было отлично слышно.

Крепкие ребята, только что оравшие Давыдову «Ганьба» с тротуара, теперь пытались разгромить магазин, но не менее крепкие ребята, пришедшие на встречу с Давыдовым, оказывали им организованное сопротивление. Остальная публика в драке участвовала по мере возможности или по зову сердца. В общем, телевизионщикам было что снимать.

— Пусть не спешат, — попросил издателя Денис, вставая, — у меня тут дело есть… Никогда себе не прощу! Такая возможность!

Новицкий поднял на Давыдова удивленный взгляд:

— И не думай!

— Подарок Кары, не потеряй! — попросил Денис и сунул в руки Алекса часы. — Не волнуйся, я вырос в приличной подворотне!

Давыдов нашел глазами Родионова и ухмыльнулся.

Родионов ухмыльнулся в ответ.

Через несколько секунд они уже награждали друг друга увесистыми тумаками. Сильно размахнуться в толпе не получалось, но оба получали удовольствие не столько от результата, сколько от самого процесса. Снаружи завыли полицейские сирены, по-видимому, кто-то сообразил вызвать патрульных раньше Новицкого, но приезд полиции ничего не дал, книголюбы расходиться не собирались.

Родионов разбил Давыдову нос, а Денис удачно подбил радикалу бровь, да так, что она наполовину закрыла неприятелю обзор с правого глаза.

Мимо них два аидише-богатыря на кулаках пронесли Богдасика. За ним, колотя наманикюренными лапками по широченной спине одного из обидчиков, повизгивая, просеменила пани Лариса.

Под мигание синих ламп народ бросился наружу, и Давыдова с противником вынесло в основной зал, нынче напоминавший курятник после взрыва. Давыдов крепко держал Родионова за грудки, норовя пнуть под колено. Родионов мостился боднуть Дениса в лицо, но промахивался.

Полицейские вовнутрь не спешили, тем более что толпа Давыдовских читателей валила на улицу, как болельщики с корриды. Давыдов вспомнил молодость, и впечатал каблук в носок правой ноги недруга. Родионов взвыл и ударил Давыдова коленом в пах, но Денис увернулся и удар пришелся в бедро.

Родионовские братки, завидев шефа, бросились ему на помощь, и Давыдов понял, что сейчас окажется в той же ситуации, что антисемит Богдасик — один в стане врагов.

И Денис не ошибся — дрались специально обученные пацаны не хуже, чем кричали «Ганьба».

За несколько секунд на него обрушилось с десяток ударов, причем некоторые достигли цели с первой попытки. Давыдов упал на колено и тут же огреб в ухо — да так, что в голове зазвучали владимирские колокола.

Денис махнул локтем наугад и, как ни странно, попал. В образовавшийся проем сунулся было Новицкий, но тут же получил в лоб и едва не снес на пол брошенный на произвол судьбы кофейный автомат.

И тут подоспела кавалерия.

Нет, не в виде служителей закона, бубнивших в рации возле игрушечного «приуса», помощь пришла откуда не ждали.

Денис хорошо знал способности своей жены, но, как оказалось, недостаточно хорошо. Он был уверен, что Карина обладала массой достоинств, но на роль Зенны не годилась. Был уверен до сегодняшнего дня.

Карина шагнула в книжный через разбитую витрину.

Она была в коротком черном пальто на молнии, в изящных, на небольшом каблучке, полуботинках, и с красной сумочкой на длинном ремешке. А выражение ее лица…

Давыдов почему-то сразу вспомнил Тома Круза в одной из «Миссий», стремительного и безжалостного, как демон возмездия. Глядя на нее, было легко поверить, что эта женщина может убить. А глядя на то, как она двигается, можно было не сомневаться, что она может сделать это голыми руками.

Не замедляя шага, Карина отвесила «леща» одному из стоящих к ней спиной родионовцев, а второму, развернувшемуся в ее сторону, въехала сумочкой в промежность. Начало получилось эффектным.

Давыдов расплылся в улыбке и даже попытался помахать же-не рукой, но тут же схлопотал в ухо от неугомонного спарринг-партнера.

В ухе зазвенело, стало больно и обидно, и Денис, по-бычьи наклонив голову, бросился на оппонента. Он врезался в Родионова, как атакующий бык, обхватил руками и вместе с ним вывалился на улицу, через выбитую витрину. По счастью, Родионов оказался под ним — на асфальте оказалось полно битого стекла. Давыдов услышал, как от острых осколков трескается кожа на дорогущей куртке опешившего радикала.

Издав торжествующий боевой клич, Давыдов замахнулся, целясь в окровавленный нос Родионова, но тот каким-то образом выскользнул из-под Дениса и сам ловко пнул писателя в почку твердым каблуком модного ботинка.

Перед глазами у Давыдова взорвался фейерверк, и он повалился на бок, хватая воздух ртом, как золотая рыбка, выброшенная из аквариума. Теперь торжествующе вопил уже Родионов. Давыдов почувствовал, как на него падает сотня килограммов живого веса с начинкой из злобного, как у бракованного бультерьера, характера, покатился в сторону, уворачиваясь от мощных объятий. Секунда — и Денис уже был на ногах, а его противник стоял перед ним, демонстрируя рассаженные об асфальт костяшки.

Сзади загрохотало. Давыдов краем глаза увидел, как из магазина вылетел какой-то мужик и кулем рухнул на капот полицейского «приуса», за ним появилась Карина.

Она даже не запыхалась.

За ее спиной из магазина на улицу снова хлынул поток перепуганных граждан и гражданок.

— Помочь? — спросила Карина.

Давыдов покачал головой и посмотрел в лицо своему обидчику.

Тот глядел мимо Давыдова, за его спину.

Рот у Родионова был приоткрыт, глаза расширились и стали неподвижными.

«Хитрит, — подумал Давыдов со злостью, — отвлекает внимание! Стоит мне отвернуться, чтобы посмотреть — и все! Он меня на говно переработает!»

Но Родионов не двигался. Он замер, глядя за Дениса.

А там, в витрине магазина «Мойо» работали несколько телеэкранов, транслирующих одну и ту же картинку.

Давыдов медленно повернул голову и тоже замер с отвалившейся челюстью.

— Твою ж мать… — выдавил он. — Твою ж в бога-душу мать!

— Точнее не скажешь, — Карина стала рядом с ним. — Это же натуральный гребаный Йеллоустоун!

— Чудесно, — сказал Денис. — Тут хотя бы тепло…

В зале этого небольшого заведения на Подоле было уютно, кормили тут вкусно и не так уж дорого, если по столичным меркам.

В углу в настоящем камине горели настоящие дрова. Развешанные по стенам телевизоры работали без звука, и посетителей былосовсем немного.

Идеальное место для того, чтобы разобраться во всех тех несуразицах, что произошли за последние дни.

Кира хмыкнула, не скрывая иронии:

— Серьезно? Замерз? Ты просто не знаешь, что такое холодно.

— Ну так ты расскажешь.

— А я расскажу, что такое жарко, — воспрянул от дремы Кирилл. Его голос прозвучал в голове Дениса настолько ясно и неожиданно, что тот невольно вздрогнул. — Можешь ей передать. И вообще, нам надо договориться, как общаться.

— Я готов отдать тебе бразды правления, — сообщил Денис, усаживаясь. — Я, если честно, совсем ничего не понимаю.

— Это ты мне? — спросила Кира садясь напротив него.

Денис покачал головой.

Официант положил перед ними меню, оценил потрепанную физиономию Давыдова, разбитые кулаки Киры и осторожно отошел на безопасное расстояние. На всякий случай.

— С чего начнем? — осведомился Давыдов, раскрывая меню. — Предлагаю выпить.

Кира посмотрела на него понимающе и кивнула.

— Выбери что-нибудь сам. Много незнакомых названий.

— А давай виски! Самый ходовой! Ирландский! Джемисон! — предложил Денис. — Только по чуть-чуть, чтобы не накидаться.

— Давай.

Официант осторожно приблизился, выслушал и через минуту принес заказанное — два шота без льда.

— А закусить? — спросил он осторожно.

— Позовем, — пообещал Давыдов и с наслаждением сделал первый глоток.

— Понимаешь, я не пьянею сегодня, — пояснил он. — Пью, что твой конь, но не пьянею. Странное что-то. В жизни столько не пил… У меня похмелье такое, что пить не захочешь!

— Так ты — писатель, — Кира не спрашивала, а утверждала.

Давыдов развел руками:

— Как видишь.

— Больше похож на алкоголика, — заметила она.

— Это часто одно и то же, — сообщил Денис, выуживая из вазочки несколько кэшью. — Но я пока до такого не допился. Как там Карина?

— Нормально, — Кира тоже сделала глоток. — Отходит после того, как ты ее накачал таблетками.

— И как ты… — он замялся, — туда попала?

— Джамп, — сказала Кира. — Технология перемещения матрицы личности между параллельными пространствами.

— Ну вот, — Давыдов улыбнулся во весь рот. — И все сразу стало понятным. Как только ты сказала «джамп», в истории исчезли белые пятна. Ну почти исчезли…

Кира посмотрела на Давыдова с интересом:

— Ты всегда такой?

— Какой? А… понял. Да, всегда такой.

— Я ей сочувствую.

— Она привыкла. Говорит, ей нравится.

Кира с сомнением покачала головой:

— Я не знаю, как тебе все объяснить. Джамп — это сложно. Теория струн — тоже.

Денис еще отхлебнул и прислушался к чему-то внутри.

— Тут Кирилл говорит, — сообщил он чуть погодя, — что надо начать сначала. Технологию я не пойму, но суть ухвачу правильно. В теориях мне разбираться не надо.

Давыдов усмехнулся:

— Судя по тому, что я уже сутки считаю его внутренним голосом, этот парень неплохо меня знает. Я быстро ухватываю суть.

— Горячее будете? — спросил возникший из ниоткуда официант. — Кухня до двадцати трех.

— Если ты хоть немного похожа на мою Кару, то любишь мясо, — Давыдов поднял бровь. — Да?

Кира кивнула.

— С кровью?

Она улыбнулась так, что вопрос отпал сам собой.

— Два стейка с кровью, — заказал Давыдов. — Бутылку красного аргентинского и еще по шоту.

Он посмотрел Кире в глаза:

— Когда Карина проснется, она будет довольна.

— Меня, как я понимаю, никто не спрашивает, — обиделся Кирилл.

— Я думаю, что против ты не будешь.

Он допил виски и отодвинул стакан в сторону:

— Итак?

— Представь себе планету, на которой среднегодовая температура вот уже тридцать лет падает на градус в год…

— Или, — продолжил Кирилл с той же интонацией, — планету, где тридцать лет среднегодовая температура растет на градус.

— А давайте не хором, — взмолился Денис. — Я так заикой стану! Я понимаю, что в твоем мире, Кира, чертовски холодно?

— Мой мир умирает от холода.

— А твой мир, Кирилл…

— Мой сгорает.

— И почему вы решили убить меня?

Кира вздохнула:

— Молодой человек! — позвала она.

Официант возник рядом, как чертик из коробочки.

— Ваши стейки будут готовы через пять минут!

— Дайте-ка нам несколько листов бумаги и ручку, — попросила Кира.

Давыдов страдальчески сморщился.

— Без этого не обойтись, — сочувственно сказал Кирилл. — Но ты все поймешь.

И он действительно понял.

Солнце медленно падало к горизонту, и его раскаленный косматый шар множился в гранях, затененных до предела термических стекол, тысячами мелких пушистых отражений.

Кондиционеры работали на полную мощь, и в помещении Центра температура не превышала допустимую, но Крыс знал, что снаружи все датчики зашкаливают. Хрен бы с температурой, но радиационная составляющая растет так, что эвакуация уже началась и тысячи электрокаров в эти минуты едут на Север. На север идут экспрессы, грузовые трэйны и автоматические контейнерные сцепки плетутся по специальным магистралям.

Вчера все каналы показывали, как оплавляются, словно горящие свечки, искусственные пальмы на Центральном Бульваре — не выдержал термостойкий пластик.

Все батарейные станции работали с перегревом. Оборудование отсекало энергию, которую не могло переработать, трансформаторы раскалялись от излишков, сбрасывать их было некуда, и тогда коллекторы начали переключаться на запасные линии, спасая станции от возгорания.

Сити купался в море дармовой энергии, которая убивала город и его обитателей.

Центр начали вывозить вчера вечером, еще до сумерек. Объекты с приоритетом А подлежали эвакуации вне очереди. Крыс был уверен, что сегодня к ночи в транспортный контейнер попадет оборудование джамп-рума, все железо математиков и капсула с телом Кирилла. Тело все еще жило, значит, и Давыдов был жив на той стороне.

Крыс остановился за спиной одного из «головастиков», наблюдая, как компьютер выводит на дисплей координатные матрицы.

— Ты его видишь? — спросил Крыс.

«Головастик» в испуге оглянулся:

— А… Это ты… Да, вот его текущие координаты.

Крыс всмотрелся:

— Он перемещается?

— Да. Нелинейно.

— Обсчитать можно?

Головастик хмыкнул.

— Я бы не сказал. Семь переменных. Четыре прыжковых, три пространственных. Вероятность, конечно, есть, и она не нулевая, но прыгнуть…

— Три пространственных? — переспросил Крыс. — Носитель едет?

— Скорее уж, летит. Но я не могу сказать точно. Касание!

Он развел руками.

— Машина пишет 3.5 % на джамп. Я бы сказал, что до процента, не более.

— Это убийство, — пробормотал Крыс.

— Но он не может летать вечно, — «головастик» потер затекшую от долгого сиденья шею. — Как только он сядет, я попробую рассчитать. Думаю, процентов 60 %… Ну, может, 70 %.

— По сравнению с 1 % это обнадеживает, — Крыс улыбнулся уголками рта, показывая свои мелкие зубки. — У меня его четверка наготове.

— Двое, — сказал головастик серьезно, глядя на экран. — Только двое. Больше нельзя. Я дам знать…

— Вот и ладненько, — сказал Крыс. — Жду.

Он покосился на капсулу.

— Кир, мой дорогой господин джамп-мастер, марафонец ты наш… Мы обязательно за тобой придем. У тебя будет окно для возврата домой, чтоб мне сгореть!

Это только в кино главный герой держит сомлевшую даму сердца на весу одной рукой, а второй решает текущие задачи. На самом деле, когда тебе надо правой удержать от падения шестидесятикилограммовое бесчувственное тело, а левой схватиться за что-то, что выдержит ваш совместный вес, сделать это изящно скорее всего не получится.

Дай Бог, чтобы от рывка не вылетело плечо и было на что опереться ногами, потому что если ты не герой боевика, то с дополнительным грузом в полсотни килограмм ты на одной руке долго не провисишь.

Кирилл успел ухватить Киру поперек туловища, но зацепиться за край площадки не смог. Его неумолимо потащило вниз, в расщелину. Носки ботинок, которыми он пытался заякориться, бесполезно скребли по гладкой поверхности, а он съезжал вниз головой, пытаясь найти опору для тела.

Они рухнули в пустоту.

Кирилл сгруппировался, насколько это было возможно, но как сгруппируешься в неуправляемом полете? Он ударился спиной, закрыл Киру плечом от удара, и в следующий момент они кубарем покатились по железному настилу.

Давыдов оглянулся. Живы, уже хорошо.

Они рухнули на искореженную лифтовую площадку, торчащую из осыпи под странным углом — железный диск выглядел так, будто его гнул обкуренный импрессионист. Кирилл подполз к краю, глянул вниз и похолодел. На метр-другой левее или правее — и лететь им до самого низа, туда, где волны били в просевшее каменное основание.

Подняться вверх?

Кирилл встал на одно колено: его качало, словно в шторм, и головокружение тут было ни при чем — ветер и содрогание земли трясли конструкцию лифта, и найти равновесие стало нелегким делом. Тело Киры снова поползло в сторону от вибрации. Давыдов одной рукой ухватил ее за куртку, а второй вцепился в толстый стержень-растяжку — так еще была возможность устоять.

Положение казалось патовым.

Да, они были живы, не искалечены, но отрезаны от путей отхода, заперты на искореженном куске металла. Под ногами скалилась каменной пастью пропасть. Площадка, с которой они рухнули, возвышалась над ними на добрый десяток метров. Чтобы туда подняться, нужно было родиться хамелеоном — каменная стена поднималась вверх под отрицательным углом.

Оставалось проникнуть в лифт, а уж по нему или спуститься, или подняться на один из стационарных уровней — в зависимости от обстоятельств. Кирилл просто чувствовал каждой клеткой тела, как под действием природных сил вибрирует и гудит труба, на которой они стояли.

Медлить нельзя, надо действовать.

Прежде всего нужно было освободить руки. Кирилл привязал Киру к одной из труб-растяжек ее же собственным поясом. Она дышала ровно, но все еще была без сознания, а ему сейчас ох как пригодился бы напарник!

Ну ничего, обойдемся!

Хватаясь за металлические конструкции, Кир подобрался к двери лифта. Этаж, на котором сейчас находился Давыдов, явно был техническим. Вместо прозрачной стеклянной панели — стальная дверь, запертая на электронный замок с автономным питанием. Хочешь открыть — нужно обесточить.

Кирилл достал нож и принялся ковырять лючок, расположенный рядом, но подогнано все было добротно, и лезвие лишь оставляло царапины на нержавеющем металле.

Давыдову показалось, что его кто-то зовет.

Он поднял голову и увидел, что сверху спускаются два человека. Они рывками соскальзывали по веревкам, и ветер, врывающийся в узкое пространство между скалами, беспощадно их раскачивал. Лиц Кирилл не видел. Наверное, кто-то из его команды. Если они смогли спуститься, то значит, можно будет попробовать подняться наверх.

Ему удалось подцепить лючок острием ножа, и железная пластина полетела вниз. Не мудрствуя лукаво, Давыдов резанул провода, оглянулся.

На платформу спускались Денис и Карина. Он помог Карине плавно опуститься на ноги и протянул руки Денису, которого раскачивало, словно маятник.

— Это еще что такое? — рявкнул Кирилл, но получилось у него неубедительно. — Куда лезете, салаги? Где мои ребята? Какой мне от вас толк?

Денис был бледен, как стена, но смотрел бодро.

— Так надо, Кирилл, — сказал он, отвязывая от себя прочную брезентовую стропу. — Мы вчетвером все сделаем, вместе. Раз уж Шевчук для нас порезал свой кайт, то все просто обязано получиться. Поднимай Киру. Попробуем вытащить ее первой.

Карина уже склонилась над своим двойником, нащупала бьющуюся на шее жилу.

— Она приходит в себя!

Кира застонала.

— У нее шок, — пояснила Карина Олеговна. — Череп цел.

Она приподняла голову Киры.

— Кира, ты как…

Та открыла глаза.

Несколько секунд она наводила резкость, потом увидела перед собой лицо Карины и два одинаковых лица Кирилла и Дениса.

Кирилл был в камуфляже, поэтому Кира легко определила кто есть кто. Ее рука зашарила по поясу, но кобура оказалась пустой.

— Не вздумай его трогать, — просипела она. — Не смей!

— С каких это дел? — возмущенно сказал Кирилл. — Это ты вместо «спасибо», Кира? У меня задание — защищать его от тебя! Ты ничего не напутала?

Карина с Денисом, быстро переглянулись, и Денис улыбнулся. Едва заметно и весьма загадочно.

— Попробуй встать, — сказала Карина, поддерживая Киру. — Что чувствуешь? Где болит? Все цело?

Кира стала на одно колено, опершись на руку.

— Вроде, ничего. Только тошнит.

Кирилл придержал ее за плечи и помог встать.

Платформу трясло.

Карина ухватила болтающиеся стропы и принялась обвязывать Киру.

— Давай помогу, — предложил Денис.

— Ты врача будешь учить узлы вязать, — фыркнула Карина. — Все, что мог, ты уже сделал, господин писатель.

— Не все, — покачал головой Денис. — Пока еще не все…

И в этот миг раздался оглушительный треск, настолько сильный, что хлестнул по ушам не хуже взрыва, и нависшая над ними часть скалы пошла вниз, набирая скорость.

— Назад! — крикнул Кирилл, разжимая створки дверей лифта. — Все сюда…

— Там же Мишка! — Карина задрала вверх мгновенно ставшее белым лицо. — Они там, у края!

Денис схватил жену и Киру в охапку и бросился к Кириллу, но едва не упал от рывка. Кира была привязана к стропе, Карина все же успела завязать узел.

— В лифт! — Кирилл рванулся к ним. — Быстро в лифт!

Каменное небо рушилось на них, до удара оставались считанные секунды.

Кирилл рубанул стропу ножом, но прочная ткань не сразу поддалась, он нажал сильнее, и стропа лопнула. Кирилл взвалил Киру на плечо и понесся к дверям, в которых уже исчезли Денис и Карина. Он понимал, что у него нет времени осторожно пробираться на узенький технический балкончик: еще миг — и глыба раздавит их, как солдатский сапог таракана. И тогда он прыгнул, стараясь достичь противоположной стороны трубы.

Скала обрушилась прямо за его спиной, сметая погнутую платформу вместе с распорками и ребрами прочности. Карина с Денисом успели заметить пролетающий мимо них дом. На площадке возле бассейна ничком лежали люди — Карина с облегчением узнала в одном из лежащих сына. А Кирилл, перелетев зев шахты, врезался в противоположную дверям стенку. От удара он выронил Киру, и та упала на технический балкончик, а Кирилл закачался, балансируя на носках у самого края, схватил руками воздух и упал спиной в пустоту.

Денис попытался схватить его за воротник, но промазал — ткань только скользнула по пальцам, рука сжала воздух.

— Нет! — крикнула Карина отчаянно, а Кира молча быстрым змеиным движением свесилась с узенького, как книжная полка, балкона и успела схватить Кирилла за руку, остановив смертельный полет. Она не удержала бы такой вес и десяти секунд, но Киру хватило и секундной возможности, чтобы вцепиться второй рукой в спасительный металл.

Труба гудела от ветра и вибрации не хуже иерихонской, казалось, тысячи демонов выли в железном жерле, устремленном в дымные небеса. Денис осторожно выглянул из двери. Дом теперь располагался внизу, метров на сорок ниже места, где они застряли. Возле бассейна суетились фигурки. Денис насчитал пять.

— И что дальше? — спросила Карина, когда Кирилл взобрался на технический балкон. — Вниз или вверх?

— Не знаю, — отозвался Денис и повернулся к своему двойнику. — Что скажешь?

Кирилл вытер пот со лба и пожал плечами.

— Не могу сказать. Хоть монетку бросай!

Денис посмотрел вверх и покачал головой.

— Монетка не поможет. Предлагаю — вниз. Идея лезть вверх по поломанной шахте мне не нравится.

Дорога вниз представляла собой узенькую металлическую лестницу, исчезавшую в полумраке.

Денис еще раз выглянул из дверей.

— Если спустимся ниже, можем попробовать перепрыгнуть на скалу. Там, вроде бы, не сильно широко.

— Он прав. Давайте спускаться, — предложила Кира. — Здесь нам точно оставаться нельзя. Слышите, как шатается?

Лишенная ребер жесткости полая труба раскачивалась, как пьяный ефрейтор, шагающий по плацу.

— Дамы — вперед! — Денис сделал приглашающий жест рукой. Лицо его искажалось гримасой боли. Из-под слипшихся волос на виске стекали вишневые капли.

Первой пошла Карина, за ней Кира.

Мужчины остались на площадке.

— Одно и то же задание, — Кирилл перекрикивал ветер. — Защищать тебя. Этого не может быть. Мы — антагонисты. Наши миры — антагонисты. Наши жизни — это их смерть. Что не так, Денис?

— Все не так, — крикнул Давыдов, приблизив лицо вплотную к лицу двойника. — Нельзя спасти свой мир, уничтожив другой, понимаешь? Это ошибка. Не может быть отдельно мира Огня и мира Льда — они непригодны для жизни сами по себе. Вы разрушали вместо того, чтобы объединять, Кирилл. Смешай лед и пламя — и ты получишь воду, нужную для жизни. Смешай жар и холод — и ты получишь мир для людей. Смешай зло и добро — и ты получишь человека.

— И что теперь?

Над их головами грохнуло, заскрежетало, железную конструкцию порвало, словно бумажный лист. С неприятным визгом разошлись швы, и верхняя часть шахты начала полет вниз, извиваясь испуганной гадюкой.

— Вниз, — Кирилл подтолкнул Дениса к лестнице, и они начали спуск.

Ступени были на полторы ступни шириной, не более, каждый шаг нужно было делать с осторожностью, чтобы нога не соскользнула. Кирилл спускался последним.

Труба скрипела и стонала, ее били судороги.

— Осторожно, — предупредила Кира, освобождая место, и Давыдов аккуратно спрыгнул на крышу лифта, стараясь не отдавить спутницам ноги. За ним последовал Кирилл.

— Тут люк, — сообщил Денис, нащупав ступней крышку. — Можно спуститься в кабину.

Он нашел защелку и откинул люк.

В лифте было светло. Одна его стенка оказалась стеклянной.

— Откроем изнутри? — спросила Карина.

Кирилл кивнул, похлопал себя по карманам.

— Вот, черт! Нож!

— Держи, — Кира протянула ему свой, с черным лезвием и обрезиненной рукоятью.

— Спасибо.

Кирилл быстро вскрыл лючок на панели управления, присмотрелся и замкнул провода.

— Давай!

Денис легко просунул пальцы между створками и распахнул двери.

В кабину ворвался ветер и несколько снежных хлопьев, которые тут же растаяли на полу.

Дом был ниже их метров на десять: высоковато для прыжка, но все-таки прыгнуть возможно. Проблема заключалась в том, что между лифтом и площадкой для загара пролегала пропасть шириной метров семь. Ни с разгоном, ни без разгона не перелетишь.

— Папа! — крикнул Мишка снизу. — Папа, мы тут!

Они действительно были тут: Муромец, Новицкий, Шевчук и остатки отрядов Киры и Дениса — могучий Мамочка и Котлетка.

— Мы не можем прыгать! — крикнул Денис.

Шевчук помахал им рукой:

— Я знаю как!

Он побежал к дому и выскочил обратно через секунду с подводным ружьем в руках. Давыдов сразу узнал устройство, он описывал его в одной из своих книг — мощная пневматика с катушкой сверхпрочного шнура на боку, можно хоть белых акул гарпунить.

— В сторону! — приказал Шевчук, наводя ружье в их направлении.

Два раза повторять не пришлось.

Стрела пробила металл прямо над кабиной лифта.

— Обвязать сможете? — крикнул Шевчук. — Вокруг трубы?

На то, чтобы завести прочный, как сталь, шнур вокруг трубы ушло несколько минут.

Когда Давыдовы закончили работу и посмотрели вниз, Шевчук уже сидел за рулем джипа, стоящего возле гаража. Шнур был привязан к фаркопу громадины «секвойи».

— Когда труба наклонится, — заорал снизу Новицкий, — прыгайте и старайтесь попасть в бассейн. Там воды на метр, падение смягчит!

Шевчук газанул.

Джип мгновенно выбрал слабину, трос натянулся, но безрезультатно — труба вздрогнула, но не отклонилась от вертикали ни на метр. Шевчук рванул еще раз, потом добавил обороты. Задние колеса джипа скользили на мокром покрытии.

Мамочка, Котлетка, Мишка, Беленький и Новицкий подбежали к машине, уперлись руками ей в корму.

— Давай! Взяли! Давай!

Ревел мотор джипа, дымилась резина, звенел натянутый до предела трос… и тут труба начала поддаваться!

Денис увидел, как пропасть между лифтовой шахтой и домом начинает сокращаться. Каждый рывок уменьшал расстояние для прыжка. Семь метров, шесть, пять…

Давыдовы стояли взявшись за руки на краю платформы, готовые преодолеть пропасть, как только появится такая возможность.

Четыре метра, три…

Труба качнулась и начала движение обратно.

— Прыгайте! — пронзительно крикнул Мишка.

Небо над ними разверзлось, голубое сияние охватило наклонившуюся лифтовую шахту. Ровно такое же сияние, какое Денис с Кариной видели в самолете, летевшем на Арубу в ту ночь, с которой все началось.

Давыдов вспомнил свой сон про самолетную фею, посмотрел в глаза жене и ободряюще ей улыбнулся.

— Прыгайте! — крикнули снизу на разные голоса.

И они прыгнули, так и не разомкнув рук.