Больной неподвижно сидел на постели, глядя на дверь и прислушиваясь. Но никаких звуков, кроме надоедливого гудения вентилятора и приглушенного урчания проносившихся возле дома редких автомобилей да звона велосипедных звонков, до него не доносилось. Хотя ныне движение транспорта в городе почти замерло: была середина лета 1915-го, жара стояла уже четвертый день, а развлекательные поездки на время войны перешли в область воспоминаний…

Лежавший в кровати больной выглядел ухоженным и умиротворенным. Блестящие светлые волосы были тщательно причесаны, а приятное, печальное лицо – чисто выбрито. Худые руки с тонкими изящными пальцами застыли на льняной простыне, верхний край которой был отогнут к коленям. Тонкая голубая пижама выглядела так, словно ее только что доставили из прачечной.

На столике возле двуспальной кровати стопкой лежали журналы и книги, бумага для письма и ручка, а на свободном пятачке стоял кувшин с ледяной водой. Над всеми четырьмя окнами высокой светлой угловой палаты были укреплены полотняные навесы, благодаря которым в помещении царила приятная прохлада.

Больной поднес к глазам запястье левой руки, собираясь посмотреть на часы, – кожаный ремешок скользнул вниз по исхудалой руке. Полдень. Доктор появится только через час. Шмид – на кухне, готовит обед. Больной взглянул на телефон, укрепленный на подставке у самой двери. Хотя пользоваться телефоном имели право только чиновники из администрации кантона да полицейские с пожарными, владелец гостиницы выхлопотал разрешение для особых гостей.

Подумав мгновение, больной откинул одеяло, опустил ноги на пол, затем, опираясь о столик, поднялся с постели и медленно подошел к телефону. Остановившись у аппарата, он замер и прислушался. Его комнату отделяла от кухни и холла большая гостиная, но звяканье стекла и фарфора было слышно совершенно отчетливо. Все спокойно. Больной тяжело опустился на стул и взял с нижней полки подставки телефонную книгу.

Положив толстенный фолиант на колени, больной задумался, затем открыл справочник, поискал нужную страницу и, наконец, повел пальцем по колонке. Остановившись на нужном месте, запомнил номер и сунул книгу на место. Едва он протянул руку к трубке, как раздался резкий звонок в дверь. Больной вздрогнул, поспешно поднялся и направился к ближайшему окну. Не успел он преодолеть и полпути, как в дверь заглянул высокий, худощавый мужчина с красным лицом.

– Прогуливаетесь? – поинтересовался он.

– Да. Решил размяться.

– Приехал доктор. Сегодня раньше обычного, – Вошедший говорил нараспев. – Вам лучше вернуться в постель.

Больной улыбнулся и ответил:

– Разве это важно?

– Лишь бы доктор не счел, что я к вам невнимательно отношусь.

С этими словами вошедший взял больного под руку и помог добраться до кровати.

– Вряд ли он так подумает, Шмид. – Больной не удержался от сардонической нотки. – Как бы то ни было, я не собираюсь на вас ябедничать.

Человек по имени Шмид накрыл больного тонким одеялом, аккуратно разгладил его, поправил подушку и не спеша направился к двери.

Вернулся он с крупным, довольно полным пожилым джентльменом, темноволосым и неопрятным. Низко опущенная голова и выпуклый широкий лоб делали посетителя похожим на быка. В руках он держал черный саквояж – необходимый атрибут профессии врача.

– Ну, господин Мартинели, посмотрим…

Доктор обошел кровать, поставил саквояж на пол и взялся пальцами за запястье больного: этот жест был чисто ритуальным – он сразу же убрал свою руку. Шмид с невозмутимым видом стоял, опираясь о высокую спинку кровати у ног Мартинели. Его продолговатое обветренное лицо и светлые озорные глазки совсем не вязались с профессией слуги, а белая форменная куртка казалась позаимствованной у какого-то раззявы; да и легкая походка Шмида была не характерной для обычно едва переставлявших ноги слуг. Он выглядел таким же чистеньким, как его подопечный, – правда его облик несколько портила прическа: каштановые волосы слуги торчали во все стороны. Шмид чем-то напоминал рыжего из цирка – возможно, ему следовало бы сменить род занятий и дарить людям радость…

Взглянув на Шмида, доктор Тролингер не улыбнулся.

– Приятно и прохладно у вас здесь. А вообще сегодня на улице дьявольское пекло, господин Мартинели. Мои пациенты не пришли вовремя, и потому я, сократив приемные часы, решил заскочить к вам.

– Похоже, вам жарко, доктор…

– А вам вроде бы нет, господин Мартинели.

– Да, для меня это большая удача, – улыбнулся больной.

Тролингер посмотрел на него, но сразу отвел глаза: рядом с чистейшим бельем и ухоженным больным он сам выглядел не неряшливым и потрепанным, а просто грязным. Чувствуя себя неловко, врач уставился в пол. На его бледном лице выступил пот, карие глаза с желтоватыми белками лихорадочно забегали.

– Но в больнице вам все-таки будет лучше, господин Мартинели, – наконец выдавил он.

– Что, мои дела так плохи? – безразлично поинтересовался больной.

Доктор с горечью подумал, что если когда-то в этом человеке и была сила, то теперь ее высосала болезнь.

– Там удобнее. Ухаживает квалифицированный персонал… Ваш слуга неплохо заботится о вас, но все же… – Тролингер покосился на Шмида и тут же отвел взгляд. Вынув из кармана мятый шелковый носовой платок, он вытер вспотевший лоб: – Мне было бы спокойнее, если бы вы находились под присмотром квалифицированной сиделки. В клинике Святого Дамиана вы роскошно устроитесь. Я заказал для вас угловую комнату, как и здесь, – надеюсь, вам она понравится. Высокие деревья под окнами… Я очень люблю такие старомодные места.

– Пожалуй, умереть здесь и в самом деле неразумно, – задумчиво проговорил Мартинели. – Когда я должен ехать?

– Сегодня после полудня, если пожелаете.

– Если захочу? Ведь вы уже обо всем договорились, хотя все больницы переполнены. Конечно, я согласен. Только не отвозите меня на машине скорой помощи. Я – как Дизраэли – не люблю символа смерти. – Мартинели едва заметно улыбнулся.

– Вы можете отправиться в такси. Я поеду вместе с вами и присмотрю за тем, как вас устроят. – Тролингер спрятал платок и вздохнул с явным облегчением. – Ох, вы мне просто камень с души сняли.

– Это вы хорошо придумали, доктор – оставить меня в покое, я имею в виду. Но вот в этой вашей больнице беззаботной жизни мне не видать, не так ли?

– Ничего подобного.

– Интересно, почему они всегда так суетятся и лезут куда их не просят. Я знаю диагноз…

– Потому что вы сами настаивали на откровенности!

– …и они его знают. Зачем вся эта суматоха с переливанием крови и рентгеном, если человек умирает?

– Мы договорились, что вы не станете забивать голову такими мыслями, господин Мартинели.

– Мысли… как мысли. Но я должен уладить дела. Кстати, Шмид, мне нужно позвонить по телефону – я хочу, чтобы из банка прислали все оставшееся на счету. Я собираюсь платить за все наличными. – Он взглянул на Тролингера. – Вы ведь знаете, что получается, когда умирает человек. Пока наследство не очищено от долгов и не оформлено надлежащим образом, ни один счет оплачен не будет. Но мне не нравится дурацкая волокита. Я заплачу наличными вам, доктор, и переведу пару тысяч на счет больницы, чтобы оплатить свое содержание в ней и расходы на похороны. Надеюсь, больница возьмет это на себя?

– Конечно, если вы того пожелаете, – Тролингер нахмурился.

– К сожалению, у меня нет никого, кто бы позаботился о моем прахе. А пары тысяч хватит? Вот это вы должны обязательно сказать мне, доктор. Я, вероятно, пробуду у Святого Дамиана чуть больше недели… Вряд ли больше?

– Давайте не будем загадывать, господин Мартине-ли, – сухо ответил Тролингер.

– Ну, доктор! Мы же с вами не дети и не пугливые старые дамы. Уясните наконец, я говорю об этом совершенно спокойно. Не так ли, Шмид?

– Да, господин Мартинели относится к своему ближайшему будущему без тени волнения. – Казалось, Шмид развеселился еще больше.

– Просто хочу оставить достаточно денег. Пусть меня похоронят на нашем семейном участке на кладбище в Шпице, что под Туном. Я совсем недавно улаживал дела, связанные с неследством моего покойного дядюшки. Вот потеха, – он рассмеялся. – Наследство состояло из старого дома да счета в банке, которого хватило лишь на похороны. Умный старик. Жил на ренту. У меня ренты нет, но здесь в банке есть копия моего завещания. Оригинал хранится в моем банке в Женеве. – Больной повернул голову на подушке. – Если на моем счету что-нибудь останется, пусть потратят на благотворительность.

Тролингер поднял глаза на Шмида и смотрел на него, не переставая, пока тот не убрал руки со спинки кровати и не вышел из комнаты. Выждав мгновение и полагая, что Шмид удалился на достаточное расстояние, доктор тихо заговорил:

– Господин Мартинели.

– Да? – Больной не шелохнулся.

– Вероятно, все же кого-то следует известить.

– Я же сказал: у меня никого нет.

– Никого?

– Абсолютно.

– И даже в Женеве?

– Только деловые знакомства.

– И в Шпице?

Помолчав, Мартинели ответил:

– В Шпиц я ездил только из-за наследства. Тогда я здорово удивился, что дядя оставил мне свой старый дом. Я же говорил вам, доктор, – та ветвь нашей семьи, что поселилась в Шпице, уже вся вымерла. У меня нет ни единой родной души, кроме двоюродных братьев, живущих не то в Монтре, не то где-то поблизости. Если они еще не умерли, конечно. Я не видел их с детства, с тех пор, как гостил у них как-то летом. В моем завещании их нет, – добавил он, усмехнувшись. – Не думаю, что они приедут сюда, на север, на мои похороны. Хочу вас заверить, что и я в Монтре по такому поводу не отправился бы.

Тролингер сидел молча, положив массивные руки на колени.

– Это большая ответственность, – произнес он через минуту.

Мартинели повернулся к нему лицом.

– В чем?

– Если вы забыли о ком-то и этот кто-то спросит, почему его не уведомили…

– Я никого не забыл. Видите ли, мне нравится одиночество.

Взгляд Мартинели скользнул мимо собеседника куда-то в неведомые дали пространства и времени.

– Меня не беспокоит, что я умру в больничной палате. Полагаю, люди имеют право умереть так, как они хотят – если это возможно, конечно. Вы не докучали мне, доктор, и я вам за это благодарен. Я не стану вносить изменения в свое завещание. Оно было составлено много лет назад, и менять что-либо слишком хлопотно – особенно теперь. Но я заплачу вам две тысячи франков наличными – тысячу сегодня, до того, как мы отправимся в больницу. А Шмид вручит вам вторую тысячу после моей смерти.

Тролингер выпрямился в своем кресле. Его бледное лицо словно окаменело; короткопалые кисти самопроизвольно сжались в кулаки. Он сцепил руки и принялся медленно вертеть большими пальцами. После долгой паузы он изрек:

– Я не имею права на гонорар в две тысячи франков, господин Мартинели.

– Права? Нет. Разве дело в праве? Дело в моем к вам уважении. Вы поставили верный диагноз и сказали мне правду, когда я попросил вас об этом. В течение двух недель вы возились со мной; устроили меня в больницу. Вы заботились о том, чтобы, так или иначе, была выполнена моя последняя воля и прочие распоряжения. Сколько я вам заплачу, это мое дело, и оно больше никого не касается.

Тролингер откашлялся.

– Никого, кроме Шмида.

– О Шмиде не беспокойтесь. Я ему вполне доверяю. Вероятно, вы просто плохо знаете людей такого типа?

– Вы подобрали его в Туне.

– Но не на улице же! Я расскажу вам, как все произошло. Я приехал на север по просьбе банка в Туне, где мой покойный дядя хранил деньги. Я был его единственным душеприказчиком. Старика я и в глаза не видел, но, возможно, он питал некие сентиментальные чувства к последнему отпрыску старшей ветви семьи. По объявлению в газете 28 мая я остановился в Берне и снял на лето эти апартаменты. Осенью я собирался вернуться в Женеву, а пока немного пожить на севере. Я собирался посмотреть город, но это занятие мне очень быстро наскучило… Я поездил немного по окрестностям и прибыл в Тун… Постойте, когда это было… 15 июня. Там я узнал, что Шпиц находится милях в пяти к востоку, в живописной бухточке. А Шмид оказался на вокзале – сидел в старинной колымаге и ждал клиентов. Я удивился, но таксомоторов не было, и я позволил парню отвезти в Шпиц и себя, и чемодан. Мы поговорили. Он показался мне довольно занятным. Человек – перекати-поле. Абсолютно доволен собой. Приторговывал собственными поделками, но, понятное дело, конкурировать с мастерами не смог и разорился… Дом моего дяди располагался в двух милях к северу от Шпица… Препаршивый городишко, скажу я вам. Кроме замка и видов на озеро с горами и смотреть нечего, а я не любитель ни древностей, ни красот природы. И пришлось бы мне мучиться в так называемом городском отеле, если бы не Шмид. Благодаря ему я обосновался в родовой берлоге. Шмид оказался мастером на все руки и готовил для меня, как настоящий повар. Вскоре я начал чувствовать себя слабым и больным, и он окружил меня трогательной заботой: покупал провизию, привозил газеты и книги. Я жил в комфорте и неге… Сейчас мне очень приятно вспоминать этот фрагмент своей жизни, доктор, – беззаботное, спокойное время… А как хорошо было там, на озере, в окружении невозмутимых гор! За эти недели я хорошо изучил характер Шмида. Он честный человек.

Тролингер промолчал, глядя на больного из-под прищуренных век.

– Затем я свалился… Это произошло 3-го июля, как вы знаете. Шмид сообщил сюда, что мы приезжаем, и 6-го пополудни привез меня в Берн. Я без сил рухнул в постель, а он кинулся на поиски врача и первой увидел на улице вашу вывеску. Да, старина Шмид… Он возился со мной как преданная нянька – и там, и здесь. А сегодня вечером он отправится в Шпиц – надо закрыть старый дом, уплатить по счетам – я подготовил ему целый список. А после похорон он передаст вам вторую тысячу.

– Весьма обязан, – буркнул доктор.

– Это я вам обязан. Хотел бы я знать, – сказал Мартинели, слегка улыбаясь, – что теперь будет со Шмидом. Готов поклясться, что он не угомонится, чем бы ни занялся. Ему, как и мне, за сорок – слишком поздно менять привычный образ жизни. По крайней мере, я не стал бы отказываться от своих привычек, даже если бы от этого зависела моя жизнь. – Тролингер бросил быстрый взгляд на больного – тот безмятежно смотрел в потолок и мечтательно продолжал: – Вероятно, попробует свои силы в качестве проводника где-нибудь на перевалах, – он усмехнулся. – Или просто сгинет с лица земли. Впрочем, об этих уроженцах германоязычных районов ничего нельзя сказать наверняка. Даже их манеры не поддаются никакому объяснению – самые простодушные часто кажутся холодными и высокомерными.

– А в Шпице кто-нибудь сможет проконтролировать действия вашего Шмида, господин Мартинели?

– Да там его все как облупленного знают! Кроме того, агент по продаже недвижимости присмотрит за домом до и после появления Шмида, поскольку я решил выставить на продажу эту рухлядь. Не удерет же Шмид с печками дяди Конрадуса! Да и дом, конечно же, никто не купит. Он просто развалится. Ферма и сад запущены, вода подается ручным насосом, и канализации нет.

– Хорошо. Вам лучше знать. – Доктор наклонился, взял саквояж, который так и не пришлось открывать, и встал. Помедлив, он, наконец, бесстрастно изрек: – Ни вы, ни я не склонны к сентиментам. Но позвольте мне сказать, что когда наступит мой черед, я надеюсь вести себя так же мужественно, как и вы.

– Мужественно? – переспросил Мартинели, покосившись на доктора, затем протянул руку к небольшому радиоприемнику, стоявшему на полке прикроватного столика и покрутил ручку настройки. – Что ж, откровенность за откровенность, – проговорил Мартинели и подождал, пока не зазвучала мелодия, исполняемая оркестром струнных; послушав немного, убавил громкость и откинулся на подушку. – В своей жизни я совершил массу ошибок и глупостей, но при этом никогда не противился судьбе и безропотно сносил все ее удары. Сейчас я повержен, но могло быть и хуже.

– Должен заметить, у вас очень необычный взгляд на жизнь, господин Мартинели. Я заеду за вами, скажем, часов в пять?

– Мы будем готовы. А в больнице мне позволят принимать от бессонницы ваши приятные таблетки?

– Я договорюсь.

– Конечно, утром после снотворного чувствуешь себя, как выжатый лимон, но это небольшая плата за несколько часов спокойного сна.

– Остановимся на привычном фенобарбитале.

Тяжело ступая, Троллингер вышел из комнаты и через гостиную направился в холл. Навстречу ему из кухни выскочил Шмид с подносом в руках: доктор обратил внимание на сервированный на нем легкий завтрак. Приткнув поднос на тумбочку для шляп, Шмид открыл перед доктором входную дверь.

– У него в самом деле никого нет? – сухо осведомился Тролингер, не глядя на слугу.

– Насколько я знаю – никого… Сколько он еще протянет?

– Недели две – не больше. Хотя я могу и ошибаться, – ответил Троллингер, все еще не поднимая взгляда.

Шмид закрыл за врачом дверь и вновь взялся за поднос. Войдя в спальню, он поставил завтрак больного на тумбочку. Пока слуга наводил порядок на прикроватном столике, Мартинели, внимательно следя за его действиями, спокойно проговорил:

– Это наш последний день.

– Мне собираться недолго. Я уже все подготовил. – Шмид растягивал слова еще больше обычного. – Только не могу найти ту книгу, – добавил он.

Последовала пауза. Затем Мартинели произнес:

– Глупо, конечно. Должно быть, я забыл ее в поезде.

– Стоит ли волноваться, если она вам не очень нужна? Могу пойти и взять другую.

– Боюсь, теперь у меня останется не слишком много времени на чтение… Я пока не хочу есть, Шмид… Позвоните в банк. Кто знает, сколько придется ждать, пока их посыльный с деньгами доберется сюда.

– Да, вы правы.

– Мне нужно выписать чек Тролингеру. Где чековая книжка?

– На столе.

– Сколько осталось на счету?

Шмид открыл чековую книжку и прочел вслух:

– Четыре тысячи пятьсот шестьдесят семь швейцарских франков.

– Надеюсь, этого хватит – даже если я продержусь несколько дольше, чем отвел мне Тролингер. Помнится, он говорил о паре недель…

– Не стоит волноваться.

Шмид пересек комнату, взял телефонную книгу, нашел и набрал нужный номер.

– Это банк кантона Женева? – спросил он, затем добавил: – Не кладите трубку, пожалуйста. С вами будет говорить господин Говард Мартинели.

В среду, 28 июля, жара снова обрушилась на город. Такой же нестерпимый зной набросился на Берн в тот же самый день на предыдущей неделе. Но в библиотеке Графа, занимавшей всю заднюю часть дома, было вполне комфортно благодаря сквозняку из через окна фасада. Сюда даже долетал аромат нагретой воды от реки Ааре. Этим вечером Граф пообедал рано, и поэтому его слуга-француз Антуан мог отправиться, например, в кафе или в пивную – в обоих случаях он возвращался суровым и трезвым, – а сам хозяин дома удобно устроился в кресле возле одного из высоких окон библиотеки. Он пил кофе, курил сигарету и бездумно смотрел на пыльную зелень.

Сейчас он жил один, не считая Антуана и большого желтого кота Мартина. Клара отдыхала на Женевском озере: она не хотела уезжать, но Граф, принимая во внимание ее хрупкое здоровье, настоял на своем. В итоге они арендовали пансион у приятеля, коих у господина Графа имелось множество. Клара отправилась туда в конце июня в сопровождении своего любимца – пса породы чау-чау по имени Солнышко, кухарки Этель и горничной Марианны. Предполагалось, что сам Граф станет приезжать на выходные, но пока его многобразная деятельность вносила свои коррективы – две намеченные встречи задержали любящего супруга в городе до конца субботы.

Придавленный жарой город словно вымер. Залитые зеленью улицы и площади со средневековыми фонтанами окутывала удивительная, неправдоподобная тишина, наверное – подумалось ему – так было задолго до его рождения, когда дедушка Граф сидел после обеда у этого же окна, курил сигару и пил кофе из голубой чашки – этой же или другой, но очень похожей. А бабушка пережидала тропический зной и дышала свежим воздухом где-нибудь в Лозанне или в Ницце. Старики удивились бы изменениям, которые претерпел их дом – дом, в который они вошли после своего медового месяца. Снаружи все осталось прежним – скромное фахверковое строение с высоким подвалом и низкой открытой верандой с белой отделкой, – но внутри жилье и работа слились воедино и потребовали кардинальных перемен. Подвал был предоставлен Антуану и Этель. Гостиная стала кабинетом Графа, столовая – его лабораторией, кладовая – помещением для фоторабот. За лестницей установили крошечный лифт – всего на двух человек; небольшой подъемник соединял кухню и библиотеку, которая одновременно служила столовой семье Графов.

Сейчас оборудование лаборатории покрывали чехлы от пыли. Стефан – помощник, лаборант и автор этих строк – был призван на защиту границ страны…

Наслаждаясь заслуженным отдыхом, хозяин дома сидел, положив ноги на стул, и рассматривал кусты азалии, которые росли во внутреннем дворике. Играл патефон. Неожиданно загудел и остановился лифт. В дверях показался Антуан.

– С вами хотят увидеться, господин Граф.

Такая форма сообщения означала, что по мнению Антуана, посетитель был вполне уважаемым, но все же не до такой степени, чтобы следовало обозначить его пол.

– И кто же это? – поинтересовался Граф.

– Молодая особа, никак не старше тридцати. Визитной карточки не предъявила. Не представилась. Сказала, что по делу. Не похожа на горожанку.

– Что-нибудь продает?

– Вряд ли. Похожа на школьную учительницу, но у нее не совсем правильная речь.

– Конторская служащая?

– Для этого она несколько старомодна, господин Граф. Трудно определить род ее занятий.

– Почему я должен с ней встречаться без предварительной договоренности?

– Просто так она не стала бы вас беспокоить.

– Вот как! Придется положиться на твое мнение.

Граф опустил ноги на пол, потянулся и отправился вниз. По пути в кабинет он приоткрыл парадную дверь, закрепив ее на цепочке, и лишь затем вошел под лепной потолок бывшей гостиной.

Посетительница сидела на краешке одного из глубоких кожаных кресел, заметив хозяина, она поднялась и замерла. Это была молодая женщина, среднего роста, с округлым лицом, большими карими глазами и собранными в пучок каштановыми волосами.

На голове красовался тюрбан из коричневой ленты, очевидно, самодельный. Сбоку была приколота небольшая роза. Коричневый полотняный костюм и поношенные полуботинки такого же цвета красноречиво свидетельствовали о невысоком достатке неожиданной гостьи. В руках женщина держала связанную из коричневой шерсти большую сумку.

Граф подумал, что его посетительница, видимо, человек рассудительный и спокойный, но сейчас очень взволнована – возможно, мысль зайти сюда посетила ее внезапно.

– Добрый вечер, – начал он.

– Господин Граф?

– Да. К вашим услугам.

– Меня зовут Шафер. Лидия Шафер.

– Присаживайтесь, госпожа Шафер, а я пока добавлю свежего воздуха.

Он подошел к закрытому окну, оборудованному воздушным фильтром, и, включив его, подставил лицо под поток теплого воздуха, затем открыл защелку и поднял раму. Наконец, вполне удовлетворившись полученным результатом, Граф повернул кресло в сторону посетительницы и сел.

– Что я могу для вас сделать?

– Боюсь, тут ничего уже не поделаешь, но все же… – она говорила чуть гнусаво, но достаточно отчетливо. В целом ее манера произносить слова производила довольно приятное впечатление: – Я, конечно, должна была предварительно позвонить и договориться о встрече.

– Ну, это чтобы наверняка… Я не часто бываю дома.

– Но я подумала, что у вас есть секретарь. Они обычно задают тысячи вопросов… Я сама такая. – Она сухо улыбнулась. – Но я не стала бы говорить, ради чего хочу встретиться с вами. Это неприятная тема.

– Неприятная? – с наигранной улыбкой переспросил Граф.

– Вы подумали бы, что я ненормальная.

– Обещаю, что не подумаю.

– Мне не пришло бы в голову отнимать у вас время, но прошлым летом мне о вас рассказал господин Дроз.

– Господин Дроз?

– Он говорил, что хорошо знает вас.

– Если это Ленц Дроз, адвокат, то конечно… Знает.

– Он проводит лето неподалеку от Туна, в Шпице – там живет моя тетя. Оттуда родом и вся наша семья. Я обосновалась в Берне, потому что работаю здесь – помощницей у своего дяди, зубного врача. На лето я приезжаю в Шпиц, чтобы побыть с моей тетей, а господин Дроз приезжает туда за морковными пирогами и пряниками.

– В этом году он сидит в городе.

– Конечно. Ведь теперь не разрешается пользоваться машиной. Но прошлым летом он приезжал, и тогда в газетах писали о вас и вашей жене.

– Писали, – обреченно согласился Граф.

– Господин Дроз рассказывал нам о вас.

Женщина смотрела на Графа так, словно он был хитрой головоломкой, которую ей предстояло разгадать. Чувствуя некоторую неловкость, он рассмеялся:

– Ну, Дроз все-таки адвокат – вряд ли его истории могут всерьез подмочить мою репутацию.

– Он говорил, что когда происходят странные события, вы иногда… – Она замолчала; пауза тянулась и тянулась. Граф, наконец, подбодрил ее:

– Да, госпожа Шафер?

– Господин Граф… – В голосе посетительницы звучало неподдельное отчаяние. – У меня нет денег.

– Вы имеете в виду гонорар?

– Да.

– Не волнуйтесь, пожалуйста. Лучше расскажите мне о «странном событии». Ленц прав, подобные истории меня интересуют.

– Не знаю, как у меня хватило наглости прийти к вам. Я ничего не говорила тете и дяде. Они живут неподалеку от Эрлахерхофа. Они бы подумали, что я свихнулась. Вы же ничего обо мне не знаете, – закончила госпожа Шафер совсем нелогично. Педантичный слушатель потерял бы всякое терпение. Однако Граф педантом не был.

– Друг Дроза – это и мой друг, – мягко проговорил он. – И я не выдаю профессиональные тайны кому попало. А теперь скажите мне: это необыкновенное событие произошло здесь, в Берне?

Ему на мгновение представилась старомодная приемная зубного врача – место работы неожиданной посетительницы. Вот она сидит за столом с толстой регистрационной книгой в руках, без форменной одежды, без косметики, без особой техники устрашения. Барышня в приемной его собственного зубного врача выглядела, как звезда кабаре.

– Нет. Не совсем. Все началось нынешним летом – 21-го июня – в Шпице, а точнее – в доме Мартинели. Именно там я встретилась с господином Мартинели. Но 6-го июля он вернулся в Берн, а теперь он в больнице, и никто мне не объяснил, в чем дело.

Граф ждал продолжения.

– Господин Граф, – взволнованно произнесла она, – я раньше никогда не задумывалась, но в этом городе с человеком может случиться все что угодно, и никто никогда не узнает, что же произошло!

– Не стану с вами спорить, но, я думаю, вы преувеличиваете. Впрочем, я пока не слышал всей вашей истории.

– Меня осенило, когда я пыталась выяснить хоть что-нибудь в этой кошмарной больнице вчера вечером. Обычный человек не может проникнуть в такие места или вытребовать ответы на свои вопросы. За всю свою жизнь никогда не чувствовала себя такой беспомощной!

– Но, госпожа Шафер, мне тоже не дадут в больнице информацию о пациенте. Это запрещено. Вам нужно связаться с доктором, с родственником или с другом.

– Но у него никого нет!

– У господина Мартинели никого нет?

– Он сам мне говорил! Никого.

– Исключая вас.

Граф улыбнулся ей, но она продолжала говорить, серьезно глядя на него.

– Я ему никто. В этом-то вся беда. Именно поэтому мне ничего не сказали ни на квартире, ни в больнице. На прошлой неделе и вчера вечером.

– Вы рассчитываете, что я что-нибудь узнаю о господине Мартинели?

– Я просто… просто хочу услышать ваше мнение.

– Хорошо.

Граф достал из кармана портсигар и предложил сигарету госпоже Шафер. Как он и ожидал, женщина отказалась, покачав головой.

– Вы не возражаете, если я закурю? – спросил он.

Посетительница удивилась этому вопросу.

– Конечно!

Граф закурил сигарету и задумался. В этого Мартинели она не влюблена. Вероятно, она романтична по натуре, но не станет терять голову из-за первого встречного. Ветреной ее не назовешь, и она далеко не дура.

– Я сейчас объясню все с самого начала, – заговорила вновь госпожа Шафер. – Каждое лето, когда мои бернские дядя и тетя отправляются к морю, я беру отпуск и еду в Шпиц к тете Джулии – просто потому, что ничего другого не могу себе позволить. Мне приходится платить только за еду. Но там красиво. Я даже иногда плаваю в озере… – продолжала госпожа Шафер. – Только нечем заняться. Шпиц – крохотный городок, а его замок интересен только туристам. В пяти милях к востоку от Туна. Я целыми днями брожу по вдоль озера и по склонам – гуляю. Лучшее место для прогулки – за домом старого Мартинели – в двух милях от нее. Старик Мартинели жил там безвылазно, а прошлой весной скончался. Я обычно обходила его владения и поднималась наверх, до конца дороги. Там прекрасный вид. Ну вот, этим летом я решила проводить время в саду у старого Мартинели – старик похоронен, дом заперт, и никому до меня нет дела… В очередной раз я вышла прогуляться 28-го июня. Не доходя до дома, свернула и пошла по полю к каменной ограде, думая, что перелезу через нее и поброжу по саду. Но перебравшись через стену, я чуть не умерла от страха. Там, внизу, прислонившись к нагретому камню и надвинув шляпу на глаза, сидел какой-то человек. Это оказался господин Говард Мартинели. Он очень любезно сказал, что я могу спокойно пройти через его владения или посидеть там, если мне хочется. Лишь просил извинить его за то, что не может встать. Он плохо себя чувствовал. Мы разговорились.

– Не очень-то люблю перебивать, но скажите, пожалуйста, как выглядел или выглядит ваш господин Мартинели? – спросил Граф. – Мне всегда интересно это знать.

– Ну, ему лет сорок пять. Очень светлые волосы и голубые глаза. У него такая тихая, спокойная манера говорить. Очень приличный костюм и панама. Выглядел довольно бледным, но, возможно, это от природы – загар на кожу плохо ложится. Среднего роста, скорее худощавый. Чисто выбрит.

– Вы хорошо обрисовали его.

– Просто приятный человек. Он объяснил, что дядя сделал его душеприказчиком, и ему пришлось приехать сюда из Женевы, чтобы присмотреть за домом и решить наследственные дела. Он собирался жить в Туне, но встретил на вокзале человека по имени Шмид – тот прекрасно готовит и все такое, – поэтому они и поселились здесь на озере. Я еще подумала, что они правы – гостиница сейчас никуда не годится, а тут все-таки жилой дом…

– А как выглядел Шмид?

И тут госпожа Шафер заговорила совсем другим голосом.

– Его-то я почти не видела. Случайный, в общем-то, человек. Он просто подвез на своем «рено» господина Мартинели из Туна в Шпиц, когда тот приехал из Берна. Это было 15 июня. Они прожили вместе около недели, и господин Мартинели говорил, что Шмид ему нравился все больше и больше – дескать, тот настоящий философ, умница, работящий. Как бы то ни было, они устроились в старом доме, и, как считал господин Мартинели, он давно так хорошо не отдыхал. Прежде он не бывал в этих краях, но живописные пейзажи, горы, воды озера и тишина сделали свое дело – господин Мартинели решил съездить ненадолго в Берн, а потом вернуться в унаследованные владения… В ту первую нашу встречу мы поднялись в верхнюю часть сада – оттуда открывается великолепный вид на озеро и окаймляющие его горы, а внизу виден кусок дороги на Тун – в полмили, не меньше – она извивается среди скал… Господин Мартинели рассказал мне, что Шмид занимался ремеслом, торговал чем-то, но потерял дело, когда его поделки перестали брать. Так что Шмид теперь безработный, и он, Мартинели, подумывает, не взять ли парня с собой в Берн. Он болен, а Шмид его вполне устраивает… Пока мы разговаривали, из-за поворота вывернулся «рено» – Шмид ездил в Тун за продуктами. Господин Мартинели поспешно встал и сказал: «А вот и Шмид. Не стану вас задерживать»… Вы понимаете, конечно, – госпожа Шафер изобразила нечто вроде улыбки, – когда вам говорят, что не станут вас задерживать, это означает – милочка, вы мешаете!

– Несомненно.

– У меня возникло ощущение, что господин Мартинели просто не хочет, чтобы Шмид видел меня. Я не возражала. В городке ужасно любят сплетничать, а мне не хотелось ставить господина Мартинели в неловкое положение. Я обогнула сад с юга и вышла на ведущую вниз дорожку. На следующий день я отправилась на прогулку пораньше – господин Мартинели попросил меня об этом.

– Не часто мы находим близких по духу людей буквально на обочине дороги.

– Мой новый знакомый оказался совершенно удивительным человеком – я никогда не встречала подобных людей. Не понимаю, почему он вообще разговаривал со мной. Но мы беседовали чудеснейшим образом. Он как-то сказал, что ждет с нетерпением моего появления. Он прочел буквально все на свете и был чрезвычайно интересным собеседником. А мне и в голову не приходило, что с каждым днем ему становится все хуже и хуже. Он никогда не упоминал о своей болезни.

– А чем он болел?

– Не знаю.

– И вы никогда не встречались с Шмидом?

– Я видела его пару раз на дороге и один раз в Туне. Господин Граф… Господин Мартинели боялся его.

– Мартинели боялся своего ручного философа?

– Его пугали вовсе не сплетни. Я поняла это еще в первый день, когда все обдумала по дороге домой. Господин Мартинели испугался, когда машина Шмида появилась из-за поворота.

Граф задумчиво посмотрел на нее.

– Вас навело на эту мысль выражение лица Мартинели?

– Ну, мне сразу стало ясно, что если Шмид застанет нас за беседой – случится беда. Когда господин Мартинели выпроводил меня – да еще и так поспешно, – я почувствовала себя ужасно неловко. Думала, что господин Мартинели боится, как бы наша встреча в саду не стала достоянием деревенских сплетниц. И лишь по дороге домой я поняла, что за этим незначительным происшествием кроется нечто большее.

– А может, вам почудилось нечто необычное в выражении лица Мартинели? Например, вам просто не понравилось, что ваш случайный знакомый боится дурацких сплетен.

– Господин Мартинели просил меня не приходить в воскресенье – в этот день Шмид хлопотал по хозяйству в доме.

– Понятно…

– Правда, господин Мартинели объяснил это тем, что по воскресеньям он привык отдыхать. Однако и это еще не все, господин Граф. – Гостья открыла свою туго набитую сумку. Несколько вещиц выпало и с шумом раскатились по полу. Посетительница даже вскрикнула от досады.

Граф взмахнул рукой – дескать, не стоит беспокоиться – и сам собрал беглецов: массивный ключ от двери, кожаный футляр со штемпелем, коллекцию лоскутков платьевых тканей, скрепленных вместе булавкой, и картонную коробочку, которая невольно привлекла внимание Графа.

– Вы ведь не курите, госпожа Шафер. Зачем же вы носите в сумочке спички?

Это замечание показалось ей забавным.

– Все попадаются на этом.

– Попадаются?

Женщина открыла коробочку и протянула ее Графу. Он с нескрываемым интересом заглянул внутрь.

– В самом деле попался! Это ведь просто набор для шитья.

– Набор для штопки, – уточнила довольная госпожа Шафер. – Симпатичный, правда? Я купила его в универсальном магазине, в галантерейном отделе. Тут четыре маленькие катушечки искусственного шелка и две иголки. Я ношу его с собой на работу – на всякий случай. В понедельник я переехала в Бюмплиц, в пансион возле интерната для трудных мальчиков, и теперь дорога занимает у меня лишком много времени. Приходиться ездить на трамвае. Я хотела связаться с господином Мартинели и сообщить ему свой новый адрес. Его еще никто не знает, кроме дяди и тети. Да, еще мне хотелось вернуть книгу.

Она сунула руку в сумку и с некоторым трудом извлекла наружу потрепанный томик в коричневом переплете.

– Господин Мартинели дал мне ее почитать, – пояснила госпожа Шафер. – Это Шекспир, шеститомное издание, но он дал мне только одну книгу. Он говорил, что Шекспир придает путешествиям совершенно неповторимый колорит. И знаете – забыл этот томик, когда уезжал. Мне бы очень хотелось отдать ему эту книгу – на ней указано имя его деда!

Женщина показала Графу обложку с оттиснутым золотыми буквами именем – «Конрадус М. Мартинели».

– Книга из семейной библиотеки, – проговорил Граф, взглянув на томик с некоторым интересом. – Странно, что он забыл ее.

– Он уезжал в страшной спешке. Я пришла шестого июля и обнаружила, что дом закрыт, и никого нет.

– Удивительное дело!

Госпожа Шафер пропустила замечание Графа мимо ушей и вновь вернулась к Шекспиру.

– Мы говорили о войне, о современных нравах и зверствах – и господин Мартинели дал мне эту книгу, чтобы я могла оценить, изменилась ли человеческая натура со времен Шекспира.

– Странно…

– С ним было ужасно интересно. Ему нравилось говорить о таких вещах. Господин Мартинели предложил мне прочесть «Венецианского купца» – особенно то место о Шейлоке, где описываются его чувства и отношение к нему окружающих. Хотел, чтобы я сказала: считаю ли я, что персонаж Шекспира – комическая фигура.

– Если Шекспир, изображая Шейлока, собирался повеселить почтеннейшую публику, то я бы заметил, что он выбрал странный способ.

– К сожалению, до «Купца» я так и не добралась. Но в другой пьесе я обнаружила пометки на полях – их оставил господин Мартинели. После этого я стала опасаться Шмида.

Граф удивленно поднял брови.

– Вы, вероятно, считете, что я сумасшедшая, – продолжала госпожа Шафер извиняющимся тоном. – Вполне вероятно. Я видела этого человека трижды: один раз на дороге и – после того, как прочла помеченные строфы, – во дворе, в машине. Правда, не очень близко. Обыкновенный деревенский парень, впрочем, несколько самодовольный. И все же я рада, что он никогда не видел, как я разговариваю с господином Мартинели. Рада, что он не знает о нашем знакомстве, не знает, кто я.

– Интересно… – Теперь Граф рассматривал принадлежащий Мартинели томик Шекспира с искренним любопытством. – Как выглядит этот Шмид?

– Ему около сорока, худощавый, крепкого телосложения, загорелый – такой загар обычно бывает у крестьян с гор. Жесткие каштановые волосы, острый нос, пронзительные светлые глаза. Всегда небрит, без пиджака, в старой фетровой шляпе.

– И что же в нем внушало вам страх?

– Только то, что его боялся господин Мартинели…

– Боялся, что Шмид увидит вас, – поправил ее Граф.

– Боялся его, – уверенно повторила госпожа Шафер. – И пометил строфы в книге. Мне не довелось поговорить об этом с господином Мартинели. Я уже говорила – шестого июля они уехали. Сначала я прошлась по участку и убедилась, что никого нет, а потом забралась в дом.

– Забрались в дом?

– Через окно. Защелки там не очень-то надежные, а окна не были заколочены. Я решила, что просто обязана узнать, куда делся господин Мартинели, если – если смогу, конечно. – Помолчав, она гордо добавила: – Я не стала спрашивать на почте. Господин Мартинели никому не говорил, что знает меня. И я не собиралась раскрывать нашу маленькую тайну… Я облазила все углы и просмотрела все бумаги, которые мне удалось найти. На дне ведра для угля я нашла вот это.

Она протянула Графу вырезку из газеты, которая выглядела так, словно ее носили в бумажнике. Отмеченное сообщение гласило:

Затем следовал адрес дома, расположенного у фонтана «Самсон».

– Я подумала, что эта вырезка хранилась в бумажнике господина Мартинели, – продолжала госпожа Шафер. – Он мне говорил, что снял на лето квартиру в Берне. Еще на дне ведра я нашла конверт с адресом. Его написали с ошибкой, потом исправили и выбросили. Наверное, это ведро в качестве мусорной корзины. Уезжая, они все вытряхнули в печь, а эти бумажки прилипли ко дну. Они были в грязи и пыли, поэтому их не заметили. Конверт я выбросила.

– Честное слово, Лидия, вам, кажется, совсем не нужна помощь, – восхищенно сказал Граф, забыв о формальностях. – Вы в состоянии сами найти вашего знакомого. Но почему же вы выбросили конверт?

– А зачем его хранить – ведь в газетной вырезке был адрес.

– Но именно конверт является лучшим доказательством, что господин Мартинели вернулся на свою квартиру. Вам следовало написать. Лучше, конечно, звонить, но, вероятно, телефон в доме отключен по случаю войны.

– Но мне так и не удалось связаться с ним! – воскликнула госпожа Шафер. – Писать мне не хотелось. Вдруг он в самом деле забыл обо мне и об этой книге. Зачем же навязываться. Но мне все же казалось, что Шекспира-то надо вернуть. Я решила, что позвоню ему, когда вернусь в Берн. Ну вот, приехала я пятнадцатого числа и на почте набрала номер. Представляете, там телефон не отключен! Господин Мартинели живет в арендованных апартаментах, но у него отдельный аппарат, а соединить меня с той квартирой не могут.

– Интересно. Вероятно, в доме обосновался кто-то из чиновников или армейских – вот связь и есть. А коммутатора, похоже, нет. Или они экономят на телефонистке. А может, номер вашего знакомого не связан с телефонной системой дома. Или он – добропорядочный гражданин, живущий по законам военного времени.

– Мне что-то такое и наговорили. Посоветовали воспользоваться услугами почты. И наотрез отказались передавать устное сообщение!

– Почему же?

– Тот тип, что поднял трубку, заявил, что это не входит в его обязанности. И я почувствовала себя муравьем, пытающимся своротить громадные камень.

– Да, задачка. Но, должен сказать, ваш знакомый, вероятно, просто не хочет общаться с внешним миром.

– Он одинок, это верно. И все же у меня создалось впечатление, что его изолировали намеренно.

– Но вряд ли Шмид тому виной. В Шпице же Мартинели пользовался полной свободой? Он мог бы прогуляться до станции и уехать на поезде в любую точку страны, пока Шмид занимался покупками.

– Как бы то ни было, я не стала отсылать книгу. А вдруг она попадет в руки Шмида? Господин Мартинели не хотел, чтобы тот знал о наших беседах…

– А вам не приходило в голову, что господин Мартинели скрывал от Шмида всех своих знакомых?

– Может, и так… Но меня насторожили помеченные строфы и комментарии на полях книги.

– Какого рода?

– Не знаю. Стертые слова. Их толком не разобрать. В общем, книгу я не отослала. Думала, как-нибудь вечером рискну заявиться и попробую передать томик владельцу. Даже и через третьи руки… Но ехать туда лично мне очень не хотелось. Наконец, в прошлую среду после работы я опять позвонила, чтобы узнать, там ли еще мой знакомый. Мне ответили, что его недавно увезли в больницу Святого Дамиана. Они или не знали, или не хотели сказать, почему его увезли и надолго ли.

– Ну, в больнице Святого Дамиана он наверняка в безопасности.

– Это почти рядом с тем домом. Большая, старинная клиника, с садом за высоким каменным забором. Я была там на прошлой неделе и сегодня снова зашла. Мне сказали, что господин Мартинели отдыхает.

– Так всегда говорят.

– Но в прошлый визит я оставила там свой адрес и имя… Мне показалось, что я могу открыться, ведь Шмида-то в больнице скорее всего нет. Он же просто слуга. Но, знаете, господин Мартинели так и не отозвался!

– Нам не за что зацепиться, Лидия. В сущности, я могу по своим каналам разузнать о болезни Мартине-ли. Или хотя бы попытаться это сделать – видите ли, я почему-то сомневаюсь в успехе… Вы не стали передавать ему книгу. Почему?

– Девушка в приемном покое не проявила никакого участия. Я подумала, что томик может просто исчезнуть или будет переходить из рук в руки, пока, наконец, не вернется к хозяину. Вероятно, господин Мартинели очень болен, – добавила Лидия тихо. – Очевидно, он плохо себя чувствовал, когда уезжал из Шпица. Мне пришло в голову, что ключ к разгадке здесь. – И она потрясла томиком. – Вы посмотрите, пожалуйста, все эти пометки и стертые слова. Вот если бы вы восстановили все надписи… Господин Дроз говорил, что вы можете сделать все что угодно с рукописным текстом.

Граф взял у Лидии томик Шекспира, повертел его так и этак, открыл и снова закрыл.

– Боюсь, я не заслуживаю комплиментов Дроза, – произнес он. – Я давным-давно не работал в лаборатории… По крайней мере, по-настоящему – с тех пор, как пять лет назад у меня появился ассистент. Я говорил ему, что нужно сделать, а как… он догадывался сам. Теперь он оберегает границы страны, а я больше не занимаюсь документами. Хотя книга господина Мартинели мне нравится. На вид, на ощупь.

– Помеченные отрывки… – начала Лидия.

– Нет-нет! Давайте вначале внимательно рассмотрим сам томик: снаружи и изнутри. Нужно продвигаться от общего к частному по мере исследования. Естественно, я сгораю от нетерпения взглянуть на помеченные места, – признался Граф, – но, как вы заметили, я даже не брал книгу в руки, пока не выслушал ваш рассказ. И вот теперь, наконец, я начинаю с ней знакомиться: это первый том шеститомного издания, толстая книга в блестящем переплете телячьей кожи, украшена изящным тиснением, золотой обрез. Кто такой, вы сказали, этот Конрадус М. Мартинели?

– Дед моего знакомого.

– Понятно – фамильная реликвия, однако, переплет в плачевном состоянии. Из титульного листа ясно, что это издание коллекционеров не заинтересует. Его рыночная стоимость нулевая. Переплет потертый, настолько потертый, что оставляет на моих брюках красновато-коричневые пятна. Очень старая кожа! Корешок отваливается. Половина его, фактически, уже отвалилась. – Граф ловко подхватил оторвавшийся кусочек и положил его на угол письменного стола. – Но сама книга в хорошем состоянии. Открывая ее, обнаруживаем, что если не обращать внимания на эти коричневые пятна, бумага, хоть и тонкая, сохранила упругость. Страницы выглядят абсолютно новыми. В верхней части титульного листа – твердая, несколько выцветшая подпись деда господина Мартинели. Была такая дурная привычка у наших предков. Ниже…

…Еще ниже – небольшая гравюра. На ней изображены три колдуна, лохматых и бородатых, простирающих руки в сторону битвы. Напоминают трех разгневанных джентльменов в ночных рубашках. Похоже, собираются драться.

– Там много иллюстраций, – заметила Лидия.

– Да, именно об этом говорится в тексте на следующей странице:

…Прекрасное издание, что и говорить. Ясный и четкий шрифт. Однако слишком мелкий и убористый. Читать Шекспира в таком издании – тяжело, Лидия, разве что при самом ярком дневном свете. Переворачивая страницу, находим:

…Затем идет ранее процитированное предисловие доктора Джонсона к изданию 1773 года. Далее…

…Так. Затем идут «Замечания о “Буре”», и наконец, сама «Буря». Странно…

– Странно? – с удивлением повторила Лидия.

– Странная подборка. Том открывает последнее произведение Шекспира. Вторым идут «Два веронца» – из ранних пьес, затем – «Виндзорские проказницы» – веселая комедия. Потом «Мера за меру» – мрачная драма, «Комедия ошибок» – милая и смешная история и, наконец, «Венецианский купец» – там всего понемногу, даже частичка трагедии. Не знаю, о чем думали составители, когда готовили этот сборник! Хотя, возможно, они просто переиздали более раннее собрание сочинений? Нам, Лидия, нужно выяснить, почему в поездку на озеро Тун господин Говард Мартинели взял с собой именно этот томик.

– А почему бы и нет? – растерянно спросила Лидия.

– Ну, вряд ли ему захотелось бы читать «Двух веронцев», «Комедию ошибок» или «Виндзорских проказниц» на необитаемом острове – если только он не в восторге от Фальстафа. Обычно в путешествие берут томик великих трагедий или сверкающих остроумием историй. Итак, у нас остаются «Мера за меру», «Купец» и «Буря». – Зеленоватые глаза Графа задумчиво смотрели на Лидию. – Вы давно перечитывали «Бурю»?

– Не уверена, что читала ее вообще.

– Это пьеса для чтения на необитаемом острове! В самый раз для больного! Спокойная, смиренно-настроенная, философская, с отгоревшими страстями. В определенных обстоятельствах – в случае болезни, тяжких переживаний, глубокой печали – правильный выбор.

Граф открыл томик и бросил небрежный взгляд на страницу.

– «…после чего под странный, глухой шум они исчезают», – прочел он вслух. – Какая пьеса! Интересно, а как они шумят? Что вы думаете по этому поводу, Лидия?

– Кто исчезает? – спросила Лидия.

– Нимфы и жнецы.

– Жнецы?

– Всего лишь видения. Часть представления, которое устроил Просперо. Вскоре, однако, он их прогоняет: «Изчезните. – Довольно». Позже он призывает только «музыку небес». А господину Говарду Мартинели нравилась «Буря»?

– Именно в «Буре» он пометил некоторые отрывки и стер пометки на полях.

– Ага! Что я говорил? Он взял эту книгу с собой как раз из-за «Бури». Иными словами, господин Говард Мартинели чувствовал себя постаревшим и больным.

– Он ничего не говорил об этой пьесе, – произнесла пораженная Лидия.

– Естественно, нет. Он и о болезни своей вам не говорил.

Госпожа Шафер помолчала, видимо, размышляя над словами Графа, а затем сухо сообщила:

– Помеченные отрывки находятся в начале пьесы.

– И вот первый из них. «Акт I. Сцена I». Боже мой!

У Лидии был торжествующий вид. Медленно и громко Граф прочитал вслух помеченный отрывок:

– Ну и ну! – воскликнул Граф. – Кто-то очень не нравился вашему другу, господину Мартинели… Это очевидно. И вы полагаете, речь идет о его слуге?

– Возможно, мы узнали бы это наверняка, прочитав пометки на полях.

Граф поднял книгу, чтобы получше рассмотреть слабые отпечатки карандашной записи напротив отмеченных в тексте слов.

– Не видно, ничего не видно. Стирали долго и очень усердно, пользовались прекрасной резинкой, но призрачный след все же остался. Давайте посмотрим второй отрывок… Вот он. «Акт II, Сцена II». Точнее, три фразы:

…Ну и что же это нам дает? Если первая ремарка относится к Шмиду, то две другие явно нет. Может, это горькая попытка взглянуть на себя со стороны? Господин Мартинели говорит о себе?

– А по-моему, это означает, что он во власти Шмида.

– Да, Лидия, вам не дознаватель нужен, а карающий меч! Только не обижайтесь. А вот и вторая пометка на полях, вернее, ее следы, по всей странице. Написано без нажима, жестким карандашом. Удалено тщательно. Вряд ли я сумею восстановить эти записи.

– Но вы попытаетесь?

– Видите ли, Лидия, ваш знакомый писал это для себя, а вовсе не для того, чтобы кто-то читал его соображения. – Граф улыбнулся – казалось, его что-то позабавило. – По-видимому, заметки он стер перед тем, как дать книгу вам. Не хотел, чтобы вы их прочли. Стоит ли вытаскивать на свет божий чужие откровения просто из интеллектуального любопытства?

– Я не любопытна. Я только хочу удостовериться, что с ним все в порядке.

– А я любопытен, и даже очень. Но, по-моему, нам следует сначала покопаться в больничных архивах, а потом я возьмусь за эту работу. Признаться, она не слишком мне по душе… Да ладно. Интересно другое – поблагодарит ли вас господин Мартинели за эти хлопоты?

– Он ничего не узнает. Я не скажу ему.

– Думаете, так лучше? Но когда он поправится, и ваша дружба возобновится, вы могли бы вместе посмеяться над всей этой историей, включая ваше самовольное проникновение в старый дом, что в Шпице.

– Вряд ли его это порадует… Господин Граф, как восстанавливают стертые записи?

– И читают отпечатки? Ну, есть несколько способов. Холодные пары йода, например. Они конденсируются на странице и проявляют все что угодно. Но трудность в том, что страницу нужно сразу сфотографировать, поскольку йод испаряется, и восстановленные надписи бледнеют. Одному человеку это проделать сложно. А нам с вами соглядатаи не нужны. Если бы не конфиденциальность, я послал бы книгу своему другу в полицейскую лабораторию…

Госпожа Шафер побледнела и заерзала в кресле – похоже, мысль о полиции всерьез напугала ее.

– Иногда пользуются так называемым методом наложения, – продолжал Граф. – Он много сложнее: нужны покрытые коллоидом пластинки, а что с ними делают – я уже не помню. Лучше не вникать! Есть еще диапозитивный метод, поляризованный свет, получаемый от двух скрещенных лучей. Вам не очень интересно слушать о скрещенных лучах?

Лидия потрясла головой.

– Затем есть такая уловка: вы фотографируете обратную сторону страницы на просвет, и за счет светотени следы письма становятся более заметными. Кстати, если вы не измените свое решение во что бы то ни стало изучить стертые заметки, я, с божьей помощью, попытаюсь применить этот метод.

Лидия выглядела теперь ужасно расстроенной. И сконфуженной.

– Ужасно. Мне следовало прикинуть, во что это выльется. Господин Граф… если господин Мартинели попал в беду, а мы его вызволим, возможно, он будет рад заплатить вам.

– Если мы «вызволим его из беды» – как вы выражаетесь, – он вряд ли рассыплется в благодарностях, и подчеркнутые строфы в томике Шекспира красноречиво об этом свидетельствуют. Не беспокойтесь о плате. У меня есть аппаратура. Должен же я попрактиковаться с ней, если это без труда проделывал Стефан. Но главное, в сущности, не это – мне просто интересно… – Улыбнувшись, Граф вновь открыл Шекспира и просмотрел несколько страниц. – Действительно проблема. Вы оставите мне книгу господина Мартинели на некоторое время?

– Конечно, пусть она будет у вас, раз вы собираетесь работать над стертыми записями.

Граф встал, подошел к одному из металлических шкафчиков для картотеки и запер в нем томик Шекспира.

– Достаточно надежно и под рукой.

Посетительница кивнула. Граф неторопливо вернулся к своему креслу, но садиться не стал.

– Госпожа Шафер, а не поехать ли нам в больницу Святого Дамиана? – спросил он.

Лидия вскочила со стула, словно подброшенная пружиной.

– Прямо сейчас?

– А почему бы и нет? Еще только четверть восьмого. А больницы открыты для посетителей, по крайней мере, до девяти часов вечера…

Дверь трамвая открылась, водитель, словно вырезанный из дерева идол, неподвижно возвышался за рулем. Несколько похожих на манекены угрюмых пассажиров молчаливо переносили тяготы поездки. Граф протянул мрачному кондуктору деньги за проезд и проследовал за Лидией к выбранным ею местам возле входной двери. Тонкий крестик красного сигнала светофора сменился на зеленый, и автобус двинулся вверх по улице.

Лидия повернулась к Графу:

– Господин Граф…

– Да?

– Вы сказали, что знаете, почему мне ничего не сказали в больнице.

– Знаю? Скорее у меня есть несколько версий.

– А мне вы рассказать можете?

– Вряд ли вам понравится то, что бросается в глаза в первую очередь.

– Почему?

Он ответил вопросом на вопрос:

– Вы когда-нибудь сталкивались с наркоманами?

– С кем? – воскликнула Лидия с таким негодованием, что стало очевидно – ответ не нужен. – Вы имеете в виду тех, кто принимает морфий?

– Или кокаин, или другой наркотик.

– Вы полагаете, господин Мартинели наркоман?

– Для этого есть основания.

– Нет, он не такой.

– Вы уверены?

– Конечно. Я читала и слышала о них, а господин Мартинели не психовал и не дергался – напротив, был спокойным и естественным.

– Возможно, в то воскресенье, когда он не разрешил вам прийти, эти качества оставили его.

Лидия красноречиво промолчала. Тогда Граф вкрадчиво произнес:

– Это не должно пугать вас. Вы обратились ко мне, и теперь моя задача – оценить все версии, пока я не обнаружу ту, опровергнуть которую невозможно. А версия о наркомании, видите ли, проливает свет на некоторые вопросы.

– Вы так считаете?

– Давайте рассмотрим хотя бы ситуацию в Шпице. Допустим, Шмид поставлял наркотики для Мартинели откуда-то издалека. Возможно, нервозность Мартинели при виде машины Шмида объясняется весьма прозаически: он боялся, что тому не удалось раздобыть снадобье, или беспоколся о качестве товара. Вероятно, в предыдущий раз так и случилось. Ни для кого не секрет – трудности военного времени обогащают дельцов черного рынка, они наживаются на всем и всех, в том числе и на этих несчастных, сплавляя им сильно разбавленные, совершенно неэффективные препараты.

Зависимость наркомана от поставщика – абсолютная. Но и тот полностью зависит от потребителя его товара. Поэтому так опасны лишние свидетели. Вот Мартинели и не хотел, чтобы Шмид видел вас: он мог бы решить, что его подопечный невольно выдаст свой порок или доверится вам – поведение наркомана непредсказуемо. Разоблачение же обернулось бы для Шмида серьезными последствиями, ведь торговля наркотиками – уголовное преступление.

Изнурительный жар заставлял Графа понизить голос и почти не двигаться. И, тем не менее, он продолжал:

– Вот и помеченные в «Буре» отрывки. Моя версия легко объясняет их выбор: безвольный человек склонен обвинять в своих недостатках тех, кто потакает его слабостям. Вряд ли Мартинели благодарен Шмиду. Он скорее ненавидит своего клеврета, но, презирая этого рожденного для виселицы типа, не обманывается и на свой счет. Недаром же Мартинели называет себя слабохарактерным чудовищем, да еще и простофилей, которого надувает нахальный жулик.

Предположим, однажды товар не поступил или оказался испорченным. Мартинели на грани нервного истощения. Они должны немедленно вернуться в Берн, где, по-видимому, находится источник зелья. Но когда они добирутся до квартиры, Мартинели становится совсем плохо. Напуганный Шмид бросается на поиски врача и, отыскав его, вынужден изворачиваться. Скорее всего, представившись слугой, которому платят за контроль над наркоманом, он придумал правдоподобную историю о том, как изворотливому пациенту удалось обвести его вокруг пальца. И плачевный результат – налицо.

Критическое состояние Мартинели вынуждает врача немедленно принять решение о госпитализации, а в больнице, естественно, не хотят афишировать поставленный диагноз. Ни один врач ни за что вам этого не скажет, особенно если он… но я, кажется, дал волю своему воображению, не так ли? – прервал Граф свой монолог и, приветливо улыбнувшись, взглянул на молчаливую спутницу. Та, не отрываясь, смотрела на него округлившимися от удивления глазами, и он продолжил: – Если все дело в этом, то, скорее всего, Мартинели повстречал Шмида не в Тиле, а привез с собой из Женевы или из Берна. Это уже установившаяся связь палача и жертвы, что и объясняет изоляцию Мартинели и его страх перед Шмидом. Ваша интуиция позволила вам почувствовать преступную сущность Шмида. Мы также нашли объяснение их внезапному бегству в Берн и уединенному образу жизни здесь. Можно понять и рассеянность Мартинели. В подобном состоянии он, естественно, забыл и свой томик Шекспира, и своего нового друга…

Прервав его, женщина убежденно произнесла:

– Если бы вы знали господина Мартинели, то никогда не посчитали бы его наркоманом.

– Хорошо, – согласился Граф. – Я же не говорил, что эта версия объясняет все. Кстати, как и предположение, что Мартинели страдал алкоголизмом.

– Он не алкоголик!

– По виду этого не определишь.

– Уверяю вас – у него не было дурных пристрастий!

– Вряд ли он принялся бы проявлять свои пристрастия в незнакомом месте.

– Само собой.

– Ну, так бутылки со спиртным могли быть у Шмида в машине. 3-го июля у Мартинели начинается горячка. Шмид отправляет письмо в Берн – ах, если бы вы сохранили тот конверт с образчиком его почерка! – а потом привозит его в город, пока тот еще может передвигаться. Начиная с 6-го июля Мартинели прикован к постели. Острая стадия алкоголизма – это очень серьезно. Врач, больница, никаих справок для посетителей – все то же самое, как и в случае наркомании.

– Неужели вы думаете, – возмутилась Лидия, – что алкоголик способен читать «Бурю»?

– А что тут удивительного? Она бы прямиком унесла столь своеобразного читателя из этого мира туда, где странные, неясные, гулкие звуки почти не слышны, а ужимки и гримасы – обычное дело.

– И все-таки он не алкоголик!

– Но может быть еще и шантаж, – продолжал Граф, словно говоря сам с собой. – И по каким-то причинам Мартинели вынужден держать шантажиста у себя в доме, да еще и платить ему. Но все так зыбко – мы слишком мало знаем о вашем знакомом и абсолютно ничего – о его финансовых делах.

– Не думаю, что господина Мартинели было чем шантажировать, – чуть ли не с отчаянием произнесла Лидия.

– Вспомните, он считает себя слабым, морально слабым, а такие люди – легкая добыча для шантажистов. Но меня вдруг осенило…

– Что на этот раз? – сухо поинтересовалась Лидия.

– Любопытно, стал бы Мартинели подчеркивать отрывки, отражавшие характер Шмида, если бы тот мог увидеть его пометки? Или Шмиду безразлично, что Мартинели считает его рожденным для виселицы?

– Вряд ли такой тип, как Шмид, когда-нибудь заглядывал в книгу, тем более Шекспира.

– Остается положиться на ваше слово, – согласился Граф, чувствуя себя словно выжатый лимон.

Разговор иссяк, Лидия отвернулась к окну. Граф, глядя на ее суровый профиль, подумал, как много, по-видимому, значила для нее дружба с этим пожилым, образованным, мягким человеком. И чтобы сберечь эту искру добра, женщина поступила совершенно несвойственно для себя: судя по всему, она никому не станет навязывать свое, а уж тем более – преследуя собственные цели. Зная Мартинели, она уверена, что подобный финал их знакомства возможен лишь в случае вмешательства чужой воли или смерти. И тогда – вопреки природной сдержанности и скромности – решает любой ценой выяснить, не применяли ли к нему насилие и вообще свободен ли он.

Можно предположить, что знакомство с Мартинели стало самым интересным событием в ее однообразной, лишенной красок жизни.

Делая остановки перед светофорами или для того, чтобы впустить или выпустить разморенных жарой пассажиров, трамвай скользнул вдоль Аары, свернул, затем пополз вверх. Лидия, наконец, повернулась к Графу.

– Выходим.

Как только трамвай остановился, они выбрались из него и сквозь знойные сумерки пешком продолжили путь по темным улицам. На очередном перекрестке взглядам прохожих предстал огромный старый платан, узловатые ветви которого нависали над улицей из-за стены из песчаника.

– Кажется я никогда прежде не видел эту больницу, – проговорил Граф. – Или просто забыл?

– Главный вход не здесь, а дальше по улице, за углом, – пояснила Лидия.

– Давайте прежде всего обойдем квартал.

– Чтобы все осмотреть снаружи?

– Мне думается – сначала надо приглядеться, разве не так? Вспомните, как вы делаете покупки, – рассмеялся Граф.

Лидия чувствовала себя в обществе интересного, предупредительного мужчины легко и свободно и вряд ли задумывалась над тем, что эту непринужденную атмосферу создавал ее спутник. Ей льстило его внимание, и она стала чаще улыбаться – уголком рта.

Они довольно долго шли вдоль высокой стены вверх по аллее и повернули на другую улицу. Там, в глухом заборе, оказались старые деревянные двери, окрашенные зеленой краской и запертые на висячий замок. Из-за ограды больничного участка сквозь листву деревьев выглянула черепичная крыша небольшого, отдельно стоящего здания.

– Прачечная, наверное? – предположила Лидия.

– Скорее морг. Заведение с историей. Похоже, Мартинели выбрал себе врача старой школы.

Теперь они довольно хорошо ознакомились с расположением зданий. Большой лечебный корпус занимал юго-восточный угол квартала. Это оказалось строение с некоторыми признаками готического стиля, сказавшегося в архитектуре стрельчатых окон, высокого дверного проема и каменного крыльца с широкими ступенями. На одной из дубовых створок двери красовалась начищенная бронзовая табличка с надписью готическим шрифтом: «Больница Св. Дамиана». Другая створка была приоткрыта.

– Разве не следовало сначала позвонить? – опасливо спросила Лидия, когда Граф быстро прошел с ней в плохо освещенную приемную.

– Зачем же? Сейчас всего без четверти девять.

– Еще рассердятся, что мы вошли без звонка.

– Вряд ли. Им же не пришлось отвечать еще и на звонок! В больницах сейчас мало санитарок, а тем более швейцаров.

Стены высокой, но довольно узкой приемной были отделаны отполированными до блеска панелями из светлого дуба, а пол выложен плиткой красного и желтого цветов. В нише вдоль правой стены стояла скамья, а несколько дальше виднелось окно регистратуры. Граф предложил Лидии устроиться на скамейке, а сам заглянул в окошечко: в глубине помещения возле картотеки сидела молодая женщина и читала сатирический журнал «Маленький швейцарец». Граф, несколько удивленный выбором юной особы, легонько постучал о полку под окном. Дежурная, аккуратно загнув уголок страницы, отложила чтиво на полку и подошла к посетителю.

– Да?

– Я хотел бы узнать о состоянии господина Говарда Мартинели.

– Мартинели? Минуточку. Я только что заступила.

Она повернулась и зашелестела страницами журнала регистрации.

– Вы родственник? – поинтересовалась она.

– Нет, я спрашиваю по просьбе друга господина Мартинели.

Девушка снова перелистала страницы.

– Вспомнила теперь. Вот эта запись. Господин Мартинели умер сегодня утром.

Граф взглянул направо – напряженно выглядывавшая из ниши Лидия на мгновение замерла, услышав слова дежурной, а затем медленно откинулась назад и оперлась о стену. Лицо ее утратило всякое выражение.

Граф опять повернулся к окошку.

– Я этого не ожидал… Можно узнать подробности? – глотнув произнес он.

– Минуточку.

Девушка скрылась за дверью в глубине комнаты. Вернулась она с невысоким седым человеком в очках. Тот вышел в холл через дверь в перегородке и приветливо обратился к Графу:

– Рад познакомиться с другом господина Мартинели.

– Точнее – другом его друга.

– А-а, той дамы, которая ранее справлялась о нем? Дежурная говорила мне, что некая молодая особа приходила сюда вчера вечером и, кажется, неделю назад. Помнится, они познакомились этим летом.

– Все верно.

Человек в очках не замечал Лидию: ее скрывала тень. Он продолжал:

– Запрос задокументировали и доложили о нем в администрацию. Но лечащий врач господина Мартинели предупреждал, что больного нельзя волновать – тем более передавать записки. Правда, такие строгости и не понадобились: уже спустя час после прибытия к нам, на прошлой неделе, господин Мартинели потерял сознание, да так больше и не очнулся… Эта госпожа Шафер… Ее фамилия Шафер, я правильно помню?

– Да.

– Она оставила свой адрес на прошлой неделе. Вас не затруднит сообщить ей, что господин Мартинели умер сегодня утром, в восемь часов, а тело передано в ведение похоронной конторы Галлер? Они намерены отправить тело покойного в Тун завтра утром, чтобы похоронить на семейном кладбище в Шпице.

– Благодарю вас, я передам.

– Так распорядился сам господин Мартинели. Такой необычный случай. Но он и сам оказался необычным человеком: все было продумано заранее, оплачено до последнего раппена… Наличными. Выправлены счета по всем статьям расходов, включая лечение и стоимость отправки останков в Шпцу. Я так понял, что дальше всем займутся люди на месте. Мы перешлем счета и остаток наличных в банк кантона Женева, клиентом которого являлся господин Мартинели. Когда все произошло, мы уведомили служащих о безвременной кончине несчастного, не тратя ни минуты.

– Кремация?..

– Нет, и это единственное, что я мог бы покритиковать в его распоряжениях. Это существенно упростило бы процедуру, учитывая нынешние трудности с перевозками. Но господин Мартинели не давал указаний о кремации.

– А кто его лечащий врач?

– Доктор Флориан Троллингер, – не задумываясь, ответил словоохотливый пожилой господин. – Он связан с этой больницей гораздо дольше, чем я. Кстати, позвольте представиться: ночной дежурный врач Вонгунтен… Господин Троллингер – квалифицированный медик. Всю свою профессиональную жизнь он работает в контакте с больницей Святого Дамиана. Сейчас он практикует, но одно время, насколько мне известно, специализировался исключительно на диагностике, и весьма успешно.

– А от чего умер господин Мартинели, господин Вонгунтен?

– Я думал, вы знаете. От лейкемии, от острой формы лейкемии.

– Вот как… Это, кажется, совершенно неизлечимо?

– Пока да. Однако медицина, как вы знаете, не стоит на месте, – ответил Вонгунтен с улыбкой. – Справятся, надеюсь, и с лейкемией.

– Диагноз поставил доктор Троллингер?

– Да, более трех недель назад. Я так понимаю, что господин Мартинели и его сопровождающий – слуга или что-то в этом роде – вернулись в Берн шестого числа, во второй половине дня, из Шпица, где у господина Мартинели произошло внезапное кровоизлияние. Он, по-моему, занимался в этом городке наследственными делами. Вы знаете, что кровоизлияние – один из симптомов этой болезни?

– Нет, я не врач.

– Ага. А второе произошло уже в Берне. Как мне рассказывали, слуга испугался, выскочил на улицу и обратился к ближайшему доктору – его приемная как раз за углом.

– Господину Мартинели повезло с врачом.

– И не говорите. Господин Мартинели, правда, отказался от лечения, а до последней среды, до двадцать первого числа, отказывался и от госпитализации. Вообще-то, лейкемия – любопытная болезнь. Представьте себе, когда они с доктором Троллингером приехали в такси сюда, господин Мартинели казался абсолютно здоровым человеком, разве что несколько слабым. Он уладил все дела, о которых я говорил, заплатил нам наличными, затем… – Вонгунтен воздел руки к небу, потом обреченно опустил их. – Казалось, что он сдал окончательно. Когда мы сделали первый анализ на гемоглобин, господин… э…

– Граф.

– Господин Граф, мы просто удивились – как он смог продержаться так долго! Я уже говорил – это странная болезнь.

– Да, кое-что я о ней слышал.

– Сначала постепенный упадок сил, затем быстрое истощение и смерть. Естественно, в каждом случае есть свои особенности.

– Поскольку анализы оказались такими плохими, господина Мартинели не стали мучить бессмысленными процедурами?

Господин Вонгунтен улыбнулся.

– Личный врач – в безнадежных случаях – вправе идти на поводу у своего пациента, господин Граф. Мы же в клинике продолжаем бороться за жизнь каждого больного до самого конца.

– Рентгенотерапия и все такое прочее?

– И переливание крови. Мы никогда не сдаемся. Но в данном случае это ничего не дало…

– Я бесконечно благодарен вам, господин Вонгунтен…

– Да, вот еще что. Фирма Галлер, вероятно, хотела бы организовать небольшую траурную церемонию, и там с радостью приветствовали бы друзей господина Мартинели. Вот если бы госпожа Шафер могла заглянуть туда… У господина Мартинели нет близких. Он одинокий человек. Весьма печально.

– Я передам госпоже Шафер.

Граф повернулся к скамье, и тут господин Вонгунтен впервые увидел Лидию. Он неловко замолчал, удивленно поглядывая то на нее, то на Графа, потом растерянно всплеснул руками и, залившись краской, скрылся за перегородкой.

Девушка в регистратуре снова углубилась в свой журнал. Граф, довольный тем, что больше никто не обращал на них внимание, присел рядом с Лидией и, коснушись ее плеча, тихо произнес:

– Жаль. Но он больше не страдает.

В ответ Лидия горько проговорила:

– Наркотики! Ах, как же вы…

– Простите. Но это казалось вполне вероятным.

– А что такое лейкемия?

– Я знаю несколько больше, чем пытался показать Вонгунтену, – просто хотел, чтобы он разговорился. Это разрушение белых кровяных телец – смертельно опасная болезнь.

– Болеют долго?

– Не всегда. Сроки могут быть самыми разными.

– Выходит, он знал, что умрет?

– То есть, знал ли об этом Мартинели, когда жил в Шпице?

– Так вот почему он так себя вел… Теперь мне ясно! Как будто покончил со всем.

– Его доктор сказал в больнице, что впервые поставил этот диагноз в Берне шестого июля.

– Нет, господин Граф. Здесь какая-то ошибка. Господин Мартинели знал о своей болезни много раньше. Шмид, по-видимому, выполнял роль сиделки и следил, чтобы больной не переутомлялся, в том числе – и от разговоров. А господин Мартинели, возможно, забывал о своей болезни во время наших бесед. А потом увидел Шмида и внезапно вспомнил, что должен умереть. Неудивительно, что он так испугался.

Граф промолчал.

– Понятно теперь, почему он забыл и обо мне, и о книге. У него началось обострение. А после того, как он вернулся в Берн, стало еще хуже. Ничего странного, что он обо всем забыл. – Собственные объяснения, казалось, успокоили Лидию.

– Но о делах-то он помнил.

– О делах напомнила ситуация.

– Пожалуй, только одна вещь подтверждает вашу версию, Лидия, – «Буря». Это как раз такая пьеса, которую берут с собой в последний путь. Но тогда почему он скрыл тот факт, что Шмид за ним ухаживает, и говорил всем, в том числе и вам, о своем знакомстве с ним в Туне?

– Может, просто не хотел пересудов о своей болезни?

– Что ж, тогда мы прекращаем расследование? – улыбнулся ей Граф. – И вы не хотите узнать, почему ваш друг подчеркнул те отрывки и сделал пометки на полях книги?

Захваченная врасплох этим напоминанием, Лидия нерешительно произнесла:

– Я забыла о них. По всей видимости, он стер их потому, что там были рассуждения о смерти, а он не хотел, чтобы я об этом прочла.

– Подчеркнутые места не о смерти. Первый, например, о повешении, но это нечто вроде шутки.

Последовала длинная пауза. Затем Лидия почти шепотом проговорила:

– Что-то все-таки тут нечисто! Что же тут кроется?

Граф так же тихо ответил:

– Мы могли бы попытаться выяснить. Полагаю, он действительно умер от лейкемии. – Ее глаза округлились. – Делали анализ крови – я специально спросил. Завтра я выясню, можно ли симулировать или искусственно вызвать лейкемию. Что касается возможного жульничества с целью получения страховки, то тут мы ничего не знаем. Однако, можно предположить, что дело не в этом, потому что господина Мартинели не кремировали.

– Я не понимаю.

– Скажем, некто, по имени Мартинели, страхует свою жизнь, завещая страховку человеку по имени Шмид. Находят третье лицо, заинтересованное в материальном обеспечении своих наследников. В данном случае – смертельно больного лейкемией. Затем усопшего хоронят под именем Мартинели, а оставшиеся в живых жулики – в том числе и Троллингер – делят страховку. Но в таких случаях всегда, или почти всегда, тело подлежит уничтожению. Часто путем кремации.

– Почему? – спросила Лидия с искренним непониманием.

– Потому что страховые компании относятся настороженно к внезапным смертям своих клиентов, особенно в случае больших сумм. Они нанимают опытных следователей, чтобы защитить себя от подобного мошенничества. Мой друг Шваб служил в страховой компании – сейчас он перешел в тайную полицию – и знает всю подноготную подобной работы. Дело доходит даже до эксгумации, а потому ни один мошенник, специализирующийся по страховкам, не пойдет на такой риск.

Возмущение Лидии не знало границ. Яростным шепотом она выпалила:

– Господин Мартинели ни за что не стал бы никого надувать из-за денег, даже страховую компанию. Выбросите это из головы!

– Не волнуйтесь так. Мы сами в состоянии подтвердить или разрушить эту версию, – спокойно ответил Граф.

– Сами?..

– Конечно. Мы успели как раз вовремя. Вы не возражали бы нанести визит в похоронное бюро Галлер и попрощаться с вашим другом?

– Я бы все отдала за это!

– Вот это деловой разговор! Вижу, вас воспитали в должном уважении к последнему акту жизни.

– И мне позволят взглянуть на него?

– Если сделать правильный вывод из слов Вонгунтена, они не только позволят, но будут просто счастливы видеть вас. Такие фирмы, как Галлер, берегут свою репутацию и предпочитают проводить опознание тела. Они прекрасно знают о мошенничестве со страховками.

– Вы думаете, там будет открыто?

– Похоронные бюро такого уровня открыты круглосуточно.

В больнице святого Дамиана Графа снабдили адресом похоронного бюро Галлер, находившегося неподалеку – к юго-западу. И вскоре Граф и его спутница остановились перед обителью скорби. Бюро занимало два нижних этажа недавно отремонтированного старинного углового дома, величественного, благодаря аркадам, и не слишком мрачного, с неизменными цветами на всех подоконниках. Фирма располагала собственным гаражом, находившимся в переулке, и цветочным магазинчиком для скорбящих родственников в вестибюле справа от входа. Там царила приятная прохлада и витали странные ароматы.

– Мне бы хотелось купить цветы, – нерешительно проговорила она.

– Они чертовски дороги по нынешним временам, Лидия. Мартинели вряд ли одобрил бы подобные траты.

– Кажется, те махровые петунии подходят…

Букетик обошелся недорого в результате нехитрой комбинации: пока женщина рассматривала цветы, Граф поймал взгляд продавца и, подняв вверх палец, показал зажатые в другой руке банкноты. Понимающий кивок, и вот уже петунии ценой в один франк в руках у Лидии, а Граф и продавец скрылись за великолепной композицией из лилий высотой в шесть футов. Еще два франка перешли из рук в руки.

От цветочного магазина Граф и Лидия заглянули в отделанную черным и белым мрамором приемную фирмы Галлер, где стояли несколько стульев и задумчиво прохаживался неопределенного возраста человек во фраке.

– Словно ждет нас, – удивилась госпожа Шафер.

– В некотором роде да. «Они собирают все смертное…»

– «…холодными бессмертными руками», – закончила Лидия. – Господин Мартинели любил это стихотворение. Он часто читал его мне.

– Честное слово, я начинаю думать, что вы были правы. Возможно, в Шпице Мартинели еще не знал, что обречен, однако приговор Троллингера не оказался для него неожиданным. Вопрос в том, кто кого обманывал: Мартинели, демонстрируя неосведомленность, или Троллингер, делая вид, что пациенту не известен диагноз?

Предствитель фирмы торопливо подошел к посетителям.

– Нас направили сюда из больницы Святого Дамиана, – объяснил Граф. – Фирма Галлер, по их словам, взяла на себя заботы о покойном Говарде Мартинели.

– Да, господин. – Молодой человек проявил к ним более чем вежливый интерес. – Вы друзья усопшего?

– Эта дама знала господина Мартинели.

– Пожалуйста, подождите здесь, я приглашу младшего партнера фирмы – молодого господина Галлера.

В приемной не обнаруживалось ничего похоронного, если не принимать гравюру Илийского собора за напоминание о конечной судьбе каждого смертного. С настороженным видом Лидия присела на стул с ситцевой обивкой. Внезапно она объявила:

– Забавно.

– Забавно?

– Теперь, когда он умер, от нас ничего не скрывают.

– Да, потому что теперь никто не может причинить ему вреда – ни мы, ни кто-нибудь другой.

Заскрипела дверь, и откуда-то из глубины здания к посетителям вышел молодой Галлер – симпатичный парень, темноволосый и серьезный, одетый элегантно, но скромно. Выглядел он умиротворенным и словно излучал дружелюбие.

– Мы чрезвычайно рады познакомиться с друзьями покойного господина Мартинели, – произнес господин Галлер, подтверждая словами отмеченное посетителями удовольствие от их визита.

Граф, назвав себя и представив Лидию, пустился в объяснения:

– Я лично не знал господина Мартинели, а госпожа Шафер познакомилась с ним лишь этим летом. Однако ее потрясло известие о его кончине. Она не знала, что господин Мартинели серьезно болен, пока ей не сказали на съемной квартире, что его увезли в больницу Святого Дамиана. Мы сейчас оттуда.

Сочувственно обратившись к Лидии, господин Галлер объяснил, что последнее обострение оказалось внезапным.

– Признаюсь, мы считали, что господин Мартинели одинок – у него нет родственников, и, насколько мне известно, он не упоминал о друзьях.

– Я встретилась с ним этим летом в Шпице, – пояснила Лидия.

– Очень удачно, что вы сейчас в городе, госпожа Шафер. Посещение друзей так трогательно и приятно. Указания господина Мартинели выполнены до последней буквы, и нам хочется, чтобы и близкие усопшего по достоинству оценили наши хлопоты. Мы уже связались с соответствующими службами в Шпице и даже перевели плату за хлопоты.

Граф посмотрел на него с вежливым удивлением. В ответ на немой вопрос господин Галлер пояснил:

– Все подробности оговорены господином Мартинели перед его кончиной. Смета расходов – весьма щедрая. Больнице Святого Дамиана уважаемый клиент выдал аванс наличными. Часть этих денег сейчас передана нам, и из нашей доли мы оплатили расходы в Шпице. Господин Мартинели должен быть похоронен на семейном участке, за церемонией погребения, которая состоятся послезавтра, присмотрит пастор Ольгерд.

– Я знаю его, и кладбище тоже, – заметила Лидия. – У нас там участок. Оттуда открывается такой дивный вид на озеро…

Такое совпадение растрогало господина Галлера, поэтому он сказал:

– Нам сообщили, что на участке семейства Мартинели давно никого не хоронили, лишь прошлой весной там нашел последний приют его дядя. Семья рассеяна по городам и весям, да и сам господин Мартинели жил в Женеве. Это… – Младший компаньон похоронного бюро многозначительно взглянул на Графа. – Это в некотором роде объясняет причину того, что он заплатил наличными. Ему, мне кажется, не хотелось затягивать оформление наследства.

– Предусмотрительный человек!

– Насколько мне известно, он занимался архитектурой и строительством.

– Это вам в больнице сказали?

– Кажется, он говорил об этом своему доктору.

Господин Галлер взглянул на букет в руках Лидии.

– Вы хотели оставить цветы здесь, госпожа Шафер?

– Если можно.

– Не хотели бы вы – некоторым людям, правда, это не нравится – взглянуть… на господина Мартинели?

– Да, очень!

– Прекрасно. Подождите несколько минут.

Млачший компаньон фирмы исчез в холле.

– Он ужасно мил, не правда ли? – спросила Лидия.

– А что я вам говорил? Он просто в восторге. Обратите внимание – гроб пока не закрыт, хотя усопшего должны отправить в Тун утренним поездом, а сейчас уже половина десятого.

– Господин Граф, какое глупое предположение. Разве может выйти так, что это не господин Мартинели! Неужели кто-нибудь другой успел бы занять его место? Это невозможно!

– А по дороге из Шпица?

– Но его разоблачили бы на квартире. Ее снимал в конце мая лично господин Мартинели.

– Вы уверены?.. Это я проверю завтра, – решительно произнес Граф. – Но даже если и так, подмена могла быть совершена в авто.

– В каком авто?

– Доктор Троллингер отвез его в больницу на авто.

Совершенно ошеломленная, Лидия проговорила:

– Я никогда не слышала о такой… такой…

– Кажется, мне предстоит встреча с доктором Троллингером.

Вернувшись, молодой Галлер с торжественно-серьезным видом проводил посетителей через маленький внутренний зал к двойным дверям, за которыми находилось нечто вроде часовни.

Посредине мозаичного пола возвышался на катафалке задрапированный гроб.

Возможно, он стоял здесь с утра. Но даже если, как подозревал Граф, его только что вкатили из какого-то помещения поменьше.

Похоронное бюро Галлер ни в чем нельзя было упрекнуть.

Не желая мешать прощанию, молодой Галлер остался у двери. Лидия, сопровождаемая Графем, подошла к гробу и, взглянув на покойника, положила пурпурные петунии на траурный покров еще более яркого пурпурного цвета. Потом отвернулась.

– Бедный господин Мартинели, – прошептала она. – Он выглядит прекрасно. Даже не подумаешь, что его убила болезнь.

Галлер заговорил от двери таким тоном, как будто услышал лестный комплимент:

– Это все лейкемия, госпожа Шафер. До самого конца и не подумаешь, что пациент болен. Следов не видно и после смерти.

Граф помедлил у гроба, вглядываясь в спокойное, приятное, спящее лицо покойника. Умный лоб, светлые волосы зачесаны наверх, тонкий, изящный нос, добрый рот… Нижняя часть лица ничего примечательного собой не представляла, однако не отражала и особой слабости характера. И уж, конечно, Мартинели совсем не походил на заурядного мошенника.

Граф подошел к дверям. Лидия тем временем обратилась к Галлеру:

– Не знаю, как и благодарить вас!

– Мы всегда рады угодить клиентам.

Галлер проводил посетителей до дверей своего заведения и постоял под аркой, провожая их взглядом. Когда Граф и грустная Лидия скрылись за углом, он повернулся, вошел в здание и затворил дверь – прямоугольник света исчез вместе с ним.

– Надеюсь, вы довольны, – еще раз упрекнула своего спутника Лидия.

– Весьма. Получить свидетельские показания из первых рук – редкая удача.

– Теперь вы видели его. Вы можете себе представить, что он выманивает у кого-то деньги?

– Нет. Теперь нет. Но вряд ли это лицо сильного человека – скорее, он был слабохарактерным.

– Вы же видели его только после смерти, – возразила девушка.

– Мертвые не управляют собой.

– Он не казался слабым.

– Но он считал себя слабым – если мы правильно толкуем подчеркнутые отрывки.

– Если бы вы слышали, как он говорил. – Голос Лидии звучал мечтательно.

– Они могут заговорить нас до смерти.

– Кто они? – не поняла собеседница.

– Эти очаровательные книголюбы. Не хочу чем-либо очернить память господина Мартинели, но, полагаю, нам следует проанализировать его характер. По вашим словам, он боялся своего слуги, и я склонен думать, ваше мнение абсолютно точно. Он боялся признаться в своей дружбе с вами, как бы высоко ни ценил ее в своем одиночестве. Он боялся хоть как-то объяснить, почему уехал из Шпица, не уведомив вас.

– Это все болезнь. Господи, да никто и никогда не думал обо мне больше, чем господин Мартинели, – мрачно добавила Лидия.

Граф взглянул на нее с высоты своего роста и подумал, что, скорее всего, молодая женщина говорит правду. Ее однообразная жизнь вряд ли изменится с годами. Инициатива, находчивость – это не про Лидию. Теперь же она выглядела совершенно одинокой.

– Давайте заглянем в кафе, которые вам так нравятся, – предложил Граф. – Предлагаю вам провести полчаса за кофе-гляссе, затем я провожу вас домой и постараюсь связаться с Троллингером.

– Сегодня вечером?

Граф посмотрел на часы.

– Сейчас только четверть одиннадцатого. Скорее всего он еще в своем кабинете, а если его там не будет, я загляну к нему домой. Троллингер – связующее звено между нами, Мартинели и Шмидом. Не хочу, чтобы он успел забыть подробности, которые могут оказаться ценными для нас.

– Ну если это он убил Мартинели, вряд ли он такое забудет!

– Судя по выражению вашего лица, я понимаю, вы относитесь к этой версии еще легкомысленнее, чем я, – улыбаясь, заметил Граф.

– Вряд ли он сумел одурачить больничный персонал.

– Имитируя лейкемию? Я тоже в это не верю. Но стоит убедиться, что он не мог этого сделать.

– Может, лучше вам встретиться с ним поскорее? Не нужно меня провожать. Если бы я не ходила одна по вечерам, то никогда не бывала бы в театре и в кинематографе. Я сяду на трамвай – он останавливается недалеко от моего дома. – Когда они добрались до кафе, Лидия печально добавила: – Я даже не поблагодарила вас, господин Граф. А если бы не вы, я не попала бы в больницу и в похоронное бюро. Не понимаю, почему я все время спорю с вами.

– В споре рождается истина. Но больше я не дам вам повода для возражений, пока не увижу Троллингера и не восстановлю – хотя бы попытаюсь! – пометки Мартинели.

– Господин Граф, я не знаю, откуда вдруг такое нахальство, но я хотела бы попросить вас… – она замялась.

– Смелее. Что еще?

– Я просто умираю от желания узнать, что скажет доктор Троллингер.

– У нас одинаковые желания! И вы хотите, чтобы я сообщил о результатах визита сегодня же? В этом дело, да? Мне разрешено пользоваться телефоном, но…

– Да, я понимаю, – Лидия неуверенно взглянула на собеседника. – Моя квартирная хозяйка – очень милая женщина, но таких привилегий от властей у нее нет. Но думаю, она не станет возражать, если я устроюсь в гостиной и впущу вас, – поспешно продолжила Лидия. – Я не стала бы предлагать…

– Договорились, – прервал ее Граф. – Я приеду. Воспользуюсь трамваем – так траты времени и денег минимальны, если вас это волнует. Конечно, если владелица квартиры не против визитов малознакомых мужчин – не следует раздражать квартирную хозяйку, и уж во всяком случае – не на третий день проживания у нее! – Лидия решительно потрясла головой – дескать, все в порядке. – Кстати, я могу появиться не слишком и поздно. К Троллингеру я отправлюсь на авто – полагаю, отсюда до него не более трех минут.

– Вы просто замечательный человек.

Кафе, отличавшееся весьма незамысловатым интерьером, встретило посетителей светом и музыкой – в углу шипел патефон, режущие ухо мелодии заставили Графа поморщиться. За столиками сидели женщины, девушки и несколько молодых людей в военной форме – вероятно, находящиеся в краткосрочном отпуске. Сухопарая буфетчица перетирала чашки. Дивно пахло кофе и шоколадом. На блюде лежали пышные булочки. Лидия повеселела и показала на них.

– Подумать только! А говорят, муки в Берне осталось на пару дней!

– Тут и шоколад есть, и мороженое. А еще, наверняка, где-то ждет разрешения на свободное пользование телефоном телефонная книга.

Граф заплатил за заказ и, разыскав для Лидии свободное местечко, вернулся к стойке – полистать справочник. Когда он вернулся, Лидия с удовольствием потягивала свой кофе-гляссе. Граф записал адрес молодой женщины, кивнул и направился к двери. Последнее, что запомнилось ему, – круглые внимательные глаза девушки и ее керамический стаканчик с двумя соломинками, напомнившими Графу флейту Пана.

Он поехал вверх по улице Кирхенфельд, отпустил таксомотор, не доезжая до квартиры Мартинели, и медленно прошелся сначала под арками здания, а после – по противоположной стороне улицы. Ни на окнах, прикрытых тяжелыми занавесками, ни на дверях Граф не заметил вывески доктора. Не обнаружилась она за углом. Тогда он направился по очень узкому переулку к параллельной улице. Тут плечом к плечу стоял ряд частных домов, за ними прятались прачечная, лавка сантехнических принадлежностей, небольшой магазин канцелярских товаров…

Здесь, в районе Кирхенфельд-Шоссхальд, поражал резкий переход от роскоши к честной бедности, и от честной бедности – к грязной нищете и убогости.

Граф продолжал внимательно осматриваться по сторонам и, наконец, в эркере дома рядом с Кирхенфельд заметил вывеску. Она гласила:

За окнами, задернутыми занавесями – наверное, кабинета доктора, – горел свет, так же, как в эркере – этажом выше.

Граф покрутил головой: дом напротив, в котором сдавались внаем меблированные комнаты, угрюмо смотрел на него многочисленными окнами. На углу светилась витрина убогого кафе. К тротуару приткнулась древняя «мартини».

В подобном месте уважающий себя медик мог держать практику только в том случае, если бы и жил здесь. И, совершенно очевидно, в доме, где Мартинели нанял квартиру, о существовании врачебного кабинета на задворках даже не подозревали.

В вестибюле пестрели звонки и таблички с именами. Граф нажал кнопку приемной врача.

Стоя перед дверью лечащего врача Мартинели, Граф размышлял: «Странные дела с госпожой Шафер… Доктору-то уже неделю известен ее адрес, и о ее вчерашнем визите в больницу он знал, но ничего не предпринял. Хотя… Видимо, я совсем спятил».

Замок щелкнул, и Граф вошел коридор с унылыми – горчичного цвета – стенами. Справа на застекленной двери значилось золотыми буквами:

До того, как Граф успел позвонить, она отворилась, и перед ним предстал крупный, сутулый человек с большой головой и широким лбом. Когда хозяин поднял вопросительный взгляд желтовато-карих глаз на позднего посетителя, Графу пришло в голову сравнение с быком.

– Несчастный случай? Внезапная болезнь?

Казалось, доктор Троллингер не мог себе представить, что кого-то принесло к нему нечто меньшее, чем катастрофа.

– Нет. Простите, что беспокою вас так поздно, доктор. Я заглянул к вам в надежде разузнать некоторые подробности о покойном господине Говарде Мартинели.

Выражение большого, бледного лица доктора нисколько не изменилось, короткие пальцы, твердо сжимавшие дверную ручку, не дрогнули.

– Друг? – кратко поинтересовался доктор Троллингер. Графу подумалось, что этот хриплый голос был когда-то баритоном.

– Интересуюсь этим по просьбе друга.

– Да, мне говорили о некой молодой особе.

– Госпожа Шафер – моя клиентка. Позвольте представиться – Гарольд Граф. Я в некотором роде специалист по документам: у меня консультируются по поводу антикварных книг и автографов. – На лице доктора Троллингера появилось выражение умеренного интереса. – Мы побывали сегодня вечером в больнице Святого Дамиана, – продолжал Граф. – Госпожу Шафер потрясла внезапная смерть господина Мартинели. Он просто ее знакомый, но подобные события всегда оказывают сильное воздействие на неподготовленного человека. В больнице сказали, что лечили его вы. Вот я и вызвался навестить вас.

– Входите, – произнес Троллингер.

Он подождал, пока Граф войдет внутрь, закрыл дверь и, тяжело ступая, пересек комнату. В массивных плечах, которыми Троллингер повел, чтобы поправить потертую бархатную куртку, ощущалась недюжинная сила, чувствовалась она и в неуклюжей походке. Доктор знаком указал Графу на кожаное кресло, а сам опустился на темного дерева тяжелый стул темного дерева за письменным столом, стоявшим в эркере.

Большая часть кабинета, освещенного только настольной лампой с зеленым абажуром, находилась в тени, но даже беглый взгляд, брошенный Графем, позволил заметить несоответствие: слишком массивная мебель и слишком маленькое помещение. Стол для осмотра пациентов и шкафчик с хирургическими инструментами почти не оставляли свободного пространства. Даже потертый ковер пришлось подрезать, чтобы тот мог уместиться в комнате. Когда-то доктор знавал лучшие времена.

– Насколько мне известно, у господина Мартинели не было близких друзей, ни в Европе, ни за океаном.

– Госпожа Шафер познакомилась с ним этим летом и тоже считала, что господин Мартинели совершенно одинок. После его внезапного отъезда из Шпица она, как только оказалась в городе, позвонила ему на квартиру и узнала, что господина Мартинели отправили в больницу Святого Дамиана. Госпожа Шафер справлялась о нем на прошлой неделе и вчера вечером. Сегодня, как я уже говорил, она узнала, что он умер. Мы сходили в похоронное бюро Галлер, и она опознала его.

– Понятно. Надеюсь, похоронное бюро исполнило все, как надо.

– Госпожа Шафер тоже так считает. Сказала, что господин Мартинели выглядит так, словно и не болел вовсе.

– При лейкемии это обычно. Вы знаете, что он умер от острой формы этой болезни, которая протекала нормально, если только о смертельном недуге можно так выразиться? Думаю, в дремучем прошлом подобную болезнь посчитали бы сродни колдовству. – Троллингер откинулся на спинку стула, сцепил свои крупные руки на животе и повертел большими пальцами. – Вы что-нибудь знаете о лейкемии, господин Граф?

– Практически ничего.

– Она развивается быстро, но достаточно мягко: небольшая лихорадка, ревматические боли, возможно, чувство общей слабости. А все из-за того, что белые кровяные тельца быстро разрушаются. В настоящее время наука еще не в состоянии приостановить этот процесс и продлить, а тем более спасти пациента. Как правило, больной спохватывается только в случае внезапного внутреннего кровотечения. Оно и заставило господина Мартинели поспешно вернуться из Шпица в Берн. Первый натиск болезни произошел третьего июля. Больной приехал шестого, во второй половине дня, а через час слуга господина Мартинели привел меня к нему.

Граф, слушавший доктора с вежливым интересом, поинтересовался:

– И что же? Вы тянули с госпитализацией до последнего?

Доктор Троллингер грустно улыбнулся.

– Его вообще не следовало отправлять в больницу. Если у пациента достаточно денег и за ним ухаживают, мы позволяем ему умереть так, как он захочет, господин Граф. Я сразу поставил диагноз – лейкемия. По моей просьбе в больнице сделали анализ крови – в тот же день, а на следующий я сообщил о результате господину Мартинели.

– Так быстро? Хотя, думаю, мой вопрос неуместный – опытный врач знает, что делает.

– Во всяком случае, господин Мартинели успел уладить все свои дела. Позже он мог не успеть этого сделать, хотя сдал окончательно лишь в больнице. Он с самого начала объяснил мне, что ему некому помочь в делах, и попросил сказать правду. Он был разумным, уравновешенным человеком, и я чувствовал, что не должен что-то скрывать от него. Поверьте, единственное, что знает опытный врач, – с каким пациентом он имеет дело, – с горькой усмешкой произнес Троллингер.

Граф прикинул, что этому врачу, по крайней мере, лет шестьдесят. Подумав немного, он задал очередной вопрос:

– А господин Мартинели мог пройти весь необходимый курс лечения дома?

– Он отказался от какого бы то ни было лечения. И в этом, господин Граф, неизлечимые больные имеют свои привилегии. Пока они пользуются услугами частного врача, их оставляют в покое – человека все равно не спасти. Хотел бы я, чтобы и ко мне в подобном случае отнеслись так же чутко…

– А в больнице все оказалось иначе?

– Больница, – начал Троллингер, при этом его крупный рот снова тронула горькая улыбка, – не может позволить себе рисковать – это вопрос престижа. Кроме того, врачи обязаны применять на практике полученные знания, иначе они теряют квалификацию. Но, как я уже говорил, в больнице господин Мартинели очень быстро сдал… Он заполнил нужные бумаги, отрегулировал все вопросы с душеприказчиком, снабдил его наличными, а затем, словно цель его была достигнута, расслабился, совершенно расслабился. Фактически, потерял сознание и больше уже не приходил в себя. Эта болезнь непредсказуема. Единственное, что можно предсказать точно, – смерть.

– Господину Мартинели повезло, что он нашел такого гуманного врача. Неужели это произошло случайно, доктор?

– Совершенно случайно. Когда господин Мартинели потерял сознание, его слуга кинулся в аптеку за нашатырным спиртом и по дороге заметил мою вывеску. Вот, собственно, и все. Я и господин Мартинели поладили После он и слышать не хотел о другом враче. Шмид – его слуга – показался мне отличной сиделкой: он выполнял все мои распоряжения до последней буквы.

– Шмид был слугой?

– Не совсем. Просто какой-то деревенский парень, с которым господин Мартинели встретился во время поездки в Шпиц. Понимаете, Шмид – эдакий образец деревенской добродетели, – пояснил Троллингер. – Он настолько понравился господину Мартинели, что тот пользовался его услугами в Шпице, привез сюда, а перед больницей отправил обратно в Шпиц, чтобы тот расплатился по счетам и закрыл дом. Ну, поскольку господин Мартинели лишь в определенной степени доверялся мне… – Троллингер трубно хохотнул, чем-то напомнив фагот. – Не сомневаюсь. Все так и есть. Мартинели уверял меня, что прекрасно разбирается в людях. И, я думаю, это его дело.

– А как вам самому показался этот образчик добродетели, доктор? – Граф свободно откинулся на жесткую спинку кресла в позе человека, получающего удовольствие от разговора. Он вытащил портсигар. Троллингер взял со стола пачку сигарет, и Граф протянул ему зажженную спичку.

– Не берусь судить о людях подобного типа, – несколько раз затянувшись, после паузы ответил Троллингер. – Я просто не знаю их. Шмид казался мне спокойным, несколько суровым, неудачливым крестьянином или торговцем, который долго жил один. Очень независим, в современном, вульгарном смысле этого слова. Абсолютно раскован. И непостижимо предан Мартине-ли… Вероятно, сейчас он еще там, в Шпице – ждет известия о смерти Мартинели. Я не скрывал от него, что развязка не за горами, и не сомневаюсь, парень считает своим долгом дождаться похорон. Когда они состоятся, не знаю.

– В бюро Галлер нам сказали, что церемония намечена на послезавтра. – Граф наблюдал за кольцами дыма от своей сигареты. – Интересно, знаете ли, насколько большим могло оказаться влияние Шмида… на завещание Мартинели. Говорят, подобные люди наследуют кучу денег, подчас оказываясь главными наследниками.

– Насколько я знаю, Мартинели не переписывал завещание. Как-то раз он вспомнил о своих двоюродных братьях – живут, кажется, в Монтре – и пошутил, что в его завещании именно на них не хватило места. Господин Мартинели не мог потерять голову из-за слуги, которого сам нанял.

– Вам не кажется странным, что он не общался с этими родственниками и даже не хотел, чтобы их уведомили о его смерти?

Троллингер слегка поерзал в кресле.

– Может, он дал распоряжение своему банку? Я, право, об этом ничего не знаю. В тот день… в тот день, когда господин Мартинели отправился в больницу, его посетил представитель банка кантона Женева.

– В банке знали, что он умирает?

– Надо полагать.

Поражало, что доктор Троллингер – человек, судя по всему, далеко не робкого десятка – безропотно и скромно перенес этот своеобразный допрос.

Граф поднялся с кресла.

– Не провожайте, доктор. И большое спасибо за рассказ. Я все перескажу госпоже Шафер, думаю, она останется довольна. И ее долг по отношению к знакомому – уверяю вас, она питала к господину Мартинели самые добрые чувства и сожалеет о его безвременной кончине – можно считать выполненным.

Троллингер поднял глаза на гостя.

– Я не совсем понимаю, – произнес он, – как они встретились. По тому, что говорил Мартинели, и насколько я сам это знаю, уже в Шпице он страдал от слабости. Я хочу сказать, что он безвылазно сидел дома.

– Случайность! – ответил Граф. – Госпожа Шафер любит гулять. Ее любимый маршрут пролегает через владения старого Мартинели – оттуда прекрасный вид на озеро Тун. А ваш пациент летом часто отдыхал в саду…

Троллингер встал и проводил Графа до дверей квартиры. Расстались они вежливо.

Когда Граф покинул здание, врач поспешно прошел в эркер, слегка отодвинул пыльную занавеску и проследил за поздним посетителем. Убедившись, что тот завернул за угол дома, Троллингер метнулся в спальню – оказалось, он в состоянии двигаться легко и быстро. Потом он вернулся, напялив шляпу, и торопливо засунул какой-то пакет в карман куртки.

Стремительно выскочив из дома, доктор забрался в старушку-«мартини» и, резко тронув с места, покатил на запад. За рулем сидел вовсе не тот флегматик, который только что беседовал с Графом: лицо Троллингера кривилось от ярости и тревоги.

Машина свернула на Кирхенфельд, обогнала Графа и, обдав его пылью, оставила позади. А тот, не глядя по сторонам, сосредоточенно шагал к трамвайной остановке, наклонив голову и засунув руки в карманы.

Граф добрался до трамвайной остановки и, постояв минут десять, дождался подходящего номера – ему хотелось поделиться с Лидией новостями. Он не сомневался, что клиентка будет довольна.

Глядя на темную воду реки за окном, он прикидывал, что расскажет Лидии. Что, несмотря на огромную выдержку, выработанную за долгие годы, он почему-то встревожен и чего-то всерьез опасается? Что доктор Троллингер – умный человек, потерпевший жизненный крах?

Многое говорило не в пользу Троллингера. Он не стал бы скрывать, если бы его озадачила странная самоизоляция пациента. Но, похоже, доктор принял ее за данность и даже несколько упростил ситуацию. И к Шмиду он относился весьма благосклонно, что в корне противоречило мнению Лидии. Вряд ли доктор Троллингер не заметил того, что казалось если и не зловещим, то по крайней мере, примечательным в личности доверенного лица Мартинели…

Мозаика не складывалась. Разрозненные впечатления о действующих лицах этой трагедии – рассуждения о Троллингере, нервозность которого легко объяснялась вторжением какого-то чужака в его профессиональные дела, нелестное мнение Лидии о Шмиде, основанное на неясных ощущениях женщины, ничем не подтвержденная версия самого Графа о подчеркнутых в «Буре» отрывках, якобы относящихся к Шмиду и Мартинели, – громоздились кучей. В конце концов, Троллингер – уважаемый врач, хотя и несколько потрепанный жзнью. Он все еще числится в штате больницы Святого Дамиана. А неодобрительные высказывания о нем господина Вонгунтена, ночного дежурного врача, объясняются тем, что тот просто не любит тучных, неопрятных неудачников.

Кстати, доктор Троллингер не проявил неподобающего интереса к Лидии.

И тогда Граф решил, что ему нужно узнать побольше об этом пожилом враче, а для этого – заглянуть к всезнающему и респектабельному доктору Бьянчи.

Трамвай медленно катился вдоль очередного квартала. Вскоре Граф вышел и направился по улице, руководствуясь указаниями госпожи Шафер. На углу он остановился, разглядывая квартал, где проживала его клиентка. Оснащенная единственным тусклым фонарем, улица тонула во мраке, и лишь на отдаленном перекрестке виднелись такие же тусклые огни следующей улицы. Меблированные комнаты помещались в третьем от угла доме. Его близнецы из красновато-коричневого песчаника возвышались по обеим сторонам улицы, образуя стены узкого ущелья. Не светилось ни одно окно. Видимо, большинство зданий пустовало или было перестроено из частных домов в жилища более дешевого уровня. Улица была темной и пустынной. Такая могла привидеться лишь в ночном кошмаре.

Нечто нереальное чувствовалось и в удушливом, словно исходящем от раскаленной печи, неподвижном воздухе. Странная улица, мертвые дома, запустение, порожденное войной.

Граф шел по северной стороне улицы-призрака, мимо темных дверей и неосвещенных вестибюлей, мимо маленького островка света, отбрасываемого уличным фонарем, к меблированным комнатам, где жила Лидия. Там тоже царил мрак. Помнится, клиентка обещала, что будет ждать в нижней гостиной. Вероятно, окна, закрытые ставнями по распоряжению хозяйки, не пропускали тусклый свет.

Граф уже приготовился тихонько постучать в дверь, когда заметил, что она приоткрыта. Держится на цепочке для прохлады, как и его собственная сегодня вечером? Подойти в Берне к дому из красноватого песчаника и обнаружить, что входная дверь открыта, – это было похоже на сон… На какой-то гадкий сон, потому что в сквозь щель на ступенях лестницы Граф заметил шляпку, украшенную розой…

Он рванул дверь на себя. Лидия лежала лицом вниз в крошечном вестибюле, вокруг валялись какие-то пакетики с покупками и открытая и опустошенная сумка. Бедная госпожа Шафер! Она слишком много всего накупила по пути домой. И слишком поздно пришла домой. Ей нанесли удар сзади, когда она отпирала дверь.

Граф, терзаемый запоздалым раскаянием, склонился над женщиной. К его горлу подкатила тошнота. Он коснулся ее еще теплой руки в нитяной перчатке. Но в человеке с проломленным черепом уже не могла теплиться жизнь. Граф выпрямился, взглянул сначала на сумку, затем на рассыпавшийся кулек конфет, перевел глаза на разбитую бутылку, источавшую сильный запах цитрусового напитка, на книгу в бумажной обложке, на журнал, на упакованную в целлофан зубную щетку… Господин Мартинели стал причиной смерти своего последнего друга! Какая жестокая насмешка судьбы.

Граф взял себя в руки, дернул дверной звонок и тихонько растворился в темноте. Неспешным шагом пройдя до ближайшего переулка, он устремился к Бюмплитцштрассе, где остановил авто и за полчаса до полуночи оказался возле своего дома.

Графа все еще сотрясала нервная дрожь, когда он шагнул в уютную темноту прихожей. Свет у входа включать не стал, а, бог весть по какой причине, решил воспользоваться выключателем, что размещался возле гардероба для верхней одежды, напротив лифта. Тихо преодолев пару метров, Граф протянул было руку к маленькой черной кнопке, но замер и чуть повернул голову, уловив какой-то странный звук, донесшийся со стороны его кабинета. Рассмотреть, конечно, ничего не удалось, однако в голове мигом проскочила мысль: «Если у него пистолет, тогда конец».

Дальше Граф действовал автоматически. Он схватил и потянул на себя дверцу лифта – если подъемник внизу, она откроется. Лифт оказался на месте. Граф скользнул внутрь, дверца за ним захлопнулась, и лифт медленно пополз вверх. Он услышал, как кто-то на первом этаже трясет дверцу и шарит по стене руками – незваный гость, по-видимому, решил, что его жертва укрылась в буфете или в шкафу. Эти несколько минут промедления позволили Графу достичь второго этажа, выскочить из лифта, броском пересечь вестибюль и нырнуть в библиотеку, пока незваный гость топал по лестнице. Граф мигом запер на ключ дверь библиотеки – надежную дверь, сделанную из красного дерева на века, – и остановился посреди комнаты, вне пределов досягаемости злоумышленника. К несчастью, телефонные аппараты находились на первом этаже и в подвале, поэтому Граф просто завопил в пустоту:

– Полиция? Ограбление! – и тем же громовым голосом назвал адрес и имя.

Все это время он не спускал глаз с двери, но, к счастью, взрыва не последовало, замок оставался на месте. Со вздохом облегчения Граф подошел к переговорной трубе около каминной полки и дернул ручку звонка. Вскоре до него донесся свистящий звук.

– Антуан? – тихо спросил Граф.

– Да, – Антуан говорил из подвального помещения, находившегося в передней части дома.

– Закройтесь на ключ и позвоните в полицейский участок. Говорите тихо. Скажите им, чтобы направили к нам патруль. Не шумите и не выходите оттуда, пока не придут полицейские, затем впустите их через черный ход.

– А что случилось?

– В доме грабитель.

Следующие несколько минут Граф изучал карту автомобильных дорог и расписание поездов. К тому времени, когда он нашел то, что требовалось, раздался громкий стук в дверь. Граф распахнул ее и впустил Антуана и полицейского. Старый слуга тотчас заговорил жалобным голосом:

– Неудивительно, что к вам забрался грабитель, господин Граф. Вы оставили открытым окно кабинета, а обычно оно заперто, и я поэтому не проверяю его по ночам. Я даже не мог предположить, что вы откроете его, ведь есть вентилятор!

– Я вас и не обвиняю. А эта техническая новинка просто гоняет горячий воздух. Меня отвлек клиент. Спуститесь и приготовьте для нас мятный коктейль со льдом, не забудьте добавить кирша, – распорядился Граф. – Я полагаю, ваш коллега, – обратился он к полицейскому, – обыскивает дом? Бесполезно. Наш друг-грабитель слышал, как я вызывал полицию.

Антуан, ворча, удалился. В библиотеку заглянул второй полицейский, и вся компания спустилась в кабинет. Граф пригласил блюстителей порядка устраиваться поудобнее. Полицейские одобрили его находчивость, позволившую спастись с помощью лифта, однако не удержались и от нотации. Вбежал кот Мартин, и один из полицейских пожалел, что это не собака.

– Что вы имеете в виду, когда говорите – плохо, что он не собака? – оскорбился Граф. – Вы хотите сказать, что он залаял бы на взломщика? Но он лаял бы и на молочника, не так ли?

Антуан принес напитки, а с ним одновременно появился лейтенант Пикар из отдела по расследованию убийств.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал Граф. – Какому счастливому стечению обстоятельств я обязан?

– Я зашел в участок, когда поступил ваш сигнал бедствия, – ответил Пикар, усаживаясь и принимая стакан из матового стекла. – Редкий случай, не правда ли? Наступают на пятки?

– Что вы имеете в виду, черт побери? У меня на всем свете нет врагов.

– Это все нервы. Взломщик вам привиделся. То, что вы слышали, было лишь порывом ветра из окна, которое вы по невнимательности оставили открытым. Он сдул бумаги с вашего письменного стола.

– Где же этот ветер? – пожал плечами Граф, обмахиваясь газетой.

– Давайте выкладывайте все начистоту. Не могли же вы вызвать нас в такую ночь просто так.

– Мне, как налогоплательщику, положена защита от кантона.

– Полиция обязана защищать тех налогоплательщиков, которые закрывают окна первого этажа. Рад, что вашей жены нет в городе.

Полицейские из патрульной машины сидели, держа бокалы в правой руке, а сигареты в левой, и с недоумением поглядывали то на Графа, то на Пикара. Они испытывали благоговейный страх из-за той фамильярности, с которой общались их начальник и этот господин.

– Это все последствия войны. Никто не полезет в фасадное окно, когда на улице полно полиции, – укоризненно заметил Граф.

– Сейчас мы можем свалить на войну множество вооруженных грабежей, – ответил Пикар. – Только что подобное произошло в западной части города. Я слышал краем уха, что приятной молодой женщине, ассистенту зубного врача, раскроили череп на пороге дома, где она жила. А убийца оказался таким джентльменом, что даже позвонил в дверь.

– Не может быть! – уставился на него Граф.

– Полицейский врач, быстро добравшийся до места преступления, смог установить, что смерть наступила за полчаса до его прихода. Конечно, звонил не убийца, я шучу. Скорее, какой-нибудь прохожий, заметивший открытую дверь. Заметил, а свидетельские показания давать не захотел. Вот как вы – граждане – поступаете, никакого чувства ответственности.

– Вряд ли прохожий рассказал бы вам больше, чем вы узнали, – возразил Граф.

Он удивился, как все точно рассчитал убийца, и запоздало подумал, что мог бы тоже лежать на ступеньках дома с меблированными комнатами. Он чуть-чуть опоздал к кровавой раздаче.

Пикар встал, полицейские поднялись вслед за ним.

– Полагаю, вы не настаиваете, чтобы мы провели обмеры места преступления и прочих помещений, – поинтересовался тот, что первым зашел в библиотеку.

– Обмеры? Это наводит на меня тоску.

– На нас тоже, однако, мы должны выполнять эту рутинную работу.

Граф, заверив блюстителей порядка, что этого точно не требуется, и поблагодарив за оперативность, проводил всех троих до входной двери.

Оказавшись на улице, полицейский помоложе, будучи в приподнятом настроении от выпитой водки и желая войти в доверие к старшему по званию, неуклюже заметил, что этот Граф подозрительно нервный тип. Пикар остановился и сурово взглянул на младшего по званию.

– Кто?

– Ну, этот Граф. Вы же сами сказали, когда подшучивали над ним.

– Верно, подшучивал. Но запомни, этот господин вызвал вас, – веско произнес Пикар, – только потому, что убийца стоял между ним и входной дверью. Если бы не его маленький лифт, он был бы уже мертв.

На следующее утро после завтрака Граф позвонил доктору Этьену Бьянчи. Казалось бы – несложное дело – дозвониться, но время шло, а поговорить все не удавалось.

Сначала Граф разыскивал доктора дома, потом – на квартире пациента, прилетевшего из предгорий итальянских Альп на личном аэроплане, затем в личном кабинете подле роскошной набережной Гюстав-Адор и, наконец, в больнице де Гранжетт. Регистраторша сообщила, что доктор готовится к операции и его к телефону позвать нельзя – Граф приготовился умолять и плакать, но вызванная на разговор ассистентка доктора Бьянчи примирила обе стороны, пообещав, что поговорит с врачом. Спустя несколько минут Бьянчи заорал в трубку:

– Граф? Если ты о Кларе, то оставь меня в покое. Она прекрасно себя чувствует.

– Я не о Кларе.

– Если тебя призывают в армию, я и пальцем не пошевельну. Это против моих принципов.

– Армия, видимо, гораздо лучше, чем то дерьмо, в котором я оказался.

Бьянчи перестал шутить:

– Доконали тебя разъезды.

– Да ни при чем тут разъезды.

– Но ты же собираешь информацию.

– Да! Только этим и занимаюсь. У тебя есть возможность провести для меня небольшое расследование?

– Какое расследование? По токсикологии? Почему бы тебе не обратиться в лабораторию?

– Дело личное и очень деликатное. Ты мне сначала скажи – можно вызвать лейкемию или фальсифицировать ее симптомы?

– Ее саму – нельзя, что-то похожее – можно.

– Как?

– Сульфамидами. Надо только скормить своей жертве большую белую таблетку или поставить капельницу. Это разрушит белые кровяные тельца.

– А как отличить?

– Ну, настоящая лейкемия и сульфамидное отравление все-таки разные вещи, и эта разница непременно будет замечена и должным образом прокомментирована, если, конечно, анализ крови сделает квалифицированный медик, а не уборщица, заменяющая ушедшего в армию специалиста.

– Весьма признателен тебе за эту информацию, Рыжий.

Доктор Бьянчи славился своей шевелюрой, но вовсе не рыжей, как можно было бы подумать, услышав его прозвище, а скорее цвета воронова крыла. Забавная кличка прилипла к доктору совсем по другой причине – характером, да и манерами он напоминал нежно любимого всеми детьми циркового клоуна. В университете его именовали только Рыжим, и он страшно гордился, что никто и никогда не называл его Этьеном больше одного раза.

– Пожалуйста, – ответил Бьянчи. – А что, кто-то испробовал новый способ убийства?

– Нет, если ты ничего не забыл мне сказать. Но, по крайней мере, я хоть об этом перестану думать. А теперь мне нужна характеристика твоего коллеги, некоего доктора Троллингера. Насколько я могу судить, ему около шестидесяти, практикующий врач, когда-то специализировался в диагностике, связан с больницей Святого Дамиана в Берне.

– Святого Дамиана? Ее бы уже давно закрыли, если бы не война. На пожертвования ее содержать невозможно, а других денег просто нет.

– Надеюсь, они еще в состоянии определить лейкемию по анализу крови?

– Уверяю тебя, это могут сделать где угодно! Вероятность ошибки равна нулю.

– А если они перепутали стекла с мазками крови?

– А сколько, по-твоему, пациентов с лейкемией поступает в обычную больницу за неделю? Ты же спрашиваешь о скоротечных случаях. – Доктор Бьянчи помолчал минуту, а добавил: – О докторе Троллингере я никогда не слышал.

– Вчера я впервые имел удовольствие познакомиться с ним. Похоже, он а последние годы сильно опустился.

– Эй, Граф, тебе стоит вести себя поосторожнее. Ты ходишь по лезвию бритвы.

– Я ужасно храбрый! Это вы – профессионалы – осторожничаете. Так вот, не мог бы ты раздобыть для меня сведения об этом Флориане Троллингере?

– Проверять представителя своей профессии – щекотливое дело. Мне придется копаться в архиве или искать общих знакомых.

– Я не выдам тебя, старик.

– Рассчитываю на это! Подумаю, что можно сделать, и позвоню.

– Это очень срочно.

Граф положил трубку, затем набрал другой номер. Голос нового собеседника звучал жестко, резко и деловито. Правда, стоило Графу раскрыть рот, как его узнали и прямо-таки зашлись от восторга.

– Кого слышу! Наконец-то решили обратиться к профессионалам, Граф?

– Мой помощник сторожит наши границы, но я надеюсь, что могу довериться близкому приятелю Пикара.

– Неплохой парень, правда? Он ведь был уверен, что мы познакомимся. Так какие у вас проблемы?

– Начнем с того, что это совершенно конфиденциальное дело. Участие полиции просто недопустимо. Пикар и его коллеги тут не помощники.

– Понятно.

– Теперь конкретно – мне нужен человек, который сможет внимательно наблюдать за одним врачом. Если объект – предположим, что он все-таки уважаемый гражданин, – обнаружит слежку, то мы рискуем получить иск на тысячи франков.

– Мои ребята еще никого не подводили.

– У вас есть сейчас подходящие люди, осторожные и благоразумные?

– Ну, здоровых и молодых у меня нет – это и понятно. Есть пара шустрых старичков. Они хорошие оперативники, но долго бегать уже не могут. Если вам требуется круглосуточное наблюдение, то нужны хотя бы трое, но столько народу у меня нет.

– Ничего страшного. Этот человек – врач: два раза в день он принимает больных в своем кабинете, а потом ходит по домам и, вероятно, посещает больницы.

– Это уже легче.

– К тому же я разработал план действий.

– В вашей предусмотрительности я не сомневался ни минуты. Вы придете сюда, чтобы встретиться с парнями? Или пришлете интрукции?

– Лучше зайду. В два часа устроит?

– Прекрасно.

Граф спустился в свой кабинет, открыл шкафчик с картотекой, вытащил Шекспира и понес рассыпающийся том в домашнюю лабораторию. Несколько минут он уныло рассматривал отмеченную печатью запустения комнату: заставленные пыльными стеклянными колбами и бутылями полки, закрытые шкафы, длинные столы, покрытые пятнами реактивов раковины умывальника, закрытую чехлами аппаратуру…

Когда граф, мокрый от пота, но весьма довольный, вышел из лаборатории, в одной руке у него был томик Шекспира, в другой – исписанный листок бумаги. Он направился в кабинет, прошел к письменному столу, открыл машинку и напечатал следующее:

БУРЯ. Акт I. Сцена 1

Подчеркнутые отрывки

Однако этот малый меня утешил

Заметки на полях

Какой же я подлец!.. Он отъявленный висельник, а кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Боже, дай ему возможность дожить до виселицы! Сделай предназначенную ему веревку нашим якорным канатом: ведь от корабельного каната сейчас пользы мало. Если же ему не суждено быть повешенным, наше дело пропащее.

Акт II. Сцена 2

Подчеркнутые отрывки

…это безмозглое чудовище!

Жалкое чудовище!

Ну и простофиля же это несчастное чудовище.

А ты неплохо лакаешь, чудовище, право слово!

Заметки на полях

Простофиля? Ага!

Ищите женщину!

Граф с удовольствием перечитал эти пометки – в них по-прежнему крылась загадка, но характер таинственного господина Мартинели становился понятнее. Граф был приятно удивлен. С чувством выполненного долга он запер отпечатанный лист вместе с Шекспиром, забрался в ванную комнату и принял душ. Уже одевшись, он услышал, как Антуан зовет его к ланчу.

После еды последовали кофе с сигаретой – Граф отправился на метро в деловую часть города. Ноги сами несли его по хорошо знакомому маршруту – он зашел в старомодное конторское здание, затаившееся в узком мрачном переулке, и поднялся в мансарду. Здесь на одной обшарпанных дверей висела табличка:

Ленц Гарнет. Сыскное агентство

Граф без стука вошел в маленькую душную комнату – на вентилятор господин Гарнет не тратился. Глава агентства, лысый толстый человек сидел за массивным столом в одной рубашке, но его бледная кожа блестела от пота. Перед ним у стены на узкой неудобной скамейке расположились два старика. Один, высокий и худой, выглядел нездоровым. Другой, низкорослый и настороженный, со скошенным подбородком, походил на голодную белку.

– Рад вас видеть, господин Граф, – начал Гарнет. – Это господин Тринкл, а это – господин Иг. Оба никогда меня не подводили. Им можно доверить даже миллион франков, а в оперативной работе им нет равных. Они уверены, что и сегодня ни один, даже очень ловкий, субъект не сумеет скрыться от них, даже если очень захочет.

Граф присел и угостил всех троих сигаретами.

– Доктор Троллингер вряд ли пустится в бега, – произнес он. – Полагаю, что и следить за ним будет не очень трудно. Он не собирается покидать город. И если не произойдет ничего экстраординарного, скучная рутинная жизнь небогатого врача потянется дальше. Я мог бы, конечно, и сам проследить за ним, но, боюсь, заметив меня, он слишком сильно испугается, а прятаться я не умею – мне как-то не приходилось прежде тайно наблюдать за людьми… В сущности, меня интересует, чем он занимается в свободное время. Если уважаемый доктор внезапно решит попутешествовать, вам надлежит следовать за ним – я оставлю господину Гарнету достаточно денег, чтобы оплатить расходы на переезды и гостиницы… Для облегчения задачи я предлагаю вам переехать в меблированные комнаты напротив его апартаментов. Там висит объявление: «Аренда». Кажется, свободное помещение находится на третьем этаже по фасаду – несмотря на погоду, окна там закрыты, и на них нет занавесок.

– Меблированные комнаты? – мрачно переспросил тощий Тринкл.

– Да. Приемные часы доктора с 12 до часу дня и с 8 до 10 вечера. Возможно, он проводит массу времени в больнице Святого Дамиана. Это такой неопрятный, массивный человек, немолод. Представьте, у него есть машина! И, похоже, разрешение на использование ее. Она старая, но на ходу. Вам придется пользоваться таксомоторами или наемными экипажами – я выделю определенную сумму для этих целей.

Иг заметил, что им все же понадобится автомобиль, поскольку сейчас не так просто поймать такси на улице.

– Значит, оформите заказ заранее – пусть лучше стоит и ждет, – сказал Граф.

– Ну, хорошо. – Гарнет вытер мокрое лицо огромным льняным платком с монограммой. – А за кем мы охотимся? Этот пожилой доктор – преступник? Даже как-то не верится. Он опасен?

– Увы, у меня нет никаких доказательств – иначе я бы сейчас разговаривал с полицией, а не с вами, уважаемый Гарнет, – ответил с улыбкой Граф.

– Я говорил коллегам, что вы порой действуете интуитивно.

– Ну, вы преувеличиваете – я не стал бы нанимать господ Тринкла и Ига только потому, что мне почудилось неладное. У меня есть и факты. Правда, их маловато.

– Я хотел сказать, что вы выстраиваете судебное дело. Наркотики?

– Пока не знаю. Доктор Флориан Троллингер для меня загадка.

– Ну, когда Тринкл и Иг займутся им, ничего загадочного в нем не останется. Тринкл предпочитает работать ночью, докладывать будет в восемь утра. Иг станет звонить вам в восемь вечера. В случае крайней необходимости они отыщут вас где угодно, а кроме того, обычно оперативники поддерживают связь со мной.

– Звоните в любое время дня и ночи. Номер у вас есть. К сожалению, я, видимо, не смогу связываться с меблированными комнатами: вряд ли там до войны успели установить телефон. А теперь о финансовой стороне дела… – И Граф вынул бумажник.

Из конторы Гарнета он пошел на остановку трамвая и в очередной раз отправился к дому, где покойный Мартинели арендовал квартиру. Помедлив минуту, Граф шагнул в светлый вестибюль – швейцар в синей униформе устремился ему навстречу.

Граф достал из бумажника газетную вырезку, которую Лидия отыскала в ведре для угля.

– Я пришел узнать, сдается ли эта квартира в субаренду?

Швейцар взял клочок бумаги и внимательно рассмотрел его, потом взглянул на посетителя и сказал, что выяснит. Он проскользнул мимо лифтов в глубину здания и вскоре вернулся с моложавым мужчиной в скромном костюме – видимо, управляющим. Вновь прибывший выглядел несколько озадаченным – казалось, вырезка жгла ему пальцы.

– Вы хотели бы снять эту квартиру до конца лета?

– Если она не очень большая и плата умеренная. Меня зовут Граф. Мы собираемся заново отделывать дом. И жена считает, что жить в нормальном доме гораздо удобнее, чем в отеле.

– Честно говоря, я не уверен, что ее можно снять.

– Нет? А мне говорили, прежний арендатор умер.

– Вы знали его, господин Граф?

– Я дружил с его приятелем, – устало ответил Граф – ему показалось, что эту фразу он произнес по крайней мере пятьдесят раз за последние двадцать четыре часа.

– Дело в том, что я не знаю планов госпожи Мартинели.

Граф вздрогнул от неожиданности, однако постарался как можно быстрее взять себя в руки. Мысленно сосчитав до десяти, он сказал:

– Вот уж не думал, что госпожа Мартинели здесь.

– Она получила извещение о смерти мужа и сразу приехала сюда из Женевы.

– Да, расстояния в наши дни совсем ничего не значат.

– Конечно.

– Какой это удар для бедной женщины!

Управляющий выглядел так, словно несчастье постигло его самого.

– Мы и понятия не имели о существовании госпожи Мартинели, – с горечью сказал он. – Она приехала вместе с племянницей. Сначала ей хотелось пожить в этой квартире – господин Мартинели снял ее до первого октября. Она думала, что здесь накопилось множество неотложных дел, а оказалось, что все уже улажено. Я спрошу ее и дам вам знать.

«Похоже, бедняге срочно требуется помощь», – весело подумал Граф и вручил управляющему свою визитную карточку со словами:

– Боюсь, что разочарую вас – и ее. Ваш дом – роскошное жилище, пожалуй, мы к таким не привыкли.

– Условия могут оказаться вполне приемлемыми, – скорбно ответил управляющий – бесконечное сомнение сквозило в его голосе.

– Ладно. Мне можно позвонить. У вас ведь есть разрешение на пользование этим видом связи, не так ли?

Всерьез озадаченный сложившимся фрагментом мозаики Граф вышел на душную, залитую солнцем улицу, забыв про шляпу в руке. Он постоял в нерешительности несколько секунд под аркадой, затем остановил таксомотор и поехал домой. На лестнице, ведущей в библиотеку, Графа настиг телефонный звонок – прыжками одолев оставшиеся ступеньки, он, задыхаясь, подбежал к аппарату и выдохнул:

– Да?

– Господин Грапп? Это госпожа Марта Мартинели.

– Граф. Слушаю. Простите, что запыхался, госпожа Мартинели. Я ловил кота.

Это фривольное объяснение должно было объяснить безутешной вдове, почему он не очень-то торопился взять трубку, – впрочем, если бы голос ее звучал подобающим образом, Граф не позволил бы себе подобной выходки. Но сейчас ему в ухо вгрызся высокий, пронзительный, крайне неприятный звук, к тому же эта женщина неправильно произнесла его имя. Однако, госпожа Мартинели обладала и другими недостатками – по крайней мере учтивой и любезной ее тоже трудно было назвать, – выслушав пояснение Графа, она погрузилась в долгое молчание.

Когда к женщине снова вернулся дар речи, Граф даже отодвинул трубку от уха.

– Мне сказали, что вы заходили по поводу квартиры.

– Да, но боюсь…

– В любом случае, мне хотелось бы встретиться с вами, господин Грапп. Управляющий сказал, что вы знали моего мужа.

– Он немного ошибся. Я был знаком с человеком, который был знаком с господином Мартинели.

– Речь идет о госпоже Шафер? Это вы заходили с ней в больницу вчера вечером?

– Да.

– Естественно, я бы хотела поговорить с ней, но у меня очень мало времени. Я заказала билет на сегодняшний поезд до Женевы – он уходит в шесть вечера. Поэтому хорошо было бы с вами встретиться, а ее искать мне некогда. Да и не хочется разговаривать с посторонними людьми, если в этом нет нужды. Это вполне естественно.

– Вы уже уезжаете?

– У меня масса дел, а здесь мне делать практически нечего. И мне еще очень повезло, что удалось раздобыть возвращенный билет на поезд.

– Но это же страшно утомительно – тряска, жара…

– Да, я только что имела удовольствие. Если бы вы смогли подъехать сейчас, пока я тут и со мной представитель банка, я была бы вам очень обязана. – Женщина помолчала и добавила: – Я никого не знаю в Берне. Я не знала, что мой муж болен. Я просто ошеломлена.

– А вы говорили с лечащим врачом и персоналом из больницы Св. Дамиана?

– Я звонила в больницу. Они рассказали мне о госпоже Шафер. Мне очень хотелось бы узнать о том, как мой муж жил в Шпице и об этом человеке, Шмиде.

– Я приеду через несколько минут.

Конечно, новость о внезапной смерти мужа способна выбить из колеи любую женщину – бедняжка может погрузиться в бездну отчаяния и даже сойти с ума. Но безжизненный резкий голос госпожи Мартинели звучал довольно спокойно. Неужели она в самом деле такая тупая? Навряд ли.

Выйдя на улицу, Граф остановился и взглядом взломщика осмотрел широкий выступ под окном, выдававшийся влево от ступенек парадного крыльца. От выступа до железных поручней крыльца – не больше шага, а в кладке из песчаника над ними было за что ухватиться – там висел один из двух привезенных Графом из Италии настенных фонтанчиков: львиная морда, а под ней резервуар в форме раковины. Они использовались как цветочные горшки. Сейчас в них росла герань. Резной лепесток хрупкой раковины мог выдержать немалый вес – даже не особенно ловкого человека, задумавшего забраться в чужое окно…

Для женщин определенного типа – а госпожа Мартинели явно относилась именно к нему – важно всегда и при любых обстоятельствах настаивать на собственной правоте, а при случае и лишний раз преподать моральный урок.

– Вот! – торжествующе воскликнула она. – Теперь ты видишь, Люсет! Эту Шафер ограбили и убили на пороге собственного дома. Теперь ты, наконец, поймешь, что юной девушке бродить по Берну небезопасно!

– Вряд ли в столице страны ежедневно кого-нибудь убивают! – возразила госпожа Дион. – Не правда ли, господин Граф?

– Если жить не в заброшенных кварталах, то даже встреча с карманником вам не грозит. Наверное, госпожа Шафер сняла квартиру в темном переулке… Очень неприятная новость, госпожа Мартинели.

– Еще бы! – Госпожа Мартинели, как трудолюбивый муравей, постоянно возвращалась к избранному пути. – Теперь я ничего не узнаю о Шпице и этом несуразном Шмиде.

Госпожа Дион, прислонясь к косяку двери, заговорила без всякого сочувствия:

– Я могла бы вам написать. Наверное, я увижу Шмида, если он будет на похоронах.

– Ты не знаешь, как с ним говорить и что спрашивать. – Госпожа Мартинели неторопливо вернулась в гостиную и опустилась на кушетку. Граф и госпожа Дион последовали ее примеру. – Да, очень странное совпадение, – произнесла вдова. – Просто судьба! Полицейский сказал, что содержательница меблированных комнат чрезвычайно расстроена – почти рыдает. И попросил меня представиться. Я тут же бросила трубку. Зачем? Мне совсем не хочется попасть в газеты. Ничего не понимаю в истории с этой Шафер, господин Граф. Мой муж хорошо знал ее? Как вышло, что они подружились?

– Они беседовали о литературе и прочих вещах, как это бывает. Знаете, госпожа Мартинели, он дал ей почитать книгу – книгу из вашей домашней библиотеки, судя по надписи – томик Шекспира.

– Так вот куда она делась! Я заметила пустое место на книжной полке сразу после отъезда мужа. Думала, что он читал книжку дома и бросил куда-нибудь. Мне и в голову не пришло, что он брал ее с собой. А где она сейчас?

– У меня. Госпожа Шафер оставила мне этот томик вчера вечером. Она пыталась связаться с вашим мужем, чтобы вернуть его.

Казалось, эта мысль Графа понравилась госпоже Мартинели.

– Господин Мартинели, как вы знаете, поспешно уехал из Шпица, потому что заболел. Он забыл о своей книге и, боюсь, о госпоже Шафер тоже.

– Неудивительно, – с удовлетворением произнесла госпожа Мартинели и тут же спохватилась. – Это книга из шеститомной серии, господин Граф. Возможно, если бы вы вернули ее…

– Я ее перешлю.

– Шеститомник может чего-то стоить. Никогда не знаешь, что делать с этими старыми книгами.

– Ну, на деле, вы знаете.

– Знаю? Что знаю? – вдова казалась озадаченной.

– Люди все знают о старинных книгах, тетя Женевьева, – вмешалась Люсет Дион.

– Да что ты говоришь!

– Однако, должен вам сказать, что ваш Шекспир не имеет рыночной цены, госпожа Мартинели, – продолжал Граф. – Издание хоть и английское, да год неважный – 1839. Переплет в плохом состоянии. На обложке стоит имя деда вашего мужа. Старика можно было бы похвалить за предусмотрительность, но это снизит цену почти до нуля.

– Никогда не замечала этого. Все же вы лучше пришлите его, господин Граф, если это вас не затруднит.

– Конечно, я же уже пообещал.

– А как вы познакомились с госпожой Шафер?

– Полагаю, это личное дело господина Графа, тетя Женевьева, – снова вмешалась Люсет.

Граф, однако, ответил:

– Теперь все, связанное с госпожой Шафер, является достоянием общественности. Я познакомился с ней только вчера – женщине срочно потребовался мой квалифицированный совет. Она работала и поэтому смогла прийти ко мне только вечером. Моя профессия приводит ко мне самых разных людей. Например, некая дама находит на чердаке книгу или автограф. Что это? Громадная ценность или грязная бумажка? Иногда находка стоит кучу денег, а иногда – ничего… Госпожа Шафер принесла с собой томик Шекспира, и я предложил, чтобы она оставила его у меня, пока мы съездим в больницу. У меня были дела в центре города, поэтому я решил проводить ее. Она казалась довольно одинокой и беспомощной. Милая, простая, наивная девушка. Так вот, в больнице нам сказали, что ваш муж умер, и мы отправились в похоронное бюро Галлер.

– Вы были в похоронном бюро? – В холодных глазах госпожи Мартинели появилось нечто вроде изумления.

Люсет Дион отошла к ближайшему окну и стояла там, рассматривая алую герань в цветочном ящике.

– Да. Знаете, госпожа Мартинели, у госпожи Шафер сложилось впечатление, что ваш муж был одиноким человеком. Она была старомодна и педантична. Даже цветы ему купила.

– Бесчеловечно, – тихо произнесла госпожа Мартинели.

Граф удивленно поднял брови.

– Как он мог так поступить со мной! – взвизгнула вдова. – В какое положение он меня поставил!

– Он вряд ли думал об этом. Он же умирал! Он всегда был добрым, – прерывающимся голосом сказала Люсет.

– Добрым? Добрым?!

– По крайней мере, – продолжал Граф, – могу вас заверить, что фирма Галлер со своей стороны контракт выполнила. Я видел вашего супруга. Он недолго страдал, госпожа Мартинели. Совершенно спокойное лицо, хотя и бледное. Но я думаю, это от природы – светлые волосы, белая кожа.

Госпожа Мартинели произнесла нечто неразборчивое, а затем строго посмотрела на племянницу.

– Ты просто делаешь вид, что безмерно уважаешь моего покойного муженька! – неожиданно взвизгнула она. – Ты бросаешь меня одну и едешь сюда в поисках работы… Разве ему это понравилось бы? Тебе нет никакой необходимости работать.

– Я пытаюсь стать самостоятельной, – мягко ответила Люсет. Ее мелодичный голос и манера немного растягивать гласные производили приятное впечатление. – Вы и так долго заботились обо мне. Пожалуйста, не считайте меня неблагодарной, тетя Женевьева.

– Это решение расстроило бы твоего дядю.

– Он бы не возражал.

– Я лучше знаю, против чего возражал бы мой муж.

Всем своим видом Люсет, казалось, опровергала это утверждение.

– А где же ты собираешься жить, если Христианская ассоциация тебе не подходит?

– На Герехтигкайтсгассе.

– В Альтштаде? У тебя слишком мало денег.

– Вы ошибаетесь. Там совсем не дорого. В этом районе живут конторские служащие и машинистки – вряд ли они много зарабатывают.

– А мне говорили, что там много разного рода подозрительных личностей. Помнишь ту ужасную историю, о девушке, которая едва заживо не сварилась в ванне? Ее нам рассказала дочь госпожи Франк.

Граф не удержался и широко улыбнулся, а коралловые губки Люсет Дион чуть дрогнули в усмешке, но при этом что-то похожее на две очаровательные ямочки на мгновение появилось на ее щеках.

– Ну, хорошо, – не обращая внимания на Графа, продолжала госпожа Мартинели, – а что ты собираешься делать до того, как сядешь в поезд? Он ведь уходит в полночь.

Граф робко предложил свою помощь – казалось, ему искренне хотелось позаботиться о госпоже Дион.

– Она пообедает, – пояснил он, – и мы можем пройтись по городу.

Люсет застенчиво взглнула на него из-под длинных ресниц и тихо сказала:

– Мне бы очень хотелось посмотреть казино.

Граф подумал, что девушка привыкла к подобным предложениям от лиц противоположного пола. Но и госпожа Мартинели прониклась к нему явно незаслуженным доверием.

– Вы очень добры, – любезно сказала она.

– Тогда, может, сейчас и отправимся? Наверное, госпожа Дион хочется посмотреть Берн при дневном свете?

– Я готова.

Люсет выпорхнула из комнаты за своим чемоданом. Госпожа Мартинели, нахмурившись, посмотрела ей вслед.

– Ох, уж эта молодежь. – Вдова тяжело вздохнула. – Не нравится мне это…

– Знаете, госпожа Мартинели, я уверен, что госпожа Дион нигде не пропадет, тем более в Берне.

– Она думает только о себе. Я взяла ее в нашу семью, когда умерла моя сестра. Сводная сестра… Хотя у меня перед ней не было никаких обязательств. Это произошло шесть лет назад, а Люсет было всего шестнадцать. Муж разрешил мне устроить девочку в хорошую школу. Естественно, мы считали, что она не должна сама зарабатывать себе на жизнь.

– Вероятно, в этом-то вся и беда. От скуки молодые девушки готовы пуститься во все тяжкие, особенно в наши дни, когда им нечем заняться.

– А молодые люди уезжают из страны… Она права, в Ла Роше ей совершенно нечего делать. Но мне казалось, что прежде она и не мечтала о переезде. Это прекрасный небольшой городок, там у нас милые, весьма патриотично настроенные соседи и много военных заказов.

– Вы и теперь там будете жить?

– Да, только переселюсь в дом поменьше. Неподалеку от нашего дома продается один замечательный домик – я в него просто влюблена. Он мне как раз подойдет, особенно если Люсет решит все-таки жить отдельно. Господин Граф, вы думаете, она в самом деле устроится на какую-нибудь работу?

– Несомненно.

– Она обязательно захочет вернуться, когда поймет, что такое работа. Конечно, если она приедет в Ла Рош, я возьму ее к себе.

– А ваш муж, позвольте спросить, оставил ей что-нибудь? Она упоминается в завещании?

– Нет, конечно… Муж составил завещание очень давно. Тогда он еще и не знал о существовании Люсет. У нее есть несколько сотен – наследство отца. Буквально перед самым нашим отъездом она побежала в банк и получила наличными по чеку. Сняла со счета все подчистую. И ни словом не обмолвилась об этом, пока мы не добрались сюда. Проделала все скрытно.

– В этом возрасте они многое считают само собой разумеющимся.

– Господин Граф, а как вы думаете, может, я не получала писем от мужа из-за какой-нибудь ошибки? – неожиданнно сменила тему госпожа Мартинели.

– Ошибки?

– Например, этот Шмид забыл их послать. Я не могу… Просто не верю, что Говард мог так жестоко поступить со мной. В этом нет никакого смысла.

Граф встретился с мисисс Мартинели взглядом, через мгновение она отвернулась.

– В этом нет никакого смысла, – повторила вдова уже не так уверенно.

Вернулась Люсет Дион. Теперь на голове у нее была шляпка, украшенная цветами, в одной руке – жакет, в другой – чемодан. Граф взял у нее поклажу, попрощался за руку с госпожой Мартинели и вышел в холл. Рассерженная Люсет вылетела из столовой через несколько минут. В полном молчании они ждали лифт, а потом – так же безмолвно – ехали в душной кабинке. И только оказавшись внизу, в вестибюле, девушка заговорила:

– Тетя Женевьева рада, что я решила не возвращаться.

– Но она не признается в этом до самой смерти, – отозвался Граф.

Управляющий, господин Гумберт, выскользнув откуда-то из глубины дома, отвел Графа в сторону.

– Молодая дама не вернется в Женеву?

– Нет.

– Я не осуждаю ее за это.

– Осмелюсь напомнить: ее тетя пережила ужасное потрясение, – улыбнулся Граф.

– Поначалу я и сам считал, что с ней обошлись несправедливо, но теперь думаю иначе. Я не виню ее мужа, что он ухватился за шанс умереть спокойно. Только представьте себе эту женщину у вашего смертного одра! Добиваясь снижения платы за лечение, она замучила бы врача и сиделок и авансом потребовала бы скидки в аптеке и у гробовщика.

– Кстати, о докторах. Когда господин Мартинели уезжал отсюда в больницу, его сопровождал врач?

– Конечно! Я сам проводил его до авто, а Шмид придерживал дверцу. Потом, ни слова не говоря, Шмид вернулся в квартиру. Хоть он и молчал, было видно, что сильно переживает.

– Он вам понравился, да?

– Нечто вроде неотшлифованного алмаза. Ему явно не хватает настоящего воспитания. Но здесь он оказался на своем месте – просто ангел-хранитель какой-то. Знаете, иногда нам отчаянно не хватает таких людей… Да, так вот о враче. Конечно, Шмид лучше ничего не придумал, как сразу по приезде выбежать на улицу и кинуться в первый попавшийся кабинет. Доктор оказался чудаковатым стариканом, бессеребренником и неряхой, правда, в итоге выяснилось, что он превосходный специалист… Извините, кажется, я задерживаю вас.

– Вовсе нет, – ответил Граф, не сводя взгляда с Лю-сет Дион. Похожая на Артемиду, она стояла под аркадой и разговаривала со старым швейцаром. В трепещущей на сквозняке юбке и с выбившимися из прически кудрями, девушка казалась вольной, как птица.

– Я хотел попросить у вас совета, – вновь заговорил управляющий. – Старик Матти, наш ночной швейцар… Он беседует сейчас с госпожой Дион… Он хороший малый… Так вот он сообщил мне, когда пришел на дежурство и услышал о прибытии госпожи Мартинели, что недели две тому назад и в тот вечер, когда господина Мартинели увезли в больницу, кто-то сюда звонил. Нам, видите ли, удалось оставить у себя телефон, поскольку в доме обосновались несколько господ из правительства. Мы обходимся без коммутатора… У жильцов свои аппараты. Но, конечно, наш номер есть в городском справочнике. Однако господин Мартинели настоятельно просил нас… Он передал свое указание через Шмида… Так вот, он просил нас не соединять квартиру с городскими автоматами, так как болен. Поэтому Матти просто сказал звонившей, какой-то женщине, что с квартирой господина Мартинели нет связи. Ей, конечно, следовало бы написать ему. Ну, а когда она позвонила в следующий раз, Матти объяснил ей, что господина Мартинели увезли в больницу Святого Дамиана… Видите ли, тогда старик не придал этому значения. Сейчас во всех аптеках и конторах много новых работников, и он подумал, что одна из таких девушек звонит по поводу какого-нибудь незначительного дела… По крайней мере, ее голос звучал, как у неопытной продавщицы… Матти слышал подобное щебетание тысячи раз. Ну вот, а теперь, когда началась вся эта суета, оказывается, у одинокого господина Мартинели была жена, и еще куча людей имеет к нему какое-то отношение. Чертовски неприятно… Тут-то Матти припомнил эти телефонные звонки и забеспокоился. Как вы думаете, ему следует сообщить о них супруге покойного? И, самое главное, не закатит ли эта дамочка скандал, поскольку старик не записал ни имени, ни того, что хотела передать та женщина?

– Я знаю, кто и по какому поводу звонил, – успокоил его Граф. – Не волнуйтесь. Я уже все обсудил с госпожой Мартинели.

Гумберт радостно заулыбался.

– Уф. Просто камень с души сняли. Огромное спасибо. Я передам Матти. Честно говоря, мне не хотелось бы еще раз беседовать с той дамочкой наверху. Я рад, что она решила уехать. Надеюсь, мы получим остальную плату из наследства господина Мартинели. Контракт о найме подписан нашими жильцами, но мы как посредники чувствуем свою ответственность… Моральную ответственность…

– Деньги вы получите. У Мартинели, по-видимому, их было достаточно.

– Пожалуй, вдова могла бы раскошелиться.

– Ей это и в голову не придет.

– Да, вы правы. Но господин Мартинели был настоящим джентльменом.

Граф и Люсет Дион устроились под аркадами за выносными столиками небольшого кафе и заказали по бокалу вина: девушка предпочла розовое полусладкое, а Граф – херес. Люсет, выбрав кресло у стены, получила прекрасную возможность рассматривать наряды проходивших мимо горожанок.

– На моей шляпке слишком много цветов.

– Разве три – это слишком? – Граф посмотрел на ее головной убор, состоявший – на его взгляд – только из этих цветочков, и недоуменно пожал плечами.

– У них только по одному, – пояснила девушка.

– А зачем вообще нужны цветы?

– Это означает, что женщина отдыхает от забот. Радуется жизни.

– Любопытно.

Когда принесли напитки и канапе, Люсет сообщила, что дядя Говард всегда отмечал пользу от вовремя выпитой рюмочки кирша.

– И госпожа Мартинели тоже так считала?

– Она вообще не употребляет спиртного.

– Какая женщина!

– Я вижу, господин Граф, вы считаете, что я отношусь к ней ужасно, но я просто не выношу людей, которые говорят и поступают не так, как думают. Она, например, всегда подкрашивает волосы.

– Машинально?

– Нет, конечно. Ей их подкрашивают в парикмахерской. Но она утверждает, что никогда об этом не просила. А когда седина стала слишком заметной, тетя заявила, что в парикмахерской ей моют голову специальным шампунем, который «проявляет натуральный цвет»! И никакой седины у нее нет.

– Какое лицемерие! – Граф задорно улыбнулся. – Молодость жестока, хотя имеет на это моральное право. – Госпожа Дион рассмеялась. – Но ваша тетушка – не бесчувственный манекен. Люди могут подавлять в себе эмоции, называя самообладанием то, что когда-то ценилось очень высоко.

– Не думаю, что тетя Женевьева может испытывать хоть какие-то эмоции.

– Вы ошибаетесь.

Люсетт Дион отпила глоток вина, потом задумчиво проговорила:

– Нет, я знаю ее достаточно хорошо.

– Неужели? Но то же самое могли бы сказать и ее друзья в Ла Роше, однако их мнение отлично от вашего.

– Вот уж кто ее не знает, так это они!..

Граф расплатился и предложил госпоже Дион:

– Пойдемте, Балли ждет вас.

Свернув на Кохенграссе, они добрались до площади перед Бернским казино – замечательным зданием в стиле позднего барокко. Люсет с искренним интересом стала рассматривать эту «обитель порока», но тут к ней и Графу устремился коренастый молодой человек с коротко подстриженными волосами и в самой что ни на есть гражданской одежде. Не обращая внимания на Графа, он шагнул к Люсет и крепко сжал ее руку чуть повыше локтя.

– Удалось все-таки, милая!

– Как видишь, Франц. – Она мягко освободилась от крепко державшей ее руки. – Я хочу познакомить тебя с господином Графом. Он проявил такое участие к моей судьбе, что я рассказала ему про наши планы.

Юный Балли гордо вскинул голову, церемонно кивнул Графу и холодно произнес:

– Благодарю.

Присутствие Графа, очевидно, рассердило юношу – Балли нахмурился, хотя тридцатисемилетний штатский вряд ли мог стать его соперником. Граф, проявив корректность и такт, одарил избранника Люсет дружелюбной улыбкой.

– Очень рад с вами познакомиться. Но мне пора. Счастлив оставить госпожу Дион в надежных руках.

Уходя, он оглянулся. Спутник Люсет настойчиво тянул ее ко входу в кафе…

На следующий день, в пятницу 30 июля, утром, Граф выслушал господина Тринкла. По какой-то причине того забавляла вся эта ситуация, но держался он вполне официально и докладывал, сверяясь с записной книжкой.

– Объект наблюдения, – начал он, – завершил прием пациентов в 21:45.

– И все они были людьми самого скромного достатка?

Тринкл удивленно посмотрел на него.

– Так охарактеризовал их Иг, – пояснил Граф.

– Да. Когда ушел последний пациент, доктор сел в «мартини», стоявшую рядом с домом, и поехал к Ааре, потом по набережной прокатился почти до вокзала, свернул на северо-запад, в Ленггассе-Фельсенау. Я проделал весь этот путь в такси, которое ждало меня с 21:30.

– Очень предусмотрительно.

– Мы поехали к кварталу Ленгассе, остановились на углу, и некоторое время ничего не происходило. Затем объект вылез из машины, прошел почти весь квартал и остановился у частного дома, владельцем которого является некий господин Гарольд Граф.

– Не может быть!

Тринкл, довольный произведенным эффектом, продолжал:

– Он взглянул на фасад. Света не было…

– Я читал в библиотеке. И никаких предчувствий, даже мурашки по спине не бегали.

– Пересек улицу, постоял, посмотрел. Появился полицейский. Объект скрылся во внутреннем дворе, и полицейский его не увидел…

– Так.

– Зато заметил на углу меня и бросил устрашающий взгляд в мою сторону. Все логично – хватают только невинных прохожих, разве не так?

– Бывает, – уклончиво ответил Граф, вовсе не уверенный в невинности тощего Тринкла.

– Объект вышел со двора, еще немного постоял, вернулся к машине, сел в нее и поехал. Мы последовали за ним снова к центру, потом повернули в Маттенхоф-Вайссенбюль, там проехали до новенького квартала Вайссенбюль. Там он снова вышел у одного из зданий. Кстати, это здание явно старше, чем сам квартал – адрес я записал, – и позвонил. Дверь открылась и объект исчез за ней. Тогда я решил осмотреться. Оказалось, это два дома, соединенных переходом. Один из них обнесен глухой стеной – до уровня второго этажа. Явно не жилой. По телефону я узнал, что это «Дом Иеремии Валпа», а попросту – клиника для душевнобольных, алкоголиков и наркоманов.

– Возможно, у доктора Троллингера там пациент.

– Если это так, то он уделяет ему много внимания. Он пробыл там час и семь минут. Вышел в 23:33, поехал домой и выставил на крыльцо свою молочную бутылку. Я подумал, что он угомонился на ночь, но продолжал сидеть у окна. Часом позже он опять незаметно выскользнул из дома. Свою машину он успел поставить в гараж, поэтому на Кирхенфельд взял такси. Я едва не прозевал его. И мы снова оказались здесь!

– Да что же это такое!

– И все повторилось точь-в-точь, как в предыдущий раз, разве что полицейский не маячил. А обратно мы вернулись на трамвае. Таким образом, ночное представление завершилось в 1:34. Вероятно, вам следует обзавестись телохранителем.

– Обойдусь, пока вы и Иг занимаетесь этим делом.

Похвалив сыщика, Граф отпустил Тринкла и позвонил доктору Бьянчи.

– Рыжий, – начал он, – есть какая-то частная клиника или лечебница под названием «Дом Иеремии Валпа».

– Возможно. Никогда не слышал о ней.

– Где-то в Маттенхоф-Вайссенбюле, в квартале Вайссенбюль.

– Да, в городе осталось несколько частных клиник – большинство переехало за город.

– Она для душевнобольных, алкоголиков и наркоманов. Рыжий, мне нужно попасть туда.

– Нет ничего проще… – с энтузиазмом начал Бьянчи. Но Граф прервал его.

– Сейчас не до шуток! Кажется, у Троллингера там пациент. Мне нужно это выяснить.

Последовала пауза. Затем Бьянчи произнес:

– Это нелегко сделать, если ты хочешь, чтобы об этом никто не узнал. Я правильно понял?

– Само собой.

Помолчав, Бьянчи предложил:

– Постарайся приехать в Бернский госпиталь через полчаса, хорошо? Ты ведь помнишь моего племянника, Руди? Возможно, с его помощью нам удастся кое-что предпринять.

От неожиданности госпожа Лихтенвальтер остановилась на мгновение, крепко вцепившись пальцами в перила.

– Мы никогда не обсуждаем пациентов, – проговорила она.

– Тогда, возможно, доктор Бьянчи сможет рассказать мне об этом.

Госпожа Лихтенвальтер достигла нижней ступеньки лестницы, повернулась и взглянула на Графа. Он небрежно опирался о колонну винтовой лестницы.

– У наших больных есть привилегии, – твердо произнесла она.

– Так же, как и у врачей. Вам не мешает жить мысль о том, какие у них привилегии и насколько мы полагаемся на них? – спросил он с улыбкой.

– Проживем как-нибудь, – довольно грубо ответила она.

– А если доктор окажется негодным – иногда такое бывает, – он ведь все равно остается при своем? Вам, должно быть, это яснее, чем любому непосвященному.

И хотя за все время осмотра клиники Граф не слышал ни единого звука, не говоря уже о человеческих голосах, госпожа Лихтенвальтер, озираясь вокруг, спросила хриплым шепотом:

– О чем вы говорите?

– Я высказал вам лишь свою гипотезу.

– Не стоит здесь… Пройдемте в кабинет.

Она вошла в помещение, пропустила туда Графа, закрыла массивную, орехового дерева дверь и повернулась к посетителю.

– Ну, так в чем дело?

– Давайте сядем.

Она присела на краешек ближайшего стула, не сводя с него глаз. Граф занял место, на котором сидел прежде.

– Представьте себе следующую картину, госпожа Лихтенвальтер, – начал он. – Вот пациент – совершенно одинокий человек. Он находится в чужой квартире, болен. Приглашает незнакомого врача. Тот говорит ему, что он смертельно болен, скажем, лейкемией. Дает ему лекарства, например, сульфамиды, и постепенно доводит до состояния, в котором мог бы оказаться больной лейкемией. Наконец, объявляет, что пациенту необходима госпитализация, и отвозит его в больницу. Но – маленькая подробность: не в обыкновенную больницу, а в частную клинику, вроде этой. – Темный багровый румянец начал заливать желтое лицо госпожи Лихтенвальтер, но она все так же молчала. – Туда, где нет постоянных лечащих врачей, – продолжал Граф. – Туда, где доктор бывает лишь ограниченное время, а персонал очерствел и не обращает внимания на страдания наркоманов. А наш гипотетический больной уже законченный наркоман, и его жизнь постепенно гаснет от постоянного применения убивающих препаратов. И что же написано в свидетельстве о смерти? Нервное истощение от злоупотребления наркотиками. А кто его пишет? Да все тот же лечащий врач! Но наш доктор – очень деятельный человек! В этот же день на другом такси он привозит в нормальную больницу другого пациента, у которого действительно острая лейкемия. Конечно же, его регистрируют под именем первого, тот умирает под чужим именем; его и хоронят под этим чужим именем на кладбище. Единственный подвох в том, что внезапно появляется друг умершего и видит тело покойного в похоронном бюро. Что ж, это только гипотеза… Увидел ли друг то, что ожидал увидеть? Смогли бы вы сыграть в эту игру, если бы не нашлось пациента с лейкемией, похожего на другого человека?

– У меня тоже есть вопрос. Зачем это кому-то было нужно? – хрипло спросила госпожа Лихтенвальтер.

– Ну, вопрос не из легких. Финансовый мотив не просматривается, если только он не связан с завещанием жертвы. Он оставил завещание, речь в котором идет, по крайней мере, о ста пятидесяти тысячах франков. Если он умер до того, как его изменить…

Тогда госпожа Лихтенвальтер угрожающе продолжила:

– Об таком нельзя говорить, господин Граф. Вас могут привлечь за клевету.

– Верно. Но я разговариваю не с первым встречным, госпожа Лихтенвальтер. Вы производите на меня впечатление весьма разумной женщины, – ответил Граф.

Госпожа Лихтенвальтер пересела за письменный стол, словно отгородившись им, и взглянула на Графа с гневной сосредоточенностью.

– Вы детектив. И никакой госпожи Мадер не существует, – подвела она итог своим размышлениям.

– Вот ее медицинская карточка.

Заведущая клиникой даже не шевельнулась, чтобы взять бумаги.

– Я могу позвонить доктору Бьянчи.

– Неужели? Но даже если у вас есть телефон, вы не сделаете этого.

Она забарабанила пальцами по подлокотнику.

– Вы рассчитываете на эффект, который любое расследование произведет на репутацию заведения подобного рода. Достаточно разговоров – нет, не скандала, просто разговоров, – и пациенты побегут отсюда. И врачи их больше сюда не направят. Вы играете на этом. Хорошо, давайте разрешим этот вопрос. Если вы полагаете, что один из наших пациентов не тот, за кого его выдают, пойдемте – я познакомлю вас с этой особой прямо сейчас. – Она вскочила на ноги. – Пусть я лучше потеряю больных доктора Троллингера, чем все мое дело. – Когда же Граф встал, она насмешливо продолжила: – А как вы проверите, что вас привели в нужную комнату?

– Я доверяю вам безоговорочно, госпожа Лихтенвальтер.

– Неужто?

– Вы просто не впустили бы меня, если бы ваша совесть не была чиста.

Госпожа Лихтенвальтер хрипло рассмеялась.

– Вы абсолютно правы. Когда мой муж умер, он оставил меня без средств к существованию. Мне пришлось поработать в полиции, прежде чем я получила медицинское образование. Обычно меня посылали взглянуть на притоны, перед тем как устроить облаву. Если в каком-либо злачном месте что-то скрывали, дальше входной двери мне проникнуть не удавалось. Беда в том, что я не могу вызвать сиделку – мы не оставляем пациентов одних.

Они снова вышли из кабинета, поднялась на три пролета вверх по лестнице. Там госпожа Лихтенвальтер остановилась.

– Подождите, пока я избавлюсь от сиделки, – распорядилась она. – Не хочу, чтобы в больнице пошли сплетни. Я пошлю ее с каким-нибудь поручением. Она только обрадуется – хоть какое-то разнообразие.

– Значит, все-таки пациента можно оставить одного?

– Это займет не более тридцати секунд.

Сквозь двойные двери она прошла в другое здание и почти тотчас вернулась.

– Учтите, вы – электрик.

– Надеюсь, лишь номинально?

Они вошли в зал, где Граф уже побывал, и госпожа Лихтенвальтер открыла одну из дверей. Он прошел мимо нее в приятную комнату, окна которой выходили во двор. Частично прикрытые внешние ставни смягчали палящий зной, и лишь через мгновение Граф различил на открытых окнах прочные железные решетки. Сквозь открытую дверь он успел заметить белый кафель чистенькой ванной комнаты.

Женщина, примерно лет пятидесяти, сидела возле стоявшего в простенке стола, тасуя колоду карт. В первую очередь бросился в глаза режущий, ярко-рыжий цвет волос, и лишь потом удалось рассмотреть лицо – скуластое, с прекрасными пропорциями, но тронутое какой-то сыпью и изрезанное глубокими морщинами. Черты лица поражали своей неопределенностью, смазаностью – как будто чья-то рука неосторожно обошлись с еще влажной акварелью. Дама явно следила за собой: ухоженные руки с узкими кистями и длинными пальцами, свежий лак на красивых ногтях, обутые в туфли из крокодиловой кожи изящные ноги. Ее летнее платье с длинными рукавами, хотя не новое и несколько устаревшего фасона, было сшито из натурального шелка. На руке висела небольшая красная сумочка.

– Мастер пришел проверить электричество, госпожа Дювалье, – обратилась к сиделке госпожа Лихтенвальтер. – Всего минутку. Он не побеспокоит вас.

Госпожа Дювалье подняла глаза, и ее туманный взгляд спокойно сфокусировался на Графе. Затем она отложила карты, встала, оперлась руками о стол и произнесла глуховатым голосом:

– Заберите меня отсюда. Увезите меня домой.

Граф тотчас почувствовал дух того замкнутого круга людей, к которому когда-то принадлежала госпожа Дювалье. Никогда, что бы с ней ни произошло, она не утратит его характерных черт: эту величественную, уверенную осанку привилегированного класса, эту легкость в манере общения с незнакомыми людьми, эту неукротимую волю. Он, как на ладони, увидел сферу ее интересов: голубые экспрессы, роскошные яхты, премьерные спектакли в оперных театрах всего мира, званые обеды с бриджем, бенефисы и концерты… Но ее давно лишили привычного антуража – эти ярко-рыжие волосы явно отражали чей-то чужой вкус.

Тут госпожа Лихтенвальтер, прервав его размышления, заговорила успокаивающим и довольно шутливым тоном:

– Ах, оставьте, госпожа Дювалье. Ну что вы.

Госпожа Дювалье не обратила на нее ни малейшего внимания. Она не сводила взгляда с Графа, прижимая к груди красную сумочку, и повторяла:

– Заберите меня домой. Я хочу домой.

Госпожа Лихтенвальтер укоризненно покачала головой.

– Вы же знаете, что так говорить нельзя.

Граф, несмотря на предупреждение Бьянчи, не смог мысленно удержаться от прежнего вопроса: «Так кто же настоящий контролер и кто – настоящий полицейский?»

– А где он, госпожа Дювалье? – мягко спросил Граф.

– Кто – он? – Она подняла на него взгляд выцветших глаз.

– Ваш дом.

– Вот-вот, где он? Ну-ка, скажите ему, госпожа Дювалье, – произнесла госпожа Лихтенвальтер все тем же ненатуральным, шутливым тоном.

Госпожа Дювалье пробормотала что-то, огляделась по сторонам, постояла в нерешительности и как-то поникла, словно гадкая шутливость лишила ее сил. Она медленно села, подобрала карты и начала раскладывать их с таким видом, будто карты всегда составляли самую важную часть ее жизни.

– Надеюсь, хватит? – краешком рта спросила госпожа Лихтенвальтер, обращаясь к Графу.

Тот кивнул.

– Тогда подождите меня внизу. Я не могу уйти, пока не вернется сиделка.

Граф спустился вниз, уселся в кабинете на стул и закурил.

– Не знаю, можно ли здесь курить, – проговорил он, когда заведующая вернулась в кабинет.

В ответ та вытащила смятую пачку сигарет из ящика письменного стола, отказалась – мотнув головой – от предложенной Графом зажигалки и чиркнула спичкой о коробок. Закурив, она спросила тоном мрачного удовлетворения:

– Ну?

– Никогда в жизни не видел ничего более тягостного.

– Расплата за то, что напугали меня до полусмерти. Полагаю, это не та персона, о которой вы говорили?

– Нет.

– Ей не нужны наркотики. Она и так на грани смерти по нескольким причинам.

– Господи, да кто она такая?

– Просто маниакальная алкоголичка. Это все, что мы знаем. Остальное – не наше дело. Какая-то старинная пациентка доктора Троллингера. Прошлой весной ему послали сигнал бедствия из одного дешевого отеля. Он оплатил счет и доставил ее сюда. Долго у нас – да и вообще в жизни – она не задержится. Одно могу сказать в ее пользу: она не падает духом. Любая другая в ее положении лежала бы пластом, а она ничего – держится. Даже красит волосы. Хорошо воспитана, – подытожила госпожа Лихтенвальтер и, вынув сигарету изо рта, улыбнулась.

– Склонна к самоубийству?

– Нет, просто психическое истощение. У нее нет депрессии. Возможно, думает, что смерть – самый короткий путь домой. – Госпожа Лихтенвальтер уже без улыбки посмотрела на свою сигарету.

– Есть средства?

– Небольшая рента или что-то в этом духе. Достаточно, чтобы содержать ее здесь. Доктор Троллингер присматривает за ней.

– Почему она так цепляется за свою сумочку?

Госпожа Лихтенвальтер бросила на Графа проницательный взгляд.

– А вы все замечаете. Там нет ничего, кроме всякого хлама. Мы проверяли, когда она поступила сюда. Мы боялись, что в сумке может быть что-то опасное для жизни. Оказалось – просто хлам и на франк мелочи. Наверное, ей кажется, что там по-прежнему полно банкнот и драгоценностей. Во всяком случае, она не выпускает сумочку из рук ни днем, ни ночью, даже убирает на ночь под подушку.

– Она еще имеет право подписывать чеки?

– Какие чеки?

– Ее ренты.

– Не знаю. Этим ведает доктор Троллингер. Возможно, у него есть какие-то полномочия, пока она жива. Ничего не знаю. – Заведующая искоса смотрела на Графа сквозь сигаретный дым.

Он продолжал молча курить.

– Во всяком случае, – проговорила госпожа Лихтенвальтер, – вы можете позабыть и о такси, и о больном лейкемией, и о похоронном бюро. Разве не так?

– Абсолютно точно.

– Небось сочинили все это, чтобы заставить меня показать пациентку? Вот уж доктор Троллингер обрадуется. Мне, конечно, придется рассказать ему об этом.

– Конечно.

– Не могу поверить, что в этой истории замешан доктор Бьянчи!

– Не волнуйтесь. Просто госпожа Мадер для него не чужой человек, вот и все.

Граф встал.

– Весьма признателен. Я отношусь к вам с большим уважением, госпожа Лихтенвальтер, и, смею надеяться, взаимным.

– Я не настолько рассердилась на вас, как следовало бы, если это послужит вам утешением. – Впервые женщина взглянула на него с интересом и любопытством. – А вы забавный.

– Неужели?

– Вы адвокат или что-то в этом роде?

– Не адвокат. Но что-то в этом роде.

Граф протянул руку госпожа Лихтенвальтер, ее рукопожатие оказалось вялым – силы покинули ее могучее тело. И, словно в поисках духовного утешения, она уставилась на портрет трагической, в сущности, личности – Иеремии Валпа.

Машина Троллингера в следующем квартале повернула на запад, двигаясь в Бюмплиц-Оберботтиген.

– Пятница, пятница, пятница, – пропел водитель таксомотора. – Все устремились на природу. А что скажем мы, если спросят, куда едем?

Иг достал лицензию.

– Расследуем преступление.

– А бензина хватит? – заволновался Граф.

Машина Троллингера упорно двигалась вперед по пышущим жаром улицам.

– Да, если только он не направляется к линии фронта, – ответил шофер, уже почувствовавший вкус погони.

Но доктор Троллингер туда не собирался. Он свернул и через двадцать минут остановился в тенистом квартале перед небольшим оштукатуренным домом. В соседних дворах играли дети.

Водитель такси сбавил скорость, дал задний ход и остановился недалеко от угла. Иг стащил с себя пиджак, распахнул дверцу и спрыгнул на землю. Он помчался вверх по улице. В шляпе, сдвинутой на затылок, с пиджаком в руке и развевающимися за спиной концами галстука, он являл собой тип растяпы, который пытается что-то или кого-то догнать. Таксист и Граф наблюдали за ним из-за дощатого забора.

– Что он собирается делать? – удивился водитель.

– Понятия не имею, – столь же удивленно ответил Граф.

Троллингер вышел из машины и с некоторым трудом убедил выйти госпожу Дювалье. Ее сумочку он держал в левой руке, а правая крепко сжимала локоть женщины. Приветливая особа – небольшого роста, в пестром полотняном платье и наколке на голове – вышла им навстречу по дорожке, ведущей от дома к воротам.

Троллингеру с трудом удалось довести пациентку до тротуара. Она упиралась и трясла головой – это не ее дом, ни в коем случае не ее дом – на огненных волосах трепетала соломенная шляпка, сумка, висевшая на левом локте, ударяла в бок. Подоспевшая женщина с улыбкой на круглом лице присоединилась к уговорам доктора. Именно в этот момент Иг врезался в эту живописную компанию. Правым локтем он задел левую руку госпожи Дювалье, и красная сумочка, соскользнув с локтя владелицы, упала на землю. При таком мягком падении замочек никак не мог раскрыться, но когда Иг, бормоча извинения, нагнулся и принялся суетливо поднимать упавшую собственность дамы, содержимое сумочки раскатилось вдоль кромки тротуара.

Все это произошло за какие-то доли секунды. Госпожа Дювалье ошеломленно замерла, а доктор Троллингер, поддерживая ее, раздраженно уставился на Ига: жалкий недотепа не заслуживал даже ругани. Иг тем временем запихнул деньги и мелкую дребедень обратно в сумочку, сунул ее в руку госпожи Дювалье и покаянно принялся бормотать слова извинения.

Троллингер взял сумочку, заглянул внутрь и отмахнулся от назойливо гудящего растяпы. Иг понял этот жест как разрешение убираться на все четыре стороны и припустил дальше по улице.

Наблюдавшие за ним Граф и таксист не стали дожидаться, чем кончится водворение госпожи Дювалье в оштукатуренный дом. Они поспешно забрались в автомобиль и через пару кварталов подобрали Ига. Затем таксомотор стремительно развернулся и помчался назад на самой большой допустимой скорости, выдавая все двадцать километров в час. Только тогда Граф спросил у Ига с некоторым благоговением:

– Как вам такое пришло в голову?

– Это старый трюк охотников до дамских сумочек и единственный способ заполучить их, не оторвав даме руку.

– Меня грызет раскаяние: это так безжалостно, пусть и ради доброго дела. Вы не испугали несчастную?

– Испугал ее? Ну что вы – я никого не пугаю.

– Какая сумма оказалась в сумочке? Вы и в самом деле все вернули? Может, и мне что-то перепадет? – рассмеялся водитель.

– Денег много, и все большими купюрами, но я-то искал документы, – отмахнулся Иг.

– Там могло быть тысячи две франков, Иг? – Сидящий на переднем сидении Граф повернулся к оперативнику.

– Вполне.

– А удостоверение раздобыли? – лениво спросил водитель.

– Нет, – сказал Иг, не сводя глаз с Графа. Тот снова удобно расположился на своем сидении и закурил сигарету.

– Что, не было даже продуктовых карточек? – удивился водитель.

– Нет. Можно подумать, что эта дама живет совсем в другом измерении, – ответил Иг.

Возле дома Графа они расплатились с водителем такси и выдали ему вторую половину обещанных чаевых. Иг упорно хранил молчание, пока они не закрыли за собой дверь библиотеки, по пути заказав Антуану поздний ланч. Пристально глядя в лицо Графа, Иг сунул пальцы в правый карман брюк и извлек оттуда какой-то маленький предмет, свободно уместившийся в его ладони.

– Кроме пачки банкнот, – сказал он, – в сумочке был лишь обычный хлам, который таскают с собой женщины. Носовой платок, губная помада, маленькая плоская коробочка с румянами и пудрой, пачка сигарет, разменная мелочь и – э-э-э… всякое старье, которое она носила с собой с незапамятных времен, просто не замечая его. Так бывает. Вы выворачиваете карманы и обнаруживаете там и то, и это: вы этими вещами не пользуетесь, но и не выбрасываете их. А карманы у женщин – это их сумочки. Когда они обзаводятся новыми сумочками, то они просто перекладывают в них весь этот хлам.

– И что? – спросил Граф.

Иг раскрыл ладонь. На ней лежал продолговатый металлический жетон с дырочкой возле края – видимо, для цепочки с ключами. На нем был выбит номер.

– Знаете, что это?

Не сводя глаз с находки, Граф покачал головой.

– Это жетон с номером вашего счета в магазине, старый жетон. Если у вас есть такой жетон, то вам не нужно тут же расплачиваться за ваши покупки. Продавец просто записывает их на ваш счет.

– Где так делали?

– В магазине Штенгеля, например. Это старый жетон Штенгеля. Номер 152593. Ему лет десять. Хотя кое-где подобными жетонами пользовались до недавнего времени. На них выбивали номер покупателя, а его имя и адрес хранились в картотеке. Я имею в виду – хранятся.

Граф перевел взгляд с жетона на Ига.

– Значит, можно найти.

– Но вы хотите, чтобы полиция об этом не пронюхала, а Штенгель не даст имени и адреса ни вам, ни мне, – сказал Иг. – Скорее всего, не даст!

– Ну, и бог с ним! – Граф взял жетон Штенгеля. – Вероятно, эта дама хотела сохранить его на память.

– На память? Вряд ли какая-то женщина подумает, что магазин может закрыть ее счет. Просто не поверит! Так и тут, хотя наверняка этот счет давно ликвидирован.

– Думаю, вы правы. – Граф убрал жетон в бумажник. – Вы всегда правы, Иг.

– И все же я не понимаю, в чем суть махинации. Неужели Троллингер поместил женщину в заведение И. Валпа, чтобы завладеть ее деньгами? Но ведь он оставил ей такую значительную сумму – ее достаточно, чтобы выкупить себя из большинства подобных клиник.

– Это его деньги. Эта сумочка – его тайник, и какой тайник! В заведении Валпа вещи пациентки просматривали при поступлении, а значит, больше беспокоиться по этому поводу Троллингеру незачем. А вот вы рисковали: секунда промедления с возвращением сумки – и вы в нокауте. Доктор – сильный человек.

Зазвонил телефон, и Граф снял трубку.

– Шваб?

– Он самый. Плохи дела.

– Что случилось?

Однако Шваб никогда не начинал с главного и всегда придерживался строго последовательного изложения.

– Были на похоронах, – начал он.

– Ну, и как все происходило?

– Весьма краткая церемония. Явились все обитатели городка. И сводная племянница покойного Мартине-ли прибыла вовремя. Все утро она провела в гостинице Шпица и вызвала там большой интерес. Благодаря ей и толпе аборигенов мы с Буше имели хорошее прикрытие. Кладбище древнее и большое, с момента создания Швейцарского союза его несколько раз расширяли. Теперь оно тянется до самого подножия горы на северной стороне и обнесено каменной стеной… Я наблюдал за происходящим с восточной стены. Буше поставил машину на дороге у северо-западного угла кладбища и притаился в ней. Я говорил вам, что чемоданы будут упакованы и уложены в машину, на случай поспешного отъезда?

– Кажется, да.

– И что мы расплатились с хозяйкой пансиона заранее? Оказывается, владелица, вдова Маар, больше всего любит одиноких непритязательных путешественников, которые не жалуются на постельные принадлежности и кофе. Ну, это так – лирическое отступление… Продолжаю. Вдоль западной стены кладбища идет грунтовая дорога, она пересекает основную. Шмид оставил машину там, а сам пошел к могиле. Он и госпожа Дион сыграли главные роли в этом спектакле: они стояли друг напротив друга с противоположных сторон могилы – очень впечатляюще. Все закончилось в 14:15. За все это время госпожа Дион взглянула на Шмида раза два-три с заметным интересом, а он, по-моему, не обратил на нее никакого внимания. Его наряд ничем не отличался от обычного: все тот же костюм и потрепанная шляпа. Все-таки он скорее напоминает проводника, чем крестьянина. После церемонии сводная племянница все же заговорила с ним. Он приподнял фетровую шляпу, очень хладнокровно и высокомерно, как будто у него нет времени для госпожи Дион… Но она продолжала говорить, и наконец они отправились к западным воротам, миновали их и присели на подножку его машины. Толпа стала расходиться, и я заволновался, не заметит ли Шмид Буше. Не заметил. Он даже не смотрел в ту сторону. Мне, конечно, пришлось покинуть свой наблюдательный пост и пройти немного с жителями городка. Они говорили о печальной смерти Мартинели от лейкемии, о госпоже Мартинели, которая ничего не знала о его болезни, пока он не умер, об ее отсутствии на похоронах мужа; о приезде госпожи Дион, представлявшей семью покойного. Похоже, им удалось как-то разговорить госпожу Дион. Симпатичная девушка, не так ли?

– Весьма привлекательная.

– И такая изящная маленькая шляпка. Местная публика посчитала, что она не очень-то подходит для похорон, но общественное мнение простило подобную вольность – все-таки ей пришлось внезапно выехать из Женевы и добираться ночью до Туна. Назад она отправляется экипажем от гостиницы в Шпице – как раз успеет на поезд, идущий в Берн. – Шваб добавил: – Поезд приходит поздно. Надеюсь, ее кто-нибудь встретит.

– Встретит. Обязательно.

– Итак, я приглядывался к ним, пока они сидели на подножке машины. Они разговаривали минут десять, затем встали. Шмид опять приподнял шляпу, и госпожа Дион прошла вдоль стены за угол – вслед за уходящими с кладбища горожанами. Шмид сел в машину и отправился прямо через перевал и дальше.

– Дальше?

– Дорога, по которой он ехал, спускается в следующую долину и ведет городу Вайсенбург, который стоит на ветке железной дороги.

– Ты думаешь, он отбыл окончательно?

– Похоже на то. Буше отправился за ним. Мы не знаем этой местности. Шмид мог воспользоваться какой-нибудь боковой дорогой, но мы, естественно, не могли так рисковать. Буше просто рванулся следом, вместе с нашими чемоданами… Мы договорились на подобный непредвиденный случай, что тот, кто останется в Шпице, тут же отправится в Тун. Там, напротив вокзала, есть пристойный отель – «Ференхоф». Я поеду на том же поезде, что и госпожа Дион, – в 15:30. И не забивайте себе голову тем, что Шмид удирает от нас. Он просто уехал, как и любой другой человек, собравшийся покинуть Шпиц. Будем надеяться, что Буше его не упустит.

– Только это и остается.

– Когда-нибудь им придется остановиться, чтобы заправиться. Буше позвонит мне в отель. У меня оставалось еще пять минут, чтобы послать записку госпоже Маар – сообщить, что нас отозвали. Начиная со этого момента, дело приняло крутой оборот… Граф, уже пятница, а в понедельник с утра нам надо появиться на работе.

– Я выезжаю.

– Когда?

– Сегодня вечером, если мне удастся попасть на поезд, уходящий в 00:01. Завтра утром в 8:52 я надеюсь встретиться с вами в Туне.

– Буду рад видеть вас. Если случится так, что Буше пришлет мне срочный вызов после полуночи, я оставлю записку, – облегченно закончил Шваб.

Пробормотав, что этого, скорее всего, не случится, Граф повернулся к Игу.

– Я сейчас еду на Центральный вокзал, чтобы забронировать себе место. Меня не будет в городе несколько дней. Скажите Тринклу: что бы ни случилось, вы не должны терять Троллингера из виду. Я оставил Гарнету достаточно денег, и вам стоило бы иметь при себе приличную сумму на случай, если доктор Троллингер вдруг покинет Берн. Правда, не думаю, что это случится.

– Он уже много раз мог бы уехать.

– Не думаю, что он все-таки сорвется с места.

– За пациенткой приглядвать? Даже если он решит, что дело не в автобусе?

– Да, даже в этом случае.

Обеспокоенный Иг торопливо удалился. Граф спустился в свой кабинет, написал письмо, запечатал и наклеил на него марку. Затем достал из письменного стола какие-то бумаги, надел шляпу и вышел. На углу он опустил письмо в почтовый ящик и отправился на трамвае на вокзал. Оформив заказ билета, он поспешил в деловую часть города, чтобы провести ранее назначенные встречи в своей конторе в квартале Матти.

И снова Граф отправился в центр города – в свою контору в квартале Матти; ночной дежурный поднял его на лифте на пятый этаж, а в половине одиннадцатого снова опустил на первый этаж, закрыв за ним двери притихшего на ночь здания. Обычно по вечерам Граф вызывал машину, но на этот раз выбрал поездку на трамвае. Правда, на остановке не было ни души, ждать своего номера пришлось долго, а в вагоне кроме кондуктора не оказалось ни души. «Нервы шалят», – подумал Граф, вглядываясь в темные улицы за окном.

На углу возле его собственного дома кто-то попросил у Графа прикурить. Это оказался Тринкл – он конспиративно крутил в пальцах сигарету, выглядывая из-под низко надвинутой на глаза шляпы.

– Только не говорите мне, что наш друг опять здесь, – внутренне сжавшись, проговорил Граф.

– Если вы взглянете вдоль квартала, то увидите некую тень, которая не является каменным столбом.

Граф взглянул в указанном направлении. Затем сказал:

– Я скоро выйду с чемоданом. Будьте поблизости. Оставайтесь здесь, на свету. Этого будет достаточно.

Когда Граф приблизился к ступенькам своего дома, сутулая тень затерялась среди других теней. Граф вошел в дом, забрал у Антуана чемодан и светлый плащ, поговорил с котом Мартином и снова оказался на улице. На углу – не обращая внимания на Тринкла – он остановил такси. И пока машина везла его на вокзал, он думал о людях, разбросанных по стране: о госпоже Дювалье в маленьком домике, о Троллингере, Швабе и Буше. И о себе, без особой охоты отправившемся путешествовать. И все потому, что в каком-то морге, никому не нужная, лежала Лидия Шафер.

Отвращение, которое Граф питал к верхним полкам, лишь немного превышало аналогичное чувство к нижним. Он никогда не мог спать на них по-настоящему. Этой ночью он пребывал в своем обычном полусне, когда сильный толчок и последующий рывок разбудили его окончательно – поезд прибыл в городок Хаймберг.

Граф подождал, пока не закончились сопровождаемые толчками маневры и в спящем вагоне не воцарилась необычная мертвая тишина. Вагон откатили на запасной путь до семи часов утра, затем его должны были прицепить к другому поезду, который дотянет его до Шпица. Граф повернулся к стенке и уснул. Его разбудили жесткие и настойчивые толчки в плечо: опытная рука проводника, просунутая за занавеску спального места, безжалостными ударами костяшек пальцев возвращала заспавшегося пассажира к реальности. Граф выглянул наружу.

– Это вы – господин Граф?

– Да.

– Очень рад, что не ошибся, а то многие не любят, когда их будят. Вам срочная телеграмма, – лицо проводника выражало уважение и некое благоговение. – Срочная. Дело государственной важности.

Граф взял желтый конверт, взглянул на проводника и вскрыл его. Он прочел:

Граф взглянул на часы. Было без двадцати семь. Он мотнул головой:

– Успею.

– Подождите, господин хороший, я ступеньки спущу.

На утренний туалет времени не оставалось. Вокзал и сам Хаймберг воспринимались как-то неотчетливо, даже после чашечки кофе, выпитой в уже открывшемся ресторане. Медленно и вяло перемещаясь по окрестностям вокзала, Граф натолкнулся на работающую с раннего утра парикмахерскую, где его постригли, вымыли голову, побрили и сделали массаж лица. После этого он, наконец, стряхнул с себя следы короткой беспокойной ночи и вернулся на вокзал, когда часы показывали половину девятого. Шваб не приехал, и Граф просидел на станционной платформе, обдуваемый утренним ветерком, еще час.

Появился Шваб, как всегда деловитый и щеголеватый, но вроде бы несколько погрустневший. Он открыл дверцу машины.

– Извини за опоздание.

– Я спрашивал, не поступали ли еще телеграммы. – Граф забрался в машину.

– Времени на телеграммы не было. – Шваб развернул машину и погнал ее в южном направлении так решительно, словно цель поездки не вызывала сомнений. Удивленный затянувшимся молчанием, Граф спросил:

– Ну, выкладывай, в чем проблема?

– Похоже, Шмид исчез.

Граф повернулся и некоторое время созерцал профиль Шваба.

– Я понимаю вас. А каково сейчас нам? – прервал молчание Шваб. – Столько трудов и…

– Неужели вы думаете, что я виню вас в чем-то?

– Нет, но на душе кошки скребут.

– Мы что – простите за вопрос – возвращаемся в Берн? – мягко поинтересовался Граф.

– Нет, едем за город, в маленький гольф-клуб – Шпицхорн называется. Это старый особняк, переделанный в клуб, очень шикарный. Пожалуй, пошикарнее, чем большие заведения в Давосе. Только сейчас не то время… Они всех клиентов растеряли. Буше там. Предполагаю, сидит на игровой площадке.

– Не может быть.

– Так бездарно упустить Шмида! – яростно проговорил Шваб. – Единственное оправдание – ожидавшая его машина. Но Буше считает это почти невозможным. Ты даже не представляешь, что перенес Буше. Бедняга, считай, выдохся.

– Сочувствую.

– Ладно… Я немного сгустил краски… У него еще полно энергии. Не хочет признавать, что мы упустили Шмида, а я не вижу, как мы можем найти его. Но я расскажу вам все, что произошло. Это и в самом деле оказался побег.

– От вас?

– Нет, об этом не может быть и речи. И вы увидите, почему. Но он намеренно потерялся. Вот что случилось. Буше – прямо с кладбища в Шпице – поехал вслед за Шмидом через перевал по старой грунтовой дороге, обсаженной деревьями. Буше мог видеть машину Шмида далеко впереди и заметил, что тот ни разу даже не оглянулся. Когда Буше добрался до Димтигена, это по пути в Вайсенбург, то обнаружил там Шмида в единственном на весь городок гараже – он продавал машину.

– Весьма разумно с его стороны.

– Тогда Буше понял, что Шмид собирается исчезнуть, если сможет. Буше поехал на железнодорожную станцию, поставил машину за кустами на заросшем травой участке рядом с колеей – ты знаешь эти участки – и поинтересовался в кассе, когда ближайший поезд. Оказалось, через час. Первая станция – Шпиц, а потом Тун и со всеми остановками до Берна. Следующий поезд, но на юг, проходил лишь в семь часов вечера… Буше предположил, что вряд ли Шмид станет тратить время на ожидание – раз уж так спешно продал машину. Скорее всего, он отправится более ранним поездом. Поэтому Буше поехал прямо в Тун, где подобрал меня, и мы встретили поезд, который проходил через Димтиген. Если бы Шмид не приехал на нем, мы, естественно, вернулись бы в Димтиген и постарались отработать южный вариант. Но Шмид никуда не делся – он сошел с поезда чуть ли не нам в руки… Сгибаясь под тяжестью большого чемодана, он поплелся прямо через площадь в гостиницу «Ференхоф» и зарегистрировался – Буше удалось мельком подглядеть карточку – под именем Франца Шмида, проживающего на улице Обере Хауптгассе, в Туне, кантон Берн. Правда, я не думаю, что такой тип может жить на Обере Хауптгассе! Я постарался не попадаться Шмиду на глаза… Как выглядел Шмид, я уже говорил. Клерк, дежуривший в гостинице днем, не обратил на него особого внимания, а просто выдал ключ от комнаты без ванны. Шмид сам поволок туда свой чемодан, хотя это ему явно не понравилось… «Ференхоф» – гостиница старая, с кучей оригинальных комнат и переходов. Местная достопримечательность. Сейчас, понятно, там пусто. Есть еще одна привокзальная гостиница, но та выглядит ужасно. «Значит, Шмид при деньгах», – решили мы. И, конечно, разработали систему слежки, даже если он устроился в гостинице только на ночь.

Мы поставили машину в гараж за гостиницей – к выезду передом – чтобы в случае экстренной необходимости стартовать немедленно. Мы удостоверились, что гараж работает круглосуточно, и мы сможем забрать авто так рано, как только понадобится. И все напрасно.

– То есть?

– Немного терпения. Там, в гостинице, есть крытый переход, соединяющий жилые помещения с кухонным крылом. Под ним – открытое пространство, наподобие огромных ворот, чтобы экипажи могли свободно проезжать к конюшням. Когда мы проехали под этими «воротами» в гараж, то отметили его как удобный пункт наблюдения за обоими входами в гостиницу. Ночное дежурство в этот раз досталось Буше, и мы решили, что он как раз там и устроится. Мы принесли в переход стулья и просидели там до ужина. Рассматривали разные варианты, и Буше показалась интересной идея, что Шмид может вернуться назад в Шпиц.

– Показалась интересной? – улыбнулся Граф.

– Очень. Идея о том, что Шмид спрячется в заколоченном доме Мартинели, и никто об этом не узнает.

– А зачем ему там прятаться?

– Ну, например, откопать спрятанные сбережения дяди Мартинели. Наверное, во Франции чаще закапывают сбережения, чем у нас, иначе Буше не держался бы так за эту идею. В Шпице ходили разговоры, что у старого Мартинели денег в банке хватило лишь на похороны, но, мол, он наверняка где-то припрятал основной капитал. Но это только разговоры, не так ли?

– Неужели Буше думает, что Шмид случайно наткнулся на какие-нибудь указания о кладе Мартинели?

– Такую возможность Буше тоже обдумывал.

– У Шмида и так было достаточно времени, чтобы найти спрятанные сокровища.

– Буше решил, что они где-то закопаны, а Шмид слишком глуп, чтобы суметь прочесть план или карту, или что там у него есть. Но Буше не очень серьезно отнесся к такому варианту – просто принял его во внимание. Ты ведь дал нам очень мало информации, Граф.

– Я расскажу об этом деле все, когда мы встретимся с Буше.

– Как бы то ни было, он ошибся. Шмид рано поужинал и пошел спать, по крайней мере, я так предположил. Буше и я поужинали позже, и я отправился спать, а Буше вернулся в переход. В шесть часов утра меня разбудил стук в дверь: поваренок принес мне записку. Вот она.

Шваб снял руку с руля и, порывшись в кармане, вытащил конверт, надписанный карандашом:

– Похоже, – продожал Шваб, – у Буше не было ни секунды, чтобы позвать меня. Все случилось мгновенно. Должно быть, Шмид заказал себе место в конном экипаже, который отправляется глубокой ночью и прибывает в Хаймберг в 8:30 утра. В гостинице можно заказать на него билет. Тут Шмид обыграл нас на все сто: из номера он не отлучался, а про экипаж мы даже не догадывались! И вот где-то около шести он вышел в парадную дверь со своим огромным чемоданом. Конечно, мы знали о другом экипаже, на котором госпожа Дион уехала вчера после обеда в Тун. Я сам видел, как она садилась в него около четырех часов дня. А вот об этой жуткой телеге, которая останавливается у каждого столба, пока не доберется до Берна, – даже не постарались разузнать!.. Буше, конечно, мгновенно покинул гостиницу – к счастью, его щегольская шляпа оказалась при нем, – и помчался за Шмидом. Подошел экипаж, чемодан Шмида убрали в багажное отделение, и он сказал, что ему до Хаймберга. У Буше хватило времени только занять себе место, нацарапать мне эту записку и заплатить поваренку за ее доставку. А раздобыл он себе место, посадив на колени ребенка, – его мать, беженка-бельгийка, отнеслась к Буше с пониманием, и они славно проболтали всю дорогу. Шмид обращал на них не больше внимания, чем на кучера. Я могу сказать следующее в пользу этого раннего экипажа специального назначения: в нем царит благодушная и доброжелательная атмосфера. Канадка и Буше быстро поладили между собой, Буше дал четверть франка ребенку на расходы и заплатил за проезд.

– Буше следует наградить медалью за находчивость и лишения.

– А меня? Теперь вернемся ко мне. Чтобы рассчитаться с гостиницей и догнать конный экипаж – времени предостаточно. Однако я, не мешкая, все оформил, побросал вещи в чемоданы и отправился в гараж. Ночной дежурный – такой добряк – помог нести один из чемоданов. Дотопали до гаража, и оказалось, что он заперт, и ни единой живой души рядом… Старик-сторож, заменивший теперь дежурного помоложе, призванного – в связи с войной – на охрану границ, ушел домой в обычное время, не дождавшись сменщика, работающего днем. Запер дверь и забрал ключ с собой. Дневной охранник задержался, потому что у него заболела жена. В результате я вызволил машину только в 7:15. Ну и, конечно, экипаж не догнал.

– Естественно.

– Но на станции в Хаймберге я нашел оставленную Буше записку. Там указывалось место под названием Шпицхорн. Буше слышал, как кто-то на станции описал Шмиду короткий путь туда, но проезжей дороги Буше не знал. Мне следовало самому подумать об этом. Я осмотрелся и нашел тропу, ведущую напрямик через лес к площадке для гольфа и выходящую на задний двор гостиницы. Я поехал кружным путем – по довольно приличной дороге – севернее лесного массива, а затем свернул на запад. Остановился, немного не доезжая до гостиницы, под прикрытием вязов, но Буше увидел меня: со своей удачной позиции он легко просматривал все подъезды к зданию. Спустившись ко мне, несчастный Буше рассказал свою жуткую эпопею…

Граф и Шваб ехали по отлично укатанной дороге, справа и слева – зеленые поля, впереди лес. Шваб продолжал свой рассказ:

– Буше позаботился о том, чтобы Шмид не заметил сошедшего следом за ним преследователя. Но ему пришлось несколько отстать и позволить Шмиду с его чемоданом углубиться в лес. Уверенный, что теперь беглец не обнаружит слежки, Буше – спустя пять минут – нырнул под деревья. Но на всем пути по лесной тропинке ни разу не видел и не слышал Шмида! Когда деревья стали редеть, Буше опять подождал, а затем пробрался на площадку для гольфа и осмотрелся – никого! Внизу, в лощине, высилась гостиница, справа от нее – домик персонала, обслуживающего игру в гольф, слева – большой гараж и дорога, по которой я позже приехал… Из-за всех предосторожностей у Шмида оказалось десять минут, которых ему хватило на то, чтобы исчезнуть. Мы думаем – он заранее договорился об автомобиле и укатил в неизвестном направлении. Хоть в Берн, хоть в Женеву, хоть в Цюрих… На лесных дорогах машина пропадает мгновенно. И пеший Буше остался, образно говоря, у разбитого корыта. Он даже не рискнул уйти с площадки для гольфа, потому что – чего не бывает – Шмид мог все-таки остановиться в этой пресловутой гостинице. Такое чудо могло случиться. Или же пойти к работникам кухни, в гараж, спрятаться, наконец, в домике персонала – маленьком двухкомнатном котеджике с пристройкой для хранения клюшек. Но, в сущности, Шмид мог и не прятаться – он же не знал о слежке – и попасться на глаза неугомонным игрокам в гольф… Сопоставив все это, Буше решил навести справки в гостинице. Повариха очень убедительно заверила его, что никто из новых постояльцев – с чемоданом или без – здесь не появлялся. Оттуда Буше прошел через двор в гараж – все открыто, ни души. Затем он направился к парадному входу и очень неохотно вошел в холл: Буше не был уверен, что произведет благоприятное впечатление. Вообще-то он следит за собой, но дальний путь не самым лучшим образом отразился на его внешнем виде…

– Вы хотя бы позавтракали? – прервал рассказчика Граф.

– Буше выпил чашечку кофе, пока ждал экипаж. Я – нет.

– Трудно выразить словами, как я огорчен, – сочувственно произнес Граф.

– Ерунда! Нас сейчас волнует, что мы упустили Шмида! Ну, ладно, продолжаю. Гостиницей управляет очень милая женщина. Она оказалась в своем кабинете и сказала, что новых постояльцев у нее нет, так что, по-видимому, друг Буше задерживается… Тогда Буше принялся все обдумывать заново. Стоило ли попытаться заглянуть в запертый домик? Если Шмид там, то как он прореагирует на появление Буше? На свою жизнь французу наплевать – он воробей стреляный. А, кроме того, война уничтожила смысл его существования – так он считает. Но если бы его пристрелили, пострадало бы дело. В результате он все же подобрался к этому домику. От него до бокового входа в гостиницу всего несколько метров – очень удобно для игроков в гольф. Огляделся – никого, все тихо. Проник внутрь – пусто. Осмотрел комнаты и умывальную – тот же результат… Он вернулся к колышку, которым отмечают место первого удара по мячу, прилег за холмиком и из-за него стал наблюдать за дорогой и за гостиницей… Именно там он и скрывался, когда я подъехал. Он подошел ко мне и рассказал обо всем, что случилось, затем вернулся на свой наблюдательный пост, а я поехал за вами. И еще: вокруг гостиницы – примерно на милю – нет ни единого дома. Ни машин, ни людей… Здесь мы сворачиваем.

Справа от них осталась станция конных экипажей, дальше они поехали вдоль опушки леса. К югу и к востоку простирались пастбища. Граф высунулся из окна, чтобы посмотреть на тропинку, по которой недавно прошел Шмид и где Буше не рискнул слишком близко подойти к нему.

– Совершенно непонятно, – продолжал Шваб, – зачем Шмид вообще приехал в подобное место. Разве что здесь его ждали, чтобы отвезти еще куда-то. И, самое забавное, – он оставил след.

– Верно, – с улыбкой ответил Граф, – Шмид оставил след.

– Смотри сам: Шпицхорн – довольно уединенное место, и наверняка возница экипажа запомнил, как кто-то спрашивал об этой гостинице и сошел у станции.

– Конечно.

– По-моему, Шмиду безразлично, следят за ним или нет.

– А зачем ему беспокоиться, если он имеет возможность исчезнуть?

– К этому моменту он уже далеко укатил. Буше здорово расстроен этим.

– Жаль, если так…

Они проехали на юг вдоль изгиба дороги. Вот показались вязы, за которыми виднелся прекрасный старый особняк с отлично ухоженным газоном на склоне холма. Шваб сбавил скорость и остановил машину. Небольшая фигурка стала спускаться с зеленого холмика, находившегося в середине игровой площадки, и направилась к ним вдоль темной стены деревьев, окаймлявшей ближайшие владения гольф-клуба.

Слегка прихрамывая, к машине подошел Антуан Буше – худощавый и бледный. В своем сером городском костюме, несколько потрепанной серой фетровой шляпе и запыленных черных туфлях он выглядел настолько незаметным, что мог бы казаться тенью не только Шмида, а даже своей собственной. Однако, когда взгляд его прищуренных серых глаз останавливался на собеседнике, последний интуитивно чувствовал, что перед ним мудрый человек с громадным опытом и прекрасной выучкой.

Буше положил руку на дверцу машины и произнес спокойным тихим голосом – не извиняясь, а с сожалением:

– Господин Граф, плохи дела.

– Ради бога, Буше, забирайтесь сюда и отдохните.

Буше сел на заднее сидение машины и со вздохом облегчения вытянул ноги.

– Теперь, когда у нас снова есть машина – эта прекрасная машина, так великолепно догнавшая Шмида в Димтигене, – я уже не чувствую себя таким беспомощным. По крайней мере, если он еще здесь, он от нас не уйдет.

– Как вы думаете? Он уехал?

– Не знаю. Вполне возможно, и укатил с друзьями, пока я ждал безопасного момента, чтобы последовать за ним. За десять минут можно многое сделать. Но я так и не понял, на что способен этот Шмид. Господин Граф, это – ужасный человек.

Граф, положив локоть на спинку сидения, повернулся и пристально взглянул в глаза Буше.

– Ужасный, вы говорите?

– Теперь даже господин Шваб признает это.

Шваб подтвердил:

– Я понял это, как только услышал о круговой поездке – из Шпица в Тун через Димтиген. Тут скрывается некий непонятный нам умысел. – Уголки рта Шваба опустились. – Все значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Точно, – согласился Буше. – И я всегда так думал. Беда в том, что я плохо разглядел этого типа: все время видел издали – с затылка, и только один раз – на похоронах – в лицо. И еще – я плохо знаю уроженцев германоязычных кантонов. Во Франции я бы уже знал, действительно ли он мелкий агент, работающий за комиссионные, мелкий буржуа или механик, пытающийся вырваться из своей среды и движимый желанием получать зарплату, а не чаевые. Но тут я ничего не могу сказать. Многие немцы, живущие тут, бывшие крестьяне. Даже если и выбились в люди. И очень многие… Как это сказать?.. Хотели бы вернуться к жизни на ферме, хотя бы ненадолго. – И часто это в самом деле так, – серьезно согласился Граф. – Тогда вопрос – кем является Шмид? Деревенским парнем, как описывал его Мартинели, или ровней ему по социальному положению, но маскирующимся под фермера?

– Все возможно.

– Кем бы ни был этот Шмид, я почувствовал в нем внутреннюю силу. Я ощущал опасность, исходящую от него. Не в духовном плане – нет, а в физическом. Я не могу объяснить свои ощущения. Вот и все, что я могу сказать.

– Ну, этого вполне достаточно. А теперь, поскольку мы даже не можем предположить, что все-таки случилось, давайте пойдем зарегистрируемся в гостинице. Вам с Швабом надо поесть и хорошо отдохнуть, а позже я сам не откажусь немного вздремнуть.

Буше глубоко вздохнул и откинулся на спинку сидения. Шваб подъехал к гостинице прямо к боковой двери, минуя парадную. Крыльцо, построенное для карет, располагало приспособлением для разгрузки багажа – дверца машины оказалась как раз на его уровне.

– Если у них, как и везде, не хватает обслуживающего персонала, – объяснил Шваб, – придется самим тащить чемоданы. Мы-то привыкли за два дня…

Носильщик не появился. Они вышли из машины, выгрузили багаж и прошли в небольшой боковой холл. Оттуда Граф прямиком направился сквозь арку в большое фойе справа. Полная дама с коротко остриженными седыми волосами и в очках со стальной оправой вышла из-за письменного стола, чтобы встретить их. Оказалось, она носит мужские брюки из какого-то очень жесткого и грубого твида. Держалась она непринужденно, а голос звучал приятно, только чуть хрипловато.

– Комнаты? – спросила она, бросив мимолетный взгляд на Буше.

– На пару дней.

– Я управляющая и владелица гостиницы. Меня зовут Керн. Госпожа Керн.

– Разрешите представиться – Гарольд Граф. А это мои друзья, господин Буше и господин Шваб. Мы все из Берна, – пояснил Граф, – прибыли экспрессом на Тун.

– Но он не останавливается в Хаймберге, – заметила госпожа Керн с добродушным интересом.

– Мы-то сошли, но, к несчастью, наши клюшки остались в вагоне.

– Как жаль! Правда, сейчас всякое случается.

– Но нас это нисколько не смущает.

– И то верно. Клюшки для гольфа – не такой уж важный предмет в наши дни.

– Дело в том, госпожа Керн, что мы слышали массу хорошего о ваших полях. И надеемся, что сможем одолжить клюшки здесь, из запасов в домике персонала.

Госпожа Керн сочувственно покачала головой.

– Вы знаете, как обстоят дела, – пожаловалась она. – Места у нас предостаточно, но площадки вокруг лунок уже не такие, какими должны быть. Сюда никто не приезжает. – Она дала им карточки и позвонила. Заполняя карточку, Граф сказал: – Не могли бы господин Шваб и господин Буше получить завтрак и обед одновременно, а затем как следует отдохнуть? Они весь день пробыли на ногах и до завтрашнего дня играть просто не смогут. Мне тоже можно подать обед в комнату. Я тоже устал.

– Я распоряжусь, чтобы вашим друзьям подали еду в номер.

Появился слуга. Буше последовал за ним наверх, еле волоча ноги.

– У вас рекрасная гостиница, госпожа Керн, – продолжал Граф, опершись локтями о стойку. Шваб еще не ушел и стоял рядом с ним.

– Это мой дом. – Госпожа Керн убрала их карточки. – Я хотела и дальше жить в нем, поэтому мои многочисленные друзья помогли мне переделать его в гостиницу и разбить площадки для гольфа.

– Красивое место. У вас много гостей?

– Сейчас нет. В настоящее время у нас живет одна молодая дама, которая бывала здесь и прежде, хороший игрок в гольф. Но ей не с кем играть, к сожалению. И еще супружеская пара, приехавшая на выходные.

– Мы расстроены… Точнее, господин Буше весьма огорчен тем, что не приехал один из наших друзей.

– Да… Когда вы все вместе вошли, я подумала: вот этот приятный господин наконец нашел своих попутчиков. Я только не могла понять, как вы потеряли друг друга.

– У нас оказались дела в Хаймберге, и Буше не захотел нас подождать. Он приехал сюда на такси и предварительно осмотрел площадку для гольфа. А мы и в самом деле надолго задержались.

– Понятно… А бедный господин Миллер приехал автобусом и тащил свой чемодан через лес! Не смог раздобыть такси ни за какие деньги.

– Если господин Миллер, – улыбаясь сказал Граф, – высокий светловолосый блондин, то это наш господин Миллер.

– Боже! – воскликнула госпожа Керн. – Мне следовало бы догадаться!.. Но он прошел через боковую дверь, и я не знала, что он вернулся, когда господин Буше спрашивал меня. Господин Миллер поднялся прямо наверх к госпоже Миллер. Она впервые приехала в Шпицхорн, а он бывал здесь раньше – со своим большим другом, милым господином Мартинели.

Локти Шваба соскользнули со стойки, и он едва удержался на ногах.

– Да, бедняга Мартинели, – опечалился Граф.

– Я так расстроилась, когда господин Миллер сказал, что он умер. Они были здесь две недели, с первого до пятнадцатого июня… Если бы господин Буше только упомянул госпожу Миллер…

– Мы не знали, что она собирается сюда.

– И помешает вашей четверке, да? – это позабавило госпожу Керн. – Она приехала из Берна вчера вечером. К счастью, она-то нашла машину и приехала сюда в девять часов.

– Не говорите им, что мы здесь. Устроим им сюрприз за обедом, – рассмеялся Граф. – До вечера мы и носа не высунем, и я уверяю вас, госпожа Керн, что меньше всего нам хотелось бы разговаривать с госпожой Миллер.

Хозяйка гостиницы отнеслась снисходительно к причудам мужчин.

– Не скажу ни слова ни одному из них.

Граф взял Шваба под руку и вывел на улицу. По выложенной каменными плитками тропинке они направились к домику персонала. Шваб не сказал ни слова, пока они не вошли в большую пахнущую деревом комнату, выполнявшую роль кабинета, холла и личных апартаментов мастера клюшек. За ней располагалась умывальная, а справа – мастерская. Шваб сел на верстак и вяло спросил:

– Миллер – это Шмид?

– Да. Я ужасно волновался, пока мы разговаривали с госпожой Керн, – прелестная женщина, не правда ли? Но я рассчитывал на то, что господин Миллер устал и должен освежиться – после «прогулки» с грузом через весь лес – и не прочь побыть наедине с госпожой Миллер. Нам нужно быть очень осторожными, чтобы он пока нас не видел. Этого не должно случиться до тех пор, пока я не позвоню и не получу ответ на свою телеграмму.

– Похоже, вы не очень удивились, когда мы обнаружили, что Шмид стал игроком в гольф. Почему вы его так описали?

– Тебе действительно нужно знать, почему?

– Да, – ответил Шваб, сердито сверкнув глазами. – Нужно.

Граф подошел и сел рядом с ним.

– Шмид наведывался сюда и прежде, как мы узнали от госпожи Керн. Он знал все об этом домике. И к моменту появления Буше уже забрался сюда. – Он кивнул в сторону умывальни. – Смыть загар и коричневую краску с волос.

– Краску не смоешь под краном.

– Точнее – оттеночный шампунь. Им пользуется Марта Мартинели, мне об этом говорила Люсет Дион.

Шваб задумался.

– Когда ты описал Шмида блондином, ты еще не слышал от госпожа Керн, что он бывал здесь раньше – под именем Миллера и вместе с Мартинели.

– Нет, но зато я много слышал о косматых каштановых волосах Шмида и его загаре. Почему патлы? Вероятно, потому, что он не мог сходить в парикмахерскую, чтобы привести их в порядок. Ты сам называл это безобразие «домашней» стрижкой. Почему загар? Загар уже сам по себе маскировка. Но загорелая кожа всегда блестит, а Мартинели описывал Шмида человеком, имеющем цвет лица висельника.

– Мартинели?..

– Тут возможно двоякое толкование. Мартинели, вероятно, использовал эту фразу в буквальном смысле: цвет лица человека на пути к виселице, к смерти. Шекспир, в чьей пьесе были помечены эти слова, употреблял их скорее в переносном значении, имея в виду разбойничью натуру, натуру преступника. Я уверен, что когда Мартинели увидел эту фразу в «Буре», он подумал о Шмиде – о настоящем Шмиде, без маскировки. Бледнокожий, светловолосый человек. Но это лишь мое личное мнение.

– Я мог бы согласиться с тобой, если бы знал, о чем ты говоришь, – сухо заметил Шваб.

– Я потом объясню. А сейчас – первое, что нужно сделать, так это найти доказательства тождественности Миллера и Шмида.

– Мы получим их от Буше и госпожи Керн.

– От них мы знаем лишь, что Шмид вошел в лес с чемоданом, а Миллер – с чемоданом же – вошел в гостиницу.

– Шмид ехал в экипаже, Миллер нет.

– Это же все можно вывернуть наизнанку. Скажут, что Буше не видел Миллера. Нам нужно что-нибудь определенное. То, что Шмид показался подозрительным, слишком гипотетично. Мы-то знаем, почему Буше посчитал Шмида «двусмысленным»: цвет его волос не сочетался с цветом глаз – Буше знает все об усредненных типах. Манеры Шмида были неестественными – он играл роль; а за внутренней силой, которую почувствовал Буше, не ощущалось душевное благородство. Ладно, давай посмотрим в мастерской и в умывальной комнате.

В умывальной они нашли большое количество грязных бумажных полотенец; но в мастерской, в жестяной мусорной корзинке, они обнаружили тряпки. Большинство из них явно принадлежало гольф-мастеру, но среди них попались тряпки, покрытые красновато-коричневым гримом и каштановыми пятнами.

– Мы оставим их здесь. Очевидно, их сжигают не каждый день.

– Он поступил разумно, что не спустил их в унитаз, – заметил Шваб. – Если бы они забили трубы, их бы выудили. Он снял ими грим и довершил работу, умывшись с мылом в умывальной. Но как он успел?

– Буше дал ему десять минут. Скажем так: три минуты, чтобы добраться до домика, семь – чтобы привести себя в порядок. Даже больше. Буше прошел к черному входу в гостиницу, в гараж и обошел здание, чтобы выйти к парадному входу и расспросить госпожу Керн. Это по крайней мере еще пять минут.

– Согласен – он мог умыться за десять или тринадцать минут, но у него не оставалось времени переодеться. А ведь он и обувь поменял. Неудивительно, что чемодан так оттягивал ему руки. В нем, должно быть, он держал целый гардероб.

– А вот переодеваться ему не требовалось. Он не мог рисковать, оставив грим и не смыв оттеночный шампунь, которого, кстати, немного и нужно для осветления волос. Ему надо было быстро проскочить от домика до гостиницы и скрыться наверху, в своей комнате.

– Отправился к своей жене. У Миллера есть жена. И ты знал об этом? – Шваб подозрительно взглянул на Графа.

– Ну, я предполагал нечто в этом роде.

– Почему?

– Давай-ка вернемся в гостиницу. Ты должен позавтракать. Я расскажу тебе об этом в твоей комнате.

Они обнаружили Буше, чья комната сообщалась с комнатой Шваба через общую ванную комнату, за обильным завтраком: француз с удовольствием поглощал бекон с яйцами, тосты и кофе. Принесли поднос с завтраком для Шваба. И пока они ели, Граф устроился на широком подоконнике у окна, которое выходило на газон перед гостиницей, и кратко рассказал им суть дела. Он начал с прихода к нему Лидии Шафер вечером двадцать восьмого числа и не упустил ни одной детали, за исключением содержания письма, которое отправил накануне.

– Остальное я оставляю вашему воображению, – признался Граф. – Просто у меня появилась одна догадка, но я промолчу, пока не получу ответа на телеграмму, которую пошлю сегодня.

– Ну да, скроете от нас свой просчет, – поехидничал Шваб.

Буше налил себе третью чашку кофе. Он не сказал ни слова, но на его лице заиграла непривычная улыбка.

– Возможно, и так. – Граф спокойно курил, устремив взгляд на старинный газон и на древние деревья, которые принадлежали семье госпожи Керн не первую сотню лет.

– Госпожа Миллер – это госпожа Мартинели. Она вовсе не села на экспресс, идущий в Женеву. Она приехала сюда. Это она сказала Шмиду-Миллеру об оттеночном шампуне. И вы догадались об этом, увидев пометку Мартинели на полях – недаром французы говорят: «Ищите женщину»! Он догадывался, что Шмид и его жена замышляют что-то. Вы сразу заподозрили ее и поэтому ни слова не сказали о подчеркнутых отрывках и уничтоженных комментариях в семейном томике Шекспира… Троллингер – третий член банды. Он получил за работу две тысячи франков, но Миллеры могли и не знать об убийстве госпожи Шафер. А добрый доктор прикончил несчастную, услышав от вас, что она интересуется происходящим. Ну, потом пришла ваша очередь – мало ли что наговорила покойная… Но в чем причина? Ни госпожа Мартинели, ни Шмид, ни Троллингер не замышляли избавиться от Мартинели, потому что он умер от лейкемии.

– Да, – согласился Граф.

– Чтобы помешать Мартинели изменить завещание? Мартинели мог сделать это в Шпице или в больнице. Вы сочинили душещипательную историю в заведении Иеремии Валпа, чтобы напугать госпожу Лихтенвальтер и заставить ее показать пациента Троллингера. Но зачем? Этого я вообще не понимаю. Кем могла оказаться госпожа Дювалье? Вы ведь не могли просто интуитивно чувствовать, что у нее в сумочке Троллингер прячет две тысячи франков? Таких предчувствий не бывает.

– Не бывает.

– И страховка тут ни при чем!

– Да.

– А что касается этой книги, чертова Шекспира, им всем кажется, что она безопасная безделушка. Похоже, они не знали, что книга находится у Шафер, а если и знали, то не попытались любой ценой ее забрать. – Он взглянул на Графа. – Зачем им прятать книгу? Из-за того, что Мартинели представлял себе Шмида, когда подчеркивал отрывок о цвете лица висельника?

– Нет, конечно.

– И даже «ищите женщину» ничего не означало, пока на горизонте не замаячила госпожа Мартинели… Может, она и не солгала о времени приезда?

– Да.

– И госпожа Дион может подтвердить, что жену не обеспокоила смерть мужа. Так в чем дело? За то, что Шмид проводит выходные с чьей-то вдовой, вы хотите привлечь его по закону? Тогда на нас не рассчитывайте, – сердито сказал Шваб.

– Мне это и в голову не приходило, – почти официальным тоном произнес Граф.

– Хорошо, тогда в чем вы их собираетесь обвинить? И в качестве кого вы намереваетесь использовать нас?

– Потерпите, пока я получу ответ на одну из моих телеграмм.

Буше снова улыбнулся.

– Потрясающе, – пробормотал он.

– Вы так думаете? – спросил Граф с довольным видом.

– И ужасно одновременно…

Перед обедом Граф собирался принять душ. Однако, сняв пиджак и галстук, он подумал, что ему хочется выйти на маленький балкончик и покурить там. Облокотившись на перила, он наслаждался вкусом сигареты и рассматривал яркие цветы на клумбах. Внезапно прямо над ухом раздался чей-то голос – Граф вздрогнул от неожиданности.

– Чудесно, – дружелюбно, но не слишком мелодично произнес кто-то.

Граф повернул голову – на соседнем балконе появилась приятная женщина бальзаковского возраста; она не слишком грациозно оперлась о перила и радостно улыбнулась. У незнакомки было простое, добродушное лицо с крупными чертами, выпуклые серые глаза и завитые по моде каштановые волосы. Ее наряд – легкие темно-синие летние брюки, синие с красным сандалии, белая шелковая рубашка, в особенности большие золотые серьги и множество браслетов на мускулистых предплечьях – заставил Графа улыбнуться.

– Извините меня за мой вид, – сказал он.

– Пожалуй, в наши дни не стоит придавать большого значения условностям, особенно в одежде, – ответила незнакомка.

– Все же я не переношу людей, разгуливающих в подтяжках и без воротничка.

– Не обращайте на меня внимания. В любом случае, это чудесно.

– Что? – улыбнулся Граф.

– Тут, наконец, появились мужчины. – Незнакомка рассмеялась звонким металлическим смехом. – Меня зовут Лори, Лори Перрен.

– Граф, Гарольд Граф.

– А забавнее всего то, что я думала – в гостинице не будет ни души, кроме госпожи Керн и меня. А сегодня утром неожиданно появляются четверо мужчин!

– И дама.

– В самом деле! Ну, в гольф-то она не играет. Наверное, даже бридж ей не по зубам.

– Боюсь, вы можете ошибиться. В бридж теперь играют все кому не лень.

– Особенно дамы старой закалки. Но мне как-то не верится, что дамочки, вроде госпожи Миллер, играют в карты. Они обзаводятся мужчиной и всю жизнь цепко держатся за него.

– Как вы суровы…

– Впрочем, это не важно. Трое из четверых – свободные люди.

– Ну, это ваше предположение.

– Я хочу сказать, что остальные приехали без жен.

– Но, госпожа Перрен, позвольте вас спросить, а зачем вы заехали в это тихое местечко?

– Ну, я из Цуга, а мои родственники живут в Хаймберге. Когда мне становится скучно, я отправляюсь к ним, езжу в Тун. Знаете, эти живописные горы, озеро… Но в этом году Тун разочаровал меня, потом начался этот дурацкий нервный срыв – и я сбежала в Шпицхорн. Я приезжала сюда и прежде, когда у меня шалили нервы. По-моему, гольф – лекарство от всех болезней, а вы как думаете, господин Граф?

– Только если человек в состоянии поднять клюшку.

– Пока у меня это неплохо получается. Дома я даже была чемпионкой. Но одной играть не слишком интересно, а компании нет – сейчас даже госпожа Керн занята в гостинице, – задумчиво протянула госпожа Перрен, – по вечерам рэми-бридж! Тоска – почти как дома. Госпожа Керн не представляет гостей друг другу. Это, видите ли, грубое вмешательство в их личную жизнь! А дома никому ни до чего нет дела – они даже не удивлялись, когда местная чемпионка по гольфу вызывает на игру мужчин.

– Кажется, я вас понимаю. Вам больше подходят мужские игры.

– Как-то раз я участвовала в таком турнире. И стала чемпионкой кантона по бриджу. – Госпожа Перрен объявила об этом с трогательной горячностью.

– Но помилуйте, при вашей жизненной энергии… и нервные срывы? Почему?

– Началась война, и дома стало непереносимо. Мужчины один за другим ушли в армию, а я проводила весь день за швейной машинкой.

– Если работа не по душе, нужна громадная сила воли, чтобы сохранить душевное равновесие, – согласился Граф.

– Это норма для женщин постарше. Им нравится, поверьте мне.

– Пожалуй, вы зря себя мучаете. Может, вам лучше переменить обстановку – переехать в Берн? Там есть чем заняться.

– Но я же на грани нервного срыва.

– В Берне вы забудете о нервах. Вам не придется шить. А если у вас есть немного лишних денег, вы быстро станете самой популярной женщиной в городе.

– Я не знаю в Берне ни одной живой души.

Граф написал адрес.

– Вот, пожалуйста. Они как раз организуют приемы. Приглашали и мою жену – им нужны новые люди и деньги за дополнительное молоко.

– Молоко?

– Грозные воины любят молоко.

Госпожа Перрен взяла листок.

– Как это мило с вашей стороны…

– Когда попадете в Берн, не замыкайтесь в своей клетке. Сходите в какое-нибудь заведение, в казино, в танцевальный зал – там все время происходит что-то интересное. Вам обязательно нужно познакомиться с моим другом Швабом. Он здесь, со мной. В Берне у него холостяцкая квартира.

Граф спохватился было, что слишком забегает вперед, – госпожа Перрен это почувствовала, но горячо поддержала собеседника:

– Теперь мне ужасно хочется пожить в Берне.

– Госпожа Перрен, вы позволите пригласить вас на дружескую беседу сегодня под вечер? Шваб и Буше сейчас спят, они очень устали. Но они встанут как раз вовремя, чтобы выпить чаю и сыграть в бридж. Надеюсь, госпожа Керн позволит нам устроиться в одной из комнат наверху?

– Я согласна! И в моем номере есть гостиная. Ах, как замечательно!

– Мы попросим и госпожу Керн составить нам компанию. Только не говорите о новых постояльцах Миллерам.

– Вы их знаете?

– Немного.

– Я с ними не знакома. И меньше всего хочу, чтобы госпожа Миллер играла в бридж!

– Тогда, если вы встретите их за обедом, не упоминайте о нас. Мы порадуем их свои появлением за обедом.

– Я скажу госпоже Керн, что вы сами представились мне, – лукаво глядя на собеседника, заметила госпожа Перрен. – По-моему, вы не слишком стремитесь к одиночеству.

– Напротив, я всегда мечтаю о появлении злостного нарушителя уединения.

Услышав такое, госпожа Перрен даже взвизгнула от восторга.

Они все еще смеялись над этой тонкой остротой, когда в дверь Графа постучал портье – гостя вызывали к телефону. Граф извинился перед госпожлой Перрен и спустился вниз к аппарату. Вернувшись, он принял душ, съел завтрак и провалялся около часа на покрывале. Чувствуя себя вполне отдохнувшим и бодрым, Граф отправился будить Шваба.

Примерно час детективы совещались в комнате Буше. А потом все трое появились в гостиной госпожи Перрен.

Намеченная партия в бридж могла бы стать одной из интереснейших партий года – Буше страстно любил эту игру, Шваб отличался ясностью мысли и аккуратностью, госпожа Перрен знала назубок все правила и очень трепетно к ним относилась, – но тем не менее, ничего не получилось. Мысли игроков были заняты чем угодно, только не игрой.

Буше, серьезный, вежливый и всегда исключительно точный, несколько раз назначал «красное», на деле пытаясь передать ход своему партнеру. Граф играл, как во сне. Шваб и госпожа Перрен, партнеры по игре и, как оказалось, родственные души, постоянно наклонялись друг к другу через стол и вели беспрерывный нескончаемый разговор. Госпожа Перрен то и дело забывала о своих сигаретах – они тихо тлели и скатывались с пепельницы на ковер и на колени соседей; роняла на пол карты и чрезвычайно неаккуратно пила воду. Они с Швабом договорились о следующей встрече – уже в Берне – и обсудили предстоящую программу во всех подробностях, начиная с даты и кончая напитками и едой. Казалось, Господь Бог сотворил этих двоих друг для друга.

Госпожа Керн принесла чай.

Ее убедили подыгрывать Графу, и она делала это просто блестяще. Видимо, хозяйке гостиницы все же нравилась компания – по крайней мере, если у нее и возникали какие-нибудь сомнения относительно трех новых постояльцев, она не показывала этого. Она поощрительно поглядывала на Шваба и госпожу Перрен и с интересом рассматривала Буше.

Наконец, госпожа Керн сказала, что ей пора посмотреть, как обстоят дела на кухне.

– Госпожа Керн, у меня есть бутылка довольно приличного кирша. Вас можно уговорить выпить с нами по капельке? – Граф широко улыбнулся.

Убеждать госпожу Керн не пришлось. Она кивнула и позвонила, чтобы принесли лед. Приготовив простейшие коктейли и раздав их присутствующим, Граф продолжил разговор.

– Госпожа Керн, я должен перед вами извиниться.

Мне с самого начала следовало бы вам признаться и попросить вас об одолжении.

– Я так и знала! – госпожа Керн отложила сигарету.

– Вы догадались, что мы вовсе не игроки в гольф, прибывшие на выходные?

– Мадам это стало ясно с первого взгляда, – мягко вмешался Буше.

– Вы все мне очень понравились, – мечтательно сказала госпожа Керн.

– Позвольте представить вам моих друзей. Господин Буше – в прошлом выдающийся инспектор Сюртэ Женераль в Париже.

– Я сразу поняла, что он необыкновенный человек.

– Господин Шваб – агент тайной полиции.

Госпожа Перрен откинулась в кресле, с нежностью взглянула на Шваба и проговорила в очередной раз:

– Чудесно.

– Но не шпионов же вы здесь ловите? – спокойно спросила госпожа Керн. – У нас их нет. Даже на кухне.

– Вы правы – мы заняты не шпионами. Мое имя – Гарольд Граф, я ничем не знаменит, могу сказать лишь, что являю собой пример сознательного гражданина.

Госпожа Керн внезапно выпрямилась.

– Но с почему вы… не сказали мне, что это Миллеры!

– Она мне сразу не понравилась! – воскликнула госпожа Перрен.

– Главная неприятность кроется в том, что дама вовсе не госпожа Миллер. – Граф выразительно развел руками.

Госпожа Керн медленно поднялась.

– Я немедленно выясню кто она такая!

– Боюсь, все закончится банальным скандалом. Предоставьте это нам, мы приехали, чтобы разобраться с господином Миллером и его спутницей.

– Они должны покинуть гостиницу сегодня же вечером!

– Они уедут, обещаю вам.

Госпожа Керн медленно опустилась на стул.

– Только не говорите мне, что вы – втроем – собираетесь арестовать этих людей только потому, что они не муж и жена. Тут что-то другое. – Хозяйка гостиницы пронзительно посмотрела на Графа сквозь стекла очков.

– Да, и очень серьезное.

– В гостиницу явится полиция?

– Именно этого мы хотели бы избежать. К чему впутывать в это дело гостиницу – и вас, и ваш персонал. Пожалуй, это никому не нужно. Миллеры выбрали это место. Но с тем же успехом они могли встретиться где-нибудь еще. Они наверняка собираются уехать завтра утром. Теперь позвольте мне предложить вам следующий план действий: вы настоятельно просите своих работников не заходить в столовую, а сами – вместе с госпожой Перрен – обедаете наверху. Когда Миллеры спустятся вниз, упакуйте их чемоданы и снесите весь багаж к боковому крыльцу, остальное предоставьте нам.

– Хорошо, – сухо проговорила госпожа Керн.

– Мы постараемся не привлекать внимания к Шпицхорну. Это всего лишь совпадение, игра случая. Кстати, господин Миллер когда-нибудь говорил вам, откуда он узнал о вашей гостинице?

– От друзей. Он и господин Мартинели приехали первого числа и поселились в номере, который сейчас занимают Миллеры. Из них двоих мне больше нравился господин Мартинели.

– Ну, Миллер вас тоже заинтересовал! Вы сказали, что он своеобразный человек, – хихикнула госпожа Перрен.

– Я говорила, что у него интересная внешность, – резко отозвалась госпожа Керн. – Но это совсем не означает, что он мне понравился. Нет никаких оснований предполагать, что я увлеклась бы таким мужчиной.

– Вы говорили, что они жили у вас с первого по пятнадцатое июня.

– А затем уехали в Тун. Господин Мартинели почти все время сидел на террасе – у них в номере есть небольшая терраса – и читал. Господин Миллер поиграл в гольф с обслуживающим персоналом – кое-кто из них может послать мяч в ямку не хуже любого профессионала.

– Я в этом не сомневался. А вам не приходило в голову, что господин Мартинели очень болен?

– Он казался довольно вялым.

– И печальным?

– Я еще не видела человека, который мог бодро выглядеть, если он нездоров. Ну, потом господину Мартинели стало лучше, и они уехали.

– И вы поверили такому объяснению? А в гостинице не появлялись новые люди?

– Я ждала парочку новых постояльцев.

– Вот она – истинная причина их отъезда. Видите ли, господин Мартинели вряд ли почувствовал себя лучше. А господин Миллер предупреждал вас, что собирается вернуться?

– С женой. – В голосе госпожи Керн слышалось настоящее негодование. – Только он не знал точной даты. Он позвонил мне вчера из Туна, из гостиницы – можно подумать, законы военного времени на них не распространяются! – и сказал, что госпожа Миллер уже в пути, а он присоединится к ней на следующий день. Он еще попросил оставить за ними тот же номер.

– Скажите, а он поинтересовался другими постояльцами?

– Да. Знаете, я подумала, что он просто не знает, свободен ли этот номер, и потому спрашивает. Конечно, я ответила, ведь это вовсе не тайна, что у нас лишь один постоялец – госпожа Лори Перрен. И вскоре действительно приехала госпожа Миллер. Она так волновалась, так ждала встречи с мужем… Рассказывала, что была в Женеве, а господин Миллер все это время опекал больного друга – помогал ему решить наследственные дела. Ничего не понимаю. По ее разговору выходило, что они женаты уже целую вечность! А оказывается, меня обманули! Такая спокойная, достойная пара…

– Просто она из барышень старой закваски, – заметила госпожа Перрен. – Видели бы вы, как она проскользнула мимо меня по лестнице. Нечто неописуемое!

– Но она выглядела так уверенно, так безмятежно. Кажется, их совсем не тревожит мнение… – Госпожа Керн не закончила фразу, пытаясь найти подходящее слово.

– Да, нервными их не назовешь. У господина Миллера железная выдержка, – улыбнулся Граф.

– В любом случае, я благодарна вам за то, что мне больше не придется их видеть. Или придется? – Госпожа Керн сурово посмотрела на Графа.

– Надеюсь, что нет.

– Я тоже. Лори, мы пообедаем здесь. А их чемоданы соберем, отнесем вниз и даже вытащим наружу. Господин Граф, можете положиться на меня.

– Вы великолепны.

Все это время Шваб шептался с Лори Перрен. Заканчивая увлекательную беседу, он задержался в гостиной, а Граф и Буше последовали за госпожой Керн в холл.

– Вот у кого стальные нервы и никакого воображения. Баловень судьбы, – покосившись назад, пробормотал Буше…

В половине восьмого в столовой Шпицхорна никого не было. Вошедшие мужчина и женщина обнаружили это с некоторым удивлением. На их столике в углу горели свечи. Высокий светловолосый человек и его смуглая спутница неторопливо пересекли комнату, он галантно отодвинул стул, предлагая ей сесть, а сам устроился напротив, спиной к комнате. Сторонний наблюдатель счел бы этого постояльца типичным представителем среднего класса на отдыхе – и неплохой твидовый костюм только подчеркивал подобный вывод. Женщина же носила просто скроенный, но несомненно дорогой вечерний костюм с элегантным шелковым жакетом. Ее волосы были уложены в высокую прическу; в ушах поблескивали тяжелые серьги, на лацкане красовалась громадная булавка с бриллиантом.

– Неужели у госпожи Керн ушла последняя официантка! – Мужчина покосился через плечо.

– Не думаю. Просто они, как всегда, опаздывают.

– Что ж, по крайней мере, нам можно не опасаться любопытных глаз. А через пару дней мы окажемся в куда более оживленном месте.

– Утром я отшила эту Перрен.

– Отвратительный тип женщины. Да, а Шпицхорн выглядит именно так, как говорил мой приятель на площадке для гольфа в Давосе. Но играть в гольф я не хочу. – Он помолчал и добавил: – Полноценный отдых – что может быть лучше.

Она улыбнулась.

– Ты был великолепен.

– Ты тоже. Но самое замечательное то, что все, наконец, закончилось. Не правда ли, забавно, что ни одна живая душа не знает, где мы? Только ты и я – одни на всей земле! Наконец-то. Тревоги, волнения – все позади.

– Я совершенно измучиалсь. Милый…

– Да?

– Я все время думаю об этой Шафер.

Он откинулся на стуле.

– Пожалуйста, не начинай все сначала.

– А если Троллингер…

– Произошло разбойное нападение. И больше ничего. Троллингер не мог настолько потерять голову. Да и зачем? Она ничего не знала. Она и этому Графу ничего не сказала.

– Наверное, Троллингер подумал…

– Даже если и так… Разве из-за этого убивают?

– Но у тебя же была мысль, что он, возможно, наркоман.

– Я всего лишь так подумал. Посуди сама… Ему явно нужны были эти две тысячи, а живет он в грязной дыре. Но я ничего не знаю наверняка.

– Но если Троллингер принимает наркотики, значит, он не совсем нормален. Он потерял контроль над собой и убил эту девушку. Такое ужасное совпадение. Когда я услышала об этом – так внезапно! – я чуть не умерла от страха.

– Надеюсь, ты не привлекла к себе внимание.

– Там был Граф. Страшно вспомнить. Эта девица Шафер консультировалась у него по поводу какой-то книги или автографа. Да, он об этом и говорил. Всякие антикварные бумажки – его хлеб.

– Но в этом есть нечто странное. Однако, тебя, кажется, не тревожат непонятные совпадения.

– Ты ошибаешься. Меня насторожило, что он явился туда в четверг и спрашивал о квартире.

– Ах, возможно, я просто морочу тебе голову, и все мои страхи – просто игра воображения. Вероятно, Лидия Шафер консультировалась у него, как у профессионала. Они говорили о том, о сем, и толковали о недавнем случае…

– Вот замечательно… Ты называешь это случаем!

– По дороге в больницу они, естественно, поговорили о бедном господине Мартинели. Кто знает, может, Графу и в самом деле нужна квартира на лето.

– Да, но как Шафер узнала адрес?

– Спросила на почте в Шпице. Ты же говоришь, что вы ничего не скрывали. И с чего ты решил, что я нервничаю? Это ты напридумывал бог весть что.

– Да? Но это ведь не мне пришла в голову мысль, что Лидия Шафер консультировалась у Графа о томике Шекспира.

– Я и теперь так думаю.

– Но бог мой – зачем ей это?

– Если бы я знала причину, я бы не волновалась.

Теперь голоса их звучали довольно резко. Мужчина помолчал несколько минут, а затем попытался перевести разговор в другую плоскость:

– Хорошо, что я прихватил бутылку вина. Не знаю, до чего бы мы дошли, если бы не выпили по бокалу. – Он улыбнулся. – По-моему, нам следует повторить – и не один раз. Сколько можно обсуждать одно и то же? Все это цепь нелепых совпадений; мы сидим здесь, в пустой тихой гостинице… Разве это не лучшее доказательство? И если бы что-то открылось, неужели ты думаешь, что мы не узнали бы об этом?

Последовала еще одна пауза. Затем женщина заговорила вновь – сухим неприятным голосом:

– Интересно, мы всю жизнь будем этим заниматься?

– Чем?

– Выискивать собственные ошибки.

– Нет, конечно. Мы просто уедем. Троллингер будет молчать. Я знаю этот тип людей. Я осмотрел двадцать квартир, прежде чем выбрал эту. В доме ведь нет своего врача, а поблизости ведет прием только этот единственный морально сломленный доктор медицины. Я словно решал шахматную задачу. Я наблюдал за Троллингером, видел, какие у него пациенты. Не знаю, почему он оказался в таком тяжелом положении, но здесь что-то серьезное. Шантаж? Или он на самом деле употребляет наркотики и как-то замешан в торговле ими. Тогда ему не хватит никаких денег.

– Но если он наркоман, он может сломаться без любимого снадобья и все рассказать.

– Мы опять идем по кругу? – улыбнулся он.

– К сожалению, я не спросила Гумберта, чем интересовался Граф, когда впервые пришел на квартиру.

– Не придала этому значения? Может, нам стоит поклясться никогда больше не говорить на эту тему? Перестать отравлять себе жизнь?

– Согласна.

– Хорошо. Договорились. Мы осуществили свою мечту. И не наша вина, что покойный друг натолкнулся на эту Шафер в Шпице. Я бы много заплатил за то, чтобы узнать, как это произошло. Наверняка они познакомились, когда я ездил в город за провизией. Как хитро обвел он меня вокруг пальца. Ловкач.

– Ты говорил, что понимаешь его, – язвительно проговорила она.

С плохо скрываемой злобой он ответил:

– Как бы то ни было, он знал, что со мной шутки плохи. Но в любом химическом соединении под названием человек всегда есть икс, неизвестный элемент. Его нельзя вычислить. Переменная величина. А в итоге он доставил много хлопот и стоил этой девице Шафер… – Мужчина осекся и виновато просмотрел на свою спутницу.

– Значит, ты думаешь, что ее убил доктор Троллингер! Ты так считаешь!

Однако этот вопрос остался без ответа. Мужчина сменил тему:

– Но где… – Его тон изменился, он поднял вилку и постучал мелодично по стакану. – Где, черт побери, официантка?

Женщина коротко взглянула на дверь и побледнела от ужаса. Чистый звук, вызванный ударом серебра о стекло, стал для нее предвестником грома труб страшного суда; мужчина тоже повернул голову – и замер, словно пораженный молнией.

Возникшие в дверях Шваб, Граф и Буше направлялись прямо к столу. Шваб устроился у стены, между женщиной и ее спутником. Буше уселся на стул напротив. Граф продолжал стоять. Улыбаясь, он несколько минут рассматривал человека, известного под именем Миллер, а затем любезно сказал:

– Добрый вечер. Можно к вам присоединиться?

Чудовищное самобладание Миллера не покинуло его даже теперь. Облизнув губы, он ответил:

– Я не знаю вас. Что это все значит?

– Но я знаком с госпожой Дион. Возможно, она представит меня?

Новая прическа, старинные тяжелые серьги, длинная юбка и отличный макияж делали госпожу Дион гораздо старше, чем прежде, в Берне. Но больше всего ее изменило выражение лица, взбешенное и испуганное одновременно. Ее испепеляющий взгляд скользнул по лицу Графа, а затем горящие ненавистью глаза впились в Миллера.

– Поскольку дама не склонна представить меня, – мягко произнес Граф, – позвольте мне представиться самому – хотя в этом нет особой необходимости. Я – Граф, а это мои друзья – Шваб и Буше. Шваба вы могли видеть в Шпице. А на Буше господин Миллер, очевидно, обратил внимание в экипаже. Не во вчерашнем, конечно, – не в том, что доставил госпожу Мартинели из Туна.

Миллер легонько постучал пальцами по покрытому скатертью столу и обратился к своей спутнице:

– Тебе лучше подняться наверх, дорогая. Я во всем разберусь. Это безобразие, но я полагаю, что даже банда частных детективов способна понять, что обвинение в нарушении законов морали не стоит их усилий. Насколько я понимаю, вам больше нечего нам предъявить, джентльмены?

Граф покачал головой.

– На вашем месте, госпожа Дион, я бы не уходил. У вас есть свои права, и я не позволю их ущемить, хотя вы гадко обошлись с бедным курсантом! Наивная душа, но он хорошо сыграл, предоставив вам алиби.

Она вскочила со стула и закричала пронзительным голосом:

– Мы поссорились вчера. Поссорились!

– Глупости. Он вернулся в училище, полагая, что по возвращении поведет вас под венец. Правда, вскоре он должен был получить письмо, в котором вы просите простить и забыть неверную возлюбленную. Однако, вашей тете вы собирались написать, что вышли замуж за него. Но бедный Франц Балли не очень подходил на роль дамского любимца. Такие, как вы, не бросаются в объятия мужчин, подобных Балли. Они охотятся за более крупной дичью.

Миллер поморщился.

– Люсет, к чему выслушивать…

Но она злобно выкрикнула ему в лицо:

– Ты говорил, что я буду в безопасности! Что позаботишься обо мне!

Граф покачал головой.

– Ах, как по-детски. Но вы не должны так безоговорочно верить чужим обещаниям, госпожа Дион. А ему вы сослужили очень плохую службу – вы превратили его в убийцу. Он убил Лидию Шафер, а позже – мне просто повезло – пытался прикончить и меня. Неужели вы не догадывались?

Мужчина, наконец, пришел в себя и резко прервал Графа:

– Что вы хотите сказать? Я был в Шпице!

– Но не в тот вечер. Вы уехали двадцать второго, а вернулись вчера – естественно, никого не предупредив. Ведь это очень легко – добраться до Туна, припарковать где-нибудь в сарае машину и сесть в экспресс на Берн. Вы виделись с Троллингером за несколько минут до того, как я зашел к нему в среду вечером. Узнав, что Лидия и я были в больнице и отправились в похоронное бюро Галлера, вы кинулись туда, застали нас в дверях и в течение следующего часа следовали за нами обоими. Правда, я избежал встречи с вами, но на вторую попытку у вас не оставалось времени – вы торопились на поезд, отправлявшийся в Биль в 00:01. Мои друзья видели, как вы направлялись в дом Мартинели – они приехали в Шпиц несколькими минутами позже. Вы видели меня с Лидией в среду вечером, возле бюро Галлера, и, заметив в Шпице, перепугались бы и сбежали. Или вы застрелили бы меня, как только увидели?

Миллер взял себя в руки. Он поднял глаза на девушку, которая пристально смотрела на него.

– Вот это называется шоковой терапией, Люсет. Мы не должны позволить им ошеломить нас. Нет совершенно никаких доказательств, что я приезжал в Берн после двадцать второго. Их просто не существует.

– Троллингер… – начал Граф.

– Троллингер! – Миллер рассмеялся.

– Троллингер заявляет, что вы зашли к нему в прошлую среду вечером, заплатили ему тысячу франков – оставшуюся половину гонорара – и впервые услышали о Лидии Шафер. Не зная, на что вы способны, и не догадываясь о том, что у вас есть причины совершить убийство, он дал вам адрес девушки и сказал, куда мы направились. Эту информацию Троллингер получил по телефону от господина Вонгунтена. Мне хотелось бы добавить, что доктор Троллингер в убийстве не замешан. У него превосходное алиби на момент убийства – и все расписано по минутам. Лидию убили за полчаса до того, как я обнаружил ее тело, а в это время Троллингер ехал в психиатрическую больницу Иеремии Валпа. Там подтвердили его алиби.

– Это ваше заключение, – с ударением сказал Миллер. Он прищурился, и его светлые глаза, едва различимые под белесыми ресницами, сверлили Графа с холодной наряженностью.

– Да, мое, – согласился Граф. – Я полностью осознаю тот факт, что вряд ли вас удастся официально обвинить в убийстве. Но, как вы догадываетесь, вас можно привлечь к суду за другое уголовное преступление. Мы поймали вас с поличным и не отпустим, пока госпожа Мартинели не прибудет сюда из Берна.

Светлые глаза Миллера померкли. Он отвел взгляд в сторону. Люсет Дион встала, держась за край стола. Ее губы с трудом выговорили:

– Из Берна?

– Я позвонил ей вчера после обеда и попросил задержаться, – любезно пояснил Граф.

Госпожа Дион впилась в Миллера взглядом.

– Вы говорили… в то время…

– Каюсь… Я вас обманул.

– И даже тогда вы…

– Да, госпожа Дион. Я пытался узнать, кто убил мою клиентку. Правда, как я уже говорил, вашего друга могут и не привлечь к суду за это убийство, но он совершил уголовное преступление, и мы задержим его сейчас по государственному обвинению. Господин Шваб – агент тайной полиции, а потому вправе произвести арест.

– Какое государственное обвинение? О чем это вы говорите? Вы, кажется, бредите, – грубо бросил Миллер.

– Выстраивая свое мошенничество, вы прибегли к фальсификации документов и, к тому же, вступили в сговор с целью их подделки, а это уголовное преступление. И с этой целью вы воспользовались почтой. Помните свое письмо господину Гумберту, господин Миллер? Это государственное преступление. Письмо было опущено в Шпице третьего июля.

– Сфабрикованное обвинение. – Тонкие губы Миллера едва шевельнулись. Потом он сгорбился на стуле, словно под тяжестью обвинения, но на самом деле этот эффект был вызван тем, что он сгруппировался и подтянул под себя ноги. Теперь он сидел совершенно неподвижно.

– Такой великолепный, почти безупречный план, – вздохнул Граф. – Зачем вы погубили его, отдав умирающему человеку свой томик Шекспира? Он ведь был вашим двоюродным братом. Несомненно, требовалось семейное сходство – кремация породила бы кривотолки, к тому же какой-нибудь доброхот мог описать тело покойника вашей жене.

– Эта девица… – выдохнула Люсет Дион. – Я знала, что она принесла вам книгу с какой-то целью!

– Теперь уже поздно негодовать, – удовлетворенно сказал Граф. – Если бы я руководствовался только рассказом госпожи Шафер, я никогда не настиг бы господина Миллера. Всю историю мне поведала принесенная ею книга. Усопший не был владельцем этого томика – да и не мог быть. Он любил читать, и потому этого Шекспира с собой в дорогу не взял бы – толстую, очень потрепанную книгу, со слишком мелким и убористым шрифтом, да к тому же семейную реликвию. Но тут меня одолели сомнения – кто еще мог привезти книгу, если не Мартинели? Значит, я неправ? Но тогда почему же у заядлого читателя, каким предстает перед нами знакомый госпожи Шафер, такой странный томик Шекспира: переплет разваливается на куски, а страницы в прекрасном состоянии – они выглядли, как и полвека назад, когда впервые было напечатано это издание. Итак, человек, выдаваший себя за Говарда Мартинели, оказался кем-то другим, прихватившим томик Шекспира из библиотеки Мартинели, томик, на котором написано имя деда Мартинели. Но Говард Мартинели должен был находиться где-то под рукой – подписывать бумаги и чеки в Берне и Шпице, писать домой. Значит, Говард Мартинели – это Шмид. Я понял, что моя догадка верна.

– Мотива преступления нет, – сказал Мартинели.

– Финансового – никакого. Но есть другие, более сильные мотивы. Как человеку избавиться от безупречной жены, которая не дает развода? Только умереть – поэтому, когда ваш двоюродный брат приехал к вам и, попросив о помощи, сказал, что умирает от лейкемии, вы решили оказаться на его месте. Но вам не следовало верить ему и допускать разговоров с незнакомыми людьми, не следовало давать ему томик Шекспира из своей библиотеки в Ла Роше. Вам надо было утопить его в Женевском озере, так, чтобы даже лот не достал.

Мартинели резко рванул вверх правое колено, стол со всеми стаканами и серебряными приборами грохнулся на Шваба, и тот замешкался – оружие первым выхватил Буше. Он метким выстрелом выбил пистолет из руки Мартинели.

Доктор Флориан Троллингер уютно расположился в одном из самых больших и широких кресел Графа. Рядом на столике стоял стакан матового стекла, в толстых пальцах доктора дымилась сигара. Выглядел он, однако, весьма подавленным, как и Граф, сидевший напротив в честерфилдовском кресле.

– Отвратительно, доктор. Я ненавижу проделывать подобные штуки. Но иначе вы так и не стали бы мне обо всем говорить, и мы лишились бы ваших свидетельских показаний.

– Я несколько раз пытался сказать вам об этом.

– Да, кстати, забудьте о Гарнете и его оперативниках. Все это – досадное недоразумение.

– Ребята Гарнета, да и он сам, скоро и так узнают обо мне, – вздохнул Троллингер.

Он вздохнул, откинулся в кресле и извлек из кармана письмо. Открыв его, он взглянул на Графа сквозь верхнюю часть бифокальных очков и громко стал читать. Рокочущий голос старого врача разносился по всему дому:

Троллингер сложил письмо, наклонился вперед, протянув его Графу, и вновь откинулся в мягкие глубины кресла.

– Шантаж – серьезное преступление. Лучше сожгите-ка это послание, господин Граф.

– Спасибо. Последую вашему совету. – Граф щелкнул зажигалкой – листок бумаги почернел, свернулся и превратился в пепел.

– Вы не оставили мне никакого выбора. После того, как госпожа Лихтенвальтер проинформировала меня о вашем визите в больницу, я ждал чего-то в этом роде. Скажите, а тот инцидент с сумочкой тоже являлся частью вашей игры?

– К сожалению, да.

– Та бедняжка – моя жена. Я всегда думаю о ней, как о своей жене. И всегда буду так думать. Хотите верьте, хотите нет – мне приятнее находиться рядом с ней, чем с любым другим живым существом. С нее еще не снято обвинение в магазинной краже. Но она умирает. У нее слабоумие, но она еще вполне способна понять, что означает арест. Я хочу, чтобы ей дали возможность уйти спокойно, без скандалов и суеты… Она из очень хорошей семьи…

– Этого только слепой не заметит.

– Если бы вы видели ее в юности. Вы бы… – тут он взглянул на Графа из-под лохматых бровей. – И видели бы вы меня. Совсем не красавец, а происхождение! Но в те дни – блестящий молодой ученый, подающий надежды врач. Естественно, ее родители никогда бы не позволили ей выйти за меня замуж; собственных денег у нее не было. Но ей хватило духа и любви сбежать со мной… Конечно, наше счастье не могло длиться вечно. Жизнь оказалась сложной, я слишком отличался от знакомых ей людей. И когда новизна ощущений исчезла, она устремилась в тот круг, для которого и была воспитана… Естественно, я дал ей развод. Однако ее приятель оказался дурным человеком. Они жили вместе совсем недолго, но она опустилась, а вскоре попала в большую беду. Я сумел вытащить ее, но этот долг выплачиваю до сих пор. За ним последовали и другие. Казалось, я никогда не выберусь из этой ямы… Эта магазинная кража – первый звонок; я понял, что скоро не смогу противостоять всему этому. И я начал прятать ее. Психиатрическая больница Валпа – и даже этот небольшой домик в квартале Бюмплиц-Оберботтиген – к сожалению, мне уже не по карману. И когда шестого июля пополудни пришел Шмид, я как раз размышлял, что же предпринять… Конечно, я понимал, что меня втянули в какую-то грязную игру. Человек с заболеванием господина Мартинели за первым попавшимся врачом посылать бы не стал; недуги такого рода, даже быстротечные, развиваются постепенно. Следовательно, здесь что-то нечисто. Объяснив господину Мартинели, какая у него болезнь, я понял, что этот диагноз ему ставили и раньше, неизлечимая природа заболевания новостью для него тоже не оказалась. Нельзя обмануть старого практика… Я столько раз сообщал людям о приближении скорого и неизбежного конца. Когда он сделал вид, что мое заключение поразило его до глубины души, я спросил себя, для чего меня наняли.

Граф кивнул.

– Бартон Мартинели узнал свой диагноз в мае – сразу же после этого он уехал в Женеву и обратился за помощью к своему богатому кузену Говарду, которого он никогда не любил и которого он не видел, по крайней мере, двадцать пять лет. Подробности нам рассказала Люсет Дион… Бартона Мартинели ждало незавидное будущее – переполненная палата в больнице для бедных и нищенская общая могила на краю кладбища. Естественно, он попытался избежать такого конца…

– Я не осуждаю его за это, – проговорил Троллингер.

– Мне тоже не хотелось винить его. По сути, он не сделал ничего дурного. Бартон Мартинели был последним представителем младшей ветви семьи: щепетильный, но несколько легкомысленный человек, он занялся исследовательской работой и неплохо зарабатывал, но не скопил ни франка. Когда развилась эта ужасная болезнь, Говард Мартинели оказался его последним прибежищем. Богатый кузен окружил умирающего роскошью, но когда выяснилось, что все эти блага – плата за участие в мошенничестве, Бартон продемонстрировал черную неблагодарность. Он поддался искушению, но, в отличие от Говарда, нарушил условия сделки. Он обманул кузена, а потом винил себя за жульничество.

– Я прекрасно понимаю, что его соблазнило, – подхватил Троллингер. – Он все предвидел: и убогую больницу, содержащуюся за счет благотворительности, и скудную еду, и замотанную сиделку, которая бегает из палаты в палату. Болезнь, одиночество, нищета – и вдруг появляется возможность провести последние дни в комфорте.

– Кстати, не трудно догадаться, почему Бартон нарушил свое обещание и обзавелся приятельницей. Лидия Шафер стала его последним шансом, последней попыткой самоутверждения. Бедняга убеждал себя, что если Лидия восхищается им, значит, все-таки в нем что-то есть, – улыбаясь, сказал Граф.

Троллингер задумчиво кивнул – тема Бартона Мартинели казалась исчерпанной. Однако оставались неосвещенными другие стороны минувших событий.

– Мошенничество не носило финансового характера – госпожа Мартинели оставалась, что называется, при своих. По крайней мере, она получила бы все, что предполагала.

– Ну да, Говард объяснил больному кузену, что его жизнь просто невыносима – скупая, эгоистичная женщина превратила его существование в непреходящий кошмар. Конечно, он и в самом деле просил у нее развод много раз. Но госпожа Мартинели не допускала, чтобы такой унизительный факт стал известен в Ла Роше!

– Такие женщины ценят свое высокое положение в обществе. – Размышляя о госпоже Мартинели, Троллингер сцепил руки и принялся вращать большими пальцами. – И статус покинутой жены их вряд ли прельщал.

– А если бы Мартинели просто оставил ее, она не дала бы ему ни минуты покоя. Она выследила бы его и на краю земли, который теперь гораздо ближе, чем до войны. Говард Мартинели не смог бы жить с Лю-сет Дион, ни как господин Миллер, ни как господин Шредер. Он имел, конечно, гораздо больше денег, чем предполагала его жена. В десять раз больше. Судите сами… Он утаил часть суммы от продажи своего дела и вскоре увеличил капитал. В банке кантона Берн у него открыт отдельный банковский счет – на имя Шредера. Да, господин Мартинели был заманчивой партией. Но годы шли, а женщины типа Люсет Дион очень не любят ждать, и еще – они не станут жить с мужчиной вне брака. Приличия должны быть соблюдены.

– Неужели Говард Мартинели влюбился в нее с тех пор, как она появилась у них в доме?

– Влюбленность бывает разная. Вы бы видели ее, доктор. Она способна ввергнуть в пропасть любого мужчину, если, конечно, у него нет аллергии на подобных дамочек.

– Я так понимаю, что у вас она есть?

– Да. Знаете, мне очень неприятны такие консервативные особы. От женщин типа Люсет Дион пахнет пылью и плесенью.

– Какой цинизм! – ухмыльнулся Троллингер.

– Видели бы вы, с каким выражением на прекрасном личике она повернулась к своему сообщнику, когда выяснилось, что их план сорвался. Ничего человеческого! Никогда этого не забуду. Не забуду и его лица. Он думал, что Люсет любит его. Он считал ее неземным созданием, и как жестоко ошибся. А вот другую женщину, свою жену, Говард Мартинели знал досконально. Он с легкостью вычислил ее в высшей степени спокойную реакцию на известие о его болезни и смерти. Так или иначе, она догадывалась, что мужу нет никакого дела до ее чувств и представлений о приличиях, и расценила эту его историю, как хорошо продуманное оскорбление. Когда я впервые увидел госпожу Мартинели, она выглядела рассерженной, но ничему не удивлялась. Говард знал, что она заинтересуется только денежной стороной вопроса и, конечно, не станет терять время на осмотр тела. Более того, и не подумает пойти на похороны.

– Почему же он оставил ей так много?

– Он написал это завещание очень давно, сразу после свадьбы, ну, и до появления Люсет Дион ему и в самом деле некому было оставить деньги. А шесть лет назад, когда на горизонте Мартинели замаячила эта бедная сиротка, его личный капитал увеличился в несколько раз. Чистенькое старое завещание не вызовет подозрений, и госпожа Мартинели вполне удовлетворится этим документом.

– Полагаю, в банк представляться ходил все же Бартон Мартинели, а Говард находился поблизости, чтобы подписывать чеки.

– И документы. Кстати, в самом банке никто ничего не подписывал, а когда двадцать первого после обеда приехал Фелбер с остатком счета – у Бартона в блокноте уже лежал заготовленный чек с подписью Говарда на точную сумму. Все сошлось, и никто не задавал лишних вопросов.

Троллингер хитро взглянул на Графа и сказал:

– А госпожа Дион многое вам рассказала…

– Она скажет еще больше, лишь бы избежать суда по обвинению в мошенничестве. Если бы госпоже Мартинели могла, она сварила бы заживо эту барышню в кипящем масле, но нельзя. Теперь Люсет – государственный свидетель.

– Бартон Мартинели не знал о ее существовании?

– Подозрения у него возникли, но позже, когда он немножко изучил своего двоюродного брата Говарда и мотивы его поведения. «Ищите женщину». Наверняка, Люсет Дион упоминалась в разговорах – возможно, без имени, но сам факт ее существования был бесспорен. Да и мог ли одержимый страстью Мартинели ни разу не вспомнить о ней?

– Странно, что госпожа Мартинели ничего не подозревала.

– У Люсет Дион было множество поклонников. Послушали бы вы, как она говорила о своем бедном дорогом дяде Говарде! Совершенно чужом человеке, ведь он даже не был ей приемным отцом. Руководствуясь старым советом из томика Шекспира, я искал женщину, и Люсет привлекла мое внимание. Она в совершенно неподходящей ситуации решила порвать со своим прошлым, объясняя это любовной страстью. Но при этом очень неубедительно сыграла в сцене «Воссоединение влюбленных». А вот бедный Балли был полон восторга от встречи.

Троллингер печально улыбнулся.

– Вы умеете наблюдать гораздо лучше меня. Конечно, мне пришло в голову, что Шмид и Мартинели прячутся от закона: растрата, мелкое воровство или мошенничество – что-нибудь в этом роде. Больной, правда, не очень-то походил на жулика, но и я не считал себя обманщиком, пока не взял две тысячи франков, не задавая лишних вопросов. Когда Шмид пришел ко мне вечером двадцать восьмого числа – с остатком моего гонорара, – я почувствовал себя обязанным сказать ему, что наводились справки. Я назвал ему имя Лидии Шафер и ваше имя, дал ее адрес и сообщил, что вы собираетесь пойти в бюро Галлера. Мне как раз недавно позвонили из больницы – господин Вонгунтен, ночной дежурный врач, заинтересовался вашими расспросами. Тогда я подумал, что человек, известный мне как Шмид, должен быть потрясен последними новостями – его хозяин был одинок, а тут столько народу. Он впервые услышал о Лидии Шафер. Это имя его словно громом поразило, но я сумел подметить только выражение умеренного любопытства на худом загорелом лице ночного посетителя. Правда состоит в том, что мысль о моей собственной продажности – и о том, что этот человек знает это – была настолько мне отвратительна, что я старался даже не глядеть на него. Я направил его прямо к той девушке. Я приговорил ее к смерти. А после молчал. Уверяю вас, я провел много времени, убеждая себя, что газеты правы – это был вооруженный грабеж.

– Вы могли лишь подозревать, что тут что-то не так. Ну а если следовать фактам – Мартинели без труда догнал нас возле бюро Галлер, не торопясь выяснил – к собственному удовольствию, – что именно мы его добыча. Он видел Лидию в Шпице. Убийца последовал за нами в аптеку-кафе. Затем мы разделились: я направился в центр города, а Лидия к себе. Но, конечно, убийца стал преследовать девушку: кто знает, что наговорил ей Бартон Мартинели и чем она собиралась поделиться со мной? Возможно, они ехали через весь город в одном и том же трамвае. И не имеет значения, видела ли она его. Она так мечтала получить любое известие от Говарда Мартинели! Но, скорее всего, госпожа Шафер не сумела рассмотреть своего убийцу. Она открывала дверь, и ей нанесли удар сзади… Потом настала моя очередь. Но убийство не удалось.

После длинной паузы вновь заговорил Троллингер:

– А самое отвратительное то, что я хотел заполучить две тысячи франков для пропащей души в доме Валпа больше, чем узнать правду о смерти госпожи Шафер. Когда вы ушли, я немедленно умчался в лечебницу и положил деньги в ее сумочку. Знаете, почему она так цеплялась за нее? Именно туда она прятала от персонала украденные в магазине вещи. В больнице работают очень порядочные люди, а госпожу Лихтенвальтер я знаю очень давно. Если бы со мной что-нибудь случилось, она потратила бы эти две тысячи на мою бедную жену. Ну, – Троллингер тяжело поднялся с кресла, – я всегда знал, что ничего хорошего не выйдет из этого дела. Когда вы зашли ко мне тем вечером, я уже знал, что со мной все кончено, – и не спрашивайте меня, почему. Нечистая совесть? Просто меня пробрало до мозга костей. Я врач, поставил точный диагноз и правильно лечил Бартона Мартинели – все остальное, в том числе и частная жизнь пациента, меня не касалось. Но я взял в двадцать раз больше своего гонорара и отрабатывал эту сумму: помалкивал сам и оберегал больного от любых контактов с внешним миром. И даже убийство Шафер не заставило меня явиться в полицию. Боюсь, что и в суде мне придется излагать скорбную повесть о своих сомнениях, но только не в качестве свидетеля: адвокат Мартинели скажет, что я участвовал в этой афере… Мне конец, и я заслужил это.

Граф не стал вставать. Он внимательно посмотрел в лицо собеседнику и просто сказал:

– Не отчаивайтесь, доктор.

– В самом деле? Но вам не удасться спасти меня, – проговорил Троллингер с горькой улыбкой. – Возможно, вы посчитаете свой долг выполненным, засадив Говарда Мартинели в тюрьму? Может, и госпожа Шафер вполне удовлетворилась бы этим?

– Будь Лидия мстительной натурой, она была бы удовлетворена, увидев, как изменилось лицо Мартинели, когда разъяренная маленькая фурия, перегнувшись через стол в Шпицхорне, завопила на него. А ведь он стал убийцей из-за нее. Пережитое госпожой Дион потрясение привело к временному помрачению рассудка, а я этого и добивался. Я позволил им безмятежно спуститься к обеду, расслабиться в обществе друг друга, а затем выплеснул на ее пустую голову целое море шокирующей информации… и барышня сломалась и дала показания против своего сообщника. Правда, все эти события довели до помешательства и Мартинели. Он хотел застрелить ее, а потом себя. Когда же мы его обезоружили, он превратился в живой труп – не возражал, не сопротивлялся – выполнял наши приказы. И ни разу не взглянул на нее.

– Ну, ладно. – Троллингер повернулся к двери. – Я всегда под рукой – так что лучше уж я пойду.

Граф поднялся.

– Постойте, доктор. Слышите – звонок. Ко мне пришли, но это ненадолго. Мне хотелось бы с вами обсудить один вопрос. Заранее прошу прощения за то, что предлагаю пустяковое дело человеку вашей квалификации… Но послушайте, если над вами все-таки разразится гроза, мне ужасно нужен лаборант. Мой на войне, а когда вернется, женится и откроет свое дело. Я чувствую себя дураком, предлагая вам эту работу, но это временно. К тому же лаборатория – очень миленькое уютное местечко. Вы не хотели бы спуститься и взглянуть на нее прямо сейчас?..

Поднявшись в библиотеку, Граф обнаружил весьма уютно устроившегося лейтенанта Пикара: ноги детектива лежали на честерфилдовском кресле, а у локтя стоял стаканчик виски.

– Извините, что не встаю, – произнес лейтенант вместо приветствия.

Граф опустился в глубокое кресло – то самое, что занимал предыдущий гость, – и зажег сигарету.

– Пикар, что мы можем сделать для бедного старого Троллингера?

– Вы предложили ему работу?

– Он сейчас внизу. Он никогда бы не притронулся к этим двум тысячам, если бы не прозябающая в нищете больная родственница.

– Прежде он был диагностом – и неплохим. Эти специалисты берут ужасные гонорары – может, и ему следовало бы заявить, что две тысячи – обычная плата?

– Две тысячи за анализ, который любой больничный лаборант сделает за пять франков?

Пикар вдавил плечи в мягкие подушки кресла.

– Да, я совсем забыл вам сказать: мы все знаем о госпоже Дювалье и психиатрическом заведении Иеремии Валпа. Более того, мы установили, когда он поместил эту женщину в больницу. Однако обвинение в магазинной краже давно уже снято, – продолжал Пикар. – Никто не собирается тревожить госпожу Дювалье: совершая последнюю кражу – ювелирное изделие для костюма на сумму полтора франка, – она соображала не лучше, чем безумный шляпник. Конечно, это произошло не в первый раз, но мы все-таки не станем усложнять ее жизнь. А где этот «дом»?

– «Дом»? – уставился на него Граф.

– Она все время рвется туда.

– Троллингер сказал, что речь идет о об особняке, который давно сгорел. Юная госпожа Дювалье покинула его, чтобы выйти замуж за восходящую звезду медицины – доктора Троллингера. Но я думаю, что когда-то она была там счастлива.

– Ну что ж, передайте доктору: за нее можно не беспокоиться.

– Скажу. – Граф пожал плечами – никогда не знаешь, чего ожидать от этих полицейских.

– Насколько я понимаю, – заговорил вновь Пикар, внимательно изучая многоцветный потолок, – свидетельства Троллингера нам и вовсе не понадобились бы, если бы мы могли доказать как-то иначе тот факт, что Шмид был в Берне вечером двадцать восьмого июля. Ну, а все остальное… Старый доктор ведь не знал, что один из его пациентов – преступник, скрывающийся от правосудия; он мог только предполагать. Да и репутация врача только упрочится, если станет известно, что он не любит совать нос в дела своих пациентов.

– Вы правы.

– Теперь о диагнозе Мартинели. Троллингер всего лишь наблюдал и строил догадки, не так ли? Насколько я понимаю, ничто не указывало на то, что Мартинели и раньше проходил обследование?

– Нет.

– И нет ничего неэтичного в том, чтобы позволить умирающему человеку провести последние дни в комфорте и уюте – и не травить его при этом лекарствами, которые все равно ему уже не помогут?

– Конечно, нет.

– Врачи и сиделки больницы присягнут, что это была естественная смерть – от острой лейкемии. Они присягнут, что пациент был обречен. Относительно убийства госпожи Шафер – тут другая проблема. У нас нет никаких доказательств. Действительно, доктор дал Шмиду-Мартинели адрес девушки. Это подтверждается. Но само по себе это ничего не стоит! Что касается двух тысяч франков, – Пикар развел руками, – например, пациенту так понравился врач, что он решил оставить ему наследство. Почему бы не выплатить эту сумму заранее наличными?

– В самом деле, почему бы и нет? – повторил Граф.

– А теперь посудите сами, стоит ли нам вызывать Троллингера в суд. Зачем? И другой стороне не нужен такой свидетель. Показания доктора только подпортят их и так незавидное положение арестованных. – Граф раскрыл было рот, но так ничего и не сказал. – Но с другой стороны, – тон Пикар неуловимо изменился, – нам, кажется, удалось установить факт пребывания Шмида в Берне без показаний доктора.

– Неужели?

– Мы обнаружили в Туне небольшой гараж. Там Шмид оставил свою машину утром двадцать восьмого июля, а затем, видимо, сел на дневной экспресс до Берна. К сожалению, это только наше предположение. Мы не можем ничего доказать, так как он ехал днем. Но его опознал проводник поезда, уходившего из Берна в 00:01.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Не знаю. Сейчас Шмид выглядит несколько иначе, но проводник не колебался ни секунды.

– Надеюсь, вы сможете чем-то подкрепить его показания, – заметил Граф. – Когда речь идет об убийстве, к опознанию относятся весьма критически.

– Конечно, печально, что той знаменитой ночью вам не удалось взглянуть на него там, в холле первого этажа, – вздохнул Пикар.

– Я предпочел остаться в живых.

– И вы уже тогда догадались, что это Шмид?

– И что Шмид – это Говард Мартинели, – подтвердил с улыбкой Граф.

– И все благодаря забытой книге. Мне всегда нравилось слушать вашу глубокомысленную болтовню, – снисходительно протянул Пикар, заложив руки за голову и закинув ногу на ногу.

– Вот-вот. Вы, не задумываясь ни на секунду, отмахнулись бы от ключа к загадке. А ведь у меня и в самом деле не было ни версии случившегося, ни доказательств, кроме Шекспира, что Мартинели – это Шмид. Все те, кто мог бы заявить, что усопший – не Говард Мартинели, находились очень далеко, в Женеве, в Ла Роше. А кто этот мертвец – я не знал. Я должен был одновременно собирать доказательства и следить за настоящим Говардом Мартинели. Он изменился внешне и приготовился воскреснуть под другим именем. Я не сомневался в этом, а потому страшно боялся опоздать или спугнуть его.

– И вы заморочили голову бедняге Швабу.

– Ну, Шваб доволен. А этот хитрющий коротышка Буше, услышав суть дела, сразу понял, что я задумал.

– И затем, наконец, появилась госпожа Мартинели.

– Которую я считал одной из тайных пружин этой странной игры. Но, увидев племянницу и услышав, что хрупкая барышня едет ночью в Шпиц на похороны своего дорогого дяди Говарда, я подумал, что, кажется, нашел ту самую женщину, ради которой Мартине-ли пошел на преступление. – Граф перевел дух и продолжил: – Я не стал ей мешать, предполагая, что мы сумеем схватить влюбленную парочку в облюбованном ими безопасном месте. Видите ли, мне хотелось проверить до конца свою версию, к тому же, я надеялся, что предупрежденная нашим появлением девица, спасая свою шкуру, предаст Мартинели. Она не колебалась.

– Почему же тогда у вас такой подавленный вид?

Граф подлил себе еще немного вина.

– Потому что мы не можем официально обвинить Мартинели в убийстве моей клиентки. Достаточно веская причина, не правда ли?

– Он оказался слишком хитрым для нас, – меланхолично проговорил Пикар, по-прежнему созерцая потолок.

– Не сложно доказать, что он был в Берне той ночью – мы в состоянии сделать это без показаний Троллингера, – продолжал Граф. – Но у нас нет доказательств, что он совершил убийство.

– Вы все-таки подозреваете его?

– Да, когда я думаю о нем, я всегда вспоминаю только его кличку, а не имя.

– Да, его прозвище Шмид, а иначе «Щука» – замечательно подходит ему.

– Он страшно им гордился. Люсет Дион жаловалась, что раз сто слышала историю о том, как Говард заработал свою кличку – тогда он приехал на лето в Монтре и неплохо проводил время вместе с Бартоном и другими мальчишками.

– Щука, если вцепится, то ни за что не выпустит?

– Когда такие парни поддаются искушению, они превращаются в безжалостные машины смерти. Своего не упустят. Еще по пути в Берн сообщники решили, что Бартон должен всегда называть Говарда Шмидом – ведь если бы он оговорился и назвал его настоящим именем…

– Да, господин Мартинели все продумал, ничего не забыл. Очень ловкий малый для любителя.

– Я хотел бы, чтобы вы перестали называть его ловким, – раздражением произнес Граф.

– И, тем не менее, он был весьма ловок. Вероятно, убил девушку собственным пистолетом – очень удобное тупое орудие убийства, легко помещается в карман – и сильно испачкал в крови рукоятку и перчатку. Но никаких пятен не осталось. Должно быть, он снял перчатку и, обернув руку носовым платком, стал потрошить сумочку – ему пришлось опустошить ее, чтобы имитировать нападение грабителя. Ни единого отпечатка пальцев ни внутри, ни снаружи сумочки; ни единого пятнышка крови на том костюме в чемодане, который для вас упаковали в Шпицхорне.

– Я все это знаю.

– Вас, конечно, не слишком интересуют мелкие, грязные детали – они больше по вкусу нам, бедным старым профи. Мы их любим. Он, должно быть, засунул все содержимое сумочки госпожи Шафер себе в карман – в левый карман – вероятно, чтобы не перемешать их со своими собственными вещами. Отыскав подходящее местечко, где-нибудь в горах или в лесу, он выкинул все. Все… – повторил Пикар, спустив ноги с кресла и выпрямившись. – Кроме этой штучки.

Лейтенант извлек из кармана небольшую деревянную коробочку, сдвинул крышку и позволил Графу взглянуть на маленький белый объект, защищенный толстым стеклом. Граф тупо уставился на вещественное доказательство, не веря своим глазам. Это был прямоугольник – примерно полтора дюйма в ширину и два в длину, причем два угла были слегка скруглены; посредине красовалась то ли стилизованная заглавная буква, то ли чья-то монограмма.

– Это лежало в его кармане, – пояснил Пикар. – Вероятно, он думал, что это бумажные спички, и часто дотрагивался до них, но так ни разу не посмотрел, что это такое на самом деле, – потому и не выбросил.

– Она показывала мне это. Это ее штопальный набор, – произнес Граф слабым голосом.

– Она показывала его квартирной хозяйке и уборщице из меблированных комнат. Чудесная маленькая вещица. Великолепная гладкая поверхность – на ней сохранились отпечатки ее пальцев… и его тоже.

– Пикар, черная твоя душа, почему же было не начать с этого, – воскликнул Граф.

Пикар сосредоточенно закрыл деревянную крышечку и вернул коробочку в карман. Закончив эту безумно сложную операцию, он ответил с невинным видом:

– Я собирался, но вспомнил, что рутинные методы нагоняют на вас тоску.

Несколько минут спустя подвывающий от смеха Пикар удалился. Граф спустился в лабораторию.

Доктор Троллингер, с интересом изучавший увеличитель, грузно повернулся к нему – так медленно и тяжело двигается старый усталый буйвол, пытающийся взглянуть на человека, который подошел к его загону.

– Все в порядке, доктор.

– В порядке?

– Полиция не будет вызывать вас в качестве свидетеля. Они нашли более убедительные доказательства. Другая сторона тоже не станет вас беспокоить, ради собственной же выгоды. Вы легко отделались, доктор. И против госпожи Дювалье обвинение больше не выдвигается.

Стараясь удержаться на внезапно ослабевших ногах, Троллингер прислонился к стене. Последовала довольно продолжительная пауза, наконец доктор обрел дар речи:

– Господин Граф.

– Да, доктор?

– Впредь я хотел бы выступать в роли вашего консультанта; причем желательно – на дружеской основе, без гонорара.

– Без гонорара, – рассмеялся Граф.

– Если, конечно, получу разрешение пользоваться этой лабораторией.

– Она в вашем распоряжении, так же как и весь дом.

– У вас здесь очень спокойно.

– Вам понравится моя жена.

Троллингер вытащил пачку банкнот из бумажника.

– Могу я попросить вас вернуть это господину Говарду Мартинели? Теперь я буду сам заботиться о своей пациентке – в больнице Святого Дамиана.

Граф вытащил из пачки два стофранковых билета.

– Помилосердствуйте, доктор! Вы возились с Бартоном Мартинели три недели.

Троллингер взял банкноты.

– Возможно, на них я имею право.

– А прочие я отошлю адвокату Мартинели – от неизвестного. На этом этапе следствия у обвиняемого обычно появляется масса сочувствующих. Так уж заведено.

Когда доктор ушел, Граф вернулся в библиотеку. Стоял приятный, прохладный августовский вечер – предвестник одной из первых прохладных ночей. Впрочем, после пятнадцатого августа в Берне часто бывает прохладно.

В очередной раз заверещал дверной звонок. Граф приготовился послать к дьяволу любых гостей, но увидев в дверях морщинистое лицо Антуана, покорно спросил:

– Что случилось? Кто это?

– Господин Граф.

– Ну?

– Там дама.

– В самом деле?

Антуан беззвучно протянул поднос с визитной карточкой.

В кабинете почему-то было темно. Перешагнув через порог, Граф протянул руку к выключателю, но его ночная гостья настойчиво попросила:

– Пожалуйста, не включайте свет. Я просила вашего дворецкого не делать этого.

– Почему вы не садитесь, госпожа Мартинели?

– Я зашла всего на минутку.

Она стояла рядом с письменным столом в том же траурном наряде, что и во время последней встречи, исчезла только маленькая черная вуалька. В комнате нависла тяжелая тишина, наконец госпожа Мартинели сухо проговорила:

– Мне следовало дать ему развод. Я смогу помочь ему, заявив об этом?

– Это знает только его адвокат, госпожа Мартинели.

– Мы еще не обсуждали, что я должна сказать. Пожалуй, мне следовало выслушать его тогда, когда он просил у меня развода. Но его просьба потрясла меня. Я решила, что это просто глупая прихоть, надеялась, что он передумает. Мы ведь никогда не ссорились, даже когда говорили о разводе. Он знал, что я не стану скрывать свое истинное мнение. Я никогда не думала, что виною всему – Люсет.

– Не совершайте ошибку. Дело не только в Люсет Дион.

– Разве нет? – Она казалась несколько удивленной, но сил на протест уже не хватил.

– Он хотел все изменить, пока еще было время. Неистово хотел другой жизни.

– Надеюсь, на суде это скажут. А сам он несколько не в себе. Конечно, он не хочет видеть меня. Да я и не жду от него радостной встречи. Он ни с кем не хочет говорить. Я наняла ему адвоката.

– Вы наняли самого лучшего.

– Он говорит, что я вполне могу поехать в санаторий, или куда-нибудь еще, и вообще не выступать в роли свидетеля. И еще объяснил, что меня нельзя заставить давать показания против мужа.

– Совершенно верно.

– Но, конечно, я приду в суд, чтобы заявить: все это произошло только потому, что я не хотела дать ему развод. Когда-то он любил меня, но с чего я взяла, что его чувства неизменны?

– Все так думают. Это неизлечимо.

– Ну, ладно. – Во время разговора женщина смотрела куда-то за окно, в сгущающиеся сумерки, а теперь повернулась к Графу. – Я не вправе тратить ваше время. Мне хотелось просто зайти и забрать ту книгу.

– Шекспира?

– Если ему вновь понадобятся какие-то вещи, он мог бы взять ее.

– Конечно.

Граф подошел к шкафчику с картотекой и достал Шекспира. Положив томик на стол, он перелистал его и стер остававшиеся карандашные пометки, те, что были написаны между строчками. Казалось, госпожа Мартинели не обратила на это никакого внимания, лишь отметила:

– Томик и в самом деле совершенно истрепан.

– Я сейчас заверну его.

Пока Граф доставал бумагу и бечевку, она продолжала:

– Вероятно, Бартон Мартинели приехал в тот вечер, когда я осталась на ночь в Женеве. Говард почему-то так мало читал. Я вечно говорила, что он зря тратит на них деньги.

Граф аккуратно упаковал книгу и вручил ее госпоже Мартинели. Женщина взяла маленький сверток и очень серьезно посмотрела на усталого хозяина дома.

– Спокойной ночи. И большое вам спасибо за все.

Антуан оказался в холле – он почтительно ждал, пока посетительница закончит беседу, чтобы проводить ее в сгущающиеся сумерки. Когда парадная дверь закрылась за ней, Граф поднялся наверх и позвонил Швабу.

– Привет! – зазвучал ликующий голос Шваба. – Какие новости?

– Доказательства. Мартинели конец, а Троллингер – вне игры.

– Это следует отпраздновать.

– Что-то нет настроения. У меня была госпожа Мартинели.

– Да ну!

– Зашла за Шекспиром. Мне следовало бы перед ней извиниться. Она вовсе не мечтает заживо сварить в кипящем масле Люсет Дион. Она вообще не думает о сводной племяннице.

– А о чем же тогда думает несостоявшаяся вдова?

– О том, как убедить судью и присяжных, что все это ее вина: дескать, она своими придирками довела Мартинели до сумасшествия – временного, естественно – и нынешнее положение дел всецело на ее совести.

– Само собой, она не захочет отправить его в тюрьму… Что об этом скажут в Ла Роше?

– Да нет, тут совсем другое. Конечно, ее по-прежнему трудно назвать великодушной – она все та же женщина, которая не захотела присутствовать на похоронах собственного мужа. Но тогда она думала, что Говард Мартинели затеял все это из злобной мелочности и презрения к ней. Теперь она поняла: все гораздо серьезнее и, в некотором смысле, возвышеннее. О ней он вовсе не думал, он просто пытался освободиться. Вырваться на волю. Много ли женщин, оказавшись в ее положении, взяли бы вину на себя? Я-то думал, что она превратится в мстительную фурию и постарается уничтожить Мартинели.

– Это шок. Ее мирок рухнул, но она оправится и покажет себя.

– По-моему, вы ошибаетесь.

– Послушайте! Вам нужно отвлечься. Я устраиваю в честь Лори вечеринку!

– В честь кого?

– Лори Перрен.

– А вы, как я посмотрю, озорник.

Шваб откашлялся.

– Это очень серьезно.

– Рад за вас обоих.

– Знаете, Граф, она даже слишком хороша для такого парня, как я, – прекрасный старинный род, великолепный старый дом, семейные реликвии, а в придачу еще и небольшое бабушкино наследство.

– И отличный нрав.

– Я думаю, мы с ней отлично поладим. Она мне очень подходит.

– Держу пари, что за всю оставшуюся жизнь с ней не случится ни одного нервного срыва.

– Нервного срыва? О чем это ты? Да она самый уравновешенный человек, которого я когда-либо встречал, во всех отношениях. С чего ты взял, что у нее бывают нервные срывы?

– Даже не знаю, – удрученно ответил Граф.

Шваб швырнул через стол комок смятой бумаги.

– Беда в том, что вы могли и не получить это послание! – фыркнул он.

Граф схватил бумажку и развернул ее. Оказалось, это конверт. Высококачественный, с выведенным аккуратными печатными буквами адресом Фридриха Одемара. В верхнем левом углу был напечатан адрес:

В правом верхнем углу имелась погашенная почтовая марка – штампом с датой 29 января.

Взглянув в расцветшее многозначительной улыбкой лицо Шваба, Граф перевернул конверт. Тот был распечатан, и счет или другой документ от Гумбольта – вынут, затем выполнившую свои функции оболочку почтового отправления смяли и выбросили в корзину для мусора. Но перед этим кто-то неровными буквами написал карандашом имя «Граф» и его адрес под клапаном конверта.

Граф вопросительно посмотрел на Шваба, затем заглянул в конверт и двумя пальцами вынул из него клочок мелованной белой бумаги. Тот выглядел так, словно был оторван от журнальной страницы. Неровная строка печатных букв сообщала:

Граф с удивлением изучал записку. Шваб позволил себе усмехнуться, при этом глаза его злорадно блеснули. Он давно уже не был ловким и ультрамодным страховым инспектором, а, напротив, одевался скромно и неприметно, как обычный гражданин, будучи агентом тайной полиции. Но в эту минуту он, как в старые, добрые времена, больше всего напоминал хитрющего лиса.

– Кто это старается связать меня с Гумбольтом и Фридрихом Одемаром таким странным образом?

– Понятия не имею.

– Вы вынули письмо из мусорного бака?

– Точно! Вы почти правы. Правда, я не знаю, сколько таких бумажных комков утрачено. Почтальон, что ходит к Одемару, раньше не замечал их, а нашел пять штук. Они появляются не по утрам, а всегда после полудня, около трех часов, во время последней доставки. Всегда на одном и том же месте, за оградой, между последней ступенькой и служебным входом. Вы знаете дом старого Одемара? Тот, что на углу?

– Конечно. Довольно примечательное здание для Старого города. Позади внутренний двор с садом, а с южной стороны – большая лужайка.

– Да. Фасадом здание выходит на боковую улицу, от соседнего дома его отделяет солидная стена. Когда-то за ней была конюшня, но почтальон говорит, что теперь там нет никаких построек, а двор тянется до самого сада и лужайки. Входишь через калитку в ограде и шагаешь по мощеной дорожке дальше, к служебному входу, который в дневное время не запирается на замок. Газоны вокруг дома шириной метра по три-четыре, а ограда – высотой в рост человека. Но у лужайки она вдвое выше, и там тоже есть калитка. Помните?

– Помню.

– В пятницу, 21 января, шагая по мощеной дорожке к служебному входу, почтальон впервые увидел бумажный комок. Тот лежал примерно на полпути между дверью и ступеньками, недалеко от изгороди. Выступающий застекленный балкон второго этажа находится как раз над этим местом. Почтальон подумал, что, наверное, бумажку выронил из своего бака мусорщик, когда шагал к улице, а ветер отнес ее на газон. Он еще удивился, как это дворник не убрал его. У Одемаров дом содержится в идеальном порядке… В субботу послеполуденной доставки нет, поэтому следующий комок бумаги попался ему на глаза только в понедельник. Потом – во вторник, и еще один – в среду. В четверг был сильный ветер, и почтальон пришел чуть позже, но полузасыпанный снегом комок находился на своем месте. Через минуту или две его замело бы совсем, если бы не порывы свирепого восточного ветра. Из крошечного сугроба торчала все та же хорошая плотная бумага… Почтальон, ежась от холода, стоял и размышлял под свист ветра о том, предназначались ли эти штуки ему или нет. Вопрос возник потому, что старик, который следил за порядком во дворе, работал по часам. Этот участок территории он подметал в 15:15 каждый день. Когда доставка была поздней, почтальон с ним встречался… В четверг разыгралась сильная метель, и, возможно, дворник вообще не выходил весь день. Но в обычные дни он появлялся сразу после ухода почтальона и уж, конечно, подобрал бы любую бумажку, валявшуюся во дворе. Странно? Почтальон решил, что накопившихся совпадений более чем достаточно. Он наклонился – с сумкой, зонтиком и прочим – и поднял комок, смятую бумажку голубого цвета.

– Не этот.

– Нет… Тут все тормознуло, правда, ненадолго, но вряд ли можно ожидать большой сообразительности от почтальона, который весь день сражался с непогодой, доставляя корреспонденцию. Это был всего лишь старый, исчирканный карандашом деловой конверт из какого-то книжного магазина.

Граф присвистнул.

– Конверт казался совершенно пустым, поэтому почтальон его выбросил. Он говорит, что бросил его в урну на углу, но в такую бурю я и сам не стал бы искать мусорную корзину – наверняка он просто вышвырнул бумажку… А вчера снег сошел, выглянуло солнце. Почтальон прошел через калитку ровно в три часа дня и видит бумажный комок, который – вне всякого сомнения – ждет именно его. Он поднял загадочную корреспонденцию, но затем все же осмотрел окна – в том числе на верхнем этаже. Дело в том, что ему пришло в голову – вдруг какой-то ребенок забавляется. Его собственным детям нравится выбрасывать вещи из окна. Но все занавески были на месте, они даже накладывались одна на другую, да и вообще в таких домах, как у Одемара, не принято выглядывать в окна… Почтальон не обошел вниманием и окно подвала под балконом. Все окна подвала были закрыты решетками и засыпаны снегом… В итоге он сунул конверт в карман, вошел через дверь в кухню и вручил почту. Обратите внимание, он не показал то, что поднял, девушке, которая приняла письма, поскольку уже сообразил, что эти бумажные комки предназначены только для него, а от посторонних глаз их следует беречь и уж, конечно, ни в коем случае не показывать обитателям дома Одемара… Вернувшись на улицу, он прочитал ваш адрес на обороте конверта и обнаружил записку. По правде говоря, он ничего не понял, но захватил послание и конверт с собой в почтовое отделение и показал одному из сортировщиков, рассказав всю историю. Неведомый отправитель действовал с дальним прицелом, видимо рассчитывая на подобное развитие событий. Ловкий ход, не находите?

Граф встретился взглядом с приятелем.

– Да уж. Очень затейливая комбинация.

– «Курьез». Редкое слово. Почтальон не сообразил, что оно значит, но решил, что все это достаточно странно, а потому послание стоит показать помощнику начальника почты. Тот, конечно, знал, что на профессиональном жаргоне это слово обозначает пересылаемые опасные предметы… Помощник оказался в затруднительном положении: клочок бумаги, который, похоже, не был отправлен по почте, выглядел как напоминание или указание, которое Гумбольт направил своей машинистке. Некая пометка, которую следовало внести в циркуляр или особый каталог. Но ваше имя и адрес на обороте конверта заставляли думать, что эта записка предназначена Гарольду Графу. Правда, достойный почтовый служащий никогда не слышал ни о тебе или Гумбольте, зато он знал все о Одемарах. Предположив, что в этом каким-то образом замешан Фридрих Одемар, помощник начальника почты не решился раскручивать дело, не посоветовавшись. И тогда помощник начальника почты обратился к своему знакомому, который служит в нашем местном отделении, договорился с ним о встрече и вечером показал ему эти предметы… С этим человеком я не раз встречался, и он знает, что я знаком с вами. Сегодня утром он передал мне это своеобразное письмецо, и вот оно здесь.

Граф снова принялся изучать клочок бумаги.

– Благодарю, – наконец проговорил он. – А вам не кажется, что это какой-то фокус? Мог, в конце концов, Гумбольт написать такую записку?

– Маловероятно. Он – мой старый клиент, и, хотя я не стал бы спорить о моральных принципах Карла, его привычки я знаю неплохо, а потому не думаю, что он хоть раз в жизни написал записку на клочке бумаги вроде этого, и еще, он никогда не пишет печатными буквами. У него мелкий неразборчивый почерк. Только опытная машинистка может расшифровать его. Секретарь Карла не пользуется черновиками – он перепечатывает написанное хозяином. Я склонен думать, что отправитель этого сообщения хотел сделать вид, что он любитель редких книг, но не какая-то конкретная персона из мира книготорговцев или коллекционеров.

– На случай, если один из комков попадет к кому-нибудь из недоброжелателей?

– Боюсь, вы правы.

– Все выглядит так, словно кто-то в доме пытается связаться со мной и испытывает при этом трудности.

– Похоже.

– И ваш коллега, и помощник начальника почты, и сортировщик, и почтальон – все должны быть очень разумными и скромными.

– Я сказал им, что вы, возможно, захотите взглянуть на письмо. Но я не знаю, найдется ли у вас время…

– Я всегда отвечаю на адресованные мне письма.

– Забавно, но мне с самого начала показалось, что вы заинтересуетесь. Удивительно, что это послание вообще нашло адресата. Так и что вы об этом думаете?

– То же, что и любой другой. Письмо лежало в мусорной корзине Одемара: Одемар, несомненно, клиент Гумбольта, и поскольку он получил послание от книготорговца в конце месяца, то этот конверт содержал то же самое, что было прислано мне, – письмо с сообщением о поступлении редкостей в следующем месяце я получил вчера утром. Мне стоило бы найти конверт – я хотел ответить на это письмо, – сказал, улыбаясь, Граф, – однако, этот конвертик отлично подойдет. Ну-с, продолжим… Письмо вынул из корзины тот, кто не имеет доступа к письменным принадлежностям, к перу и чернилам. Мой адрес нацарапан в спешке. Очевидно, в тех же или в других, более неблагоприятных условиях, неведомый автор написал и текст сообщения. Тот, кто писал, не видел строк. А в таких условиях выводить печатные буквы еще труднее. Но все-таки отправитель пошел на этот шаг – не хотел, чтобы его узнали по почерку. Он надеялся, что, если письмо будет найдено, его автором посчитают Гумбольта и просто выбросят попавшую не по адресу записку.

– И, кроме того, ваш корреспондент не может выйти из дома и добраться до почтового ящика. Может, кто-то решил бросить тень на Гумбольта?

– Ну, Гумбольт будет с негодованием отрицать свою причастность и перекинет горячую картошку мне.

– Но вы все-таки встретитесь с Карлом?

– Поговорю с ним. Он может оказать мне дружескую поддержку во встрече с господином Одемаром.

Шваб наморщил лоб.

– Мы продвигаемся, только неизвестно, в каком направлении. Но, пожалуйста, не придумывай историю про запертого в подвале узника! Хотя, конечно, сбежать из подвала или гаража нелегко.

– Да я обычно и не даю воли воображению.

– А как насчет недовольного слуги? Только у Одемаров нет недовольных слуг. Почтальон говорит, что они работают до самой старости, а затем получают хорошую пенсию. Или кто-то свихнулся? Редакторы нескольких газет, с которыми я разговаривал утром, ничего не знают о безумцах под крышей этого дома, правда, и об Одемарах они знают не слишком много. Но вам все же стоит послушать их соображения по этому делу. Известно, что Одемары нелюдимы.

– Им это только на пользу.

– Да, из газет что-то существенное о них не узнаешь. Когда они женятся, то бракосочетание происходит в узком кругу, не в церкви, нет и фотографий. Когда кто-то умирает – появляется всего пара строк в объявлениях о смерти. Одемары с давних пор претендуют на роль главной тайны Берна. И о них говорят разве что шепотом.

– Ну, что вы, Шваб. Пожалуй, вы наслушались сказок про шпионов, масонов и тайное правительство. Вокруг Одемаров никакой тайны нет, их история известна всем. Старый, выдающийся, достойный род – чего уж лучше. Капитал добыт законными браками и законной деятельностью на благо обеспеченной клиентуры. Род Одемаров исходит от очень древней семьи кантона Шпиц, а тот, как мне кажется, всегда процветал. Они разговаривают в старинной манере, они знают всех и бывают всюду – это означает, что они общаются только с несколькими избранными и бывают там, где бывают эти избранные. Я удивлен не меньше, чем вы, что послание вроде этого выброшено из окна Одемаров… Вы знаете, кто теперь живет в доме?

– Фридрих Одемар, вдовец, его незамужняя дочь, вдова его единственного брата и… думаю… ее сын. Ее муж, Клаус Одемар, давно умер. Вдова постоянно жила в Бельгии, в Брюсселе, и вернулась в Берн, когда началась война. Да, еще есть кузен, или что-то в этом роде – Матиас Одемар, пожилой человек, он жил здесь всегда.

– Одемар по-прежнему занимается адвокатской практикой?

– Не знаю. Фирма называется «Одемар, Одемар и Квентин». – Шваб покачал головой. – Неудивительно, что помощник начальника почты решил посоветоваться, прежде чем то-то делать… Еще бы! Ни скандалов, ни слухов. Я склонен считать, что кто-то в почтенном семействе съехал с катушек.

– Хорошо. Посмотрим. Мне надо заглянуть к ним, но следует вести себя осторожно – я не должен разоблачать автора письма или связываться с полицией. И к тому же, мне стоит поторопиться. Я и так на неделю запоздал.

– Это – мужчина: женщины не читают каталогов редких книг и не знают слова «курьез».

– Ну что ты, Шваб! Некоторые женщины читают все, что им попадется. Неужели у вас нет знакомых ученых женщин? – Шваб ответил, что нет.

– Женщину легче держать на коротком поводке, – для убедительности Граф погрозил Швабу пальцем.

– Смотря на каком. В доме определенная доля свободы есть… Достаточная, чтобы регулярно выбрасывать из окна скомканные бумажки. Здание – угловое, выходит и на боковую улицу, даже если вся семья в сговоре, и слуги тоже, – ваш клиент мог был бы поднять шум, закричать, скажем, что произошел пожар или убийство.

Граф покачал головой.

– Вы забыли про скрытность, о которой говорится в записке. Шум претит моему клиенту.

Шваб поднялся.

– Это сумасшедший с манией преследования. Будьте осторожны и счастливых выходных.

Граф проводил приятеля взглядом, подождал, пока тот вошел в тесный лифт, и позвал жену. Клара появилась в компании Стефана Галлера – помощника, летописца и лаборанта Графа, а теперь еще и сержанта артиллерии, находящегося дома на излечении. Граф не раз говорил, что едва ли не единственное за всю войну столкновение с войсками кайзера, приведшее к ранению парня, пошло тому на пользу, поскольку «поставило мозги на место». Правда, сейчас Стефан выглядел мрачным и несколько дезориентированным. Антуан, старый слуга-француз Графа, шел за ним по пятам и недовольно бормотал:

– Крик и шум в доме. Не могу разобрать собственные мысли… Почему бы Стефану не починить звонки, раз уж он здесь?.. Во всей столице, да нет, во всем кантоне не осталось ни одного приличного мастера!

Стефан проворчал в ответ:

– Не могу чинить звонки, и радио, и канализацию, пока подвергаюсь преследованию со стороны кота. И еще… Я не могу работать без инструментов. Кто-то спер их из мастерской. Ничего не могу отыскать!

Тут желтый кот вбежал в комнату и занял стратегическое место на камине. После возвращения Стефана он следовал за парнем по пятам, ни на минуту не выпуская из поля зрения. Вообще этот зверь не любил, когда кто-нибудь из членов семьи исчезал на долгое время. Граф придерживался теории, что кот старается представить прошедшие двенадцать месяцев неприятным сном и убедить себя в незыблемости вещей.

– Я подумал, что ты захочешь помочь мне в одном деле, – улыбнулся Граф.

– Деле?

– Я только что получил приказ с печатью. – Стефан взял мятый конверт и его содержимое из рук Графа, а тот повернулся к супруге. – Клара, как ты думаешь, твоя тетя Кирс знакома с Одемарами?

– Фридрихом Одемаром и Беатой? Она знает их, и я тоже знакома с ними. Неужели они в чем-то замешаны? – Клара выглядела крайне удивленной.

– Пока не знаю. Может быть, госпожа Вензингер придет к нам на обед? Позвони ей, пожалуйста.

Клара отправилась к телефону и, вернувшись, объявила, что ее тетя будет у них через полчаса.

– А до ее прихода я расскажу вам со Стефаном одну забавную историю.

И они устроились за круглым столом. Ветви высокого дерева поднимались, словно резная ширма, между окном и тыльными сторонами домов соседней улицы, с низкого неба начали падать снежные хлопья.

Граф закончил рассказ о бумажных комках. Стефан выглядел встревоженным, Клара смотрела на мужа недоверчиво и даже чуть сердито.

– Гарольд, – начала она, обращаясь к мужу. – Мне кажется, здесь какая-то ошибка. Не думаю, что ты и господин Шваб правы. Ничего ужасного в доме Одемаров произойти не может.

– Но я обязан разобраться, или ты так не считаешь?

– Но ты говоришь так, словно считаешь их высокомерными занудами. А это не так. Последний раз я встречалась с господином Одемаром на бракосочетании, он прекрасный собеседник, умница. Беата тоже была очень милой. Она немного иронична… Впрочем, это не вполне подходящее слово.

– Ожесточена? Разочарована?

– Возможно. Но так интересно слушать ее.

– Она молода?

– Думаю, лет тридцати.

– Хорошенькая?

– Нет. Но очень достойна и одевается превосходно – скромно, но безупречно.

Стефан продолжал изучать конверт и письмо.

– Тот, кто послал письмо, должен хорошо вас знать, – наконец заявил он.

– Что бы он ни знал обо мне, но, воодушевленный этим знанием, стал доверять мне больше, чем любой другой человек в мире – исключая одну симпатичную личность. – И Граф улыбнулся жене. – Я чувствую свою ответственность, и самое худшее то, что на неделю запоздал. Если не поспешить, я опоздаю еще больше, а свободного времени у меня нет – полно работы. – Он посмотрел на Стефана. – Ну, как, ты со мной?

– Начну прямо сейчас. – Стефан поднялся. – Но вечером не смогу. У нас с госпожой Граф дела.

– Дела? – Граф подозрительно посмотрел на своего помощника, а затем на Клару.

– Ужин и театр. Придет Эмилия Ингольд и мой друг с батареи.

– Я запрещаю, – сердито объявил Граф.

– Гарольд, – запротестовала Клара, – Стефан ведь в отпуске!

– Такси вы не поймаете, в трамваях давка, на улице снова пошел снег, вы простудитесь…

Тетка Клары, госпожа Кирс Вензингер, появилась в спешке и объявила, что должна будет уехать сразу после обеда. Граф подождал, пока она сделает глоток красного вина и начнет есть, а затем уже набросился на нее с вопросами о Одемарах.

– Одемары? Что о них сказать – нечего… Клара, канавы доверху залиты водой! Водитель такси, объезжая лужи, выехал на тротуар. – Госпожа Вензингер всегда была веселой и болтливой. – Снега будет еще больше, хотя уже навалило целые горы. Говорят, все замерзнет. Ааре уже встала, хотя я нынче видела полыньи. Как ваши хитроумные задачки?

– Решаются, – вздохнул Граф, – но сегодня вечером снова придется попотеть. Расскажите мне об Одемарах, госпожа Вензингер.

– Только не говорите мне, что у них неприятности! У них никогда ничего не случается! По крайней мере… – она опечалилась. – Мне не следует говорить этого, но я подумала о Фридрихе, Матиасе и Беате.

– О «неприкасаемых», не так ли?

– Это простые, милые люди, а Фридрих еще и довольно застенчив. Я знаю их всю жизнь. В детстве мы с Фридрихом и Клаусом ходили в одну школу. Матиас был постарше, но я встретилась с ним, когда дожила до дня рождения под номером двадцать четыре. Старые Одемары часто устраивали детские праздники. Школа принадлежала госпоже Трейшлер. Она была странной дамой. Например, классы для мальчиков находились в подвале… Потом мы играли в парке… После мы перешли в другую школу, но Одемары приходили на наши вечеринки, а мы – на их. Снова мы близко сошлись в танцевальной школе. Я часто брала в партнеры то с одного, то другого. Фридрих казался более спокойным, а Клаус – более романтичным.

– Романтичным?

– Да, он очень рано влюбился в Анну Гри. Он был обходителен со всеми нами, но любил только ее. Наконец, он женился на ней. А тихоня Фридрих женился на очень красивой девушке. Жаль, что Беата пошла в него, а не в мать…

– Вы часто встречаетесь с ними?

– Нет, я не видела их целую вечность. Мы отдалились. Такое часто случается, если у людей нет общего интереса. Я иногда встречаю Фридриха в других домах, когда бываю в гостях, на концертах, в театре. Беата теперь постоянно с ним. Она посещала колледж год или два – очень умная девушка, но после смерти матери вернулась домой. У нее был печальный опыт общения с одним молодым человеком. Она даже собиралась замуж, а он взял и женился на богатой.

– А я думал, что у Одемаров денег полными полно.

– Своих денег у нее нет. Знаете, Фридрих и Клаус так и не научились зарабатывать. Деньги достались им от отца, который продал почти всю родовую собственность. Отец Фридриха был единственным сыном и унаследовал все. Вырученные деньги он оставил на жизнь Фридриху и Клаусу и в качестве капитала после их смерти – детям. Беата не получит свою долю, пока жив Фридрих.

– Кажется, у господина Клауса Одемара есть сын. Он теперь владеет половиной состояния Одемаров?

Госпожа Вензингер снова нахмурилась.

– Да, – ответила она спустя мгновение: – Доходы Фридриха весьма значительны, но он по-прежнему содержит два больших старых дома – номер 24 по Крамгассе и в Витчерхиире на берегу Тунского озера, радом с замком Оберхофен. Очень красиво, знаете ли, все эти горы… Как там, в считалке: «Менх, Эйгер, Юнгфрау, Низен и Штокхорн, кто на тебя смотрит?» Дом построили как раз после присоединения кантона Оберланд к Берну, правда, потом, лет через пятьдесят там был страшный пожар. Бедный Фридрих так жалеет об утраченных в огне интерьерах и статуях – у них в библиотеке есть гравюры…

Граф рассмеялся.

– Вы знаете, он совсем не глуп, просто слишком привязан к прошлому.

– Я хотел бы встретиться с Фридрихом.

– Это можно организовать, я думаю, потому что он тоже собирает редкие книги. Вы можете… – тут госпожа Вензингер остановилась и подозрительно посмотрела на Графа. – Гарольд, я не допущу вас к Одемарам, пока не узнаю, что вы замышляете.

– Вы считаете, что я слишком плох для них? – с улыбкой спросил Граф.

– Вовсе нет, я просто не хочу, чтобы у них были неприятности.

– Скажем так: я знаю, что господин Одемар интересуется редкими книгами. Я – тоже. Это годится?

– Я знаю наверняка, что, удалившись на покой, он стал собирать отдельные уникальные издания. Дед Одемара, кажется, что-то писал, да и Беата пробовала заняться литературной деятельностью.

– А Клаус Одемар тоже интересовался литературой?

– Если и интересовался, то вряд его поощряла к этому Анна! Мы ходили в одну и ту же школу, и я могу сказать вам, что никогда не замечала у нее склонности к чтению! Хотя вообще она была девушкой красивой, яркой и забавной. Но вот ее мать! Семья прекрасная, но они решили, что Анна должна выйти замуж за богача. За любого. Эта жуткая женщина подбирала ей таких несносных женихов, что бедняжка Анна не могла на них даже смотреть. Помню, мы так обрадовались, когда Клаус Одемар наконец женился на ней. Ей было тогда двадцать пять. Клаус женился на Анне во Франции – такой романтический побег. Они вернулись только через четыре года. Бедный маленький Леон родился здесь.

– Бедный маленький Леон?

Госпожа Вензингер не удостоила вниманием вопрос Графа и продолжала трещать.

– Анна увезла его в Бельгию, когда ему было четыре года, и они с Клаусом поселились там. Ну, и потом она устроилась очень неплохо – старый Одемар умер, и бедный Леон получил свою долю состояния. С опекунами, конечно, – Фридрих был одним из них. Анна никогда бы не вернулась в Берн, если бы не эта ужасная война. А ведь когда они возвращались домой, их поезд обстреляли, и она пострадала…

– Вы снова сказали «бедный» Леон.

– Это была такая трагедия! Долгожданный ребенок, любимец семьи… Но когда мальчику исполнилось четыре, родители обнаружили, что он не развивается умственно. Анна возила его ко всем иностранным специалистам, которых ей рекомендовали, но увы. При этом малыш выглядел гораздо старше своих лет – как шести- или семилетний ребенок. Анна говорит, что пока вы не попытаетесь с ним пообщаться, он кажется вполне нормальным и очень красивым. Такое тихое ласковое создание, он всегда себя очень хорошо вел. Только никому не рассказывайте об этом, Гарольд: подобные истории принято хранить в узком семейном кругу.

Граф почувствовал обеспокоенный взгляд Клары, но все-таки спросил:

– Вы видели его?

– Нет, но я видела Анну. Меня пригласили в особняк осенью пятнадцатого года, когда я узнала, что она дома. Стыдно сказать, но я совсем забыла о ее возвращении. Впрочем, в Берне можно забыть и собственное имя, к тому же теперь все эти военные работы… Я состою по крайней мере в четырех комитетах – и у меня нет времени на что-то еще. Фридрих Одемар был для них ангелом, рассказывала Анна. Он не хотел и слышать о том, чтобы поселить Леона вне семьи. Конечно, Анна не могла бегать за сыном по дому или по квартире, потому что стала инвалидом и оказалась привязанной к креслу на колесиках, но мысль о том, чтобы поместить Леона в какую-то клинику, даже самую лучшую, повергала ее в ужас. Она с рождения не расставалась с сыном.

– Она может ходить, хотя бы на костылях?

– Пока нет. У нее частично парализована спина и передавлены нервные окончания. Но теперь ей гораздо лучше, она проходит регулярное хирургическое лечение и массаж. Их старый семейный доктор, господин Терли, делает все, что может. Он вывозил Леона в мир. Еще он говорит, что Анна будет ходить через год или даже меньше. Я случайно встретила господина Терлиа месяц назад в театре, и он сам сказал мне об этом.

– Я полагаю, у мальчика есть нянька?

– Тут Анне очень повезло. Когда они пробирались в Нанси, им встретилась наша старая школьная подруга, в девичестве, когда я ее знала, Эмма Херда. Теперь она вдова, Эмма Гаст. Она воспитывала юную племянницу, или, скорее, – племянницу своего мужа, которая училась в школе в Нанси. Деньги Эммы остались в Париже, и поэтому Анна тут же взяла ее в качестве рассыльной и компаньонки. И очень удачно, потому что Анна была ранена еще до того, как они добрались до Базеля. Эмма Гаст заботилась о ней во время переезда. Заботится о ней и сейчас. А другие няньки ей не нужны.

– Что же стало с племянницей?

– Она тоже поселилась в особняке и выполняет иногда для Фридриха Одемара работу секретаря. Или они говорили, что ее нет здесь, и она живет в Витчерхиире? Ну ладно, это еще не все совпадения. В Базеле внезапно появился один парень по фамилии Карсон, которого знала Эмма. Его родители были старыми друзьями ее мужа. Он журналист, работал в Китае, а в этот день возвращался домой из-за того, что подцепил перемежающуюся лихорадку. Он оказался прекрасным товарищем для Леона, Анна говорит, что мальчик чудесно чувствует себя с ним. Она боится, кто когда Карсон поправится, его призовут в армию.

– И он тоже живет в особняке Одемаров?

– Да. Он прочно там обосновался.

– А этот господин Матиас Одемар…

– Он здесь или в Витчерхиире. У него были неудачи в делах, когда он был еще молодым. С тех пор он живет со своим двоюродным братом Фридрихом. Я думаю, он распоряжается по дому и ведет счета.

– Выходит, семейство состоит из господина Фридриха Одемара, от которого проистекает вся благодать, его дочери Беаты, которую Клара считает ироничной и у которой могут быть на это причины, Матиаса Одемара, пожилого приживалы, госпожи Анны Одемар, полупарализованной особы в кресле, ее компаньонки, обнищавшей из-за войны, и сына, умственного инвалида, а также племянницы компаньонки.

– Как это печально прозвучало, Гарольд!

– Ну, вряд ли в их доме безумно весело, не так ли?

– Но Одемары никогда не считали Матиаса бедным родственником. Они его любят. И вообще у Одемаров чувство семейного долга очень велико, ведь они приняли Анну и Леона. А сейчас эти бельгийские беженцы так же богаты, как Фридрих, а может быть, даже богаче, потому что у них нет его расходов. И Леон не доставляет неприятностей. Я уже говорила вам, что его смотрели все специалисты, даже сам Фрейд. Анна сказала, что его показывали Фагону в Париже. Она была с Леоном в самом чудесном санатории. А затем началась эта ужасная война и заставила их вернуться. Этот переезд и трудности плохо подействовали на него. Он стал более молчаливым.

– А есть какие-нибудь сведения об умственных заболеваниях в роду Одемаров – или со стороны Гри?

– Нет, насколько я знаю. Единственно, что по этой части я слышала, относилось к госпоже Гри… Анна жаловалась на истерию и дурной характер матери.

– Почему же эта женщина не позволила дочери выйти за Клауса Одемара?

– Тогда его не считали подходящей партией. Благородное происхождение или громкое имя семьи ничуть не интересовали Эмму Гри. Ей хотелось заполучить деньги и пожить, наконец, в роскоши. У Клауса до смерти его отца много денег быть не могло.

– А старик, оставляя Леону Одемару капитал в половину своего состояния, знал, что тот умственно неполноценный?

– Нет, конечно! Он умер, когда бедному ребенку было всего два года. Не думаю, что он и старая госпожа Одемар одобряли этот брак – они ненавидели госпожу Гри. Но они боялись угасания рода и поэтому были так добры к Клаусу, к тому же предполагалось, что Анна поселится здесь. Затем Клаусу досталось приличное наследство. И это так досадно – он наслаждался им не более двух или трех лет.

– И теперь со смертью несчастного Леона имя Одемаров исчезнет. А что со старой госпожой Одемар, матерью Клауса? Когда умерла она?

– Незадолго до Клауса Одемара.

Граф подвинул к госпоже Вензингер сигареты, одну взял себе и зажег ее и свою. Затем он спросил:

– А два года назад, когда вас пригласили к госпоже Анне Одемар, вы видели эту Эмму Гаст?

– Да. Она исключительно мало изменилась со школьных времен. Ей сейчас по крайней мере пятьдесят пять. Она примерно на год старше Анны. Но она по-прежнему такое же тихое решительное существо, только более высохшее и холодное. Она обладает сильным моральным влиянием и железной волей. С первого взгляда трудно определить, кто из женщин хозяйка, а кто приживалка. При мне Эмма безапелляционно оценила шитье бедной Анны. Они делают большую работу, готовя чехлы для мебели гостиной.

– Вы видели молодого Карсона и Хильду Гаст?

– Нет, он как раз гулял с Леоном, а девушка была, наверное, в Витчерхиире. Она там просматривала семейную загородную библиотеку для Фридриха. Помнится, Анна еще говорила, что некоторые из книг кажутся очень ценными. На обеденном столе у них лежит каталог книг…

– Мне надо познакомиться с этой семьей… Если вы, конечно, дадите мне рекомендательное письмо к господину Фридриху Олдемару.

– Но, Гарольд, в этом случае я должна знать, зачем вам Одемары!

– Я осуществляю поиски по поручению клиента, который желал бы остаться анонимным.

– Помогите, пожалуйста, тетя Кирси, – присоединила свой голос Клара. – Вы ведь знаете – Гарольд не стал бы вас просить, если бы мог поступить иначе.

– Что ж, полагаю, я сделаю это с чистой совестью, и ничего дурного не случится… И все же…

– Увы, я смогу сказать что-нибудь определенное только после встречи с книготорговцем по фамилии Гумбольт. Фридрих Одемар пользуется его услугами, и потому беседа с торговцем может дать нам нить. – Граф поднялся с места. – Сегодня суббота, но Гумбольт скорее всего в магазине. Он практически живет в своей лавке. Я сейчас ему позвоню.

Телефонный разговор занял всего пару минут. Вернувшись, Граф удовлетворенно сообщил:

– Он действительно в магазине. Встречусь с ним и позвоню вам. Как вы считаете, после этого вы могли бы отправить с посыльным записку господину Олдемару?

– Конечно. Похоже, вы очень спешите.

– Так и есть. И, поверьте, я благодарен вам больше, чем когда-либо…

Госпожа Вензингер не дослушала.

– Ну это же совсем не трудно. Боже милостивый, уже три часа?

– Мы не допили вино, – напомнила Клара.

– Значит, придется отложить до лучших времен. Я должна бежать…

Граф захлопнул входную дверь. С серого неба сыпалась редкая ледяная крупа; высокие сугробы тянулись вдоль улицы. Граф пересек опустевший проспект, долго ждал автобуса, а когда тот пришел – втиснулся в его вонючее, душное нутро. Он вышел в районе сороковых улиц и направился на запад, утопая в снегу. Пытаясь согреться, он поднял воротник, опустил поля шляпы, а руки сунул в карманы.

Интересующий его дом, по счастью, находился недалеко от остановки. В этом унылом здании из коричневого кирпича на втором этаже и размещался Гумбольт. Витрина его магазина казалась полупустой, но строгая простота ее оформления производила самое благоприятное впечатление: там лежало несколько раскрытых фолиантов, великолепно выполненная карта, аккуратная стопка небольших потрепанных томиков с красными золочеными обрезами, а в глубине, над книгами, висела потемневшая от старости гравюра на меди. Граф поднялся по сумрачной лестнице и открыл застекленную дверь с витиеватой золоченой надписью:

Он прошел через большую первую комнату, которая когда-то была чьей-то гостиной; теперь полки с книгами поднимались в ней до самых лепных карнизов. Стол Холла стоял возле окна, конторка его помощника, Альберта, – в углу, возле створчатой двери, которая вела в кабинет книготорговца. Там Холл принимал избранных покупателей.

Клерк, чрезвычайно серьезный молодой человек – даже волосы его выглядели, словно присыпанные пылью, – сидел за своим столом и читал. Комнату тускло освещала настольная лампа с зеленым абажуром. Услышав шаги, Альберт поднял голову, а затем торопливо вскочил.

– Господин Гумбольт ожидает вас, господин Граф.

– Благодарю, Альберт.

Граф прошел в кабинет. Там жарко горел камин, а возле него, в старинном кресле с подлокотниками – на одном стояла початая бутылка виски и стакан, – сидел, нахохлившись, Гумбольт. Лицо его было закрыто большим шелковым платком, в который почтенный книготорговец громко и натужно сморкался. По рождению англичанин, он перебрался в Берн лет пятьдесят тому назад, но до сих пор придерживался обычаев своей туманной родины – и сегодня, перед тем, как отправиться домой, он обязательно выпьет чаю, который принесет ему Альберт, и выкурит трубку.

Гумбольт взглянул на Графа через плечо и убрал платок.

– Я простудился. Хотите немного лекарства?

– Нет, благодарю.

Граф уселся в кресло по другую сторону камина.

– Оставлю книготорговлю, если смогу найти недорогое солнечное местечко, где нет художников и туристов. Хотите что-нибудь купить? Может, что-то из коллекции бельгийца Шалона? У меня только небольшая ее часть, но это портреты, дневники – большей частью разные впечатления – и очень редкие авторские гравюры. Прекрасные рисунки пером. Все тома переплетены Вельшем в зеленую парчу.

– Я читал об этом в вашем циркуляре. Не пытайтесь продать ее мне, лучше предложите такому клиенту, как… э-э-э… Одемар.

Гумбольт сердито посмотрел на гостя.

– Одемар? Хорошо же вы знаете Одемара! Он такое не покупает. Хотя он по-своему любит книги…

– И что же он собирает?

– В первую очередь – определители насекомых и растений. Забавные, старинные. И бессмысленные. Еще ему нравится покупать авторов, которых читали его родители и деды. Одемар просто вкладывает деньги в книги. Осмелюсь сказать, он их даже не открывает, но приобретает… Еще он любит различные тома о войнах прошлого и фортификации. – Гумбольт снова вынул носовой платок и, чихнув в него, продолжил: – Мы оказались в затруднительном положении с Иоганном Вайсом из Нидерландов – только у Одемаров есть «Современный инженер», 1744 года. Но Фридрих готов с ним расстаться за вещь равноценную… Правда, я надеюсь выполнить заказ, когда закончится война.

– Пожалуй, это нелегко.

– Это очень сложно! Одемар до завершения этой франко-германской бойни отказывается покупать книги, а кто я такой, чтобы протестовать? Всем нравится заключать выгодные сделки, но у меня нет того, что интересует его, – естественно.

– Вполне естественно.

– У меня есть экземпляр «Искусство войны: принципы и правила» Пюисегюра, 1758 года. Вроде бы эта книга ему нужна, но она оказалась не совсем такой, как ему хотелось, – там на двух из 36-ти гравюр и обнаружились опечатки. Фридрих был страшно обескуражен, когда обнаружил это. Страшно обескуражен.

Граф шевельнулся в кресле.

– Я могу вас от нее избавить, если вы не запросите слишком дорого.

– Боже мой! Альберт, займитесь.

Появился улыбающийся Альберт.

– Заверните «Искусство войны» для господина Графа. У нас нет рассыльных, Граф. Альберт может привезти ее к вам, или вы возьмете ее с собой?

– Раз вы пошли мне навстречу, я увезу ее сам.

– Я ничего не имею против того, чтобы доставить ее вам, господин Граф, – любезно проговорил Альберт, забираясь на стремянку и вытаскивая с верхней полки потрепанный коричневый том.

– Спасибо, Альберт, но я прихвачу ее с собой. Все равно мне придется взять такси, чтобы вернуться домой, – я одет не по-зимнему. А вот тот роман есть в продаже? Тот, что вы читали?

Гумбольт удивленно поднял глаза.

– Роман? Новый роман господина Гессе? Почему бы не взять его в библиотеке?

– Я хочу купить его.

Альберт вернулся к своему столу и принялся делать сверток. Затем, видимо, приняв какое-то решение, приостановился и сказал:

– Вы можете взять этот, господин Граф. Я раздобуду другой экземпляр по дороге домой.

– Благодарю вас. – Граф вручил Альберту плату и налог, а Альберт добавил к пачке «Росхальде». – Кстати, Альберт, – Граф натянул перчатки, – вы не могли случайно написать мое имя на вашем фирменном конверте и по ошибке послать мне?

– Если бы он это проделал, я расстрелял бы его. Времена ныне суровые, и мы не можем понапрасну тратить письменные принадлежности! – рявкнул Гумбольт.

Заинтригованный Альберт покачал головой.

– Нет. Я никогда ни на чем не писал ваше имя.

Граф дернул головой в сторону задней комнаты и почти беззвучно спросил:

– А может быть, он?

Альберт снова покачал головой.

– Нет, сэр.

– В чем там дело? – Гумбольт высунулся и взглянул Графу в глаза. – Вы что, получили такой конверт?

– Да. Небольшая загадка. Когда докопаюсь до сути, расскажу, если не забуду…

– Кстати, вы же можете помочь Одемару. – Гумбольт торжественно проследовал обратно к камину.

– Одемару? – Граф, сжимая сверток, резко обернулся, затем вновь вошел в кабинет и уставился в затылок Гумбольта. – Чем?

– Он потерял гравюру из одной старой иллюстрированной книги. Хочет найти замену, но я думаю, это невозможно. Подобные собрания находятся в частных руках или в музеях искусства. Большой ценности не представляют.

– А как выглядит эта пропажа?

– Гравюра цветная, на ней изображено старинное поместье, которым они владеют и теперь, – Витчерхиир, но до пожара. Конечно я вывешу объявление, но не думаю, что Фридрих получит копию.

– Когда он это обнаружил?

– На прошлой неделе. Обратился ко мне в понедельник. Он готов заплатить кучу денег, лишь бы вернуть эту картинку.

Добравшись до дома, он положил сверток с книгами в своем кабинете, а затем позвонил госпоже Вензингер, привычно радуясь тому, что тяжелая работа на благо Швейцарии компенсируется мелочами, вроде наличия связи.

– Я узнал много полезного, – сообщил он после привычного обмена любезностями.

– В таком случае вам будет нетрудно продиктовать мне письмо. Гарольд, я готова… Только возьму карандаш.

– Сначала, наверное, лучше всего написать о том, что вы давно не виделись с ними и сожалеете об этом. Такие фразы обычно подкупают искренностью и с легкостью разбивают лед недоверия.

– Пожалуй, так!

– Дальше, думаю, стоит поинтересоваться, как чувствует себя госпожа Клаус Одемар. А потом добавьте вот что: «Муж моей племянницы, Гарольд Граф, слышал о вашей букинистической коллекции от Карла Гумбольта, книготорговца, и умирает от желания увидеть ее. Я думаю, он и сам временами покупает книги у господина Гумбольта, но в очень скромных количествах. Получив ваше приглашение, он был бы вне себя от счастья. Правда, все осложняет то обстоятельство, что вскоре этот молодой человек вновь вернется к месту прохождения службы».

– Гарольд, это правда? – жалобно воскликнула госпожа Вензингер.

– Не совсем. Просто я хочу немного ускорить события. Затем вы можете написать что-нибудь о том, как вы хорошо относитесь ко мне, какой я приятный и интеллигентный. Но только, ради бога, ни слова о преступлениях.

– Преступлениях? О вашем маленьком хобби?

– Да. Это может его напугать?

– Нам очень повезет, если он, услышав о ваших пристрастиях, согласится на встречу. Разве что, ради меня. Но он может не допустить вас к своей семье!

– Мне очень важно произвести на него хорошее впечатление. Я бесконечно благодарен вам. У меня не хватает слов, чтобы выразить свою признательность.

– Все в порядке, дорогой.

– Вы отправите письмо с посыльным?

– Фридрих Одемар получит его через час. – Госпожа Вензингер помолчала минуту и поинтересовалась: – Гарольд, надеюсь, вы не подхватили профессиональную болезнь?

– Какого рода?

– Искать преступление там, где его нет и быть не может?

– Вполне возможно, но я обещаю следить за симптомами…

Потянулись томительные минуты ожидания. Когда подошел час вечернего чая, войдя в библиотеку, Стефан обнаружил там в честерфилдовском кресле Графа. Тот сидел перед холодным камином, в руке – погасшая сигарета. Его взгляд устремился куда-то в пустоту. Стефан потоптался у двери, кашлянул, привлекая внимание, и наконец спросил:

– Нашли что-нибудь у Гумбольта?

– Ни он, ни его клерк не имеют отношения к письму. Мой клиент – не Одемар. Они беседовали в понедельник.

– Но не тет-а-тет? По телефону? Может, Одемар говорил под дулом пистолета.

– Ну, это вряд ли. Риск слишком велик. И всегда есть возможность сообщить о проблеме в зашифрованном виде. Найти способ совсем не трудно, особенно когда разговор идет о старых книгах.

– Согласен. Впрочем, я и не думал, что Одемар окажется вашим клиентом.

Зазвонил телефон. Стефан вышел в прихожую и, спустя пару минут, принес аппарат на длинном шнуре. Помахивая трубкой, он сообщил:

– Господин Фридрих Одемар хочет говорить с господином Графом.

Граф удовлетворенно кивнул и протянул руку за трубкой.

– Господин Одемар, с вами говорит Гарольд Граф.

Приятный голос ответил:

– Очень рад, что застал вас дома, господин Граф. Я недавно вернулся и нашел записку от нашей дорогой Кирс Вензингер. Если вы действительно интересуетесь моими книгами, я буду рад показать их вам.

– Очень вам благодарен. Госпожа Вензингер приезжала к нам на обед. Мы немножко поговорили о моих пристрастиях, и она пообещала написать вам.

– У меня есть и ваши очаровательные книги, и для меня будет большой честью встретиться с автором. Надеюсь, Гумбольт предупреждал вас, что я дилетант в этом деле?

– Для человека его профессии мы все любители.

Одемар расхохотался.

– Посмотрели бы вы на него, когда он искал книги Меллвилла и По среди моих определителей и философских трактатов!

– Единственная неприятность, господин Одемар, что в моем распоряжении всего несколько дней…

– Я понимаю. Могли бы вы выбрать время завтра после обеда и зайти на кофе? Все утро я буду занят.

– Если в половине второго?

– Прекрасно. Меня немного огорчает то обстоятельство, что вы увидите только часть семейной библиотеки – множество книг все еще находится в Витчерхиире. Я постепенно перевожу сюда наиболее ценные вещи. Прежде мне как-то не приходило в голову, что загородный дом – не самое безопасное место для книг в случае пожара или обстрела.

– К сожалению, угроза уничтожения нависает над древностями во все времена.

– Да, я с вами согласен. Значит, завтра.

– Конечно – как договорились. Заранее признателен.

Граф витиевато распрощался и, пожав плечами, вернул аппарат сержанту Галлеру.

– Господин Фридрих Одемар – не мой клиент. Он ходит, куда хочет.

– Я так и понял. Впечатление – очень хорошее.

Хотя, он кажется несколько спятившим. А что происходит в его доме?

В библиотеку вошла первая из приглашенных на коктейль – госпожа Эмилия Ингольд, высокая, стройная, костистая девушка с большими темными глазами.

Профессиональная танцовщица, она недавно потеряла работу и теперь участвовала в театральных постановках для солдат. Ей нравилось одеваться по последней моде и использовать броские цвета, но тощий кошелек позволял приобретать лишь недорогие наряды. Сегодня она закуталась в вязаную шерстяную шаль умопомрачительного пурпурного цвета, из-под которой виднелись короткое бордовое шерстяное пальто и красное платье. Дополняли картину высокие сапожки. Несколько «левый» стиль ее одежды следовало рассматривать, как забавную случайность – Эмилия не интересовалась политикой.

Вскоре появился капрал Любич, а через минуту и Клара, одетая ради нового знакомого в свое лучшее платье. Граф приложил массу усилий, чтобы вечеринка прошла получше, и его старания были вознаграждены весьма своеобразно – все, кроме Клары, сочли ее очень торжественной, хотя Графу всего лишь хотелось понять, о чем можно в таких случаях говорить. Он разливал вино и кирш, раздавал канапе и сыпал шутками, которые считал весьма фривольными. В заключение он застегнул на Кларе зимние боты и проводил компанию.

Граф вернулся к ужину. Забавный инцидент с мятой бумажкой, грозивший перерасти в настоящее дело, угнетал и пугал его. Он понял, что не в состоянии сосредоточиться на чем-нибудь еще, а потому, допив кофе, снова вышел на темную улицу. Его неудержимо влекло к дому Одемаров.

Обитель Одемаров напомнила приятные старые хромолитографии. Перед Графом предстал «Город», очень аккуратно подновленный сумерками и снегом. Большой угловой дом на торговой Крамгассе выглядел уютным и праздничным: желтый свет из окон лился на белизну сада, видневшегося с боковой улочки, на кусты и голые деревья. Одно из них оказалось сикоморой; ее верхние ветви с коричневыми шарами, украшенными белыми шапочками снега, заставляли усомниться в реальности пейзажа.

Граф зашел за угол и отпрянул. На тихую боковую улицу свернула машина и остановилась у тротуара напротив лестницы.

Из автомобиля вышли двое мужчин в шелковых цилиндрах и дама, закутанная по уши в меха, – ее оригинальные цветные серьги почти терялись в толще воротника. Она была темноволосой, смуглой, с орлиным профилем.

– Осторожно, госпожа Одемар, – произнес один из мужчин, а второй раскрыл зонт.

Входная дверь захлопнулась за ними. Граф вернулся домой и посвятил всего себя работе. Затем – не очень поздно – появились Клара и сержант Галлер, выглядевший весьма довольным.

– Любич прекрасно провел время – так он мне заявил. Бернские девушки показались ему просто очаровательными.

Граф, взглянув на жену, сказал, что его это радует.

– Полагаю, ничего больше не произошло?

– Да так… Я выяснил, что госпожа Беата Одемар не является моим клиентом.

В половине третьего, в воскресенье 31 января, нарядно одетый Граф, с книгой под мышкой, остановился на углу и, щурясь от яркого солнца, вновь окинул взглядом владения Одемаров.

Теперь, при дневном свете, с боковой стороны дом казался загородной резиденцией. Можно было себе представить дам с зонтиками, прогуливавшихся в саду под вечер, и старого господина Одемара, который каждое утро отправлялся в кабриолете в свою контору.

Граф прошел по боковой улице мимо каменной двойной лестницы. Здесь находился крытый балкон: под ним и чуть впереди почтальон и нашел те самые комки бумаги. Невдалеке простиралась высокая кирпичная стена с темно-зеленой дверью.

Поднявшись по ближайшей лестнице, Граф заглянул в аккуратно замощенный дворик с несколькими кустами и рядом деревьев вдоль стены, отделявшей усадьбу Одемаров от соседнего дома.

Он позвонил и вошел в вестибюль с росписями на стенах и потолке в греческом стиле. Под ногами тускло поблескивал черный и белый мрамор, впереди возвышалась внушительная дверь орехового дерева, верхние половинки створок которой были застеклены в псевдоклассической манере. Одемары определенно обладали чувством прошлого. Преклонных лет слуга встретил гостя и, объявив, что господин Одемар ожидает его, принял пальто и шляпу. Книгу Граф оставил при себе. Держа ее так, чтобы казаться рассеянным, он начал путешествие по владениям Одемаров, следуя за стариком-дворецким.

Слева Граф заметил несколько гостиных, справа находилась столовая с крытыми балконами. Широкая лестница тонула в сумраке: на площадке второго этажа в нише виднелась мраморная Психея с лампой в руках. Лампа, несомненно, была масляной – еще никому не удавалось электрифицировать статую!

В конце коридора сквозь застекленную дверь лился сероватый свет: в полумраке Граф рассмотрел, что под лестницей есть дверь (гардероб?), за нею еще одна (дальняя гостиная?), а потом – две, друг против друга. Дворецкий открыл одну из них.

– Господин Граф.

И Граф оказался в превосходной библиотеке Одемаров: стены и потолок большой комнаты были отделаны дубовыми панелями, два окна смотрели на лужайку, а третье на садик. Навстречу гостю шагнул немолодой стройный человек – чисто выбритый, седой, с продолговатой, красивой формы, головой и добрыми голубыми глазами. Орлиные черты лица, унаследованные его не слишком симпатичной дочерью, превращали Фридриха Одемара в красавца, а прекрасный темный городской костюм только подчеркивал аристократическое величие хозяина дома.

– Я очень рад нашей встрече, господин Граф. – Одемар крепко сжал руку гостя. Граф, улыбаясь, ответил, что обязан знакомству исключительно госпоже Вензингер.

– Совсем нет, я благодарен судьбе за возможность встретиться с вами.

Граф с любопытством осмотрелся. Его взгляд скользил по на высоким застекленным полкам, украшенным бюстами классических законодателей и писателей, по основательной мебели, красным бархатным занавесям и обивке, по десяткам старинных вещиц и толстому старому турецкому ковру. Над камином висел портрет мужчины, очень похожего на Фридриха Одемара, но с более тонкими губами, что сильно портило впечатление.

Перед камином стоял кофейный столик и два кресла. Дверь в северной стене приоткрылась, и в библиотеку вошел дворецкий с подносом.

– Благодарю вас, Анри, ждать не нужно, – пробормотал Одемар. Дворецкий поставил поднос с чашками и беззвучно вышел из комнаты. – Позвольте, господин Граф, предложить вам это кресло.

Гость с удовольствием опустился на мягкие подушки и взял предложенную сигарету. Одемар собственноручно разлил кофе и, когда Граф взял в руки чашку, с нескрываемым любопытством взглянул – не в первый раз – на книгу, лежавшую на столике рядом с блюдечком ее владельца.

– Вы принесли с собой что-то интересное? Неужели хотите показать мне? – с воодушевлением спросил хозяин дома. И тут же добавил на полтона ниже: – Я надеюсь.

– Простите. Впрочем, вряд ли она покажется вам достойной прочтения. Я взял на время… но, видимо, скоро верну.

– Боюсь, я недостаточно внимательно слежу за современными авторами. Дочь считает это одним из симптомов грядущей дряхлости и требует, чтобы я с этим боролся. – Он улыбнулся. – Она так мило рассуждает об идентичности вымысла и современной жизни. Но знаете, когда я открываю сказку, я предполагаю обнаружить там волшебные приключения, а не документальное изложение событий последней недели!

– В своем мнении вы не одиноки. Но даже ваши фавориты… – Граф пробежался глазами по ближайшим полкам. – Их произведения… Увы… Не вполне свободны от социальной направленности.

– Возможно, – рассмеялся Одемар. – Вероятно, у меня такие же предпочтения, как и у них!

– Мне хотелось бы познакомиться с ними поближе.

Они шли от шкафа к шкафу, останавливаясь, чтобы взглянуть на книги, которые вынимал господин Одемар, обсуждали переплеты и особенно ценные труды. Наконец, когда они достигли конца восточной стены, Граф сказал:

– А здесь ваше «Искусство войны». Все правильно, я полагаю, с опечатками, как и следует.

Одемар выглядел обиженным.

– Стыдно сказать, но это не так. Я не знал, что наша книга не настоящая, пока Гумбольт не просветил меня. На самом деле очень неприятно сознавать, что у меня нет подлинника. Я приобрел бы его, но считаю несправедливым предаваться хобби в наши дни, когда требуется так много денег для военных нужд.

– У меня есть настоящая, – обронил Граф.

– Есть! – Одемар посмотрел на него с едва скрываемой тоской.

– И она мне не очень нужна. У меня к вам предложение, господин Одемар: почему бы нам не поменяться?

– Поменяться? Но что вы считаете полноценной заменой?

– Что ж, у вас есть второй экземпляр «Триумфа Афродиты». Свой я зачитал до дыр в юности. Если вы согласитесь расстаться с ним и с вашим «Искусством»…

– Мне кажется, сделка будет не совсем честной.

– Я могу посоветоваться с Гумбольтом, но не думаю, что разница в цене слишком велика.

– Мой дорогой господин Граф, вы просто не представляете, какой вы мне делаете подарок.

– Вовсе нет, просто очень хорошо понимаю ваши чувства. Я и сам стараюсь покупать только подлинники.

– Я сегодня же отправлю вам книги с посыльным. Возвращаясь обратно, он принесет вашего Пюисегюра.

– Спасибо, не стоит. Лучше я возьму эти томики с собой, а «Искусство» привезу сегодня вечером или завтра утром.

– Как все это забавно… Приятные открытия и совпадения! И какая удача! Я должен рассказать эту маленькую историю нашим дамам: Беате, невестке и ее подруге госпоже Гаст. Надеюсь, они порадуются вместе со мной. Я предупреждал их о вашем визите – мы чуть позже поднимемся к ним.

Немного удивленный таким оборотом событий, Граф мысленно поздравил себя с тем, что сдал этот экзамен. Закрыв стеклянную дверцу последней полки, Одемар сам приступил к обсуждению щекотливой темы, которая так пугала госпожу Вензингер:

– Я уверен, что вы исполняете свой гражданский долг гораздо лучше, чем те, кому государство вверяет свою безопасность. Наша фирма никогда не занималась этой областью юриспруденции, но мы всегда с высочайшим уважением относились к тем, кто сталкивается лицом к лицу с наиболее неприятными аспектами нарушения законов, – и к криминалистам в целом.

Граф, рассмеявшись, сказал, что не надеялся услышать более приятной похвалы своей детективной деятельности. И добавил:

– Боюсь, меня притягивает именно элемент загадки. Я вряд ли осмелился бы утверждать, что руководствуюсь высокими мотивами, когда начинаю дело.

Господин Одемар казался обрадованным.

– У вас очень увлекательное хобби!

– Ну нет, – возразил Граф. – Это – спорт.

– Этого не может быть. Разве вы… – Господин Одемар заколебался, а затем продолжил извиняющимся тоном: – Разве вы не профессионал?

Граф снова рассмеялся.

– Иногда мне приходит в голову подобная мысль, но знаете, я еще никогда не получал деньги за свое любопытство!

Это обрадовало господина Одемара еще больше, но затем он помрачнел.

– Мне всегда нравилось осознавать, что наше общество еще не полностью погрязло в стяжательстве, хотя, с другой стороны, ваши слова ставят меня в несколько затруднительное положение. У меня возникла небольшая проблема, которую я хотел бы с вами обсудить, но, обратившись за советом к адвокату или врачу, я всегда имею в виду достойное возмещение за добро, оказываемое чужим опытом.

– У меня нет звания или ученой степени, господин Одемар, но – и я повторю это вновь – мне нравятся маленькие загадки. – Граф надеялся, что сумел скрыть охватившее его нетерпение. – Позвольте мне услышать, в чем состоит ваша проблема. Но если она касается книг, увы, я не специалист. Лучше обратитесь к Гумбольту.

Одемар чуть нахмурился.

– У Карла нет мнения по этому вопросу, и, думаю, что у вас тоже. Однако, – он повернулся к длинному столу у западного окна. Там лежали стопки книг, некоторые не были даже освобождены от обертки. Хозяин дома извлек из кучи два тонких темно-зеленых тома «ин кварто», подержал в руках один, затем – второй. – Ну вот, – проговорил он. – Куда Беата дела третий том?

– Могу я помочь, сэр?

– Нет, нет. Это последняя порция, которую маленькая Хильда прислала из Витчерхиира. Такое доброе дитя. Где еще на земле… Подождите! Я вспомнил.

Он пересек комнату и подошел к столку справа от двери. На нем возвышался огромный металлический ларец, инкрустированный слоновой костью. Одемар поднял крышку.

– Вот он где, – сказал он и вынул еще один темно-зеленый томик – Граф увидел теперь, что он переплетен в бархат. – Вы не присядете, господин Граф, и не взглянете на это?

Граф вернулся в свое кресло возле огня и положил книгу на колени. Тисненое золотом название гласило: «Пейзажи Тунского озера».

Одемар сел напротив: он наблюдал, как гость открыл том, взглянул на замечательный цветной фронтиспис, затем на титульную страницу и прочел:

– «Пейзажи Тунского озера, с описаниями. В четырех томах. Цветные гравюры Майореса. 1835 год».

Он перевернул лист.

– Какой прекрасный набор.

Одемар выглядел печальным.

– Это был прекрасный набор, господин Граф. Если вы откроете страницу 50…

Текст на странице 50 гласил:

– «Описание Витчерхиира, резиденции Одемаров возле замка Оберхофен на Тунском озере. Составлена Флорианом Одемаром». – Граф поднял глаза на хозяина. – Ваш дед?

– Да.

– Но изображения Витчерхиира здесь нет?

– Нет. Обратите внимание – лист вырван.

Граф рассмотрел остатки гравюры и клочки защитного листа. Обычно с книгами так не поступают – если, конечно, в том нет большой нужды.

– Отвратительное варварство!

– А теперь представьте себе мои чувства. Я хотел увидеть именно эту картину, чуть не месяц ждал посылку и вот обнаруживаю, что она исчезла! Впрочем, вы не оцените горечь утраты, если не узнаете, что дом сгорел в 1849 году, и от него осталась только эта картина. Ну, еще часть стены. Пополнить набор невозможно, тогда несколько землевладельцев объединились и заказали гравюры. Холл считает, что на рынке сейчас ничего этого нет. Витчерхиир был небольшим загородным домом, и мой дед, похоже, не очень беспокоился о нем: он предоставил его другу вместе со всем участком. Мой отец никогда не видел его.

Граф выразил свое сочувствие стоном.

– Бедный старик, – продолжал Одемар, – мой дед, конечно, я говорю о нем, имел неплохой доход и умел вкладывать деньги: он купил место для застройки в Берне, а потом построил новый Витчерхиир.

Могу вас заверить, все было сооружено по последнему слову науки и техники, проектировали здание лучшие архитекторы той поры. Вам стоило бы взглянуть на прекрасный дом, в котором родился мой отец! Но потом последовала менее масштабная катастрофа. Теперь мы располагаем реконструкцией Витчерхиира – усадьбой, которую я по мере сил стараюсь поддерживать в хорошем состоянии, – и этим строением, которое – при всех моих чувствах к нему – никак не может служить образцом архитектурной красоты.

– Уверен, что ваш Витчерхиир выглядит весьма достойно.

– Я считаю, что только отпрыски нашего рода могут жить в нем. Впрочем, мои рассуждения на эту тему вам вряд ли интересны. Что ж, по крайней мере, стоит поблагодарить судьбу за то, что мой бедный брат Клаус никогда не узнает об исчезновении гравюры старого Витчерхиира. Он так любил эти книги. Я и сейчас вижу его сидящим в библиотеке с третьим томом на коленях. Мы еще в те времена собирались привезти книги сюда. Но теперь все бессмысленно. Я хотел написать короткую историю нашей семьи для Исторического общества. Конечно, вид Витчерхиира и составленное дедом описание имели колоссальное значение. Поэтому я и решил переправить книги сюда. Понимаете, я отказался от продолжения адвокатской практики и надеялся, что нашел приятный способ проводить время.

– Приятный – несомненно, но к тому же и трудоемкий, господин Одемар.

– Ну а теперь, господин Граф, – и Одемар, усаживаясь в кресло, с улыбкой посмотрел на гостя, – скажете мне, что могло случиться с гравюрой Витчерхиира.

– Я? – Граф улыбнулся в ответ.

– Я не надеюсь вернуть ее. Прошло двадцать лет, а когда исчезла картина – неизвестно. Я не заглядывал в книгу с тех пор, как умер брат. Но мне хотелось бы получить квалифицированный ответ на вопрос: почему на нашей грешной земле вырывают листы из книг и что с ними делают.

Граф помрачнел.

– К сожалению, вариантов невероятно много. Но вычленить несколько – значит превратить интеллигентную дискуссию в светскую болтовню.

– Конечно, важно рассмотреть все варианты. – Одемар выглядел удивленным. – Почему бы и нет?

– Я тугодум. Мысленно обгладываю каждую проблему, как бродячий пес кость. К тому же я докучливый собеседник.

– В самом деле? Рискну предположить, что вы незнакомы с адвокатами старой школы, господин Граф.

– Что ж, тогда начнем. – Граф посмотрел на раскрытый том, лежащий на коленях. – Вы видели картину двадцать лет назад?

– Чуть меньше. Мой брат был в Витчерхиире не задолго до смерти – совершенно неожиданной, от пневмонии – летом 1893 года.

– Где хранились книги?

– В библиотеке Витчерхиира, на полках специальных шкафов, очень похожих на эти.

– Без замков?

– Нет, нам казалось, что там нет ничего ценного… Я имею в виду, для воров.

– Когда эти томики прибыли сюда, в Берн?

– Их доставили после полудня в четверг, двадцать первого. Я открывал посылки здесь, на столе, но смог перелистать книги только вечером пятницы, после ужина.

– Их отправила юная госпожа Гаст?

– Да, во вторник, экспрессом, вместе с другими ценными фолиантами. Мы, конечно, теперь почти не пользуемся машиной. На ней ездят только за продуктами. Хильда, конечно, расстроилась, услышав от меня о пропавшей картинке, – я ей сразу позвонил. Видите ли, у меня была надежда, что гравюра выпала где-то в библиотеке после того, как ее кто-то вырвал!

– Госпожа Гаст пробовала искать?

– Она искала повсюду. Мы ездим в поместье только в теплую погоду, чтобы сэкономить уголь. Утзингеры – очень приятная пара, которая живет в Витчерхиире с незапамятных времен, – протапливают небольшую часть дома для себя и Хильды. Мне кажется, юной девушке там не слишком весело. – На лице Одемара появилось сомнение. – Но она заявляет, что ей там хорошо, и не жалуется. Она – племянница по мужу госпожи Гаст – подруги и компаньонки моей невестки. Я о ней еще не упоминал? Она бежала из Бельгии после оккупации и сильно пострадала, просто ужасно. Она до сих пор не может ходить, хотя чувствует себя значительно лучше. Эмма Гаст заботится о ней – восхитительное участие.

– Из ваших слов следует, что Эмма Гаст – ее старая подруга.

– Со школьных лет.

Граф снова принялся изучать место, где была прикреплена картина с видом Витчерхиира. Затем, трогая кусочки бумаги, продолжил рассуждение:

– Выдраны и гравюра, и защитный лист, но, конечно, обычно они вырываются вместе. О листе мы можем забыть. Вопрос состоит в том, зачем это кому-то потребовалось. Что ж, существуют более или менее известные причины извлекать иллюстрации из книг. Мы можем рассмотреть вначале их. Существует мерзкий процесс, именуемый заимствованием, или, более вежливо, – распространением.

– Не думаю, что когда-нибудь слышал о нем.

– С конца восемнадцатого столетия у некоторых богатых бездельников появилось хобби – собирая книги, наслаждаться легкой ручной работой. Они считали себя творцами удивительных книг. В самом деле, набор вырванных страниц сам по себе уникален, но создавался ценой утраты сотен редких изданий, из которых были выдраны эти иллюстрации.

– Но кому из подобных умельцев может понадобиться вид старого Витчерхиира?

– Ну разве что тому, кто решил написать собственное изложение истории рода Одемаров.

– Полагаю, что у меня есть некоторая доля семейного тщеславия, – заметил Фридрих Одемар, улыбаясь, – но даже я не думаю, что нашелся бы такой человек. Одемаров больше не осталось, кроме меня, дочери и кузена Матиаса. И еще моего племянника. Все они – вне подозрений.

– И мы можем предположить, что Историческое общество не «приобрело» гравюру для своих архивов… э… неформальным образом… Но продолжим… Известно, что люди изымают картинки из книг, чтобы поместить их в рамки и повесить на стены, наклеить на абажуры ламп или на корзины для мусора. Вот, например, на абажуре лампы рядом с вами я вижу довольно приятный резной портрет… – Граф наклонился вперед.

Одемар вздрогнул и с виноватым видом посмотрел на изображение хмурого мыслителя.

– Беата купила этот абажур в магазине. Но, уверяю вас, вид Витчерхиира не мог пасть жертвой подобного варварства.

– Почему вы так думаете? Я с сожалением должен заметить, что однажды нашел среди реликвий моей бабушки топографический вид старого Берна под фотографией моего дедушки с усами.

– Нет, мои домочадцы не стали бы издеваться над единственным изображением родового гнезда!

– Согласен. Процесс наожения вряд ли будет выполнен профессионально. Дедушка Граф был прикреплен двумя держалками для ковров и куском липкой ленты. А теперь я вновь подвергну ваши нервы испытанию. Книги частенько портят… дети: они рвут страницы, рисуют на полях, роняют бутерброды и проливают чай. И – это имеет немалое значение – не желают признаваться в содеянном. Маленький ребенок мог вырвать пару листов, а затем, избегая наказания и угрызений совести, уничтожить их и – в соответствии с детской логикой – сделать повреждение несуществующим.

Одемар действительно выглядел потрясенным – казалось, он испытывает желание покаяться в каких-то неведомых грехах.

– Книги хранятся за стеклом, и дети – а тем более малыши гостей – не могут добраться до них. Впрочем, мне следует говорить в прошедшем времени. Но и сейчас, и тогда Беата не стала бы уродовать книгу: как и все мы, она очень трепетно относится к нашей библиотеке; да и к печатному слову вообще. Если бы она случайно повредила любое издание, то немедленно сказала бы мне об этом – прошу вас поверить мне на слово. Она воспитана, – он поднял глаза к портрету над камином, – не в таких строгих правилах, как мое поколение, и не боится меня… Это невозможно.

– А ваш племянник?

– Леона здесь не было – он жил с матерью в Европе.

– А кто все это время стирал с книг пыль?

– Ответственные люди. Я не осмелился бы предположить, что они способны случайно изъять картину, а тем более преднамеренно повредить ее или вырвать страницы. А вообще-то, мне кажется, что пыль надо удалять не слишком часто – шкафы практически герметичны.

– Кто бывал в Витчерхиире с тех пор, как вы в последний раз видели гравюру, господин Одемар?

– Старые слуги, я, моя дочь, мой двоюродный брат Матиас и великое множество вполне невинных посторонних в виде гостей. С 1914 года, летом и осенью – моя невестка, ее сын, госпожа Гаст и Хильда. Еще молодой господин Карсон.

– Родственник?

– Э-э-э – нет… Мой племянник не совсем здоров. Карсон более или менее присматривает за ним. Умный, интеллигентный парень, когда-то был журналистом. Сейчас он достаточно успешно лечится от изнурительной болезни, но уже очень активен!

Граф с минуту подумал и задал следующий вопрос:

– А что нам мешает выдвинуть следующее предположение: поскольку ваш брат мечтал написать историю семьи, он мог вырезать картину – стараясь сделать это на свой лад аккуратно, чтобы потом вернуть ее на место… – Одемар несколько раз энергично качнул головой, но Граф продолжал: – Намереваясь показать этот вид художникам за границей и узнать их мнение о воспроизведении ее в цвете.

Хозяин дома даже всплеснул руками, подчеркивая нелепость подобного соображения.

– Скорее всего, он бы посоветовался со мной, ну а вывезти гравюру он не смог бы чисто физически – вирусная пневмония свалила его спустя несколько недель с того момента, как я видел его с книгой в руках, с тем самым томиком, который вы держите перед собой. – Граф как раз перелистывал страницы.

– Ну что ж! – Граф с улыбкой посмотрел на Одемара. – Пора сделать заключение: если допустить, что все ваши предположения верны, то гравюра исчезла из книги уже здесь.

Одемар вздрогнул в своем кресле. Он выглядел потрясенным.

– Господин Граф, выбросьте это из головы. Это невозможно.

– Но ведь картинка исчезла, и вы отвергаете все причины, по которым она могла быть вырвана в Витчерхиире.

– Господи, ну зачем кому-нибудь из этого дома вырывать ее? Мне и в голову не приходило, что это случилось здесь.

– Конечно, проще простого кивать на прошлое. Но мотивы легче искать в настоящем, к тому же есть несомненные доказательства, что все произошло здесь, в библиотеке, причем чисто случайно. Книга лежала развернутой и неохраняемой на этом столе в течение суток, если не больше, и была доступна обитателям дома – кроме разве госпожа Одемар.

– Моя невестка спускается вниз только в особых случаях – ее приносят в кресле двое слуг.

– Тогда мы исключим ее, – Граф положил в сторону сигарету и перевернул страницу книги.

– Мы должны исключить их всех, господин Граф.

Некоторое недоумение отразилось в глазах гостя.

– Если вы так считаете – и собираетесь остаться при этом мнении, нам лучше поставить крест на истории об исчезнувшей гравюре.

В комнате воцарилось неловкое молчание. Наконец Одемар беспокойно зашевелился в своем кресле.

– Прошу у вас прощения, господин Граф; конечно останавливаться нельзя. У нас вполне академическая непредвзятая дискуссия. И я должен отбросить свою личную точку зрения. Пожалуйста, продолжайте.

– Мне приходят в голову один или два варианта развития событий. Если гравюру вырвали уже здесь, то я рискну предположить, что кто-то знает, как высоко вы ее цените, и хочет получить неплохой выкуп. Я имею в виду, что вам следует предложить некоторое возмещение, и картина будет найдена. Но плата, естественно, не должна быть слишком велика, – продолжал Граф. – Полагаю, вряд ли больше пятидесяти франков. Человек, решившийся провернуть подобное дело, скорее всего нуждается в деньгах.

– Мелкий преступник!

– Возможно, это первое его преступление.

– Никому в доме, никому из слуг – они вообще вне подозрений – нет нужды идти на такую крайность. Они обратились бы ко мне.

– Хорошо, но тогда у нас остается только один – зато вечный – мотив: гордыня или тщеславие. Я могу украсть, чтобы меня попросили устыдиться.

– Ужасно.

– Но вам не понравится, если я предположу, что картину вырвали из семейного архива из банальной мести – вам лично или вашему клану.

– Если кто-либо и таит обиду против меня или моей семьи, то скрывает это очень тщательно.

Граф закрыл книгу.

– Могу я взять этот томик с собой на вечер, господин Одемар? Мне хотелось бы рассмотреть его более внимательно. Не волнуйтесь, он вернется к вам вместе с книгой Пюисегюра.

Одемар, вновь превратившись в обычного радушного хозяина, ответил даже с нетерпением.

– Конечно, конечно. Но вам не следует самому нести эти книги, ведь их пять штук, вместе с вашей!

– Я могу с ними управиться вполне успешно, если вы дадите кусок вон той оберточной бумаги и немного бечевки.

Граф аккуратно упаковал книги, кроме «Росхальде». Когда они с Олдемаром выходили из библиотеки, он сунул ее под мышку.

Верхний коридор, как и нижний, оказался высоким гулким помещением, украшенным тяжелыми лепными карнизами. Заканчивался он застекленными дверями. Граф предположил, что за ними скрываются служебные лестницы. Одна из боковых дверей вела в гостиную, которая занимала примерно две трети длины дома по фасаду. Следуя за хозяином по звукопоглощающему ковру, устилавшему все лестницы и переходы, Граф вошел в эту большую комнату.

Заслышав шаги, пять человек посмотрели на дверь – с разной степенью любопытства, а шестой, крупный парень с густыми светлыми волосами, даже не шелохнулся. Он сидел, сгорбившись, за столом, размещенным между двумя западными окнами, и, сжимая в руке карандаш, сверлил взглядом бумажную игру. Впрочем, его вскоре призвали к порядку – тощий, подвижный мужчина вскочил со своего места и не сильно, но настойчиво потряс игрока за плечо. Тот поднял голову, добродушно улыбнулся и вылез из-за стола, не отодвигая стула, как иногда делают дети.

Внутри эркера за круглым столом сидели друг против друга две женщины – одна в инвалидном кресле на колесах. Еще одна – молодая, но не очень симпатичная – устроилась рядом с пожилым господином на небольшом диванчике, установленном у стены справа от входа, под прямым углом к камину. В восточной стене виднелась еще одна дверь. Она была полуоткрыта и вела в роскошную спальню, увешанную коврами и обставленную мягкой мебелью с бархатной обивкой.

– Я выполнил свое обещание, – торжествующе объявил Одемар, – и привел к вам господина Графа. Здесь все мои домочадцы, господин Граф, и они горят нетерпением познакомиться с вами. Госпожа Одемар, моя невестка.

Граф пересек комнату, чтобы пожать руку даме из инвалидного кресла. Атласная белая кожа узкого запястья, тонкие, превосходной формы пальцы свидетельствовали о былой красоте. Впрочем, она и сейчас была бы весьма привлекательной, если бы не выглядела такой усталой и озабоченной. Возраст еще не избороздил морщинами ее ровную кожу, ее яркие голубые глаза не потускнели, светлые волосы лучились здоровьем. Лицом она напоминала мраморную Психею с площадки второго этажа, но ее черты казались слегка размытыми и не такими тонкими. Крупная, статная, наверняка высокая, она несомненно притягивала мужские взгляды. На ней был красивый бархатный жакет синего цвета, ноги закрывала юбка цвета пламени.

– Очень, очень хорошо, что вы проявили такое сочувствие к нам, господин Граф. У нас так тоскливо.

Тот, глядя в ее напряженные голубые глаза, ответил, что не верит этому.

– Бедная госпожа Гаст вам скажет то же самое. Моя подруга – госпожа Гаст, господин Граф.

Эмма Гаст, потрепанная временем тощая маленькая женщина с птичьим лицом, с непроницаемым видом скупо улыбнулась плотно сжатыми губами, буравя гостя суровыми черными глазками, а затем вернулась к своему шитью. Круглый стол покрывали куски парусины, многоцветные мотки шерсти, сумки для рукоделия, хищно поблескивающие ножницы. Из пестрой кучи сиротливо торчала телефонная трубка – аппарат утонул в ворохах ткани и бумаги, мусорная корзина под столом была заполнена обрезками. Среди них лежал и смятый бумажный комок.

– Моя дочь, – Одемар взял бразды правления в свои руки.

Граф повернулся, отвечая на короткий кивок, которым удостоила его Беата Одемар. Он снова увидел ее смуглое некрасивое породистое лицо, привлекшее его внимание вчера вечером, прекрасные каштановые волосы. Шитый на заказ костюм и шелковая блузка выглядели скромно, но дорого, в ушах девушки красовались бриллиантовые серьги, а на правой руке поблескивало кольцо с большим сапфиром, старинное – явно фамильная ценность. Граф отметил, что глаза у госпожи Одемар были карие, а взгляд – ироничный, впрочем, она казалась вежливой и заинтересованной.

– Мой кузен Матиас, – продолжал Одемар.

Высокий пожилой человек, сидевший на диване рядом с Беатой и вскочивший при первых же словах хозяина дома, обладал такими же, как у Одемара, голубыми глазами и коротким с горбинкой носом. Матиас производил забавное впечатление усталого старика, который внезапно обнаружил, что жизнь абсурдна сама по себе, но это открытие ничуть не опечалило его. Он торжественно проговорил:

– Я ожидал этой встречи, господин Граф, я читал ваши книги.

– Мы все читали, – добавила Беата.

– В самом деле! – госпожа Одемар улыбнулась, и снова не имело значения, что именно она сказала, хотя теперь улыбка была теплой.

– Очень тронут, – Граф слегка наклонил голову.

– Мой племянник Леон, – невыразительно проговорил Одемар.

Граф повернулся, стараясь рассмотреть представленного ему мужчину. «Нет, – подумал он, – ничего нельзя предполагать, пока не узнаешь наверняка». У Леона было отсутствующее выражение лица, но он вел себя, как любой другой упрямый молодой человек – дружелюбно и безразлично. Кивнув, он так и остался стоять возле своего стула. Маменькин сыночек и, если судить по выражению ее лица и ласковым взглядам, любимчик.

– И господин Карсон, – закончил представление Одемар. – Теперь мы все можем сесть.

Карсон, бледный, жилистый, темноволосый молодой человек с интеллигентным нервным лицом поставил рядом с госпожой Одемар еще одно кресло, и, когда Граф опустился в него, все присутствующие попали в его поле зрения. Прямо перед Графом оказалась Беата, Одемар расположился по другую сторону камина напротив своего двоюродного брата Матиаса. Карсон вернулся к столу между западными окнами, и они с Леоном продолжили игру.

«Ответственное дело для неподготовленного человека – присматривать за таким здоровым парнем, – подумал Граф. – Если бы молодой Одемар захотел и знал бы, как, то давно сломал бы Карсону хребет».

– Господин Граф только что оказал мне огромную милость. – заговорил Одемар. – Мы произвели обмен книгами, и я, боюсь, он больше потерял, чем приобрел.

Беата, стряхивая пепел с сигареты в камин, взглянула еще раз на гостя и произнесла:

– Не думаю, что он посмеялся над тобой, отец.

Граф улыбнулся.

– Вам не кажется, что я выглядел бы идиотом, который из вежливости обманывает сам себя?

– И всех остальных – тоже.

– Вы совершенно правы.

– Пожалуй, вы не могли бы вести себя так уступчиво.

– Я польщен.

Матиас Одемар развеселился. Вынув изо рта трубку, он сказал:

– Вы заметили, господин Граф, мы все здесь большие философы, любители диалектики.

– Не стоит подтрунивать надо мной, дорогой Матиас, – нараспев произнесла Беата. Когда Граф положил «Росхальде» на свободный край стола, она добавила: – Это философская книга, господин Граф?

– Весьма. Она несет благую весть.

– Боже! – воскликнул Матиас.

– В самом деле. Причем, всему человечеству. – Теперь Граф отчетливо почувствовал напряженность атмосферы вокруг собственной персоны и испугался, что может невольно продемонстрировать собственную нервозность. Он продолжил, уважительно охватывая взглядом очаровательную серую с коричневым и желтым гостиную: – Если вы мне позволите, я хотел бы поделиться своим открытием – Одемары обладают склонностью к раннему модерну.

И тут он задумался, где эти люди берут ткани для замены изношенных или не поддающихся ремонту. А мебель из ореха с позолотой была словно создана на века.

– Боюсь, у нас тут все несколько старомодное, – вяло отреагировал Одемар. – Не так ли, Анна?

Это казалось семейной шуткой. Госпожа Клаус Одемар, которая снова принялась за работу, ответила ему нежной улыбкой и зажурчала, как ручеек:

– Ужасная правда, господин Граф, в том, что когда я вышла замуж, то дразнила своего дорогого мужа и мучила тестя бредовыми идеями о перепланировках здесь и в Витчерхиире. Я мечтала о мебели в стиле конструктивизм и занавесях в колониальном стиле. Но консервативные мужчины, в конце концов, заставили меня понять, что оба дома созданы художником как произведения прикладного искусства и, следовательно, должны остаться неизменными.

– Я до сих пор благодарен вам за рассудительность, моя дорогая. По крайней мере ваш великий крестовый поход по перестройке ванных комнат имел успех… Вы уверены, что хотите оставить это окно открытым? Вы не чувствуете сквозняка?

Рама среднего окна крытого балкона была приподнята примерно на дюйм. Госпожа Одемар покачала головой.

– Здесь не бывает сквозняка даже в самые холодные дни, к тому же мы с Эммой привыкли к холодам. Порой мы почти задыхаемся в этом приятном тепле от парового отопления и каминов. – Она окинула взглядом присутствующих и со слабой ноткой неуверенности, которую Граф заметил в ее голосе, добавила: – Не так ли, Эмма?

Госпожа Гаст подняла глаза и слабо улыбнулась, затем снова погрузилась в свою работу. Ее игла методично опускалась между рядами диагональных стежков, затем ее острый сияющий кончик появлялся снизу.

– Моей невестке было милостиво разрешено изменить кое-что в нашем бернском родовом гнезде, – вернулся к оставленной теме Одемар. – Вышивки в гостиной превратились в тряпки, рисунок повторить невозможно, потому что таких цветов больше нет, и теперь она и госпожа Гаст взяли на себя изумительную работу по изготовлению чехлов для шести стульев, двух кресел, скамьи и дивана. Вы видели когда-нибудь более красивые рисунки?

Граф наклонился вперед, рассматривая начертанные на бумаге образцы, и при этом запонкой умудрился неловко свалить со стола ножницы. Рассыпаясь в комплиментах и извинениях, он почти залез под стол, потянувшись правой рукой за холодно блестевшим инструментом, а левой незаметно вытаскивая из корзины бумажный комок. Граф ловко сунул его в карман, положил ножницы на стол и еще раз восхитился венками и завитками на светло-зеленом фоне.

Его прервал довольно низкий глубокий голос, донесшийся откуда-то справа.

– Мой карандаш сломался.

– Я дам тебе другой. – Карсон поднялся с места.

Госпожа Одемар повернула голову и посмотрела на сына, который хмуро разглядывал карандаш.

– Дорогой, ты не должен заставлять бедного Билла носить тебе карандаши, – заметила она. – Пойди и принеси сам.

– Нет, что вы, госпожа Одемар; это не займет и секунды. Карандаши, которые ему нравятся, лежат в моей комнате.

Карсон выскочил в холл и побежал по лестнице на верхний этаж. Леон ждал, не сводя взгляда с карандаша. Его мать, как зачарованная, продолжала смотреть на него – с любовью и беспокойством. Наступила тишина. Госпожа Одемар зажгла следующую сигарету, а Матиас Одемар начал насвистывать веселую мелодию прошлого столетия. Вернулся Карсон. Только тогда Фридрих Одемар продолжил тему шитья.

– Молодая племянница госпожа Гаст, Хильда, скопировала рисунки для наших новых чехлов в Париже, в Лувре. Они будут уникальны.

– Милое дитя! – зажурчала вновь госпожа Одемар. – Как она трудолюбиво работала над ними! Какая она умница! На вас, как на одного из обитателей этих башен слоновой кости, подобная красота производит особое впечатление, не правда ли, господин Граф?

Граф ответил, что башни ему нравятся только как элемент ландшафта.

– Хильда тоже не могла бы там находиться. Я не понимаю, как вы можете ее держать заточенной в этом амбаре – в Витчерхиире.

Последнюю фразу госпожа Одемар адресовала уже Фридриху Олдемару, причем, несмотря на легкомысленный тон, было видно, что она относится к этому вопросу серьезно. Карсон при упоминании об отсутствующей Хильде поднял голову. Его темные глаза переходили с одного собеседника на другого – поочередно.

– Я и сам считаю, что ей там одиноко. – Фридрих Одемар выглядел обеспокоенным.

– Тогда почему бы ей не вернуться? – Беата разглядывала огонек своей сигареты.

– Вот ведь какая ерунда получается, – весело проговорила госпожа Одемар. – Пожалуй, ни одной девушке ее возраста не понравится такое положение, и я не могу понять, почему, по крайней мере, мальчики не могли бы посещать ее на выходных. Это настоящий абсурд. Хильда – ваш секретарь, Фридрих, а Утзингеры – служащие, она является частью нашего штата.

Карсон пробормотал, что Хильда любит лыжи.

– Да, конечно. Почему бы и вам не ходить на лыжах?

Беата сухо заметила, что у Эммы Гаст наверняка есть мнение на этот счет.

И Граф в первый раз услышал голос спутницы Анны Одемар – слабый, сухой, чистый голосок. Кивнув, она сказала:

– Пусть решает господин Олдемар.

– Да. – Беата посмотрела на нее. – Мы все очень хорошо знаем, что он решит: точно таким же, как если бы я «оказалась» на месте Хильды и мне было девятнадцать. Не так ли, отец?

– Почему бы и нет, моя дорогая.

Госпожа Одемар шаловливо улыбнулась Графу.

– Похоже, я – в меньшинстве. Но знайте, я всегда на стороне молодежи.

Матиас Одемар заметил, что разбирать старые бумаги и книги – слишком пыльная работа для юной девушки, а затем затронул тему, которую Фридрих Одемар вовсе не собирался обсуждать с семьей, по крайней мере, сегодня.

– Интересно, что пропадет в следующий раз. – Матиас Одемар лукаво посмотрел на гостя. – Таинственное исчезновение целого дома, господин Граф!

– В самом деле?

– Ну, не совсем. Исчезновение картинки, изображавшей наш старый дом. Ее вырвали из книги.

– Да. Я видел пострадавший томик.

– Как вы думаете, она была ценной? – спросила госпожа Одемар. – Мог за нее кто-то получить деньги? Я имею в виду, конечно, какого-то бессовестного гостя, если такие появлялись в Витчерхиире.

– Или бессовестного слугу какого-то гостя, – добавил Матиас.

– Да, но все-таки, господин Граф, можно ли продать гравюру за приличную сумму?

– Весь комплект стоит действительно порядочно, если, конечно, вы сочтете таковой сумму от семидесяти пяти до ста франков, – улыбнулся Граф. – Правда, это только мои предположения.

– Да уж, порядочная сумма. – Матиас Одемар ехидно ухмыльнулся.

– Одна гравюра этого не стоит. Я бы сказал, что много дешевле, или даже вообще ничего.

Молодой Карсон поспешил внести свою лепту в разговор:

– Я знаю парня, который оклеил ими комнату.

– Чем оклеил? – Беата искренне удивилась.

– Старыми портретами и видами. Покупал по пять раппенов за штуку и наклеивал. Очень мило и неожиданно.

– В Витчерхиире никогда не было обоев. – Матиас снова улыбнулся. – Но мы можем налепить на стены некоторые старые указы и документы.

– Нет, – запротестовала госпожа Одемар, закрывая глаза. – Я знаю, как поступить со старыми бумагами! Выбросим их, и все!

Граф изобразил притворный ужас.

Одемар содрогнулся.

Матиас сочувственно покачал головой, как бы предлагая всем извинить глупую шалунью.

Беата очень серьезно произнесла:

– Я хотела бы вернуть эту картинку. Хотела бы, чтобы господин Граф сосредоточился на этом. – Она внимательно посмотрела на гостя. – И тогда вы получите все, что захотите, не так ли, отец? Возможно, первое издание чего-нибудь, хранящегося в Витчерхиире.

Граф, покидая уютное кресло, сказал, что если им попадется Рабле, которого он ищет, это его удовлетворит.

– Какого Рабле? – Беата поднялась с дивана, когда встали мужчины.

– С репродукциями Гарни.

– Пугающее сочетание, – заметил Матиас.

– Но ведь это превращает текст в послание!

Все расхохотались, кроме Карсона и Леона Одемара.

Граф взял руку госпожу Одемар.

– Как мило с вашей стороны было позволить мне прийти и увидеться с вами, – сказал он.

– Я прошу, чтобы вы зашли к нам снова!

– Непременно зайду.

Граф взял «Росхальде» и поклонился госпоже Гаст. Та в ответ опустила глаза, Карсон кивнул, Леон неопределенно дернул головой. Остальные вместе с гостем вышли из комнаты на верхнюю площадку лестницы.

– Я провожу вас, – предложил Матиас. – Мы сэкономим силы старика Анри.

– Да, его стоит поберечь, – улыбнулась Беата, взяв отца под руку. – Где мы еще найдем такого же?

– Жестокое дитя! – Матиас благожелательно посмотрел на племянницу.

– Она не пользуется жаргоном, по крайней мере, дома. Для нас, широко его применяющих, очень неудобно.

Одемар запротестовал:

– Я надеюсь, что господин Граф понимает ваше своеобразное чувство юмора. Да и Беаты тоже.

– Уверена: он понимает, – неожиданно серьезно проговорила девушка.

Они попрощались с гостем и остались стоять на площадке, а Граф спустился по лестнице в сопровождении Матиаса Одемара.

– Не смею вас задерживать. Я могу и сам найти шляпу и пальто, – проговорил Граф.

– Конечно. Но это всего лишь маленький обман. Я хотел бы поговорить с вами. – Матиас быстро посмотрел через плечо – взгляд его казался достаточно проницательным, особенно при всех его шутовских манерах. – У вас найдется четверть часа?

– Конечно.

– Я обращаюсь к вам от своего имени и не хочу, чтобы остальные знали о нашем разговоре. Не пройти ли нам в библиотеку? Теперь они просидят наверху до самого чая.

– Мне надо взять книги, – сообщил Граф.

В молчании они достигли нижнего коридора, и Матиас повернул в его неосвещенную часть, но Граф, остановившись, тихонько сказал:

– Извините за предложение. Уж раз они думают, что я ушел, не следует ли из стратегических соображений хлопнуть дверью?

Матиас, очень похожий на старого клоуна в своем широком поношенном пиджаке – руки по локоть в карманах, – замер. Он казался удивленным.

– Я просто дитя в руках специалиста. Хлопните.

Граф так и сделал. А затем очень серьезно добавил:

– А еще мне стоит надеть пальто и шляпу. Теперь, если кто-то встретится нам, я смогу сказать, что позабыл одну вещь, и вы меня впустили снова.

Матиас просиял.

– Вижу, что зашел в нужный магазин: сочетание ума и хитрости, предполагаемая ловкость и интеллект, в котором я уже уверен, – эти ваши качества дарят мне надежду на благоприятный исход дела.

Болтая подобным образом, он открыл дверь под лестницей, и среди множества другой верхней одежды. Граф нашел свои вещи. Затем мужчины вновь вышли в коридор и направились в библиотеку. Граф, положив на длинный стол сверток с книгами и бросив сверху пальто, шляпу и роман, повернулся к Матиасу.

– Итак, какую услугу я могу вам оказать?

– Речь идет о потерянной гравюре Витчерхиира, господин Граф. Удивительная загадка. Давайте сядем и займемся ею.

– Что ж… – Граф окинул взглядом широкий дверной проем, через который они вошли, и, улыбаясь, встал возле левого косяка. Заметив недоумение Матиаса, он любезно предложил: – Вы садитесь, а я буду посматривать.

– Даю слово!

– Неужели вас не беспокоит мысль о любопытных ушах?

– Нас не станут подслушивать, господин Граф. Никому и в голову не придет, что мне есть о чем рассказать. Только Беата догадывается о моих подозрениях, но и она не представляет худших из них.

– Ну, что ж, призовем на помощь логику: если у вас есть подозрения, значит, должен быть по крайней мере один подозреваемый; а у подозреваемого – если вы правы – совесть нечиста! Я останусь в дверях – мне здесь удобно, – если это устраивает вас.

– Знаете, я как-то привык видеть собеседника в кресле напротив камина. Но препираться с вами сейчас крайне неразумно… Я хочу обратиться к вам за помощью.

Матиас решительно подвинул кресло к двери и поудобнее устроился в нем…

В камине мерцали красные и оранжево-желтые огоньки головешек. Матиас Одемар довольно долго рассматривал их, а потом, видимо, отбросив какие-то сомнения, перевел взгляд на Графа. Наконец он заговорил:

– Я надеюсь, что этот маленький экспромт способен обернуться деловым предложением, а иначе я не рискнул бы тратить ваше время на пустую болтовню.

– Всегда рад помочь. Все, что в моих силах.

– Я сам, конечно, вообще не располагаю деньгами. Я нищий, одежда на моих плечах и мелочь в карманах принадлежат моему кузену Фридриху. Вы оцените его деликатную натуру, если я скажу, что никто из нас никогда не думает об обязательствах. Но оплатить ваш несомненно высокий гонорар я не в состоянии. Однако, если вы согласитесь помочь мне, вам непременно заплатит Беата.

– Позвольте мне прояснить ситуацию, господин Одемар. Госпожа Одемар просила вас поговорить со мной о гравюре, которая вырвана из книги?

– Конечно, нет. Ей и в голову не придет, что я решусь поговорить с вами. Я и сам не собирался так поступать, но сегодня у меня появился шанс… Э-э-э… Познакомиться с вами поближе. Ваши книги заставляют думать о вас, как об очень компетентном исследователе, но никогда нельзя судить о человеке по текстам, которые он пишет, не так ли?

Граф, рассмеявшись, ответил, что определенно нет.

– Конечно, в моем обращении к вам скрыта некоторая нелояльность по отношению к Фридриху. Я доверяюсь вам. Я хочу доверить вам некоторые семейные тайны, которые он никогда никому не откроет. Фридрих очень сдержан, чувствителен… Вы меня понимаете?.. Я сказал вам, чем обязан своему двоюродному брату, по крайней мере, намекнул. Я знаю его, как и Клауса, с рождения. Но я, – улыбнулся Матиас, – не соответствую лучшим традициям Одемаров, как вы видите. Однако есть Беата, с которой приходится считаться. Она – молодое поколение нашего дряхлеющего семейства, в ней – традиции Одемаров и дыхание юности; если она возмущается чьим-то присутствием в доме, значит, этому человеку тут не место.

– Понимаю.

– Беата всегда хотела, чтобы я жил здесь и ездил с ними в Витчерхиир. Мы с симпатией относимся друг к другу, и наша привязанность крепнет с каждым днем. Боюсь, что у нас с Беатой больше общего, чем у нее и ее отца, как бы преданны они друг другу ни были. Ради Фридриха она отказалась от такого блага, как собственная независимая жизнь. Я тоже ей кое-чем обязан и сейчас пытаюсь – хотя бы отчасти – вернуть долг. Если вы найдете картинку, господин Граф, она оплатит любой ваш счет. Собственного состояния у Беаты нет и не будет, пока не умрет ее отец, но она унаследовала немало денег от матери, а сможет получить еще больше.

Граф счел своим долгом прервать рассуждения о гонораре.

– Такого рода расследования – мое хобби, господин Одемар, я ведь не лицензированный детектив, у меня нет оборудования и я не могу гарантировать благоприятный результат. Если мне удастся оказать помощь вам и госпоже Одемар, я и не подумаю взять деньги за эту работу.

– Но вы исключительно занятой человек! Зачем же вам бесплатно тратить свое время?

– Как вам сказать? Я люблю загадки.

– Ваше увлечение для нас – большая удача. Прежде чем честно рассказать вам о нашей маленькой тайне, я должен начать с описания некоторых скрытых сторон жизни в особняке. Вероятно, нет необходимости говорить вам, что этот дом разделен на два лагеря?

Граф с интересом посмотрел на Матиаса.

– Вы наверняка заметили, что Беата и я – да и Фридрих тоже, хотя он не соглашается с этим мнением, – с удовольствием принимаем гостя вроде вас?

– В верхнем холле? – Граф улыбнулся.

– Точно так. Фридрих действительно в нашем лагере – в лагере Беаты и моем, или, точнее сказать, мы оба в ее лагере. Но неописуемая чуткость делает кузена практически нейтральным – поэтому он и не участвует в нашем заговоре.

Граф задумчиво обронил:

– У вас большой дом.

– Это так, и на первый взгляд нет причин, которые мешали бы нам всем жить под его гостеприимной крышей и не обижать друг друга. Но это ошибочное мнение, хотя Фридриху претит сама мысль об изгнании его невестки из маленького рая Одемаров. Я могу поладить с кем угодно и выставить кого угодно. Эта одна из моих прерогатив или привилегий – как вам угодно – это свойство профессионального иждивенца. Но Беате очень тяжело. Она отказалась от самостоятельной жизни, а возможно – и карьеры, чтобы председательствовать в доме отца. Вот уже два с половиной года Анна Одемар находится здесь вместе со своим несчастным сыном и странным окружением. Где бы ни оказалась эта женщина, она начнет себя выпячивать, иначе она просто не может. Прежде Анна всегда жила в собственном доме и временами забывала, что не она здесь хозяйка. Увы, амбициозная калека господствует над нами! Все это получилось так естественно. Фридрих попросил ее поселиться здесь, хотя она могла бы поместить Леона в специальном санатории или на квартире. Они в состоянии заплатить за что угодно. Этот несчастный парень – богач. Но Анна не хочет расставаться с ним – что ж, ее материнские чувства вполне можно понять, хотя я думаю, это не приносит особой радости ни ей, ни ему. Между прочим, я предположил, что вы поняли его беду.

– Это не так уж очевидно.

– Бедный Фридрих считает, что это незаметно, а Анна сияет от счастья, когда ей удается убедить себя, что Леон – нормальный член общества. А еще у нас живут таинственная госпожа Гаст и Карсон, настолько же хорошо подготовленный к обращению с пациентом вроде Леона Одемара, как и я сам. И еще до недавнего времени здесь была Хильда Гаст, в самом деле очень приятное дитя, я ее очень люблю, но это уже пятый посторонний. Пятеро, на мой вкус, слишком много.

– Пожалуй.

– Болезнь Анны излечивается куда медленнее, чем вначале ожидали доктора. Я думаю, затронуты какие-то нервы. Леон – вечный источник… скажем так… неудобств. У него угнетенное состояние психики. Между прочим, о душевном нездоровье бедного парня мало кто знает, но сплетни уже поползли по городу. В результате страдает репутация нашего дома. Видите ли, если бы этим и ограничивался список неприятностей, я бы первый советовал Беате – как рекомендовал и в прошлом – полагаться на божью волю и молчать. Ни к чему обременять моего кузена и ее отца лишними проблемами. Но теперь все изменилось. У меня скопились целая коллекция весьма тревожных фактов и масса подозрений. Беата недавно заметила, что в другом лагере наметился разлад. Она очень нервничает… Возвращаюсь к первому инциденту, который тогда не особенно подействовал на меня: два года назад пес Беаты был найден на улице мертвым…

Граф продолжал курить в задумчивости.

– Прекрасный пес, далматинец, – продолжал Матиас Одемар. – Она держала его здесь около месяца. Пес подцепил какую-то ушную болезнь, требовалось длительное лечение у ветеринара. Очень воспитанный зверь, дружелюбный, никогда не лаял попусту, мы все его так любили. Днем бегал по двору и лужайке, ночи проводил в доме, спал в прихожей подвала. Однажды утром его нашли с размозженной головой в канаве напротив служебного входа – вы знаете эту дверь? Дверь в стене.

Граф кивнул.

– Все тут же решили, что пса сбила машина – дескать, старик Анри забыл загнать его на ночь, а служебный вход не закрыл. Звучит все это, мягко говоря, не убедительно, но другого объяснения не нашлось, да и Анри не особенно активно защищался от обвинений: просто все отрицал. Тем дело и кончилось… Должен казать, что моя комната находится в северо-западном углу дома, на последнем этаже. Комната Карсона рядом – в северо-восточном углу. Наши апартаменты разделяют ванная и длинный шкаф для одежды. Я привык читать допоздна и однажды ночью, примерно год назад, очень увлекся одной интересной книгой. И, не помню уже почему, открыл западное окно – оно выходит во двор. Обычно я держу его запертым: не люблю, когда меня будят крики молочника и прочих разносчиков, – так вот, открыв его, я увидел, как кто-то уходит. Не спрашивайте меня, узнал ли я этого человека, – во дворе было темнее, чем в бочке со смолой в сумерках. Я немного удивился, но мне не присуще гипертрофированное любопытство, я не потеряю сон и аппетит оттого, что случайно подсмотрел чью-то маленькую тайну. Я стал размышлять, используя метод исключений. Слуги? Вы их видели, их полуночные – и ночные – прогулки давно закончились. Взломщик? У нас есть система тревожной сигнализации, которая отключается изнутри. Возможными ночными гуляками остались молодой Карсон и госпожа Гаст… Я отмел госпожу Гаст, потому что для нее поздние приключения в высшей степени маловероятны. И к Карсону стучать в дверь не стал: прежде всего потому, что он был тогда нездоровым человеком, и мне не хотелось будить его. А кроме того, из-за моей тогдашней симпатии к нему. Жизнь парня казалась мне тусклой, и упрекнуть его за редкие случаи маленьких развлечений я никак не мог… На следующее утро я задумался о собаке, и у меня возникло очень неприятное предположение. Следовало ли мне, опираясь на собственные домыслы тревожить и расстраивать Фридриха своим рассказом, рискуя при этом переполошить Анну Одемар и госпожу Гаст?.. Конечно, мы ничего не знаем об этом парне, исключая то, что рассказала нам госпожа Гаст. Она сказала, что он из приличной семьи и был журналистом в Турции. Ему нравится Хильда, но Фридрих против. Карсон вряд ли сможет содержать жену, а юная Гаст слишком несамостоятельна. К тому же Фридрих не настолько богат, чтобы посадить себе на шею еще одну солдатку, – парень, несомненно, будет призван на службу, как только поправится. Фридрих считает, что такая ситуация девушке на пользу не пойдет, да и она сама, должен заметить, не рада такой перспективе… Карсон для этих двух женщин – госпожа Гаст и Анны Одемар – оказался божьим благословением: он помог им добраться до дома, перенести все тяготы ужасного переезда, причем Анна была ранена, а Леон – просто обузой. Теперь он считается лучшим специалистом по уходу за Леоном, потому что именно такого ухода – тактичного, незаметного и так далее – желает для сына Анна. Этот бывший журналист – просто сокровище для них, они вцепятся в меня зубами и когтями, если я возведу на него напраслину. Я все обдумал и решил ничего не предпринимать; теперь я понимаю, что несу определенную ответственность за невмешательство, чем и объясняется мое желание побеседовать с вами.

Матиас поудобнее устроился в кресле и вынул сигарету.

– Исчезновение гравюры дало новый толчок нашим тревогам. Убил Карсон собаку или нет – не важно, но его ночные прогулки доказывают, что ему нельзя доверять, – с одной стороны, и что он способен пренебрегать своими обязанности – с другой… Мы с Беатой считаем, что вид Витчерхиира был вырван из книги уже здесь, а проделал это, увы, последний из Одемаров, несчастный Леон. Мы полагаем, что он порой становится неуправляемым, возможно, склонным к разрушительным действиям и просто опасным. А Карсон не в состоянии оценить – ни в прошлом, ни сейчас, – насколько серьезно заболевание Леона, а потому оставляет бедного парня без присмотра на целую ночь.

Граф посмотрел на Матиаса.

– Есть доказательства?

– Насчет картинки? Конечно, нет. Но нельзя забывать о других проделках увечного. Анна никогда не согласится со мной – она снова пригласит специалистов, и те поддержат ее. Все светила медицины клялись, что подобные больные не способны на насильственные действия, на грубость. Анна говорила нам, что проведенное Фагоном лечение имело целью только остановку дальнейшего разрушения сознания; ну, и еще парня научили заботиться о себе и создавать хорошее впечатление. И это у него здорово получается, должен заметить. Я никогда не видел его недружелюбным. Но если так, то выдранная картинка сразу опровергает любые доводы о безобидности Леона. Только вот способен ли такой человек, как Карсон, заметить опасные симптомы?.. И еще, после того, как все узнали о пропаже картинки – кажется, неделю назад, в пятницу, – Беата сказала, что заметила напряженность и беспокойство в другом лагере. В результатах своих наблюдений она абсолютно уверена – скорее всего, Анна и госпожа Гаст знают, кто вырвал картинку, но скрывают из опасения, что Леона выставят за дверь.

Граф задумчиво кивнул.

– Интересно…

– Беата думает, что Леон спрятал картинку, только его мать с компаньонкой не могут найти ее. По крайней мере, по ночам кто-то что-то ищет в доме. Если Анна или госпожа Гаст – или Карсон, если он знает, в чем дело, смогут отыскать вырванный лист, они уничтожат его, избавившись таким способом от доказательств вины Леона.

– Но каких доказательств?

– Он мог что-нибудь начиркать на ней, он ведь все время рисует каракули. Играть в «крестики и нолики» он не умеет, тем не менее тратит на эту игру больше дюжины листков в день.

– Ну а почему его жертвой пала именно эта картинка? Зачем ему гравюры? Он ведь вряд ли интересуется искусством.

– У Карсона или госпожи Гаст было достаточно времени, чтобы показать ему книгу, обратив внимание юноши на Витчерхиир. Они могли рассказать ему о давнем величии рода. Он ведь наследник по мужской линии. – На лице Матиаса к насмешке добавилась досада. – Ему могли внушить, что когда-нибудь он будет владеть всем этим.

Граф выпустил целый клуб дыма.

– И вы с госпожой Одемар завели на часть семейства нечто вроде дела.

Матиас прищурился. Теперь он напоминал большую старую птицу.

– У нас немножко разные мотивы. Беата откровенно нервничает… Ну да это не важно. Однако, если мы найдем картинку и докажем, что из книги ее вырвал Леон, то избавимся от всей этой честной компании.

Граф слегка улыбнулся.

– В самом деле?

– Конечно. Леону придется убраться отсюда. Если он способен на такие поступки, Фридрих не захочет держать его в доме. Что вытворит этот здоровяк в следующий раз? Вместе с ним исчезнет из дома Анна, а вслед за нею – госпожа Гаст. Карсон останется без работы. Ну, а для барышни, – медленно добавил он, – все кончится Витчерхииром. Впрочем, мне ее будет не хватать…

– Понятно…

– Да, вот это, собственно, и все. – Матиас как бы провел в воздухе черту зажатой между пальцами сигаретой. – Анализ фактов приводит к неутешительному выводу – ситуация может обостриться в любую минуту, и все зависит от того, кто отыщет картинку. Мы не знаем, где она спрятана, они – тоже. Но, вероятно, узнаете вы?

– В этом и состоит моя работа?

– Именно в этом. В своих книгах вы рассказываете об удивительных находках… Вы знаете, как надо искать.

– Просто мне везет в этой странной игре. Помнится, вы сказали, что кто-то еще шныряет в доме по ночам. Мне сталкиваться с ним нежелательно?

Матиас Одемар просиял. Казалось, он все еще не верил, что Граф готов приступить к активным действиям, а не просто дать какой-то совет. Не пытаясь скрыть своей радости, старый клоун все-таки решил получить словесное подтверждение.

– Вы в самом деле хотите помочь нам?

– Нет, если это означает, что меня могут поймать и выкинуть вон.

– Ну что вы! Моя задача – не допустить подобной неприятности. Надо только все очень хорошо обдумать. – Матиас наклонился вперед и стал рассуждать, размахивая сигаретой в такт своим словам. – Все дело в том, чтобы искать, когда не ищет никто другой, когда никто не обращает внимания на пустые комнаты. Значит, сразу после ужина.

– Но так заведено не вами, господин Одемар, а людьми со второго этажа. – Матиас, казалось, не обратил никакого внимания на замечание Графа. – Все наши окна, конечно, закрыты. Я впущу вас в дом через служебный вход и подвал, скажем, в девять часов. Слуги в это время толкутся где угодно, только не там, и мы сможем беспрепятственно подняться по черной лестнице. Она идет до последнего этажа, почти до двери моей комнаты. Пока горизонт не очистится, вы посидите у меня. Не думаю, что вечером кто-нибудь куда-то отлучится. Фридрих и Беата обычно проводят вечер в гостиной, хотя случается, что Беата остается в своей комнате или играет на фортепьяно внизу. Если мы и наткнемся на нее, она нас не выдаст – я вам обещаю…Правда, я не говорил ей о своей идее посоветоваться с вами. Лучше пока держать ее в неведении; но она не предаст нас. Я проведу вас повсюду – такая небольшая разведывательная операция. Когда вы увидите расположение комнат и черной лестницы, то сразу поймете, насколько все просто.

– Где будет Карсон?

– В гостиной. У нас так заведено: мы с Фридрихом и Беатой пьем кофе в гостиной вместе с остальными, затем мы с Фридрихом направляемся в библиотеку и курим, а потом он – или я – приглашаем или не приглашаем Карсона сыграть на биллиарде. У нас в подвале оборудованы биллиардная и помещение для игр. Иногда к нам присоединяется Беата. Чаще, однако, Фридрих идет наверх и играет в бридж с Анной, госпожой Гаст и Карсоном. Иногда играем и мы с Беатой. А теперь я смогу управлять событиями. Скажу, что не хочу сегодня биллиарда, и засажу Фридриха за бридж в девять часов. Если фортуна не отвернется от игроков – дом в нашем распоряжении.

– Как расположены комнаты?

– Веселенький будуарчик Анны примыкает к гостиной, комната госпожи Гаст – следующая, а между этими помещениями – небольшая ванная. Сосед госпожи Гаст – несчастный Леон, окна его спальни выходят на юг. Комнаты Фридриха – напротив, а чуть дальше спальня и ванная Беаты, они примыкают к западной гостиной.

– Вы предлагаете мне найти картинку за пару часов?

– Ну, ее наверняка нет ни в одной из спален, исключая спальню Леона, а возможно, ее нет и там.

– И вы полагаете, что сегодняшний вечер как нельзя лучше подходит для охоты на гравюру?

– Чем скорее, тем лучше. Вдруг вам повезет. Вы даже и представить себе не можете, что значит для меня вернуть гравюру кузену. К тому же тогда я смогу рассказать Беате… – Он вновь откинулся на спинку кресла.

– Да, затея с поисками гравюры действительно носит спортивный характер. Но уверяю вас, я очень хотел бы услышать о том, что гравюра нашлась сама собой. Думаю, и господин Одемар мечтает о таком исходе дела.

– Конечно, вы правы. Но я надеюсь, что, обнаружив ее, вы порадуете его не меньше.

– Пока что это пустые надежды. Даже если я выясню, что картинка находится в доме, быстрых результатов ждать не приходится.

– Вы удивительно отзывчивый человек. Если бы не мои – вполне обоснованные – страхи и опасения, я бы никогда не рискнул так злоупотреблять вашей добротой.

Граф уклончиво улыбнулся, а затем приобрел неожиданно деловой и серьезный вид. Он вынул сигарету изо рта и обратился к Одемару тоном, каким договариваются о конкретной работе:

– Перед началом нашей маленькой операции мне следует сообщить вам, во сколько я займу исходное положение у двери в стене. Давайте свяжемся по телефону.

– У входа в библиотеку есть аппарат. Я посижу здесь, пока вы не позвоните.

– Но у вас в доме не один аппарат? – Матиас кивнул. – И на лестнице наверняка установлен переключатель. А я не хочу раскрывать себя. Я назовусь Арпом и скажу о какой-то договоренности на завтра. Что мы можем придумать?

Матиас пожал плечами.

– Ну, например, тунсский клуб приглашает на бридж.

– Хорошо. Но предположим, я сломал ногу или попал под машину, словом, по каким-то причинам подойти к телефону не могу…

– Я искренне надеюсь, что такого не случится!

– Вас надо будет предупредить. Условимся так – вам от имени Арпа позвонит один из моих сотрудников.

Несколько озадаченный, Одемар кивнул.

– Если имя Арп всплывет еще раз, в связи с чем-нибудь другим, вы все равно должны подыграть. Поиски— вещь непредсказуемая, мой путь к истине может оказаться весьма извилистым. Господин Арп – сын одного из ваших сокурсников. Какого университета?

Матиас Одемар удивленно пробормотал:

– Базельского?

– Вы знаете все о господине Арпе, сыне вашего старого базельского сокурсника. Или… – Граф рассмеялся. – Может быть, вы предпочтете ничего о нем не знать? Должен предупредить: когда я исследую очередную проблему или хотя бы ощущаю, что назревает нечто интересное, я становлюсь непредсказуемым. Говоря высоким слогом, я следую всеми путями и не замечаю преград. Если подобная перспектива вас пугает, мы можем закончить, не начиная.

Одемар весьма достойно встретил пристальный взгляд зеленоватых глаз джина, которого он только что выпустил из бутылки.

– Конечно, нет. Я надеюсь, что вы не станете понапрасну расстраивать моего кузена Фридриха и Беату и не будете натравливать газетчиков на нашу семью.

– Могу ли я вам дать один совет? Пожалуйста, будьте поосторожнее, не воспринимайте оппозицию так легкомысленно. Вы подозреваете Карсона в убийстве – пусть и собаки. Он прикончил четвероногого сторожа, потому что тот мешал ему гулять по ночам. Вы предполагаете, что трое обитателей особняка скрывают от господина Фридриха Одемара опасную тайну. Вы считаете, что госпожа Одемар не станет церемониться, если ее сыну будет угрожать реальная или выдуманная опасность. Все это может оказаться плодом вашего пылкого воображения, но я бы на вашем месте опасался чужих ушей.

Матиас Одемар улыбнулся.

– Никто из них и не подумает заподозрить меня в «подрывной деятельности», господин Граф. Вы не совсем представляете себе мою ничтожность для них. Я всего лишь добродушное ничто, едва ли вообще человек.

– Что ж, если я не смог убедить вас вести себя поосторожнее, позвольте мне воззвать к вам от имени госпожи Одемар. Вряд ли вы хотите навлечь на нее злую волю неразборчивых людей.

Одемар поднялся с места.

– Беата очень остро чувствует опасность. Но на самом деле вы совершенно правы, я должен поблагодарить вас за предупреждение. Я хожу по лезвию бритвы уже много лет и думаю, что вполне овладел этим искусством. Я не позволю ей совершать опрометчивые поступки.

Граф слабо улыбнулся и оставил свой пост в дверях. Он вошел в библиотеку, надел пальто и вышел в коридор со шляпой в одной руке и свертком с книгами – под мышкой другой. Одемар проводил его до двери и, забавно наклонив голову, так что его седые волосы опустились на лоб, прошептал на прощанье:

– Скажу им, что выглянул посмотреть на погоду.

Он исчез, и дверь с грохотом захлопнулась.

Из окон последнего этажа особняка открывались прекрасные виды – на север, юг и восток. Поэтому Граф поспешил на запад – в ближайшее кафе на набережной Ааре. Он отыскал в кармане бумажный комок, который выудил из мусорной корзины, и осторожно развернул его. Это оказалось воскресной частью местного расписания поездов – с изображенной карандашом стрелой против станции «Город Тун» на одноименном озере. Часы показывали 16:30; поезд на Роклифф отправлялся в 17:30 и прибывал в 17:46. Граф заглянул в почтовое отделение, где находился доступный телефонный аппарат, поговорил пару минут, затем выскочил наружу и подозвал такси. Он оказался на Центральном вокзале как раз вовремя, чтобы сдать пакет с книгами в камеру хранения. Бодрая молодка с суровым выражением лица выдала Графу ключик.

Стефан присоединился к нему у входа на перрон за минуту до отправления поезда. Брюки сержант заправил в высокие сапоги, под мышкой он держал пару классических галош и пакет с одеждой для Графа. Шагая по перрону, Стефан хмуро поинтересовался:

– Из-за этих штук я едва не опоздал на поезд. Куда мы направляемся и почему нам надо было одеться, как альпийским проводникам?

– В Тун. Это – станция, от которой можно добраться до Витчерхиира. А сам Витчерхиир возведен на вершине скалистого холма – и какого холма! Не думаю, что кому-то под силу расчистить туда дорогу.

Они уселись на заднее сидение последнего вагона, позади простоволосой женщины с грудным младенцем и мальчиком лет шести.

– Вряд ли они очень уж заинтересуются нашим разговором, – сказал Граф, – но все же лучше не упоминать никаких имен. Имена запоминаются, а в этих общедоступных поездах никогда не знаешь, кто перед тобой, – может, это подруга жены садовника.

Он торопливо напялил на себя теплую одежду. Тем временем поезд тронулся и начал медленно набирать ход.

Уставившийся в окно Стефан задумчиво поинтересовался:

– Вы видели это место?

– Нет, только въезд, который выходит на дорогу из Туна. Сам дом закрывают деревья.

– И что, семья взбирается на этот холм каждый раз, когда приезжает на отдых?

– Нет. Они выходят на следующей станции и едут на попутной машине или на извозчике на вершину холма. Мы туда направляемся неофициально, а следовательно, нам придется действовать, не оставляя следов. Словно дикие козы, мы взберемся прямо на холм. Помнится, прежде там была еще частная дорога: я видел ее из поезда. В те времена земли Одемаров простирались до озера, имелся даже пирс с частным плавучим домом, а выше по течению я видел старые гниющие сваи и брусья, оставшиеся от пристани. Потом Одемары утратили свое влияние в этом районе и продали прибрежные земли.

– Зачем мы туда едем?

– Не знаю. Я следую указаниям. – Граф протянул расписание со стрелой Стефану. – Видишь – на воскресенье – значит, надо ехать сегодня, не обращая внимания на погоду.

– Это вам подсунул клиент?

Граф ухмыльнулся и поведал Стефану в подробностях всю историю своего сегодняшнего визита. Он закончил, когда поезд миновал Хаймберг. Сержант удовлетворенно кивнул и вынес свой вердикт:

– Несложно понять, кто ваш клиент. Значит, так: прикованная к креслу женщина-инвалид и сын, которому нельзя доверить даже использованный билет в кино, а не то что тайное письмо. Думаете, она могла сунуть руку в щель окна и выбросить бумажный комок так, чтобы вторая этого не заметила?

– С легкостью. Их разделяет стол, над которым они склоняются в три погибели, чтобы лучше видеть работу. Надо подобрать сотни цветов, в том числе белый и серый. А работа иглы… Вы видели когда-нибудь, как ее выполняют? Они убирают руки под материал, когда прокалывают его снизу вверх для следующего стежка. У них такие большие куски парусины… Получатся отличные чехлы.

– Вот такой расклад… Она приготовилась к вашему появлению.

– Если бы она знала, что я зайду к ним этим вечером, она написала бы еще.

Гарольд улыбнулся.

– Так вот зачем вы собираетесь вернуться, а я-то думал, что вы станете искать картинку.

– Шанс попасть в дом – это просто подарок судьбы.

– До тех пор, пока старый джентльмен в порядке.

– Что вы имеете в виду, говоря «в порядке»?

Стефан после паузы вместо ответа спросил:

– Вы уверены, что ничего не упустили? Рассказали все, что произошло?

– Ты знаете столько же, сколько я. – Казалось, Графа забавляла недоверчивость сержанта.

– Вы уже что-нибудь придумали?

– Пока ничего, о чем стоит говорить. А вы? У вас такой загадочный вид… Есть хорошая идея?

– Я размышляю о мотивах.

– Буду рад услышать ваше мнение.

– Компаньонка и молодой парень, которого она содержит, чтобы присматривать за Леоном, шантажирут госпожу Анну чем-то, что натворил мальчишка – наверное, это что-то более серьезное, чем просто выдранная картинка из книги. Конечно, порча редкого издания – изрядное свинство, но шантаж зиждется на событии, которое, будучи оглашено, повлечет за собой большой скандал, возможно – с приглашением полиции. – Стефана, казалось, удивило собственное красноречие. Он перевел дух и приготовился продолжать. Граф ободряюще кивнул. – Это единственное объяснение, но под него подходит все. Они выкачивают из бедной женщины каждый франк, который она получает с капитала на содержание себя и мальчика. По этой причине госпожа Анна не может покинуть особняк. У нее не останется денег на жизнь.

– А как насчет потерянной картинки? Госпожа Беата заметила признаки волнения у безумца вскоре после того, как третий том издания с гравюрами оказался в доме. Первое адресованное мне сообщение, которое клиент выбросил из окна, появилось – если я не ошибаюсь – на следующий день после доставки книги. С утраты картинки все и началось.

– Ну, с этим как раз все ясно. Бедный парень вырвал ее не со зла, но если ее найдут, это лишь усугубит его какую-то давнюю вину. Госпожа Гаст и Карсон обратили старую картинку в дамоклов меч над головой клиентки. Естественно, она не хочет, чтобы вы ее нашли – и, кстати, никогда не обращалась к вам с просьбой, отыскать картинку. Надо заметить, что и шантажисты вовсе не жаждут увидеть гравюру старого Витчерхиира найденной – это сорвет всю их игру. Они требуют какую-то значительную сумму за молчание – в частности, о том, где лежит выдранный лист, – а она не может собрать достаточно денег и поэтому в отчаянии.

– В самом деле в отчаянии. – Граф посмотрел из окна на темную реку, текущую между ледяными берегами. – Зачем же меня тогда вызвали?

– Может, это отвлекающий маневр.

– Предположим. Но, на твой взгляд, чем же руководствуется моя клиентка?

– Она опасается, что вы узнаете о шантаже, вернее, о его причине, потому что думает – вы не захотите помочь ей в той беде, которую сотворил ее сын.

– Она рискует. Ей следовало бы предположить, что я в состоянии докопаться до ее прошлого – как и до судьбы сгинувшей гравюры.

– Может, ей кажется, что вы не станете поднимать шум – в конце концов, какое вам дело до их семьи, да и до закона – вы же не на государственной службе.

– Надеются, что я тут же все позабуду?

– Бедный парень не опасен.

– Но тогда что же я должен сделать в этом загородном доме?

– Наверное, поговорить с девушкой. Ее держат здесь уже давно, и она не знает о том, что произошло в Берне. Это милая барышня, приветливая и разумная – по крайней мере, ее считают такой. Помнится, вы упоминали, что клиентка заинтересована в ней больше, чем сама тетка?

– Тетка вообще вела себя крайне сдержанно.

– Если бы девушка жила в особняке, то она бы находилась в самой гуще событий – гораздо ближе, чем госпожа Беата, а ведь даже эта аристократка заметила неладное. Возможно, вас послали за каким-то предметом или информацией, которые, так или иначе, могут повлиять на притязания госпожи Гаст и молодого Карсона – прояснить ситуацию.

– Девушка и господин Карсон нравятся друг другу.

– Я так понял, что он интересуется барышней, а не наоборот. Возможно, она и не догадывается о том, что знают все. Вам остается сделать выводы.

– Да? Интересно, какие? Я не умею работать в пустоте, и ни один клиент не станет от меня требовать хороших результатов в подобных условиях.

– Вы абсолютно правы – мы словно в густом тумане. – Стефан нахмурился. – На вашем месте я бы не стал ускорять события.

– Этого не хочет и моя клиентка. Она попала в тиски: повернув не тот винт, я могу случайно уничтожить ее.

– Да о каких винтах идет речь! Как вы собираетесь попасть в дом? И к тому же сохранить в тайне ваш визит от обитателей жилища Одемаров? – Стефан мрачно добавил: – Если только мы не заберемся в окно, но я этого совсем не хочу. Я в форме.

– Мы позвоним в звонок. Я назовусь господином Арпом, а старый джентльмен подтвердит, что у него есть такой знакомый.

– Да, здесь я возвращаюсь к первоначальному вопросу. Он – «в порядке», или он вымогатель?

Граф удивился.

– Вымогатель?

– Он не получил и франка, и все его разговоры о бесконечной благодарности…

– Он говорил вполне серьезно.

– Поразмышляйте об обитателях этого дома. Скажем, он один из шантажистов и думает, что ловко обвел вас вокруг пальца. Вы сами описали его этаким уездным графом Калиостро. Он выяснил, что вы практически напросились, он знает, что вы расследуете преступления. Предположим, он присматривался к вам сегодня днем и заметил, как вы вытащили это расписание из мусорной корзины. Сообразив, что «Росхальде» и разговоры о послании – не что иное, как сигналы, он решил произвести проверку, и когда вы приняли его приглашение на этот вечер – понял, что вы приходили не просто так.

Граф покачал головой.

– Никто в доме, кроме клиентки, не знал, почему я приходил сегодня. Примите это как факт.

– На вашем месте я не стал бы открывать эту дверь в стене ни сегодня, ни в какой другой вечер. А что, если вас тяпнут по голове, как ту собаку? Выбросят на улицу… Вот вам очередная жертва военного времени.

– Знаешь, Стефан, безопасность собственной драгоценной персоны не слишком беспокоит меня, но я опасаюсь за старину Матиаса. Что если кто-то подслушал-таки наш разговор. Пожилой джентльмен склонен недооценивать домашнюю оппозицию, а я не могу обосновать свои предостережения, не раскрывая причину моего визита. Первая моя обязанность – защищать клиента. Правда, я кое-что все-таки предпринял, чтобы нас не могли подслушать, – просто встал в дверном проеме. Оттуда хорошо просматриваются и главная лестница, и библиотека, а закрытая дверь в конце коридора исключала появление соглядатая с черного хода. Я никого не заметил. Боюсь, старик испугается, когда узнает, что господин Арп ведет расследование и в других направлениях.

– Ну да, направляется на берег Тунского озера, например. Вы ведь увидели стрелу на расписании после разговора с ним.

– Да, но я поехал бы сюда в любом случае. Милая юная леди, о которой мы говорим – единственный незнакомый мне обитатель особняка. Конечно, я собирался встретиться с нею и посмотреть на ее окружение.

Казалось, Стефан вполне удовлетворен объяснением, но через мгновение продолжил:

– Не думаю, что стоит придавать большое значение госпоже Беате. Ее тетка посвятила всю жизнь полоумному сыну, война лишила женщину крова, сделала инвалидом – может быть, навсегда. Пожалуй, госпожа Беата смирилась с этой ситуацией – но только на время. А теперь ей надоело заниматься благотворительностью.

– Что ж, ее можно понять.

– А вот позиция ее отца поражает меня своей правильностью. Совершенно неординарный человек.

– Так и есть. Я хотел бы выполнить его просьбу.

– Найти гравюру? Боюсь, у вас ничего не выйдет.

– Без подсказки госпожи Гаст, – улыбнулся Граф.

Через распахнувшуюся дверь позади них в вагон ворвались грохот и поток ледяного воздуха. Кондуктор завопил:

– Внимание, подъезжаем. Город Тун!

Вокруг раскинулся один из красивейших городков Швейцарии, обрамлением которому служили величественные горы, скованные льдом воды озера и заваленные снегом луга на склонах холмов. Фахверковые дома с черепичными крышами, украшенные фонариками, скульптурками, гербами города, флагами страны и кантона казались яркими и манили теплом. А на перроне, по эту сторону моста через серую ленту Ааре, ледяной северо-западный ветер гнал поземку. На небе цвета индиго уже появились звезды, желтая кайма угасала на серебристых и черных отрогах гор. Граф и его помощник поднялись, вышли на дорогу вдоль озера и, поймав экипаж, груженый досками, доехали до Витчерхиира. Там, наделив возчика франком, добрались до начала тропинки и пошли на приступ крутого холма. Отвалы снега высокими сугробами поднимались справа и слева; на склоне торчали сосны и ели. Сначала кое-где мелькали огни невидимых жилищ, затем тропинка стала тонуть в темноте. Гарольд Граф достал фонарь.

Они в молчании продвигались вперед и вверх. Наконец деревья начали редеть, и луч света выхватил из мрака неровные края большого оврага. Тропа повернула налево и разделилась.

– Возьмем левее, – предложил Граф. – Вторая, вероятно, выведет на следующую станцию.

Выбранная дорога скорее всего была заброшенной. Она провела путешественников между густо растущими деревьями к нетронутым лужайкам и садам и исчезла. Следов видно не было. Изрядно поработав головой и ногами, путники отыскали, наконец, широкую буковую аллею, которая закончилась полукруглой подъездной дорожкой. Вскоре незваные гости стояли перед высоким фасадом старинного дома из сетлого песчаника. Остроконечные деревья высовывались из-за его темной – без огонька – громады, как из-за скалы.

– Значит, это и есть Витчерхиир? – мрачно прошептал Стефан.

– Должно быть. По крайней мере я вижу характерные архитектурные детали. – Граф помахал фонарем, освещая резные украшения и балконы.

– Он ужасен.

– Да что ты! Тут не хватает только приветливых огоньков.

– Мы никогда не увидим света в этих окнах. Люди внутри замерзли насмерть неделю назад.

Но Граф уже поднялся на две ступеньки и позвонил в изысканно выполненный звонок. Лампы над и сбоку от серой двери озарились желтым светом, и дверь открылась. Приветливая полная женщина в длинной вязаной кофте высунулась наружу.

– Скажите, господин Матиас Одемар дома? – спросил Граф.

– Нет, уважаемый! Вся семья – в Берне. – Полная женщина посмотрела на калоши Графа, затем перевела взгляд на Стефана и сказала: – Боюсь, вы впустую проделали этот путь.

– И какой путь!

– Вы случаем не от деревни Витчерхиир пришли?

– Пожалуй, мы с сержантом Галлером сглупили, госпожа, – вы ведь госпожа Утзингер?

– Да, именно так.

– Я, конечно, слышал о вас. Мое имя – Арп, я обещал Матиасу Одемару, что заскочу сюда, когда буду по соседству. И вот сегодня меня занесло в ваши края, я уже собирался домой, но вспомнил о нашей договоренности и решил зайти, а сержант направляется в гостиницу «Адлер». Она принимает постояльцев?

– Да. До нее всего полмили по дороге.

– Мы встретились в Туне, а потом решили подъехать на дровяной телеге, потому как на перроне негде спрятаться от непогоды. Я думал, что сержант сможет вызвать машину или экипаж отсюда, если у вас есть телефон.

Госпожа Утзингер выглядела несчастной.

– Аппарат у нас есть, и мы им пользуемся. Входите, пожалуйста, и вы, сержант, тоже. Здесь госпожа Гаст. Думаю, ей захочется увидеться с другом семьи.

Они вошли в высокую, просторную прихожую, отделанную панелями из красного махогона. Из прихожей наверх шла лестница, а за ней находилась дверь, которая теперь была открыта. Приятный запах жареной ветчины наполнял холл.

Госпожа Утзингер захлопнула входную дверь.

– Извините, пожалуйста, за запах кухни, – сказала она. – Я держу заднюю дверь открытой, чтобы согревать помещение для госпожи Гаст. Когда семьи здесь нет, мы экономим тепло. Вы можете положить вещи на эту скамью, а я пока зажгу свет в гостиной.

Когда незваные гости сняли пальто и верхнюю обувь, огонь уже ярко горел. Граф и сержант, поеживаясь от холода, торопливо вошли в большую гостиную, также отделанную панелями красного махогона.

Госпожа Утзингер пригласила их к камину.

– Вы, должно быть, замерзли, – сказала женщина, бросив добрый взгляд на военную форму Стефана, – и, наверное, устали от этого подъема. Вы ведь помянули Матиаса Одемара?

– Я сын его старого базельского друга.

– Какой он приятный джентльмен! А когда я была девчонкой, он бросался в меня снежками. Мой отец был здесь кучером здесь, а мать – поварихой. Очень давно.

Она вышла из комнаты в холл. Гарольд, согреваясь, принялся рассматривать гостиную Витчерхиира. Наконец, он одобрительно кивнул.

– Совсем неплохо. Неплохо. Это здание построено на века.

– Оно стояло здесь еще на заре цивилизации.

– Но с другой стороны, махогон, бархат, плюш – не слишком нарядно для деревенского дома?

– Нет. На лето здесь все покрывают ситцем.

– Да, господин Арп, вы правы, это действительно хороший дом.

– У нас когда-то был такой же.

С лестницы послышался шум шагов, и в гостиную вошла девушка. Она остановилась и, медленно заливаясь румянцем, улыбнувшись, посмотрела на гостей. Стройная, но мускулистая, темные волосы откинуты назад с невысокого лба, глаза – цвета темного янтаря; чистая бархатная кожа, черты лица слишком тонкие, словно вырезанные из какого-то хрупкого материала. Они придавали Хильде Гаст, несмотря на ее очевидное здоровье и воодушевленность, печальный вид, и Графу вспомнились старинные рисунки красным или коричневым мелом, выставленные в музейных витринах. Вязаное зеленое платье девушки выглядело поношенным, коричневые туфли явно послужили немало.

– Я – Хильда Гаст, господин Арп, – просто сказала она.

Граф шагнул вперед.

– Могу я вам представить сержанта Галлера, госпожа Гаст? Я его совсем не знаю, но думаю, что он вам понравится.

Госпожа Гаст пожала руки Графу и сержанту, а затем произнесла, покачивая головой:

– Мне действительно очень жаль, что так неудачно все вышло. Вы в полной темноте, по холоду взбирались на холм, а нашли здесь только Утзингеров и меня! Садитесь, пожалуйста.

Они расселись. Граф очень серьезно заговорил:

– Нам действительно нет нужды задерживаться. Я хотел бы позвонить – мне пора возвращаться в Берн. Ну а наша прогулка по холму… Что ж, было в высшей степени глупо думать, что семья может находиться здесь, да еще при нынешнем состоянии транспорта. Хотя воскресенье, хорошая погода… Почему бы и нет?..

– Господин Одемар… Оба господина Одемара… расстроятся, когда узнают об этом.

– Хотя я знаком лишь с Матиасом.

– Неправда ли, он очень милый человек? Но они все такие. Господин Арп – вы и сержант, – хотите непременно уйти до ужина? Сейчас еще рано, но я привыкла обедать именно в это время, а госпожа Утзингер уже все приготовила. Она хотела бы, чтобы вы задержались, если вы не против яичницы с ветчиной. – Граф вяло взмахнул рукой, как бы отказываясь, но милая барышня настойчиво продолжила: – И не бойтесь нас объесть. Карточки карточками, но госпожа Утзингер говорит, что запасов в кладовой этого дома хватит на армию.

Граф улыбнулся, но все-таки покачал головой.

– Неужели уже так поздно.

– Нет. Сейчас всего 18:20.

– А мне надо бы попасть в Берн до девяти часов.

– Но вы прекрасно успеете. Есть поезд после восьми. А пока вы можете передохнуть и поужинать.

– Ну, если вы с госпожой Утзингер так настаиваете, Хильда Гаст, – Граф посмотрел на сержанта, – и у нас с сержантом хватит решимости…

– У меня хватит, если хватит у вас, – заметил Стефан.

Девушка вскочила.

– Тогда я скажу госпоже Утзингер – она проводит вас вниз, в гардеробную. Там есть телефон, и вы сможете вызвать экипаж. Правда, теперь их приходится долго ждать: из-за снега ехать сложнее, а желающих – больше.

Хильда Гаст вышла из комнаты, радостно оглянувшись на гостей. Те продолжали сидеть в молчании. Наконец, Стефан заговорил:

– Интересно, она красива или нет?

Граф бросил на него взгляд, полный жалости и отвращения.

– Так или иначе, – продолжал парень, – но она «в порядке». Это же относится и к госпоже Утзингер.

– Поэтому тебе и придется застрять тут, сержант. Проведешь ночь в «Адлере».

– Чего ради?

– Пока не знаю. Мне надо получить дальнейшие указания. Но если я буду в Берне, то ты – на расстоянии небольшой прогулки пешком от Витчерхиира.

– Что ж это за гостиница такая – «Адлер»? Там хоть можно обзавестись зубной щеткой?

– Армия удивительно меняет людей – ты стал жутким занудой! Гостиница – на дороге к станции, очень дорогая. Я проезжал мимо нее пару раз. Мы позвоним туда и закажем номер. А потом ты доедешь со мной до деревни и купишь все, что надо.

Стефан пробормотал, что ему, вероятно, потребуется фланелевая пижама.

Человек с румяными, как яблоки, щеками и в высоких резиновых сапогах робко вошел в дверь. Он представился Утзингером и провел гостей в гардеробную под лестницей, где находился телефон. Там же оказалась хорошо оборудованная умывальная комната. Пока Стефан мылся, Граф просмотрел расписание и заказал экипаж к поезду в 20:01 до Берна. Затем он позвонил в гостиницу «Адлер» и арендовал номер для сержанта Галлера, чему в гостинице приятно удивились.

Стефан вышел из умывальной, вытирая руки, и сказал, что это преступление.

– Что именно?

– Ужинать здесь под чужими именами и морочить голову бедной девушке. Вам будет очень неловко, когда она и Утзингеры обнаружат обман.

– Скорее всего, они об этом никогда не узнают. А если все же случится нечто непредвиденное, у них появятся причины простить меня.

– Мне почему-то кажется, что ваш клиент ввел вас в заблуждение. Мне здесь нечего делать.

– Тебе придется подождать следующей записки. Лучше поддерживать связь по телефону.

Когда они снова вышли в холл, их встретила сияющая госпожа Утзингер.

– Рада, что вы собираетесь остаться на ужин, господа. Вы составите компанию юной госпоже.

– Наверное, ей здесь одиноко?

– Она этого не говорит, да и в хорошую погоду здесь не так уж плохо. Она гуляет, работает в саду. На открытом воздухе всегда есть чем заняться. Но теперь мы засыпаны снегом.

У Графа возникло подозрение, что эти слова предназначались скорее для Одемаров, нежели для него. Тем не менее, он согласился с госпожой Утзингер, что подобная унылая жизнь не очень подходит девушке.

– Ах, госпожа Гаст так беспокоится насчет потерянной гравюры. А мы в сущности ничего не знаем ни о картинке, ни о книге.

– Что-то потерялось?

– Да. Вероятно, это случилось лет двадцать назад, а госпожа Гаст разбирает книги и бумаги всего пару недель… Нас господин Одемар, конечно, не обвиняет. Но бедной барышне тяжело – столько ответственности, и некому ей помочь. У нее совсем нет друзей, она выросла во Франции. Здесь у нее ни одной подружки, ни одного приятеля. Ей и словом-то не с кем перемолвиться. Нет более доброй и милой дамы, чем наша Беата, но разве она понимает проблемы этой бедняжки…

Граф с пониманием улыбнулся госпоже Утзингер.

– Я скажу об этом Матиасу Олдемару, когда увижу его. Не ссылаясь на вас, разумеется… Сделаю вид, что это мое непредвзятое мнение.

– Хорошо. Спасибо вам. А обо мне лучше и не упоминать – меня это как бы не касается. Хильда Гаст не раз говорила, что хочет поучиться на настоящего секретаря или поработать: идет война, лишние руки не помешают. Но Эмма Гаст не допустит, чтобы кто-то вмешивался в планы господина Фридриха, и это меня не удивляет. Но я жалею бедную девочку – эта возня в библиотеке совсем не то что настоящая работа, когда вы независимы и можете встречаться с молодыми людьми.

Слушая возбужденную пожилую даму, Граф чувствовал, что госпожа Утзингер, рискуя даже ухудшением своего положения у Одемаров, искренне пытается помочь Хильде Гаст. Уготованная ему роль посредника не удивила Графа – можно сказать, он только этим и занимался.

– Я понял, – ответил Граф, подводя тем самым черту под разговором.

– Она сейчас в столовой, вы туда пройдете через гостиную.

Если в прихожей и гостиной взгляд везде натыкался на махогон, то в столовой царствовал дуб: дубовые балки, дубовые панели на стенах, мебель из отличного дуба. Два массивных угловых шкафа поднимались до самого потолка, с которого свисала бронзовая люстра. Хильда стояла перед буфетом, держа за спиной бутылку. Она переоделась в платье цвета лаванды: летнее и тоже, увы, весьма потрепанное. Впрочем, оно явно шло своей хозяйке. Тонкая ткань юбки и корсажа, покрой и цвет делали девушку выше и изящней. Она казалась совсем юной и хрупкой, как статуэтка.

– Госпожа Утзингер говорит, что господин Одемар непременно предложил бы вам по стаканчику.

– Значит, он джентльмен.

– Вот. Вы и сержант Галлер нальете себе сами?

Через пять минут все они сидели за овальным обеденным столом, госпожа Утзингер раздавала яичницу с ветчиной и зеленый салат, а Хильда Гаст разливала кофе.

– Удачно, что вы к нам заглянули, – улыбнулась девушка. – Господин Утзингер пьет только чай… Где вы служите, сержант, если можно об этом спросить?

Стефан поперхнулся.

– На перевале, – выдавил он, справившись с комком пищи.

– Я уже спрашивал его об этом, – поспешил на помощь Граф, – и предупреждаю, вы больше ничего от него и не услышите, разве что он поделится своими соображениями о белках.

– Приятные маленькие существа, – обронил Стефан.

– И надолго вы станете нашим соседом? – спросила девушка, устремив сияющие глаза на квадратное лицо сержанта.

– Зависит от того, как пойдут дела.

– Здесь так хорошо. Я люблю снег. Правда, теперь я очень занята с книгами господина Одемара… Фридриха Одемара. Вы не сказали, знаете ли вы его, господин Арп?

– Совсем не знаю, – ответил Граф, с задержкой отозвавшись на свое вымышленное имя.

– Он – чудесный. – Лицо госпожи Гаст порозовело от удовольствия. – Чудесный. Я помогала ему в его библиотеке в Берне, но тетя Эмма решила, что там нас слишком много. – Она рассмеялась, но потом вдруг помрачнела. – Вы знаете о бедной Анне Одемар, ее сыне и их ужасном переезде?

– Да, я наслышан.

– И о Леоне?

– Да, я знаю.

– Разве это не печально? Судьба так неожиданно свела нас с ними, но, кажется, к обоюдному благу. Для нас это была редкая удача, потому что тете Эмме пришлось оставить все деньги в оккупированной Франции. Тетя Эмма – подруга госпожи Одемар, а меня господин Одемар взял в секретари. Он просто ангел, и мне хотелось бы оказаться по-настоящему полезной. Но одно доброе дело нам все-таки удалось сделать – мы нашли на вокзале Йоста Карсона, и теперь он заботится об Леоне.

– Наверное, этот человек замечательно подходит для подобной работы.

– Он прекрасен, вы не представляете себе, как он прекрасен, – отвечала Хильда. – И в первую очередь потому, что на самом деле он совсем не годится для этого.

– В самом деле?

Ее лицо вдруг помрачнело.

– Они никогда не смогут найти никого вместо Йоста, но я думаю, что отказ просто убил бы его. Хотя я испытала беспредельное удивление, когда услышала, что он собирается остаться. Он до сих пор не может заниматься тяжелой физической работой, но один его друг предложил поучаствовать в организации художественной галереи. Я так радовалась, так надеялась, что он согласится! Ему не обещали много денег, но все равно…

– Возможно, он тоже стремится сделать одолжение господину Фридриху Олдемару.

– Ну что вы, у Йоста нет никаких обязательств, просто он случайно встретился с нами и помог благополучно добраться сюда. Вы не представляете, что это был за поезд! А он… он не мог все бросить на произвол судьбы, возился с нами всю дорогу. Надо было переделать множество дел, а еще он писал статьи, очерки, отчеты – о Турции, вы знаете. Господин Одемар очень удивился, когда тот сказал, что останется и будет присматривать за Леоном, и тетя Эмма тоже удивилась.

– Очень изнурительная работа, я думаю.

– В особенности – для Йоста. Он привык сам распоряжаться собой и постоянно находиться на воздухе! А теперь он такой тощий и бледный…

– А когда он принял это решение?

– Примерно два года назад.

– Вы давно знаете господина Карсона?

– Всю жизнь, – сказала Хильда. – Его отец и мать были друзьями моих родителей, и после того, как они умерли, он часто навещал меня в школе, чтобы мне было веселее, понимаете?

– А вашей тети поблизости не было?

– Нет, она разъезжала по стране вместе с дядей – он работал в представительстве британской фирмы, мой отец тоже занимался этим делом. Когда он и тетя Эмма возвращались домой, тогда они жили под Парижем, в городке, который назывался Бур-ла-Рэн, у них был милый маленький домик.

– Надеюсь, этот ваш добрый знакомый – Карсон – навещает вас здесь, в Витчерхиире.

– Вначале он так и делал. Утзингерам очень нравится Леон, и они развлекали его, а мы с Йостом гуляли. Но теперь он слишком занят, да и Леона сюда не привезти. Война…

Госпожа Утзингер подала яблочный пирог. Съев его без остатка, гости и хозяйка поднялись из-за стола.

Хильда повела их через гостиную и, на ходу обернувшись, спросила, не хотят ли они взглянуть на библиотеку.

– Очень хотим.

– Но, наверное, там жутко холодно. Мы эту сторону держим закрытой, а во время работы я включаю газовую печь.

– Пожалуй, вы и вправду замерзнете. – Граф выразительно посмотрел на тонкую ткань ее платья цвета лаванды. – Наденьте мое пальто.

Граф взял его, когда они проходили через холл, и набросил его девушке на плечи. Она сунула руки в рукава.

– Мне оно нравится!

Гарольд приоткрыл створку высокой двойной двери, и Хильда включила свет. Сумрачная старая библиотека, с книжными полками, закрытыми дверцами с застекленными частыми переплетами, с гравюрами в рамках, с тяжелой мебелью из махогона и обивкой из зеленого сукна нагоняла тоску.

Окинув взглядом шкафы, Граф задумчиво протянул:

– Вряд ли вам удастся отправить все это в Берн – хотя бы половину, – на полках и сейчас довольно тесно.

– Я раздвинула книги, а промежутки незаметны. Тяжкая работа – чистить эти шкафы. Старые бумаги и вещи такие пыльные. – Госпожа Гаст повернулась к столу, заваленному бумагами и папками. – Я просматриваю каждую, потому что господин Одемар рассказал о гравюре, выпавшей из книги. Разве господин Матиас не рассказывал вам об этом?

– Нет, о чем?

– Это была прекрасная подборка старых гравюр, по крайней мере, так говорит господин Одемар, и я с ним согласна. Я помню, как они выглядели – все четыре тома, – в бархатных зеленых переплетах. Картинка пропала, когда книги отправляли в Берн, – ее вырвали. Вид старого Витчерхиира до первого пожара – утраченное родовое гнездо. Заменить гравюру невозможно. Мне так жаль…

– Может, ее вырвали после того, как книги прибыли в особняк? – Граф, покуривая, оперся о край стола. Гарольд рассматривал фотографии.

– Нет! – Казалось, что это предположение испугало Хильду. – Господин Одемар обнаружил, что картинка исчезла, на следующий день после получения посылки. И скажите, кому в особняке понадобилось портить книгу?

Граф улыбнулся.

– Ну, это уже философский вопрос, вроде обсуждения понятия «беспричинная смерть», не так ли?

– Я не это имела в виду. Я считаю, мы знаем, что ее не могли вырвать в номере 24.

Граф погасил улыбку, увидев, как Хильда поникла головой.

– Надеюсь, господин Одемар не осуждает вас?

– На словах нет, но я не могу удержаться от мысли, что он может посчитать меня небрежной или безответственной.

Гарольд произнес одно из своих бессвязных замечаний:

– Если бы это вы выдернули картинку из книжки…

– Да, но я ничем не могу помочь и потому нервничаю.

– Вы искали в доме? – спросил Граф.

– Повсюду, во всей библиотеке, в сундуках и в коробках на чердаке. Осталось два закрытых на замок шкафа. Правда, они платяные – я видела это, когда они были открыты. Их заперли, потому что они приоткрываются сами. Семья не приезжала этой осенью, вы знаете, и все вещи вывезены. Госпожа Одемар говорила, что это первый случай за всю ее жизнь. Вы встречались с ней?

– Нет, никогда.

– Она очень умная.

– А когда последний раз кто-то видел эту потерянную гравюру, вы знаете?

– Я думаю, лет двадцать назад.

– Не страдайте бессоницей из-за того, что было потеряно еще до вашего рождения, – проговорил Гарольд.

– Боюсь, бессонница мне не грозит.

– Здесь по ночам должно быть очень тихо.

– Так и есть.

– А как насчет одиночества?

– Мне оно нравится.

– Здесь только вы и семейство Утзингеров. – Граф казался озабоченным. – Ночью они недалеко от вас?

– Совсем близко. Я ночую в юго-западной комнате на следующем этаже, а они на верхнем этаже со стороны фасада.

– Да уж, ближе некуда! Но тем не менее вы не боитесь?

– За все это время я испугалась только один раз – неделю назад – в четверг, в холодную вьюжную ночь. Вообще-то это порядочная глупость – вообразить, что взломщик залезет в полупустой дом такой ночью!

– Не знаю, не знаю, случается и не такое. – Граф тихо курил, внимательно разглядывая девушку.

– Но это была не крыса… Господин Утзингер говорит, что у нас нет крыс. Он считает, что это была белка – они вроде иногда издают звуки, похожие на шорох шагов.

– Что же делала эта белка?

– Мне послышалось, что на черной лестнице кто-то есть. Затем кто-то прошел мимо моей комнаты. А потом мне почудились глухие удары.

– И когда это случилось? Поздно?

– Да. Мы все крепко спали, уже перевалило за три часа ночи. Мне показалось, что я слышу шум на чердаке. Это самый верх черного хода. Я собралась было позвать господина Утзингера, но тут шум прекратился, а я зверски замерзла, и мне стало жаль будить пожилого человека. Я закуталась в халат и вышла из спальни, но все стихло. На следующее утро я порадовалась, что не разбудила бедного господина Утзингера. Все окна были закрыты на замки.

– Такая ночь могла оказаться вполне подходящей для взломщика, не так ли? Его следы были бы засыпаны снегом.

– Пожалуй, из него самого вышел бы сугроб!

– Да и вряд ли он охотился за картинкой из томика гравюр, поскольку в этот момент ваша посылка уже прибыла в Берн. Я не ошибся?

– Вы правы. Они получили книги в тот день после полудня, и я выкинула это из головы!

– А о чем, собственно, вы перестали думать?

– Что ж. – Хильда Гаст выглядела озадаченной. – Какое-то неприятное совпадение, не так ли? Происходят два странных события.

– Исчезает картинка, появляется белка?

Девушка рассмеялась и пояснила свою радостную реакцию:

– Звучит ужасно забавно. Просто прежде в Витчерхиире никогда не происходило ничего необычного.

Стефан, погруженный в изучение старых снимков, неожиданно спросил:

– Кто это? – Он поднял большую, явно студийную, сильно потемневшую фотографию.

– Это – госпожа Одемар в юности. Не правда ли, очень эффектная женщина? Но тетя Эмма говорит, что никакая фотография не способна передать ее красоту – у нее был такой чудесный цвет лица, такие голубые глаза, такие славные волосы.

Граф посмотрел на фотографию высокой девушки в вечернем платье.

– Великолепная женщина, – согласился он.

– По-моему, она совсем не изменилась, но… Господин Арп, вы подумайте, прошло всего каких-то двадцать пять лет, а сколько ей пришлось пережить! Она жила в Бельгии и под Парижем, когда началась война, имела все, а теперь она здесь у родственников, без мужа, такая больная, и еще бедный Леон, о котором надо заботиться, и только тетя Эмма присматривает за ней.

– Я полагаю, госпожа Одемар могла бы позволить себе нанять нескольких служанок?

– Она хотела, чтобы ей помогала только тетя Эмма. Они старые подруги – им легче понять друг друга. Госпожа Одемар зависит от моей тети все больше и больше. Даже когда приходит массажистка, она не хочет оставаться с той наедине. Тетя Эмма никогда не покинет ее.

– Неужели ваша тетя не навещает вас здесь?

– Нет. Она не может. Только когда приезжают все вместе.

– Это муж госпожи Одемар? – Гарольд показал другую фотографию.

– Да, это Клаус Одемар. Разве он не мил?

Граф согласился, что длинное улыбающееся лицо со старого снимка кажется весьма приятным.

Приглушенные гудки прервали их разговор. Хильда – с легким вздохом – отдала Графу его пальто и проводила гостей к скамейке, на которой лежали их теплые вещи. Заранее представляя все прелести ветреного зимнего вечера, ожидающие их за порогом, Граф поежился и стал прощаться:

– Я не пытаюсь благодарить вас, госпожа Гаст, за ваше истинно христианское гостеприимство.

– Оно не мое, а господина Одемара. – Девушка улыбнулась гостю. – Я просто сыграла его роль. Но мне это понравилось! Я так приятно провела время. И хотела бы увидеть вас здесь снова.

Когда экипаж отъехал от дома Одемаров, Стефан принялся что-то бормотать.

– Гравюру вырвали из книги в день отправки – до того, как посылка попала на почту. Этой же ночью картинку унесли и спрятали на чердаке Витчерхиира… Барышня поискала на чердаке, но не заглянула туда, где лежала пропажа. Интересно, что бы произошло, если бы она встретила Карсона, спускающегося по черной лестнице. Несомненно, там был Карсон. Хильда Гаст не смогла бы подняться на этот холм с дороги, да еще в ветреную ночь.

– Девушке нравится Карсон.

– Ну да, «она знает его всю жизнь». А что она знает о нем на самом деле? Судьба послала его в нокдаун, и теперь он готов на все. К тому же ему не сложно раздобыть ключи от дома, дубликаты, скорее всего, хранятся в особняке.

Неразличимый в темноте Граф, видимо, нахмурился.

– Не вздумай забираться на чердак, пока я не дам сигнал! И не соглашайся на номер в гостинице, если в нем нет телефонного аппарата. Я, знаеь ли, могу позвонить и ночью. Вернее, так. Я позвоню наверняка – в любое время, если что-нибудь разузнаю, или завтра утром – если все останется, как есть. Сложность в том, что завтра понедельник, и я должен быть в конторе в девять. У меня множество намеченных встреч. Не представляю, когда смогу привезти книги Одемару.

– Эта девушка, которую держат в Витчерхиире… Не знаю, почему эти аристократы так обращаются с ней. Она одинока, бедна, как церковная мышь, и явно зря тратит здесь время.

– Боюсь, госпожа Одемар не хочет видеть ее в городском особняке.

– А как насчет господина Фридриха Одемара, с его филантропическими наклонностями?

– Ну а милейший господин Фридрих искренне считает, что юной девушке гораздо лучше в Витчерхиире, чем в школе ремесел или в какой-нибудь конторе…

– Нельзя допустить, чтобы с этой барышней что-нибудь случилось – клиент она или не клиент.

– Мой клиент хотел бы уберечь ее от неприятностей. – Граф повернул голову к своему помощнику – в свете фонаря стало видно, что он язвительно улыбается. – Теперь ты не против остаться в «Адлере», не так ли?

– По крайней мере она знает, что я здесь.

Поезд вполз на станцию и остановился в шестнадцать минут девятого. Граф поспешил по перрону через главный зал вокзала к телефону в участке полиции и набрал номер Одемаров.

Ответил Матиас Одемар.

– Алло. Кто это? – В голосе старика чувствовалось нетерпение.

Граф – неожиданно для самого себя – забормотал что-то не очень внятное:

– У аппарата Чарлз Арп, из клуба. Я говорю с господином Матиасом Олдемаром?

– Да. А вы действительно Арп?

– Он самый.

– Вы, кажется, ужасно простудились, Арп. – Пожилой джентльмен хмыкнул.

– Приступ ларингита. Об игре в бридж, Одемар: вы могли бы присоединиться к нам завтра вместо вторника?

– Завтра мне подойдет, старик.

– Э-э… давайте сразу после девяти, я как раз успею вернуться.

– Вы всегда были пунктуальным.

Радостный смех еще звучал в ушах Графа, когда он повесил трубку. Испытывая своеобразный охотничий азарт, он заплатил за хранение книг и отправился искать экипаж.

Неподалеку от собственного дома он остановил машину и пристроил на время книги в знакомом кафе, а затем продолжил путь. Путешествие Графа окончилось примерно за квартал до особняка Одемаров. Расплачиваясь с водителем, он заметил, что тот пытается рассмотреть что-то вдали, на следующем углу.

– Какая-то неприятность? – Граф взглянул туда же.

– Вон у того большого дома собирается народ, наверное, что-то случилось.

Граф пересек улицу и почти бегом вклинился в небольшую толпу. На ближайшей лестнице стоял офицер полиции, другой обосновался маршем выше. У тротуара был припаркован патрульный полицейский автомобиль. Из открытой входной двери на любопытные лица падал желтый свет, рядом с ней стояли Фридрих Одемар и Карсон – молодой человек бережно поддерживал своего работодателя, который, как бы заглядывая во двор, наклонился к наружному краю перил.

Граф быстро пробрался к лестнице, но едва он поставил ногу на первую ступеньку, как рука в голубом рукаве преградила ему путь – он словно наткнулся на сейф.

В эту минуту до него донесся голос Карсона.

– Это господин Граф?

– Да.

Нарочито спокойное лицо молодого человека напряглось, густая прядь упала ему на глаза.

– Вы не могли бы подняться сюда и увести господина Одемара в дом?

Полицейский взглянул на Карсона, затем на Графа и убрал руку. Граф взбежал по лестнице.

– Ах, если бы вы только увели его в дом! – воскликнул Карсон. – Ему нельзя оставаться здесь. Господин Одемар, вы не хотите уйти? Скоро здесь появятся еще полицейские и газетчики. Вы ведь не хотите беседовать с ними?

Второй полицейский из патрульной машины теперь стоял возле калитки перед служебным входом: позади него, на изгороди, Граф увидел черную фигуру, выделяющуюся на фоне снега. Распростертая, она казалась отсюда огромной. Пятна блестящей жидкости растекались по сверкающей ледяной поверхности.

– Несчастный случай. Я хочу, чтобы моего кузена перенесли в дом, я не могу оставить его здесь, – с трудом проговорил Одемар.

– Его нельзя трогать, господин Одемар. Я останусь здесь, все объясню и присмотрю за ним… Идите, пожалуйста. Господин Граф, ему надо дать кирша. – Карсон отпустил руку Одемара.

Граф взял хозяина особняка за локоть, осторожно повернул его и повел в дом, а в это время две машины – полицейская и еще какая-то – медленно повернули с Крамгасс. Граф закрыл дверь.

Вниз по лестнице спускалась Беата Одемар, волоча за собой коричневый бархат. Увидев отца, она бросилась к нему и обняла.

– Отец, бедный отец, я знаю. Анри только что рассказал мне. – Она посмотрела на Графа. – Кузен Матиас выпал из окна.

– Я не понимаю, почему не разрешают принести его сюда? – жалобно проговорил Одемар. – Я хочу, чтобы его отнесли в его комнату. Пошлите за Терли, Беата.

– Анри вызывает его по телефону. Господин Граф, не проводите ли вы моего отца в дальнюю гостиную, там я ему дам что-нибудь выпить? – Когда Граф снова взял Одемара за локоть, она добавила: – Я не знаю… Вы что, проходили мимо?

Ее неопределенный взгляд стал вопросительным.

– Да. Карсон позвал меня и попросил присмотреть за господином Олдемаром.

Но хозяин дома уже несколько пришел в себя. Он медленно и неловко шел рядом с Графем через полумрак неосвещенной гостиной, под слабым мерцанием хрустальных подвесок люстры, мимо мягкого сияния золоченых кресел и шкафчиков. В следующей комнате горели все лампы, и в камине на решетке пылало веселое пламя. Большое помещение, выдержанное в серых и красноватых тонах, с роялем возле арочного окна и зеркалом в стеклянной раме над серым мраморным камином казалось неожиданно уютным. Французские часы показывали десять минут десятого.

Одемар сел в кресло рядом с камином. Он вынул носовой платок, прижал к сухим глазам, потом, осознавая бессмысленность подобного жеста, смял его и посмотрел на Графа.

– Не могу поверить в это. Мы разговаривали в библиотеке, и тут зазвонил телефон. Матиас ответил на звонок – незадолго до девяти. Вернувшись, сказал что-то о перенесенной на завтра партии в бридж и направился к лестнице. Поднялся прямо в свою спальню на верхнем этаже. Молодой Карсон оказался у себя – в соседней комнате. Услышав крик Матиаса, он метнулся к нему, но там было пусто, и окно было поднято… Он выглянул наружу – вниз…

Одемар остановился. Граф – отчасти отвлекая его, отчасти подбадривая, – сочувственно кивнул и очень мягко проговорил:

– Это ужасно. Но если он, ваш кузен, упал с верхнего этажа, он умер мгновенно.

– Тот полицейский сказал то же самое. Я объяснил ему, что Матиас, уходя из комнаты, всегда открывал окно, но запирал при этом дверь – чтобы остальные не мерзли по его милости. Всегда такой заботливый, такой добрый. Мой лучший друг. Он собирался опустить стекло, а эти окна такие низкие! Я знал, насколько они опасны, я должен был понимать, что он уже немолод. Я хотел, чтобы его внесли в дом. Почему бы нет? Ведь это очевидный несчастный случай. Я хотел положить его на постель.

– Но полицейские не разрешают менять положение тела.

– Это Карсон позвонил в полицию. Он не посоветовался со мной. Он вызвал их, а потом сказал мне, что произошло. Если бы я только знал, мы бы сразу внесли кузена в дом.

– Собралась бы толпа, господин Одемар, и вы не смогли бы справиться с ней. Я уверен, что молодой Карсон сумеет избавить вас от доброй половины неприятных формальностей и сплетен, – он журналист и прекрасно знает, как, какими словами надлежит рассказывать об этом происшествии – несчастном случае – газетчикам, а о чем следует знать лишь полицейским.

Одемар сидел, сжимая забытый в руке платок; глаза его – пустые, беспокойные – лихорадочно блестели.

– Я уважаю полицию – у этих ребят тяжелая, рутинная работа, особый угол зрения на все проблемы. Но они так часто оставляют вопрос открытым. Вы понимаете, они станут говорить о самоубийстве. Но это просто абсурдно!

– Если бы вы сдвинули его с места, господин Одемар, вам пришлось бы давать множество объяснений. Карсон поступил разумно, уверяю вас.

– Он выбежал во двор, затем вернулся и сказал мне и Анри. Полицейская машина приехала очень быстро: когда я вышел на лестницу, они повернули из-за угла.

В дверях показалась Беата, а за ней следовал Арни с небольшим графином и рюмками на подносе. Он поставил поднос на стол рядом с Одемаром.

– Я вызвал доктора Терли, – дрожащим голосом произнес дворецкий, – и еще прибыл сержант Шенк.

– Шенк. Хорошо. Шенк – это ночной дежурный в нашем районе, господин Граф, очень хороший человек. Знает нас всех. Знал и моего кузена. Филлипс! Позвоните Эгли.

– Да, господин Одемар. – Голос Филлипса понизился почти до шепота.

– Эгли все подготовит. А где Карсон? – Одемар начал подниматься на ноги. – Почему они не занесли Матиаса в дом, Беата? Я не хочу, чтобы он лежал там.

Беата налила кирш в небольшую рюмку. Держа ее в одной руке, второй она пыталась усадить отца обратно в кресло.

– Пожалуйста, отец, не мешайте им выполнять свои обязанности. Да вы и не можете им помешать… Как вы считаете, господин Граф? – она задала вопрос, в упор глядя на незваного гостя.

– Лучше предоставить им полную свободу действий, тогда они управятся гораздо быстрее.

Одемар выпил рюмочку.

– Кто-нибудь должен сообщить о несчастье вашей тете, Беата. Кто скажет ей об этом?

– Филлипс. Хильда Гаст присмотрит за ней.

Граф, глядя на девушку, настойчиво продолжил:

– Выпейте и вы, госпожа Одемар. – Та не шелохнулась, и тогда он сам наполнил следующий из маленьких гравированных колокольчиков на тонких ножках и передал его Беате. – И сядьте, – добавил он.

Девушка снова пристально посмотрела на него через голову отца.

– И вы тоже – не так ли?

– Конечно, – тихо ответил Граф на вопрос, застывший в полных скорби глазах девушки.

– Вы белый, как привидение, вам тоже следует выпить.

– Благодарю.

Они взяли рюмки, и Беата села рядом с отцом. Тот протянул руку и сжал ее пальцы.

– Когда я подумаю, что если бы Карсон не оказался случайно в своей комнате, то Матиас мог бы лежать там… лежать там…

– Ах, отец, все ужасно, но бедный Матиас об этом не знает.

– Я очень рад, что вы проходили мимо, господин Граф. Вы понимаете – все эти полицейские процедуры… Если бы вы остались и помогли нам…

– Я буду рад оказать вам услугу, господин Одемар.

– Надо же: тот, кто знает полицейскую процедуру, как раз проходил мимо. Какая удача для нас, – пробормотала Беата.

– Видите ли, я живу недалеко, а в вашем квартале у меня есть друзья…

В дверях появился крупный мужчина в полицейском мундире. Позади него неясно вырисовывалась еще более мощная фигура в штатском. При ближайшем рассмотрении оказалось, что мужчина в костюме светловолос, у него голубые глаза и квадратная челюсть. Еще один полицейский с блокнотом в руке замыкал шествие.

– Шенк! – Фридрих Одемар поднялся с кресла.

– Мне очень жаль, что я находился в участке, когда это произошло. – Первый полисмен поднял руку, отдавая честь. – Какая беда для вас и госпожи Одемар. Несчастный Матиас… На прошлой неделе я разговаривал с ним перед домом. Я уже рассказывал лейтенанту, каким приятным человеком он был. Господин Фридрих Одемар – лейтенант Нидербергер. Он хочет поговорить с вами.

– Если это удобно, – учтиво сказал лейтенант.

– Вполне. Это моя дочь, а это господин Граф, мой друг, он проходил мимо вскоре после того, как случилось несчастье.

Нидербергер, вежливый и серьезный, поблагодарил за любезность и выразил свои соболезнования. Затем – в такой же корректной форме – он посоветовал Шенку поскорее вернуться к своим обязанностям. Громадный сержант смутился и выскользнул за дверь, а полицейский с блокнотом достал карандаш и приготовился стенографировать.

– Сержант Шенк передал мне кое-какую информацию, полезную, но общую. – начал Нидербергер. – Большую помощь оказал господин Карсон: он избавился от газетчиков. Я уже разговаривал с вашим дворецким Анри и с другими слугами. Еще несколько слов от членов семьи, и мы бы на этом закончили – если вы, конечно, не против?

– Тело моего кузена, лейтенант…

– Что ж. – Нидербергер посмотрел в спокойное лицо Беаты, затем продолжил: – Оно очень пострадало от удара об изгородь. Эгли – вы просили связаться с ним – уже прислал своих людей. Пусть лучше они сейчас увезут тело, а завтра можно будет вернуть его в дом.

– Да. Очень хорошо. – Одемар закрыл глаза и опустился в кресло.

Нидербергер продолжил с выражением вежливого сочувствия на лице:

– Давайте рассмотрим все по порядку. Я был на месте трагедии и определил бы ее, как несчастный случай.

– Ни о чем другом не может быть и речи, лейтенант.

– Похоже, так. Пострадавший вошел в свою комнату и решил закрыть окно – высокое окно с очень низко расположенным подоконником.

– Очень опасное, но Матиас не хотел устраивать ограждение.

– Да, одно-единственное неосторожное движение – и трагедия неминуема. Он поднял руки вверх – пазы в раме находятся примерно на уровне его подбородка, – сунул в отверстия пальцы, потянул вниз, но тут руки вашего кузена соскользнули, и сила инерции вытолкнула его вперед и вниз. Подоконник не доставал ему даже до колен.

– Если б я только помнил, что он уже пожилой человек! Я должен был настоять… Но теперь это бесполезно.

– Теперь только маленькая формальность – для протокола: у пострадавшего перед смертью с головой все было в порядке. Вы поняли?

– Конечно. Мы сидели с ним в библиотеке – через коридор, направо. Он был весел. Я вообще никогда не видел его в подавленном состоянии. Он обладал поразительным жизнелюбием, лейтенант. Некоторые люди называли его счастливчиком, хотя это не совсем справедливо. В молодости ему пришлось пережить и разочарования, и неудачи, но он никогда не унывал, а в последнее время вообще не имел поводов для личного беспокойства.

– Господин Карсон сказал, что ваш кузен отвечал на какой-то телефонный звонок.

– Да. Здесь, внизу.

– Но телефон зазвонил и в первой комнате наверху. Карсон поднял трубку и услышал, что кто-то хотел пригласить господина Матиаса Одемара на партию в бридж.

– Мой кузен упоминал об этом еще за ужином. А после звонка он сказал, что они перенесли игру и планируют собраться завтра вечером.

– После этого он поднялся в свою комнату?

– Почти сразу. Мы частенько коротаем вечера за бриджем. Хотели поиграть и сегодня… Карсон, я, моя невестка и ее подруга, Эмма Гаст, которая живет с нами. Но сегодня Матиас планировал закончить расчет наших подоходных налогов для моей дочери, меня, и большую часть – для моей невестки. Он был настоящим специалистом, делал это просто виртуозно…

Нидербергер взглянул на Беату.

– Вы видели пострадавшего после обеда, госпожа Одемар?

– Да. Мы все пили кофе наверху, а затем кузен Матиас спустился в библиотеку вместе с моим отцом. Выглядел он как обычно. Когда они вышли, я отправилась следом за ними в свою комнату и закрылась. Мне надо было написать несколько писем. Прошло какое-то время, и Анри постучал в дверь – объяснил, что произошел несчастный случай: кузен Матиас выпал из окна. Я отправилась вниз и встретила отца и господина Графа, входивших в дом.

– Госпожа Беата Одемар, Эмма Гаст и молодой господин Одемар оставались в гостиной, – бесцветным голосом продолжал Нидербергер. – Карсон покинул их после того, как ответил на звонок… Или, точнее, после того, как поднял трубку и обнаружил, что господин Матиас Одемар с кем-то разговаривает. Карсон пошел к себе, чтобы вымыть руки перед бриджем. Он их испачкал, когда чинил какую-то головоломку или что-то еще для Леона Одемара. Карсон, услышав приглушенный вскрик, донесшийся из комнаты Матиаса Одемара – кстати, крик был очень громким, потому что Карсона отделяли от спальни вашего кузена две закрытые двери: между ванной и гардеробной, – пробежал по коридору и обнаружил, что комната пуста, а окно открыто. Говорит, что, догадавшись о происшедшем, он выглянул наружу. После этого он спустился по лестнице и выбежал во двор. Обнаружив, что пострадавший скончался, он кинулся обратно в дом и позвонил в полицию. Уверяю вас, он сделал все, что мог, причем действовал точно и быстро. Вспомните, когда он снова вышел во двор вместе с вами, начали собираться люди. Вы, он и ваш старый дворецкий не справились бы с толпой; но я прекрасно понимаю, почему вы хотели унести тело. Конечно, очень тяжело сознавать, что близкий вам человек лежит практически на улице. Но господин Карсон поступил правильно.

– Да, вы правы. Я должен объявить ему… Поблагодарить его. Надеюсь, мне хотя бы удавалось скрывать гнев.

– Он все понимает. Теперь о другом. Господин Карсон сказал мне, что господин Леон Одемар не может выступить в роли свидетеля…

– Нет. Конечно, нет.

– И мне не хотелось причинить неудобство дамам наверху; одна из них, похоже, инвалид?

– Не совсем, просто нетрудоспособна.

– Наверное, дамы уже отдыхают, но, если я смогу дать заключение для прессы, что господин Матиас Одемар был в здравом уме и твердой памяти и это подтверждает вся семья, то все же рискнул бы потревожить их покой.

– Да, конечно. – Одемар поднялся с места. – Позвольте вам сказать, что я очень благодарен за те соображения, которые вы нам изложили.

– Но в этой ситуации больше ничего не придумаешь. Это очевидный несчастный случай, хотя мы можем, конечно, проверить – с Карсоном – этот телефонный звонок. Но тут вам просто повезло, господин Одемар: порой возникают странные вопросы… Вы знаете, как некоторые из скандальных газет их задают… Например, о том, не получил ли пострадавший дурную весть по телефону.

– Дурную весть! Он ведь после этого говорил со мной…

– Это так. Пожалуй, мы не будем беспокоить господина Арпа, – подытожил Нидербергер.

– Арпа?

– Господин Матиас договаривался с ним о партии в бридж.

– Да… Артп – какой-то его приятель из их маленького клуба.

– Не можем ли мы теперь пойти наверх?

Стенографист закрыл блокнот. В дверях появился Карсон; волосы молодого человека теперь были зачесаны назад, лицо – спокойное. Он кивнул:

– Вот и все, господин Одемар.

– Мой дорогой мальчик, я не знаю, как благодарить вас. Если бы не вы, один бог знает, что я мог бы натворить. Вы избавили нас от множества неприятностей и страданий, я уверен в этом. Вы… вы связывались с Эгли?

– Эгли прибыл сам. Он вернется через час, чтобы поговорить с вами. Сейчас наша задача – успокоить людей на улице. Просто не знаю, откуда берутся эти зеваки… – Карсон потер затылок.

– Теперь мы поднимемся, чтобы поговорить с Анной Одемар и Эммой Гаст. Я не хочу расстраивать мальчика. Вы идете?

– Конечно, – Карсон взглянул на Графа и проговорил: – Друзья познаются в беде.

Остальные, казалось, забыли о нем, и Граф почувствовал вдруг, что не в силах напомнить о своем существовании и присоединиться к затопавшим по лестнице мужчинам. Он оказался наедине с Беатой, которая молча созерцала пламя в камине и явно не собиралась подниматься в гостиную второго этажа. Граф уже начал сомневался, прилично ли ему оставаться в доме.

Беата решила эту проблему за него. Она вынула сигарету из коробки на столе, позволила Графу зажечь ее и серьезно произнесла:

– Я хочу поговорить с вами.

– К вашим услугами, госпожа Одемар.

– Не скажете ли вы мне, почему вы снова пришли к нам вечером? Не волнуйтесь, я не стану передавать другим эту страшную тайну.

Мгновение они смотрели друг на друга. Затем Граф сказал:

– Я пришел по приглашению.

– Чьему?

– Господина Матиаса Одемара.

Беата довольно кивнула.

– Благодарю вас за то, что согласились поговорить со мной. Я не считаю себя умнее прочих, но у них вряд ли зародилась мысль о том, что вы не просто проходили мимо. Сегодня днем кузен Матиас поделился с вами своими соображениями… Не так ли?.. Например, о том, что картинку из книги вырвал Леон?

– Он говорил, что вы вините Леона в смерти вашей собаки.

– Да, мы не раз спорили об этом. Садитесь поближе, господин Граф, но вначале… Не закроете ли вы дверь в коридор? Передняя часть гостиной превосходно просматривается, к тому же она достаточно велика. Нас трудно будет подслушать.

Граф закрыл дверь. Она находилась напротив входа в библиотеку. Вернувшись к камину и удобно устроившись в кресле напротив Беаты, он снова задумался о страшной гибели Матиаса Одемара. Неужели кто-то третий незримо присутствовал в библиотеке сегодня днем? Но Графу казалось, что это невозможно, если, конечно, архитектор не снабдил особняк Одемаров хитроумными устройствами для подслушивания.

– Знаете, ваш кузен не считал нужным опасаться любопытных чужих ушей, – с кривой улыбкой заметил он.

– Он не боялся. А я боюсь. Я боюсь Леона. Я боялась и прежде, и сейчас оказывается – не зря. Вы так не считаете?

Она откинулась в кресле, закинув ногу на ногу под бархатной юбкой. Одна ее рука спокойно лежала на коленях, другой она поднесла к губам сигарету – кольцо ярко сверкнуло. Граф долго и внимательно рассматривал девушку. Наконец он сказал:

– У вас крепкие нервы, госпожа Одемар.

– Совсем не такие крепкие, как я изображаю.

– Вы серьезно думаете, что ваш племянник Леон вытолкнул господина Матиаса Одемара из окна?

– Кто знает, как действует его ущербный разум? Говорят, что у него разум ребенка, но ведь порочное дитя небезобидно. Ребенок способен совершать ужасные поступки, а физически Леон – сильный мужчина. Ребенок может ударить собаку, которая его раздражает: Леон ее убивает. Ребенок может порвать книгу. Леон вырывает страницу и очень хитро прячет ее. Ребенок может толкнуть человека: Леон выбрасывает кузена Матиаса из окна и демонстрирует полное неведение.

– Есть доказательства?

– Если бы у меня были доказательства, я бы не занимала вас этим разговором и не беспокоила понапрасну, но теперь я говорю: позвольте нанять вас, как профессионала.

– Об этом не может быть и речи, – решительно произнес Граф и продолжил – мягко и грустно: – Господин Матиас Одемар мертв, и моя помощь, увы, ему не нужна. Я рад оказаться полезным для вас. Но без доказательств мне ничего не сделать.

– Имей я хоть что-нибудь против Леона, я представила бы это тете Анне – и предложила бы немедленно покинуть дом.

– Предложили бы ей?

– Она не оставит любимого сына. Ее привязанность к Леону болезненна – они никогда не расставались со дня его рождения. После смерти дяди Клауса она могла бы снова выйти замуж, тот оставил ей небольшое наследство – все свои сбережения. Но ни один нормальный человек не захочет жить под одной крышей с Леоном.

– И вы не представили бы отцу доказательства вины его племянника?

– Нет, если бы тетя Анна согласилась поместить Леона в лечебное заведение до конца жизни. Переезд для нее вовсе не такая трагедия, как она стремится убедить всех и каждого, господин Граф. Состояния этого чудовищного ребенка достаточно, чтобы они жили в роскоши, в любом приглянувшемся им доме и в окружении целой армии старательных слуг. Даже сейчас, в самый разгар войны! Но она не желает покидать наш дом. Почему?

– Ваш отец разделяет ваши опасения насчет Леона?

– Надеюсь, мои соображения останутся между нами. Видите ли, подобные мысли – страшное оружие, оно может просто убить отца. Холодный рассудок терпит неудачу там, где решаются вопросы сердечной привязанности. Мой отец любил дядю Клауса, дядя Клаус боготворил свою жену Анну и своего сына Леона… Но все-таки нам не следует так рисковать дальше. Кто знает, что в следующий раз сотворит обиженный Леон? А если он погубит моего отца?

– Так. Подождите-ка минутку… Леон что – имел зуб на господина Матиаса?

– В том-то и дело, что нет. Вернее, ничего нельзя сказать наверняка, поскольку Леон приучен скрывать негативные эмоции. Но он никогда не казался мне трогательным, никогда не вызывал умиления. Я встречала его в пустых коридорах и холодела. А его надсмотрщик – это просто циничная насмешка над здравым смыслом – тощий и хилый Йост Карсон, полуинвалид с совершенно расшатанными нервами. Он не имеет медицинского образования, совершенно несведущ в психиатрии. Мне кажется, он способен скрыть любые неблаговидные поступки Леона – и если так, то убийство моей собаки лежит на совести господина Карсона.

– Если ваш племянник вытолкнул господина Матиаса из окна, его мать и Эмма Гаст должны будут лгать, чтобы спасти его.

– Они никогда не признаются, что он выходил из гостиной.

– И Эмма Гаст?

– Она полностью зависит от тети Анны, кроме того, у нее есть племянница, о которой надо заботиться. Йост Карсон тоже не производит впечатления бесчестного лжеца, но сейчас он совершенно без средств – его жалование не назовешь большим – и не в состоянии зарабатывать деньги нормальными способами. К тому же он собирается жениться.

– На Хильде Гаст? Матиас что-то говорил об этом.

– Хильда Гаст за порогом этого дома тоже влачила бы нищенское существование. Но дело даже не в этом – отец не хочет, чтобы она вышла замуж за человека, оказавшегося в весьма затруднительном положении, да еще и не очень увлеченного ею. – Беата слегка улыбнулась. – Бедный отец не понимает этого порочного романтизма. Он считает Хильду редкостным существом, он хотел бы создать ей прекрасную жизнь. Он надеется, что я смогу представить ее избранному кругу. Она в самом деле очень милая барышня, но ее не так легко выдать замуж. Это сложная задача. На свете слишком много милых барышень! А большинство приличных молодых людей уже заняты.

– А вашему отцу нравится опекать слабых и беззащитных представительниц человечества?

– Если они такие, как Хильда. Наверное, в ней есть что-то особенное – то, чего нет во мне. Сейчас барышня вполне довольна своей жизнью в Витчерхиире, и мне не жаль для нее ни этого мрачного убежища, ни надежных, как скалы, Утзингеров.

– Так она не влюблена в господина Карсона?

Беата снова слабо улыбнулась.

– Она «не уверена». Она знает его и только, и отец считает, что ей надо расширить круг знакомств. Но она молода, ее проблемы решатся сами собой.

– А ваши? Требуют немедленного рассмотрения?

– Это в самом деле так. Я наделась, что вы постараетесь найти для меня доказательства, господин Граф, говорят, вы умеете это делать.

– Доказательства того, что Леон Одемар убил Матиаса Одемара? Если они существуют, полиция ими уже располагает.

– Полиция? – Беата удивленно выпрямилась в кресле. – Они убеждены, что это был несчастный случай!

– Это только гипотеза, осмелюсь сказать, временная гипотеза. Полицейские ничего не принимают на веру.

– И лейтенант Нидербергер? Я как-то не заметила.

– Он рассудителен. Рискну предположить, что он не пропустит ничего странного. Тело погибшего будет обследовано на предмет наличия синяков.

– Синяков? Кузен Матиас упал с верхнего этажа на железную ограду!

– Могут обнаружиться синяки на спине или голове, нанесенные до его смерти.

Беата нахмурилась.

– Это маловероятно.

– Ну, вы в общем-то правы. Достаточно было самого слабого толчка, а от него синяка не останется. Но полицейские все равно станут искать. Впрочем, я хотел бы отвлечься от этой темы и принести свои соболезнования вашей тете и Эмме Гаст. Если вы правы – хотя бы отчасти, – они должны выглядеть испуганными.

– Отец же сказал им, что вы здесь. Я могу вас проводить наверх. Но мне кажется, вы ничего нового от них не узнаете. Они умеют скрывать свои чувства.

– Умеют?

– И потому я хочу вернуться к разговору о пропавшей гравюре с видом Витчерхиира, господин Граф. Я абсолютно уверена, что именно Леон вырвал и спрятал ее. У меня есть доказательства, вернее, намеки на доказательства. Я убеждена, что он рассказал о гравюре тете Анне, а та поделилась с Эммой Гаст. С того момента, как книга попала в дом, они стали выглядеть одинаково – я их могу сравнить только с курком ружья – такие же взведенные и напряженные. Они сидят и занимаются своим вечным шитьем, между собой не разговаривают, и я начинаю думать, что они сходят с ума. Тетя Анна продолжает с каким-то отчаянием смотреть на Леона. И еще они ищут гравюру – по крайней мере, Эмма Гаст и, возможно, Йост Карсон. Я слышала, как кто-то бродит внизу, но ничего не предпринимала. Я боюсь выглянуть, потому что там может оказаться Леон, а меньше всего мне хотелось бы столкнуться с ним в темноте. Если же это кто-то другой, а я позвала бы отца, подняла шум, то этот кто-то, приняв вид оскорбленной невинности, просто объяснил бы, что потерял книгу или какую-нибудь безделицу. А теперь скажите мне, что я могла сделать еще?

– К сожалению, почти ничего.

– Этот дом легко обойти, не привлекая чужого внимания: если хотите, проведу вас по задней лестнице в любое помещение, и нас никто не заметит. Слуги заняты своими делами внизу, в подвале, и останутся там, пока им не позвонят.

– Идемте. – Граф энергично поднялся на ноги и бросил сигарету в огонь. – В конце концов, наверху вполне могут оказаться доказательства, для понимания которых Нидербергеру недостает специальных знаний.

– Или у вас зародится идея, где следует искать гравюру? – Беата тоже встала с кресла. – Наверное, нам стоит обойти весь дом.

– Слишком насыщенная программа для одного вечера, но если хотите, я зайду завтра. Мне нужно принести вашему отцу то первое издание… Помните, мы разговаривали о нем. Но шокировать Анри просьбой о встрече с вашим отцом или еще с кем-то я не хочу.

– Анри получит указание сообщить мне, когда вы придете.

– Определенная сложность состоит в том, что я не знаю, когда это произойдет. На завтра у меня намечено несколько встреч, и перенести их нельзя – люди прибудут издалека.

– Я буду ждать вас с полудня. – Беата сделала паузу и серьезно посмотрела на него. – Я понимаю, господин Граф, наши семейные проблемы вряд ли кажутся вам очень важными по сравнению с той смертоносной опасностью, на борьбу с которой направлен ваш интеллект.

– Ну почему же не важными? Ведь это тоже проявление сил зла.

– Я не стала бы давать нашим неурядицам такое впечатляющее название. В конце концов, это всего лишь дело рук умственно неполноценного.

– Если ваши предположения верны, то правильнее будет говорить о поступках «захваченного злым духом», чьи «шалости» прикрывают люди, злоупотребляющие благожелательностью вашего отца, люди, которые – все, и в первую очередь Анна Одемар – действуют исключительно в собственных интересах. Если, – повторил Граф, – ваши предположения верны.

– В любом случае они подвергают нас всех страшному риску. Господин Граф, если вы не найдете гравюру за день или, в крайнем случае, за два, я поговорю с отцом.

– Хорошо.

– Может, мы сразу пойдем наверх?

– Если вы вначале расскажете мне о подвальных помещениях. Думаю, что верхний этаж я знаю довольно хорошо.

– Когда вы входите в дом со двора, вначале идет небольшая прихожая. Там спала моя собака.

– Она лаяла на обитателей дома?

– Напротив, предпочитала радостно приветствовать их. Это был замечательный пес, господин Граф, далматинец.

– Я сожалею, что вы потеряли его.

– Жестокое бессмысленное преступление – так думала я тогда, так думаю и теперь. Мне очень трудно поверить, что это сделал Леон… Из прихожей вы попадаете в небольшой коридорчик: дверь в биллиардную направо, в прачечную – налево, затем входите в длинный, через весь дом, коридор. Все остальные помещения находятся на восточной стороне: кухни, кладовые, ванная комната, комната слуг и спальня Анри с ванной.

– У него есть телефонный аппарат?

– Телефон установлен в холле перед его дверью. Не думаю, что Леон мог спрятать гравюру внизу, скорее снаружи – в саду.

– Не кажется ли вам, что мы выдвинули слишком много предположений?

– Хорошо, оставим пока эту тему.

Граф распахнул перед Беатой дверь гостиной. К его удивлению, девушка направилась в сторону библиотеки к неприметной двери рядом со входом.

– Разве это не кладовая? – спросил он.

– Нет.

Она потянула за бронзовую ручку, и Граф увидел короткий коридор, заканчивающийся на узкой, покрытой ковром лестнице. Он замер, как громом пораженный.

– Такой же маленький коридорчик, отделенный от основной части дома, есть на каждом этаже. Видите, тут и аппарат установлен, – объяснила Беата. – Эта лестница идет из подвала. – Она посмотрела на своего попутчика. – В чем дело, господин Граф? У вас очень странное выражение лица.

– Удивляюсь собственной глупости. – Теперь было совершенно ясно, почему кто-то посчитал нужным убить Матиаса Одемара. – Я-то думал, что задняя лестница – за той стеклянной дверью в конце коридора.

– Нет, это оранжерея, с толстянками и пальмами. Еще там есть жуткие мелкие папоротники; Анри выращивает их и подает на фамильном серебряном блюде к обеденному столу. В кладовую ведет дверь справа, а левая, конечно, относится к библиотеке.

Граф почти видел, как кто-то, спустившись вниз по задней лестнице, спокойно прослушал весь разговор в библиотеке – этого кого-то, вероятно, немало повеселили бесполезные попытки сохранить разговор в тайне. Граф последовал за Беатой на третий этаж по двум крутым пролетам лестницы; ступеньки поднимались и дальше, уходя прямо в темное небо. Видимо, часть крыши особняка была выполнена в виде стеклянного фонаря.

Девушка приоткрыла дверь в главный холл, посмотрела направо, налево и кивнула ему. Они тихонько выбрались в основную часть дома.

– Видите, этот коридор тоже упирается в застекленную дверь. – Беата взмахнула рукой, показывая. – И такая же есть на втором этаже. Они ведут в большие ванные комнаты. Помещения для прислуги, чуланы и встроенные шкафы, напротив, справа от нас. Комната слева – она как раз над моей – единственное помещение для гостей во всем доме. Правда, и оно освободилось совсем недавно – когда Хильда Гаст уехала в Витчерхиир! Две комнаты впереди – кузена Матиаса и Йоста Карсона. Дверь комнаты последнего выходит в маленький поперечный коридорчик. Между спальнями размещены ванная и гардеробная – мужчины пользовались ими по очереди. По-спартански, но кузен Матиас не жаловался.

Граф миновал комнату для гостей и через открытую дверь вошел в обширные, удобные, запущенные холостяцкие апартаменты. На полу – протертый до основы турецкий ковер, у стен – старинная громоздкая мебель из махогона, пожелтевшие от времени групповые фотографии в рамках, облезлая керосиновая лампа, какими пользуются студенты, но превращенная в электрическую. Занавешенные темной тканью окна, выходившие на север и на запад, были закрыты.

Беата осталась у порога. Она сказала:

– Кузен не позволял нам покупать для него новые вещи или хотя бы заменить ковер. Здесь все – его. Многое он приобрел, еще обучаясь в колледже. Когда-то, очень давно, Матиас разорился в результате неудачной финансовой операции и после этого жил с нами. Почему бы и нет? Ведь не каждый способен стать миллионером. Его присутствие в доме всегда скрашивало нашу жизнь. Он помогал моему отцу – и в делах, и так; когда мы уезжали на лето, он оставался здесь, потому что ненавидел путешествия и отдых в деревне, и присматривал за домом. Когда я была маленькая, он водил меня в цирк, а потом – на интересные спектакли. Он был таким милым…

Казалось, Беата всхлипнула; Граф удивленно посмотрел на свою спутницу и, опасаясь возможной истерики, резковато отреагировал на ее эпитафию кузену Матиасу:

– И вы платили ему той же монетой.

Не ожидая ее ответа, Граф подошел к высокому окну над закрытым балконом гостиной, нагнулся и прикоснулся к подоконнику. Затем он выпрямился и показал Беате частицы мела на пальцах.

– Я говорил вам, что Нидербергер ничего не пропустит! Профессионал против любителя – меня.

Он сунул пальцы в два латунных паза в раме окна: она легко поднялась до уровня подбородка. Граф долго стоял, глядя на темную боковую стену противоположного дома, затем взглянул вниз – на улицу. Человек в кепке чистил покрытый пятнами затоптанный снег возле изгороди. Кто-то, возможно, Нидербергер, сел в экипаж. Затем она отъехала, и только один патрульный полицейский остался на своем посту – перед расходящейся толпой.

Граф закрыл окно и обернулся.

– Вы могли бы вытолкнуть меня отсюда слабым движением кисти, – заметил он с кривой ухмылкой, – и никто бы не узнал, даже полицейский внизу. На улице слишком темно.

– Теперь у нас будет теперь прекрасная новая комната для гостей, – бесстрастно произнесла Беата. – Отец закажет защитные ограждения на все эти окна.

Граф прошел сквозь длинную ванную комнату, затем через коридор со множеством встроенных шкафов и оказался в не слишком приветливом убежище Карсона. В комнате был некоторый беспорядок, на кресле стояла портативная пишущая машинка, под столом – дорожная сумка. Потертые туалетные принадлежности лежали рядком на ровной крышке старинного бюро.

Беата прошла другим путем, по маленькому поперечному коридорчику. Теперь она стояла в дверях.

– Здесь жил мой отец, когда был мальчиком, – пояснила она, – а следующая комната дяди Клауса. Теперь в ней ужасно. Некоторое время она служила спальней нашему лакею – до того, как парня призвали в армию.

– Господин Карсон – перелетная птица. – Граф посмотрел на дорожную сумку. – Похоже, он провел на чемоданах целые годы.

– Леон мог забежать в комнату для гостей или даже успеть спуститься до того, как Йост попал в комнату кузена Матиаса.

– Да. Путей отступления много.

– Из комнаты Леона на втором этаже можно выйти прямо в коридорчик. А парень в состоянии добежать до задней лестницы в две секунды.

– Пойдемте вниз.

Они прошли основным коридором и спустились по широкой главной лестнице: посередине пролета Беата остановилась и наклонилась над балюстрадой.

– Наверное, они уже легли. Там темно.

– Давайте посмотрим, какую часть коридора они могли видеть со своих мест.

– Им ничего не было видно, если они оставались у камина. Но это ничего не меняет – госпожа Одемар и ее компаньонка никогда не скажут, что Леон выскакивал из комнаты.

Они вошли в гостиную, и Беата включила лампу. Граф спросил, глядя на закрытую дверь в восточной стене:

– Мы не разбудим их?

– Нет, если будем говорить тихо. Двери звуконепроницаемы. Я это знаю на собственном опыте – здесь жила моя мать. Теперь в передней комнате расположилась тетя Анна, там есть и ванная, а Эмма Гаст занимает малую гостиную. Следующая спальня – Леона, с дверью в тот маленький коридорчик, как я уже говорила.

– А где помещаетесь вы и ваш отец?

– Дверь в мою комнату справа при выходе. У меня своя ванная. Апартаменты отца – за задним коридором: две комнаты и ванная, весь юго-западный угол дома.

Граф, чуть повернув голову, взглянул на полуоткрытую дверь комнаты Беаты, затем подошел к застекленному балкону.

– Окна закрыты. Эти дамы, вероятно, ничего не слышали…

– Они и не могли услышать: в этом доме все толстое, солидное и звуконепроницаемое.

На круглом столе по-прежнему громоздились куски ткани, эскизы, мотки ниток, мусорная корзина под ним была наполовину засыпана цветными обрезками от дневного шитья: но поверх этой массы лежал скомканный бумажный шар. Граф надеялся, и эти надежды оправдались: клиент верил, что тот, к кому он обратился, явится и найдет послание. От радости позабыв про смерть Матиаса Одемара и свою встревоженную спутницу, Граф нагнулся к своеобразному почтовому ящику.

– Боже мой, господин Граф, что это вы достаете из корзинки? – В голосе Беаты сквозило бесконечное удивление.

Граф выпрямился, взглянул на бумажный комок и сунул его в карман.

– Записка, которую я случайно выкинул днем. Повезло снова найти ее.

– Если бы наш лакей не ушел на войну, вы вряд ли увидели бы ее снова, потому что корзину обычно вытряхивали до ужина.

Из спальни госпожи Одемар вышел хорошо одетый человек с холодным и властным лицом. В руках он держал черный саквояж.

– А, Беата! – Он остановился и внимательно посмотрел на девушку – в профессиональной манере, – но во взгляде его читалось искреннее дружелюбие и участие. – Вам требуется снотворное, которое лежит в моей сумке, или вы обойдетесь без него?

– Я справлюсь, доктор.

– Я так и думал. – Мужчина поставил саквояж на стол и уставился на Графа.

– Господин Граф… Доктор Терли… – Беата улыбнулась. Граф кивнул в ответ на корректный поклон Терли. Ему понравилась внешность семейного доктора Одемаров: румяный, мускулистый, с серебряной шевелюрой.

– Рад познакомиться с вами, господин Граф, – аметил Терли. – Карсон сказал мне, что если бы вы случайно не оказались поблизости, Фридрих Одемар вероятно до сих пор объяснялся бы с прессой. Я официально подтверждаю теорию о несчастном случае: Матиас Одемар прожил бы сотню лет, наслаждаясь каждым днем, если бы не трагическая неосторожность. Таких светлых людей немного, а жаль. Как это ни прискорбно, мы, оставшиеся, совершенно не способны понять смысл досуга… Мне будет не хватать господина Матиаса… Беата, ваш отец ведет переговоры о похоронах со старым Эгли в библиотеке. Они просидят до полуночи, если вы не пойдете к ним и не вмешаетесь. Это мое распоряжение. И еще господин Фридрих должен принять пилюли, которые я ему дал. Без них он не заснет.

– Иду, доктор.

Беата вопросительно посмотрела на Графа – тот моментально понял замешательство девушки и ответил, что отыщет выход сам.

– Тогда до завтра?

– Где-то после полудня.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи, госпожа Одемар.

Когда Беата ушла, Граф обратился к Терли, который что-то перебирал в своем саквояже.

– Я думал, вы собираетесь заполнить рецепт или еще что-то – доставка теперь просто ужасная, в особенности – по ночам.

– Верное замечание, но у меня хватило ума – как я сказал только что Беате – прежде чем помчаться сюда, бросить в сумку несколько старых надежных препаратов. Я оставил Анне Одемар порцию успокаивающего, которое она должна принять. Эмма Гаст позаботится об этом, если Анна будет беспокойной.

Граф прошел через комнату к лампе, вынул из кармана бумажный комок и разгладил его. Это оказался другой кусок расписания, и на полях его снова была изображена стрела: но теперь она указывала в никуда, за пределы известного мира.

Граф снова сунул в карман измятый листок. Терли тем временем продолжал:

– Потрясающая трагедия, ужасная несправедливость. Мне очень жаль Фридриха. Разве только удастся избежать досужих разговоров: старина Матиас был личностью своеобразной, но он был Одемаром… Полиция ведет себя очень корректно… Я видел Нидербергера. Компетентный офицер. Он приказал медикам провести обследование тела и только затем собирается дать заключение в газеты. Фридрих не понимает значения этого, но готов выполнить любые формальности, лишь бы все было, как полагается… Превосходный гражданин. Конечно, он сильно потрясен и винит себя за эти дьявольские окна. Вы знакомы с Анной Одемар?

– Познакомился сегодня.

– Героическая женщина, способная противостоять чему угодно. Надеюсь, что поставлю ее на ноги меньше, чем за год, но все же мне нужно время и хирургия. А причины банальны. Во время ее бегства из Бельгии – в ужасных условиях – за бедной женщиной не было надлежащего ухода. Одно хорошо – переживания, которые достались на долю юного Леона, не повредили его и без того ущербный разум. Французы неплохо потрудились. Сотворили настоящее чудо. Я наблюдал этого ребенка со дня рождения до четырех лет и полагал, что уровень здорового четырехлетки – его потолок. Виборг был оптимистичнее, если это можно назвать оптимизмом. Он считал, что мальчик может развиться до пятилетнего уровня. Но эти чародеи из клиники Фагона достигли большего. Вы видели Леона Одемара?

– Да.

– Он ведет себя, как нормальный семилетний ребенок. Фагон обещал, что ухудшений не будет, если, конечно, парень не подцепит инфекцию, поражающую мозг, – тогда неминуема быстрая деградация. Леон чувствует себя хорошо, способен полностью заботиться о себе. Карсон очень подходящий для мальчика человек, я только боюсь, что Одемары не смогут удержать парня от перемены работы.

– Есть ли какая-нибудь надежда на улучшение состояния молодого Одемара? Дальнейшего развития его мозга, скажем так? И что обещают специалисты?

– Он не встречался с ними после возвращения в Берн. Анна не хочет. Ей кажется, что общение с незнакомцами приводит Леона в ужас, и ему требуется длительное время, чтобы привыкнуть к новому человеку и понять, чего от него хотят. Виборг отошел от дел, и, конечно, Леон его не помнит. Мальчик и со мной был очень робок поначалу, но теперь мы большие друзья.

Граф нацарапал «дело двигается» на конверте, смял его, подошел к столу и бросил свое послание в корзину. Затем взял второй, надписал его и аккуратно положил в бумажник.

– Вы довольно расточительны с хорошей бумагой, молодой человек. – Терли захлопнул свой саквояж.

– Проклятая рассеянность. Все время забываю, что надо экономить. Как отнесся Леон к сегодняшней трагедии, доктор?

Терли, направляясь к двери, остановился на полпути.

– Мальчик ничего не знает об этом. Он спросит о Матиасе раз или два, а потом забудет его. А теперь мне пора. Надеюсь, мы увидимся снова в более веселой обстановке.

Он улыбнулся и исчез в коридоре. Граф подумал, что такой доктор способен скрасить почти любую ситуацию.

«Семейный врач должен быть жизнерадостным, – размышлял он. – Уметь наращивать новую кожу… А иначе они станут бесполезны – они призваны облегчать страдания, а не просто сопереживать».

Граф выключил свет и вышел в коридор: темно и тихо, лишь одна затененная лампочка озаряла участок потолка, а дальние углы тонули во мраке. Лампа Психеи не горела, и только венок виднелся в арочной нише. Когда Граф дошел до площадки, где находилась эта ниша, слабый звук заставил его обернуться: дверь спальни Леона открылась, и молодой человек вышел наружу. Он был в рубашке с закатанными рукавами и расстегнутым воротом, с гребнем в руке – очевидно, шел в ванную.

Заметив Графа, он остановился. В полутьме Леон казался огромным и страшным: гигантская шагающая кукла с застывшей улыбкой, начиненная каким-то таинственным механизмом.

Спустя тысячи минут молчания парень спросил:

– Вы теперь живете здесь?

– Очень разумный вопрос! Нет.

– Тогда приходите снова поскорее.

– Благодарю, я приду.

Граф отправился вниз, раздумывая, как бы он отреагировал, если бы одна из этих больших рук коснулась его сзади между лопаток.

Порывшись в шкафу под лестницей, он нашел свои шляпу и пальто и вышел в вестибюль – навстречу ему откуда-то из темноты шагнул Йост Карсон.

– Господин Граф, вы уходите?

– Да, наконец.

– Но сейчас всего половина десятого.

– А я-то подумал, что уже наступило послезавтра.

– Устали? Я тоже. Но если бы вы уделили мне несколько минут…

Карсон выглядел не просто усталым. Он казался измученным и истощенным. Граф подумал, что напряжение тяжелого дня поставило бывшего журналиста на грань нервного срыва, и, обреченно кивнув, сказал:

– Столько минут, сколько вам понадобится.

– Мне не хотелось бы кого-нибудь разбудить. Не спуститься ли нам в биллиардную?

Они вместе вышли на улицу и направились к калитке в изгороди; Карсон открыл ее своим ключом, затем, когда они вошли в мощеный дворик, снова закрыл. Справа чернели голые деревья и кусты, а за ними простиралось снежное поле. Скоро здесь зазеленеет свежая трава. Карсон открыл дверь кухни, и они вошли в небольшую прихожую, за ней начинался коридорчик с двумя дверями – справа и слева. Карсон открыл правую и повернул выключатель.

В большой комнате находились биллиардный стол, стол для пинг-понга, два столика для бриджа и несколько стульев. Вдоль южной и западной стен тянулись диваны, напротив длинного окна у восточной стены располагался камин.

– Здесь холодно! Может, стоит затопить?

– Не нужно, я останусь в пальто.

– Хорошо.

Не снимая верхней одежды, они уселись на диван возле двери, шляпы положили на кожаную спинку и с удовольствием откинулись на нее – двое усталых мужчин в холодной комнате.

– Приятное место, – протянул Граф. – В жаркую погоду здесь должно быть особенно хорошо, снаружи сад.

– Да. Матиасу Олдемару оно очень нравилось. Он словно живой стоит перед моими глазами: загоняет в лузы шары, заканчивая партию, помахивает ракеткой… Он хорошо играл. В пинг-понг обставлял всех. Он мне нравился, хотя и не очень хорошо думал о нас.

– О ком – «о нас»?

– Других, не Одемарах.

– Не может быть!

– Я не осуждаю его. Мы действительно заполонили весь дом. Но Анна Одемар, кажется, здорово переживала. Знаете, он думал о вас и ваших книгах, говорил о вас вчера – после того, как мы узнали, что вы к нам придете, – и сегодня за обедом. Господин Граф, он просил вас вернуться сюда сегодня вечером?

Граф закурил сигарету.

– Что заставляет вас так думать?

Карсон подвинул ногой напольную пепельницу ближе к Графу и пояснил:

– Вряд ли вы оказались здесь случайно. У Матиаса была возможность поговорить с вами наедине – днем, когда он провожал вас.

– Но и господин Фридрих Одемар разговаривал со мной наедине.

– Он не стал бы действовать подобным образом.

– Но зачем же господину Матиасу Олдемару понадобилось приглашать меня?

Карсон достал сигареты, открыв пачку, долго рассматривал их и, наконец, выбрав одну, сказал:

– Мне очень сложно определить свое нынешнее положение. Мне хотелось бы обсудить ситуацию, и, в зависимости от результатов, я дам вам ответ. Хильда Гаст знала моих родителей, она нашла мне – в тот момент совершенно беспомощному – эту работу. Но платит мне госпожа Одемар, Леон – мой подопечный, если, я полагаю, вы можете его так назвать. И я пользуюсь гостеприимством Фридриха Одемара. А Фридрих Одемар обращается со мной с поистине королевским благородством.

– И я должен сказать, по отношению к кому вы обязаны соблюдать лояльность? – Граф повернул голову, чтобы посмотреть на молодого человека.

Карсон, однако, не ответил на этот взгляд; уставившись в одну точку, он продолжил свой монолог:

– Я не сказал бы ни слова ни вам, ни кому-либо еще, если бы не личный мотив – это Хильда Гаст. У меня нет ни единого атома доказательств своих, может, и безумных, предположений. Я надеюсь, вы в состоянии дать мне совет и затем позабыть о нашем разговоре… Все мои утверждения основаны на догадках, на случайных намеках – больше ничего у меня нет.

– Вы можете довериться моему благоразумию.

Карсон посмотрел на Графа – безумный блеск его ввалившихся глаз наводил на мысль о приступе лихорадки. Не отводя взгляд, молодой человек резко сказал:

– По крайней мере, я уверен, что вы не хлопотун-исправитель, который вмешивается в чужие дела, чтобы потом распускать отвратительные сплетни.

– Да уж, пожалуй, я за собой такого никогда не замечал, – согласился, улыбаясь, Граф.

– Откровенно говоря, мне плевать на всякие там высокие материи, только личная привязанность толкает меня на эту беседу. Родители Хильды погибли в горах. Появилась госпожа Гаст, устроила ее в школу, затем снова исчезла. Я знал ее еще ребенком. Она во многом осталась прежней – не требует объяснений, не смотрит пренебрежительно, не гонится за славой или деньгами. К сожалению, вы не знакомы с ней, и вам сложно понять мое отношение к этой чудесной девушке.

– Постараюсь напрячь свое воображение.

– Дело в том, что она совершенно не способна сражаться за свое благо, и у нее нет никого, кто бы присматривал за ней, кроме госпожи Гаст… Я остался здесь вместо того, чтобы отправиться на фронт, поскольку считал – и считаю – не имею права бросить ее одну. Фридрих Одемар – благороднейший человек, но он потворствует Беате, а та предпочитает держать Хильду в Витчерхиире под присмотром двух упрямых слуг. Госпожа Одемар бесполезна, она не обладает никаким авторитетом в семье и не в состоянии ходить… А теперь я пришел к мысли, что с госпожой Эмма Гаст в самом деле что-то неладно. Мне она никогда особенно не нравилась, но я всегда считал ее принципиальной женщиной. Позднее мне пришлось изменить свое мнение.

– Позднее… это когда?

– После неприятности с книгой – томиком гравюр. Этот случай поставил все с ног на голову, и, похоже, беда серьезнее, гораздо серьезнее, чем исчезновение гравюры из книги. Я знаю – Матиас Одемар думал, что картинку вырвал Леон: я слышал, как он расспрашивал бедного парня. Леон не понимал, о чем идет речь. Он приятный парень, он был бы еще лучше, если бы имел на это шанс. Мне он нравится: всегда в добром расположении духа, никогда не бывает мрачным или капризным. Конечно, он вполне мог испортить книгу, но я так не думаю. Матиас узнал что-то еще – подслушал разговор этих двух женщин или нашел какое-то письмо. Старик хотел избавиться от нас и ради Беаты не остановился бы ни перед чем. Вы удивлены? Беата Одемар ненавидит всех, не относящихся к их семье, лютой ненавистью. – Карсон наклонился вперед, опираясь локтями в колени. – Так вот, мое предположение состоит в том, что Эмма Гаст вызнала какую-то тайну Анны Одемар – связанную с Леоном, разумеется. Они жили много лет во Франции, возможно, встречались. Наверное, Леон, находившийся под наблюдением местных психиатров, что-то натворил, а Эмма Гаст – единственная на всю Швейцарию – знает об этом и теперь требует деньги за молчание.

– И что же сделал бедный парень?

– Скорее всего, речь идет о какой-нибудь бессмысленной проделке, которую человек, находящийся в здравом рассудке, не стал бы совершать. Понимаете, Леона нельзя оставлять без присмотра, как нельзя не регулировать движение на оживленной улице. Сейчас Анна Одемар может не волноваться – он ведет себя настолько прилично, что порой забываешь о его существовании. Но психически нездоровым людям, типа Леона, нельзя допустить ни единой ошибки, понимаете? Единственный провал – и все. Санаторий для душевнобольных, заведение закрытого типа и тому подобное. Анна Одемар считает, что парню лучше находиться в нормальном человеческом окружении, а вдали от нее он превратится в упрямого идиота.

– Но откуда у вас появилась мысль, что Эмма Гаст шантажистка?

– Любой, имеющий глаза, видит, что между нею и Анной Одемар что-то произошло. Анна Одемар находится в ужасном напряжении, а ее компаньонка не оставляет ее ни на минуту. Комната словно полна динамита. Я заметил, что это как-то связано с телефоном. Эмма Гаст не сводит с него глаз, а Анна Одемар никогда не прикасается к нему. Аппарат стоит в дюйме от ее руки, но сегодня вечером, когда позвонили господину Матиасу, трубку пришлось взять мне. Между прочим, вы знаете, что никто не потрудился позвонить Хильде и сообщить ей о смерти старика? Матиас так нравился ей. Я позвонил ей сам, но торжественно поклянусь Фридриху Олдемару, что этого не делал.

– Не звонили Хильде Гаст?

– И не писал, и не встречался с нею. Он думает, что девушка склоняется – под моим же давлением! – к специфическим, «бесчестным» отношениям со мной! Он полагает, что я веду себя как монополист, а потому ей следует обзавестись другими приятелями и потом уже выбирать. Я не осуждаю его. Я – не самое удачное приобретение, не смогу прокормить даже канарейку. Но как она может встречаться с другими мужчинами, и вообще с кем бы то ни было, в этом Витчерхиире?

– Условия военного времени не способствуют расширению круга знакомств.

– Ну, они вряд ли помешали бы. Просто Анна Одемар мечтает очистить от нас дом, и эта акция в отношении Хильды – просто проявление ее пассивного сопротивления.

– Вполне возможно, но почему вы считаете, что шантаж как-то связан с телефоном?

– Я просто изложил вам свои наблюдения. Понимаете, я подумал, что, например, кто-нибудь, осведомленный о тех давних событиях, должен появиться в Берне и рассказать о проделках Леона – вот его-то звонка они и ждут. А Анна Одемар ужасно боится огласки, а Эмма Гаст хочет поговорить с приезжим наедине и заполучить независимого свидетеля. Тогда ее угрозы обретут большую значимость, и бедная госпожа Анна встанет перед необходимостью расплатиться или чем-то в этом роде. По-моему, она и остается-то здесь из-за того, что госпожа Гаст выкачивает из нее все деньги. И копит.

– Это нелогично, господин Карсон.

– Ну, наверное. Я лишь делюсь с вами своими соображениями о том, что происходит здесь с четверга прошлой недели.

– Вы ни слова не сказали бы об этом, если бы Матиас Одемар не был убит сегодня вечером?

– Верно. – Карсон выпрямился, бросил сигарету и посмотрел на Графа. – Значит, вы согласны со мной – это не несчастный случай. Матиас хотел обсудить с вами сложившуюся ситуацию, поговорить о проделках Леона или о шантаже Эммы Гаст… И его вытолкнули из окна, чтобы не допустить вашей встречи. Я обрадовался, когда увидел вас вечером, но я не верю в чудеса. Ваше появление навело меня на мысль, что все это не случайно – ни ваше возвращение, ни смерть Матиаса Одемара за пять минут до этого. А кто станет жертвой следующего преступления, на которое пойдет эта Гаст? Что если следующей жертвой станет Хильда? А меня к тому времени уже призовут на службу бог знает куда!

Граф потушил сигарету, затем заговорил дружелюбно, но без энтузиазма:

– Вы – в трудном положении, которое, однако, создали себе сами. Посмотрим, сможет ли ваш пылкий ум справиться с парой ясных вопросов. Каких действий ожидал от меня Матиас Одемар?

– Как я могу ответить, если не знаю, что он обнаружил? Наверное, надеялся получить совет, как справиться с Эммой Гаст: например, как ее напугать и без шума выгнать.

– И чего вы хотите от меня?

– Того же, что и он, если… – Карсон моментально потерял всю свою самоуверенность – теперь рядом с Графом сидел несчастный юноша, истерзанный страхом за свою возлюбленную. – Если только вы согласитесь помочь. Но я подумал, что если вы согласились помочь советом ему, то не откажете и мне. Раз он мертв.

– И, по-вашему, затевается еще одно убийство? Вы готовы обратиться к преступнице открыто, при всех, с предостережением?

– У меня нет доказательств. Анна Одемар не скажет, что та покидала комнату, побоится. Нидербергер уже задавал им вопросы, и они подтвердили, что все трое находились в гостиной.

– А если бы доказательства нашлись?

– Я бы сообщил полиции. Хильду это не убьет – они ведь не близкие родственники. Главное – избавиться от этой женщины. Может случиться кое-что и похуже, чем суд над убийцей.

– Похуже для Хильды Гаст?

– Да. Если бы вы только помогли вытащить девушку из когтей этой ведьмы!

– Должен сказать, что хотел бы иметь какие-нибудь факты, подкрепляющие ваши поразительные гипотезы. Вы были в гостиной, когда Нидербергер опрашивал дам. Как они себя вели?

– Анна Одемар была напугана, она не отводила взгляда от Эммы Гаст, а когда говорила, зубы ее стучали. Эмма Гаст держалась, как обычно, но чувствовала себя, видимо, не очень хорошо. Я подумал, что она близка к обмороку.

– Она небольшого роста и не первой молодости, впрочем, чтобы вытолкнуть старого джентльмена не требуется большой силы. Но как неосторожно… Вы, же были в соседней комнате.

– Она этого не знала. Обычно я не поднимаюсь к себе, чтобы помыться, если оказываюсь на втором этаже, пользуюсь ванной комнатой в конце большого коридора. А сегодня вечером я решил привести в порядок ногти, на случай, если мне предстоит играть в бридж. Эмма Гаст сидела в гостиной слева от камина и не могла видеть, куда я пошел. Поднимаясь следом за Матиасом Олдемаром, она – естественно – не подвергалась никакой опасности, а затем ловкость и быстрота уберегли ее от неприятных вопросов. Она выскочила из комнаты и спряталась на черной лестнице.

– Рискованно.

– Но, видимо, лучше, чем позволить старику Олдемару поделиться с вами своими наблюдениями. С другой стороны, ведь ей ничто не угрожало. Я услышал вопль, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы определить, откуда он донесся. Вы знаете, как это бывает, когда вас застают врасплох. Затем я побежал к нашей ванной, открыл одну дверь, другую – и, конечно, ни на что уже не смотрел, а только в открытое окно – на его тело, лежащее внизу. Когда я в первый раз высунулся, оно еще сползало с изгороди. – Карсон провел рукой по лбу. – Не могу забыть этого. Кошмарное, невероятное зрелище, хотя я видывал и похуже. Но это стоит у меня перед глазами.

Граф встал, поднял воротник и надел толстые перчатки. Его голос звучал глухо и печально:

– Я видел его на снегу. И тоже вряд ли забуду.

Карсон взглянул на собеседника.

– Вы сможете сделать что-нибудь?

– Подумаю. Я приду завтра, тогда и продолжим разговор.

– Вернетесь? – Все еще сидя, Карсон, нахмурившись, смотрел на него.

– Да. Я принесу Фридриху Олдемару обещанное первое издание.

– Во-первых… смотрите! Это неподходящий повод. Анри вас не пропустит.

– Ну, возможно, кто-нибудь пригласит меня войти – как вы сегодня вечером. – И Граф слабо улыбнулся.

Граф добрался до кафе, где оставлял книги, взял их и поехал домой. Он положил сверток на стол в кабинете, а тонкий зеленый томик взял с собой наверх – в библиотеку.

Его жена и Эмилия Ингольд играли в трик-трак. Клара вскочила с места и, как обычно, бросилась к мужу: Эмилия выглядела разочарованной.

– А где Стефан? – спросила она.

– В пригороде.

– Тогда я ухожу.

Это вовсе не означало, что Эмилия могла находиться в доме Графа только в присутствии Стефана. Ей всегда нравилось бывать у Графов – по поводу и без повода, но тут ей как бы напомнили избитую истину: ни один мужчина не выносит вида лишней женщины.

– Я вас не отпущу, – сурово проговорил Граф. – У меня есть для вас работа.

Лицо госпожи Ингольд просветлело.

– Вы сказали «работа»?

– С полной почасовой оплатой и возмещением всех расходов. Но больше я вам ничего не скажу, потому что умираю от голода.

Клара бросилась в тесный лифт, Эмилия последовала за нею. Граф плеснул себе красного вина, поколебавшись между легким «Пино» и терпким «Мальбеком», и, выбрав последнее, принес из холла телефон, поставил его рядом с честерфилдовским креслом и, умиротворенно развалившись на кожаных подушках, позвонил в гостиницу «Адлер».

После долгого ожидания ответил мрачный голос Стефана:

– Вас не прикончили?

– Нет, а вот с другим произошел несчастный случай. С тем, кто ждал меня.

Наступила пауза. Затем Стефан сказал:

– Вы мне этого не говорили…

– Подробности… в утренних газетах.

– По-моему, наши меры предосторожности совершенно излишни. Бодрствующие люди сохранились, наверное, только на центральной станции. У телефонного коммутатора никого нет, все как вымерло. Ночной клерк послал вызов, но теперь снова уснул.

– Излишняя осторожность не повредит.

– Вы были на месте?

– Дважды: сначала воспользовался центральным входом, а потом – дверью в стене. Несколько человек, независимо друг от друга, попросили меня повторить визит.

– У вас появился неплохой шанс получить очередное письмецо.

– Я уже получил его. Оно ждало меня на том же месте. Вторая половина расписания. Тоже есть стрелка, только направлена она за пределы листка.

Стефан задумался.

– Прочь из дома? И косвенное указание на то, что стоит взглянуть на ситуацию под другим углом?

– Похоже, что так.

Последовала очередная пауза, наконец Стефан сказал:

– Я думаю, что понял.

– Правы мы или нет – будем действовать, как договорились.

– Но каким образом?

– Я все обдумаю и позвоню тебе утром. У нас в гостях госпожа Ингольд, я могу послать ее.

– Буду рад компании. Здесь всего один постоялец – старик, который явился на ужин в гетрах и ермолке.

Граф положил трубку и уселся поудобнее перед маленьким столиком, на который Эмилия аккуратно поставила блюда с бисквитами, сыром и холодным цыпленком. «Интересно, почему они со Стефаном не поженятся», – вяло размышлял Граф, наблюдая за девушкой; хотя, впрочем, возможно, они и женаты, но стесняются объявлять об этом.

Явилась Клара с блюдом фруктов и кофейником растворимого кофе. Граф набросился на еду. Прошло немало времени, прежде чем он перевел дух и наконец заговорил:

– Благодаря вам, я воскрес…. Ну, а теперь перейдем к делу. Оказалось, что дом Одемаров совсем не похож на обитель мира и света. Зло, пока бесформенное, но все более обретающее плоть, обитает в нем. Я не в состоянии рассказать о нем сегодня – уже слишком поздно, и я основательно устал. Эмилия, будьте так любезны, возьмите зеленую тонкую книгу, что лежит сейчас на столе. Я не хотел бы залить ее кофе.

Девушка вытащила книгу гравюр из футляра.

– И откройте ее на картинке с названием «Замок и владения Люциуса Лафранчи».

– Вот она, – сказала Эмилия, – замок прямо из сказки! Это тоже на Тунском озере? Я его не видела.

– Это в прошлом. Может, его и нет сейчас. Поместите закладку на эту страницу и найдите «Классический дом полковника Жаннери».

– Нашла.

– Клара, ты не принесешь увеличительное стекло с моего стола.

Клара моментально выполнила просьбу.

– Книга, – продолжал Граф несколько невнятным голосом, потому что его рот был набит цыпленком, – когда-то содержала еще и вид Витчерхиира, наследственного гнезда Одемаров. Тот дом сгорел, и на его руинах был возведен новый Витчерхиир.

– Здесь есть кусочек с описанием его. – Эмилия потыкала пальцем в страницу. – Но сама гравюра вырвана.

– Картинка, изображающая старый Витчерхиир, была изъята неизвестно кем и неизвестно когда. Умерший двадцать лет назад от пневмонии господин Клаус Одемар очень любил листать эту книгу. Когда я сам, не торопясь, перелистал ее сегодня днем в библиотеке Одемаров, мне бросилось в глаза одно интересное обстоятельство – господин Клаус использовал книгу как столик для письма. На тех гравюрах, которые Эмилия нашла для меня – и на защитных листах, – я обнаружил выдавленные буквы. Пожалуй, эти буквы отпечатались на гравюрах через защитные листы.

Эмилия, внимательно рассмотрев один из листов, уверенно произнесла:

– На картинке Люциуса Лафранчи писали письмо. Клара, вы можете рассмотреть подпись?

– Там есть заглавное «К» и еще какие-то маленькие буквы…

– А сам текст можно прочесть? – спросил Граф.

Женщины хором отвергли такую возможность, а Клара – в качестве подтверждения своих слов – протянула ему листок, на котором написала то, что ей удалось разобрать в подписи: «К», точки, «д» и «р» в указанной последовательности.

– Ну, вот, – удовлетворенно проговорил Граф, – «Клаус Одемар». Попробуем вторую гравюру.

Женщины снова принялись за работу, и вскоре Клара передала Графу результаты реконструкции: из распознанных букв она составила два сочетания: «Моя дорогая…» и «…так беспокоишься…»

– Он был в Витчерхиире, она – во Франции или где-то еще с их мальчиком. Он, вероятно, писал ей почти каждый день, причем, будучи, видимо, не очень аккуратным человеком, использовал все, что подворачивалось под руку – в частности, карандаш, – продолжал Граф. – А точнее – карандаши, иногда твердые и острые, иногда мягкие и тупые. Вот таким способом Клаус Одемар – совершенно бессознательно – оставил факсимиле своих записей на страницах столь любимой им книги. Конечно, он никогда бы больше не положил свою тонкую писчую бумагу на защитный лист гравюры, если бы заметил, что из этого получилось.

– А еще мы узнали, – вставила Эмилия, – что он любил свою жену.

– Мы узнали бы гораздо больше, если бы прочитали вырванные страницы. Я думаю, их удалили из томика в тот день, когда пришла посылка из Витчерхиира – ну, или на следующий, – потому что потом, в среду 22-го, мой клиент выбросил из окна первое послание. За ним последовали еще четыре бумажных комка, прежде чем я получил то, которое мне вчера принес Шваб.

– Ты должен найти картинку? – спросила Клара.

– Это сложно. Мой клиент не просил меня об этом, но некоторые обитатели особняка – просят, а один особенно – Матиас Одемар.

– Но передумал?

– Нет, просто ему больше ничего не нужно – он умер несколько часов назад, прямо перед моим возвращением в тот дом.

Клара и Эмилия уставились на него.

– К сожалению, его убили, – вздохнул Граф. – Так что он не смог посодействовать мне в поисках картинки.

– Гарольд… – Клары умоляюще уставилась на него. – Не ходи больше туда!

– Я должен вернуться и найти гравюру.

– Но если ваш клиент не хочет, чтобы ее нашли, чего же тогда он хочет от вас? – спросила Эрлайн.

– У меня есть предположение, и Стефан, я думаю, сделал такое же. Я собираюсь забрать из Витчерхиира юную даму, которую зовут Хильда Гаст. Она – племянница давно умершего мужа приятельницы Анны Одемар, ее старой подруги.

– Забрать ее оттуда! И надолго?

– Не знаю. Если я правильно понимаю ситуацию – примерно на час. Но как, не встревожив и не напугав, убедить молоденькую барышню, которая, между прочим, работает в Витчерхиире, покинуть дом, не посоветовавшись с хозяевами, да еще и не вызвать при этом разговоров со стороны двух преданных ей слуг. У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

Эмилия дернула плечиком.

– Вряд ли это так уж трудно.

– Поверьте на слово. Это гораздо труднее, чем вы думаете. Стефан находится поблизости. Он должен приступить к выполнению задания завтра утром. Он не может пригласить ее на прогулку в автомобиле и устроить поломку, потому что автомобилей нет – езда для удовольствия запрещена. Он не может ее выманить под предлогом, что кто-то пострадал или болен, потому что она или слуги в первую очередь свяжутся с Одемарами. Стефан и я видели ее сегодня…

– Ты успел и там побывать? – воскликнула Клара.

– Мы заходили вдвоем и вроде бы очень ей понравились, но она знает обо мне как бы из вторых рук, а Стефан – совершенно незнакомый ей человек, артиллерист. Он не может пригласить ее прогуляться по снегу. Она не согласится. В качестве предлога сгодился бы какой-нибудь вид зимнего спорта, а просто бродить по сугробам? Кому же это понравится! Кроме того, прогулка не может быть слишком длительной – чересчур холодно.

Они сидели в молчании. Граф доел яблоко, закурил сигарету и опустился на подушки, закрыв глаза. После некоторого размышления Эмилия с сомнением спросила:

– Не могла бы я оказаться подругой какого-то старого школьного друга и куда-нибудь пригласить ее на ланч?

Граф ласково ответил, не открывая глаз:

– Нет, дорогуша, ничего не получится. – Он добавил: – Стефан и я – единственные знакомые, с которыми она должна свыкнуться за некоторое время.

– Тогда что же надлежит делать мне?

– Э-э-э… Выполнять обязанности офицера связи.

– Где?

– В гостинице «Адлер», в полумиле в нашу сторону от Витчерхиира.

– Когда?

– Завтра, если нам вообще удастся направить Стефана в этот дом.

Клара и Эмилия обменялись выразительными взглядами; но Граф вдруг вскочил на ноги – глаза его сияли, по лицу расползлась широкая улыбка. Он воскликнул:

– Идемте вниз. В подвал!

Недоумевающие женщины последовали за Графом в котельную. Граф включил свет и задержался, окидывая оценивающим ревнивым взглядом запасы угля, а потом устремился в аккуратный сухой дальний подвал, заставленный оконными рамами и корзинами; обогнув штабель новеньких досок, он открыл шкаф.

– Эти вещи я храню для будущих наследников, – пояснил Граф.

Взглядам полуночников предстали коньки, хоккейные клюшки, бейсбольная бита и сани спортивного типа, известные под названием «послушный летун».

– Госпожа Гаст увлекается зимними видами спорта, – продолжал он. – А вокруг Витчерхиира множество прекрасных склонов.

– Значит, Стефан должен пригласить ее кататься?

– Если он не соблазнит прекрасную амазонку, то это сделают санки! – Эмилия ироко улыбнулась.

– Оперативник Ингольд отправится с этой вещью завтра утром в гостиницу «Адлер». Надеюсь, не слишком утомительное задание, которое при достойной оплате покажется еще легче. Оперативник Ингольд может не стесняться в расходах. Она доставит «летуна» оперативнику Стефану, который отвезет его в Витчерхиир. Сама она зарегистрируется в гостинице «Адлер» и останется там до получения дальнейших указаний. При этом ей надлежит вести себя самым достойным образом в соответствии с правилами гостиницы.

Граф достал бумажник.

– Вот деньги на расходы. Я вам бесконечно благодарен, Эмилия. Теперь успех всего нашего предприятия в ваших руках – в ваших и Стефана. Мы должны действовать синхронно, причем мои действия полностью зависят от того, чего достигнете вы оба. Утром мне нужно будет позвонить Гарольду и сообщить, когда я смогу уйти из моей конторы, отправившись в дом Одемаров. Затем, надеюсь, он отчитается о проделанной работе, и я принесу благую весть в особняк – моему клиенту.

– Я в любом случае выполню свою часть.

– Боюсь, задача Стефана несколько сложнее. Не представляю, как он с нею справится…

– Господин Граф, извините меня за вопрос, но, кажется, вы не очень хорошо знаете, в чем там дело, не так ли?

– Беда в том, что мой клиент ничего не может мне рассказать. Слишком опасно.

Должность администратора гостиницы «Адлер» занимал невысокий австриец, немолодой уже человек, повидавший всякого на своем веку; поэтому он без особого удивления наблюдал, как утром 1-го февраля под навесом у входа остановился экипаж, и из него вышла молодая женщина – одетая в дорогой английский твид, но с огромными санками. Администратор вышел было, чтобы встретить ее с привычной приветливой улыбкой. Но другой гость в форме сержанта артиллерии сил оказался первым.

Он приветствовал гостью со сдержанным энтузиазмом и, не теряя ни минуты, приступил к переговорам с администратором по поводу хранения «послушного летуна». В итоге он получил разрешение оставить его в прихожей за боковой дверью гостиницы. Госпожа Ингольд тем временем зарегистрировалась, и ее проводили в номер.

Администратор навалился грудью на широкую гостиничную стойку – ему очень захотелось поболтать с дневным дежурным:

– Я знаю только то, что вижу собственными глазами. Эта шляпка и костюм дорогого пошива, но явно не по размеру. Однако, она не похожа на служанку какой-нибудь богатой дамы. Она и этот Галлер… Зачем он привез ее в этот отель? Если он решил просто потратить деньги, почему выбрал для этого такой сезон, когда кафе закрыто и нет оркестра?

Клерк ответил язвительно:

– Местный зимний спорт. Лучшее, что им остается, поскольку лыжные поезда не ходят.

– Они что, собираются кататься на санках?

Но Стефан и Эмилия, плотно пообедав в половине третьего, спустились в холл и устроились у камина. В половине четвертого Стефана позвали к аппарату.

– Я освобожусь через полчаса, – сказал в трубку невидимый Граф. – Тебе придется действовать на свой страх и риск. Позвони сразу, как только выяснишь настроение нашей барышни. И постарайся подержать ее вне дома часа два, мне этого хватит. Пожалуйста, поосторожнее в реализации несчастного случая – пусть это будет мягкое соскальзывание. С «летуном» все в порядке. Веревки я проверил.

Стефан никогда в жизни не катался на санях. Их вид напомнил ему совсем не радостные дни его ранней юности, когда он месил черную слякоть улиц родного Вильно, развозя по домам уголь. Он с горечью думал, что сам напросился на роль дурака, но не протестовал и только констатировал неоспоримый факт: «летун» выглядит отлично.

– Я изменил свое решение после утреннего звонка… Между прочим, где сейчас администратор?

– Читает юмористическую газету.

– Помнишь, я говорил, что лучше провести все необходимые мероприятия, как только ты попадешь в дом. Правда, обитатели этого унылого местечка могут обнаружить, что аппарат не в порядке.

– Нет, они ничего не заметят.

– Как это не заметят? А если они вздумают позвонить в Берн? Раз у них есть телефон, значит, это как-то связано с безопасностью кантона. Хотя бы очень косвенно.

– Да пусть звонят куда угодно, но до них никто не сможет дозвониться. Когда в телефонном аппарате неисправен звонок, этого не знает никто, даже телефонный оператор, и все мучаются до тех пор, пока кто-нибудь не свихнется, пытаясь дозвониться и не отправит гонца в службы связи. Неужели вы никогда не слышали о такой неприятности?

– Не только слышал, но и сталкивался лично.

– Вот видите! За два часа они вряд ли обратят внимание на странности аппарата, а если и встревожатся, что ж, решить проблему за столь короткий срок невозможно. Скорее всего, на это уйдет две недели.

– Тогда изолируй их при первой же возможности. Я хотел бы подбодрить клиента не только тем, что Хильды Гаст не будет в указанном месте, но и фактом отсутствия связи с ближайшей гостиницей.

– Через полчаса вы услышите меня.

Стефан вытащил «летуна» из гостиницы и поволок его по дороге. Администратор проводил его равнодушным взглядом.

– Даже не взял ее с собой. – Австриец с деланным возмущением пожал плечами.

Поздние сумерки позволили Стефану обходиться без фонаря. У него был мощный фонарь, и он, не колеблясь, пустил бы его в ход, если бы знал наверняка, что освещенной окажется только внутренность чердака, – господин Утзингер, отправившись по каким-нибудь делам в гараж, мог не только заметить свет, пробивающийся из-за голландских ставней, но и обнаружить, что они не закрыты до конца. Стефан снова вынул свой набор инструментов и в полутьме атаковал нехитрый замочек шкафа. Западное окно находилось совсем рядом.

Дверца легко открылась на разболтанных петлях. Что там говорила Хильда Гаст вчера вечером? Она искала картинку старого Витчерхиира повсюду, кроме одного или двух закрытых на замки шкафов для одежды – их заперли, когда семья осенью перебралась в Берн. Этот, видимо, был одним из них, но летней одежды в нем не оказалось. Шкаф был пуст, если не считать квадратной шерстяной сумки на одном из десятка крючков, прикрепленных гораздо выше головы Стефана: ажурная сумка для рукоделия – обозначенная большими вышитыми буквами Э. Г., – висела в том самом месте, где сходились две стены, служивших стенками треугольного шкафа.

Эмма Гаст оставила в Витчерхиире не только свою сумку, она оставила и работу. Холодно поблескивали стальные спицы, воткнутые во что-то вроде массы желтой вязаной шерсти, видневшейся сквозь кружево стенки, вместе с тугим клубком шерсти.

Стефан подумал, что гравюра из тома вряд ли свободно поместилась в сумку госпожи Гаст. Он почти удовлетворился результатами осмотра, но, приученный к методичности и неторопливым размышлениям, решил не спешить – впрочем, он всегда внимательно обследовал объект снаружи, прежде чем приступать к раскрытию внутренних тайн… Но впоследствии ему так и не удалось понять, почему, прежде чем шагнуть в шкаф, он вынул из кармана фонарь и посветил внутрь. Яркий луч скользнул по потолку, по стенкам и по полу… – вернее, он ушел куда-то вниз, поскольку пола не было.

Стефан стоял одной ногой на выступающей нижней части рамы и смотрел в черный зев колодца; и его мысли – когда он снова смог думать – выстраивались в следующую логическую цепочку: Граф утверждал, что поскольку вторая стрела не указывает в расписании на строку «Берн», она не означает возвращение Хильды Гаст в столицу кантона – девушка просто должна покинуть Витчерхиир. Но зачем, если загородный дом Одемаров для нее безопасен? Значит, что-то ей угрожает, а Стефану следует это что-то найти. Он и нашел – значит, Граф был прав. Стефан вспомнил, как Хильда – с улыбкой – сказала ему, что один из этих угловых шкафов не занят фарфором. Возможно, Граф и догадался бы, что этот вскрытый Стефаном угловой шкаф находится точно над тем, который они видели в столовой, – тогда вполне логичным выглядело бы заключение, что длинный ложный шкаф, а вернее, шахта или колодец, пронизывает старый дом от подвала до верхнего этажа. Когда Витчерхиир был построен, он, вероятно, обогревался только открытым огнем – каменным углем, древесным углем, просто дровами – в сырые летние ночи, а за створками фальшивых шкафов пряталось несложное подъемное устройство, с помощью которого вязанки и корзины с топливом доставляли в верхние спальни.

Но теперь в доме имелось внутреннее паровое отопление: кухня и прачечная переехали из подвала на первый этаж, а бывшая шахта, перегороженная полами, превратилась в обычную встроенную мебель. Хильда Гаст намекнула – может, сама того не желая, – что секция шкафа в столовой была оставлена в своем прежнем виде.

Стефан встал на колени и осмотрел мощные скобы, вмурованные в кирпичную стену – на них-то, видимо, и лежал кусок пола треугольной формы, который, очевидно, вынимался достаточно легко. Сержант внимательно осмотрел комнату и вскоре увидел то, что искал, – треугольник из дерева, который, в сущности, мог быть чем угодно, хоть столешницей. Он лежал у стены за стопкой занавесей.

В верхней части – на потолке шкафа – фонарь осветил остатки подъемного механизма: вероятно, именно они заставили его насторожиться и сделать инстинктивную паузу на краю зияющей пустоты. Что ожидало его – мгновенная смерть? Вряд ли: полет до пола в подвале длился бы целую вечность. Поднимаясь с коленей, Стефан обнаружил, что тело его сотрясает противная дрожь, и не холод или страх за свою жизнь были тому причиной, а ужас перед торжествующим злом. В этой ловушке было нечто настолько лукавое, домашнее и, одновременно, такое чуждое этому миру, этому времени, людям, которые находились в этом доме! Но ведь кто-то из тех, кто бывал здесь, расставил капкан на… Родственника? Домочадца?

Конечно, хитроумный убийца охотился не на случайного гостя, вроде Стефана, и не на Утзингеров. Его целью была Хильда Гаст. Кто-то позвонил бы или написал ей письмо с просьбой прислать в Берн тетину сумку для рукоделия, которая висит в шкафу на чердаке, – но девушке понадобился бы ключ. Скорее всего, ей бы сообщили, где тот находится. Ясное дело, сей металлический предмет надежно спрятан от госпожи Утзингер – в таких делах случайность недопустима, – но при этом его легко достать. К тому же вряд ли он лежит далеко от ловушки.

Стефан нашел ключ за три минуты – он оказался на дне старой красной коробки для ножниц, среди всяких мелочей в единственном ящике стола вишневого дерева с поврежденной столешницей и отломанной ножкой. Антикварная вещь, отремонтировать которую дороже, чем купить новую.

Стефан выбрал железную клюшку из мешка с принадлежностями для гольфа и с ее помощью снял ажурную сумку с крючка – там оказались наполовину связанный свитер и клубок шерсти. Он держал все это в руках и пытался придумать, как ему действовать дальше. Он мог повесить на место сумку, закрыть шкаф и унести ключ. Ловушка сохранится и, но, несомненно, Хильда Гаст окажется в безопасности. С другой стороны, Стефан прекрасно знал, что не покинет Витчерхиир, пока ловушка не обезврежена. Он должен посоветоваться с Графом, и чем скорее, тем лучше.

Он прицепил рукоделие обратно на крючок, вернул на место клюшку и закрыл дверь шкафа. Стефану отчаянно хотелось уложить треугольный пол на его скобы, но он удержался – в конце концов, ему уезжать пока не надо.

Он спустился по черной лестнице этажом ниже и вошел в спальню. Здесь также находился запертый на замок псевдошкаф. Гарольд открыл его: пустые крючки, пола нет, из стен торчат скобы. Ликвидировав следы взлома, он отряхнул пыль с брюк, закрыл дверь и вышел по главной лестнице в гостиную. Хильда в розовом свитере и теплой юбке ждала его. Он извинился за задержку – повязка отняла массу времени, но зато теперь хромота почти незаметна.

– Но вы не очень-то повеселели, Стефан. Вам больно?

– Нисколько. Подождите меня еще минуточку – я только втащу сани в ваш подвал. Пусть постоят там до завтра.

– Ради бога, предоставьте это господину Утзингеру!

– Зачем же утруждать пожилого человека? Да и вам не стоит спускаться, я знаю, где лестница.

Надев пальто и шляпу, он вышел наружу и, схватив сани в охапку, внес их со двора прямо в подвал – в первую дверь налево – туда, где прежде размещалась обширная кухня Витчерхиира. В комнате сохранилась только старинная плита, правда, частично разобранная, а все остальное переехало этажом выше или доживало свой век на чердаке. Окна были плотно закрыты и зарешечены.

В юго-западном углу Стефан обнаружил фальшивый шкаф – дверцы его начинались на высоте трех футов над полом. Вскрыв очередной замочек, сержант с помощью фонарика увидел в глубине цементное основание шахты, а наверх колодец поднимался беспрепятственно – насколько хватало глаз.

Стефан шагнул назад, закрыл дверцы и замер. Свалившегося с чердака в это тесное пространство и пережившего падение никто не услышит и не найдет!

Почему должна была умереть эта девушка? И как убийца собирался объяснить этот несчастный случай позднее? Если только Эмма Гаст или ее помощник, придумав какое-то другое объяснение смерти Хильды, не намеревались забрать тело, восстановив полы по всей высоте шахты.

– Племянница по мужу, – прорычал Стефан и добавил несколько нелестных эпитетов в адрес Эммы Гаст. Если при этом он не назвал ее бесчеловечной ведьмой, то только потому, что ему был не знаком «Король Лир». Но затем мысль о Карсоне просто потрясла его. А ведь Йост Карсон был помощником госпожи Гаст! Вот она, тихая миролюбивая старушка! Стефан повидал всякого и был уверен, что люди, способные сотворить подобное, не существуют ныне, они жили когда-то, если верить истории. Они и эта подземная темница могли существовать в Средние века, ну, в крайнем случае, в восемнадцатом столетии. Но, оказывается, в начале ХХ века в стране ледников и старинных замков все это вполне реально. Какую же цену заплатит Карсон за деяния, подобные этим?

Когда сержант вернулся в холл по черной лестнице, госпожа Утзингер высунула голову из кухни и звонко объявила, что ужин готов.

– Мне только надо позвонить.

Он отправился в комнату с телефоном и позвонил Графу домой. Клара полным отчаяния голосом ответила:

– Стефан, он в особняке Одемаров. Домой не приходил. И мне никак не удается с ним связаться!

– Я попробую сделать это сам.

Он позвонил в дом Одемаров, но услышав суровый, с профессиональными интонациями голос, промямлил первое, что пришло в голову:

– Господин Шульц на месте?

– Вас неправильно соединили! – Несомненно, у аппарата дежурил полицейский. – Если уж пользуетесь связью, потрудитесь хотя бы объяснять девице у коммутатора, какой номер вам нужен.

Положив трубку, Стефан подумал, что там, в бернском особняке Одемаров, об этом инциденте тут же забудут, по крайней мере, узнавать о нем или докладывать вряд ли станут.

Через мгновение сержант позвонил в гостиницу «Адлер»: если ему придется отправиться в Берн, то Эмилию каким-то образом надо внедрить в Витчерхиир. Но клерк – к его ярости – информировал, что госпожи Ингольд нет на месте.

– Она наверняка в номере, – настаивал взбешенный Стефан. – Вызовите ее.

– Госпожа Ингольд вышла.

Стефан бросил трубку, затем снова поднял ее и заказал экипаж к следующему поезду на Тун.

– Придется рискнуть, – сказал он себе. – Связи порваны. Очевидно, что-то не в порядке; но у меня хотя бы появится шанс в ближайшую пару часов прояснить ситуацию и отправить кого-нибудь сюда; на худой конец, всегда можно послать телеграмму.

Удрученный сержант вернулся в столовую, но вид еды не привлек его, он предпочел бы выпить и сожалел до глубины души, что Хильда не подумала обеспечить своего гостя стопкой кирша. Он терзался желанием рассказать девушке все, но не рискнул. Ему хотелось надеяться, что Хильда Гаст находится в полной безопасности и, возможно, никогда не узнает о подготовленной на чердаке ловушке.

У двери зазвонил колокольчик, и Стефан вскочил со стула. Он оказался в холле до того, как госпожа Утзингер вышла из кухни, и распахнул дверь, предполагая увидеть Карсона, но в темноте у входа стоял вовсе не Карсон…

Выбравшись из трамвая за несколько кварталов от дома Одемаров, Граф прогулялся по шумной Крамгассе до особняка, нырнул под аркаду и нажал на кнопку звонка. На двери не было ни вышедшего из моды венка, ни крепа. Они и не требовались. К этому времени все уже знали, что случилось здесь вчера вечером.

Чрезвычайно опечаленный Анри сказал, что Беата Одемар ожидает господина Графа, и взял из его рук «Искусство войны», чтобы аккуратно поместить в библиотеку. Вторую книгу Граф оставил при себе. Он самостоятельно разделся, убрал вещи в шкаф и прошел в гостиную.

Беата не слишком спешила на встречу, и Граф, маясь от вынужденного безделья, решил получше ознакомиться с убранством большой комнаты. Он стоял перед высоким камином, рассматривая выполненный во весь рост портрет какой-то дамы, вероятно, матери Фридриха Одемара. Ее тонкое, прелестное лицо смотрело на него с обещанием улыбки – вежливой, холодной улыбки. Ее локти были прижаты к бокам, вероятно, в характерной для того времени позе. На узком запястье висел крошечный веер. Ее точеный торс поднимался из пышной волны жесткого атласа жемчужного цвета, а стройная шея тонула в застывшей пене стоячего воротника. Голову красавица чуть откинула назад. Она казалась сдержанной, но не робкой; женственной, но решительной и властной, и еще Граф подумал, что ей вряд ли нравилось позировать.

– Как вам бабушка, господин Граф?

Он обернулся. Беата стояла позади него в дверях.

– В ней совершенство античной статуи, но я не смог бы влюбиться в Афину Палладу, к примеру.

– Наверное, с ней трудно было ужиться. Ужасный характер, но какая красота! Вам надо взглянуть на портрет девушки, которую она подобрала для дяди Клауса.

– Не такого рода девушка, как та, что он выбрал сам?

– Ничего общего, кроме белых муслиновых платьев для вечеринок, пока они не вышли из моды, и черных туфель. Но у бедной барышни не было матери, которая подбирала бы ей пару, потому она так и засохла на родительском дереве. Что это у вас? Книга гравюр?

– Да. Она очень интересна, даже в теперешнем поврежденном состоянии. Давайте посмотрим!

Они прошли в дальнюю часть гостиной, и Беата склонилась над помеченными страницами.

– Что же тут такого, господин Граф?

– Прочесть эти фрагменты писем без увеличительного стекла практически невозможно, но я думаю, вы сможете разобрать подпись вашего дяди Клауса.

– Да, вот она, очень отчетливо. Как это необычно. Он писал письмо, и остался след.

– Видимо, его подлинность признают и в суде, но предварительно я хотел бы услышать мнение адвоката. Красивый почерк, не правда ли?

– Это очень похоже на дядю – оставлять следы на книгах таким вот образом, исключительно по рассеянности. Вы знаете, он был таким добрым и деликатным, но очень небрежным и легкомысленным. Я помню его именно таким. Он, конечно, не намеренно испортил книгу. Он… – Беата посмотрела наверх, неожиданно поразившись чему-то. – Боже милостивый.

– О чем это вы? – Граф улыбнулся ей.

– Я подумала о его красивом почерке! Представьте себе, что он написал письмо, которое по каким-то причинам впоследствии решил не отправлять. Что-то такое, чего он не мог послать и порвал. И затем, предположим, он обнаружил следы на книге и понял, что их нельзя стереть!

– Неприятная ситуация – почти безвыходная.

– Вырвать страницу – проще всего. Дядя Клаус мог соблазниться простотой решения, но никогда не стал бы этого делать, не посоветовавшись с отцом. Он просто не смог бы вырвать гравюру из любимой книги и затем спрятать ее.

– Но если гравюра существует, то кому бы не хотелось, чтобы я нашел ее?

Беата казалась смущенной и даже напуганной.

– Тетя Анна наверняка не охотится за ней… Без своего кресла на колесах она не в состоянии ступить и шагу, а объяснить Леону, что и как надо искать, не смог бы и Господь Всемогущий. Господин Граф, эти следы только усложняют все дело. Наверное, я зря виню Леона?

– Честно говоря, я никогда не думал, что картинку вырвал Леон Одемар, – никогда не считал это действием умственно неполноценного.

– Он не обратил бы внимания на отпечаток письма.

– Нет.

– Выходит, мои рассуждения основаны на неверных предпосылках. В таком случае смерть кузена Матиаса… Это был настоящий несчастный случай? Дядя Матиас и я были так страшно предубеждены. Я должна ненавидеть мысль о том, что мы… Господин Граф!

– Да? – Граф улыбнулся ей.

– Пожалуй, нам лучше бросить эту затею.

– Так всегда поступают со мной, госпожа Одемар.

– Поступают как?

– Просят отыскать что-нибудь для них, а потом жалеют о своем порыве.

– Из-за этих оттисков писем все начинает выглядеть по-другому.

– А знаете, ваш отец не стал бы обращать мое внимание на утраченную гравюру, если бы сам вырвал ее.

– Он вырвал гравюру? Забавно! – Темные глаза Беаты отчаянно ловили взгляд Графа.

– Я подумал, что вас удивит, как далеко он способен зайти, оберегая посмертную репутацию брата.

Впервые Граф смог разглядеть фамильное сходство Беаты с бабушкой Одемар: отсутствующий взгляд, упрямо вздернутый подбородок, горделивая посадка головы.

– Ничего плохого он делать не станет… Кажется, вас посетила какая-то дикая идея…

– У меня не бывает диких идей. Зато она есть у вас… И я советую вам отказаться от нее.

– Даже не подумаю. Одемары неспособны ко лжи и обману ради сохранения репутации семьи!

Граф подумал, что бабушка Одемар, вероятно, была способна почти на все. Он вспомнил потрясающий портрет и очень живо представил себе, как тонкая рука этой восхитительной дамы выталкивает из окна ненавистную родственницу по мужу. Правда, в жилах бабушки текла кровь другого рода. Отогнав несколько пугающее видение, Граф дружелюбно сказал:

– Позвольте вас заверить, что у меня нет никаких подозрений в отношении вашего отца. Он обсуждал со мной пропажу гравюры, еще не зная о связанной с ней тайне. И уж, конечно, он и предположить не мог, что господин Матиас решил обратиться ко мне по той же причине, или что вы собирались сделать то же самое.

Беата задумчиво рассматривала замок Люциуса Лафранчи.

– Эти отпечатки писем дяди Клауса ужасно расстроят отца. Лучше, чтобы он о них не узнал.

– Не слишком ли вы его опекаете?

– Иронизируете?

– Вовсе нет.

– Он их не заметил – и слава богу. Бедный папа, он такой чувствительный! Господин Граф, у меня появилась еще одна мысль.

– Приятная?

– Совершенно ужасная, но, по крайней мере, не затрагивающая нас с вами… Предположим, что госпожа Гаст обнаружила следы письма, прочитала их и вырвала гравюру и защитный листок, а теперь шантажирует этим тетю Анну.

– И что же, по-вашему, написал Клаус Одемар? Для шантажа годится не всякая информация.

– Ну, например, он узнал что-нибудь… неприятное о тете. Но тогда он не решился послать ей письмо – надеялся обсудить некий инцидент при встрече. Но больше им не суждено было увидеться… Он умер.

– Мне казалось, они дружили.

– Возможно, она натворила что-нибудь до того, как они поженились.

– А если после?

– Нет. Они почти не разлучались до того дня, когда ему пришлось отправиться в Берн по делам, оставив ее с Леоном в Париже. Даже я замечала, что дядя Клаус любит ее.

– Значит, госпожа Гаст шантажирует вашу тетю не Леоном, а своим прошлым? Или прошлым госпожи Одемар?

– Больше я ничего не могу придумать, если, конечно, вы не ошиблись, и отпечаток письма дяди Клауса существует на самом деле.

– Значит, это госпожа Гаст вытолкнула кузена Матиаса из окна?

Глаза Беаты расширились от ужаса и изумления.

– Умышленное убийство? Мне это и в голову не приходило!

– Но ваш отец не хотел бы выносить сор из избы, не так ли? – Граф внимательно посмотрел на девушку.

– Если произошло умышленное убийство, то, конечно, оно должно быть раскрыто!

«Что же все-таки роднит Беату с бабушкой Одемар? Надменная дама наверняка прикрыла бы семейное убийство. Да и Фридрих Одемар постарался бы похоронить тайну в четырех стенах. А Беата?»

Граф взял у Беаты зеленый томик.

– Я только положу ее обратно в ларец, а затем мы поднимемся наверх и продолжим наши поиски.

– Вы ничего не узнаете от тети Анны или госпожи Гаст. Они снова спрятались в свои раковины.

– Все равно мне интересно взглянуть на них.

Они вошли в библиотеку. Граф направился к столу и положил сборник гравюр в инкрустированный ларец. Задержавшаяся в дверях Беата окинула взглядом шкафы с книгами и спросила:

– Так вы в самом деле собираетесь искать гравюру?

– Должен заметить, что теперь у меня лучшее представление о том, где ее искать.

– Ее будет легче найти, если не Леон прятал ее. Ведь разум ребенка действует так нелогично. Господин Граф, вы хотите начать поиски здесь? Это же титаническая работа… перерыть все эти книги.

– Сказать откровенно, я бы предпочел, чтобы ваш отец сам нашел ее.

Беата тихо произнесла:

– Но вы должны подсказать ему, где искать.

– Возможно, этого и не потребуется. Меня сейчас больше тревожит вот какой вопрос: официальная часть моего визита завершена, мы вышли из гостиной и теперь, по логике вещей, мне надлежит отправиться восвояси, но как же осмотр дома? Не слишком ли удивятся Анри или другая прислуга, встретив меня где-нибудь на лестнице?

– Разве вы не возьмете меня с собой?

– Ну, нет. Я не хочу вовлекать вас в свою своеобразную деятельность, Беата Одемар. Вам следует, образно говоря, умыть руки – например, поиграть на фортепьяно.

– Играть на фортепьяно? Вы это серьезно?

– Вполне, я бы с удовольствием послушал ту фугу Баха, ноты которой стоят на пюпитре инструмента.

Беата с удивлением взглянула на него.

– Я чувствую себя, как на детской вечеринке, когда фокусник предложил мне посмотреть на карту в его руке, а потом вынул ее из моего кармана.

– Мои рукава тоже подвернуты, уверяю вас.

– Чувствуется, что вы несколько напряжены.

– Разве? Жаль, если это заметно.

Они вышли из библиотеки, прошли через холл и поднялись по лестнице. Граф заметил:

– Какой тихий дом. Поглощает звуки.

– Я начинаю ненавидеть его. Вероятно, мне следует подумать о переезде еще до того, как может умереть мой отец.

Они дошли до квадратной площадки, над которой в своей нише царила Психея, и поднялись в обширный верхний коридор. Дом действительно уничтожал любой шум. Из открытых дверей гостиной едва доносились звуки голосов, хотя, как выяснилось, там находились пятеро обитателей дома. Возле камина, чуть ближе к окну, был накрыт чайный стол, и старик Анри, в отсутствие Беаты, разливал чай и раскладывал кексы. Эмма Гаст занимала то же место, что и вчера, перед ней стоял поднос. Леон устроился рядом, а Анна Одемар – в неизменном кресле на колесах – заполняла дверной проем своего будуара: складная подножка откинута и поддерживала ноги, колени скрыты шелковой юбкой.

Леон трудился над картонной головоломкой и не обращал внимания на происходящее в комнате. Карсон, стоявший на закрытом балконе, ответил на кивок Графа и затем вновь уставился на улицу.

Беата с официальной улыбкой объяснила появление нежданного гостя:

– К нам зашел господин Граф, он принес отцу книги. Я убедила его подняться и выпить чаю.

Анна Одемар повернула голову, продемонстрировав весьма обаятельную улыбку.

– Я так рада.

Граф коснулся ее руки и поклонился Эмме Гаст, которая следила за посетителем от самой двери. Женщина кивнула в ответ. Анна Одемар прощебетала:

– Вы вовремя пришли, а то Анри уже собрался убирать все, – и, предлагая гостю присесть, постучала по спинке кресла, стоявшего между нею и камином. Беата уже заняла соседнее – то же, что и вчера – и начала наливать чай себе и гостю.

Анри протянул ему чашку и тарелку. Граф пил чай, жевал кекс, непрестанно наблюдая за сухонькой пожилой женщиной, погруженной в свое рукоделие. «Почему Беата думает, – задал он себе вопрос, – что она снова спряталась в свою раковину?» Госпожа Гаст напоминала небольшого настороженного лесного зверька. Граф отметил упрямый лоб, тонкие, плотно сжатые губы; ее правильной формы голова под ровными волнами серых, как сталь, волос свидетельствовала об интеллекте. В своем невыразительном сером платье она выпадала из всего уклада жизни особняка. Граф подумал, что эта маленькая женщина чем-то похожа на скалу, затерянную в цветущих джунглях.

– Мы приходили вчера вечером, чтобы повидаться с вами, тетя Анна, но вы уже легли… – начала Беата.

– Доктор рассказал нам сегодня утром. Как печально! Вы, господин Граф, проявили вчера вечером редкую самоотверженность. Впервые мы пьем чай без дорогого Матиаса, и я рада, что вы с нами. Вы хоть немного скрасите его отсутствие. Нам так его не хватает.

– Мне тоже его не хватает, – кивнул Граф, – хотя мы познакомились только вчера.

Щебетание госпожи Одемар стало тише – казалось, ее душат невыплаканные слезы.

– Кто мог знать? Я прекрасно помню его еще молодым человеком, но, конечно, он был гораздо старше всех нас. Мы видели в нем замечательную образованную личность, а к тому же он прекрасно танцевал и любил вечеринки… Как-то раз он поднял мою руку с веером вверх – другой рукой я поддерживала подол платья – и принялся показывать им на людей, рассказывая о них забавные вещи. Ужасно глупо, но мы смеялись. Он был частью нашей жизни, но теперь судьба перевернула эту страницу. Милый Матиас – он избавлен от всех ужасных вещей: старости, болезней, страданий…

Леон посмотрел на мать, слегка наморщив лоб и с вопросительным выражением в глазах.

– Все в порядке, дорогой. – Госпожа Одемар улыбнулась сыну и продолжила задыхающимся голосом, который обеспокоил его: – Расшалились нервы, а так все в полном порядке. Знаете, господин Граф, он чувствует, когда я нервничаю, и тоже начинает волноваться. Мне нужно лучше контролировать себя. Но я все думаю о прошлом вечере. Мы сидели здесь втроем – Йост как раз вышел из комнаты – точно так, как сейчас. Мы собирались играть в бридж, и Фридрих хотел поучаствовать… Знаете, с самыми крошечными ставками, чтобы было забавнее. Не разорительно, но страсти кипят всю игру. Йост Карсон, к примеру, играет до последнего раппена, и госпожа Гаст любит это невинное развлечение… Не так ли, Эмма?

Вопрос прозвучал со странной робостью. Госпожа Гаст ответила, не поднимая глаз, что ее родители считали игру частью жизни.

– Да, карты и еще бега, – подтвердила Анна Одемар. Затем ее слабый голос зажурчал снова: – Мы – тихие провинциалы по сравнению с ними, это заметно почти во всем. Но в нас живет доброта, да, настоящая доброта. Так вот, мы сидели здесь, и вдруг пришел Анри и постучал в дверь Беаты. Старик был ужасно потрясен, но держался сдержанно. Он сказал, что кузен Матиас «вышел». Леон, ты помнишь?

– Но он не надел свое пальто и шляпу. – Леон казался несколько удивленным. – Я видел их в шкафу под лестницей сегодня утром.

Анна Одемар рассмеялась и похлопала рукой по подлокотнику.

– У тебя есть два пальто и две шляпы, глупый мальчик. Почему не может быть столько же и у него?

Беата решительно сменила тему:

– Вы закончили чаепитие, господин Граф? Тогда все, Анри, можете убирать.

Старый слуга принялся собирать чашки и тарелки. Спокойная домашняя сцена, которую Беата удержала на том же уровне своим следующим вопросом:

– У вас был интересный день? Но, конечно, у вас все дни полны событиями.

Граф взял сигарету из предложенной Анной Одемар пачки и зажег ее от серебряной лампы, которую Анри поднес к нему, а затем ответил:

– Необыкновенно интересный. Восхитительный. Я полагаю, что в этих стенах могу рассказать, что ежедневно встречаюсь с десятками людей, которые поддерживают связь с друзьями, находящимися за границей, в воюющих странах.

– В самом деле?

– Да, и временами мы связываемся непосредственно с ними, хотя я не всегда даже знаю, кто они. Друг одного из моих клиентов, назовем его так, попал в крайне неприятную ситуацию в окрестностях столицы крупного государства. Сегодня днем, отправив и получив несколько сообщений, я убедился, что мы смогли помочь ему выбраться оттуда…

Анри ушел, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тихими щелчками и стуком цветных кубиков Леона Одемара.

– Из воюющей страны? – переспросила Беата.

– Да, и более того – нам удалось повредить связь. По крайней мере на полтора часа. И как, вы думаете, мы организовали побег этого человека?.. На санках. Не слишком необычное развлечение, даже для взрослых людей…

– Но когда вы узнаете об исходе дела? – заинтересовалась Беата.

– Вероятно, никогда. Моя часть работы сделана, все остальное – на совести моего клиента. Но если ему вновь понадобятся мои услуги, я всегда готов снова связаться с ним.

– Какие чудесные вещи вы делаете.

Граф подумал: «Пока я здесь, ничего не произойдет. Мне лучше уйти». Он поднялся и сказал:

– Я надеюсь, вы извините меня, я должен бежать.

Беата тоже встала.

– Вы не подождете отца? Он подойдет с минуты на минуту.

– Не могу. Не звоните, я сам найду дорогу.

Анна Одемар протянула Графу руку и удостоила его последней дрожащей улыбкой. Эмма Гаст подняла свое непроницаемое лицо, и уголки ее сжатых губ слегка поднялись. Леон Одемар, занятый цветными мячами и картонной коробкой, не поднял головы.

Покинув комнату, Граф с усмешкой сказал себе, что все было величественно и пугающе. «Но она не знает, что игра проиграна. Мне нельзя далеко уходить».

Вначале Граф спустился вниз, подождал минуту, затем открыл и закрыл входную дверь. Тишина. Он осторожно вернулся в коридор, за которым скрывалась черная лестница: Анри возился в кухне – Граф услышал, как звякнула в шкафу посуда; путь был свободен. Он подождал еще, пока до него не донеслись каскады звуков фуги Баха: Беата играла так, словно от этого теперь зависела ее жизнь. Радуясь, что Беата Одемар далеко от центра бури, он поднялся на второй этаж…

Граф проскользнул в главный коридор и, держась левой стены, добрался до спальни Беаты. Он проник внутрь, перед тем слегка приоткрыв дверь в гостиную. Хотя люди перед камином не попадали в его поле зрения, их слова звучали вполне отчетливо. Говорила Анна Одемар:

– …предупреждала вас, чтобы мы с этим закончили – раз и навсегда.

Эмма Гаст резко ответила:

– Я уже это слышала.

– Но на этот раз я говорю серьезно. Вы совершаете большую ошибку, полагая, что можете терзать меня бесконечно.

– Все зависит от вас.

– Вы бесчеловечное создание, Эмма, но неужто вы думаете, что мозгов нет ни у кого, кроме вас? Я не испытываю ни малейшей жалости к вам – у вас нет сердца. Вы не знаете, что значит иметь ребенка. Но теперь все кончено.

Граф услышал, как хлопнула входная дверь, – вероятно, вернулся Одемар, воспользовавшийся своим ключом.

Эмма Гаст ровно произнесла:

– Вы не напугаете меня своими угрозами, Анна.

Анна Одемар повысила голос:

– Пришел Фридрих. Эмма – еще один шанс, только один! Почему вы должны думать об их деньгах? Так глупо, так жестоко! – Тут ее голос изменился. – Что вы смотрите на меня так? Что вы собираетесь делать?

– Прекратите. – Голос Эммы Гаст прозвучал ближе, словно она поднялась с места и шагнула вперед. – Прекратите немедленно.

Дверь в гостиную из спальни дернулась и захлопнулась – Граф бросился и рванул ее на себя, но замок уже защелкнулся. Раздался выстрел, затем послышался крик, еще один выстрел, и все смолкло. Граф выскочил наружу и увидел Фридриха Одемара, который неподвижно замер в конце лестницы.

– Через комнату Леона, – закричал Граф, пробегая мимо Одемара и сворачивая налево. – Сюда.

Одемар пустился следом, а Граф бросился бежать через спальню Леона, комнату Эммы Гаст, ванную и будуар Анны Одемар ко второй двери в гостиную. Здесь они оба остановились.

Анна Одемар, раскрыв рот и плотно зажмурив глаза, откинулась на подушки своего кресла. Правой рукой она обхватила раненое левое запястье – кровь струилась между пальцами и пачкала ее шелковое платье. Леон Одемар стоял, опираясь на круглый стол, и смотрел вниз, на пол – с глупым, испуганным и виноватым лицом. В правой руке парень сжимал небольшой пистолет – он держал его так, словно не знал, что это такое вообще. Эмма Гаст лежала вниз лицом перед камином, вокруг ее головы стремительно расползалось по ковру большое багровой пятно.

За спиной Графа раздался резкий голос Фридриха Одемара:

– Боже милостивый, что тут случилось?

Леон, заикаясь, ответил:

– Она обидела мать. Она – она обидела мать!

Граф подошел к мертвой женщине, встал на колени и перевернул ее на спину. Та была убита выстрелом в лоб. Остекленевшие глаза госпожи Гаст продолжали смотреть куда-то вдаль, как будто даже после смерти она не хотела видеть окружавших ее людей. Ее маленькое сморщенное лицо казалось бесконечно суровым.

Граф поднялся на ноги, взял шелковый пеньюар, почему-то оказавшийся на коленях Анны Одемар, и накрыл им тело. Затем обошел стол, вынул пистолет из руки Леона и передал его Фридриху Одемару. Тот шагнул вперед и взял племянника за руку.

– Мальчик мой, зачем же ты это сделал? – заговорил он ломким голосом.

– Я не хотел. Она обидела мать.

Граф спросил:

– У вас есть чистый носовой платок?

Одемар, продолжая нервно сжимать руку Леона, второй рукой пошарил в кармане и вынул белый прямоугольник ткани. Граф, вынув свой платок, шагнул к госпоже Одемар. Он осторожно отвел ее пальцы от раны на запястье, осмотрел ее и принялся накладывать импровизированный жгут из платков и авторучки.

Одемар – одними губами – проговорил:

– Ей нужна помощь, мы должны вызвать доктора.

– Вы не принесете воды из ванной?

Анна Одемар открыла глаза. Она посмотрела на повязку на своей руке, на Графа, на своего деверя.

– Фридрих!

– Бога ради, Анна, что случилось?

– Она стреляла в меня, она убила бы меня, но Леон бросился на нее, как молния. Я ничего не понимала, пока она не закрыла на ключ дверь и не вынула из своей сумки пистолет. Леон выхватил его и выстрелил ей в лоб. Она мертва?

– Боюсь, что да.

– Его посадят в тюрьму за то, что он спас мою жизнь?

– В тюрьму? Нет!

В дверь громко постучали. Граф уверенно произнес:

– Я посмотрю, кто там, господин Одемар, а вы все-таки принесите воды. И лучше закрыть на ключ дверь в ванную.

Одемар двинулся, словно слепой. Граф повернул ключ и потянул за ручку – в коридоре стояла совершенно белая Беата, позади нее – старый Анри и служанка. Беата громко спросила:

– Где отец? Я видела, как он поднимался сюда. Что случилось?

– Убита Эмма Гаст.

– Госпожа Гаст?

– И ваша тетя ранена в руку. Мы, конечно, вызовем полицию. Госпожа Одемар, ваш отец не хочет, чтобы вы заходили сюда. Не спуститесь ли вы вместе со слугами вниз?

Не сводя с Графа глаз, девушка ошеломленно попятилась. Граф вновь закрыл дверь на ключ и вернулся к столу. Из ванной появился Фридрих Одемар со стаканом воды в руке. Граф взял стакан и поднес его к губам госпожи Одемар – женщина отпила немного и вопросительно посмотрела на него.

– Останьтесь, пожалуйста, здесь, если сможете выдержать это еще несколько минут, – попросил он. – Так будет лучше и для всех нас, и для полиции: они не любят, когда свидетели покидают место происшествия.

– Я смогу выдержать все, что угодно. Я хочу рассказать полиции об этом кошмаре!

Леон переводил взгляд с одного собеседника на другого, то и дело возвращаясь к испачканным в крови пальцам матери, губы его кривились. Одемар снова схватил парня за локоть.

– Подойди к окну, мой мальчик. Подойди и посмотри в окно.

– Мне не разрешают подходить к окну!

– Сегодня – можно.

– Но уже темно.

Одемар беспомощно осмотрелся.

– Господи, где же Карсон? Почему не приходит Карсон?

– Он пошел на почту, Фридрих, – прошептала Анна Одемар. – Леон, ты любишь смотреть на огни. – Ее голос прервался, и она разразилась рыданиями.

Леон медленно подошел к крытому балкону, так же медленно повернул кресло к окну и, наконец, спустя целую вечность, опустился на мягкие подушки. Сдвинув в сторону белую прозрачную занавеску, он застыл, обращенный спиной к комнате, уставившись на Крамгассе.

Одемар наклонился к своей невестке.

– Анна, прежде чем мы пошлем за полицией, вы должны все рассказать нам. Чего ради она стреляла в вас?

– Наверное, она сошла с ума, Фридрих. – Госпожа Одемар уже справлялась со своими рыданиями. – Она потеряла все – дом, состояние, мужа, друзей, работу – все, что имела, а еще это страшное путешествие, война, пережитые нами ужас и напряжение – все это постепенно и свело ее с ума. Она часто говорила, что безденежье и зависимость убивают ее, что чужой кусок не лезет ей в горло и лучше умереть, чем быть приживалкой. Я пыталась убедить ее в нашей искренней привязанности и любви. Я мечтала, что настанут дни, когда у нас появится свой дом, а она станет нашей экономкой и будет получать пенсию, которую, наверное, можно выделить из состояния Леона. Но недавно, недели полторы назад, она начала требовать с меня огромную сумму. Сотню тысяч франков. Она сказала, что я должна их выдать наличными, и тогда она навсегда уедет отсюда.

– Сто тысяч франков?

– Я должна была придумать какую-то историю, чтобы выпросить их у вас или продать все, что у меня есть. Она предупредила, что если я кому-нибудь что-нибудь расскажу, погибнет Хильда.

– Хильда?

– Она говорила, что в Витчерхиире подстроена специальная ловушка, и стоит ей только позвонить, как Хильда попадет в нее – то ли шагнет куда-то, то ли что-то уронит, – и погибнет. Она смеялась надо мной, заявляя, что сможет подойти к телефону, когда захочет, потому что у нее есть пистолет; а если я стану болтать, то она убьет меня, а потом себя – терять-то ей нечего. Я поняла, что она безумна, но на карте стояла безопасность Хильды…

– Да она же просто бредила! Вам следовало найти способ и предупредить нас.

– Господи, каким образом? Она не оставляла меня одну. Как я могла рисковать? Я все время думала об этом телефоне. Мне казалось, я вижу собственными глазами, как Хильда берет трубку и отвечает…

– Анна, но это всего лишь угроза, вымысел! Сколько времени госпожа Гаст шантажировала вас?

– Больше недели. Я заметила, что Эмма изменилась: стала странной и молчаливой… Она знала, как я люблю Хильду.

– Ужасно. Когда она могла поставить ловушку в Витчерхиире?

– Вряд ли она ездила туда тайно ночью, но кто знает. Возможно, она занималась этим – если, конечно, там что-то есть, – до того, как мы уехали в Берн прошлым летом.

Одемар бросил неодобрительный и недоверчивый взгляд на неподвижную фигуру, прикрытую шелковым халатом. Затем заговорил вновь:

– Просто готический роман какой-то. А что же станет с этой ловушкой теперь, когда она умерла?

– Она обещала не использовать ее, если я выполню все ее условия, а уехав – написать, как эту штуку обезвредить и где она находится.

– Я ни на секунду не поверю, что в Витчерхиире, образно говоря, заложена мина. Но почему же она бросилась на вас сегодня?

По пепельному лицу госпожи Одемар снова потекли слезы.

– Фридрих, я вдруг поняла, что это она убила Матиаса, и я покрываю убийцу!

Одемар отшатнулся и, чтобы не упасть, схватился за край стола.

– Убила Матиаса!

– Наверное, он обратил внимание на наши странные взаимоотношения, догадался об их причине и решил все рассказать вам. И она выкинула его из окна.

– Но, бог мой, Анна, вы говорили, что весь вечер она провела с вами!

– Она заставила меня так говорить. Я такая трусиха! Но мне стало страшно за вас и за Беату – Эмма совсем потеряла рассудок и стала слишком опасна. Я услышала ваши шаги на лестнице и собиралась позвать на помощь. Я надеялась, что она уступит, и никакого пистолета у нее нет. Но она завопила, что с нее хватит, вскочила и вытащила пистолет, закрыла дверь на замок! Если бы я только знала, что господин Граф где-то неподалеку! Я стала бы кричать! Меня спас мой бедный мальчик! Фридрих, он был так испуган, когда стрелял в нее. Потом он обошел вокруг стола и стоял, глядя на нее. Он даже не понял, что случилось! Фридрих, эти полицейские не имеют права обвинять его!

– Анна, моя бедная Анна, неужели вы думаете, что я позволю кому-нибудь мучить Леона?

Излияния Анны Одемар подошли к концу. Сохранявший молчание Граф направился к телефону.

– Теперь мы должны позвонить. Кто этим займется? Я? Сначала доктора. Какой у него номер?

Одемар назвал номер, и Граф позвонил в приемную Терли. Секретарша сказала, что доктор отправился домой, но она передаст ему срочный вызов и попросит немедленно приехать в особняк Одемаров. Затем Граф набрал номер полицейского участка.

– Спросите Нидербергера, – попросил Одемар. – Это приличный, интеллигентный человек. Вызовите лучше его.

Преодолев некоторые трудности, Граф связался с лейтенантом и услышал, как его имя было повторено с вопросительной интонацией холодным официальным голосом.

– Вы видели меня в номере 24 вчера вечером, – пояснил Граф.

– Да. Друг семьи.

– У Одемаров возникли новые неприятности. Я звоню от них.

– И какие же это неприятности?

– Стреляли в Эмму Гаст, она убита.

В голосе Нидербергера зазвенел металл.

– Эмма Гаст? Подруга Анны Одемар? Вы сказали, убита?

– Леоном Олдемаром.

– Что?

– А госпожа Одемар ранена в руку. Объясню, когда будете здесь.

– Где находится молодой Одемар теперь? Что он делает?

– Смотрит в окно.

– Сейчас приеду. Не трогайте ничего.

– Все на своих местах… Кроме участников происшествия в гостиной. Я и господин Одемар… Мы прибежали на звуки выстрелов… Сейчас обе двери закрыты на замок.

– Так их и держите.

Граф со вздохом положил трубку и отвернулся от телефона – прямо перед ним оказался Фридрих Одемар.

– Господин Граф, хочу поговорить о Хильде – девушке в Витчерхиире. Я должен ей сообщить.

– Хотите поговорить с ней сами?

– Я не знаю, что сказать ей и как сказать.

Глаза Анны Одемар снова закрылись. Она тихо пробормотала:

– Не говорите ей всего. Скажите… Скажите, что произошел несчастный случай.

Одемар набрал номер Витчерхиира, подождал некоторое время и затем удивленно посмотрел на Графа.

– Они говорят, что дом не отвечает.

Граф, опираясь на край стола, сочувственно посмотрел на него.

– Не понимаю. Утзингеры никогда не оставляют дом пустым, никогда. Видимо, что-то не в порядке с проводами… Провисли, завалило снегом. Как неудачно: телеграммы они передают с посыльным, а его сейчас не дождешься… Только завтра… От деревни идти далеко, кругом сугробы. Я позвоню на станцию, попрошу отвезти записку, наверное, водитель в состоянии оставить ее у двери. Ах, бедное дитя, какое несчастье…

– А почему бы не послать кого-нибудь отсюда?

Одемар взглянул в безучастное лицо невестки, затем повернулся к Графу и, понизив голос, спросил:

– А как же полиция? Они не будут против? Они занимаются буквоедством, даже когда все совершенно ясно – результат умственной неполноценности. Граф, для него это конец. – Он кивнул в сторону сгорбленной фигуры у окна. – Они засадят парня на всю жизнь.

– Наверняка, – Граф тоже говорил очень тихо.

– Трагедия. Но это бедное дитя в Витчерхиире – после рассказа Анны, после этой невероятной истории о ловушке, я не хочу, чтобы Хильда Гаст осталась на ночь в доме, пока его не обследуют. Ловушка? Господи, какая ловушка, где? Граф, это какой-то кошмар.

– Я знаком с одной молодой женщиной. Она временно живет в гостинице «Адлер». Это недалеко от Витчерхиира?

– Всего лишь полмили, но я не смею вас просить… – У Одемара загорелись глаза.

– Она с удовольствием прогуляется и, если необходимо, привезет Хильду Гаст в Берн.

– У меня просто камень с души упал. Утзингеры – добрые люди, но совершенно беспомощны в трудной ситуации. Хильда, милая, добрая девочка;

она расстроится и смутится. Казалось, что она по-настоящему любила эту… эту… – Одемар покачал головой. – Но эта женщина была не в себе.

Граф позвонил в гостиницу «Адлер» и попросил к телефону госпожу Ингольд.

– Эмилия? Я хочу попросить вас о великом одолжении… Благодарю. Я знаю, что вы сделаете, если сможете. В поместье Витчерхиир, примерно в полмили по дороге, находится Хильда Гаст…

– Скажите ей, что там стоит знак, – торопливо добавил Одемар, – но ей нужно нанять какой-то экипаж, а я расплачусь.

– Вам надо нанять экипаж и доставить девушку в Берн, в дом Одемаров. Поняли? Одемар. Э… господин Одемар рядом со мной. Похоже, в Витчерхиире испортился телефон – туда невозможно дозвониться. Произошел несчастный случай, убита родственница Хильды Гаст. Передайте девушке, пожалуйста, эти печальные новости, объясните, что это несчастный случай, и привезите ее сюда, в Берн, первым же поездом. Я понимаю, у вас много вопросов, но… Благодарю вас, Эмилия, я знал, что вы согласитесь.

Граф положил трубку. Если его и могло что-нибудь удивить, так это сверхчеловеческое поведение Эмилии: после его предупреждения она собралась с силами и приняла потрясающую новость с вежливой симпатией – Одемар вряд ли мог ожидать подобной реакции от совершенно незнакомого человека. Граф и в самом деле не знал, как девушка справилась со своим любопытством.

Колокольчик входной двери мелодично звякнул два раза. Одемар повернулся к невестке.

– Анна, моя бедная Анна, они здесь. Еще несколько минут, и вы будете под опекой Терли и в постели. Вам следовало бы лечь немедленно, но… Вы замечательно держитесь…

Госпожа Одемар открыла глаза.

– Я не покину Леона; я хочу знать, что они собираются делать.

– Не бойтесь. Мы останемся здесь: и я, и господин Граф, а еще подойдет доктор Терли… Мы заставим их понять…

– Хорошо. Я буду рада, если господин Граф задержится у нас. – Она помолчала минутку и грустно добавила: – Они все равно отправят Леона в больницу. Я готова к этому.

– Тогда вам вообще нечего беспокоиться.

Леон повернулся и спокойно сказал:

– Мне нравится больница.

Граф неторопливо направился к двери и открыл ее. В коридоре маячили люди в форме, но первым в комнату вошел Нидербергер, и выражение его лица было неописуемым.

Цвет глаз лейтенанта Нидербергера наводил на мысль о бескрайней ледяной пустыне и пронизывающем ветре – в них не было ни капли тепла. Такой оттенок считался очень модным – ткани с названием «голубая вершина» лежали почти в каждом магазине. Впрочем, обладатель столь притягательных глаз, объявившись в гостиной Одемаров вскоре после шести, вел себя очень мило и даже дружелюбно. Он позволил Графу и Олдемару описать сцену, представшую перед ними, когда они появились в спальне, и, выслушав рассказанную Анной Одемар трагическую историю, удостоил ее комплимента за неслыханное мужество, с которым она дождалась прибытия полиции. Затем он заверил бедную женщину, что ее сына никто не считает преступником, а скорее – инвалидом, и позволил Терли, который стоял, покуривая, рядом, позвать сиделку – которую, кстати, доктор распорядился привезти из больницы на собственной машине, – и доставить пострадавшую в постель. Но ни дипломированная сестра, ни Терли, ни Фридрих Одемар не могли заставить госпожу Одемар принять снотворное, пока ей не стала известна дальнейшая судьба Леона.

Самого Леона, смущенного, тихого и послушного, отвели в его собственную комнату под надзор полицейского в штатском. Вернувшийся домой Карсон, который узнал кошмарные новости в половине седьмого, немедленно взлетел наверх и начал колотить в дверь. Он настойчиво требовал допустить его к подопечному и в конце концов добился разрешения увидеть его. Не обнаружив на запястьях Леона наручников или каких-либо иных признаков полицейского принуждения, Карсон несколько успокоился и согласился ответить на вопросы лейтенанта.

Тело Эммы Гаст унесли. Бледные перепуганные слуги свернули ковер, лежавший у камина, вынули подушки из кресла Анны Одемар и вместе с шелковым халатом, который Граф использовал в качестве покрова для тела госпожи Гаст, подготовили для отправки в чистку. Карсон, с участием полиции, как мог, отбивался от прессы. Толпа шумела возле дома. Вызвали комиссара полиции и помощника районного прокурора, но те, увидев, как доверительно Фридрих Одемар беседует с Нидербергером, поспешили удалиться. К половине восьмого в доме все стихло, и лейтенант, подбодренный чашкой кофе, нашел время для приватной беседы в дальней гостиной.

– Аккуратно изъято. – Нидербергер потрогал остатки листа. – Но все равно это ужасное варварство. Кто этот Одемар, который написал текст? Дед? Я не осуждаю семью за то, что они так переполошились, утратив изображение родового гнезда.

– Открыв томик на страницах Люциуса Лафранчи и полковника Жаннери, вы найдете на гравюрах и защитных листах выдавленные следы букв. Впрочем, без увеличительного стекла тут не обойтись. Оно лежит на столе Фридриха Одемара. Пока вы говорили по телефону, я убедился, что это – хорошо оборудованная библиотека. Однако, вы можете поверить мне на слово, что вот это, – Граф ткнул пальцем куда-то в край гравюры, – часть факсимиле подписи Клауса Одемара.

– Клаус Одемар? Не он ли брат Одемара, умерший двадцать лет назад, и муж Анны Одемар?

– Да. Похоже, он оставил эти следы незадолго до смерти; видите ли, он использовал книгу, как пюпитр для письма. Моя идея состоит в том, что мы найдем более ясные отпечатки на потерянной картинке.

– Теперь я понимаю. – Лицо Нидербергера изменилось. – Шантаж? Но Анну Одемар не шантажировали картинкой, или же она не говорила об этом…

– Ее не шантажировали.

– Похоже, что вы знаете об этом немало. – Нидербергер угрюмо, но одобрительно посмотрел на своего союзника. – Эмма Гаст собиралась шантажировать Одемаров?

– Я узнаю ответ, если мы отыщем пропажу.

– Найти кусок бумаги в доме таких размеров? – проговорил Нидербергер жалобно. – Паре опытных людей на это потребуется неделя. Ее могли свернуть и засунуть в трубу, или сложить и спрятать в одну из этих тысяч книг. – И он обвел глазами идущие к потолку полки.

– Но ее нельзя ни свернуть, ни сложить. Самое главное – оттиски букв, а их надлежало сохранять очень бережно, не переламывая и не затирая. А раз так – картинка не могла поместиться ни в одну книгу меньше, чем ин-кварто, что исключает из рассмотрения три четверти томов в этой библиотеке.

– А если ее спрятали под ковром, под приколоченным ковром?

– Это ненадежное место. Если ее протолкнули пальцами, то пальцами можно ее и нащупать – хотя бы край. Понимате, Нидербергер, она должна быть спрятана так, чтобы ее нельзя было найти даже при самых интенсивных поисках, а ее, как вы знаете, активно искали. Одемар занимался этим с 22 января, и я уверен, что и Матиас Одемар, и Беата не отставали от него – не говоря уже о других.

– Почему бы не закопать ее в саду в водонепроницаемом ящике или закрыть в банковском сейфе?

– Гравюру не выносили из библиотеки – я в этом уверен.

– Уверены?

– Да. Почему – скажу вам позже.

Нидербергер снова взглянул на полки, забитые книгами.

– А как насчет того, чтобы засунуть картинку за книги?

– Поднявшись по лесенке и вынув два или три тома из каждой секции, вы легко обнаружите лист любых размеров.

– Даже если поставить картинку за какую-нибудь из этих больших книг? Вон их тут сколько.

– Мне не нравится возражать вам, но ее было бы видно: она сделана на самой плотной из лучших сортов толстой бумаги; ее не заметил бы только слепой.

– Я полагаю, что она вряд ли мирно лежит на одном из шкафов или полок?

– Слуги сметают оттуда пыль.

Нидербергер снова откинулся на спинку кресла.

– Ну так просветите меня – намекните, куда она подевалась.

– Я расскажу вам, что, по моему мнению, произошло в этой библиотеке пополудни в четверг, 21 января. Возможно, я ошибаюсь, и события развернулись на следующее утро, но почему-то мне кажется, что это было все-таки в четверг. Прибыли книги, господин Одемар развернул их и разложил на этом длинном столе в крытом балконе справа от вас. Одемар не стал их рассматривать – он куда-то торопился. Вошла Эмма Гаст – вероятно, она хотела посмотреть, что на этот раз прислала ее племянница. По неизвестным причинам ее внимание привлекла книга «Виды озера Тун», может, из-за того, что Одемар частенько упоминал о ней. Прежде госпожа Гаст не интересовалась этим изданием и не рассматривала его. Вы, конечно, знаете, что эта женщина была не из Одемаров, как и Анна Одемар. Не исключено, что она вообще не слышала – до последнего времени – о старом Витчерхиире. Теперь она увидела его изображение – на картинке отчетливо виднелись оттиски строк какого-то письма. И Эмма Гаст, решив удовлетворить собственное любопытство, прочитала их с помощью увеличительного стекла, о котором я говорил. Я не пытаюсь описать, какое впечатление произвело на нее уцелевшее письмо, потому что пока мы не ознакомимся с ним сами, мы не сможем даже представить, какие глубокие эмоции завладели Эммой Гаст. Но придя в себя, она, скорее всего, начала лихорадочно искать в книге другие следы. Она поняла, конечно, почему так получилось и какое значение имеют собственноручные свидетельства Клауса Одемара, оставленные, впрочем, неумышленно. Прочие оттиски писем выглядели вполне невинно, поэтому госпожа Гаст сосредоточилась только на гравюре с видом Витчерхиира. Быстро спрятать целую книгу было практически невозможно. Тогда она вырвала картинку и защитный лист… Что делать с ними? Наверняка она отчаянно крутила головой, обшаривая глазами библиотеку в поисках укромного места, прекрасно понимая, что выносить их наружу крайне рискованно. Следовало спрятать гравюру – спрятать безупречно, не оставляя никаких, даже косвенных, указаний. Озираясь по сторонам, эта умная женщина обратила внимание на то, что библиотека оборудована десятками полезных вещей, вроде увеличительного стекла, а слуги не стирают пыль с нижней части предметов.

– В самом деле? – Нидербергер подвигал ногами. – Они переворачивают столы и стулья. – Он посмотрел на высокий стол напротив и на Графа. – Вы не имеете в виду…

Граф, улыбаясь, покачал головой.

– Я пытался.

– Вы думаете, что картинка приклеена…

– Эмма Гаст хотела сохранить эти листы: а в столе есть клей, Нидербергер, библиотечный клей, и большие конверты.

– Значит, вы нашли ее!

– Нет. Я ждал вас. Что в этой комнате можно поднять, но нельзя перевернуть? Что здесь есть такое, подо что мы не сможем просунуть руки?

Нидербергер окинул взглядом библиотеку, а затем поднялся с места и последовал за Графом к столу в стиле Буль.

– Давайте вместе. – Граф подсунул пальцы под один край инкрустированного ларца. – Эта вещь весит порядочно – слоновая кость на старой бронзе. Слугам не разрешается двигать ее по столешнице, а если ее наклонить, то крышка может свалиться. Между поверхностью стола и дном ларца не более дюйма; если это произведение прикладного искусства когда-нибудь двигали – в чем я сомневаюсь, – то наверняка всего лишь переставляли с места на место. – Мужчины подняли ларец, обнаружив под ним толстый слой пыли.

Затем они установили ларец на край стола, и пока Граф удерживал тяжеленную бронзовую коробку, Нидербергер нагнулся и взглянул на ее дно снизу. С непонятным восклицанием он отодрал что-то, и, когда выпрямился, в его руках оказался большой конверт с пятнами сухого клея.

– Просто замечательно. Теперь поставим это на место. – Накрыв ларцом большое пыльное пятно, Граф и Нидербергер вернулись к камину. Граф и, попыхивая дымящейся сигаретой, продолжил свои рассуждения: – Эмма Гаст просунула в щель пальцы и прижимала конверт к дну, пока он не прилип. Очень аккуратно. Весьма разумная женщина.

Нидербергер уставился на него:

– Почему вы подумали, что картинка здесь?

– Что ж… В сущности, нет причин держать ее в другом месте.

Лейтенант вытащил из конверта гравюру: аккуратно раскрашенное изображение белого дома на холме среди деревьев. Тонкий защитный лист отделился от гравюры – Граф поймал его и отдал Нидербергеру; тот, наложив кальку на рисунок, направился к столу, включил настольную лампу, взял увеличительное стекло и положил оба листа рядом. Граф издали наблюдал, как полицейский, согнувшись, всматривался в листы.

Неожиданно лейтенант громко вскрикнул:

– Боже мой!

Граф пожал плечами, поднялся с кресла и подошел к столу. С совершенно непроницаемым видом, сунув руки в карманы, он стоял и ждал.

Нидербергер снова принялся за сравнительное изучение гравюры и защитного листа. Наконец, он выпрямился – мрачный, напряженный, постаревший на несколько лет, – молча уступил место Графу, а сам замер в ожидании. Когда Граф оторвался от созерцания листов, Нидербергер резко сказал:

– Вы ожидали этого?

– Предполагал найти нечто подобное.

– Эта бедная женщина посылала вам анонимные письма.

– Да. Я расскажу вам всю историю… потом.

– Позаботьтесь об этом. – Нидербергер сделал резкий жест в сторону доказательств и выскочил из комнаты. Оставив дверь открытой, он исчез в холле. Мгновение спустя его шаги загрохотали по лестнице.

Граф стоял, прислушиваясь. До него доносились голоса, неожиданный топот, предупреждающий крик. Ему ответил приглушенный хлопок пистолетного выстрела. Граф оперся о край стола. Он улыбался.

В двери появился Фридрих Одемар. Он сказал:

– Там на лестнице полицейский с пистолетом, он не разрешает мне подняться наверх. Он не хочет говорить, что там произошло. Кто в кого стрелял? Я ничего не понимаю.

Лицо Одемара изменилось: теперь он стал похож, как две капли воды, на своего сурового предка, чье изображение висело в гостиной над камином.

– Пожалуй, я знаю, что там случилось, господин Одемар, и почему. – Граф помахал гравюрой, но собеседник так увлекся собственными переживаниями, что вряд ли заметил этот жест. – Я нашел вашу картинку.

– Мою картинку? – Одемар, казалось, не понимал, о чем идет речь. Затем, обратив, наконец, внимание на лист бумаги, в замешательстве спросил: – Какое отношение вид старого Витчерхиира имеет к тому, что сейчас происходит?

– Вы не взглянете на нее?

Одемар медленно пересек комнату, скользнул взглядом по картинке и почти безразличным голосом заметил:

– На ней какие-то знаки.

– Это следы карандаша вашего брата.

– Моего брата?.. Не понимаю.

– Господин Клаус Одемар написал письмо на тонкой бумаге, твердым, остро заточенным карандашом, используя «Виды озера Тун» в качестве пюпитра, и следы от его письма остались здесь. Вы можете прочесть этот текст через увеличительное стекло.

Граф протянул лупу Олдемару, но тот покачал головой.

– Вы читали это?

– Читал, и Нидербергер тоже.

– Тогда скажите мне, что там.

– Вы не хотите все же взглянуть сами?

– Зачем? Ведь это больше не частный документ.

– Это вообще не документ в общепринятом смысле слова. Это отпечаток документа, увековеченный на двух листах бумаги, с подписью вашего брата. В этой книге есть и другие фрагменты писем, также подписанные им. А этот практически целый.

– Если этот, как вы выражаетесь, документ компрометирует моего брата… То это подделка.

Граф посмотрел на него с удивлением.

– Компрометирует? Напротив. Он укрепляет его репутацию. Считайте, что это одно из светлых воспоминаний о вашем брате. Я прочитаю его вам, господин Одемар, но только если вы сядете и будете слушать.

Одемар подошел к камину и опустился в кресло, спиной к Графу, который, подавляя растущее раздражение, начал читать…

В библиотеке воцарилась абсолютная тишина. Когда, наконец, Граф медленно поднял глаза, он увидел, что Одемар повернул голову и смотрит на него.

– Это означает… – голос Одемара неуловимо изменился за эти несколько минут. – Что… что молодой человек наверху…

– Он никто…

– Значит, он не… если он не Леон, он в здравом уме.

– Да.

– Значит, Анна обманывала нас все эти годы. – После паузы он добавил: – А ее сын симулировал всю свою жизнь.

– Позвольте с вами не согласиться в деталях. Молодой человек вынужден был играть эту роль только после того, как он и его мать встретились с Эммой Гаст. Готов поклясться, что все разговоры о врачах и санаториях во Франции – чистая выдумка. Проверить-то нельзя – война. А местным специалистам его не показывали! Милейший доктор Терли, помнивший «бедного маленького Леона», защищал этого здорового балбеса от «потрясений», как лев! Хотя, с другой стороны, почему Терли должен был поступать иначе? Ведь он же не знал о подмене. Вот почему Анна Одемар и ее сын не хотели покидать этот дом. Здесь парню не грозили расспросы, тесты, проверки для призыва. Здесь его защищал Терли.

– Беата всегда боялась его.

– Наверное, пару раз она встречала его в истинном обличии и подсознательно поняла, что он здоров и опасен.

– Во имя господа, зачем же они затеяли это?

Граф, глядя на вид Витчерхиира, в свою очередь задал вопрос:

– Кто унаследовал бы половину состояния Одемаров, если бы ваш брат умер бездетным?

Одемар резко, всем корпусом развернулся в кресле и уставился на Графа. Тот медленно положил гравюру на стол, неторопливо пересек комнату и уселся в кресло у камина. Теперь собеседников разделяла пара футов.

– Сначала я, после моей смерти – Беата.

– Я так и подумал. Подобная схема наследования часто используется в богатых семьях. А теперь я отвечу на ваш вопрос: все дело в том, что Леон опередил вашего брата, господин Одемар.

– Что?

– Клаус Одемар умер здесь, в Берне, а Леон жил со своей матерью в Бельгии.

– Да, они купили виллу под Брюсселем, но в довольно глухом месте и всегда отпускали на ночь прислугу. Помнится, Клаус очень беспокоился за Анну, но ей нравилось бродить вечерами по пустому дому. Она ничего не боялась.

– Вы ей сообщали о болезни мужа?

– Немедленно.

– Вот тогда она и придумала этот план. Ей пришло в голову, как можно сохранить состояние для себя и собственного сына. Мальчик, скорее всего, был немного старше Леона – на два или три года. Кстати, а как обстояло дело с репутацией будущей госпожи Клаус Одемар – какие-нибудь слухи или скандал?

– Нет, ничего подобного, иначе мои отец и мать не дали бы согласия на брак. – Одемар помялся и добавил: – Вернее, они не дали бы денег. Анна была очень бойкой и веселой, но ее изворотливая мать могла скрыть все, что угодно: тогда отправила дочку в Испанию. Клаус уехал из дома много раньше, много путешествовал. Встретив Анну, он наверняка предложил ей свою помощь. Подобные рыцарские порывы были вполне в его духе. Этот романтический брак избавил Анну от тревог и забот, а мой брат, несомненно, подружился с ее мальчиком.

– Воздадим ей должное, – вздохнул Граф. – Ваш брат искренне любил ее, а она любила своего старшего сына.

– Разве это достоинство? – сухо осведомился Одемар и затем таким же неприятным тоном продолжил: – Что же он за человек? Как он мог притворяться год за годом, днем и ночью? Наверное, исполняя роль безумца, он сошел с ума!

– Ну, вряд ли его жизнь была так уж беспросветна. По ночам он сбрасывал маску и покидал этот дом. Когда ваша дочь обзавелась собакой, он безжалостно уничтожил эту помеху, вставшую между ним и его развлечениями. Беата говорила мне, что далматинец приветствовал домочадцев радостным лаем.

– Чудовищно!

– Переждав опасное военное время под крышей вашего гостеприимного дома, они уехали бы обратно в Бельгию, и образ «бедного Леона» утратил бы свои характерные черты. Затем они могли подготовить соглашение, которое позволило бы вывести наследство Клауса Одемара из поля зрения ваших адвокатов. Задумайтесь над этим, господин Одемар. Ради денег они готовы были на все.

Одемар вдруг поднял голову.

– А Эмма Гаст…

– Именно она подтолкнула эту историю к трагической развязке. В прошлый четверг пополудни она спустилась в библиотеку, заинтересовавшись книгами, которые прислала ее племянница из Витчерхиира. Бедная женщина принялась рассматривать эти сборники гравюр. Ей, видимо, хотелось узнать побольше о вашей семье. Она нашла картинку старого Витчерхиира… Несомненно, вы десятки раз говорили о навсегда исчезнувшем доме… И, рассматривая ее, обнаружила эти следы, расшифровала их и направилась прямо к госпоже Одемар. Она требовала признания, полной исповеди, но для них это означало крушение всех надежд. Половина состояния Одемаров ускользала из рук. Госпожа Гаст действовала без задней мысли. Ей и в голову не могло прийти, что ее старая подруга, на которую она когда-то имела такое большое влияние, и этот недоразвитый молодой человек готовы совершить убийство. Она столкнулась с двумя тиграми… Превратив Хильду Гаст почти в узницу камеры для приговоренных к смерти, они искали картинку. У бедной женщины оставался единственный шанс: она сохранила бы свою жизнь, только полностью доверившись мне. Она этого не сделала. Вы знаете, почему? – Одемар покачал головой. – Ее преданность вам и вашей семье стоила ей жизни. Но, пожалуй, я немного ошибся секунду назад. Стремление положиться только на вас спасло бы ее, если бы сегодня пополудни она воздержалась от разговора до вашего появления. Хильда Гаст не знала, что ее враги разработали план и на такой чрезвычайный случай. Убедившись в серьезности ее намерений, они пустили в ход оружие, а затем парень прострелил матери руку. Я уверен, что они все это тщательно отрепетировали.

После паузы Одемар медленно произнес:

– Мне Эмма нравилась. Беата не любила ее, но мне всегда она нравилась.

– Ее лояльность семье Одемаров была абсолютной, но при этом Эмма Гаст искренне любила племянницу мужа, Хильду. Эта привязанность оказалась ее слабым местом – Анна Одемар и лже-Леон, сообщив, что в Витчерхиире подстроена ловушка, сделали бедную женщину послушной и молчаливой. Правда, ненадолго…

– Неужели в Витчерхиире есть ловушка?

– Еще какая! Ее использовали не только для того, чтобы запугать Хильду Гаст. После ее смерти ловушка должна была стать свидетельством безумия компаньонки. Именно страх перед этой ловушкой заставил госпожу Гаст – упокой Господь ее душу – обратиться ко мне.

– Обратиться к вам?

– С помощью обрывков бумаги, выброшенных из окна. Дошедшее до меня послание не содержало никакой конкретной информации – таким оно и должно было быть. Представьте себе невыносимое положение этой женщины. Она находилась во власти потенциальных убийц, и это длилось почти две недели! Но они выжидали, надеясь отыскать гравюру и сломить ее сопротивление, а она не смела шевельнуться, пока сегодня я не смог сообщить ей, что ее указания выполнены – Хильда покинула Витчерхиир. Тогда Хильда Гаст начала действовать – на полминуты раньше, чем следовало; они провели контратаку, как и было у них запланировано на случай провала. Дальнейшие события уже не поддавались их контролю, но, видимо, они понадеялись, поскольку им не удалось отыскать картинку, что ее нельзя найти вообще.

– А если бы госпожа Гаст отдала им картинку? Она осталась бы жива?

– Вряд ли. Они без колебаний убили Матиаса Одемара. Он пригласил меня прийти сюда и поискать вырванную гравюру. Он был слишком внимателен и прекрасно соображал. Он хотел изгнать их из вашего дома, и они его боялись.

Одемар сжал кулаки. Граф продолжил:

– В вашем доме хозяйничали молодой, здоровый, безжалостный человек и женщина, готовая умереть за него. Хильда Гаст стояла, как скала, защищая приютившую ее семью от бесконечно циничных и бессердечных обманщиков. Она выполнила свою задачу и, наверное, не считала бы, что заплатила слишком большую цену. А я пытался, как мог, помочь ей устоять – тем, что не искал картинку и не проникал в частную жизнь Одемаров… Пока не наступила развязка. Но я так хотел, чтобы она позволила мне спасти ее!

– Небеса, если бы она осталась жива!

– Есть что-то такое, что вызывает в людях преданность к вам, Одемарам.

– Но почему же вы ничего не сказали мне?

– Я не мог этого сделать по двум причинам: я не знал, чем излишняя разговорчивость обернется для моего клиента, – ее указания, как я упоминал, звучали очень неопределенно. К тому же у меня не было доказательств.

– Доказательств?

– Против вашей невестки и ее старшего сына? Конечно. Доказательства, – и Граф показал на изображение Витчерхиира, – здесь. Это все, чем располагала Хильда Гаст. Нидербергер и я впервые увидели это двадцать минут назад.

– Нидербергер… – Одемар поднялся на ноги. – Где он? Что он делает?

– Скорее всего, вам не придется проходить сквозь боль ареста и суда над вашей невесткой, господин Одемар, – полицейские не стали обыскивать ее.

– Что вы имеете в виду?

– Выстрел, который мы слышали, прозвучал очень похоже на предыдущие, словно его сделали из того же маленького пистолета. Скорее всего, их была пара, и когда парень закричал матери, что все кончено, она застрелилась. Она жила ради сына…

В комнату тихо вошел Нидербергер. Очень спокойный и мрачный, он выглядел настоящим вестником несчастья. Граф и Одемар обменялись понимающими взглядами, а лейтенант, откашлявшись, заговорил:

– Господин Одемар. Не знаю, сочтете вы это дурной новостью или нет… Возможно, господин Граф уже догадался, как разворачивались события, и подготовил вас…

Одемар заговорил с холодной учтивостью, причем так, словно был ошеломлен или бредил:

– Моя невестка мертва?

– Да. Я только успел сказать этому парню, что мы нашли письмо на картинке, а он уже распахнул дверь своей комнаты и заорал, что все кончено. Наверное, она постоянно носила в кармане платья второй маленький пистолет. Она лежала поверх постели. Она не позволила сиделке ни раздеть ее, ни дать снотворное: она хотела убедиться, что все в порядке… Услышав крик, она вытащила пистолет и застрелилась.

Через мгновение Одемар громко спросил:

– А где Беата?

– Все в порядке: она наверху вместе с Хильдой Гаст. Мы не разрешаем им спуститься вниз. Пришел Карсон, судя по всему, бежал полпути и в спешке даже перепрыгнул через перила. Но встал как вкопанный, когда увидел этого парня-обманщика. Ну, я вам скажу! Настоящее потрясение для него. Но Карсону есть о ком заботиться. Эта барышня, Хльда Гаст. Он теперь с нею. Очень приятная маленькая леди, – повеселевший Нидербергер делился впечатлениями, глядя в каменное лицо Одемара. – Приятная пара. Карсон говорит, что теперь они будут вместе, даже если им суждено умереть от голода. Правда, я думаю, до этого не дойдет. Он пойдет воевать, как все. Юная госпожа тоже во всем с ним согласна.

После этих слов Одемар, казалось, несколько ожил и слегка потряс головой.

– Умереть с голода? Карсон бредит. Не умрут они от голода. Я возьму Хильду под свою опеку, пока он не в состоянии заботиться о ней.

Нидербергер, обрадованный собственной тактикой, продолжил:

– Рад, что мы не делились с барышней своими нелестными соображениями о ее тете – она-де шантажистка, сумасшедшая и бог весть еще что. Рискованно, не так ли? Вы знаете, когда я увидел эти буквы на картинке и прочитал письмо, у меня в голове все сдвинулось, как в той штуке, которой мы забавлялись детьми… в калейдоскопе! Так одно за другими и перемещалось. И поверьте на слово, господин Одемар: для вашей семьи все обернулось гораздо лучше, чем вам сейчас кажется. Конечно, все это ужасно, но, по крайней мере, вам не придется видеть в суде жену своего брата, обвиняемую в мошенничестве, сокрытии и пособничестве убийству. Ну а этот парень, Леон, возьмет все на себя – станет клясться, что это были его затеи, и он принудил ее угрозами.

Граф повел плечом:

– Она не позволила бы ему признаться во всем.

– Как ни странно, – лейтенант игнорировал реплику Графа, – Леон готов рассказать все. Он хочет поговорить с вами, господин Одемар.

Одемар удивился и помрачнел:

– Что, сейчас?

– Я очень хорошо вас понимаю, после всего пережитого вы меньше всего хотите видеть этого человека. Наверное, вы с удовольствием забыли бы о его существовании. Но вы уже подготовлены, и, сказать по правде, вы бы оказали нам большую услугу. В дальнейшем он может отказаться давать показания. Похоже, он привык руководствоваться только своими желаниями, но сейчас это нам на руку. Его рассказ будет добровольным, вы и господин Граф станете свидетелями, к тому же я взял с собой стенографа, ну а с другой стороны, вы сможете прояснить целый ряд неясных обстоятельств.

Воцарилось долгое молчание. Затем Одемар откинулся на спинку кресла и, глядя куда-то в сторону, тихо сказал:

– Я согласен увидеться с ним.

– Большое спасибо. На таких людей, как вы, можно положиться.

Нидербергер повернулся к двери и подал знак. Полицейский в форме на мгновение исчез, затем снова появился.

Вскоре в библиотеку вошли двое, они шагали рядом, почти вплотную друг к другу. Граф готов был поклясться, что никогда прежде не видел этих людей, но мгновение спустя он понял свою ошибку: посторонним оказался только один – полицейский в штатском; второй – высокий, широкоплечий, приятного вида молодой парень с умным, настороженным лицом – был старшим сыном Анны Одемар, только без маски.

– Весьма благодарен вам за согласие увидеться со мной, – заговорил он отрывистым деловым тоном; голос этот казался совершенно чужим. – Я могу представить, каких усилий это вам стоит, но полагаю, что вы одобрите мою позицию. Я просто хочу справедливости для своей матери.

Одемар медленно повернулся в кресле и уставился на того, кто два года подряд изображал умственно неполноценного Леона. В его глазах отражались изумление и испуг, словно в комнате материализовалось сказочное чудовище. Граф, рассматривая светловолосого гиганта, с удивлением отметил, что, став самим собой, обманщик утратил половину изысканных манер. Раньше он был куда больше похож на Одемаров. Теперь, отбросив маскировку, парень превратился в типичного завсегдатая казино и ипподромов – циничного, нахального и всезнающего.

Парень перевел взгляд с печального лица Одемара на безучастное Графа – и удостоил последнего слабой улыбкой.

– Как она передала вам сигнал бедствия? – с живым интересом спросил он.

Человек в штатском слегка дернул кистью – тускло блеснула сталь наручников, соединявших мошенника и его конвоира в неделимое целое. Парень коротко взглянул на свое охваченное стальным браслетом запястье и сунул руку в карман.

– Ладно, – сказал он. – Наверняка мне не разрешается даже спросить, где была эта проклятая картинка.

Граф повернул голову направо: остальные повторили его движение.

– Была приклеена под ларцом.

– Что ж, я… я искал ее каждую ночь, всю неделю с прошлого четверга. Она – эта ведьма – пришла и сказала нам… Впрочем, не имеет значения. Теперь-то вы понимаете, как много зависело от этой бумажки. – Он сделал паузу, принял серьезный вид и снова посмотрел на Фридриха Одемара. – Вначале я хочу сказать, – быстро продолжил он, – что вас не должно коробить мое поведение – оно вовсе не фривольно. Моя мать приучила меня смотреть на жизнь, как на игру, и я прекрасно знал, что она собиралась сделать в случае проигрыша. Я был готов к этому и, пожалуй, даже рад, что она ушла. Подумайте сами, единственная причина нашего провала – война. Из-за обстрела мать пострадала на этом проклятом поезде, и ей потребовался уход, а мне пришлось изображать Леона Одемара прямо тут, в вашем доме, иначе я бы предстал перед призывной комиссией… Играть роль другого человека, да еще и недоумка, совсем не сложно – легче, чем вы можете предположить. Я был приучен к этому с юности. Мы объехали все большие институты в Европе – там мать задавала массу вопросов. Затем мы попрактиковались в пансионах и отелях. В итоге я научился имитировать идиота достовернее любого профессионала. Ведь я изображал дружелюбного дурачка со второго завтрака до ужина, а остальное время тратил на развлечения и полноценный отдых.

Граф, тяжело опираясь о камин, поднял глаза от еще более усталой фигуры хозяина и прервал рассказчика:

– Ваш своеобразный образ жизни поставил вас перед досадной необходимостью убить собаку Беаты.

– Мне очень неприятен ваш вопрос. Я жалел пса, но мне пришлось выбирать. Это было еще и опасно.

– Матиас Одемар думал, что это сделал Карсон.

– В голову господина Матиаса Одемара частенько забредали светлые мысли. Так или иначе, я умудрился организовать себе почти такую же приятную жизнь, как мы с матерью вели в Бельгии и во Франции. Мы путешествовали и развлекались, но каждый по-своему, не мешая друг другу. Какой резвой она была! Здесь же ей приходилось трудно. Ведь она постоянно сидела взаперти, но тем активнее поощряла мои прогулки, хотя и беспокоилась обо мне. Она не решалась, конечно, уехать из этого дома, боялась, что я попадусь при проверке умственного развития. Мы не представляли себе, какие научные методы применяются здесь, впрочем, и о психиатрии вообще мы знали лишь понаслышке и, естественно, ни с кем не консультировались… У нас все получалось, правда, Беата и Матиас ненавидели нас, а старина Матиас еще и приглядывался ко мне. А тут эта проклятая книга – Эмма Гаст, словно размахивая петардой, накинулась на нас в четверг: дескать, на странице – на гравюре старого Витчерхиира – остался отпечаток письма с подписью от Клауса Одемара к матери, что доказывает, что я – не Леон. Эта мегера сказала, что Одемары ограблены на половину состояния, а если мать не признается в подлоге, то она выдаст нас. Шум на пустом месте. Какой вред мы нанесли? Одемары не предъявляли претензий и не нуждались в этих деньгах, а дядюшка Клаус – Клаус Одемар – хотел, чтобы я их получил. Я нравился ему. Он собирался усыновить меня. Но эта курица никогда не понимала жизни и не видела дальше собственного носа. Мы не смогли убедить ее. Она все время сидела в своей комнате, и я считал, что она именно там прячет картинку, и надеялся при случае тщательно осмотреть пол. Выходит, я зря терял время, поднимая ковры на лестницах…

Одемар открыл глаза и сказал бесцветным голосом:

– Анна должна была знать, что я не стал бы обращаться в суд.

– Мой дорогой, добрый человек, не в этом дело. Моя мать беспокоилась обо мне… о моем состоянии. Хильда Гаст не понимала, против чего выступила, и обрекла себя на поражение. Правда, после смерти Матиаса она, наконец, сообразила, к чему приведет ее дурацкое нежелание оставить нас в покое, а вот мы вовремя не догадались, почему она так упорна. Да, Матиас… Мне жаль, что так вышло, господин Одемар.

– Дело в том, что я подслушал доверительную беседу старика Матиаса и господина Графа – они договаривались о совместных поисках. Но мы не хотели, чтобы Граф искал гравюру. Он мог натолкнуться на нее совершенно случайно! Я принял решение немедленно избавиться от Матиаса, который становился все опаснее и опаснее. Но моя импульсивность сослужила нам дурную службу. Мертвый старик оказался гораздо опаснее, чем живой. – Взгляд юноши вновь остановился на Графе. – Вы поняли, почему, не так ли?

Граф кивнул, и рассказчик заговорил вновь – тише и печальней, словно испытывал некоторое смущение:

– Я сотворил ужасную глупость. Хильду и Утзингеров могли позвать на похороны Матиаса, а Эмма Гаст, узнав о том, что они выехали из Витчерхиира, тут же кинулась бы к вам и поведала всю историю. Вы знаете о ловушке. Я устроил ее в ту самую ночь четверга. Не представляете себе, какое это было адски холодное путешествие! Нам понадобилась эта штука, чтобы Хильда Гаст вела себя тихо, и еще… как свидетельство против нее, если придется-таки разыграть комедию, которую вы видели нынче днем. Вы что-то знаете, Граф? Кажется, мы все-таки убедили эту курицу, что Хильду в Витчерхиире подстерегает беда. Может, Эмма Гаст и сомневалась, но после того, как я описал ей ловушку, она не сводила глаз с телефона и больше не грозилась выложить все Одемару. Правда, она все-таки обвела нас вокруг пальца. Может, расскажете, как ей удалось передать вам сообщение.

Граф мрачно буркнул:

– Надеюсь, вы об этом никогда не узнаете.

– Вы расстроились, что в конце концов потеряли свою клиентку? Ну, с телефоном-то у нее ничего бы не вышло. Я не подпустил бы ее к аппарату, и она это прекрасно знала. Я мог бы справиться с целой толпой таких сумасшедших баб, да и с Карсоном заодно.

В голосе парня слышалось удовлетворение. Граф тихо пробормотал:

– Мания величия.

И тут же получил ответ:

– Нет, вовсе нет! С моими мозгами все в порядке.

Граф выразительно покачал головой.

– Такая жизнь способна искалечить любую человеческую душу.

– Чушь! Это была чудесная жизнь.

– Я просто пытаюсь как-то объяснить ваш поступки, – заметил Граф, продолжая смотреть на лже-Леона, как на диковинку.

– Слушайте, и все поймете… И обо мне, и о моей матери. На чем я остановился? Да… На потрясении, которое мы испытали в тот день, когда поняли, что Эмма Гаст собирается нажаловаться Олдемару. Почему? Мы терялись в догадках. Мне и в голову не могло прийти, что Хильда покинула Витчерхиир. Вы начали действовать! Ну, а нам оставалось лишь защищаться. Мы приступили к осуществлению своего сценария, приготовленного на крайний случай. И если впоследствии мать была не в себе, вы не сможете осуждать ее. Не шуточное дело получить пулю в руку, даже если и ожидаешь этого. Ну а потом, нас тревожила ваша возня у входа в гостиную. Мы-то рассчитали, что, пока господин Одемар поднимается по лестнице, я успею без труда захлопнуть дверь и закрыть ее на ключ. Но все же я опередил вас, господин Граф, и все получилось прекрасно. Наша стратегия отступления сработала блестяще. Одним словом: я очень доволен, и об этом достаточно. – Он снова повернулся к Фридриху Олдемару. – Вас может заинтересовать, сэр, как и когда произошла подмена… Это очень короткая история. Моя мать и Леон жили на вилле в Каннах, при них находилась нянька-крестьянка и пара слуг, которые не ночевали в доме. Клаус Одемар уехал сюда. Леону становилось все хуже, и в умственном, и в физическом смысле. Мать пригласила парижского специалиста. Кстати сказать, вскоре он уехал в Швецию и там умер… Этот доктор приговорил Леона: опухоль мозга, неоперабельная, вопрос нескольких недель. В сущности, все к этому и шло – опухоль была частью первоначального диагноза болезни Леона. Мать ни слова не сказала слугам – она не нуждалась в их сочувствии, – но это обернулось большой удачей, потому что вскоре пришло сообщение о болезни Клауса. На карту оказалось поставленым все. Если бы Леон умер первым, а Клаус последовал за ним, то деньги Одемара вернулись бы в семью. Мать осталась бы ни с чем.

Приглушенный голос Одемара прервал его:

– Я бы позаботился о ней.

– Но моя мать не позарилась бы на крошки от пирога, господин Одемар. Ваше пособие позволяло бы ей выжить, но она хотела получить гораздо больше. Вот если бы Леон умер после смерти своего отца… Я-то был всегда поблизости. В то время я жил в соседней деревне. Мама меня регулярно навещала, под вымышленным именем. И, позвольте заметить, ваш брат временами наведывался туда!.. Потом моя мать сказала няньке, что Леона необходимо увезти в Бельгию, а там ему потребуется квалифицированный уход, предписанный специалистом. Когда Леон умер, слуги не узнали об этом. Во время войны легко скрыть чью-то смерть… Моя мать похоронила Леона сама – просто в землю, в прекрасном месте, под большими деревьями. Той же ночью она оставила денег слугам и письмо и деньги агенту. И еще адрес до востребования в Брюсселе. Она объяснила в записке, что увезла Леона в Бельгию по указанию доктора, а виллу нужно закрыть. Затем она просто сложила все вещи в машину и приехала ко мне. Мы поселились в небольшом местечке неподалеку от Брюсселя, и она каждый день ездила на почту… Когда пришло письмо с сообщением о смерти Клауса, мы отправились в Австрию. Вы, господин Одемар, и Беата встретились со мной впервые в Париже, когда мне было пятнадцать. Наверное, вы нашли, что я чуточку перерос для своих лет, но они даже не заподозрили, что я здоров и физически, и умственно.

Граф мягко спросил:

– Неужели у вашей матери не возникало с вами проблем?

– Все, что требовалось от меня, – держать язык за зубами! Я очень быстро понял разницу между малыми и большими доходами. И, скажу, дети – самые большие снобы в мире – после собак.

– Если их так обучили.

– Это очень несложно, мой дорогой Граф. А теперь я и в самом деле думаю, что это все.

Сын Анны Одемар собрался закруглиться. Но Граф, сунув руки в карманы и вглядываясь в него в странном удивлении, сказал:

– Пожалуй, нет. Не все. Мы даже и теперь не знаем, кто вы.

– Кто я?

– Ну да. Или вы затрудняетесь сказать?

– Иронизируете? Мой отец был славным малым. Я получился в результате авантюрных наклонностей обеих сторон моей семьи. Он был очаровательным человеком, щеголем и умницей – единственным человеческим существом, кроме меня, конечно, к которому мать прикипела всей душой. Его имя было Алессандро Фиджини, я ношу такое же. Они познакомились в Лозанне, в гостинице. Его мать противилась их связи, поэтому они сбежали в Испанию. В то время у него водились деньжата, а потом удача оставила его, и он исчез. Моя мать так и не узнала, что с ним случилось. Потом сумасбродная мамаша – моя бабка – отправила ее в Европу и познакомила с хорошим парнем, Клаусом Одемаром. Тот вел себя как джентльмен. Он им, в сущности, и являлся. Похоже, что такова вся эта семья. Конечно, он все знал обо мне, помогал матери деньгами и визами. Естественно, в подобной ситуации госпожа Гри с удовольствием дала согласие на брак. Она готова была выдать мою мать за первого встречного!

Граф спросил:

– Ну а если бы Клаус Одемар не умер?

– Не умер?

– Что бы произошло, если бы он справился с болезнью и, вернувшись во Францию, обнаружил бы, что его ребенок умер и похоронен незаконно?

– Вообще-то, чудес не бывает. Пневмония – серьезная штука. Но он ничего бы не сделал. Вы не представляете силу и глубину его чувств – возможно, господин Фридрих Одемар расскажет эту историю. Естественно, Клаус не разрешил бы ей выдать меня за Леона, но помог бы скрыть обстоятельства его смерти. Мать сказала бы, что почти обезумела от горя и тревоги, но, конечно, и не упоминала бы о деньгах Одемаров. Он привез бы ее сюда и рассказал бы всем, что Леон умер во Франции и похоронен там на каком-нибудь кладбище. И люди не задавали бы лишних вопросов. Потом Клаус усыновил бы меня, и я стал бы полноправным членом семьи. Пожалуйста, попытайтесь запомнить, что все, сделанное моей матерью, попадает под судебную юрисдикцию лишь формально. Что же касается смерти Матиаса, то я искренне сожалею об этом. Правда, он был старым и бесполезным человеком, дополнительной обузой для вашей семьи.

Одемар вздрогнул.

– Вы не можете судить о ценности, которую представлял для меня кузен. Подобные оценки не в вашей компетентности. Я не могу воспринять вас по обычной шкале человеческих ценностей. Единственное, что мне хотелось бы знать, если вы в состоянии, по крайней мере, понять этот вопрос: какие преимущества вы видели в пожизненном пребывании в каком-либо частном лечебном заведении? Вас ожидала бы именно такая судьба, если бы господин Граф не нашел картинку Витчерхиира.

– У меня не осталось выбора. С той минуты, когда Эмма Гаст решила выдать нашу тайну, я уже был приговорен к такому заведению или к тому, что ждет меня теперь. Но, конечно, мы обдумали и такое будущее. Я не собирался ждать обследования – консилиума психиатров! Я бы сбежал ночью. Мне удалось бы это без труда. Карсон и Терли убедили полицию, что я – большой дружелюбный ребенок, меня нужно жалеть и обращаться со мной очень деликатно. Я заранее подготовил себе уютное местечко и совсем не опасался встретить знакомых. Вы бы смогли узнать меня?

Не получив ответа, Фиджини продолжил:

– Ну а мать, поправившись, должна была последовать за мною; она поселилась бы неподалеку. Она располагала деньгами, которые откладывала на черный день, и рассчитывала получить какую-то сумму от вас. Хоть мелочь, но лучше, чем ничего. В соответствующее время я пошел бы в армию, но с этим все в порядке, у меня есть необходимые бумаги, я раздобыл их здесь, в Берне. Мы превратились бы в обычных обывателей.

Он сделал паузу, взглянул в глаза Графа – и злобная усмешка исказила черты Фиджини.

– Вас тоже следовало убрать, но я подумал, что после смерти Матиаса вы посоветуетесь с господином Олдемаром, а он покажет вам на дверь. К сожалению, я не знал о существовании другой… клиентки. Но вчера вечером, встретив вас наверху, я понял – шестым чувством, наверное, – что вы занялись мною. И не ошибся.

Граф удовлетворенно кивнул.

– Я хотел бы задать вам еще один вопрос, господин Фиджини.

– Сколько хотите.

– Только один: зачем вы нас посвятили во все эти подробности вместо того, чтобы начать отбиваться?

Фиджини казался крайне удивленным.

– Начать отбиваться? Каким образом? Если вы имеете в виду смерть Матиаса Одемара, так какая для меня разница в приговоре – один или двое. Вы все хором подтвердите, что это я убил Хильду Гаст, так ведь? Тем более, что теперь никто не усомнится в моей вменяемости. Доказательство на найденной вами картинке… А следовательно, я отвечаю за свои поступки полностью. И как бы я мог ссылаться на смягчающие обстоятельства или отсутствие недобрых намерений, когда вы получили письмо от Хильды Гаст и смогли найти ловушку в Витчерхиире? Она не сказала бы вам, где спрятана гравюра. Мы хорошо знали, что скандал в семье готовится ею только для одного господина Одемара, но она сообщила вам, что ее жизнь в опасности, а в доме зреет заговор. Вы и пришли-то сюда по ее зову, хотя как, во имя всех чудес, ей удалось написать и отправить записку…

И Граф с удовольствием ответил:

– Ни в одном сообщении, которые я получал от Эммы Гаст, не содержалось ничего, что могло быть использовано против вас в суде.

Фиджини мгновение смотрел на него, не в состоянии продолжать от охватившей его ярости. Затем он овладел собой.

– Это уже не имеет значения. Мне грозит приговор на длительный срок в тюрьме, а я этого не хочу. Я предпочитаю уйти, как это уже сделала моя мать, или, по крайней мере, когда смогу.

Он рванулся, забыв о стали, охватывавшей его запястье. Она не дала ему двинуться, и он остановился, гневно сверкнув глазами, а человек в штатском тем временем обменялся несколькими словами с Нидербергером. Граф подумал, что эти несколько минут были едва ли не самыми горькими в жизни господина Фиджини, поскольку сейчас он не мог даже претендовать на исполнение своего желания.

Наконец, беседа закончилась, и старший сын Анны Одемар вместе со своим стражем покинул комнату. За ними последовал стенограф. Фридрих Одемар проводил их грустным взглядом и некоторое время смотрел в открытую дверь, затем опустил голову на руки.

– Такой молодой парень, – простонал он, – и обречен на погибель собственной матерью!

– Из того, что я понял, – ответил Граф, – эту жизнь он сам себе выбрал.

– Я еще… – Одемар поднял расстроенное лицо. – Я еще не поблагодарил вас.

На это Граф мог ответить только кивком головы. Он вышел в вестибюль, надел пальто и шляпу и открыл наружную дверь. Ему совсем не хотелось выходить на улицу – там бурлила возбужденная толпа: особняк принадлежал теперь публике. Граф вяло подумал, что теперь этот дом будет передан ей, поскольку Одемары больше не смогут здесь жить.

– Фиджини! – Клара словно пробовала слово на вкус. – Знаешь, похоже на какой-то псевдоним.

– Несомненно, так и есть. – Граф почти лежал в кресле. Клара сидела у его ног, Стефан и Эмилия – рядышком на диване. Оба выглядели такими же усталыми, как и он сам, но им не терпелось услышать историю. – Господин Алессандро Фиджини-старший, – продолжал Граф, – очевидно, не относился к людям того рода, которые желали бы быть привязанными к буржуазной ответственности посредством постоянного адреса. Но на женщин он производил неизгладимое впечатление: госпожа Одемар, похоже, не особенно негодовала на его поведение, когда он бросил ее на произвол судьбы после испанских проделок.

– Я надеюсь, что Фридрих Одемар позаботится о Карсоне и Хильде Гаст.

– Карсон, видимо, станет выполнять обязанности его секретаря, – пояснил Граф. – Он поможет Одемару написать историю старинного рода, который – волею судеб – теперь угасает в Берне.

Эмилия воскликнула:

– Но теперь Одемар не захочет писать о семье!

– Не захочет? – Улыбающийся Граф повернулся к ней. – Дорогая, если вы когда-нибудь в своей жизни попадете под очарование литературы, вы уже не сможете устоять перед соблазнительной белизной чистого листа. Этот труд станет утешением последних лет Фридриха Одемара, а изображение старого Витчерхиира, выполненное в цвете, сыграет роль фронтисписа в будущей книге. Карсон и Хильда Гаст поженятся, и Карсон окажется самым счастливым человеком на земле…

– Забавно, что Карсон любил этого Фиджини, – вновь подала голос Эмилия.

– В роли Леона Одемара он устроил настоящее представление. Полагаю, он родился шарлатаном, как и его достойный отец. Матиас Одемар и Беата, настроенные предвзято, чувствовали некое неудобство и тревогу, но, именно из-за своей предубежденности, решили, что виновница всех бед Эмма Гаст. Но они заблуждались.

Стефан сердито завозился на диване.

– И все же. Как вы определили, что ваш клиент – Эмма Гаст?

– Как я определил? – Граф посмотрел на него. – Вы в самом деле хотите это узнать?

– Конечно! Сегодня я знаю то же самое, что знал вчера, когда рассуждал неправильно.

– Однако, сумели установить, что клиент либо Анна Одемар, либо Эмма Гаст.

– Потому что все остальные имели связь с внешним миром. Никому другому не понадобилось бы выбрасывать бумажки из окна.

– Да. И если бы кто-то из прочих домочадцев угодил в неприятную ситуацию, это немедленно стало бы достоянием всех, – согласился Граф, – и ни один из них не смог бы подчинить себе другого хотя бы на один день… Впервые оказавшись в гостиной, я искал в течение нескольких минут необходимого соучастника – кого-то, кто сутки напролет находился в доме, не обладая никакой свободой перемещения, – в то время как мой клиент не мог ускользнуть от наблюдения ни днем, ни ночью. Я исключил Фридриха Одемара, Матиаса Одемара и Беату. Они вели светскую жизнь и порой являлись домой лишь ночевать. Карсон? Он занимал комнату на верхнем этаже и производил впечатление достаточно независимого человека. Оставался Леон Одемар. Если он в своем уме – все встает на свои места. Этот парень и его мать контролируют служанку – Эмму Гаст – так, словно она сидит в тюремной камере. Отчасти я оказался прав, комната бедной женщины находилась между будуаром матери и спальней сына и не имела выхода в коридор. Но тогда возникал вопрос… Специалисты утверждали, что Леон Одемар умственно неполноценный, а этот парень должен быть нормальным. Значит ли это, что он не Леон Одемар? Если он не Леон, то кто же тогда? Скорее всего, сын госпожи Одемар. Причем старший сын, потому что парень выглядел на все тридцать, а настоящему наследнику Одемаров могло быть лет двадцать пять. Привязанность Анны Одемар к мнимому Леону и беспокойство о нем были очевидны, и я утвердился в мысли, что он ее сын… Зачем же ей понадобился обман? Я вспомнил, что мне говорили: Клаус Одемар имел право на половину собственности Одемаров, которая в случае его смерти перешла бы к наследникам. Но если он умер бездетным? Я предположил, что эта половина состояния почти наверняка не достанется его вдове, а вернется в семью. Обычно именно так распоряжаются большими состояниями, а в этом случае следовало учитывать не особенно одобрительное отношение старших Одемаров к браку, а значит, и к невестке… Теперь мне стала ясна подоплека обмана, если, конечно, он был. Эмма Одемар позарилась на наследство в несколько миллионов, предпочитая деньгам, которые выделила бы ей семья, и скромным накоплениям мужа. Судя по тому, что я слышал о Клаусе Одемаре, вряд ли он много заработал за свою жизнь… Что заставило юную симпатичную женщину совершить это преступление? Она и Леон жили во Франции, а Клаус Одемар – здесь. Потом он умер. А что если мальчик тоже умер, причем первым? Я ничего не мог доказать, но такое развитие событий объяснило бы сразу все. Леон умер, его скрытно похоронили и заменили другим. Последующая история матери и ее сына скрыта во мраке. Они путешествовали, они якобы консультировались со специалистами и жили в санаториях. Но началась война… Где эти врачи и лечебницы, где теперь их записи? Кстати, после возвращения в Берн мнимого Леона не видел ни один психиатр, ни один нейрохирург – только семейный доктор, который выхаживал это больное дитя с рождения… Итак, если Леон – не Леон, значит, мой клиент оказывался во власти двух бесцеремонных личностей: хитроумной обманщицы-матери и здорового, сильного, безжалостного сына. Но что же ей угрожало? Связывал ли ее страх немедленной физической расправы? Оказалось – нет. В гостиной временами собиралось довольно много народа, включая массажистку и доктора, – можно было закричать, позвать на помощь… Значит, опасность выглядит как-то иначе, но как? Первая стрелка подсказала мне решение: Хильда Гаст находилась на другом конце телефонного провода, в уединенном полупустом доме. Хотя эта девушка не являлась кровной родственницей Эммы Гаст, та заботилась о ней и даже тратила свои, как я узнал, весьма незначительные, средства на ее образование и содержание… Конечно, Эмма Гаст могла все это проделывать лишь из чувства долга, но ее холодность и суровость вовсе не означали, что она не способна на простые человеческие чувства – привязанность, нежность… Когда до меня дошло первое послание, она находилась в тисках почти десять дней. Они не покушались – впрямую – на ее жизнь, надеясь, что она скажет им, где спрятана вырванная картинка. Она молчала, но вела себя очень тихо, иначе, как ее убеждали, погибла бы Хильда. Тем временем Фиджини охотился за гравюрой в короткие ночные часы, а госпожа Одемар пыталась смягчить ожесточившееся сердце своей школьной подруги. Но равновесие было очень хрупким – стоило Хильде уехать из Витчерхиира, и все замелькало, как в калейдоскопе. Мать и сын, предполагая, что все может выйти из-под контроля в любой момент, разработали хитроумный план устранения строптивой женщины. Они могли выйти сухими из воды, но просчитались – Эмма Гаст связалась со мной. Правда, все обернулось не очень хорошо для нее. Но она не просила меня вмешиваться, хотя я был готов протянуть руку помощи, если понадобится, после того, как Фридрих Одемар узнает новости. Все дело в том, что эта героическая женщина не боялась за себя. – Граф посмотрел на помощника. – Это ведь благодаря тебе, сержант, наступил в конце концов момент ее триумфа и освобождения.

Стефан нахмурился.

– Хотел бы я знать тем вечером, что Хильда избежит падения в ловушку. Я едва не спятил, раздумывая, когда полы вновь окажутся на своем месте, и куда убийцы денут тело.

– Они собирались оставить все как есть – шахту с сумкой для рукоделия на крючке, – только чтобы подтвердить свою версию о Эмме Гаст?

– Да.

– Не удивительно, что мне от одного вида этой дыры стало нехорошо.

– Если бы вы видели его лицо, когда он открыл мне дверь! Я подумала, что он прыгнет на меня и задушит.

– А я подумал, что кто-то пришел попросить Хильду найти эту сумку.

Клара слегка нахмурилась.

– Гарольд, когда Эмма Гаст бросила этот первый бумажный комок из окна, она ведь о тебе еще ничего не знала. Одемары не собирались приглашать тебя и вряд ли разговаривали о твоих книгах.

– Нет, мой ангел, не разговаривали.

– Тогда откуда же она могла знать, что ты сможешь понять ее записку и проникнешь в дом? Почему она решила, что ты не отмахнешься от нее?

Граф улыбнулся ей.

– Фридрих Одемар говорил, что у него есть мои книги. Возможно, госпожа Гаст их читала.

– Но в них же не рассказывается всего этого!

– Что-то от автора, видимо, переходит в текст. Наверное, мои книги сказали ей, что я всегда отвечаю на письма.