Льюис Мамфорд (1895–1990) — американский социальный философ, историк и архитектор-проектировщик. Родился во Флашинге (штат Нью-Йорк) и учился в Нью-Йоркском Городском колледже, в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах, а также в Новой Школе Общественных Исследований (Нью-Йорк-Сити). Он выступал редактором нескольких изданий, в том числе — Социологического обозрения (Лондон, 1920) и ежегодной антологии американских авторов — Американского каравана (1927–1936). В 1955 г. был избран в Американскую академию искусств и словесности, а в 1964 г. получил президентскую «медаль свободы». Среди многочисленных трудов ученого выделяются — Культура городов (1938), Положение человека (1944), Город в истории (1961), Толкования и предсказания (1973) и Зарисовки с натуры (1982).

В апреле 1962 г. я удостоился чести открывать учебный год в своей Alma Mater, в Городском Колледже Нью-Йорка чтением ЛЕКЦИЙ ПАМЯТИ ДЖЕЙКОБА С. САПОЖНИКОВА. Традиция чтения этих лекций была установлена его сестрами в память ученого-энтузиаста, человека с активной гражданской позицией и преданного питомца упомянутого колледжа. Некоторые из основных тем данной книги были впервые вчерне обрисованы в этих трех лекциях, и я выражаю благодарность спонсорам, г-жам Сэди и Ребекке Сапожниковым, а также колледжу, за предварительное согласие на то, чтобы я включил лекционный материал в эту более обширную работу, которой я занимался уже тогда. 

Все мы понимаем, что в нашем столетии было засвидетельствовано радикальное преобразование всей среды, окружающей человека, что в значительной степени представляет собой результат воздействия физико-математических наук на технологию. Этот переход от эмпирической и скованной традициями техники в режим экспериментов открыл невиданные горизонты в таких новых сферах, как ядерная энергия, сверхзвуковые перевозки, искусственный интеллект и мгновенная связь на дальние расстояния. Еще никогда, если начинать с эпохи пирамид, такие значительные физические изменения не осуществлялись за столь короткий период. Каждое из этих изменений поочередно вызвало трансформации в человеческой личности, а если этот процесс будет продолжаться с неослабевающей скоростью и бесконтрольно, то уже вырисовываются контуры более радикальных преобразований.

Выражаясь в терминах ныне принятого представления об отношениях человека с техникой, наша эпоха — это переход от «первобытного» состояния человека, которое было отмечено изобретением орудий труда и оружия с целью овладеть силами природы, к кардинально иной ситуации, когда он не только покорит природу, но и, по мере возможностей, отделится от органической среды.

С появлением такой новой «мегатехники» господствующее меньшинство создаст некую единообразную, всеохватную и выходящую за пределы Земли структуру, предназначенную для автоматической работы. Вместо того, чтобы активно функционировать в качестве самостоятельной личности, человек станет пассивным, бесполезным и машиноуправляемым животным, — и если верить современным интерпретациям роли человека со стороны технократов, присущие ему функции окажутся либо поглощены машиной, либо строго ограничены и подвергнуты контролю в пользу обезличенных коллективных организаций.

В этой книге я поставил цель оспорить как допущения, так и прогнозы, на которых основана наша приверженность современным формам научно-технического прогресса, рассматриваемого в качестве самоцели. Я приведу материал, бросающий тень сомнения на расхожие теории основ человеческой природы, где переоценивается роль в развитии человека, какую некогда играли орудия труда, а теперь играют машины. Моя идея состоит в том, что не только Карл Маркс заблуждался, отводя материальным орудиям производства центральное место и направляющую функцию в развитии человека, — но и внешне благодушная концепция Тейяра де Шардена всё-таки наделяет человеческую историю на всем ее протяжении узким технологическим рационализмом нашей эпохи, а также проецирует в будущее некое конечное состояние, когда все возможности человеческого развития будут доведены до конца. В этой «точке Омега» от самостоятельной и самобытной природы человека не останется ничего, кроме организованного разума, представляющего собой универсальный и всемогущий пласт абстрактного сознания без любви и жизни.

Итак, мы не сможем понять роль, которую играла техника в развитии человека, если не вглядимся в глубины исторически сложившейся природы человека. Однако в течение нашего столетия взгляд этот был затуманен, поскольку его обусловливала общественная среда, внезапно встретившаяся с изобилием изобретений в области механики, которые смели с лица земли издавна существовавшие процессы и учреждения и изменили традиционные представления о пределе как человеческих, так и технических возможностей.

Наши предшественники ошибочно сочетали свойственный именно их обществам тип механического прогресса с необоснованным чувством растущего морального превосходства. Но вот наши современники, справедливо отвергшие эту самодовольную викторианскую веру в неизбежное совершенствование всех остальных общественных учреждений при помощи машинного управления, тем не менее, с маниакальным пылом концентрируют усилия на продолжающейся экспансии науки и технологии, как будто они одни магическим путем сумеют найти единственно возможные средства спасения человека. И так как чрезмерная преданность технике в наше время частично объясняется радикально неверной интерпретацией всего пути развития человека, первым шагом в сторону восстановления нашего равновесия должен стать анализ основных этапов истории человека, начиная с первобытного общества.

Как раз потому, что потребность человека в орудиях труда столь очевидна, мы должны остерегаться преувеличения роли, которую каменные орудия играли за сотни тысяч лет до того, как они стали функционально дифференцированными и эффективными. Считая изготовление орудий труда причиной выживания человека, биологи и антропологи долго недооценивали или упускали из виду массу разновидностей деятельности, в которой многие другие биологические виды в течение продолжительного времени проявляли большую сноровку, нежели человек. Несмотря на противоположные доказательства, выдвинутые Р. Ю. Сейсом, Дериллом Фордом и Андре Леруа-Гураном, всё еще сохраняется тенденция отождествлять орудия труда и машины с технологией, т. е. принимать часть за целое.

Даже описывая одни лишь материальные компоненты техники, эта практика не замечает в равной степени жизненно важную роль контейнеров и вместилищ, к которым относятся примитивные очаги, волчьи ямы, западни и веревки, а впоследствии — корзины, закрома, хлевы и дома, не говоря уже о гораздо более поздних коллективных вместилищах типа водохранилищ, каналов и городов. Эти статические компоненты имеют важное значение для всякой технологии, и не самое малое — в наше время, с его трансформаторами высокого напряжения, гигантскими химическими ретортами и атомными реакторами.

В любом адекватном определении техники следует ясно высказывать то, что многие насекомые, птицы и млекопитающие с их сложнейшими гнездами и жилищами, геометрическими ульями, градообразными муравейниками и термитниками, хижинами бобров, осуществили гораздо более радикальные изобретения в изготовлении контейнеров и вместилищ, нежели изобретения, удавшиеся предкам человека в изготовлении орудий труда до возникновения Homo sapiens. Словом, если бы с разумом можно было бы отождествить лишь благоприятствующую ему техническую сноровку, человека — в сравнении со многими другими биологическими видами — можно было бы считать бездельником в течение длительного периода. Следует пояснить последствия нашей концепции: в изготовлении орудий труда не было ничего исключительно человеческого до тех пор, пока оно не оказалось модифицированным языковыми символами, эстетическими замыслами и знанием, передаваемым социальным путем. Вот тогда-то человеческий мозг, а не просто рука, вызвал глубочайшие различия, — ведь мозг этот невозможно счесть всего лишь рукотворным продуктом, поскольку он был прекрасно развит уже у таких четвероногих тварей, как крысы, у которых нет рук с проворными пальцами.

Более века назад Томас Карлейль описывал человека как «животное, пользующееся орудиями труда», как будто это была единственная черта, возвысившая его над остальными «неразвитыми созданиями». Преувеличение роли орудий труда, оружия, приборов и машин сделало неясным реальный путь развития человека. Определение человека как «животного, пользующегося орудиями труда», даже с учетом поправки на «изготовляющее орудия труда», показалось бы странным Платону, который приписывал заслугу продвижения человека за пределы первобытного состояния изобретателям музыки Марсию и Орфею в той же мере, что и похитителю огня Прометею, или Гефесту, богу-кузнецу, единственному ремесленнику в олимпийском пантеоне.

И все же описание человека как — по сути своей — «животного, изготовляющего орудия труда», укоренилось столь крепко, что одна лишь находка фрагментов черепов небольших приматов по соседству с отколотыми булыжниками, указывающая на африканских австралопитеков, позволила нашедшему их д-ру Л. С. Б. Лики поместить это существо на прямую линию человеческой родословной, несмотря на отчетливые физические расхождения, отличающие его как от человекообразных обезьян, так и от людей более поздних эпох. Поскольку же объем мозга у найденных Лики предгоминидов составляет около трети мозга Homo sapiens — а это фактически меньше, чем у некоторых человекообразных обезьян — способность раскалывать грубые каменные орудия труда и пользоваться ими попросту не требовала обильной мозговой организации, свойственной человеку, и сама по себе ее не порождала.

Если у австралопитеков не было и в помине других человеческих свойств, то использование ими орудий труда доказывает лишь то, что, по меньшей мере, один биологический вид за пределами настоящего рода Homo может похвастаться этой чертой, подобно тому, как попугаи и сороки разделяют чисто человеческое владение речью, а птицы-шалашницы, — достижения в красочном декорировании жилищ. Но ни одной черты — и даже изготовления орудий труда — для идентификации человека недостаточно. Специфически и исключительно человеческой является способность человека сочетать обширное разнообразие предрасположенностей, присущих животным, в нарождающейся культурной сущности, в человеческой личности.

Если точная функциональная эквивалентность изготовления орудий труда изготовлению предметов утвари была установлена исследователями ранее, то, пожалуй, должно быть ясно, что в обтесанных рукой человека изделиях из камня не было ничего особенного вплоть до сравнительно позднего этапа его развития. Ведь даже дальний родственник человека, горилла, сооружает жилища из листьев для того, чтобы было удобно спать, и строит из крупных стеблей папоротника мостики через мелкие ручьи, по-видимому, с тем, чтобы не замочить и не оцарапать ноги. А вот пятилетние дети, умеющие говорить, читать и производить умозаключения, проявляют не так уж много способностей к использованию орудий труда и еще меньше — к их изготовлению: следовательно, если бы в счет шло одно лишь изготовление инструментов, таких детей еще невозможно было бы идентифицировать как людей.

У человека на ранней стадии развития мы имеем основания предположить сообразительность и неумелость такого же рода. Когда мы ищем доказательств врожденного превосходства человека над его биологическими собратьями, мы должны постараться обнаружить доказательства иного рода, нежели только его убогие каменные инструменты; или, скорее, мы должны задаться вопросом, какой деятельностью он занимался в течение тех долгих лет, когда с теми же материалами и мускульными движениями, которыми впоследствии он столь искусно пользовался, он мог бы изготовить инструменты и получше.

Ответ на этот вопрос я подробно изложу в первых главах; однако же, я кратко забегу вперед и сообщу вывод: в первобытной технике не было ничего специфически человеческого, кроме употребления и хранения огня, и так продолжалось до тех пор, пока человек не переориентировал собственные физические органы, применив их для функций и целей, совершенно отличных от тех, каким они изначально служили. Вероятно, первым крупным сдвигом было преобразование передних лап четвероногого животного из специализированных органов передвижения в многоцелевые инструменты для лазания, хватания, нанесения ударов, разрывания, колочения, копания, держания. Руки и каменные инструменты раннего человека играли значительную роль в его развитии, в основном, потому, что — как указал Дю Брюль — они облегчили подготовку к возникновению функций срывания плодов, переноски предметов и размачивания пищи, и тем самым освободили рот для речи.

Если человек был действительно изготовителем орудий труда, то уже изначально он обладал одним основным и многоцелевым инструментом, имевшим большее значение, нежели любая более поздняя их совокупность: собственное тело, активизируемое с помощью мозга; любая часть этого тела, в том числе и члены, пригодные для изготовления дубин, ручных рубил или железных копий. В качестве компенсации за свои до крайности примитивные орудия труда, раннепервобытный человек имел гораздо более важное и ценное качество, расширявшее все его технические познания: он был гораздо лучше любого другого животного оснащен биологически; он обладал телом, не специализированным на единственном виде деятельности, а также мозгом, способным охватывать более обширную, чем у других животных, среду, и соединять все разнородные части его опыта. И как раз в силу его необыкновенной пластичности и чувствительности он был способен использовать большую, чем у остальных животных, часть внешней среды и внутренних психосоматических ресурсов.

Благодаря чрезвычайно развитому и непрерывно функционирующему мозгу человек мог распоряжаться большим количеством умственной энергии, нежели ему требовалось для выживания на чисто биологическом уровне, — и, соответственно, у него возникала необходимость направлять излишки такой энергии не просто на добывание пищи и половое размножение, но и на такие режимы жизни, которые преобразуют эту энергию в соответствующие культурные, т. е. символические, формы более непосредственно и конструктивно. Только посредством ориентации своей энергии на культуру он был способен контролировать и полностью утилизировать присущую ему природу.

Культурная «работа» с необходимостью получала приоритет по отношению к ручной. Для новых видов деятельности требовалось гораздо больше, чем просто дисциплина рук, мускулов и глаз, необходимая при изготовлении орудий труда и пользовании ими, хотя такая деятельность также оказывала человеку неоценимую помощь; кроме того, новые типы работы требовали контроля над всеми естественными функциями человека, в том числе, над органами выделения, бурными эмоциями, беспорядочной половой жизнью, кошмарными или сладострастными сновидениями.

В результате настойчивого исследования человеком собственных органических способностей его нос, глаза, уши, язык, губы и половые органы обрели новые роли. Даже кисть руки стала теперь не просто мозолистым и узкоспециализированным орудием труда: она могла гладить тело возлюбленной или возлюбленного, держать младенца поближе к груди, совершать осмысленные жесты или выражать в коллективном ритуале и упорядоченном танце какое-то не поддающееся иному выражению ощущение жизни или смерти, хранящегося в памяти прошлого или тревожного будущего. По сути дела, изготовление инструментов представляет собой лишь малую часть биотехники, способствующей полному оснащению человека для жизни.

Способность распоряжаться свободной нервной энергией проявлялась уже у предков человека, приматов. Д-р Элисон Джолли недавно показала, что рост мозга у лемуров стал итогом, скорее, их склонности к атлетическим играм, к взаимному ухаживанию, а также повышенной общительности, нежели навыков пользования орудиями труда или добывания пищи, — тогда как исследовательское любопытство человека, как и его талант к подражанию и досужее манипулирование предметами, не сопряженные с мыслью о последующем вознаграждении, заметны уже у его родичей-обезьян. В американском словоупотреблении слова "monkey-shines" и "monkeying"[1] служат частым обозначением такой игривости и бесполезного употребления предметов. Я продемонстрирую, что даже имеется основание задаться вопросом о том, нельзя ли стандартизованные образцы, характерные для раннего периода изготовления инструментов, частично выводить из строго повторявшихся движений ритуала, песни и танца, — форм, в течение длительного времени сохранявшихся у первобытных народов на совершенном уровне и обычно достигавших несравненно более изысканного стиля, чем их инструменты.

Не так много лет назад голландский историк И. Хейзинга в книге "Homo Ludens" собрал массу доказательств того, что основным элементом формирования человеческой культуры служит не столько работа, сколько игра, а самая что ни на есть серьезная деятельность человека относится к сфере подражания. Как признает сам автор, ритуал и мимесис, спорт, игры и драматические представления избавили человека от настойчиво проявлявшихся в нем животных привычек, — и я бы добавил, что наилучшие тому доказательства можно обнаружить в таких первобытных церемониях, в которых он исполнял роль животного иного вида. Задолго до того, как человек обрел способности к преобразованию окружающей среды, он создал среду в миниатюре, символическую игровую площадку, на которой все жизненные функции получили возможность переоформления в строго человеческом стиле, как бывает в игре.

Тезис, касающийся "homo ludens'a", оказался настолько потрясающим, что шокированный переводчик намеренно исказил недвусмысленную фразу Хейзинги о том, что культура является одной из форм игры, заменив ее более поверхностной и общепринятой дефиницией игры как элемента культуры. Но ведь идея того, что человек является не столько "homo sapiens'ом" или "homo ludens'oм", сколько, и, прежде всего, "homo faber'ом", овладела современными мыслителями Запада с такой силой, что даже Анри Бергсон разделял ее. Археологи XIX века до такой степени были уверены в первостепенном значении для «борьбы за существование» каменных орудий труда и оружия, что, когда в 1879 г. в Испании была впервые найдена пещерная живопись эпохи палеолита, «компетентные авторитеты» ничтоже сумняшеся изобличили ее как возмутительную мистификацию на том основании, что для создания элегантных шедевров Альтамиры охотникам Каменного века недоставало ни досуга, ни разума.

Но вот разумом-то homo sapiens был наделен в необыкновенной степени, и разум этот основывался на по возможности полном применении всех органов тела, а не только рук. Пересматривая устаревшие технологические стереотипы, я готов пойти еще дальше, ибо утверждаю, что на каждом этапе развития человека его изобретения и преобразования были направлены не столько на увеличение запасов пищи или на обуздание природы, сколько на утилизацию его собственных гигантских органических ресурсов, а также на выражение его скрытых возможностей, — с тем, чтобы адекватнее ответить на его «сверхорганические» запросы и чаяния.

При отсутствии давления со стороны враждебной окружающей среды разработка человеком своей символической культуры отвечала более непреложной необходимости, нежели потребность в контроле над окружающей средой, — и отсюда следует вывод, что первая как правило и в течение длительного времени имела приоритет и опережала вторую. Среди социологов Лесли Уайт заслуживает уважения в связи с тем, что он придал должное значение этому факту, особо выделив «сообразительность» и «символическую деятельность», — хотя он всего лишь приоткрыл для нынешнего поколения изначальные прозрения отца антропологии Эдварда Тайлора.

Согласно этой точке зрения, эволюция языка — кульминация более простых характерных для человека форм выражения и передачи смысла — обладает несравненно большей важностью для дальнейшего человеческого развития, нежели способность раскалывать хоть целую гору ручных рубил. По сравнению с относительно простой координацией движений, необходимой для пользования орудиями труда, тонкое взаимодействие множества органов, требующееся для производства членораздельной речи, оказалось гораздо более значительным достижением. Эти усилия, вероятно, занимали значительную часть времени, энергии и деятельности раннепервобытного человека, поскольку их конечный коллективный продукт, разговорный язык, на заре цивилизации был куда более сложным и мудреным, нежели весь египетский или месопотамский «набор» инструментов.

Следовательно, рассматривать человека как, в первую очередь, животное, пользующееся орудиями труда, означает не замечать основных глав человеческой истории. В качестве противопоставления этой окаменелой идее я буду развивать взгляд, согласно которому человек, прежде всего, является животным, творящим собственный разум, обуздывающим себя и самопрограммирующим, — и первичным очагом всех видов его деятельности можно считать, прежде всего, его собственный организм и социальную организацию, в которой этот организм обретает более полное выражение. Пока человек не сделал чего-либо из самого себя, он немного мог сделать в окружавшем его мире.

В таком процессе самообретения и самопреобразования орудия труда в узком смысле слова служили не главными оперативными агентами человеческого развития, но лишь вспомогательными инструментами, — ибо техника вплоть до нашего времени никогда не отделялась от более обширного культурного целого, где человек функционировал в присущей себе роли. Что характерно, в древнегреческом термине "τεχνε" не выражено различие между промышленным производством и «изящным» или символическим искусством; и на протяжении значительной части человеческой истории оба аспекта этого термина были неотделимы друг от друга, причем один из них отвечал объективным условиям и функциям, а другой — субъективным потребностям.

В эпоху своего возникновения техника соотносилась с природой человека, взятой как целое, а эта природа играла определенную роль в каждом аспекте индустрии: таким образом, техника у своих истоков была широко ориентирована на жизнь, а не на труд и не на власть. Как и в любом другом экологическом комплексе, разнообразие человеческих интересов и целей, как и различные органические потребности, сдерживали чрезмерный рост какого-либо отдельно взятого компонента. И хотя язык стал наиболее могущественным средством символического самовыражения человека, он, как я попытаюсь показать, имеет началом тот же общий источник, из какого, в конечном счете, возникла машина, — это все тот же первобытный повторяющийся порядок ритуала, тип порядка, который человек вынужден был разработать для самозащиты и управления колоссальным избытком психической энергии, предоставляемым в его распоряжение его громадным мозгом.

Однако я далек от недооценки роли техники и, скорее, готов доказать, что как только сложились основы внутренней организации человека, техника начала поддерживать способности человека к самовыражению и расширять их. Дисциплина изготовления орудий труда и пользования ими, в соответствии с этой гипотезой, служила своевременному укрощению необузданной творческой силы, которую дал человеку разговорный язык, — в противном случае, такая сила могла бы недолжным образом раздуть человеческое «я» и ввести человека в искушение заменить эффективную работу магическими словесными формулами.

Сообразно этой интерпретации, специфически человеческим достижением, обособившим человека даже от его ближайших родичей-антропоидов, явилось формирование нового «я», благодаря которому человек стал зримо отличаться от своих примитивных животных пращуров по внешности, поведению и в жизненном плане. По мере того, как расширялась эта дифференциация и возрастало количество определенно человеческих «опознавательных знаков», человек ускорил процесс собственной эволюции, за относительно короткий промежуток времени достигнув изменений, к каким другие биологические виды приходили путем кропотливого труда и органических процессов, результаты которых, в отличие от типов культуры человека, не допускали легкого исправления, улучшения или устранения.

Впредь основным занятием человека стало его самопреобразование, осуществлявшееся группа за группой, регион за регионом, культура за культурой. Это самопреобразование не просто спасло человека от непрерывного застоя на изначальном животном уровне, но и освободило его наиболее развитый орган, мозг, для иных задач, нежели те, что обеспечивали его физическое выживание. Доминирующей человеческой чертой, центральной по отношению ко всем остальным, и является эта способность к осознанному и целенаправленному самоотождествлению, самопреобразованию и, в конечном счете, к самопониманию.

Любое проявление человеческой культуры — от ритуала и речи до костюма и социальной организации — в конечном счете, нацелено на перемоделирование человеческого организма и самовыражение личности. И если эту отличительную черту мы с запозданием признаем лишь теперь, то причина здесь, возможно, в том, что в современных искусстве, политике и технике широко распространились приметы того, что человек может оказаться на грани ее утраты, в результате чего он может стать если не животным низшего порядка, то аморфным и амебообразным ничтожеством.

Придавая новую форму стереотипным представлениям человеческого развития, я, к счастью, могу черпать материал из растущего корпуса данных биологии и антропологии, и данные эти до сих пор не соотнесены между собой и полностью не истолкованы. Тем не менее, я, разумеется, сознаю тот факт, что, вопреки этой существенной поддержке, обширные темы, которые я собираюсь развивать, а еще больше — объясняющие их вспомогательные умозрительные гипотезы — могут вполне натолкнуться на оправданное скептическое отношение, — ибо им еще предстоит подвергнуться компетентному критическому анализу. И надо ли мне говорить, что поначалу я вовсе не желал оспорить преобладающие ортодоксальные взгляды, но, прежде всего, с почтением принял их, так как не был знаком с другими? Но как раз оттого, что я не мог найти ключа к всепобеждающей приверженности современного человека к собственной технологии, воцаряющейся за счет даже его здоровья, физической безопасности, умственного равновесия и возможностей будущего развития, я оказался вынужден пересмотреть природу человека и весь процесс технологических изменений.

В добавление к тому, что я обнаружил изначальную сферу человеческой изобретательности не в изготовлении внешних инструментов, но, прежде всего, в переоформлении органов его собственного тела, я попытался пройти по другому, по недавно проложенному пути: проследить широкую полосу иррациональности, красной нитью проходящую через всю историю человека, вопреки ощутимой функциональной рациональности, унаследованной человеком от животных. При сравнении с другими антропоидами можно без всякой иронии сослаться на высшую иррациональность человека. Разумеется, в человеческом поведении проявляется хроническая предрасположенность к заблуждениям, злокозненности, необузданному фантазированию, галлюцинациям, «первородному греху» и даже социально организованному и освященному недостойному поведению, такому, как практика человеческих жертвоприношений или узаконенные пытки. Избежав фиксации на органическом, человек поплатился за это врожденной кротостью и умственным равновесием менее удачливых биологических видов. И все же некоторые из его наиболее сумасбродных отклонений привели к открытию ценных областей исследования, которые так и не были обнаружены за миллиарды лет органической эволюции.

Несчастий, последовавших за тем, как человек покинул животное царство, оказалось много, но и награды стали бесценными. Склонность человека сочетать свои фантазии и проекты, желания и намерения, абстракции и идеологии, с общими местами повседневного опыта сделалась, как мы теперь видим, важным источником его неизмеримых творческих способностей. Между иррациональным и сверхрациональным нет четкого водораздела, и трактовка этих амбивалентных сфер всегда была важнейшей проблемой для человека. И одной из причин отсутствия глубины в расхожих утилитаристских интерпретациях техники и науки является то, что они игнорируют факт, согласно которому этот аспект человеческой культуры — подобно любой другой грани человеческого существования — всегда был открыт как трансцендентальным чаяниям, так и демонической принудительности, — и никогда не выглядел столь открытым и уязвимым, как в наши дни.

Иррациональные факторы, порою конструктивно способствующие дальнейшему развитию человека, но и слишком часто его извращавшие, стали очевидными в момент, когда формообразующие элементы в культурах палеолита и неолита объединились в великом культурном взрыве, произошедшем около начала четвертого тысячелетия до н. э., в эпоху, обычно называемую «возникновением цивилизации». Примечательный факт, описывающий техническую сторону этого преобразования, состоит в том, что это был результат не механических изобретений, а радикально нового типа социальной организации; продукт мифа, магии, религии и зарождения научной астрономии. Это взрывообразное возрастание священной политической власти и увеличение технологических нововведений невозможно объяснить с помощью каких бы то ни было инструментов, простейших машин и технических процессов, кроме уже существовавших. Ни телега с колесами, ни плуг, ни гончарный круг, ни военная колесница сами по себе не могли способствовать мощным преобразованиям, случившимся в долинах великих рек Египта, Месопотамии и Индии, и со временем «волнами и рябью» перенесенных в другие зоны планеты.

В результате изучения эпохи пирамид, предпринятого мною в процессе подготовки к написанию книги «Город в истории», я неожиданно обнаружил близкую параллель между первыми авторитарными цивилизациями Ближнего Востока и нашей цивилизацией, — хотя большинство наших современников до сих пор считают современную технику не только высшей точкой в интеллектуальном развитии человека, но еще и беспрецедентно новым явлением. Я же, напротив, обнаружил, что корни того, что экономисты в недавние эпохи назвали «веком машин» или «веком электричества», относятся не к так называемой промышленной революции XVIII столетия, но к имевшей место в период возникновения цивилизации организации первичной (archetypal) машины, составленной из человеческих деталей.

Следует отметить два свойства этого нового механизма, поскольку они позволяют идентифицировать его на всем протяжении его существования вплоть до нынешней эпохи. Первое заключается в том, что организаторы этой машины черпали собственные силу и власть из небесного источника. Основой этого нового человеческого порядка был порядок космический. Точность в измерениях, абстрактная система механики, принудительная упорядоченность действий этой «мегамашины», как я в дальнейшем буду ее называть, происходят непосредственно от астрономических наблюдений и научных расчетов. Эта негибкая, предсказуемая упорядоченность, впоследствии внедренная в календарь, была перенесена на организацию компонентов человека как машины. По сравнению с ранними формами ритуализованного порядка, этот механизированный порядок был навязан человеку извне. Сочетание божественных повелений и безжалостного военного принуждения привело к тому, что громадные массы населения были вынуждены переносить угнетающую нищету и принудительный труд, выполняя отупляющие и монотонные работы, чтобы обеспечить «Жизнь, Процветание и Здоровье» божественному или полубожественному правителю и его окружению.

Второй пункт состоит в том, что тяжелые социальные дефекты человеческой машины были частично компенсированы ее превосходными достижениями в регулировании разливов рек и выращивании зерновых, что и заложило основу для более значительных достижений во всех областях человеческой культуры: в монументальном искусстве, в кодификации законов, в стремлении развивать и непрерывно записывать мысли, в увеличении всевозможных потенций сознания, — что происходило путем сосредоточения смешанного населения (разного происхождения и с разной профессиональной подготовкой) в городских церемониальных центрах. Такой порядок, такие коллективная безопасность и коллективно достигаемое изобилие, такие стимулирующие смеси культур впервые возникли в Месопотамии и Египте, а впоследствии появились в Индии, Китае, Персии, а также в цивилизациях Анд и Майя, — и превзойти их не удавалось до тех пор, пока мегамашина не оказалась восстановленной в новой форме уже в наше время. К сожалению, существенная часть этих культурных достижений была предана забвению вследствие столь же значительного социального регресса.

С концептуальной точки зрения инструменты механизации уже пять тысяч лет назад стали связываться лишь с такими общественными функциями и целями, как непрерывное увеличение порядка, власти, предсказуемости и, прежде всего, контроля. Господство этой протонаучной идеологии привело к регламентации и деградации некогда независимой деятельности человека: так впервые возникли «массовая культура» и «руководство массами». Можно усмотреть саркастическую символику в том, что конечными продуктами, произведенными этой мегамашиной в Египте, стали колоссальные гробницы, «населенные» мумифицированными трупами, — тогда как впоследствии в Ассирии, как и многократно в расширявшихся империях более поздних эпох, основным свидетельством технической эффективности этой мегамашины стало запустение сметенных с лица земли деревень и городов и отравление почвы: вот прототип аналогичных «цивилизованных» зверств сегодняшнего дня. Что же касается великих египетских пирамид, то что они такое, как не полные статические эквиваленты наших космических ракет? Ведь и те, и другие предназначены для того, чтобы за запредельную плату обеспечить доступ на Небо меньшинству, пользующемуся благосклонностью судьбы.

Такие колоссальные «выкидыши» дегуманизированной и ориентированной на власть культуры монотонно марали страницы истории, начиная с завоевания Шумера аккадцами и вплоть до разрушительных бомбардировок Варшавы и Роттердама, Токио и Хиросимы. Этот анализ подсказывает, что мы должны набраться смелости и рано или поздно задаться вопросом: «Является ли чисто случайным это сочетание чрезмерной власти и производительности со столь же безудержным насилием и разрушением?»

В процессе разработки этой параллели и слежения за работой анализируемой первичной машины на протяжении более близких к нам периодов истории Запада я обнаружил странное прояснение массы темных иррациональных явлений нашей высокомеханизированной и мнимо рациональной культуры. Ибо как в древности, так и теперь, гигантский прирост бесценного знания и приносящей практическую пользу производительности зачастую перечеркивался столь же громадным ростом намеренных разорений, параноидально враждебных настроений, бессмысленных разрушений, чудовищного массового истребления людей.

Этот обзор подведет читателя к порогу современной эры, к XVI столетию в Западной Европе. Хотя некоторые из результатов такого исследования невозможно разработать с полнотой без пересмотра и переоценки событий последних четырех веков, масса того, что необходимо для понимания — и, в конечном счете, переориентирования — процесса развития современной техники, предстанет для достаточно восприимчивого ума в явном виде уже начиная с первых страниц. Эта расширенная интерпретация прошлого представляет собой необходимый ход с целью избежать ужасного несовершенства расхожих знаний, сохраняющихся на протяжении одного поколения. Если мы не уделим время пересмотру прошлого, наша способность понимать настоящее или повелевать будущим окажется недостаточно глубокой: ибо прошлое никогда нас не покидает, а будущее уже с нами. 

У современного человека интересным образом сложился искаженный взгляд на самого себя благодаря тому, что он толковал собственную древнейшую историю, отталкиваясь от своих нынешних интересов — производства машин и покорения природы. А затем, в свой черед, он стал оправдывать свои нынешние заботы, называя своего доисторического предшественника животным, изготавливающим орудия и исходя из предположения, что материальные орудия производства господствовали над всей его прочей деятельностью. Пока палеоантропологи рассматривали материальные предметы (главным образом, кости и камни) как единственное научно допустимое свидетельство деятельности древнего человека, ничто не могло изменить этого стереотипа.

Мне же, как исследователю более общих вопросов, придется бросить вызов такому узкому взгляду на вещи. У нас есть здравые основания полагать, что с самого начала мозг человека имел куда более важное значение, чем его руки, и размер мозга отнюдь не зависел от одного только изготовления или применения орудий труда; что обряды, язык и общественный строй, не оставившие после себя никаких материальных следов, — но неизменно присутствуя в любой культуре, — вероятно, являлись важнейшими творениями человека уже с самых ранних стадий его развития; и что первейшей заботой первобытного человека было вовсе не покорение природы или изменение окружающего мира, а овладение собственной чрезмерно развитой и необычайно активной нервной системой и формирование своего человеческого «я», отделившегося от исходного животного «я» изобретением символов — единственных орудий, которые можно было создать, исходя из возможностей лишь собственного тела: сновидений, зрительных образов и звуков.

Чрезмерное внимание, уделяемое производству орудий, явилось результатом нежелания рассматривать какие-либо иные свидетельства, кроме тех, что основаны на материальных находках, а также решения исключить из поля зрения гораздо более важные виды деятельности, которые были присущи всем человеческим группам в любой части мира и в любой из известных периодов. Хотя ни одну из сторон нашей теперешней культуры нельзя, не рискуя впасть в серьезное заблуждение, воспринимать как ключ к прошлому, все-таки наша культура в целом остается живой свидетельницей всего того, что довелось пережить человеку, — неважно, отражено ли это в каких-либо письменных свидетельствах или нет. А само существование уже на заре цивилизации, пять тысячелетий назад — когда орудия труда все еще оставались крайне примитивными, — сложных в грамматическом отношении и чрезвычайно богатых смысловыми оттенками языков наводит на мысль, что у человеческого рода, вероятно, имелись более основательные потребности, нежели просто добыча пропитания, поскольку добывать его можно было бы и прежними способами, как это делали предки человека — гоминиды.

А если так, то что это были за потребности? Эти вопросы еще ждут своего ответа, — вернее, для начала их следует поставить перед собой. Ответить же на них нельзя без желания по-новому взглянуть на имеющиеся свидетельства и применить разумное теоретизирование, подкрепленное тщательно подобранными аналогиями к обширным «белым пятнам» доисторической эпохи существования человека, когда впервые складывался его характер — как создания, уже отличного от простого животного. До сих пор и антропологи, и историки, занимающиеся изучением техники, оберегали себя от теоретических ошибок, допуская как самоочевидное слишком многое — в том числе, собственные предпосылки. И это привело к гораздо более серьезным ошибкам истолкования, нежели те, которых они избегали.

Результатом явилось опирающееся на один-единственный фактор объяснение изначального развития человека, сосредоточенное вокруг каменного орудия: чрезмерное упрощение в методе, от которого в остальных областях уже отказались по причине его несоответствия общей теории эволюции, а также для истолкования других периодов человеческой истории, от которых сохранилось больше исторических свидетельств.

Разумеется, научное исследование неизбежно ограничивает тот факт, что обо всем, что касается не засвидетельствованного письменно начала эпохи человеческой жизни, (т.е. подавляющей части всего периода его существования, за исключением последнего отрезка, составляющего всего 1—2% от целого), — по большей части можно только строить догадки. Это рискованное дело, причем имеющихся трудностей отнюдь не уменьшают разрозненные находки — обломков костей или каких-либо изделий, поскольку без проницательного анализа, подкрепленного воображением, участия проницательного воображения и интерпретации по аналогам эти материальные улики говорят слишком мало. Однако вовсе воздерживаться от теоретизирования было бы еще менее разумно, поскольку тогда позднейшая, зафиксированная в письменных памятниках история человека представала бы исключительной и возникшей совершенно внезапно — как если бы на земле вдруг возник совершенно иной биологический вид. Говоря о «сельскохозяйственной революции» или «урбанистической революции», мы забываем, сколь великое множество малых холмов должно было одолеть человечество, прежде чем подняться к этим горным вершинам. А теперь позвольте мне изложить дальнейшие теоретические доводы, которые должны послужить необходимым инструментом для достижения адекватных знаний.

Исследования человеческой психики на протяжении последнего полувека наводят на мысль о необходимости более глубокого, но вместе с тем и более смелого истолкования ранних стадий развития человечества, чем все предпринятые до сих пор. Прежде всего следует усомниться в том, что любая деятельность человека объясняется его физическими потребностями. Разумеется, первобытный человек не оставался без дела, иначе он бы умер с голоду; однако существует достаточно свидетельств (появились они по меньшей мере пятьдесят тысяч лет назад), указывающих на то, что человека интересовали не только насущные заботы. Быть может, ум его порой был занят весьма необычными вещами? Ведь он — единственное существо, чью внешнюю деятельность, как мы снова начинаем понимать, невозможно целиком объяснить, не учитывая наиболее специфического рода внутренней деятельности — сновидения.

До того, как человек вышел из области бессознательного, он, скорее всего, являл собой картину столь же жалкую и бессмысленную, какую сегодня можно наблюдать разве что на примере клинических идиотов, так как он был лишен символических инструментов сознания — образов и слов. Я полагаю, мы не зайдем слишком далеко, если представим себе этого проточеловека как создание, одержимое и мучимое сновидениями, с трудом отличающее образы тьмы и сна от образов яви, подверженное коварным галлюцинациям, беспорядочным воспоминаниям, безотчетным импульсам; впрочем, вполне возможно, что порой посещали его и приятные образы, предвещавшие удовольствия в будущем).

Сейчас, когда перечисляют те черты, что отчетливо отличают человека от всех прочих животных, — в то же время отвлекаясь от привычного стереотипа современного человека, которому нравится воображать себя просто разумным и самоуверенным существом, — как правило, оставляют без внимания область человеческих сновидений как не поддающуюся рациональному осмыслению — главным образом потому, что наиболее значительные ее аспекты лежат вне пределов непосредственного научного наблюдения. Слово «сновидение» ни разу не встречается в указателе к трехтомному отчету (в остальном превосходному) о симпозиуме по вопросам биологической и человеческой эволюции. Это считается странным курьезом даже среди ученых, которые по-прежнему не желают признавать методологически недозволенные откровения из области человеческого поведения, сделанные благодаря психоанализу. Ибо строго физиологические наблюдения за мозгом, проводимые в соответствии с ортодоксальнейшими научными предписаниями, указывают на то, что мозг остается в состоянии тлеющей активности даже тогда, когда все тело человека пребывает в полном покое; а ритмичные электрические колебания, сопровождающие сон, по-видимому, говорят о присутствии сновидений, даже если потом их не удается припомнить.

Возможно, и другие животные в некоторой степени обладают способностью видеть сны: на это указывают, например, поскуливанье и подергиванье собаки во сне. Но если это и так, то все же человек совершенно по-особому распоряжается этой способностью: сновидения выходят за рамки его ночной жизни, вторгаясь и в мир дневной. Сны перемешиваются с явью, что бы он ни делал: разговаривал, работал или играл; и уже на очень ранней стадии это оставляет отпечаток на всем его поведении, ибо религиозное развитие человека со столь значимым для него «иным миром» неразрывно связано со сновидениями.

Надо полагать, человек с самого начала был сновидческим существом; и, возможно, именно богатство его снов позволило ему выйти за пределы сугубо животного существования. Пусть собаки и видят сны — но никогда еще ни один сон не побуждал собаку подражать птице или вести себя как божество. Лишь в человеке явлена вся полнота позитивных свидетельств, указывающих на то, что образы сна постоянно вторгаются в явь и подстегивают ее; и лишь для человека они порой подменяют собой действительность — во зло или во благо. Если бы сновиденья не накладывали заметного отпечатка на поведение человека, то каждый из нас лишь благодаря собственному опыту сновидца смог бы без недоверия выслушивать рассказы других людей об их снах.

Хотя развитие языка и абстрактного мышления в известной мере вытесняет или подавляет богатые бессознательные образы сновидений, эти образы все же играют важную роль и порой с пугающей силой снова воздействуют на человека; так, невротики, теряя ощущение реальности, оказываются ввергнуты в хаос собственного буйного воображения. Сами эти достижения — считать ли их благотворными или дурными — явились лишь сублимацией и усилением изначальных функций сновидений — вольного потока нервной деятельности, странного высвобождающего дара самого мозга.

Разумеется, никто не спорит: у нас нет никаких доказательств, что доисторический человек видел сны, — в том смысле, в каком у нас есть доказательства, что он пользовался огнем или изготавливал орудия труда. Однако существование снов, видений, галлюцинаций, фантазий прекрасно засвидетельствовано у всех народов во все времена; а поскольку сны, в отличие от прочих компонентов человеческой культуры, являются непроизвольными реакциями, над которыми у сновидца мало или вовсе нет никакой власти, — то было бы нелепым полагать, будто они появились лишь значительно позднее. Вероятнее всего, сновидения были более обильными, навязчивыми и яркими, пока человек не научился с помощью «внутренней цензуры» и разумного управления — одновременно с упорядочиванием своей практической деятельности, — ограничивать их роль.

Поэтому представляется разумным предположить, что сны всегда оказывали некоторое влияние на человеческое поведение; и представляется вероятным (пусть научно это и недоказуемо), что, наряду с органами речи человека, они и сделали возможным сотворение человеческой культуры вообще. Творчество начинается в области бессознательного, и первое его человеческое проявление — это сновидение.

Сами сновидения свидетельствуют о необычайно щедрой одаренности нашего организма, которую нельзя объяснить единственно принципом приспособляемости, — точно так же, как нельзя объяснить, почему некоторые люди наделены абсолютным слухом в музыке. Задолго до Фрейда Эмерсон уже сделал верный вывод, исходя из наблюдений за собственными снами. «Мы знаем, — писал он в своем «Дневнике» в марте 1861 года, — неизмеримо больше, чем мы можем переварить... Я пишу это сейчас, вспоминая некий структурный опыт прошлой ночи — болезненное пробуждение от сновидений, словно от какого-то насилия и быстрой последовательности квазиоптических зрелищ, которые сменяли друг друга подобно пиротехническим трюкам архитектурного или гротескного вида. Все это говорит о громадных залежах таланта и замыслов в структурных глубинах нашего ума.» Возможно, первые догадки об этом бездонном хранилище звуков, образов, сочетаний и явились человеку в сновидениях.

Так, благодаря сновидениям человек осознал, что окружен неким «сверхъестественным» миром — миром, на который еще ни одно другое животное не обращало внимания. Там продолжали жить Прародители, которые таинственно и неожиданно появлялись, чтобы поделиться с человеком сокровищами своей мудрости или наказать его за то, что тот отступает от давно укоренившихся обычаев. Эти архетипические образы предков: призраки, демоны, духи, боги, — возникли из того же источника, — и человеку зачастую казалось, что они ему ближе, нежели реально окружавшая его действительность, — тем более, что он и сам принимал участие в их сотворении. Благодаря такому общению с «потусторонним миром» человек, возможно, и ощутил потребность освободиться от прежних уз унылой животной покорности.

Игнорировать бесконечный психический поток, льющийся из тайников человеческого мозга, сосредотачиваясь лишь на общении и изготовлении орудий труда как на главных функциях человека, — означает упускать из виду важный аспект, дающий ключ ко всему развитию человека: а именно, тот факт, что в его сознании всегда присутствовала субъективная, упрямая, порой иррациональная сторона, которая нередко угрожала самому его выживанию. Возможно, отчасти развитие человека совершалось как попытка взять под контроль и уравновесить неупорядоченные дорациональные и иррациональные проявления его бессознательного. Подобно яркой сексуальной жизни человека, с которой сновидение тесно связано, сновидение составляет по крайней мере часть тайны человеческого творчества, — но в то же время и тайну сбоев и срывов в этом творчестве, тех чудовищных нарушений и отклонений, о которых столь часто говорят анналы истории.

По мере развития сознания цивилизованный человек превратился в гораздо более бодрствующее существо, нежели какое-либо другое из родственных животных: он научился спать меньше и забывать или оставлять без внимания свои сны, — точно так же, как он подавлял лень, которой бывают подвержены более примитивные народы, довольствующиеся беспечной жизнью.

Это подводит нас к одному парадоксальному допущению, а именно: что сознание могло получить положительный толчок к развитию благодаря странному расхождению между внутренним миром человека — с его неожиданными образами и волнующими, хотя и непонятными, событиями, — и внешней средой, которая была его явью. Быть может, этот разрыв между внутренним и внешним мирами не просто вызывал удивление, но и побуждал к дальнейшим сравнениям, требовал истолкования? В таком случае, это должно привести нас к еще большему парадоксу: именно сновидения открыли человеку глаза на новые возможности его дневной, действительной жизни.

Если мы хотим понять весь размах технического развития древнего человека, нам следует признать, что оно проистекало из глубочайших истоков, сокрытых внутри всего человеческого организма, и опиралось на способности предков человека — приматов, при привнесении многих отсутствовавших у них черт. Значительную роль в этом развитии играла сноровка рук, однако гораздо большую роль играла сноровка ума — способность запоминать, учиться, предугадывать. А человеческое умение изобретать символы куда важнее, чем изготовление орудий.

Величайшей потребностью человека, покидавшего свое прежнее животное состояние, было желание изменить себя; и главными инструментами его пробуждавшегося сознания являлись его собственные жесты и звуки, находившие отражение и подражание в жестах и звуках его сородичей. Нам долгое время мешали понять это изначальное состояние, ибо наша культура делает чрезмерный упор скорее на практические интересы человека.

Такой предвзятый подход не давал нам правильно истолковать оба явления: и язык, и технику; ибо, как признавал исследователь викторианских времен Джон Морли, современный человек всегда гордился скорее своей одержимостью «вещами», нежели «словами», и по той же причине он обычно видел «орудия», «труд», «борьбу за существование» и «выживание» там, где можно было разглядеть бурление творчества, спонтанную двигательную активность, праздную игру и эстетическое осмысление. Но что еще хуже, он оставлял без внимания проявившийся на очень ранней стадии настойчивый поиск того подспудного смысла, который мог бы наделить ценностью все его разрозненные и неизбежно преходящие действия. Первобытный человек, в отличие от своих сегодняшних потомков, зачастую не знал, «как», зато он был гораздо больше углублен в познание того, «почему»; и если его стремительные ответы чересчур часто оказывались магической игрой слов, то уже сам факт, что он сам творил эти слова, придавал значимость даже его наиболее обыденным занятиям.

Оценивая назначение и цель языка, наше поколение чаще всего начинает не с того конца: мы рассматриваем самые драгоценные и специфические свойства языка — его способность создавать отвлеченные понятия, передавать точные наблюдения и формулировать определенные сообщения — так, как если бы именно они и послужили изначальным поводом к употреблению слов. Однако язык являлся отражавшим и углублявшим жизнь инструментом задолго до того, как он мог сформироваться для ограниченных целей разумного общения. Те самые качества языка, которые ставят в тупик логических позитивистов, — его зыбкость, неопределенность, многозначность, эмоциональная окрашенность, связь с незримыми предметами или не поддающимися проверке событиями, одним словом, его «субъективность», — лишь указывают на то, что с самого начала он являлся инструментом, помогавшим охватить живое единство людского опыта, а отнюдь не бледным расчлененным остовом определимых идей. Должно быть, многословный устный поток зародился несказанно раньше сдержанной разумной речи.

К счастью, на протяжении длительного процесса формирования сложного строя языка человек не отворачивался (как сегодня это делают многие во имя науки) от иррациональностей, противоречий, неизведанных и необъяснимых космических таинств жизни. Богатство архаической мифологии указывает (еще определенней, чем ритуал) на предмет одной из древнейших людских забот. Что касается попытки положить конец эмоциям, вызванным мнением, будто уважение к эмоциональным ценностям неизбежно оборачивается предательством истины, то подобная точка зрения упускает из виду то обстоятельство, что «сухость» так называемого объективного описания может сама по себе служить указанием на некое неблагополучное негативное состояние, причем опасность искажений будет не меньшей; исключение составляют ограниченные цели точного наблюдения, вовсе не обязательно желаемого. Например, подобная суровость, перенесенная в сферу половой любви, приводит к импотенции и фригидности, а если говорить о человеческих отношениях в целом, то она порождает такие типичные пороки, как бюрократия и академизм.

Памятуя об изначальном положении человека, можно сделать вывод, что появление членораздельной речи — как только она в достаточной мере отделилась от животных сигналов и повторяющихся ритуализованных действий, — оказалось важнейшим шагом, который окончательно гуманизировал его; правда, шаг этот следует представлять себе как бы «в замедленной съемке»: возможно, для его совершения потребовалось больше времени и усилий, чем для любой другой фазы в становлении человеческой культуры. С помощью собственного голоса человек впервые расширил сферу социального общения и взаимного сочувствия. А достигнув наконец стадии разумной речи, он создал порождающий символический мир, не зависящий исключительно от потока повседневного опыта, от каких-либо специфических условий окружения и находящийся под столь мощным постоянным контролем человека, под какой в течение долгих веков не попадет ни одна другая часть мира. Царство смысла: в нем, и только в нем человек являлся безраздельным владыкой.

Этот символический мир существовал параллельно с миром, воспринимавшимся чувствами (хотя порой и выходил за его рамки), потому что его можно было целиком удерживать в уме и припоминать уже после того, как сам источник ощущений исчезал, а зрительная память о них тускнела. Если бы произносимые слова кристаллизовались и оставляли отложения, подобно раковинам или черепкам, то тогда палеонтологи едва ли даже узнали бы, что древний человек изготовлял орудия: его вниманием завладели бы хрупкие отложения слов несущие следы всех стадий своего образования. Правда, необъятная масса этой словесной руды настолько ошеломила бы его, что ему пришлось бы постоянно биться над истолкованием живого строя смысла, как до сих пор бьются лингвисты над остатками этрусского языка.

Вышло так, что самое неуловимое и ускользающее творение человека до изобретения письменности, чистое дыхание его разума, оказалось наиболее плодотворным из человеческих достижений: от него зависел каждый последующий шаг в человеческой культуре, даже изготовление орудий. Язык не просто открывал двери разума навстречу сознанию, но отчасти и прикрывал дверцу в погреб бессознательного и преграждал путь всяческим призракам и демонам низшего мира, не давая им проникнуть в светлые покои верхних этажей, где воздух постепенно становился все чище. То, что эту огромную внутреннюю трансформацию могли не заметить, а порожденные ею коренные перемены приписать изготовлению орудий, представляется теперь невероятным промахом.

Как справедливо заметил Лесли Уайт, «способность пользоваться символами, прежде всего — в членораздельной речи, является основой и сущностью всякого человеческого поведения. Именно благодаря этому средству возникла культура и начала передаваться из поколения в поколение с первых дней существования человека.» Эта «вселенная дискурса» стала самой ранней созданной человеком моделью вселенной как таковой.

Придавая равное значение сновидениям, ритуалу, речи, социальному взаимодействию и общественному устройству, а не только орудиям как перводвигателям развития древнего человека, я отнюдь не хотел сказать, будто какой-либо из этих аспектов существовал в отрыве от всего круга человеческой деятельности. Еще менее того склонен я думать, что древний человек удалялся в уединенное место и проводил целые дни, размышляя над своими впечатлениями и заново проживая свои сны, пока наконец из этого всего не рождалась многозначительная пантомима или внятная словесная беседа. В своей интерпретации предназначения языка я лишь принимаю, расставляя акценты в обратном порядке, мнение Кеннета Оукли, большого авторитета в области доисторической техники, который заметил, что медленное усовершенствование «шелльских» орудий, возможно, говорило об отсутствии речи в ту пору.

Эту медлительность, проявлявшуюся во всем до того, как язык наделил непрерывностью и связностью индивидуальный опыт, сделав его передаваемым, хорошо объяснил Леруа-Гуран, заметивший: «Если бы в постепенном обретении основных технических знаний появился малейший разрыв, то все бы пришлось начинать заново». До того, как сформировалась речь, эти разрывы, должно быть, возникали очень часто; а стремление избежать таких попятных шагов, наверное, объясняет ту озабоченность, с которой все культуры, вплоть до нашего времени, относятся к достижениям предков, боясь их растерять. Традиция была гораздо ценнее изобретений. Удержать и закрепить самый маленький успех значило больше, нежели добиться новых с риском забыть или потерять старые. Это была не ностальгия, а потребность в сохранении доставшихся тяжкой ценой культурных символов, которые заставили человека относиться к прошлому своих предков как к некой святыне — одновременно слишком ценной и слишком уязвимой, чтобы ее можно было с легкостью заменить чем-то еще.

В любом случае даже те усовершенствования, которые мы замечаем в ашельских орудиях — после сотен тысяч лет неуклюжих «шелльских» попыток, — оборачиваются скопищем весьма примитивных изделий, которые обычно весьма легкомысленно принимают за охотничье оружие. Впрочем, в одной музейной табличке чистосердечно говорится, что «предмет, именуемый оружием, иногда называют киркой, а также сверлом, но, возможно, он служил и колющим оружием, так что его вполне можно определить как кинжал».

Но разве древнейшие люди были преимущественно охотниками? Над этим вопросом следует хорошенько задуматься, если мы хотим должным образом оценить ранний период изготовления орудий. Большинство видов «оружия» древнейшего периода, чаще всего относимые к целям охоты, скорее использовались для собирательства или изготовления ловушек, — ведь одних только этих занятий было бы достаточно для выживания в теплом южном климате даже во время ледникового периода. То, что обычно принимается за ручной топорик или кулачное оружие, оказалось бы весьма полезным для выкапывания клубней или для добивания зверя, попавшегося в западню.

Те, кто придерживается взгляда на древнего человека как на охотника в первую очередь, совершенно забывают о его всеядности, или же не задумываются над тем, откуда бы у него взялась такая любовь к мясу до того, как он научился мастерить оружие из кости, камня или древесины, а также убивать крупных животных без его помощи. Не дают они объяснений и тому, почему во все времена диета человечества оставалась преимущественно вегетарианской. Даже после того, как Лики продемонстрировал, что современный человек способен сделать с помощью грубых костяных или каменных орудий или, например, видов оружия, приписываемых австралопитекам, отнюдь не стало очевидным, что менее крупное и более слабое существо с небольшим мозгом и с зубами, недостаточно развитыми для пережевывания сырого мяса, могло бы проделать все то же самое.

Может быть, все дело в том, что древний человек жил прежде всего своим умом? С самого начала «мозговитость» поставила его в гораздо более выгодное положение, нежели свирепость или упрямое трудолюбие. Нет почти никакого сомнения, что на самых ранних стадиях своей «охотничьей» карьеры человек был вынужден делать то, что по сей день делают африканские пигмеи, для достижения результатов, впрочем, выходивших далеко за рамки его технического горизонта: придумывать хитроумные ловушки и смелую стратегию — вроде той, что применяют пигмеи при охоте на слонов. Чтобы поймать слона, они прячутся в яме, а когда слон попадается в нее, они атакуют его нежное брюхо оружием, которое держат наготове. Лишь на близком расстоянии, и при столкновении с гораздо более слабым животным, чем слон, так называемое «кулачное оружие» могло оказаться действительно полезнее любого бесформенного камня.

Силки и западни можно было мастерить голыми руками из камышей, ползучих растений или молодых ветвей задолго до появления топора, которым пещерный человек мог бы срубить себе легендарную дубину (оружие, которого никогда никто не находил, и которое ни разу не изображено в первобытной наскальной живописи!) или вырезать деревянное копье из твердого ствола живого дерева. В ту пору, когда Колумб открыл Вест-Индию, туземцы там все еще делали «западни и ловушки из ползучих лоз и прочие плетеные силки» для ловли оленей.

Возможно, наибольшую пользу остроконечная кирка приносила в качестве копалки — например, когда нужно было добраться до сочных клубней Или вырыть достаточно глубокую яму. Относительно всего этого сооружения ловушек как подготовительной стадии охоты Джулиус Липе собрал немало ценных свидетельств. Аборигены Огненной Земли мастерили силки для птиц; что же касается более крупных ловушек, то они, должно быть, появились гораздо раньше, чем копье с каменными наконечниками или лук со стрелами, хотя, разумеется, от них и не осталось никаких следов, если не считать того, что подобные ловушки стали частью широко распространенной человеческой практики.

Однако сооружение западней, как и строительство гнезд, — это даже еще более древнее искусство, известное таким несхожим созданиям, как саррацения и паук. «Многие разновидности оружия первобытной эпохи, вроде ловушек или загонов, — отмечает Дарилл Форд, — применялись в течение долгого времени... Основные типы сетей [охотничьих и рыболовных] и общая техника их изготовления столь широко распространены, что, как и снасти, из которых они мастерились, эти сети, должно быть, являлись одним из древнейших человеческих изобретений.» Даже приспособления для того, чтобы опутать и поймать животное с большого расстояния — вроде аркана или лассо, — по-видимому, тоже были изобретены в глубокой древности, так как на всех континентах встречаются такие петли, действующие по одинаковому принципу.

A. M. Хокарт сообщает, что он видел, как «дикарь» сорвал с дерева палку, зубами заострил ее конец и стал выкапывать клубни. Сейчас, когда я пишу эту книгу, до меня дошло сообщение из Австралии о некоем ранее не обнаруженном племени — биндибу, — представители которого «при изготовлении орудий используют свои ноги как зажимы и наковальни, а крепко стиснутые челюсти — как тиски и нож одновременно» — и даже расслаивают камни зубами. Кисть руки долгое время служила человеку и чашкой, и лопатой, и мастерком, до изобретения этих предметов. На заре цивилизации на Ближнем Востоке почву разрыхляли киркой, но никаких лопат для выкапывания земли или для ее помещения в корзину не найдено (и нигде не изображено).

Что мне хотелось бы подчеркнуть здесь — это количество технических операций, которые человек способен выполнять исключительно с помощью органов собственного тела: он может копать, царапать ногтями, колотить кулаками, перекручивать волокна, прясть нити, ткать, завязывать узлы, сооружать укрытия из сучьев и листьев, плести корзины, делать горшки, лепить из глины, очищать плоды, раскалывать ореховую скорлупу, разрывать зубами волокна или нити, размягчать шкуры жеванием, давить босыми ногами виноград. И хотя со временем для многих этих действий стали успешно применяться более прочные каменные или костяные орудия, они не были изначально необходимы. Там, где удавалось отыскать подходящие раковины или пустотелые тыквы, каких-либо иных режущих инструментов или сосудов не появлялось вплоть до середины палеолитического периода.

Вглядываясь с этой точки зрения в архаичные обычаи примитивных народов, обращая особое внимание на черты, получившие всемирное распространение, можно подметить, что многие успешные шаги в технике были и необходимы, и возможны задолго до изобретения и появления соответствующих рукотворных орудий, приспособлений и видов оружия. На самой ранней стадии технического развития изобретательность в использовании органов собственного тела, без превращения какого-нибудь из них — даже руки — в инструмент с ограниченной функцией, сделало возможным выполнение множества различных действии за сотни тысяч лет до того, как появился хотя бы намек на сравнимый по эффективности набор специализированных каменных орудий. Как я уже отмечал выше, на раннем этапе пути развития человека как изобретателя и творца величайшим и первым оформленным творением человека являлся он сам. Пока не появился homo sapiens, ни один обтесанный камешек не являл собой достаточного доказательства его технических способностей.

Когда ученые впервые заметили, что каменный век распадается на два обширных периода, казалось, что можно провести четкую линию между ранними орудиями из расслоенного камня и поздним ассортиментом отточенных и отшлифованных орудий. Первые предположительно принадлежали кочевым собирателям плодов и охотникам, а последние — скотоводам и оседлым земледельцам, которым за период приблизительно в пять тысяч лет удалось окультурить растения и одомашнить животных. Но археологу гораздо легче проследить изменения, произошедшие в типах орудий, оружия и утвари, чем гораздо более важные перемены в животноводстве; и потому вплоть до недавнего времени неолитическая стадия ассоциировалась в основном со шлифованными каменными орудиями и — ошибочно — с глиняными горшками.

Некоторое время подобная картина представлялась правдоподобной, однако в течение последних нескольких десятилетий почти каждая ее деталь подверглась тщательному пересмотру. Орудия и утварь составляют лишь малую часть атрибутов, необходимых для физического выживания, не говоря уже о культурном развитии. Даже сугубо техническая история материальных усовершенствований, которые имели место, далеко не самоочевидна. Чтобы узнать, как, почему и когда какое-то изобретение сделалось важным, нужно знать не только о материалах, процессах и предшествующих изобретениях, ставших основой для него. Следует также попытаться понять потребности, желания, надежды, открывшиеся возможности, магические или религиозные представления, с которыми они с самого начала были связаны.

Чтобы разъяснить те огромные перемены, которые в конечном итоге принесло одомашнивание, я буду употреблять термины «палеолит», «мезолит» и «неолит» лишь для ссылки на те или иные временные отрезки, не всегда привязывая их к какому-то конкретному культурному или техническому содержанию. Поздний палеолит — это эпоха приблизительно между 30 000 и 15 000 гг. до н. э.; мезолит — между 15 000 и 8000 гг. до н. э., а затем приблизительно до 3500 г. до н. э. продолжается неолит; разумеется, эти даты можно использовать, лишь ведя речь о тех районах, где впервые произошли важные изменения и где каждое из них достигло своей вершины. Технические достижения и приметы повседневной жизни, зародившиеся на каждой из этих стадий, до сих пор остаются с нами.

Постепенное окультуривание растений началось еще задолго до конца последней фазы ледникового периода. Связывать этот процесс с тем моментом, когда был получен конечный результат, или приписывать произошедшие перемены усовершенствованию в изготовлении орудий означало бы отвлекаться от реальных проблем. Глиняные серпы, найденные в Палестине, говорят о том, что зерно вначале систематически хранили в амбарах, и лишь потом стали намеренно засевать, а каменные ступы использовались для растирания минеральных красок за тысячи лет до того, как их стали использовать для перемалывания зерна. Тем не менее, между двумя эпохами пролегают глубокие культурные различия, несмотря на все свидетельства о непрерывных культурных волокнах, пронизывающих последовательные исторические слои, которые обнаруживает при раскопках археолог.

Отчасти из-за того, что условия жизни в ледниковую эпоху были столь суровы, палеолитический человек (если не считать его игры с огнем) воспринимал свое окружение как данность и подчинялся его требованиям, даже сделавшись специалистом в одном из типов адаптации — охоте. Как я попытался показать выше, формирование человека главным образом касалось его собственных тела и разума. Зато неолитический земледелец совершил множество конструктивных изменений в своем окружении; при этом ему благоприятствовало потепление климата и — после великого таяния льдов и последовавших за ним наводнений — высыхание болот. С помощью топора он прорубался сквозь густые леса, сооружал плотины и водохранилища, рыл оросительные каналы, строил частоколы, устраивал террасы на склонах гор и холмов, отмечал вехами постоянно обрабатываемые поля, вбивал в землю сваи, возводил глиняные или деревянные жилища. То, чего не удавалось сделать ни рудокопу, ни охотнику, наконец-то сумели совершить дровосек и земледелец, способные прокормить многочисленное население на малом участке земли: они создали совершенно человеческую среду обитания.

Позднейшие цивилизации были бы попросту немыслимы без этих грандиозных неолитических заслуг: потому что работа подобного масштаба могла совершаться лишь в довольно больших общинах. Если палеолитический художник, всецело сосредоточившись на изображении, оставлял стены пещер какими они были — шершавыми и неровными, — то в эпоху неолита люди уже расщепляли доски, обтесывали и шлифовали камень, обмазывали стены дома или место для живописных изображений глиной или гипсом, чтобы создать гладкую поверхность.

Рассматривая эту работу в целом, следует признать, что в мезолитическом и неолитическом искусстве (пока мы не достигаем порога городской жизни) нет ничего такого, что с эстетической точки зрения сравнимо с более ранними резными или лепными фигурками из палеолитических пещер, или с наскальной живописью в Альтамире и Ласко. Однако в неолитической культуре появляется новая черта — «прилежание», способность усердно работать над какой-то одной задачей, для выполнения которой порой требовались годы и даже поколения. Хаотичной деятельности палеолитического человека в области техники было уже недостаточно: все основные достижения неолита, от скотоводства до строительства, осуществились благодаря длительным, упорным и непрекращающимся усилиям. Мужчины в эпоху палеолита, если судить по обычаям доживших до наших дней народов-охотников, выказывали аристократическое пренебрежение к любому труду: вся тяжелая и нудная работа доставалась в удел женщинам. Поэтому неудивительно, что, когда неолитические народы взялись за работу, женщина с присущим ей терпеливым и непоколебимым характером взяла верх над мужчинами.

При таком переходе от преимущественно охотничьего хозяйства к сельскому, земледельческому, многое было приобретено; но кое-что оказалось и утрачено. И противоречие между двумя этими культурами пронизывает значительную часть человеческой истории; а в примитивных общинах, сохранившихся до нашего времени, его можно наблюдать и сегодня. Один современный исследователь в Африке, не догадываясь о предмете моего нынешнего интереса, подметил разницу между охотниками народа батуа, «радующимися каким-то бесхитростным забавам», и «довольно угрюмым поведением среднего банту», занятого своим делом. И он задался вопросом: «Возможно ли, что тяжелая, но лишенная всяких оков жизнь охотника дает ту свободу духа, которую утратили оседлые земледельцы?» Глядя лишь на дошедшие до нас изделия и предметы искусства, мы вынуждены ответить: на самом деле вполне возможно, что это так — причину этого нам предстоит вскоре выявить.

Первым одомашненным животным стал человек; и сам термин, который мы используем для обозначения процесса одомашнивания, — «доместикация» — выдает свое происхождение: по-латыни «domus» и означает «дом». Первым шагом в одомашнивании (доместикации), сделавшим возможными все последующие шаги, стало создание постоянного очага посреди надежного укрытия: быть может, посреди лесной поляны, где женщины могли бы присматривать за первыми окультуренными растениями, в то время как мужчины продолжали бродить по окрестностям в поисках дичи или рыбы.

Дарилл Форд обращает внимание: у тех сохранившихся народов, что по сей день живут приблизительно в тех же самых условиях, «...среди некоторых австралийских аборигенов было принято оберегать, частично расчищать и передавать от матери к дочери участки земли, где в изобилии рос дикий ямс». Когда охотник возвращался с пустыми руками, нередко замерзший и промокший, он садился к очагу, который продолжал гореть для него, и утолял голод съедобными кореньями или орехами, которых было запасено вдоволь.

Культура садов, отличная от более поздней культуры полей, являлась преимущественно — почти исключительно — плодом женского труда. Совершенно очевидно, что первые шаги в сторону одомашнивания сделала именно женщина. Если эта культура и не была матриархальной в политическом отношении, она, тем не менее, носила материнский характер: опека и пестование жизни. Прежняя роль женщины как собирательницы ягод, кореньев, листьев, съедобных и лекарственных трав, сохранилась среди крестьян и по сей день: старухи-ведуньи умеют находить целебные травы и применять их «силу» для смягчения боли, снятия лихорадки или залечивания ран. Неолитический процесс окультуривания значительно расширил эту роль.

Поскольку питание стало более изобильным и регулярным, не замедлили сказаться и другие результаты, увеличившие, в свой черед, значимость домашнего очага: более богатая и разнообразная диета повышала не только сексуальные аппетиты, но и, как известно, вероятность зачатия; а постоянное жилище и обильные запасы пищи способствовали выживанию и лучшей заботе о младенцах — отчасти потому, что в деревнях оседлых жителей никогда не было недостатка в женщинах разных возрастов, которые присматривали бы за подрастающими детьми.

Таким образом, хотя точить камни было тоскливым занятием, а жить все время на одном месте тоже казалось однообразным, имелись и некоторые компенсации за ежедневную скуку. В новых условиях обеспеченности человеческая жизнь продлевалась: это позволяло накапливать больше знаний и передавать их потомству; и если отныне выживало все больше младенцев, то и стариков, служивших кладезями устной традиции, становилось все больше. Теперь, как никогда раньше, ценились уже не столько юность и отвага, сколько возраст и опыт. Демократический совет старейшин — это прежде всего неолитическое изобретение.

Однако существовало четкое различие между ранней и поздней фазами неолитической культуры, приблизительно соответствующее разнице между садоводством и земледелием, между выращиванием цветов, плодов и овощей — и выращиванием зерна. Если не считать самого дома и деревушки, первый период — это период малых емкостей: таких, как очаг, жертвенник и ниша для святынь, корзины, горшки и ямы для хранения овощей; позднее же складывается период больших емкостей, канав и каналов, полей и скотных дворов, храмов и городов. Но, в независимости от размера, особым значением наделяется имечно емкость, вместилище — не считая одного важного нового орудия, топора.

Во второй фазе главенство вновь переходит — ввиду жесткой потребности в человеческих мускулах — к мужским занятиям и мужским ролям; хотя даже после того, как охотник заново утвердил свое владычество, начав строить крепости и править городами, в религии и делах повседневной жизни женщина еще долгое время играла важную роль наравне с мужчиной, как о том свидетельствуют записи, найденные в Египте и Вавилонии. Но если мы хотим сосредоточиться на самых решающих достижениях неолита, то искать их следует в кругу интересов женщины: прежде всего, это сад — новый мутант неолитической культуры.

В течение третьего тысячелетия до н. э. в человеческой культуре произошли глубокие перемены. Возникла история — понимаемая как передаваемые записи событий во времени; а в нескольких больших речных долинах зародились новые установления, которые мы связываем с понятием «цивилизация» (данный термин я позднее заново определю и уточню). Археологи пытались представить эту перемену главным образом как результат технических изменений — изобретения письменности, гончарного круга, ткацкого станка, плуга, использования металла для изготовления орудий и оружия, массовой культивации злаков на открытых полях. Гордон Чайлд[30] даже ввел сомнительное понятие «городской революции» как завершающей стадии предшествовавшей ей «сельскохозяйственной революции».

Все эти технические усовершенствования были очень важны; однако за ними скрывалась более значимая движущая сила, которую обычно не замечают — открытие власти как нового вида общественного устройства, способного повысить человеческий потенциал и вызвать изменения во всех сферах существования: о таких изменениях мелкие, привязанные к земле общины, стоявшие на ранненеолитической ступени, не могли бы даже и мечтать.

Пытаясь гипотетически реконструировать доисторические времена, я стремился показать, что каждое техническое достижение было связано с необходимыми психосоциальными преобразованиями, как предшествовавшими ему, так и следовавшими за ним: эмоциональное единение и строгая дисциплина ритуала, начатки отвлеченного общения с помощью языка, нравственное наполнение всякой деятельности, подчинение дисциплине табу и строгих обычаев помогали обеспечить сплоченность человеческой группы.

На отмеченных «трех китах» — единение, общение и сплоченный труд, — и стояла деревенская культура в целом. Однако за пределами замкнутой территории племени или села эти важнейшие социальные принципы действовали лишь спорадически и неэффективно. Сам общинный порядок был распространен повсеместно, однако каждая группа оставалась своего рода социальным островком, отрезанным от всех прочих групп. Везде, где деревенская культура была предоставлена самой себе, она со временем превращалась в «окаменелость»; а если позднее она продолжала развиваться, то либо ее понуждало к слиянию более крупное общество, либо она перенимала новые обычаи, просачивавшиеся в нее из более высокоразвитых цивилизаций.

Из раннего неолитического комплекса установлений вырос новый вид социальной организации — уже не рассеянный по маленьким группам, а объединенный в одну большую; уже не «демократичный», то есть основанный на соседской близости, давних привычках и согласии, а авторитарный, с централизованной властью, которая находится в зависимости от господствующего меньшинства; уже не привязанный к ограниченной территории, а намеренно «выходящий за границы», чтобы завладевать сырьем и порабощать беззащитных людей, насаждать свое владычество и налагать дань. Эта новая культура была посвящена уже не просто улучшению жизни, но расширению коллективной власти. Совершенствуя новые инструменты принуждения, правители такого типа общества к третьему тысячелетию до н. э. добились промышленного и военного могущества в масштабах, остававшихся непревзойденными вплоть до нашей эпохи.

Отныне человеческие устремления покидают ограниченную горизонтальную плоскость деревни и семьи и устремляются вверх по вертикальной плоскости целого общества. Новая община образовала иерархический строй — некую социальную пирамиду, которая от своего основания до вершины охватывала множество семей, множество деревень, множество занятий, нередко множество региональных сред обитания, и — что тоже немаловажно — множество богов. Такое политическое устройство явилось главным изобретением новой эпохи; без него не были бы возведены ни ее памятники, ни ее города — как, впрочем, не произошло бы их преждевременного разрушения.

Некоторые из благоприятных культурных результатов таких перемен я уже обрисовал в «Городе в истории», поэтому здесь сосредоточусь на их технических последствиях. Новый общественный строй, по-видимому, способствовал объединению и слиянию двух культурных комплексов, доисторический ход которых мы старались проследить выше; и не удивительно, что это соединение произошло в жарких речных долинах Иордана, Тифа и Евфрата, Нила и Инда. С палестинских, иранских, абиссинских нагорий спустились охотники и лесорубы и, по всей вероятности, сделались первыми культиваторами зерна. В низовьях рек, где среди пересыхающих болот и озер начали возникать зеленые островки культивации, по-прежнему оставалось достаточно дичи, чтобы пробуждать пыл в охотнике и доставлять хлопоты земледельцу: поэтому некоторое время оба сосуществовали в счастливом симбиотическом союзе.

Зато с юга и востока явилась мезолитическая культура садов с ее сахаром, маслами, крахмалами и пряностями — необходимым дополнением к зерну, позволявшему прокормить все более многочисленное население. Народам, живущим в основном финиками, кокосами или плодами хлебного дерева, известна та свобода от изнурительного труда, которая, наверное, и придавала их землям сходство с Садом Эдема — каковым они продолжали казаться и Герману Мелвиллу[31] всего сто с лишним лет назад. Свидетельством в пользу такого смешения могут служить предметы месопотамского происхождения, найденные в Хараппе и Мохенджо-Даро на реке Инд[32], тогда как под слоем гипса Вулли откопал в Уре[33] две бусины из амазонита — камня, ближайшее месторождение которого находится в горах Нилгири в Центральной Индии. Возможно, что подобный широкий обмен окультуренными растениями начался на еще более ранней стадии.

И технические, и общественные составляющие «цивилизации» возникли почти в то же самое время в «классических» речных долинах, протянувшихся от Нила до Хуанхэ; и если смешение разнообразнейших потребностей и изобретений послужило причиной невероятного взрыва могущества, который в действительности произошел, то для подобного смешения нельзя было найти лучших географических условий. До изобретения колесного транспорта и одомашнивании лошадей и верблюдов (а этот процесс, по сути, продолжался вплоть до конца XIX века) главным средством и перевозок, и связи оставалась река; и даже огромный океан был меньшим препятствием человеческому общению, чем горы и пустыни.

Крупные реки служили дренажными бассейнами не только воды, но и культуры; по ним переправляли как растения, так и различные ремесла и технические изобретения; к тому же, присутствие реки обеспечивало запас воды, необходимый для выращивания больших урожаев в толстых слоях плодородного ила. В Месопотамии можно было каждый год снимать по два или три урожая ячменя или пшеницы. При надлежащем обращении (а оно уже вскоре появилось) прежнее деревенское хозяйство, нацеленное преимущественно только на выживание, со временем должно было превратиться в экономику изобилия.

Новый приток энергии, поступивший от пищи (и сравнимый с той энергией, которую в XIX веке давали уголь и бензин), помогая человеку и в работе на земле, и в создании нового типа политического общества. Однако никакое орудие и никакая машина в общепринятом смысле слова не определяло ту форму, какую принял этот строй, поскольку в Египте, в Месопотамии и, наверное, в других местах новый социальный и идеологический комплекс утвердился еще до изобретения колесного транспорта и плуга — и даже письменного языка. Обычные механические изобретения лишь ускорили и облегчили становление этой новой формы общественной организации.

Воздавая должное безграничности и мощи Божественной царской власти и в качестве мифа, и в качестве действующего установления, я приберег для более пристального рассмотрения один ее важный аспект, ее величайшее и оказавшееся наиболее стойким нововведение — изобретение первичной машины. Это необычное изобретение, по сути, оказалось самой ранней моделью для всех позднейших сложных машин, хотя постепенно акцент смещался с человеческих рабочих звеньев на более надежные механические элементы. Уникальной задачей царской власти стало набрать нужное количество живой рабочей силы и распоряжаться ею для выполнения таких масштабных работ, какие никогда раньше не предпринимались. В результате этого изобретения пять тысяч лет назад были проведены огромные инженерные работы, способные поспорить с лучшими сегодняшними достижениями в сфере массового производства, стандартизации и детального проектирования.

Эта машина обычно ускользала от внимания и потому, естественно, так и оставалась неназванной вплоть до нашей эпохи, когда появился гораздо более мощный и современный тип, использующий целое множество вспомогательных машин. Для удобства я буду обозначать архетипическую форму разными именами, в зависимости от конкретной ситуации.

Так как составляющие этой машины, даже если она функционировала как совершенно слаженное целое, неизбежно разделялись пространством, в некоторых случаях «незримой машиной»; когда же речь пойдет о выполнении сложной работы с высокой коллективной организацией, я буду называть ее «рабочей машиной»; а применительно к действиям коллективного принуждения и уничтожения, она заслуживает прозвания (имеющего хождение и сегодня) «военной машины». При сочетании сразу всех компонентов — политических, хозяйственных, военных, бюрократических и царских, — ей подойдет термин «мегамашина»: иначе говоря, Большая машина. Техническое оборудование, порожденное такой мегамашиной, становится «мега-техникой» — в отличие от более скромных и разнообразных способов технологии, которые вплоть до нашего столетия продолжали выполнять большую часть повседневной работы в цехах и на полях, иногда с помощью энергетических механизмов.

Люди обычных способностей, полагаясь только на мускульную силу и традиционные навыки, могли выполнять широкий круг задач, в том числе изготовлять посуду и ткать, без всякого внешнего понуждения и научного руководства, за исключением знаний, заключенных в традициях местной общины. Не так обстояло дело с мегамашиной. Только цари, полагаясь на учение астрономической науки и опираясь на религиозные санкции, оказались способны собрать мегамашину и управлять ею. Это было незримое сооружение, состоявшее из живых, но пассивных человеческих деталей, каждой из которых предписывалась особая обязанность, роль и задача, чтобы вся громада коллективной организации производила огромный объем работы и воплощала в жизнь великие замыслы.

Поначалу ни одному мелкому вождю было не под силу организовать мегамашину и привести ее в движение. И хотя абсолютное утверждение царского могущества покоилось на сверхъестественных санкциях, сам по себе институт царской власти не получил бы столь широкого распространения, если бы эти притязания не оправдывались колоссальными свершениями мегамашины. Её изобретение явилось высшим достижением ранней цивилизации — техническим подвигом, который послужил моделью для всех позднейших форм механической организации. На протяжении почти пяти тысяч лет эта модель передавалась (причем иногда все ее части сохранялись в хорошем рабочем состоянии, а иногда в видоизмененной форме) исключительно благодаря человеческим средствам, прежде чем она была переработана в некую материальную структуру, наиболее всего отвечавшую ее особенностям, и превратилась во всеобъемлющий свод установлений, охватывающий все стороны жизни.

Понять момент возникновения мегамашины и ее дальнейшую «родословную» значило бы по-новому взглянуть на истоки нашей нынешней чрезмерно механизированной культуры, на судьбу и участь современного человека. Мы обнаружим, что первоначальный миф машины отразил причудливые надежды и желания, которые с лихвой исполнились уже в нашу эпоху. В то же время, он налагал суровые ограничения и принуждал к жестокому рабству; и эти обстоятельства — как напрямую, так и в силу вызванного ими противодействия — сегодня угрожают человечеству куда более гибельными последствиями, чем в эпоху пирамид. Наконец, мы увидим, что с самого начала все благие деяния механизированного производства омрачались процессом массового уничтожения, ставшим возможным благодаря мегамашине.

Хотя мегамашина возникла в ту пору, когда впервые начали использовать медь для изготовления орудий и оружия, это было независимое изобретение: механизация труда самого человека началась задолго до механизации его рабочих инструментов, так как ее корни следует искать в древнем порядке ритуала. Однако, едва появившись, этот новый механизм стал быстро распространяться, — его перенимали для самозащиты, а также насильственным путем насаждали цари, действовавшие словно боги или, как минимум, помазанники божий. Где бы ни была успешно применена мегамашина, она увеличивала производство энергии и позволяла выполнять работу на таком уровне, о каком раньше нельзя было и мечтать. Возможность сосредоточивать огромную механическую силу вывела на сцену новый динамизм: в результате своих же собственных успехов он преодолевал ленивую рутину и легкое сопротивление деревенской культуры, бытовавшей совсем в ином масштабе.

Энергия, ставшая доступной благодаря машине царской власти, значительно расширила пространственно-временные измерения: те операции, на завершение которых прежде ушли бы столетия, теперь выполнялись всего за несколько десятилетий. Среди гладких равнин по царскому изволению выросли рукотворные горы из камня или обожженной глины — пирамиды и зиккураты; по сути, преобразился весь ландшафт: отныне его строгие линии и геометрические формы несли отпечаток одновременно космического порядка и несгибаемой человеческой воли. Ни одна сложная энергетическая машина, хоть сколько-нибудь сопоставимая с этим механизмом, не применялась с подобным размахом вплоть до XIV столетия нашей эры, когда Западную Европу заполонили механические часы, ветряные и водяные мельницы.

Почему же этот новый механизм укрывался и от археолога, и от историка? По той простой причине, которую мы уже упоминали в нашем первом определении, что он состоял исключительно из человеческих деталей; и обладал вполне определенной функциональной структурой лишь до тех пор, пока религиозные предписания, магические заклинания и царские повеления, сводившие это все воедино, принимались всеми членами общества как нечто, не поддающееся никаким сомнениям. Но стоило только ослабнуть поляризующей силе царской власти — например, если владыка умирал или терпел поражение в битве, либо из-за недоверия народа или мстительных восстаний, — и вся машина рушилась. Тогда ее элементы либо заново группировались в меньшие единицы (феодальные или городские), либо исчезали вовсе, — как прекращает существовать разгромленная армия, когда прерывается цепочка командования.

В действительности, эти первые коллективные машины так же подвергались разрушению и в чем-то были так же хрупки и уязвимы, как и богословско-магические представления, легшие в их основу. Поэтому те, что распоряжались действием этих машин, постоянно пребывали в состоянии тревожного напряжения, — зачастую небезосновательно опасаясь ереси или измены от своих ближайших подчиненных, а также бунтов и мятежей со стороны беднейших масс населения. Если бы не покорная вера и беспрекословное повиновение царской воле, которого добивались правители, полководцы, чиновники, надсмотрщики, эту машину невозможно было бы привести в действие. И когда нужные условия не соблюдались, мегамашина легко ломалась.

С самого начала человеческая машина представляла два аспекта: один — отрицательный, принудительный, слишком часто разрушительный, и второй — положительный, благоприятствующий жизни, созидательный. Однако вторые факторы не могли как следует срабатывать, если в большей или меньшей мере не присутствовало первых. Хотя зачаточные формы военной машины почти наверняка возникли раньше рабочей машины, именно последней удалось достичь непревзойденного совершенства исполнения — не только по количеству сделанной работы, но и по качеству и сложности ее организованных структур.

Называя эти коллективные единства машинами, мы не просто играем словами. Если машину можно определить (более или менее в соответствии с классическим определением Франца Рело[46] как сочетание сопротивляющихся частей, каждой из которых отводится особая функция, действующее при участии человека для использования энергии и для совершения работы, — то тогда огромную рабочую машину можно с полным основанием называть настоящей машиной: тем более, что ее компоненты, пусть они состоят из человеческих костей, жил и мускулов, сводились к своим чисто механическим элементам и жестко подгонялись для выполнения строго ограниченных задач. Хлыст надсмотрщика служил залогом согласия. Подобные машины были собраны, если не изобретены, царями уже на ранней стадии эпохи пирамид, в конце четвертого тысячелетия.

Именно в силу своей оторванности от каких бы то ни было жестких внешних структур, эти рабочие машины отличались гораздо большей способностью к изменению и приспособлению, чем ограниченные металлические аналоги какой-нибудь современной монтажной линии. В строительстве пирамид мы видим не только первые несомненные свидетельства существования такой машины, но и доказательства ее поразительной эффективности. Куда бы ни распространялась царская власть — «незримая машина», если не в созидательной, то в разрушительной разновидности, следовала за ней. Это верно в отношении не только Египта, но и Месопотамии, Индии, Китая, Юкатана, Перу.

К тому времени, когда мегамашина обрела форму, все предварительные стадии ее подготовки уже были преданы полному забвению: так что нам остается лишь гадать, как именно отбирались ее «винтики», как между ними распределяли места и обучали обязанностям. В некоторой точке этого процесса некий изобретательный ум (или скорее, сразу несколько изобретательных умов), продолжая следовать по начатому пути, должно быть, сумел постичь главную задачу: нужно мобилизовать огромное количество людей и строго согласовать их действия во времени и пространстве для выполнения заранее определенной, ясно сформулированной и четко обдуманной цели.

Трудность заключалась в том, как превратить случайное собрание оторванных от своих семей, общин и привычных занятий людей, у каждого из которых имеется собственная воля или, по крайней мере, память, — в некое механизированное единство, коим можно было бы управлять с помощью приказов. Секрет механического контроля — в едином разуме с хорошо определенной задачей во главе организации, а также в методе передавать нужные сообщения по цепочке чиновников-посредников, пока те не будут доведены до малейшего «винтика». При этом непременными условиями являются и точное воспроизведение приказа, и беспрекословное его выполнение.

По-видимому, впервые сложность этой задачи и познали квазивоенные организации, в которых сравнительно небольшое число охотников, приученных слушаться своего предводителя, должны были присматривать за гораздо более многочисленными, но лишенными всякой организации, крестьянами. Так или иначе, созданный тип механизма никогда не срабатывал, если за словесным приказом не имелось мощного резерва принудительной силы; и сам такой метод действий, и сопутствующая ему структура, скорее всего, почти без изменений перешли во все позднейшие известные нам военные организации. По сути дела, с помощью армии стандартная модель мегамашины и передавалась от культуры к культуре.

Если и требовалось одно-единственное изобретение, чтобы этот огромный механизм срабатывал как для выполнения конструктивных задач, так и для принуждения, то это была письменность. Метод переноса речи в графические записи позволил не просто передавать различные приказы и известия в пределах всей системы, но и фиксировать те случаи, когда письменные приказы не выполнялись. Подотчетность и письменное слово шли рука об руку в истории, так как приходилось контролировать действия огромного количества людей; и не случайно письменные знаки впервые были употреблены не для передачи идей — религиозных или каких-либо иных — а для ведения храмовых отчетов о зерне, скоте, посуде, об изготовленных, собранных и израсходованных товарах. Произошло это весьма рано; так, на додинастической булаве Нармера, хранящейся в Ашмолеанском музее в Оксфорде, имеется запись о захвате 120 000 пленников, 400 000 быков и 1422 000 козлов. Представляется, что арифметический подсчет был даже большим подвигом, чем сам захват добычи.

Действие на расстоянии, при посредничестве писцов и гонцов-скороходов, являлось одним из отличительных признаков новой мегамашины; и если писцы составляли сословие привилегированных профессионалов, это объяснялось тем, что машина не могла обходиться без их постоянных услуг: для ее успешного функционирования требовалось зашифровывать и расшифровывать царские повеления. «Писец заправляет всякой работой, какая ни есть в этой земле», — читаем мы в одном египетском сочинении эпохи Нового царства. По сути, писцы играли роль, пожалуй, в чем-то сходную с ролью политруков в советской Красной армии. Они осуществляли постоянные «отчеты перед политштабом», чрезвычайно важные для функционирования подчиненной единому центру организации.

Не важно, какая машина появилась первой — военная или рабочая: механизм у них был одинаковый. Что представляли собой египетские и месопотамские отряды, устраивавшие набеги на соседей или разрабатывавшие копи, — военные или гражданские организации? Поначалу эти функции были неразличимы, вернее, взаимозаменяемы. В обоих случаях основной единицей являлся небольшой отряд, находившийся под началом главы отряда. Такой порядок организации господствовал даже на территориях богатых землевладельцев Древнего царства. Согласно Эрману[47], эти отряды объединялись в своего рода товарищества, выступавшие под собственными знаменами. Во главе каждого товарищества стоял главный работник, имевший должность «предводителя товарищества». Можно смело сказать, что ничего подобного не существовало в ранненеолитических селах. «Египетский чиновник, — замечает Эрман, — не способен думать об этих людях иначе, как о целой группе; отдельный работник не существует для него, как не существует отдельный солдат для наших высших армейских чинов.» Именно таков был изначальный образец первичной мегамашины, который с тех пор существенно не менялся.

С развитием мегамашины широкое разделение труда очень рано стало применяться в крайне специализированных областях в зависимости от задач и обязанностей, долгое время знакомое нам по армии. Флиндерс Петри замечает, что в деле разработки копей (как я уже говорил, и в Египте, и в Месопотамии этим занималась рабочая армия, практически не отличавшаяся от армии военной) практиковалось весьма дотошное разделение труда. «Нам известно из записей, найденных на мумиях, — говорит Петри, — как дотошно распределялся труд. Каждая деталь вменялась в обязанность какому-то одному человеку; один разведывал руду, другой испытывал породу, третий заботился о добытом металле. Насчитывается свыше пятидесяти квалификаций и степеней чиновников и работников, названных среди участников таких поисковых экспедиций.»

Распределение обязанностей неизбежно стало частью общественного устройства в целом, действовавшего за пределами замкнутого пространства мегамашины. А к V веку до н. э. — то есть к тому времени, когда Египет посетил Геродот — тотальное разделение труда и мельчайшее дробление по специальностям — уже не ограничивавшееся мегамашиной, — достигло уровня, почти сопоставимого с тем, что наблюдается в наши дни. Так, Геродот замечает, что «...одни врачи лечат глаза, другие — голову, третьи — зубы, четвертые — живот, а прочие — болезни внутренних органов».

Однако следует отметить разницу между древней человеческой машиной и ее современными «соперниками», уже не столь нуждающимися в людской силе, — разницу в методе достижения цели. Каковы бы ни были конечные результаты, приносимые современными машинами, все эти машины задумывались как устройства, экономящие труд: то есть, они должны выполнять максимальное количество работы с минимальным непосредственным участием человека. В замысле же древнейших машин не предусматривалось никакой экономии людского труда: напротив, это были устройства, использующие труд, и у их изобретателей имелись основания гордиться увеличением числа занятых работников, которых они могли, при умелой организации, привлечь к новым задачам, — лишь бы объема самой работы хватало.

Общее предназначение обоих типов машин совпадало: их изобрели чтобы они с безошибочной точностью и слаженной мощью выполняли такие задачи, какие были не по плечу вооруженным оруднями, отдельным людям, не объединенным в строгую организацию. Оба типа машин достигли дотоле недостижимого уровня исполнения. Но вместо того, чтобы освободить труд, царская мегамашина похвалялась тем, что пленила и поработила его.

Нужно признать: если бы возобладали естественные человеческие способы работы, при которых люди добровольно брались бы за выполнение насущных задач, то колоссальные замыслы древних цивилизаций, скорее всего, так и не были бы воплощены в жизнь. Вполне вероятно даже, что современная машина, не состоящая из людей, управляемая внешними источниками энергии и предназначенная для экономии труда, — никогда бы не была изобретена: ведь, чтобы полностью механизировать саму машину, вначале следовало «социализировать» механических посредников. Но в то же время, если бы коллективная машина не могла использовать принудительный труд — обеспечивавшийся или периодическим набором людей, или порабощением, — возможно, удалось бы избежать колоссальных ошибок, просчетов и ненужных трат, которыми неизменно сопровождалась работа мегамашины.

Посредством мегамашины царская власть стремилась сделать силу и славу Небес достоянием человека. И стремление это обернулось таким успехом, что невероятные достижения первичного механизма долгое время превосходили по техническим качествам и результатам все важные, но скромные заслуги, которые принадлежали остальным современным машинам.

Новый коллективный механизм — неважно, снаряжался он для труда или для войны, — навязывал людям ту же общую регламентацию, практиковал те же способы принуждения и наказания и распределял ощутимую награду главным образом среди господствовавшего меньшинства, которое создавало и контролировало мегамашину. Кроме того, он сужал границы общественной автономии, личной инициативы и самоуправления. Каждый подогнанный под единый стандарт компонент, находившийся под чьим-то началом, был человеком лишь отчасти, выполнял лишь часть работы и жил лишь отчасти. Запоздалый анализ разделения труда, проделанный Адамом Смитом, где разъясняется произошедший в XVIII веке скачок в сторону менее гибкой и менее человечной, зато более производительной системы, — в равной степени применим и к древнейшей «промышленной революции».

В идеале, обслуживающий персонал мегамашины должен состоять из людей безбрачных, лишенных всякой семейной ответственности, общинных связей и просто человеческих привязанностей; подобный вынужденный целибат и сегодня существует в армии, в монастырях и тюрьмах. Другое название такого разделения труда, когда оно превращается в одиночное заключение с целью выполнения одного-единственного задания в течение всей жизни, — расчленение человека.

Порядок, навязывавшийся мегамашиной, со временем проник и в область местных ремесел, превратив их в полурабский труд, ограничивающий рамки жизни; ибо в ремесленной работе не остается ничего живого, когда, например, в изготовлении простого копья участвуют семь специалистов, выполняющие семь раздельных операций. Ощущение, что всякая работа наносит ущерб человеческому духу, перешло незаметно от мегамашины на любой другой ручной труд.

Почему этот «цивилизованный» технический комплекс всегда рассматривался как безусловный триумф, и почему человеческий род терпит его так долго, — навсегда останется одной из загадок истории.

Следовательно, цивилизованное общество делилось, грубо говоря, на два класса: большинство, приговоренное пожизненно к тяжелому труду и работавшее не только ради того, чтобы хоть как-то прокормиться, но и ради излишка, который выходил за рамки семейных или общинных нужд, — и «знатное» меньшинство, презиравшее ручной труд в любой его форме и посвящавшее жизнь целиком утонченным «упражнениям в праздности», как сардонически выразился Торстейн Веблен. Часть произведенного излишка, надо признать, шла на поддержание общественных работ, приносивших пользу всем слоям общества; однако львиная доля расходилась по частным карманам богачей, любивших окружать себя материальной роскошью, и позволяла им содержать несчетную армию слуг и вассалов, наложниц и любовниц. Однако в большинстве обществ, пожалуй, наибольшая часть излишка уходила на прокорм, Вооружение и полное снаряжение военной мегамашины.

Общественная пирамида, установленная в эпоху пирамид в землях «плодородного полумесяца», продолжала служить моделью любого цивилизованного общества еще много веков после того, как строительство этих геометрических усыпальниц вышло из моды. На вершине стояло меньшинство, лопавшееся от гордости и власти, возглавлявшееся царем и его вельможами, знатью, военачальниками и жрецами. Главным общественным обязательством этого меньшинства было управление мегамашиной, служившей благосостоянию (или дурносостоянию) общества. Единственным бременем — «обязанность потребления». В этом отношении древнейшие правители выступали прототипами нынешней элиты, задающей стиль и вкус в моде в нашем чрезмерно механизированном массовом обществе.

Исторические свидетельства начинаются в эпоху, когда уже твердо устанавливается эта пирамида цивилизации, с ее разделением на сословия и широким основанием из рабочих, придавленных грузом вершины. А поскольку подобное разделение сохранялось вплоть до нашего времени (а в некоторых странах, вроде Индии, даже ужесточилось, превратившись в неприкосновенную систему наследственных каст), то его нередко принимали за естественный порядок вещей. Но мы должны задаться вопросом: как возникла такая система, и на каких мнимых основаниях разума или справедливости она столь долгое время просуществовала, — ведь неравенство статуса, пусть оно укоренилось в законе и собственности, может лишь случайно совпадать с неравенством природных способностей, ибо с каждым новым поколением в биологическом наследии людей происходят значительные изменения.

Полемизируя в книге «Доисторическая эпоха и начатки цивилизации» со своими русскими комментаторами-коммунистами, британский археолог Леонард Вулли был явно озадачен их настоятельными требованиями: а именно, чтобы он непременно сделал упор на том положении вещей, которое ему, очевидно, казалось настолько «нормальным», что он даже не счел нужным о нем упомянуть. Даже Бре-стеда можно было упрекнуть в подобном недосмотре; ибо он датировал появление справедливости и нравственной отзывчивости тем моментом, когда «Жалоба Красноречивого крестьянина», направленная против алчного землевладельца, беззаконно обобравшего его, наконец была выслушана «в суде».

К сожалению, Брестед придал чрезмерное значение улучшению закона и нравственности (назвав это «пробуждением совести»), потому что он мысленно взял за исходную точку использование власти в своих интересах, которую практиковали первые властители вроде «Нармера» и «Скорпиона», а также их преемники. По этой причине он оставил без малейшего внимания дружелюбные, нехищнические обычаи неолитической деревни, где господствовали терпимость и взаимопомощь, как чаще всего бывает в до-«цивилизованных» обществах. Брестед усмотрел в знаменитом папирусе возросшее этическое чувство у правящих классов, изъявивших желание защитить несчастных земледельцев от их арендаторов, которые нередко жестоко с ними обращались и бессовестно их грабили. Однако он даже не задался вопросом — а как, собственно, господствующее меньшинство достигло положения, позволявшего им безраздельно применять власть.

Кризис совести, на котором останавливает внимание Брестед, был бы куда похвальнее, если бы не оказался столь запоздалым: так же спешно заглаживала свою вину, отказываясь от феодальных привилегий, французская знать накануне Революции 1789 года. Красноречивый крестьянин в конце концов добился справедливости — как сообщается в месте обрыва рукописи — но, не следует забывать, что это произошло лишь после того, как над ним вволю поиздевались, как его помучили и даже отхлестали кнутом — чтобы подольше поглумиться над комичной дерзостью бедняка, осмелившегося встать на защиту своих прав и обвинить своего хозяина. В односторонней системе общения, типичной для всех мегамашин, подобная попытка «поднять голос» расценивалась как неслыханное оскорбление высшим чинам; да так оно, по сути, и остается до сих пор в армейской среде с ее воинской дисциплиной. В своем «чинопочитании» современное государство сохранило как дурные манеры, так и ошеломительную власть древних правителей.

Эта система молчаливо подразумевает, что богатство, досуг, уют, здоровье и долголетие по праву принадлежат правящему меньшинству, тогда как тяжелый труд, постоянные физические и моральные лишения, «рабский стол» и ранняя смерть составляют удел основной массы людей.

И с тех пор, как установилось это разделение, удивительно ли, что мечтой тружеников на протяжении всей истории — по крайней мере, в те сравнительно счастливые периоды, когда они осмеливались рассказывать друг другу сказки, — было желание праздной жизни и материального достатка? Впрочем, знать держала в узде эти желания, не давая им целиком захлестнуть бедноту: а именно, она устраивала периодические празднества и пиршества. Однако мечты о существовании, близком к тому, что вели правящие классы (например, поддельная бижутерия, которую носили в викторианской Англии бедняки, имитировала в меди золотые побрякушки высшей знати), не меркли век от века; напротив, они и сегодня служат активными составляющими фантазий о легком богатстве, витающими, словно розовый туман, над мегаполисами.

Несомненно, уже с самого начала главным бременем цивилизации была тяжесть самой мегамашины: она не только превращала повседневный труд в тягостное наказание, но и сводила на нет то психологическое вознаграждение, которое получают охотники, земледельцы и пастухи за свою подчас изматывающую работу. И никогда это бремя не было тяжелее, чем в начале, когда масштабные общественные работы в Египте имели своей главной целью поддержку притязаний фараона на божественность и бессмертие.

Чтобы придать вороху заблуждений подобие «правдивости», в XXIX веке до н. э. «...усыпальница царевича Некуры, сына фараона Хаф-Ра[56] из четвертой династии, получила в дар из личного имущества царевича целых двенадцать городов, весь доход от которых шел исключительно на содержание усыпальницы». Столь же суровое налогообложение ради не менее тщеславных целей было типично и для Солнечного божества (Le Roi Soleil[57]), построившего Версаль. Но к чему останавливаться на этом? Подобные свойства царской власти проявлялись на каждом отрезке истории.

Цену таких усилий отмечал, в другом контексте, Франкфорт: «В Египте все таланты уходили на увековечение царских особ. Захоронения в Ка-эль-Кебире — кладбище в Среднем Египте, использовавшееся в течение третьего тысячелетия, — обнаруживают крайнюю скудость обстановки, причем худшего ремесленного качества, хотя в тот период расцвета Древнего Царства возводились пирамиды.» Этим сказано все. Будущие историки больших государств, запускающих сегодня в космос пилотируемые ракеты, несомненно, придут в своих наблюдениях к тем же выводам (если только наша цивилизация просуществует достаточно долго, чтобы довести сведения о себе до потомков).

Поскольку мегамашина была своего рода незримой организацией, исторические документы практически ничего не рассказывают о ее существовании: наши знания почерпнуты из разрозненных деталей или фрагментов, которые лишь в совокупности друг с другом становятся единым целым.

Создатели этой машины, разумеется, не сознавали, что их творение — машина: да и как им было понять это, если даже немногие существовавшие тогда машины, куда более примитивные по своему замыслу, не могли навести на такую догадку? Но одно несомненно: движущая сила мегамашины требовала огромного количества человеческих единиц в качестве перводвигателей, а потому ее успешное существование было возможно только в немногих процветающих сельскохозяйственных районах, благоприятных для развития городской цивилизации, где легко сосредоточить многочисленное население и принуждать его к труду. Без постоянного притока свежей рабочей силы машина могла бы функционировать не лучше, чем водяная мельница на пересохшем русле реки.

В силу этого она так и не укоренилась как производительный механизм во многих районах мира с редким населением. Уже после возникновения мегамашины мелкие общины, объединявшиеся на племенной или феодальной основе, иногда перенимали в точности многие внешние черты, появившиеся вместе с царской властью, — от шиллуков в Африке[62] до полинезийских племен в Тихом океане. Однако как способ организации труда мегамашина терпела поражение в подобных краях; а если все-таки кое-где сохранились явные свидетельства в пользу ее существования — на что указывают, например, каменные изваяния на острове Пасхи и, разумеется, крупные города и дороги на месте бывших империй майя, ацтеков и инков на территории Мексики и Перу, — то следует предположить, что некогда эти земли были заселены гуще, чем сейчас.

Короче, мегамашина в миниатюре — это противоречащее само себе, почти комичное понятие, даже если отвлечься от того факта, что в небольших общинах трудно достичь необходимой десоциализации и обезличивания отдельных человеческих элементов. А универсализация мегамашины произошла исключительно благодаря перенесению ее атрибутов на неодушевленные — деревянные или металлические — эквиваленты прежних живых частей.

С момента изобретения первоначальная мегамашина уже не подвергалась дальнейшему усовершенствованию в целом, хотя отдельные ее части путем особой подготовки могли доводиться до более высоких степеней автоматизма. Но незримая машина как исправно работающий аппарат никогда не превосходила высоких стандартов эпохи пирамид ни по производительности, ни по тщательности ремесленной работы. Македонская фаланга была «механизирована» ничуть не больше, чем шумерская двумя тысячелетиями ранее; римская же фаланга не экономила энергию по сравнению с македонской; а спустя еще две тысячи лет знаменитое британское воинское каре, пусть даже оснащенное мушкетами, как военная машина все еще пребывало на том же уровне, что и его исторические предшественники.

В данной области изобретения прекратили делать на весьма ранней стадии. Однако, это отчасти указывало на адекватное рабочее состояние мегамашины, когда условия ей благоприятствовали. Массовые достижения в гражданском инженерном деле — от сооружения месопотамской системы водных каналов (недавно исследованной Торкилдом Якобсеном и его коллегами) до возведения Великой китайской стены — совершались исключительно по мановению царской власти через посредничество наместников и прочих чиновников. Ни одна малая община не могла бы затеять предприятий такого масштаба — даже если бы какой-нибудь совет старейшин и дерзнул замыслить нечто подобное.

Технологические новшества и успехи долгое время находились вне сферы действия и влияния мегамашины; в значительной мере они служили продолжением того же рода маломасштабных начинаний, опиравшихся на эмпирические знания и на общий человеческий опыт, который привел к окультуриванию растений и приручению животных и значительно повысил энергетический потенциал человеческой общины. Эти усовершенствования поражали воображение значительно меньше, чем колоссальные сооружения и разрушения, выполнявшиеся мегамашиной; и большинство из них — например, само земледелие — являлись плодами труда многих маленьких людей, которые накапливали опыт, сохраняли традиции и заботились скорее о качестве и ценности для человека своих изделий, нежели о количественных показателях мощи или материального богатства. Традиция ремесел, как и старейшие изобретения в области общественного устройства, языка и сельского хозяйства, никогда не оказывалась всецело в руках самолюбивого меньшинства, стоявшего во главе централизованной организации.

Почти с самого момента возникновения цивилизации, как мы теперь видим, бок о бок существовали два различных вида техники: один — «демократичный» и рассеянный, второй — тоталитарный и централизованный. «Демократичный» метод, основанный на маломасштабных ремесленных операциях, продолжал жить во множестве мелких деревушек, мирно соседствуя с земледелием и скотоводством, но при этом и распространяясь на растущие провинциальные городки и, наконец, просачиваясь в крупные столичные города. Для такого хозяйства ремесленная специализация и обмен путем бартера или купли-продажи были столь же необходимы, что и в эпоху палеолита: поэтому, хотя особые виды сырья — например, медь и железо для кузнеца, или минералы для глазуровки керамики, или особые красители для тканей из хлопка или льна, — могли поступать откуда-то извне, большинство ресурсов и людей с нужными навыками для их обработки все-таки находились на месте. Любые нововведения происходили медленно, не нарушая издревле сложившегося хода вещей.

Чтобы четко прояснить разницу между демократической и авторитарной техникой, следует определить используемый в данном контексте термин «демократия», поскольку авторитарную систему я уже охарактеризовал ранее.

Термин «демократия» сделался чрезвычайно путанным и размытым в силу его неразборчивого, неряшливого употребления; и зачастую к нему относятся с покровительственным пренебрежением — если только не поклоняются ему бездумно, словно демократия — панацея от всех людских бед. Стержневой принцип демократии — представление о том, что качества, потребности и интересы, общие для всех людей, имеют главенство над теми, которым отдает предпочтение какая-то особая организация, учреждение или группа. Это не означает отрицания природного превосходства дарования, особых знаний, опыта или технических навыков: даже примитивные демократические группы признают отдельные или все эти отличия. Но демократия состоит в том, чтобы благоволить скорее целому, нежели части; а именно живым людям свойственно воплощать и выражать это целое, не важно — действуют они в одиночку или с чьей-то помощью. «Общество есть удлиненная тень человека.» Да, но это лишь тень человека.

Демократия — в том смысле, что я вкладываю здесь в это слово, — неизбежно проявляется наиболее активно в малых общинах и группах, члены которых постоянно видятся, взаимодействуют на равных и лично знакомы друг с другом; такое положение прямо противоположно анонимным, обезличенным, чаще всего незримым формам массовой связи, массового сообщения, массовой организации. Но там, где речь заходит о больших цифрах, демократия должна или подвергаться контролю извне и централизованному управлению, или браться за трудную задачу делегирования полномочий некой кооперативной организации.

Первый выбор намного легче; точнее, это почти и не выбор, а нечто такое, что происходит само собой, когда не делается попыток поднять произвольный демократический способ привычного контроля на более высокий уровень разумной организации. Исторический опыт показывает, что гораздо проще вытеснить демократию, если учредить такой порядок, при котором власть переходит лишь к тем, что стоят на вершине общественной иерархии. Вторая система на первых порах часто достигает высокой степени механической эффективности — однако ценой непомерно высоких человеческих затрат.

К сожалению, формы и методы тоталитарной техники не ограничивались одной мегамашиной; во всех крупных городах, где сосредоточивались большие массы населения, где накапливался многочисленный безземельный и все более теряющий связь с традицией пролетариат, принудительные методы проникали даже в процессы ремесленного труда и «механизировали» их — то есть, превращали людей в механизмы. Крупномасштабная организация пролетариата по специализированным мастерским и фабрикам с применением «современных», на сегодняшний взгляд, методов укоренилась еще в эллинистическом и римском мире, как указывал Ростовцев[63]; но началась она, должно быть, намного раньше. Так методы, изначально присущие мегамашине, стали просачиваться даже в более человечные институты, оставшиеся от более раннего способа хозяйства.

Оба вида техники имели как свои достоинства, так и свои недостатки. Демократичная техника обеспечивала надежность мелких операций, совершавшихся под непосредственным контролем их участников, которые работали в русле традиций и находились в знакомом окружении; однако она находилась в зависимости от местных условий и порой несла тяжелый урон от природных причин, невежества или плохого управления, причем помощи со стороны ждать не приходилось. Авторитарная же техника, опиравшаяся на количественную организацию, способная справиться с большим числом людей и путем торговли или завоеваний черпавшая ресурсы в других регионах, была куда лучше приспособлена производить и распределять излишки. При правителях, наделенных политической проницательностью, такое распределение совершалось справедливо. Однако мегамашина сводила на нет собственные же успехи — как в пределах рабочих мастерских, так и в масштабе целого государства, — из-за своей алчности и садистской эксплуатации людей. В идеале, оба метода могли бы обогатить друг друга — однако ни одному из них не удавалось надолго наладить выгодное взаимодействие.

Если маленькая земледельческая община служила благоприятной средой для демократичной техники, то возросшее применение металлов — вначале меди, потом бронзы, и наконец железа, — совпавшее по времени с возникновением и распространением царской власти, помогло развиться авторитарной форме и впоследствии переносило ее в другие сферы промышленности, от одной эпохи к другой. Сама живучесть военных операций приводила ко все новым усовершенствованиям в металлургии; и именно в копях, плавильнях и литейных мастерских промышленные процессы стали грубо требовать от человека тех же героических усилий, какие прежде являлись особыми чертами лишь военного режима.

При занятии охотой и земледелием труд считался священным предназначением, полезным взаимодействием с силами природы, призывавшим богов плодородия и органического изобилия вознаградить своей благодатью старания человеческой общины; возвышенное благоговение и удивление перед космическим чудом перемешивались здесь с напряженными мышечными упражнениями и скрупулезным ритуалом. Но для тех, кто становился частью мегамашины, работа переставала быть священным предназначением, исполняемым по доброй воле и сулящим награду как за деятельность, так и за ее результаты: она превращалась в проклятие.

В библейской книге Бытия Господь связал это проклятие с изгнанием Адама из тропически роскошного Эдемского сада, предписав ему в поте лица вскапывать и возделывать твердую почву, дабы та давала урожай злаков[64]. Разумеется, для такого привычного к свободному перемещению пастушеского кочевого народа, как древние евреи, было естественным связывать проклятие с непривычными и суровыми обязанностями сельского хозяйства — иными словами, принижать земледельца Каина и восхвалять пастуха Авеля. Однако данное истолкование заслоняет собой один исторический факт. В действительности не земледелие, а разработка копей, механизация, милитаризм и производные от них занятия лишили повседневный труд всякой радости и заменили его беспощадной, притупляющей ум системой беспросветно черной работы.

Везде, где добровольно применялись орудия и мускульная сила, которой распоряжались сами работники, их труд был разнообразен, ритмичен и зачастую приносил глубокое удовлетворение — в том смысле, в каком приносит удовлетворение всякий целенаправленный ритуал. Возрастание ремесленной искусности вело к субъективному удовольствию, и это ощущение собственного мастерства усиливалось при виде произведенной вещи. Главной наградой за рабочий день ремесленника была не плата, а сам труд, совершавшийся в привычном и приятном кругу товарищей. В пространстве этого архаичного хозяйства находилось время для труда и время для отдыха, время для постов и время для пиров, время для прилежных усилий и время для беспечной игры. Отождествляя себя со своим трудом и стремясь довести его до совершенства, работник сам творил собственный характер.

Все похвалы, которые ошибочно звучали в адрес производства и применения орудий в ходе развития древнего человека, начинают оправдываться с наступлением неолитической эпохи, и впоследствии, при оценке позднейших ремесленных достижений, им следовало бы стать еще громче. Создатель и создаваемый предмет вступали во взаимодействии друг с другом. Вплоть до нынешних времен большая часть человеческой мысли и воображения — кроме эзотерических знаний жрецов, философов и астрономов — проходила через руки человека.

В условиях демократичной техники единственным занятием, которое приковывало к себе внимание в течении всей жизни, было становление полноценным человеком, способным выполнять свою биологическую роль и принимать должное участие в социальной жизни общины, перенимая и передавая дальше человеческие традиции, осознанно доводя до более высокой ступени эстетического совершенства те церемонии, которые он выполнял, съедобные виды растений, которые он высаживал, изваяния, которые он лепил, утварь, которую он вырезал или расписывал. Любая часть работы была жизненно важной. Такое архаичное отношение к труду имело широкое распространение; и несмотря на все усилия западного человека с XVI века, пытавшегося подорвать и истребить эту основополагающую культуру, она все-таки продолжала существовать в крестьянских общинах, а также в выживших племенных объединениях, еще в начале нынешнего века сохранивших в неприкосновенности древний быт. Франц Боас[65] отмечал это чрезвычайное почтение к ремеслам среди так называемых примитивных народов; аналогичное отношение подчеркивал и Малиновский у своих «коралловых садоводов», чье существование протекало почти на неолитическом уровне.

Машинная культура в ее первоначальной рабской форме была напрочь лишена этих благотворных склонностей: она сосредоточивалась не на самом работнике и его жизни, а на продукте, на системе производства и на материальной или денежной выгоде, извлекаемой из этого производства. Совершавшиеся мегамашиной процессы — приводились они в действие под хлыстом надсмотрщика или неостановимым движением сегодняшней поточной линии — были нацелены на скорость, единообразие, стандартизацию и количественное измерение. Какое воздействие оказывали такие установки на рабочего или на жизнь, в остававшиеся после окончания рабочего дня свободные часы — это совершенно не заботило тех, кто распоряжался всеми механическими операциями. Принудительные меры, отражавшие такую систему, были коварнее откровенного рабства, однако, как и обычное рабство, они в конечном итоге унижали и рабочую силу, и тех, кто ею управлял.

На самом деле, при домашнем рабстве между рабом и хозяином могли устанавливаться (и порой устанавливались) добрые личные отношения; а это, в свою очередь, могло привести к возвращению независимого положения: так как любимый раб, например, в Древнем Риме, мог приобретать собственность, выполнять постороннюю работу за деньги и, наконец, мог выкупить себе свободу. Рабы, занимавшиеся изготовлением предметов искусства (а этой отрасли промышленного производства в древности отводилась куда, более важная роль, чем сейчас), достигали внутренней свободы и личной радости, так что их жизнь, по существу, мало отличалась от жизни тех, кто посвящал себя такой работе добровольно: в V веке до н. э. в Греции, да и в других странах, они трудились бок о бок. Но везде, где укоренялся распорядок, навязанный мегамашиной, любая работа становилась проклятием, даже если работник был формально свободен, и во многих областях промышленности она являлась формой наказания, даже если труженик не совершал никакого преступления или проступка.

Широкое применение металлов не сняло этого проклятия, хотя оно и позволило разработать лучшие по качеству и более дешевые орудия, а также оружие. Ведь добыча, извлечение и выплавка руды, как и дальнейшие этапы обработки металлов, требовали длительных физических усилий в гораздо более вредных для здоровья и угнетающих условиях, нежели те, в которых трудились земледелец или мастеровой, владевший каким-нибудь домашним ремеслом. Работая в маленькой мастерской, плотник, кожевенник, гончар, прядильщик и ткач — пусть зачастую они тоже терпели притеснения и бедствовали — наслаждались преимуществом человеческого товарищества, более или менее напоминавшего семейные отношения, и в работе им помогали родственники.

Но разработка подземных копей с самого начала была мрачным, опасным и изнурительным занятием, особенно если велась с помощью грубых орудий и снаряжения, которые продолжали применять вплоть до XVI века нашей эры, а во многих местах — и вплоть до XX. Физическое принуждение, болезни, телесные увечья придавали горному делу разительное сходство с полем сражения: и пейзаж, и горняк выходили из схватки со шрамами, даже если последний оставался жив. С древнейших времен, как указывает Мирча Элиаде, ритуальным сопровождением металлургии было кровавое жертвоприношение. Проклятие войны и проклятие работы на рудниках почти равноценны: их объединяла смерть.

Об этом сходстве сохранилась масса исторических свидетельств. Хотя иногда для работ в копях, как и для военных походов, набирали крестьян, труд этот на протяжении большей части истории считался настолько отвратительным, что на рудники в основном посылали только рабов или осужденных преступников: это было «заключение с тяжелыми работами», тюремный приговор, а не профессия для свободных людей.

По мере того, как культ власти расширял сферу своего влияния, возраставший спрос на металлы для нужд войны — этого главного ненавистного потребителя металлов во все времена — распространял такое рабство и такие жертвенные ритуалы на всё новые и новые земли. И если, как предполагал Гордон Чайлд металлурги были первыми «специалистами, занятыми полную рабочую неделю», то подобное разделение труда поощряло и усугубляло первородное проклятие трудом, которое делало жизнь горестной и, по сути, укорачивало ее. С «продвижением» цивилизации эта система труда в ужесточенном режиме, основанная на фактически тюремной модели рудников или галер, постепенно была перенесена и на более обыденные задачи повседневной жизни.

Рассмотренное с самого начала проклятие труда, как можно заметить, было не чем иным, как проклятием мегамашины: проклятием, которое превзошло срок найма, растянувшийся на целую жизнь. Это проклятие породило в качестве компенсации мечту о «золотом веке», представлявшую собой отчасти воспоминание, отчасти миф: она рисовала картину беззаботной жизни, где не было тяжкой борьбы или соревнования, где дикие звери не причиняли никому вреда и даже человек был добр к другим людям. Мечта, впервые записанная на аккадской табличке[66], позднее была перенесена в будущее как описание загробной жизни на Небесах, когда всякая работа прекратится и все смогут наслаждаться существованием, наполненным чувственной красотой, материальным достатком и нескончаемым досугом; с поправкой на массовое потребление, она представляла собой копию той жизни, что в действительности протекала в стенах огромных дворцов и храмов, ради поддержания и дальнейшего укрепления которых и была когда-то изобретена мегамашина.

Поскольку во многих городских ремеслах возрастало разделение труда, поле деятельности для работника-одиночки сужалось, а возможность сменить одно занятие на другое — как это происходит в зависимости от сезона в сельском хозяйстве — становилась все эфемернее. Довольно рано крупный город, некогда замышлявшийся как повторение Небес, перенял многие черты военного лагеря: он сделался местом заключения, ежедневной муштры и наказания. Оставаться привязанным день за днем, год за годом, к одному-единственному занятию, к одной-единственной мастерской, наконец, даже к одной-единственной ручной операции, которая представляла собой лишь часть целой цепочки подобных операций, — вот каков теперь был удел рабочего.

Каждое из обособившихся ремесел — именно в силу их обособленности — порождало типичные для него «профессиональные недуги» — искривленный позвоночник, чрезмерно развитые мускулы, бледность кожи, близорукость, увеличенное сердце, силикоз легких, а также смежные с ними заболевания и постоянные анатомические аномалии. Чаще всего эти болезни были хроническими и неизлечимыми: более высокий уровень смертности свидетельствовал о низком уровне жизни. Вплоть до наших времен жизнь простого английского крестьянина, нередко живущего в тесноте, питающегося грубой пищей, постоянно работающего в дождь или на ветру, — тем не менее, была намного здоровее, чем жизнь заводского рабочего, даже значительно лучше обеспеченного, причем не только денежным довольствием, но и санитарным состоянием жилища.

В таких обстоятельствах выражение «проклятие трудом» не было пустой фразой. В египетском папирусе, где восхваляются все преимущества, какими пользуется писец по сравнению с представителями прочих профессий, одна за другой описывались разные беды, сопутствующие другим ремеслам: это каждодневные лишения, грязь, опасность, еженощная усталость. Ученые, воображающие, будто такие наблюдения сильно преувеличены, и называющие этот документ сатирой, слишком плохо осведомлены об истинном состоянии, в котором пребывал городской рабочий класс независимо от исторической эпохи.

Все напасти, описанные писцом, разумеется, были особенно жестокими для ремесленников, работавших в четырех стенах, в плохо освещенных и плохо проветривавшихся помещениях — в отличие от беднейшего из крестьян, имевшего возможность свободно двигаться. Вот, напрмер, участь ткача: «Он не дышит свежим воздухом. Если он раньше времени прекратит ткать, то получит пятьдесят ударов плетью. Он должен подкупить пищей привратника, чтобы тот позволил ему взглянуть на дневной свет.» Этот фрагмент ясно показывает, что суровая дисциплина мегамашины уже распространилась и на городские мастерские — за тысячи лет до того, как она достигла фабрик XVIII века.

Условия труда, навязывавшиеся мегамашиной, оказывали на человека угнетающее действие, но и во многих обычных ремеслах на протяжении всей истории они оставались достаточно мрачными; впрочем, эта картина не везде была одинаково удручающей, и в некоторые эпохи в некоторых странах — например, в Афинах в V веке до н. э. или во Флоренции в XII веке, если обратиться лишь к наиболее очевидным примерам, — обстановка сложилась достаточно благоприятная. Не удивительно, что подобные угнетающие обстоятельства породили представления не только о том, что труд — это непременно проклятие, но и о том, что наиболее желанная жизнь начнется тогда, когда все необходимое будут выполнять волшебные механизмы или роботы без участия человека. Иными словами, возникла идея механического автомата, который должен повиноваться всем приказаниям и делать за человека его работу.

Эта мечта преследовала человечество на протяжении всего существования цивилизации, повторяясь с волшебными вариациями в сотнях сказок и народных преданий задолго до того, как наконец вылилась в современный лозунг: «Пусть автоматизация упразднит всякий труд». Часто она сопровождалась другой мечтой, целью стремлений которой было освобождение человечества от еще одного проклятия, наложенного мегамашиной на подвластное ей население, — от проклятия бедностью. Рог изобилия, благословенная земля, где по мановению руки является неистощимое множество еды и прочих благ: иными словами, инфантильный современный рай непрестанно расширяющейся экономики — и ее конечный продукт, общество изобилия.

Проклятие трудом являлось подлинной мукой для тех, кто попадал под беспощадное колесо авторитарной техники. Но идея упразднить всякий труд, переложить все искусные уменья рук, не напрягая воображения, на бездушную машину, — это была всего лишь мечта раба, выдававшая отчаянную, но начисто лишенную полета воображения надежду раба; ведь она игнорировала тот факт, что труд, который не ограничен одними только мускульными усилиями, а затрагивает все струны человеческого ума, — не проклятие, а благословение. Ни один человек, действительно нашедший дело своей жизни и вкусивший его награды, не станет лелеять подобных фантазий, ибо для него они будут равносильны самоубийству.

Теперь мы подошли к одному из самых любопытных парадоксов истории: некоторые недостающие компоненты, необходимые для расширения сферы деятельности мегамашины, для повышения ее эффективности и для того, чтобы сделать ее окончательно приемлемой как для правителей и управителей, так и для рабочих, — на деле оказались восполнены трансцендентальными, устремленными в иной мир религиями, в частности, христианской.

Отдельные из этих компонентов были усовершенствованы благодаря «осевым» философиям. Конфуцианство — с его упором на ритуал, сыновний долг, умеренность, учение — заложило основу образцовой чиновничьей организации Китайской империи, опиравшейся не только на статус и привилегии, но и с помощью суровой системы экзаменов набиравшей на высокие должности людей из всех сословий. Первая серьезная попытка переместить машину на новый фундамент, уделяя больше внимания подражающим жизни механизмам как таковым, а не машинной «перемолке» человеческих частей, произошла в христианской церкви. И во многом именно поэтому западной цивилизации удалось догнать, а затем и превзойти, по технической изобретательности цивилизации Китая, Кореи, Персии и Индии.

Христианство не просто поменяло местами изначальные силы, сочетавшиеся в мегамашине, но и привнесло именно тот единственный элемент, которого ей недоставало: преданность нравственным ценностям и общественным целям, выходившим за рамки установленных форм цивилизации. Теоретически отказавшись от власти, достигавшейся главным образом путем принуждения людей к труду, оно укрепило свою власть в той форме, в какой можно было распространять ее шире и более действенно управлять машинами.

Результаты такой перемены стали заметны лишь начиная с XVII века; однако впервые эта перемена проявилась, по-видимому, в бенедиктинском монастыре. Все то, что прежде машина была способна делать лишь с оглядкой на экстравагантные притязания на божественное право, опираясь на крупномасштабные военные и околовоенные организации, отныне, в этом новом учреждении, делалось в малом масштабе, небольшими сообществами собравшихся по доброй воле людей, которые видели в работе — да и во всем техническом устройстве своей системы — не рабское проклятие, а часть нравственной жизни свободного человека.

Перемена произошла вследствие того, что начиная с III века н. э. в Западной Европе наблюдалось неуклонное падение интереса к благам и обычаям «цивилизации», сопровождавшееся оттоком людей из крупных городских центров власти вроде Рима, Антиохии и Александрии. Небольшие группы кротких, миролюбивых, смиренных, богобоязненных мужчин и женщин из всех сословий удалялись от шума, гама и насилия мирской жизни, чтобы начать совсем новую жизнь, посвятив ее спасению своей души. Когда подобные люди образовывали общины, они привносили в каждодневную рутину новый ритуал упорядоченной деятельности, новые правила и такие мерки разумного и предсказуемого поведения, какие до тех пор оставались недостижимыми.

Бенедиктинский орден, основанный Бенедиктом Нурсийским в VI веке, выделялся из числа многих сходных монашеских организаций тем, что налагал особые обязательства, помимо обычных, как то: постоянные молитвы, повиновение старшим, обет бедности и повседневное наблюдение за поведением друг друга. Ко всем этим обязанностям бенедиктинцы добавили еще одну: ежедневное выполнение какого-либо труда как христианского долга. Устав ордена предписывал заниматься ручным трудом не менее пяти часов в день; и — как и при устройстве первоначальной человеческой машины — «артель» из десяти монахов находилась под надзором настоятеля.

Превратившись в организацию самоуправляемого хозяйственного и религиозного сообщества, бенедиктинский монастырь заложил основы порядка столь же строгого, какой прежде удерживал в целости самые ранние мегамашины; разница же заключалась в его скромном масштабе и в том, что такая суровейшая дисциплина налагалась на себя членами ордена добровольно. Из семидесяти двух глав бенедиктинского устава двадцать девять посвящены дисциплине и наказаниям, а еще десять касаются внутреннего распорядка: итого более половины.

Совершавшийся по общему согласию отказ монаха от собственной воли соответствовал аналогичному отрицанию собственной личности, которого требовала прежняя мегамашина от всех своих человеческих «винтиков». Авторитет, послушание и повиновение старшим по чину были неотъемлемыми частями этой бесплотной и наделенной нравственным смыслом мегамашины. Бенедиктинский орден даже предвосхитил более позднюю стадию механизации, основанную на двадцатичетырехчасовом режиме: мало того, что свет в келье горел всю ночь, монахи еще и спали, словно солдаты во время боев, в дневной одежде, чтобы быть немедленно готовыми к своим каноническим обязанностям, прерывавшим их сон. В каком-то смысле, этот церковный орден был более суровым и требовательным, чем армейский строй, ибо монахам не полагалось никаких периодических поблажек или развлечений. Систематические лишения и отречения, наряду с регулярностью и регламентацией жизни, со временем перешли в дисциплину позднейшего капиталистического общества.

Вероятно, изначальный упор, который делал Бенедикт на обязанности заниматься ручным трудом, был продиктован практической необходимостью содержать себя в эпоху, когда рушилась старая городская экономика и обращение к земледелию было единственной альтернативой безысходному голоду или унизительному рабству. Но вне зависимости от непосредственной причины такого подхода, конечным его результатам суждено было сделаться чем-то таким, чего недоставало в равной степени и привилегированным сословиям, и угнетенным рабочим в ранних городских культурах: человек обретал уравновешенную жизнь, и такой образ существования, какой сохранялся, пусть на очень низком умственном уровне, лишь в исконной деревенской культуре. Телесные и материальные лишения монашества имели своей целью усилить духовное рвение людей, а не предоставить в распоряжение богачей больше благ или власти.

Физическая работа уже не занимала весь день: она чередовалась с эмоциональным единением братии посредством молитвы и распевания грегорианских хоралов. Рабочий день невольника от восхода до заката сменился пятичасовым днем, так что появилось много досуга, который, следует отметить, не был ничем обязан в первую очередь каким-либо экономящим трудовые затраты машинам. И новый образ жизни получал эстетическое наполнение благодаря созданию просторных помещений, ухоженных садов и цветущих полей. А такой распорядок, в свой черед, уравновешивался умственными занятиями — чтением, переписыванием рукописей, беседами и, не в последнюю очередь, планированием разнообразной сельскохозяйственной и промышленной деятельности монашеской общины. Совместный труд имел то преимущество, что позволял и совместно думать.

Порядок и правильность, привнесенные в день монахов — чтобы всякая обязанность выполнялась в должной последовательности, через установленные промежутки времени, разделенного на семь «канонических часов», — отмерялись водяными, солнечными и, наконец, механическими часами. Из монастыря такая привычка наблюдать за ходом часов перешла на рынок, где, возможно, она и зародилась в классическую эпоху; так, с XIV века весь город сверял свои дела с колоколами часовой башни на ратушной площади.

Бенедиктинский монастырь утвердил в своих стенах ту дисциплину и тот порядок, которые огромная коллективная рабочая машина изначально вводила в качестве атрибута своей земной власти. Но в то же время, монастырь наделил эту дисциплину разумными и человечными чертами; ибо сам монастырь не просто придерживался человеческого масштаба (чтобы основать монастырь, достаточно было всего двенадцати человек), но и отказывался от некогда крепко сколоченного комплекса цивилизации — мельчайшего разделения труда, классовой эксплуатации, обособления сословий, массового принуждения и рабства, пожизненной привязанности к какому-то одному занятию или какой-то одной роли, централизованного контроля.

Каждый здоровый член монашеской братии выполнял равную долю работы, каждый получал равную долю вознаграждения за труд, хотя излишки, в значительной мере тратились на строительство и оснащение монастыря. Такое равенство, такая справедливость редко отмечались прежде в каком-либо цивилизованном обществе, хотя подобная практика была обычным делом в первобытной или архаичной культуре. Каждому члену общины полагалась равная доля добра и пищи, а также забота и врачебный уход, не считая дополнительных привилегий — например, мясного рациона в старости. Так монастырь стал первой моделью «государства всеобщего благосостояния».

Позволяя людям переходить в течение дня от одного занятия к другому, монастырский распорядок преодолел один из худших и наиболее стойких дефектов ортодоксальной «цивилизации» — пожизненное занятие одним-единственным видом работы и круглосуточную сосредоточенность только лишь на работе до полного изнурения. Подобная умеренность, подобное равномерное распределение сил, подобное поощрение разнообразия прежде были возможны лишь в малочисленных, традиционных, лишенных тщеславия общинах, которые воспользовались преимуществами более богатого умственного и духовного развития. Отныне такое отношение стало образцом совместных человеческих усилий в высочайшей культурной плоскости.

Благодаря регулярности и плодотворности своей деятельности монастырь заложил фундамент и для капиталистического устройства, и для дальнейшей механизации; и, что даже важнее, он наделил нравственной ценностью весь трудовой процесс, независимо от приносимой им награды. Очевидно, что монашество добилось этих замечательных результатов, чрезмерно упростив проблему человеческого существования. Прежде всего, оно упустило из виду первичную форму человеческого сотрудничества — а именно, взаимодействие полов, — и оставило без внимания тот факт, что физически полноценным мужчинам и женщинам, которые неизбежно испытывают плотские желания, ибо им на роду написано плодиться и размножаться, — не вполне подходит монашеский образ жизни. Позднее другие идеальные общины, достигшие столь же выдающихся экономических и технических успехов, — например, колонии шекеров в США, — тоже споткнутся об этот камень.

К сожалению, сексуальная односторонность монашеской организации внесла собственный извращенный вклад в механизацию: на позднейших стадиях развития разрыв между фабрикой или конторой, с одной стороны, и домом — с другой, сделался столь же резким, что и разрыв, который наблюдался между древнейшими первичными холостяцкими армиями, создававшимися для войны и работы, и смешанными земледельческими общинами, откуда они набирались. Мораль муравейника, гласящая, что специализированную работу лучше всего выполняют бесполые труженики, все чаще применялась и к человеческим общинам, а сама машина, таким образом, становилась средством выхолащивания мужчин и дефеминизации женщин. Подобный «антисексуализм» наложил свой отпечаток и на капитализм, и на технику. Он проявился, например, в нынешних научных проектах искусственного осеменения и экстракорпорального оплодотворения. И все же, природные порывы рано или поздно разбивали оковы монашеского распорядка: оказалось, что и желание власти, и власть желания очень трудно подавить.

Вместе с тем, бенедиктинская система продемонстрировала, сколь эффективно можно выполнять повседневную работу, если сообща планировать и упорядочивать ее, если принуждение заменить добровольным сотрудничеством, и если человек посвящает труду всего себя (закрыв глаза на половые потребности), — прежде всего, когда род и объем совершаемой работы диктуется высшими нуждами человеческого развития. Собственным примером бенедиктинцы опровергли рабскую предпосылку, будто всякий труд — проклятие, а ручной труд — особый признак унижения. По сути, они доказали, что такой труд способствует — без помощи каких-либо особых гимнастических упражнений вроде тех, что разработали греки, — как физическому здоровью, так и умственной уравновешенности. Наделяя нравственным смыслом весь трудовой процесс, монастырь повысил его производительность; а само выражение «le travail Benedictin»[89] сделалось синонимом ревностного усердия и отточенного исполнения.

Так на ручной труд перестали смотреть исключительно как на притупляющее ум нудное занятие, а умственные упражнения, по тому же принципу, перестали казаться некой лишенной телесной оболочки «головной работой», которая использует лишь минимум биологических возможностей, простой игрой, которая ведется с помощью абстрактных фишек и оторвана от всяких чувственных впечатлений, и непрерывной проверкой отвлеченной мысли осознанными конкретным опытом и действием. Сделав труд общим повседневным бременем, монашеский орден облегчил его тяжесть: труд, ученье и молитва шли рука об руку. И если девиз бенедиктинцев гласил: «Трудиться — значит молиться», — то это означало, что обязанности ритуала и труда наконец сделались взаимозаменяемы; и вместе с тем, каждая часть жизни была устремлена к некоему более возвышенному предназначению.

В оформлении форзаца, титула и шмуцов частично использованы фотографии из вклейки оригинала, подписи к которым по главам приводятся ниже.

0. Форзац, контртитул, титул — Представления жизни

Палеолитическое искусство охватывает период, длившийся почти двадцать тысяч лет: это вчетверо дольше того промежутка времени, в течение которого существуют исторические цивилизации. Воспринимать его различные проявления как образцы некой единой палеолитической культуры было бы нелепо — тем более еще и потому, что их датировка и даже хронологическая последовательность часто так и остаются неясными. Однако можно выделить две главные темы, присущие этому искусству: не важно, изображает ли оно подвижные или статичные фигуры, процарапаны ли они на костяных орудиях, вырезаны ли в форме маленьких переносных изваяний, или монументальными рисунками нанесены на поверхность грубых стен и естественных сводов пещеры. Первая тема — это мощь и изящество животных, на которых различные первобытные народы охотились или ставили западни, — бизона, шерстистого мамонта, оленя, лошади и каменного козла; а вторая — это чудо и тайна пола, сосредоточенная в женских детородных органах. Животные, на которых велась охота, служили источником пищи, одежды, материала для орудий и украшений, средоточием всеобщего труда и наиболее заметной чертой природного окружения. Они являлись одновременно средством физического выживания и действующей силой психологического могущества благодаря жертвенному пролитию крови; не в последнюю очередь, были они и повседневными спутниками человека, чьи повадки в размножении и кормлении охотник тщательно изучал. Животные занимали в сознании палеолитического охотника такое же важное место, какое занимает в сознании современного человека механическая энергия, воплощенная в ружьях, автомобилях, самолетах, ракетах и автоматических машинах. Мы можем лишь гадать — почти не надеясь попасть в точку, — о том, чту все эти образы значили для последующих поколений палеолитических народов. Однако открытие зрелой наскальной живописи в пещерах Альтамиры ознаменовало новую эру в изучении ориньякского и мадленского человека, — доказав, что у него имелся не просто досуг для занятия искусством, но и амбиции, страсти и устремления, соизмеримые с нашими собственными.

1: В начале

Начиная с эпохи существования пекинского человека (около пятисот тысяч лет назад), пещеры служили и чревом, и могилой человеческой культуры. По всему миру пещеры и гроты становились священными местами, где совершились торжественные церемонии и чтилась память умерших. Храм Шивы в Элефанте (ок. VIII в. н. э.) один из многих образцов храмов и статуй, вырубленных прямо в горе в Индии, — повторяет древний порядок размещения символов.

2: Мир сновидений

Человек долгое время продолжал сознавать двойственную природу сновидений — звериную и божественную одновременно. Для подтверждения этого нельзя найти лучшего примера, чем Изенгеймский алтарь работы Маттиаса Грюневальда; на одной створке изображен распростертый Святой Антоний, осаждаемый дьявольского обличья видениями, которые символизируют похоти, желания, страхи, ненависть, явившиеся отчасти из дочеловеческого прошлого человека; а на другой створке Христос в сияющем солнечном нимбе воплощает появление человеческого и божественного начала, символически высвобожденного из каменной гробницы, из плена схвативших его жестоких, но погруженных в летаргический сон врагов. Створки Изенгеймского алтаря, Кольмар, кисти Маттиаса Грюневальда.

3: Предки, боги, маски

Среди демонов, духов, незримых сил и богов, окружавших древнего человека, почти повсеместно чувствуется постоянное присутствие Предков — или в виде призраков, или резных идолов (верхнее фото). Следуя советам предков, придерживаясь их обычаев, послушно идя по их стопам, племя могло быть уверено, что останется в безопасности. Строгое подчинение традиции являлось абсолютной необходимостью, так как даже малейшее отступление могло порвать цепь культурной преемственности.

Однако общественные установления «примитивных» народов зачастую оказывались не менее угнетающими и оглупляющими, чем сегодняшние технические церемониалы и научный эксгибиционизм. Маска, возможно, появилась как приспособление, позволявшее быстро изменить внешность или поменяться ролями. Могущественное абстрактное изображение сверхъестественного существа предвосхищает некоторые из фантазий К. С. Льюиса или Олафа Стэплдона: замечательное изображение — правдоподобное вплоть до рудиментарных ножек — Большого Мозга! Подобные формы, часто называемые «примитивными», в действительности знаменуют заключительные стадии чрезвычайно сложной по своему устройству племенной культуры. На снимке группа соплеменников под зонтикообразной маской, изображающей священное существо, которую вместе надевают посвящаемые в таинства новички. Ангорам, Новая Гвинея.

4: Знаки и символы

Символическое изображение кисти руки появилось на стенах пещер во всем мире раньше, чем лицо, причем иногда было видно, что один или несколько суставов пальцев отрублены в знак священной жертвы. Представлены в пещерном искусстве и более отвлеченные знаки, получившие сомнительное название «крышеобразных», — и по-разному толковавшихся как изображения хижин, ловушек, загонов для животных. Однако сомкнутые ряды точек и «чертежи», похожие на какие-то математические обозначения, были истолкованы как сексуальные символы. Сколь бы зыбким ни было такое объяснение, эти знаки, несомненно, не только указывают на наличие абстрактного мышления, но и являются ранними следами длительных подсчетов. Отвлеченные знаки, иногда называемые «крышеобразными». Пещера Кастильо (Испания, Сантандер).

5: Прельщения пола      

Некоторые из древнейших произведений палеолитического искусства намного совершеннее — и в техническом, и в эстетическом отношении, — чем подобные же изображения, выполненные десятками тысяч лет позднее представителями азильской, халафийской и кикладской культур. Подчеркнутое внимание к половым органам и вторичным половым признакам вроде ягодиц, выказанное, например, в так называемых «вечерах» из Виллендорфа или Леспюг, порой служило поводом для голословного сближения этих произведений со схожими внешне предметами культа позднейших религий «Богини Матери». Более благоразумно было бы истолковывать такие фигуры, наряду с обособленными изображениями вульв и фаллосов, которые нередко находили неподалеку, — как проявления положительного осознанного интереса к полу — и, возможно, к сексуальным ритуалам. Однако женщина из пещеры Лоссель (Художественный музей Бордо), вырезанная в каменной глыбе, держит в руке бизоний рог, а рог сам по себе с давних пор служит в Италии сексуальным символом, например, в насмешливом прозвище обманутого мужа — «рогоносец». Сочетание рога в форме полумесяца и очертаний женского тела вновь появляется в облике египетской лунной богини Хатхор; возможно, это указывает на ранний интерес к астрономии. А это, в свою очередь, делает более правдоподобным мнение Маршака (Маrshack, А. On Early Calendars. In Science: November 7, 1964), который увидел в пометках на множестве палеолитических костей и проколотых цилиндрах лунный календарь (см. Библиографию). Такого рода знаки говорят о способности к терпеливым и упорядоченным наблюдениям, сопоставимой с эстетическими достижениями в палеолитическом искусстве.

6: Неолитическое хозяйство

Образование деревенских поселений, некогда считавшееся прямым результатом «сельскохозяйственной революции», на самом деле началось на гораздо более ранней стадии. На юге России были раскопаны остатки палеолитических жилищ и очагов, которые, пожалуй, на десять тысяч лет старше Джармо или Иерихона. Раскопки совместной турецко-американской экспедиции в Чайёню в Турции (эту местность впервые открыл для археологии Рафаэль Пампелли в 1904 году), по-видимому, указывают на то, что теперь начальную стадию производства пищи следует отнести к еще более раннему периоду, наступившему приблизительно 11 000 лет назад. Кроме того, сделанные там находки — древнейшие металлические изделия, относящиеся примерно к 9 000 г. до н. э., в том числе и булавки, сделанные, видимо, из холодной кованой меди, — еще больше размывают проводившиеся прежде границы между каменным и медно-бронзовым веками. Эти новые датировки делают более понятным раннее возникновение Иерихона и поселения в Чатал-Хююке. Найденные в окрестностях кости диких овец, козлов и свиней, возможно, указывают на рано начавшееся здесь смешанное земледелие. В тропических краях «неолитическое» земледелие — основу которого составляли рис, таро, ямс, хлебное дерево и кокос, — представляло уже иную картину. У неолитической культуры, опиравшейся на надежный источник пропитания и постоянство места обитания, было, наверное, шесть тысячелетий для того, чтобы распространиться по всему свету с помощью маленьких независимых и сравнительно самодостаточных общин, прежде чем начались какие-либо попытки объединить их деятельность, повысить темп производительности или изъять излишки производства путем принуждения или покорения в пользу правящего сословия. На снимке, раскопки в Чайёню ведут турецкие, арабские и американские археологи; один из начальников работ — Роберт Дж. Брейдвуд из Чикагского Восточного института.

7: Птицы, песни и цветы

Расцвет неолитического земледелия весьма удачно символизирует разнообразие птичьей жизни — причем не где-нибудь на берегу реки или канала, а в болотах и на возделанных полях, где они поедали насекомых, столь часто устраивавших набеги на урожай. Такое восхищение птицами носило одновременно и эстетический, и практический характер: как и в сегодняшней Италии, даже самые мелкие птички были желанными «гостьями» на крестьянском столе. Египтянин Одубон, нарисовавший сценку, был зорким наблюдателем: орнитолог узнает здесь удода, трех сорокопутов и горихвостка. Птицы на акации. Гробница Хнумхотепа II. Ок. 1920–1900 гг. до н. э.

8: Мегамашины в действии

Ассирийцы сооружают насыпь для строительства дворца. Обратите внимание, какие фризы образуют ряды воинов. И надсмотрщики, и простые воины служили важнейшими деталями мегамашины.

9: Достижения мегамашины

Великая Китайская стена, построенная в III веке до н. э. для защиты от монгольских захватчиков, распростерлась на полторы тысячи миль в длину по пересеченной местности, свидетельствуя о невероятном могуществе строительной мегамашины.

10: «Цивилизованное» разрушение

Ассирийцы — как позднее монголы и ацтеки — славились своей бессмысленной страстью к разрушению и хитроумным садизмом. Однако уничтожение Гаману лишь предвосхитило на скромном уровне психические атаки и бесчеловечные методы массовых расправ современных правительств, гордо именующих себя «цивилизованными». Мраморная плита: Разграбление Гаману, Куюнджик.

11: Ремесло и человеческий масштаб

Несмотря на престиж мегатехники, малые искусства и ремесла тоже распространялись вширь и вглубь, и владевшие ими мастера накапливали навыки, совершенствовали традиционные методы, использовали местные ресурсы, приспособлялись к местным условиям, устанавливали стандарты ремесленного качества и изобретали бесконечное множество новых образцов товара. Большинством ремесел занимались дома или в усадьбе, распределяя обязанности в зависимости от возраста, умения и силы, и причем все участники несли личную ответственность за свою часть работы.

Эти японские изображения типично «средневековых» ремесел, приписываемые художнику Ёсинобу Кано (ок. 1620–1630 гг.), были созданы приблизительно в ту же самую пору, что и сходные по сюжету европейские гравюры на дереве Йоста Аммана и других. Вся эта серия отмечена редкостным социологическим чутьем: здесь показаны не только работники, материалы и трудовые процессы, но и домашнее окружение. Только отсутствие лишнего пространства мешает мне показать разнообразие индивидуальных жилищ — от скромной хижины плетельщика циновок с ветхой соломенной крышей до изысканных и удобных помещений для занятия привилегированными ремеслами — золотой лакировкой, вышивкой, изготовлением доспехов, мечей, — которые служили главным образом нуждам военной аристократии. Ткачество и прядение. Обратите внимание на разный возраст работниц — от пожилой прядильщицы до девочки, сматывающей нить. Фрагменты живописи из Китаина, буддистского храма в Кавагойе.

12: Подземная механизация

Ряд изобретений, сделавших возможным добычу руды на большой глубине, расчистил путь для крупных технических открытий последних пяти столетий. Железная дорога, подземка, механический лифт, паровой двигатель, кондиционер, искусственное освещение, все это имеет свои корни в практике горного дела. Иллюстрация демонстрирует замкнутую автоматизированную систему, не нуждающуюся в рабочих, благодаря которой водяная мельница присоединяется к насосной системе для откачки подземных вод. На рисунке колесо водяной мельницы и насос для автоматического дренажа шахты. Из сочинения Агриколы «De Re metallica», 1546 (см. Библиографию).

Agricola, Georgius (Dr. Georg Bauer). De Re Metallica. First edition: 1546. Translated by Herbert C. and Lou H. Hoover. Dover edition. N.Y.: 1950. Aldred, Cyril. The Egyptians. N.Y.: 1961.

Aldrich, Charles Roberts. The Primitive Mind and Modern Civilization. N.Y.: 1931. Al-Jazari. См. Coomaraswamy. Ames, Adelbert. См. Cantrill, Hadley.

Ames, Oakes. Economic Annuals and Human Cultures. Cambridge: 1939.

Anderson, Edgar. Plants, Man and Life. Boston: 1952. The Evolution of Domestication. См. Tax, Sol (editor).

Anshen, Ruth (editor). Language: An Enquiry into Its Meaning and Function. N.Y.: 1957.

Ardrey, Robert. African Genesis: A Personal Investigation into the Animal Origins and Nature of Man. N.Y.: 1961.

Armstrong, E. A. Bird Display and Behaviour. London: 1947. Atkinson, R. J. C. Neolithic Engineering. In Antiquity: December 1961. Bacon, Roger. Thе Opus Major. 2 vols. Translated by Robert B. Burke. Philadelphia: 1928.

Bartholomew, George A., Jr., and J. B. Birdsell. Ecology and the Protohominids. Cm. Howells, William (editor).

Bates, Marston. Where Winter Never Comes: A Study of Man and Nature in the Tropics. N.Y.: 1952. The Forest and the Sea: A Look at the Economy of Nature and the Economy of Man. N.Y.: 1960.

Beckmann, J. History of Inventions, Discoveries, and Origins. 1 vols. London: 1846. German title: Beitrage zur Geschichte der Erfundungen. 5 vols. Leipzig: 1783–1788.

Benedict, Ruth. Patterns of Culture. Boston: 1934.

Bergounioux, R. P. La Préhistoire etses Problémes. Paris: 1958.

Berndt, Ronald M., and Catherine H. The World of the First Australians: An Introduction to the Traditional Life of the Australian Aborigines. N.Y.: 1954.

Bibby, Geoffrey. The Testimony of the Spade. N.Y.: 1956.

Biderman, Albert D., and Herbert Zimmer (editors). The Manipulation of Human Behavior N.Y.: 1961.

Birket-Smith, Kaj. Primitive Man and His Ways: Patterns of Life in Some Native Societies. London: 1960.

Bloch, Marc. Feudal Society. 2 vols. Chicago: 1961.

Boas, Franz. The Mind of Primitive Man. N.Y.: 1911; Primitive Art. First edition. N.Y.: 1927.

Bowra, C. M. (Sir Maurice). Primitive Song N.Y.: 1962.

Brach, Jacques. Conscience et Connaissance: étude sur les étres artificiels, les animaiux et les humains. Paris: 1957.

Braidwood, Robert J. Prehistoric Men. Chicago: 1961.

Braidwood. Robert J., and Gordon R. Willey (editors). Courses Toward Urban Life: Archaeological Considerations of Some Cultural Alternatives. Chicago: 1962. Bramson. Leon, and George W. Goethals (editors). War: Studies from Psychology, Sociology, Anthropology. N.Y.: 1964.

Breasted James Henry. Development of Religion and Thought in Ancient Egypt N.Y.: 1912. A History of Egypt from the Earliest Times to the Persian Conquest. N.Y.: 1905; The Dawn of Conscience. N.Y.: 1933.

Breuil, Henri, and Raymond Lantier. Les Hommes de la Pierre Ancienne (paleolithique el mésolithique). Paris; 1951.

Breuil, H., et al. The Art of the Stone Age: Forty Thousand Years of Rock Art. N.Y.; 1961.

Brumbaugh, R. S. Ancient Greek Gadgets and Machines. N. Y.; 1966.

Bucher, Karl. Arbeit und Rhythmus. Sixth improved and enlarged edition. Leipzig: 1924.

Bushnell, G. H. S. Ancient Arts of the Americas. N.Y.: 1965.

Butzer, Karl W. Environment and Archaeology: An Introduction to Pleistocene Geography. London; 1964.

Caillois, Roger. Man and the Sacred. Glencoe, 111.; 1959. Cantrill, Hadley. The Morning Notes of Adelbert Ames, Jr., including a correspondence with John Dewey. New Brunswick, N. J.: 1960. Cassirer, Ernst. Language and Myth. N.Y.; 1946. The Philosophy of Symbolic Forms. Vol. I: Language. New Haven; 1953. Catlin, George. Episodes from Life Among the Indians and Last Rambles. Edited by Marvin C. Ross. Norman, Okla.; 1959.

Chapuis. Alfred. Les Automates dans les oeuvres d'imagination. Neuchátel; 1947.

Chapuis. Alfred, and Edmond Droz. Les Automates: figures artificielles d'hommes et d'animaux: histoire et technique. Neuchatel; 1948.

Childe. V. Gordon. What Happened in History. Harmondsworth; 1941; Social Evolution. N.Y.: 1951; The Dawn of European Civilization. N.Y.; 1958.

Clark, Grahame. Prehistoric Europe: The Economic Basis. London; 1952; Archaeology and Society. London; 1939; World Prehistory: An Outline. Cambridge; 1961; Prehistory and Human Behavior. In Proceedings of the American Philosophical Society. Philadelphia; April 22, 1966; The First Half-Million Years. См. Piggott, Stuart (editor). Clark, Grahame, and Stuart Piggott. Prehistoric Societies. N.Y.; 1965. Clark, Wilfred Edward Le Gros. Antecedents of Man. London; 1960. Clarkson, J. D., and T. C. Cochran. War as a Social Institution. N.Y.; 1941. Cole, Sonia. The Neolithic Revolution. London; 1963. The Prehistory of East Africa. N.Y.; 1963.

Cook, James. The Journals of Captain James Cook. 4 vols. Edited by J. C. Beaglehole. London; 1955.

Coomaraswamy, Ananda K. The Treatise of Al-Jazari on Automata. Museum Fine Arts. Boston; 1924.

Cornaro, Luigi. Discourse on a Sober and Temperate Life. N.Y.: 1916. Coulton, G. C. Medieval Panorama: The English Scene from Conquest to Reformation. Cambridge; 1939.

Count, E. W. Myth as World View: A Biosocial Synthesis. См. Diamond, Stanley (editor).

Cressman, L. S. Man in the New World. См. Shapiro, Harry L. (editor).

Critchley, Macdonald. The Evolution of Man's Capacity for Language. См. Tax, Sol (editor).

Dart, Raymond A. (with Dennis Craig). Adventures with the Missing Link. N.Y.: 1959.

Darwin, Charles. The Voyage оf the Begle. London: 1845. The Expression of Emotion in Animals. London: 1872.

Daumas, Maurice (director). Histoire Générale des Techniques. Tome I. Les origines de la civilisation technique. Paris: 1962.

Davis, Emma Lou, and Sylvia Winslow. Giant Ground Figures of the Prehistoric

Deserts. In Proceedings of the American Philosophical Society: February 18, 1965

De Beer, Gavin. Genetics and Prehistory. Cambridge: 1965.

De Morgan, Jacques. Prehistoric Man: A General Outline of Prehistory. N.Y.: 1925.

Derry, T. M., and Trevor I. Williams. A Short History of Technology: From the Earliest Times to A. D. 1900.

De Terra, Helmut. Humboldt: The Life and Times of Alexander von Humboldt: 1769–1859. N.Y.: 1955.

Diamond, A. S. The History and Origin of Language. N.Y.: 1959.

Diamond, Stanley (editor). Culture in History: Essays in Honor of Paul Radin. N.Y.: 1960.

Dobzhansky, Theodosius. Mankind Evolving: The Evolution of the Human Species. New Haven: 1962.

Donovan, J. The Festal Origin of Human Speech. In Mind: Oct. 1891-July 1892,

Driver, Harold E. Indians of North America. Chicago: 1961.

Dubos, Rene. The Torch of Life. Continuity in Living Experience. N.Y.: 1962.

Du Brul, E. Lloyd. Evolution of the Speech Apparatus. Springfield: 1958.

Eccles, J. The Neurophysiological Basis of Mind. Oxford: 1953.

Eco, Umberto, and G. B. Zorzol. The Picture History of Invention: From Plough to Polaris. Milan: 1961. N.Y.: 1963.

Edwards, I. E. S. The Pyramids of Egypt. Harmondsworth: 1947.

Eiseley, Loren C. Fossil Man and Human Evolution. In Thomas, William L., Jr., Yearbook of Anthropology. N.Y.: 1955.

Eliade, Mircea. Patterns in Comparative Religion. N.Y.: 1958; The Sacred and the Profane: The Nature of Religion. N.Y.: 1959; The Forge and the Crucible. N.Y.: 1962; The Prestige of the Cosmogonic Myth. In Diogenes: Fall 1958.

Elkin, A. P. The Australian Aborigines. N.Y.: 1964.

Erman, Adolf Life in Ancient Egypt. Translation. N.Y.: 1894; The Ancient Egyptians: A Sourcebook of Their Writings. London: 1927.

Etiemble. The Written Word London: 1961.

Etkin, William (editor). Social Behavior and Organization Among Vertebrates. Chicago.: 1964.

Evans-Pritchard, E. E. The Institutions of Primitive Society. Oxford: 1954. Feldhaus, Franz Maria. Ruehmesblaetter der Technik. Leiplig. 1926. Technik der Antike und des Mittelallers. Potsdam: 1931. Finley, M. I. Between Slavery and Freedom. In Comparative Studies in Society and History. The Hague: April 1964.

Finley, М. I. (editor). Slavery in Antiquity: Views and Controversies. London: 1948;

Fleure, Herbert John, and Harold Peake. Times and Places. Oxford: 1956. Forbes, R. J. Studies in Ancient Technology. 5 vols. Leiden: 1955. Forde, C. Daryll. Habitat. Economy, and Society: A Geographical Introduction to Ethnology. London: 1945.

Frankfort, Henri. Kingship and the Gods: A Study of Ancient Near Eastern Religion as the Integration of Society and Nature. Chicago: 1948; The Birth of Civilisation in the Near East. Bloomington, Ind.: 1954.

Frankfort, Henri, John Wilson, Thorkild Jacobsen, et al The Intellectual Adventure of Ancient Man: An Essay on Speculative Thought in the Ancient Near East. Chicago: 1946.

Frazer, James George. The Golden Bough: A Study in Magic and Religion. 1 vol. abridged edition. N.Y.: 1942; Magical Origin of Kings. London: 1920.

Freud, Sigmund. Totem and Taboo: Resemblances Between the Psychic Lives of Savages and Neurotics. N.Y.: 1918.

Frobenius, Leo. Kulturgeschichte Afrikas: Prolegomena zu Einer Historischen Gestaltlehre. Zurich: 1933.

Fromm, Erich. The Forgotten Language: An Introduction to the Understanding of Dreams, Fairy Tales, and Myths. N.Y.: 1951.

Fuhrmann, Ernst. Grundformen des Lebens: Biologisch-Philosophische Schriften. Heidelberg: 1962.

Gantner, Joseph. Leonardos Visionen von der Sintflut vom Untergang der Welt. Bern: 1958.

Garrod, D. A. E. Environment, Tools and Man. Cambridge: 1946.

Geddes, Patrick. An Analysis of the Principles of Economics. Part I. London: 1885.

Gennep, Arnold van. Les Rites de Passage. Paris: 1909.

Gerard, Ralph W. Brains and Behavior. См. Spuhler, J. N. (editor).

Gesell, Arnold. Wolf Child and Human Child: being a narrative interpretation of the life history of Kamala, the Wolf Girl. N.Y.: 1940.

Giedion, Sigfried. The Eternal Present: A Contribution on Constancy and Change. The Beginnings of Art. Part I, Vol. 6. N.Y.: 1962. The Beginnings of Architecture. Part II, Vol. 6. N.Y.: 1964.

Gille, Bertrand. Esprit et Civilisation Techniques au Moyen Age. Paris: 1952. The Renaissance Engineers. London: 1965.

Girardeau, Emile. Le Progres Technique et la Personnalite Humaine. Paris: 1955.

Glennie, J. Stuart. The Application of General Historical Laws to Contemporary Events. In Sociological Society. Sociological Papers. Vol. II. London: 1905. Goldstein, Kurt. Human Nature in the Light of Psychopathology. Cambridge: 1940; Language and Language Disturbance. N.Y.; 1948.

Hahn, Eduard. Das Alter der Wirtschaftlichen Kultur der Menschheit: Ein Ruckblick und ein Ausblick. Heidelberg: 1905. Die Haustiere und ihre Beziehung zum Menschen. Leipzig: 1896. Die Entstehung der Pflugkultur. Heidelberg: 1909.

Haldane, J. В. S. Animal Ritual and Human Knowledge. In Diogenes: Autumn 1953.

Hallowell, A. Irving. Ojibway Ontology, Behavior, and World View. См. Diamond, Stanley (editor). Self, Society, and Culture in Phylogenelic Perspective. См. Tax, Sol (editor).

Harlow, H. F. and M. K., R. 0. Dodsworth, and G. L. Arling. Maternal Behavior of Rhesus Monkeys Deprived of Mothering and Peer Associations in Infancy. In Proceedings of the American Philosophical Society: February 18, 1966.

Harrison, H. S. Pots and Pans. London: 1923. The Evolution of the Domestic Arts. London: 1925. War and Chase. London: 1929. Harrison, Jane. Ancient Art and Ritual. London: 1913.

Haskins, Caryl P. Of Societies and Men. N.Y.: 1951.

Hawkes, Jacquetta. Man on Earth. N.Y.: 1955.

Hawkes, Jacquetta, and Leonard Woolley. Pre-History and the Beginnings of Civilization. Vol. 1. In History of Mankind series. N.Y.: 1963. Hayes, William. Most Ancient Egypt. Chicago: 1965.

Heichelheim, Fritz M. An Ancient Economic History: From the Paleolithic Age to the Migrations of the Germanic, Slavic, and Arabic Nations. Vol. 1. Leiden: 1958. Henderson, Lawrence J. The Fitness of the Environment: An Inquiry Into the Biological Significance of the Properties of Matter. N.Y.: 1927. Herrick, C. Judson. The Evolution of Human Nature. Austin: 1956. Herskovits, Melville J. Man and His Works: The Science of Cultural Anthropology. N.Y.: 1952.

Hesiod. The Works and Days. (Loeb Classical Library.) Cambridge, Mass.: 1936. Hoagland, Hudson, and Ralph W. Burhoe (editors). Evolution and Man's Progress. In Daedalus: Summer 1961.

Hobhouse, Leonard T. Development and Purpose: An Essay Towards a Philosophy of Evolution. London: 1913.

Hocart, A. M. The Progress of Man. London: 1933. Kings and Councillors: An Essay in the Comparative Anatomy of Human Society. Cairo: 1936. Social Origins. London: 1954.

Hodges. Henry. Artifacts: An Introduction to Early Materials and Technology. London: 1964.

Hoijer, Harry. Language and Writing. См. Shapiro, Harry L. (editor). Holsti, Rudolph. The Relation of War to the Origin of the State. Helsingfors: 1913.

Hooke, S. H. (editor). Myth, Ritual, and Kingship: Essays on the Theory and Practice of Kingship in the Ancient Near East and in Israel. Oxford: 1958. Hough, Walter. Fire as an Agent in Human Culture. United States National Museum. Bulletin 139. Washington: 1926.

Howells, William. Back of History: The Story of Our Own Origins. Revised edition. Garden City: 1963. Mankind in the Making: The Story of Human Evolution. N.Y.: 1959. Howells, William (editor). Ideas on Human Evolution: Selected Essays 1949–1961. Cambridge, Mass.: 1962.

Hubbard, Henry D. The Ancient Egyptians Had Hardened Steel. In American Machinist: April 16, 1931.

Hubert, Henri, and Marcel Mauss. Sacrifice: Its Nature and Function. Chicago: 1964.

Hudson, W. H. The Naturalist in La Plata. N.Y.: n.d.

Huizinga, J. Homo Ludens: A Study of the Play-Element in Culture. London: 1949. Humboldt, Alexander von. Cosmos: A Sketch of a Physical Description of the Universe. 2 vols. Berlin: 1844. London: 1949. Huxley, Julian S. Man Stands Alone. N.Y.: 1927. The Uniqueness of Man. London: 1941; Evolution, Cultural and Biological. См. Thomas, William L., Jr. (editor), Yearbook of Anthropology: 1955.

Isaac, Erich. Myths. Cults, and Livestock Breeding. In Diogenes: Spring 1963. Jacobsen, Thorkild. Primitive Democracy in Ancient Mesopotamia. In Journal of Near East Studies: 1943.

James, E. 0. Myth and Ritual in the Ancient East: An Archaeological and Documentary Study. London. 1958.

James, William. The Will-to-Believe. N.Y.: 1903.

Jaspers, Kari. The Origin and Goal of History. London: 1953.

Jespersen, Otto. Language: Its Nature. Development and Origin. N.Y.: 1922.

Jolly, Alison. Two Social Lemurs. Chicago: 1966.

Kenyon, Kathleen M. Digging up Jericho. London: 1957. Archaeology in the Holy Land. N.Y.: 1966.

Klemm, Friedrich. A History of Western Technology. London: 1959,

Klima, Bohuslav. Coal in the Ice Age: The Excavation of a Paleolithic Settlement. In Antiquity: September 1956.

Koffka, Kurt. The Growth of the Mind: An Introduction to Child-Psychology. N.Y.: 1925.

Kraeling, Carl H., and Robert M. Adams (editors). City Invincible: A Symposium on Urbanization and Cultural Development in the Ancient Near East. Chicago: 1960.

Kramer, Samuel Noah. The Sumerians: Their History. Culture, and Character. Chicago: 1963.

Kroeber, A. L. Anthropology: Race, Language. Culture, Psychology, Prehistory. N.Y.: 1923. Revised Edition: 1948. Masterly.

Kroeber, A. L., et al. Anthropology Today: An Encyclopedic Inventory. Chicago: 1953.

Kubzansky, Philip E. The Effects of Reduced Environmental Stimulation on Human Behavior. См. Biderman and Zimmer (editors). Kuehn, Emil. The Rock Pictures of Europe. Fair Lawn, N. J.: 1956. Laming-Emperaire, Annette. La Signification de I'art Rupestre Paleolithique. Paris: 1962.

Laming-Emperaire, A. (editor). La Decouverte du Passe: progress recents et techniques nouvelles en prehistoric et en archeologie. Paris: 1952. Lang, Andrew. Myth, Ritual, and Religion. 2 vols. Revised edition. London: 1899. Langer, Susanne. Philosophy in a New Key: A Study in the Symbolism of Reason, Rite, and Art. Cambridge, Mass.: 1942.

Lanyon, W. е., and W. N. Tavolga. Animal Sounds and Communication. Publication No. 7, American Institute of Biological Sciences. Washington: 1960. Lashley, K. S. Brain Mechanisms and Intelligence: A Quantitative Study of Injuries to the Brain. Chicago: 1929.

Leakey, L. S. B. Adam's Ancestors. Fourth, revised, edition. London: 1953. The Origin of the Genus Homo. См. Tax, Sol (editor). Working Stone. Bone and Wood. Cm. Singer, Charles (editor). Lefranc, Georges. Histoire du Travail et des Travailleurs. Paris: 1957.

Lenneberg, E. H. Language, Evolution, and Purposive Behavior. См. Diamond. Stanley (editor).

Leonardo da Vinci. The Notebooks, Arranged, Rendered into English and Introduced by Edward MacCurdy. N.Y.: 1939.

Leroi-Gourhan, Andre. Milieu et Techniques. In series: Evolution et Techniques, part of collection: Sciences d'aujourd'hui. Paris: 1945. Prehistoric Man. N.Y.: 1957. Prehistoire de I'Art Occidental. Paris: 1965.

Lethaby, W. R. Architecture, Nature, and Magic. N.Y.: 1956.

Levi-Strauss, Claude. La Pensee Sauvage. Paris: 1962; Totemism. Boston: 1963; Structural Anthropology. N.Y.: 1963.

Levy, Gertrude Rachel. The Gate of Horn: A Study of the Religious Conceptions cf l he Stone Age and Their Influence upon European Thought London: 1948. Lewis, M. M. Language in Society: The Linguistic Revolution and Social Change. N.Y.: 1948.

Linton, Ralph. The Tree of Culture. N.Y.: 1955.

Lips, Julius E. Fallensysteme der Naturvolker. Leipzig: 1927; Paleolilhische Fallenz.eichnungen und das Ethnologische Vergleichsmalerial. In Tagungsberichte der Deutschen Anthropologische Gesellschaft. Leipzig: 1928; The Origin of Things. N.Y.: 1947.

Loeb, Edwin Ы. Die Institution des Sakralen Konigtums. In Paideuma: Mitteilungen zur Kulturkunde: December 1964; Wine. Women, and Song: Root Planting and Head-Hunting in Southeast Asia. См. Diamond, Stanley (editor).

Lorenz, Konrad Z. King Solomon's Ring: New Light on Animal Ways. London: 1952; On Aggression. N.Y.: 1966.

Lowie, Robert H. Primitive Religion. N.Y.: 1924.

MacGowan, Kenneth, and Joseph A. Hester, Jr. Early Man in the New World. N.Y.: 1962.

Magoun, H. W. Evolutionary Concepts of Brain Function Following Darwin and Spencer. См. Tax, Sol (editor),

Malinowski, Bronislaw. Myth in Primitive Psychology. N.Y.: 1926; A Scientific Theory of Culture, and Other Essays. Chapel Hill: 1944; Magic, Science, and Religion. N.Y.: 1948; Coral Gardens and Their Magic. Vol. I: Soil Tilling and Agricultural Rites in the Trobriand Islands. Vol. II: The Language of Magic and Gardening. London: 1935. Bloomington, Ind.: 1965.

Mallery, Garrick. Sign language among North American Indians compared with that among other peoples and deaf-mutes. In First Annual Report of the Bureau of Ethnology. Smithsonian Institution. Washington: 1881.

Marett, R. R. Faith, Hope, and Charity in Primitive Religion. N.Y.: 1932. Sacraments of Simple Folk. Oxford: 1933.

Maringer, Johannes. The Gods of Prehistoric Man. N.Y.: 1960.

Marshack, Alexander. On Early Calendars. In Science; November 7, 1964.

Marx, Karl. Capital: A Critique of Political Economy. Edited by Friedrich Engels. Revised by Ernest Untermann. Fourth edition. N.Y.: 1906.

Marx, Karl, and Friedrich Engels. Selected Correspondence: 1846–1885. N.Y.: 1942.

Mason, Otis T. The Origins of Invention: A Study of Industry among Primitive Peoples. N.Y.: 1895.

Mauss, Marcel. The Gift: Forms and Functions of Exchange in Archaic Societies. London: 1954.

Mayr, Ernst. Animal Species and Evolution. Cambridge, Mass.: 1963. McCurdy, George C. Human Origins. 2 vols. N.Y.: 1926. McLuhan, Marshall. The Gutenberg Galaxy: The Making of Typographic Man. Toronto: 1963.

Mead, Margaret. Continuities in Cultural Evolution. New Haven: 1964. Mellaart, James. Earliest Excavations in the Near East. N.Y.: 1965. Mellink, Machteld J. Anatolia: Old and New Perspectives. In Proceedings of the American Philosophical Society: April 22, 1966.

Meyerowitz, Eva L. R. The Divine Kingship in Ghana and Ancient Egypt. London: 1960.

Mitchell, Arthur. The Past in the Present: What is Civilization? Edinburgh: 1880.

Mountford, Charles. Art in Australian Aboriginal Society. См. Smith, Marian W. (editor).

Movius, H. L., Jr. The Old Stone Age. См. Shapiro, Harry L. (editor). Muller, [Friedrich] Max. Lectures on the Science of Thought. 2 vols. N.Y.: 1862–65.

Mumford, Lewis. Technics and Civilization. First edition. N.Y.: 1934; The Condition of Man. N.Y.: 1944; Art and Technics. Bampton Lectures in America. N.Y.: 1952; The Transformations of Man. N.Y.: 1956; The City in History. N.Y.: 1961.

Murray, Henry A. (editor). Myth and Myth Making: A Symposium. In Daedalus: Spring 1959.

Narr, Karl J. Urgeschichte der Kultur. Stuttgart: 1961.

Naumburg, Margaret. Art as Symbolic Speech. См. Anshen, Ruth (editor).

Needham, Joseph, Wang Ling, and Derek Price. Heavenly Clockwork: The Great Astronomical Clocks of Medieval China. Cambridge: I960.

Nef, John. The Conquest of the Material World. Chicago: 1964.

Neumann, Erich. The Origin and History of Consciousness. German edition. Zurich: 1949. N.Y.: 1954.

Nougier, Louis-Rene. Géographie Humaine Préhistorique. Paris: 1959.

Nuttall, Zelia. The Fundamental Principles of Old and New World Civilizations. Cambridge, Mass.: 1901.

Oakley, Kenneth P. Man the Tool-Maker. First edition: 1949. The Earliest Firemakers. In Antiquity: June 1956.

Oppenheim, A. Leo. Ancient Mesopotamia: Portrait of a Dead Civilization. Chicago: 1964.

Pearce, Roy Harvey. The Savages of America: A Study of the Indian and the Idea of Civilization. Baltimore: 1965. Pei, Mario. The Story of Language. Philadelphia: 1949. Peller, Lili E. Language and Its Pre-stages. In Bulletin of the Philadelphia Association for Psychoanalysis: June 1964.

Penfield, Wilder, and T. Rasmussen. The Cerebral Cortex of Man: A Clinical Study of Localization of Function. N.Y.: 1952.

Penfield, Wilder, and L. Roberts. Speech and Brain-Mechanisms. Princeton: 1959. Petrie, W. M. Flinders. Egyptian Tales: translated from the papyri. First Series, IVth to Xlllth Dynasty. London: 1895.

Phillips, E. D. The Greek Vision of Prehistory. In Antiquity: September 1964, The Royal Hordes: The Nomad Peoples of the Steppes. См. Piggott, Stuart (editor), Piggott, Stuart. Ancient Europe: From the Beginnings of Agriculture to Classical Antiquity. Edinburgh: 1965.

Piggott, Stuart (editor). The Dawn of Civilization. N. Y.: 1961.

Polanyi, Michael. Personal Knowledge: Towards a Post-Critical Philosophy. Chicago: 1958.

Portmann, Adolf Animals as Social Beings. Zurich: 1953. Translation. N.Y.: 1961. New Paths in Biology. N.Y.: 1964.

Postan, M., and E. E. Rich (editors). The Cambridge Economic History of Europe. Vol. II. Trade and Industry in the Middle Ages. Cambridge: 1952.

Price, Derek J. de Solla. Automata and the Origins of Mechanism and Mechanistic Philosophy. In Technology and Culture: Winter 1964.

Pritchard, James B. (editor). Ancient Near Eastern Texts: Relating to the Old Testament. Princeton: 1955.

Pumphrey, R. J. The Origin of Language: An Inaugural Lecture. Liverpool: 1951. Radcliffe-Brown, A. R. Structure and Function in Primitive Society: Essays and Addresses. Glencoe, 111.: 1952.

Radin, Paul. Primitive Religion: Its Nature and Origin. N.Y.: 1937.

Raven, Christian P. Oogenesis: The Storage of Developmental Information. In the

Permanon Series on Pure and Applied Biology. N.Y.: 1961.

Recinos, Adrian (translator). Popul Vuh: The Sacred Book of the Ancient Quiche Maya. English translation by Delia Goetz and Sylvanus G. Morley. Norman, Okla.: 1950.

Redfield, Robert. The Primitive World and Its Transformations. Ithaca: 1953; How Human Society Operates. См. Shapiro, Harry L. (editor); Thinker and Intellectual in Primitive Society. См. Diamond, Stanley (editor).

Révész, G. The Origins and Prehistory of Language. N.Y.: 1956.

Rivers, W. H. R. Medicine. Magic and Religion. N. Y.: 1924.

Robertson, H. M. Aspects of the Rise of Economic Individualism: A Criticism of Max Weber and His School. Cambridge: 1935.

Robinson, J. Т. The Australopithecines and Their Bearing on the Origin of Man and of Stone Tool-making. См. Howells, William (editor).

Roe, Z., and G. G. Simpson (editors). Behavior and Evolution. New Haven: 1958.

Róheim, Géza. Animism, Magic, and the Divine. N.Y.: 1930; The Riddle of the Sphinx, or Human Origins. London: 1934. The Eternal Ones of the Dream: A Psychoanalytic Interpretation of Australian Myth and Ritual. N.Y.: 1945.

Sapir, Edward. Language: An Introduction to the Study of Speech. N.Y.: 1921. Language. In Encyclopedia of the Social Sciences. Vol. 9. N.Y.: 1931.

Sauer, Carl O. Agricultural Origins and Dispersals. N.Y.: 1952; Land and Life. A Selection from the Writings of Carl Ortwin Sauer, edited, with an introduction by John Leighly. Berkeley: 1963; Cultural Factors in Plant Domestication in the New World. In Euphytica. Wageningen: November 1965.

Sayce, R. U. Primitive Arts and Crafts: An Introduction to the Study of Material Culture. Cambridge: 1933.

Schailer, George. Year of the Gorilla. Chicago: 1964.

Schmidt, W. The Origin and Growth of Religion: Facts and Theories. London: 1931.

Sears, Paul. Changing Man's Habitat: Physical and Biological Phenomena. In Yearbook of Anthropology: 1955.

Semenov, S. A. Prehistoric Technology: An Experimental Study of the Tools and Artefacts from Traces of Manufacture and Wear. Moscow: 1957. London: 1964.

Service, Elman E. The Hunters. In Foundations of Modern Anthropology Series. Englewood Cliffs, N.J.: 1966.

Shapiro, Harry L. Human Beginnings. См. below.

Shapiro, Harry L. (editor). Man, Culture, and Society. N.Y.: 1956.

Sherrington, Charles. Man on His Nature. N.Y.: 1941.

Simpson, George Gaylord. The Meaning of Evolution: A Study (of the History of Life and Its Significance for Man. New Haven: 1949.

Singer, Charles. A Short History of Science to the Nineteenth Century. Oxford: 1941.

Singer, Charles, E. J. Holmyard, and A. R. Hall (editors). A History of Technology. Vol. I: From Early Times to the Fall of Ancient Empires. London: 1954; Vol. II: The Mediterranean Civilizations and the Middle Ages. c. 700 B.C. to c. A.D. 1500. London: 1958.

Smith, Cyril Stanley. Materials and the Development of Science. In Science: May 14, 1965.

Smith, Marian W. (editor). The Artist in Tribal Society. N.Y.: 1961. Smith, W. Robertson. Lectures on the Religion of the Semites. First edition: 1889. Revised edition: 1907.

Sollas, W. J. Ancient Hunters: and Their Modern Representatives. London: 1911. Sombart, Werner. Der Moderne Kapitalismus. 6 vols. First edition: 1902. Sommerfelt, Alf The Origin of Language: Theories and Hypotheses. In Journal of World History: April 1954.

Sorre, Max. Les Fondements de la Geographic Humaine. Tome II. Les Fondements Techniques. Paris: 1950.

Spengler, Oswald. Man and Technics: A Contribution to a Philosophy of Life. N.Y.: 1932.

Spuhler, J. N. (editor). The Evolution of Man's Capacity for Culture. Detroit: 1959.

Stalin, Joseph. Marxism and Linguistics. N.Y.: 1951.

Sudhoff, Karl. Essays in the History of Medicine. N.Y.: 1926.

Taton, Rene (editor). Histoire Générale des Sciences. La Science Antique et Mediivale. Paris: 1957.

Tax, Sol (editor). Evolution After Darwin. 3 vols. Chicago: 1960.

Taylor, Alfred. Mind as the Basic Potential. In Main Currents in Modem Thought: March 1958.

Theal, G. M. History of South Africa from 1795 to 1872. London: 1873. Thomas, Elizabeth Marshall. The Harmless People. N.Y.: 1959. Thomas, William 1. Primitive Behavior: An Introduction to the Social Sciences. N.Y.: 1937.

Thomas, William L., Jr. (editor). Man's Role in Changing the Face of the Earth: An International Symposium Under the Co-chairmanship of Carl 0. Sauer, Marston Bates, and Lewis Mumford. Chicago: 1956. Thompson, Homer. Classical Lands. In Proceedings of the American Philosophical Society. Philadelphia: April 22, 1966.

Thompson, J. Eric S. The Rise and Fall of Maya Civilization. Norman, Okla.: 1954. Thomdike, Lynn. History of Magic and Experimental Science During the First Thirteen Centuries of Our Era 2 vols. N.Y.: 1923. Science and Thought in the Fifteenth Century. N.Y.: 1929. Tinbergen, N. Social Behaviour in Animals: With Special Reference to Vertebrates. London: 1953.

Tout, Thomas Frederick. The Collected Papers . . . With a Memoir and Bibliography. Vol.lll. Manchester: 1934.

Toynbee, Arnold Joseph. A Study of History. 10 vols. London: 1934–1954. Turney-High, Harry Holbert. Primitive War: Its Practice and Concepts. Columbia, S. C: 1949.

Tyler, Edward B. Primitive Culture: Researches into the Development of Mythology, Philosophy, Religion, Language, Art, and Custom. 2 vols. First edition: 1865. Fourth edition. Revised. London: 1903. Researches into the Early History of Mankind and the Development of Civilization. First edition. London: 1865. Chicago: 1964.

Usher, Abbott Payson. A History of Mechanical Inventions. First edition. N.Y.: 1929. Revised edition: 1954.

Varagnac, Andre. De la Prehistoire au Monde Moderne. Essai d'une anthropodynamique. Paris: 1954. Civilisation Traditionelle et les Genres de Vie. Paris: 1948. Varagnac, André (editor). L'Homme Avant I'Ecriture. Paris: 1959. Veblen, Thorstein. The Instinct of Workmanship. N.Y.: 1914. The Theory of the Leisure Class. N.Y.: 1899.

Vico, Giambattista. The New Science. Translated from third edition (1744) by Thomas Goddard Berin and Max Harold Fisch. Ithaca: 1948. Vinci, Leonardo da. См. Leonardo. Waddington, C. H. The Ethical Animal. London: 1960; The Nature of Life. N.Y.: 1962.

Wales, Н. G. Quaritch. The Mountain of God: A Study in Early Religion and Kingship. London: 1953.

Wallace, Alfred Russel. The Malay Archipelago: The Land of the Orang-Utan and the Bird of Paradise; a Narrative of Travel with Studies of Man and Nature. N.Y.: 1869.

Wallon, Henri. Histoire de Tesclavage dans l'antiquité. Paris: 1879. Walter, W. Grey. The Living Brain. London: 1953.

Washburn, Sherwood L. Speculations on the Inter-relation of the History of Tools and Biological Evolution. In Human Biology. Vol. 31: 1959. Washburn, Sherwood L. (editor). Social Life of Early Man. Chicago: 1961. Washburn, Sherwood L., and F. Clark Howell. Human Evolution and Culture. См. Tax, Sol (editor).

Welby, V. (Lady Victoria). What Is Meaning? Studies in the Development of Significance. London: 1903. Values in a Universe of Chance. Garden City: 1958.

Westermann, W. L. The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity. Philadelphia: 1955.

White, Leslie A. The Evolution of Culture: The Development of Civilization to the Fall of Rome. N.Y.: 1959. Four Stages in the Evolution of Minding. См. Tax, Sol (editor). White, Lynn, Jr. Medieval Technology and Social Change. Oxford: 1962. Whitehead, Alfred North. Symbolism: Its Meaning and Effect N.Y.: 1927. Whorf, Benjamin Lee. Language, Thought, and Reality: Selected Writings. Cambridge, Mass.: 1956.

Willey, Gordon R. New World Archaeology in 1965. In Proceedings of the American Philosophical Society: April 22, 1966.

Wilson, John A. The Burden of Egypt: An Interpretation of Ancient Egyptian Culture. Chicago: 1951.

Wilson, Richard Albert. The Miraculous Birth of Language. N.Y.: 1948. Windels, Fernand. The Lascaux Cave Paintings. N.Y.: 1950. Wolf, Eric R. Peasants. Englewood, N. J.: 1966.

Woolley, [Charles] Leonard. Abraham: Recent Discoveries and Hebrew Origins. N.Y.: 1936. Excavations at Ur: A Record of Twelve Years' Work. N.Y.: 1954.

Wymer, Norman. English Town Crafts: A Survey of Their Development from Early Times to the Present Day. London: 1949. English Country Crafts. London: 1946.

Wynne-Edwards, V. C. Animal Dispersion in Relation to Social Behaviour. Edinburgh: 1962.

Young, J. Z. Doubt and Certainty in Science: A Biologists Reflections on the Brain. N.Y.: 1960. A Model of the Brain: Mechanisms of Learning and Form Discrimination. Oxford: 1964.

Игра слов: «валянье дурака» или «обезьяннечанье». (Прим. пер. Т. Азаркович).

Речь идет о найденных в начале XX века в Англии, около Пилтдауна, фрагментах человеческого черепа и сильно недоразвитой нижней челюсти. По этим останкам ученые поспешили сделать вывод о существовании ок. 500 тысяч лет назад некоего «пилтдаунского человека», или «эоантропа». Однако проведенные в середине века исследования показали, что это фальшивка: челюсть принадлежала обезьяне, а череп — человеку, жившему всего 750 лет назад. (Прим. пер.)

Фрэзер Дж. (1854–1941) — англ. религиовед и этнолог. Наиболее известная работа — «Золотая ветвь». (Прим. ред. Е. О. Пучковой)

Жезл повелителя (франц.).

Пико делла Мирандола, «Речь о достоинстве человека». Перевод Л. Брагиной. — В кн.: Эстетика Ренессанса. Т. 1. М., «Искусство», 1981, с. 249.

Платон, Государство, IX, 571c-d, 572 b. Перевод А. Н. Егунова.

Малиновский (Malinowski) Бронислав Каспер (1884–1942) — англ. этнограф и социолог, основатель функциональной школы в этнографии. Работа, о которой идет речь, — «Аргонавты Западного океана». (Прим. ред.)

«Привычку он зовет своею няней» (нем.).

Мировоззрение (нем.).

До тошноты (лат.).

Ось мира (лат.).

Инанна — центральная богиня шумеро-аккадской (а не египетской) мифологии. Побеждает она бога Ана (Ану), а не Атум. (Прим. пер.)

«Бесхлебные искусства» (нем.).

«Каждодневное перемалывание»; слово «grind» в английском обозначает и размалывание, оттачивание, и, в переносном смысле, — рутинную, однообразную работу. (Прим. пер.)

Эммер [нем. Emmer] — разновидность пшеницы, иначе — двузернянка культурная. (Прим. пер.)

Энкиду — сотворенный богами дикий человек, мирно живущий среди зверей — один из героев шумеро-вавилонского эпоса о «Гильгамеше». (Прим. ред.)

Имеется в виду комедия Аристофана (род. ок. 445 до н. э. — ум. ок. 386 в Афинах) «Птицы» (414), повествующая о птичьем государстве. (Прим. ред.)

Имеется в виду вавилонская поэма о сотворении мира «Энума Элищ». (Прим. ред.)

Праматерью (нем.).

Мульчирование (от англ. mulch — обкладывать корни растений соломой, навозом и т.п.) — в агротехнике — сплошное или междурядное покрытие почвы мульчбумагой, торфяной крошкой, навозом, перегноем и др.; ослабляет испарение влаги с поверхности почвы, предупреждает образование почвенной корки, угнетает прорастание сорняков.

Мирча Элиаде (1907–1986) — румынский философ и писатель, долгое время живший во Франции и США, обрел мировую славу благодаря своим исследованиям по истории религии и магии. (Прим. ред.)

Осирис — египетский бог мертвых и плодородия; Таммуз — месопотамский бог плодородия; Дионис — греч. бог виноградарства и виноделия. (Прим. ред.)

Нармер — египетский фараон, один из объединителей Верхнего и Нижнего Египта (нач. 3-го тыс. до н. э.), предшественник основателя I династии Мены, с которым его отождествляют ученые. (Прим. ред.)

Имеется в виду памятник древней шумерской литературы — эпос о Гильгамеше, который по преданию был царем Урука. (Прим. ред.)

Иготы («горные жители») — один из филиппинских горных народов бон-ток-игот. (Прим. ред.)

Чатал-Хююк (Catal Hiiyiik) — неолитическое поселение в Южной Турции (7–6-е тыс. до н. э.) (Прим. ред.)

Бугорок Венеры (лат).

Тробриан — острова в Папуа-Новой Гвинее. (Прим. ред.)

Толстой Л. Н. Анна Каренина. — М., 1985, с. 273.

Чайлд (Childe) Гордон Вир (1892–1957) — англ, археолог, оставивший труды по археологии и истории древних Европы, Ближнего Востока и др. (Прим. ред.)

Мелвилл Герман (1819–1891) — американский писатель. Отдавал превосходство нравам туземных племен над обычаями цивилизованного общества («Ому», 1847). (Прим. ред.)

Хараппа — руины одного из гл. центров хараппской цивилизации в Пенджабе (Пакистан) (сер. 3-го — 1-я пол. 2-го тыс. до н. э.); Мохенджо-Даро — остатки города 3–2-го тыс. до н. э. в пров. Синд в Пакистане, также одного из центров Хараппской цивилизации. Предметы, о которых идет речь — керамика, печати и пр. (Прим. ред.)

В 20-е годы нашего столетия англ, археолог Леонард Вулли обнаружил и исследовал усыпальницу шумерских правителей — городскую стену вокруг Ура, в которой было замуровано более 1800 захоронений. Стена с погребениями была покрыта слоем гипса. (Прим. ред.)

Атум (Ра-Атум) — египетское верховное божество в космогонии Древнего Царства, создавшее Шу (Воздух) и Тефнут (Влагу), которые в свою очередь произвели на свет Геба (Землю) и Нут (Небо). Энлиль — шумерский бог воздуха. Мардук — бог-покровитель г. Вавилона, верховное божество вавилонского пантеона; отождествлялся с шумерским Эмлилем. Зевс — верховное божество в греч. мифологии. (Прим. ред.)

В других вариантах вавилонской поэмы о сотворении мира «Энума Элиш» Мардук убивает Тиамат стрелой. (Прим. ред.)

Хаджилар — остатки поселения эпохи неолита и энеолита у г. Бурдур (Турция). В 8–7-м тыс. до н. э. поселение охотников и собирателей, переходящих к земледелию; в 6 — нач. 5-го тыс. до н. э. — укрепленное поселение земледельцев и скотоводов. (Прим. ред.)

Манефон (2-я пол. IV — нач III вв. до н. э.) — египетский историк, верховный жрец в Гелиополе. Автор истории Египта на греч. яз. Ему принадлежит принятое в основном в науке разделение истории Египта на 30 династий фараонов и на периоды Древнего, Среднего и Нового Царств. (Прим. ред.)

Быт. 41.

Jacobsen Т. Mesopotamian Religions: An Overview, in ER 9, 447–66. (Прим.ред.)

Лагаш — древнее государство в Шумере (на терр. совр. Ирана) с одноименной столицей (совр. Эль-Хиба). Первые поселения в кон. 5-го тыс. до н. э., расцвет в 26–24 вв. и в 22 в. (Прим. ред.)

Маат — египетская богиня закона, порядка, регулярности и т.п. (Прим. ред.)

Атум — египетский бог заходящего солнца. (Прим. ред.)

Адольф Эйхман (1906–1962) — чиновник в нацистской Германии, заведовавший центральным агентством, которое занималось охотой на евреев в оккупированных странах и их пересылкой в лагеря смерти в Восточной Европе. Был схвачен, приговорен к смерти и повешен в Израиле в 1962 г. (Прим. пер.)

Речь идет о Камбисе II, царе персов с 529 по 522 до н. э., чья жестокость и деспотичность не раз фигурируют в греческих преданиях. (Прим. ред.)

Хаммурапи — царь Вавилонии в 1792–1750 до н. э. Сохранившиеся законы — ценный памятник др.-восточного права, отразивший характерные черты рабовладельческого права. (Прим. ред.)

Рело Франц (1829–1905) — немецкий ученый в области теории механизмов и машин. Впервые (1875) четко сформулировал и изложил основные вопросы структуры и кинематики механизмов; разрабатывал проблему эстетичности технических объектов. (Прим. ред.)

Эрман Адольф (1854–1937) — немецкий египтолог, чьи работы по грамматике др.-егип. языка, истории египетской культуры и религии сегодня считаются классическими. Издал самый полный словарь др.-егип. языка. (Прим. ред.)

Пирамида-усыпальница Хеопса (927 в до н. э.) в Гизе — крупнейшая в Египте (вые. 146,6 м). (Прим. ред.)

Речь идет о ступенчатой пирамиде и заупокойном храме фараона Джосера, построенных Имхотепом (ок. XXVIII в. до н. э.) Шесть ступеней пирамиды возвышаются на 60 м, в основании прямоугольник размером 107x123 м. (Прим. ред.)

По другому чтению, Ипусера. (Прим. ред.)

Кенотаф — могила, не содержащая погребений. (Прим. ред.)

И. Нав. 6; Евр. 11,30.

Быт. 19, 24–25.

Ататюрк (Atatürk, букв. — отец турок) Мустафа Кемаль-паша (1881–1938) — руководитель нац.-освободительной революции в Турции 1918–1923, а также 1-й президент (1923–1938) Турецкой республики. (Прим. ред.)

Герман Кан (1922–1983) — американский военный аналитик и писатель, оказывавший влияние на формирование военной стратегии США с 50-х по 70-е гг. (Прим. пер.)

Хаф-Ра (Хефрен) — сын Хеопса, царствовал после него (кон. 27 — нач. 26 вв. до н. э.). Пирамида Хефрена в Гизе (выс. 143,5 м) — вторая по величине после пирамиды Хеопса. (Прим. ред.)

Король-Солнце (франц.).

Ужасным таинством (лат.).

Массово (франц.)

Быт. 22, 1–14.

Вариант названия Урука. (Прим. ред.)

Шиллуки — народ группы луо в Судане, живущий на левом берегу Белого Нила и в окрестностях г. Малакаль. (Прим. ред.)

Ростовцев Михаил Иванович (1870–1952) — русский историк античности и археолог, эмигрировавший после окт. революции. (Прим. ред.)

«В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратимся в землю, из которой ты взят... И выслал его Господь из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он был взят». Ср. Быт. 3; 19, 23.

Боас (Boas) Франц (1858–1942) — американский лингвист, этнограф и антрополог пришел к данному заключению на основе наблюдений за индейцами и эскимосами. (Прим. ред.)

Аккад — древний город в Месопотамии, столица централизованной семитской империи при царе Шаррукине (Саргон). Аккадские таблички — месопотамский эпос, написанный (выдавленный) на глиняных табличках. (Прим. ред.)

Тибулл. Элегии, I, X, 1-4. Перевод Л. Остроумова. (Прим. пер.)

Тибулл Альбий (ок. 50–19 до н. э.) — римский поэт, поведавший в любовных элегиях о своей мечте об идиллической жизни в деревне. (Прим. ред.)

Уитни — американский изобретатель и промышленник, создатель первой хлопкоочистительной машины (1793). (Прим. ред.)

Персонажи комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь». (Прим. пер.)

Помимо указанных насосов, Ктесибий (ок. 2–1 вв. до н. э.), древнегреческий механик из Александрии, изобрел также водяные поплавковые часы и водяной орган (гидравлос). (Прим. ред.)

Архит Тарентский (ок. 428–365 до н. э.) — др.-греч. ученый, представитель пифагореизма. (Прим. ред.)

Герон Александрийский — греческий ученый по прозвищу Механик, датировка жизни колеблется между 100 г. до н. э. и 200 г. н. э. Работал в Александрии во времена Цезаря или Нерона в качестве инженера, математика и топографа, известны его работы «Pneumatica» и «Automata». (Прим. ред.)

Намек на эллинистическую династию Сотеров («Сотер» по-гречески значит «спаситель»). (Прим. пер.)

Anthologia Palatina, IX.418. Перевод Л. В. Блуменау. (Прим. пер.)

Гебридские острова (гебриды) — архипелаг в Антлантическом океане в составе Великобритании. (Прим. ред.)

Диоклетиан Гай Аврелий Валерий (ок. 245–03.12.316) — римский император с 17.11.284 по 01.05.305. Константин Флавий Валерий — Константин I Великий (27.2. 272 [?] — 22.5.337) — римский император с 25.07.306. (Прим. ред.)

Скрипторий (от лат. scriptorius — писчий) — мастерская рукописной книги в зап.-европ. монастырях 6–12 вв. (Прим. ред.)

Зиккурат — культовая башня в архитектуре Древней Месопотамии. Зиккураты имели 3–7 ярусов из кирпича-сырца, соединявшихся лестницами и пандусами. (Прим. ред.)

Зевообразовательный механизм ткацкого станка для выработки крупноузорчатых тканей (декоративной ткани, ковры, скатерти и т.п.) Дает возможность раздельно управлять каждой нитью основы или небольшой их группой. Станок назван по имени создателя — Жозефа Мари Жаккара (Jacquard) (1752–1834). Это изобретение датируется 1804–1808 гг. (Прим. ред.)

Англо-американский ученый Альфред Норт Уайтхед (1861–1947) был не только философом-неореалистом, но также и выдающимся математиком и логиком, создателем (совместно с Б. Расселом) основополагающего труда по математической логике «основания математики». (Прим. ред.)

Еккл. 1, 1.

Екл. 7, 29.

Слово axial («осевой») происходит от латинского слова axis — «ось», а в слове axiology («аксиология») присутствует греческий корень: αςια — «ценность», αςιος — «ценный». (Прим. пер.)

Дан. 5, 25.

Дан 5, 27.

Гесиод. Труды и дни, 311, 314. Перевод В. В. Вересаева. (Прим. пер.)

Ашока — правитель из династии Маурье др.-инд. Магадхской империи в 268–232 до н. э. Государство Ашоки охватило территорию почти всей Индии и части современного Афганистана. (Прим. ред.)

Бенедиктинский труд (франц.).

Эмерсон Ралф Уолдо (1803–1882) — амер. философ-идеалист и писатель, чьим жизненным идеалом была простая и мудрая жизнь в единении с природой. (Прим. ред.)

Цистерианцы — члены католического монашеского ордена, осн. в 1098 г. 1-й монастырь ордена Цистерциум. (ок. Дижона, Франция). С XII в. после реорганизации ордена Бернаром Клервоским, стали называться и бернардинцами. В 12–13 вв. орден имел в Европе ок. 700 монастырей. (Прим. ред.)

Минь (Migne), Жак-Поль (1800–1875) — франц. аббат, знаменитый издатель творений отцов церкви (Patrologiae cursus completus». Series latina, 1844–1856, 220 тт. Series graeca, 1857–1866, 161 тт.)

Гомер. Илиада, XVIII, 376. Перевод Н. Гнедича.

Аристотель, Политика. Книга первая, II, 5. Перевод С. А. Жебелева.

См. его «Протестантская этика и дух капитализма». (Прим. ред.)

Маммона (Маммон) — у древних сирийцев божество, олицетворявшее богатство, земные блага. (Прим. ред.)

Вальдо Пьер — зачинатель движения приверженцев ср.-век. ереси (вальденсов), зародившейся в конце 12 в. в Лионе. Вальденсы призывали к «евангельской бедности», к аскетизму; выступали против католической церкви, отвергали необходимость духовенства как особой категории.

Уиклифиты — последователи Джона Уиклифа (между 1320 и 1330–1084), англ, реформатора, идеолога бюргерской ереси. Предшествовали Реформации. Лолларды — народные проповедники, участники антикатолического крестьянско-плебейского движения в Англии и др. странах Западной Европы (впервые появились в Антверпене в нач. 14 в.) Анабаптисты (от греч., anabaptizo — вновь нагружаю, т. е. крещу вторично) (перекрещенцы) — участники народно-радикального сектантского движения эпох Реформации и 16 в., гл. образом в Германии, Швейцарии, Нидерландах.

Мидас — царь Фригии в 738–696 до н. э. Согласно греч. мифу Мидас был наделен Дионисом способностью обращать в золото все, к чему бы он ни прикасался. (Прим. ред.)

Герой одноименной пьесы «Ион Габриэль Боркман» (1896 г.) норвежского драматурга Генрика Ибсена (1828–1906) (Прим. ред.)

Сэр Джайлз Оверрич — персонаж пьесы английского драматурга Филиппа Мессинджера (1583–1640) «Новый способ платить старые долги», старый ростовщик и скряга. (Прим. пер.)

Майер (Mayer) Юлиус Роберт (1814–1878) — нем. естествоиспытатель и врач, первым сформулировал закон сохранения энергии (эквивалентности механической работы и теплоты) и теоретически рассчитал механический эквивалент теплоты (1842). (Прим. ред.)

Торндайк Эдуард (1874–1949) — амер. психолог, разработавший методику исследования поведения животных при помощи «проблемных клеток» (клеток с сектором, механизм которого должно «открыть» само животное), а также сформулировавший закон «проб и ошибок». (Прим. ред.)

Перевод Ф. А. Петровского.

В это время Миланским герцогством правил герцог Сфорца. (Прим. ред.)

Винер (Wiener) Норберт (1894–1964) — американский ученый, сформулировавший осн. положение кибернетики. Силард (Сцилард) (Szilard) Лео (1898–1964) — венгерский физик, работавший в Германии, Великобритании и США. Выступали за запрещение ядерных испытаний, хотя, например Сцилард имел прямое отношение к созданию первого ядерного реактора и определению критической массы 235 U. (Прим. ред.)

Реальгар [франц. realgar] — минерал, сернистый мышьяк, хрупкий, оранжево-красного цвета, часто пылевидный; ядовитый; применяется для получения мышьяка и его соединений. (Прим. ред.)

Кларк Кеннет (1903–1983) — известный англ. историк искусства, директор лондонской Национальной галереи, снискавший широкую известность благодаря циклу телевизионных лекций «Цивилизации». Его книга «Готическое Возрождение» выдержала около 10 переизданий. (Прим. ред.)

Агрикола (Agricola) (наст. фам. Бауэр) (1494–1555) — нем. ученый, впервые обобщивший опыт горно-металлургического производства. Трактат «О горном деле...» (1550, 12 книг, изд. 1556) до 18 в. служил основным пособием по геологии, горному делу и металлургии. (Прим. ред.)

Нарамсин (Нарам-Суэм) — царь Аккада ок. 2236–2200 до н. э. В Лувре хранится памятник аккадского искусства — стела в честь похода Нарамсина против племени луллубеев. Ашшурбанипал — царь Ассирии 1669 — ок 633 до н. э. (Прим. ред.)