Способности художника — опасная штука. У того, кто рисует — слишком много особых возможностей…
— Всё-таки я не понимаю — как это «освобождён от рисования»? — снова сказала Хеда, неприязненно глядя, как Лео засовывает тетради в рюкзак. — Я понимаю — от физкультуры. По справке от врача. Но от рисования — с чего бы?
Лео пожал плечами, не желая вступать в пререкания. Ему было заметно неловко и хотелось улизнуть поскорее. Не получилось.
Уже почти у двери его остановили.
— А ты куда это? — спросил Верзила Дин с глумливой улыбочкой. — Слышь, новенький, у нас в одиночку не сматываются.
Чтобы взглянуть на Дина, Лео пришлось поднять голову. Новенький, объявившись три дня назад, стал самым мелким в классе. Мелким и тощим вдобавок. И белёсым. С остреньким землистым личиком, в очках. Дин назвал его Крысёнышем, а у Лео не хватило храбрости возражать.
— Ну чё? — спросил Дин в ответ на взгляд снизу вверх. — Филоним, значит?
— У меня освобождение, — сказал Лео проникновенно. — Мне нельзя.
Компания Дина дружно прыснула. И Хеда со второй парты сказала:
— Он говорит, у него и по черчению освобождение.
— Слышь, Крыс, вались на место! — приказал Дин. — Я тебя не освобождал. Будешь рисовать этот идиотский горшок с этими, мати их, цветуёчками, вместе со всеми, тля!
После такого заявления следовало подчиниться или драться, но Лео не мог драться с Дином по определению, хотя, кажется, хотел. Целых полминуты.
— Вали-вали! — ухмыльнулся Дин, заметив его колебания. — Очки по карманам разложу, убогий…
Но тут прозвенел звонок, и в тот же миг в класс вошла чертёжница по прозвищу Пилорама. И, к глубокому потрясению класса, увидев Лео, тут же выдала:
— Ты что здесь делаешь?! Вон, немедленно! Положи карандаш сейчас же! Ещё раз увижу в своём кабинете — к директору пойдёшь! Мне неприятностей не надо…
Лео выскочил из класса, как ошпаренный, а Пилорама повернулась к Дину и его дружкам:
— А вы что стоите?! А ну — по местам и готовиться к уроку!
— А почему он освобождён, Мать Дафна? — спросила Зельда голосом хорошей девочки.
Но Пилорама на сей раз и не подумала беседовать с собственной любимицей.
— Не твоё дело… Вы, в последнем ряду! Долго буду ждать, пока на вашем столе появится бумага?
Класс уныло взглянул на выставленный у доски натюрморт — комнатный цветок в покрытом известковыми потёками глиняном горшке и восковое яблоко — и смирился с неизбежным.
Разве что многие здорово заинтересовались. Но удовлетворение любопытства пришлось отложить.
После урока Лео обнаружился около входа в столовую. Он сидел на парапете, окружающем жуткий заплёванный цветник — парапет состоял из цемента и острых каменных осколков, но более подходящих для сидения предметов в холле не было — и тоскливо смотрел на надкушенную подгорелую плюшку. При виде подходящих одноклассников, Лео поднялся. Вид у него был усталый и виноватый.
— Жрёшь, что ли? — осведомился Чик, прыщавое бесплатное приложение к Дину.
— Хочешь? — Лео протянул Чику плюшку, и тот не отказался.
— Избалованный, значит, — констатировал Дин. — С уроков отпускают, булки трескаешь только с изюмом — так, что ли?
Лео неуверенно улыбнулся.
— Чего тебя Пилорама выгнала? — спросил Дин.
— Я в Художественную Школу ходил, — сказал Лео. — А месяц назад они узнали, что у меня того… способности.
Свита Дина перестала улыбаться. Сам Дин присвистнул:
— Врёшь!
— Нет, правда. Отца вызывали. Он пришёл — мою комнату обшарил, выкинул всё, что можно: и краски, и пастель, и карандаши цветные… Сказал, что меня могут забрать… ну, в Комитет. Мои переехали, на всякий случай. Из Художки меня выгнали, вот сюда перевели. Мне можно только ручку и простой карандаш иметь… да и то… ты понимаешь.
— Офонареть… — протянул Дин. — Фантастика…
— Ты больше не рисуешь? — спросил Чик шёпотом. — Вообще? Жуть какая…
— Рисую, когда никто не видит, — ответил Лео тоже шёпотом. — Только не дорисовываю. Ну, ты понимаешь. Узнают — ведь заберут, в натуре.
— А ты крутой, — сказал Дин с оттенком некоторого даже уважения. — Гулять выйдешь сегодня? Можешь на площадку за гаражами приходить, никто не тронет. Куришь?
— Не-а.
— Сопляк, — хмыкнул Дин без всякого, впрочем, презрения и агрессии.
Лео кивнул и пожал плечами. В этот момент он стал по-настоящему одноклассником Верзилы Дина — потому что всякий тощий задрот не мог считать себя удостоенным такой чести, даже сидя с Дином за одной партой. Но Лео оказался крут — а крутые парни годятся Дину в приятели.
Вечер был тёплый, душный и бледно-голубой. Вечером сидели на скамейке, перетащенной с детской площадки в укромное место — скамейке, изрезанной разными словами и даже разными
Из-под штукатурки тоже многое просвечивало. Стену явно выбелили недавно; никакой управдом, никакой участковый стражник не потерпят на своей территории размаханной во всю ширину стены надписи «Дети Сумерек — виват!», которая едва угадывалась под слоем белил, как призрак самой себя. Обладая некоторым воображением, можно было прочесть ещё с десяток названий модных групп, чьи-то имена и грязные словечки — но белили не из-за них, ясное дело. И теперь эта белая поверхность с призрачными словами, тающими в белизне, гипнотизировала Лео, как громадный чистый лист.
— Слышь, способный, — окликнул Дин, открывая банку с пивом. — А как узнали-то? Надо же было осторожно…
Лео смутился и отвернулся.
— Показал одной… Спираль.
— С ума сошёл?!
— Я — маленькую. На блокнотном листке. Только палец просунуть…
— Донесла?
— Ага… Да и как скроешь, если уже научился? Просто в студии рисуешь — а оно… само, можно сказать…
«А мне покажешь?» — чуть не сорвалось у Дина с языка, но он вовремя перехватил эти слова на подлёте и заменил другими:
— Пива хочешь?
Лео покачал головой, поднял и поболтал чай в бутылке — и вдруг поднял бутылку на уровень глаз, глядя на свет. Жидкость светилась в вечернем свете, как янтарь.
— Ты что? — спросил Дин почти испуганно, увидев, как у Лео изменилось лицо.
— Бархатный, — сказал Лео, улыбаясь чайным бликам. — Порисовать охота — сил нет.
— Не, ты что! Стой! — выпалил Чик. — Умом ушёл?! Заберут же!
— Я знаю, знаю…
— Это «заберут» — всё равно, что убьют, — сказал Элвис. — Или запрут где-нибудь, будут колоть всякой дрянью, пока слюни пускать не начнёшь… не стоит свеч.
— Очень хочется, — сказал Лео и поправил очки. — И — я не красками.
Он говорил тихо, но все услышали. Хеда и Рыжий отвлеклись друг от друга, компания Дина смотрела на Лео с ужасом и восторгом. «Не надо», — прошептала Хеда, но и ей хотелось до смерти, а Чик попросил:
— Только не спираль. Что-нибудь маа-аленькое…
Лео наклонил бутылку над пальцами, выплеснул на руку немного чая и провёл по белой шершавой поверхности. Остался призрачный рыжеватый след — то ли чайного экстракта, то ли искусственных красителей. Лео вздохнул и плеснул ещё.
Сперва не было ничего, кроме прозрачных рыже-коричневых пятен и проступающей из-под штукатурки черноты. А потом эти пятна начали складываться — рыжие с чёрными — в очерк высокого лба, в нос цвета корицы, в раскосые глаза и мягкие чуткие уши, в мощную бурую лапу в чёрных колечках какого-то выцветшего граффити, в длинное тело — грозные мускулы лениво расслаблены — и вот лежит на надписи «Дети Сумерек — виват!», как на выступе скалы — упругая, бархатная, чайного цвета хищная кошка…
— Ягуар! — выдохнула Хеда. — Ох…
— Не дорисовывай! — голос у Чика сорвался в фальцет, он кашлянул. — Ты что?!
— Тут только если за руки хватать, — сказал Дин со странной растяжкой в голосе, — а я его за руки хватать не буду. И вам не дам.
А Лео, кажется, никого не видел и не слышал. Он разглядывал землю под ногами, бросил бутылку с мутными остатками, подобрал обломок кирпича, окурок — отошёл на пару шагов к старому кострищу, подобрал кусок угля, влажный, рассыпающийся в пальцах…
Одноклассники замерли, как зрители в партере — на премьере захватывающей драмы. Из наклоненной банки Нори текло пиво, и он этого не замечал. Чик приоткрыл рот и забыл закрыть. Смотрели, как Лео оживляет зверя: растёртым пеплом — бархатные щёки, подушечки лап, кирпичом — буроватый подпал, углем — остро блестящие внимательные глаза…
И никто не дрогнул, когда ягуар зевнул, распахнув страшную пасть с настоящими, ненарисованными клыками. Потом зверь потянулся, урча, вытянув вперёд мохнатую лапу и растопырив когти в кирпичном меху — полупрозрачные лезвия — и плоская белая поверхность стены ушла в глубину, превратилась в туманную даль. Ягуар лежал в глубине стены, как в вольере без передней стенки — призрачно-бледный, но совершенно живой.
Лео протянул руку, вымазанную сладкой синтетической жидкостью, углем и пеплом, и принялся чесать ягуара за ушами. Тот заурчал, как очень крупный кот, толкая Лео под локоть умной лобастой головой.
— Теперь тебя точно заберут, — пробормотал Дин. — Ты… таких боятся больше, чем мертвяков… ты же можешь нарисовать… ляд тебя знает, что ты можешь нарисовать… Если ты так — всякой дрянью, то красками-то… Жесть какая…
— Я зверей люблю, — сказал Лео безмятежно. — Мой учитель говорил, что у меня твёрдая рука — хороший рисунок… я, в принципе, и простым карандашом могу. Мне, знаешь, как хочется рисовать? Я уже дико долго не рисовал…
— А вот он кого-нибудь сожрёт… — сказал Нори с плохо скрытым восторгом. — Пилораму или директора…
— А когда его застрелят, кровь потечёт? — спросил Чик.
Лео резко обернулся.
— Кто застрелит?
— Комитетчики, кто… Ты ж его отпустишь? Или домой возьмёшь, как котёнка? Тебя же отец убьёт…
— Не надо! — жалобно попросила Хеда, будто это Чик собирался стрелять в ягуара.
Нарисованный зверь со вкусом чистил лапу между пальцами, вылизывал и мурчал. Лео гладил ягуара по голове, размазывая и смешивая с чаем и пеплом слёзы, текущие из-под очков.
— Ты бы кого-нибудь поменьше, — сказал Дин сочувственно. — Воробья там… крысу…
— У меня бы сейчас не получилось, — сказал Лео глухо. — Это было место для ягуара.
— Ну и куда вы оба?
И тут Лео ухватился за маячащую в мутной белизне надпись «Дети Сумерек — виват!», как за объемную и плотную вещь, подтянулся и сел на неё рядом с котом — а в следующий миг перекинул ноги
— Упс, — пробормотал Нори. — Как же он теперь оттуда выберется?
— А всё, — сказал Чик и глупо ухмыльнулся. — Больше ни крыс, ни кроликов. Он сам теперь нарисованный.
— Они дышат! — закричала Хеда. — Смотри!
Нарисованный ягуар плавно махнул куда-то в белёсую муть штукатурки, как в туман — а за ним туда соскользнул Лео. Они окунулись в белизну, наполненную тенями старых надписей — и несколько мгновений эти тени казались одноклассникам тенями джунглей, свисающими лианами, разлапистыми листьями тропических растений, громадными махровыми цветами…
И всё вдруг закончилось. Осталась грязная стена в разводах угля, чая и штукатурки, со следами граффити, но без следов рисунка. Хеда потрогала стену рукой — на ладони осталась белая и красная пыль.
— Жаль, — сказал Дин.
— Да, дурак, — кивнул Чик.
— Сам ты… — Хеда замахнулась, но не ударила.
Крохотная яркая птичка, сияющая в вечернем свете, как драгоценный камень, выпорхнула из стены, встряхнулась, выронив пёрышко, и взмыла вверх.
Дин поднял перо, потёр его в пальцах и понюхал.
— Гуашь, кажется, — сказал он. — А может, акрил, я в этом плохо разбираюсь…