К ним бежали двое мальчишек в поношенной одежонке, но с новёхонькими красными галстуками. За ними быстро шёл черномазый плотный мужчина средних лет, чурковатого вида — то ли узбек, то ли таджик, в форменной синей милицейской рубашке советского времени, но без кителя.

— Тура Халматович, — выдохнул рыжеватый веснущатый мальчишка, — Товарищ начальник угро, вот он!

«Мент… Неужели повяжет пирата?» — с облегчением подумал Славка.

— Питер, уберите, пожалуйста, оружие, — спокойно сказал мент, подходя и вытаскивая на ходу удостоверение старого образца. — Не стоит того, уважаемый. Спасибо, Гена, отлично, Миша, идите, ребята. Молодцы.

Пионеры заулыбались, кивнули, но не двинулись с места.

— Но мистер Саматов, — возразил Блад, — у меня сугубо личное дело к этому молодому человеку.

Саматов кивнул.

— Я понимаю, даже сочувствую. Но куда вы денете труп, Питер? Океан — не арык в Урчашме: всплывёт, к тому же неизвестно, где именно. Не лучше ли дать делу законный ход?

Блад ослепительно и весело улыбнулся, и убрал шпагу в ножны, изобразив изящным жестом, что умывает руки. Саматов кивнул ему с самым понимающим видом.

— Теперь вы, — обратился он к Славке. — Не отрицаете, что являетесь писателем? Имя, псевдоним?

— Э… — растерялся Славка. Черномазый Саматов на него не смотрел даже, а прицеливался — под тяжёлым испытывающим взглядом Славка ощущал себя пойманным с поличным карманным воришкой. — Я это… Курочкин Вячеслав… не, не писатель, какой писатель? Так…

— Как оказались здесь?

— Случайно, — пролепетал Славка, чуть снова не добавив «Я больше не буду».

Пионеры-стукачи, наследнички Павлика Морозова, слушали и злорадно хихикали. Блад наблюдал с любопытством садиста. Саматов кивнул и достал блокнот. Перелистнул несколько страниц.

— Случайно… Не только «Герои Карибского моря», издательство «Легион», твёрдый переплёт, тираж пятнадцать тысяч, бумага газетная, — сказал мент, поднимая глаза от блокнота на славкино лицо. — Ещё и «Под чёрным флагом», размер миди, статус «закончен», джен, экшн, ООС, насилие, нецензурная лексика?

— Нет! — вырвалось у Славки. — Это не я! Фанфик — не моё! Аккаунт это… взламывали…

Саматов усмехнулся.

— Не волнуйтесь. Отпустите свою пуговицу, оторвёте. Писатель мог бы лгать и достовернее… Питер, вы можете быть свободны, мы разберёмся.

— Я вас провожу, мистер Саматов, — сказал Блад. — На всякий случай, — и улыбнулся, как могла бы улыбнуться, умей она это делать, атакующая акула.

— Ну, я же… джен ведь, — взмолился Славка. — Чего он? Другие про него вообще слэш пишут, а я всего-то…

— Идите со мной, — приказал как отрезал Саматов. — Подробнее обсудим это в другом месте.

Славка чуть не взвыл от досады и отчаяния. Похоже, спасение от общения с людьми Блада в порту оборачивалось не той стороной.

— Куда это? — спросил он севшим голосом. — Надолго?

— Надолго ли — суд решит, — пожал плечами Саматов. — Вы ведь и сами понимаете.

— А в чём меня… это… обвиняют?

Саматов усмехнулся, качнул головой.

— А вы подумайте хорошенько.

— Судить будет мистер Уоргрейв? — заинтересованно спросил Блад. — Или лорд Джефрейс?

— Уоргрейв, — сказал Саматов. — Джейферса не назовёшь справедливым, а Уоргрейв — достойный человек, хоть и со странностями. Но это — если подозреваемый доживёт до суда. Следствие по делам писателей обычно поручается Найману. Не одобряю таких методов, но у нас нет выхода. Особый Отдел имени Вайнеров такими делами не занимается.

— Но ведь вы, как я понимаю…

Саматов вздохнул.

— Задержание не входит в мои профессиональные обязанности. Я занимаюсь этим потому, что наверху считают меня сравнительно беспристрастным. Больше некому. Сыскари не могут: Владимиру никак не втолковать, что это не война и нельзя поставить гада к стенке на месте, а Глеб, кажется, понимает, но вы ведь знаете Глеба. Своим личным подчинённым я попросту не доверяю: у Пака личные счёты с наркоторговцами, Силантьев вспыльчив, а Алишер продажен, за хороший куш сдаст любому злодею из западной фэнтези.

— О, да, — кивнул Блад. — Но кто их осудит! Таковы времена… Вы моложе меня, мистер Саматов, но, вероятно, и вы помните, что слово «писатель» не всегда звучало в Городе оскорблением, напротив — многих были счастливы видеть. А теперь жители города, даже мирные, готовы едва ли не драться за право вздёрнуть очередного писаку на рею — и право, не знаешь, смешно это или драматично.

Тропический городишко непонятно как перетёк в советский административный центр: Славку вывели на площадь, посреди которой возвышался на высоком пьедестале бронзовый Ленин с указующей дланью, окружённый чахлым газоном. Над зданием за Лениным реял в жарком безветрии красный флаг.

— Разрешите откланяться, — приподнял шляпу Блад. — Встретимся в суде, мистер Саматов.

Славка с ненавистью смотрел на них. «Что я вам сделал-то, твари?! — думал он в отчаянии. — Пару фанфиков написал? Ну, да, взял пару идеек у Сабатини — подумаешь, преступление… Про пиратов кто только не пишет… ну, стебанулся малость… Но что ж ты на меня-то кидаешься, пиратская морда? Девки-то тебя под кого только не совали, а я всего-то и сочинил пяток новых приключений… И мент тоже хорош… Уголовника нашёл… Да я мента этого вообще впервые в жизни вижу!» Дико нелепо, глупо и смешно было вдруг провалиться во все выдуманные миры разом — и вместо того, чтобы стать там избранным, всеобщим любимцем и богом, загреметь в советскую тюрягу, да ещё, небось, сочинённую каким-нибудь диссидентом, зацикленным на репрессиях! Можно себе представить, как достоверно… зэки, небось, хуже орков… Хотелось думать, что всё это — сон или галлюцинация, тем более что мир тянул на бред своими зыбкими, растекающимися реалиями — но фигуры литературных героев были осязаемы до безобразия.

Мучительно хотелось удрать — но Славка решительно не представлял себе, куда. А через площадь, между тем, шли несколько суровых мужчин, в форме и в штатском; побег не представлялся возможным.

И вдруг его дёрнули чьи-то руки из пустоты.

Миг — и он очутился в каком-то странном пространстве, не видя самого себя, но ощущая, как его тянут вперёд, прочь.

Славка побежал, не видя собственных ног, спотыкаясь, чуть не падая, слыша, как за спиной вопят пионеры и матерят его в бога-душу-мать советские защитники правопорядка. И только за углом ближайшего дома — магазина «Графика-керамика», название которого было написано в два дурных яруса — «гра-кера» и «фика-мика» — он сообразил, что произошло.

И скинул мантию-невидимку.

Гарри Поттер подхватил её в воздухе и, судя по движениям, перекинул через локоть. Он выглядел уже не малышом, но и не старшеклассником, а так, примерно возраста «Ордена Феникса», но его лицо казалось непроницаемым, как у взрослого мужчины.

— Ты?! — поразился Славка.

— Ваша единственная надежда, — кивнул Гарри. — В Особом Отделе сейчас профессор Снейп и Люциус заявления пишут. Все ведь уже в курсе, что вы о нашем мире тоже фанфики сочиняли.

— Что пишут-то? — с тоской спросил Славка, вытирая пот со лба.

— Не хотят, чтобы ваше дело рассматривалось на советской стороне. Требуют, чтобы вас в Азкабан переправили. И очень может быть, что русские согласятся. Были прецеденты.

— Неужели ты хочешь мне помочь? — поразился Славка. — Ты? С ума сойти. Никогда бы не подумал.

— Или вы пойдёте со мной, или у вас нет шансов, — кивнул Гарри. — Вас убьют здесь, а в реальном мире вы от чего-нибудь умрёте. От тромба какого-нибудь — мало ли, от чего живые люди умирают. Но вам это будет не так и важно, правда?

— Бр-рр… как это может быть?

— Как у нас — от фанфиков, — сказал Гарри. — Идите за мной, не стойте. Это как кошмарный сон, в котором вы участвуете. Осознаёте себя, всё понимаете, но сделать ничего не можете. Только мы переживаем и живём дальше, мы же бессмертны, пока о нас читают наши настоящие книги — а вы умрёте. Накройтесь мантией, здесь у вас много врагов.

Славка огляделся. За фасадом советского магазина оказалась узенькая кривая улочка декоративно-архаического вида — Поттер утащил Славку на территорию фэнтези. Немудрено, что менты потерялись. Гарри протянул мантию, раздвинув её двумя руками — и Славка снова нырнул в невидимость. Ощущения были не из приятных, но под защитой мантии Славка чувствовал себя в относительной безопасности.

Вслед за Гарри Поттером он пробирался по фэнтезийному городу. Прохожие здесь казались смутно знакомыми, но Славка, не будучи фанатом ни Толкина, ни Сапковского, ни ещё кого-то в этом роде, не был уверен в том, что узнаёт наверняка. Вот, хоть тот, остроухий, в зелёном — он как, из «Властелина Колец» эльф или из какой-то эпигонской книжки? Чёрта с два разберёшься…

— Здесь встречаются настоящие злодеи, — сказал Гарри. — Не то, что там, в советской прозе. Но нам придётся пройти через район фэнтези, иначе вам не выбраться.

— Потрясающий ты парень, Гарри, — сказал Славка прочувствованно. — Настоящий мужик. Не помнишь зла?

Гарри обернулся, будто мог разглядеть Славку под мантией. Он щурился под очками, шрам-молния казался очень тёмным на бледном лице.

— Почему — не помню? — сказал он странным тоном. — Я всё помню. Я просто хочу, чтобы вы ушли. Отсюда ушли, насовсем. Чтобы не пачкали здесь.

Славку передёрнуло. Он замолчал и стал пробираться вдоль стен, чтобы не наталкиваться на встречных — борясь с упорным чувством, что его видят и сквозь мантию-невидимку.

Внезапно — как всё в этом городе, внезапно и нелогично — улица из сказочных домов, таверн и постоялых дворов с лошадьми и единорогами закончилась. Невообразимо громадная каменная стена уходила в бесконечность по обе стороны от Славки; высоту стены он определить не смог — то ли дым, то ли туман, то ли облака скрывали её где-то на уроне девятого этажа типового многоэтажного дома.

Гарри протянул руку и стащил со Славки мантию.

— Мы пришли, — сказал он.

— Э… куда? — удивился Славка, оглядывая стену — и тут, прямо на его глазах, как в романе Толкина, в стене возникла массивная дверь. Гарри направил на неё волшебную палочку — дверь дрогнула и, скрипнув, приоткрылась.

— Туда, что ли? — Славка подошёл к двери, нажал — и заглянул за неё.

И увидал огромную толпу на той стороне.

Больше всего это напоминало толпу зомби в ужастике, но обычно зомби — это полуразложившиеся мертвецы, а те, кто голодными глазами пожирал дверь, выглядели совершенно иначе. Некоторые напоминали ожившие манекены из дорогих магазинов, некоторые — силиконовых сексуальных кукол с арбузами громадных грудей, некоторые — плоских персонажей манги, некоторые — неудачные сетевые арты, с рогами, крыльями, электрическим светом из пустых глаз, кровавыми оскаленными пастями. Все они напряжённо, нетерпеливо ждали — когда Славка войдёт.

Когда будет можно сожрать его мозг — или что похуже.

Славка шарахнулся назад, захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Он предпочёл бы обычных зомби.

— Кто это? — прошептал он вмиг пересохшим ртом.

Гарри Поттер стоял шагах в трёх, целясь в него из палочки, как из пистолета.

— Ваши кадавры, — сказал он дрогнувшим от ненависти голосом. — То, что такие, как вы, наплодили за последние годы. Там их гетто, Неудачники мне сказали, что вы спрашивали туда дорогу. Вот и идите.

— Я не хочу! — возмутился Славка и вдруг осознал, что Гарри уже не одинок.

Фантастические создания стояли широким полукругом и смотрели: гномы и эльфы, Алиса, держащая за лапу Белого Кролика, хмурый Геральт с длинными бесцветными волосами, укутанный в чёрный плащ с кровавым подбоем Граф Дракула, Корвин, похожий на пикового валета из сувенирной колоды, кот Бегемот в обнимку с Коровьевым, огромный, полуголый, как культурист на соревнованиях, Конан-Варвар, ещё и ещё кто-то — и за спиной у Гарри Поттера оказались Гермиона и Рон с такими же застывшими, как у всех, непреклонно недобрыми лицами.

— Идите, — сказал Гарри. — Идите туда, или будет хуже.

Кто-то с задних рядов с сопением пытался протолкаться вперёд.

— Один палец, а?! — взвыл женский бас. — Не надо с ноги, ладно — с руки мне дайте, и пусть идёт. В коллекцию, а?! Пальчики, пальчики — гадёнышей, которые неправильно продолжения кропают…

— Не толкайтесь, миссис Уилкс, — раздражённо буркнул Красный Король с рыбьей головой и в багряном одеянии. — Нашли время трофеи собирать! Успеете.

У Славки сдали нервы.

«Ладно, — подумал он в отчаянии. — Там — свои. В конце концов, мои-то ведь тоже там… Может, удастся договориться со своими?»

И рывком раскрыв дверь, зажмурившись, он перешагнул порог гетто.

Ужасно было до спазмов в желудке: казалось, что сейчас накинется вся эта мерзкая толпа. Но нет, не накинулись — и столбняк мало-помалу отпустил.

Славка огляделся внимательнее.

Окружающий мир тонул в тумане. Из белёсой мути едва выступали тёмные силуэты каких-то строений: от одного взгляда на них коробило, а почему — Славка не понимал. Зомбаки, обитатели гетто, на этом фоне выглядели очень яркими, но как-то неестественно, как глянцевые картинки, наклеенные на кальку. И глаза у них были дикие, но, слегка успокоившись, Славка вдруг сообразил, что нападать на него — вот прямо сию секунду — похоже, никто не собирается.

Не было силы в этих тварях. И у Славки вдруг мелькнула мысль, что они сами его боятся. Хотели бы сожрать живьём — а вот не смеют.

Славка окончательно взял себя в руки. Принялся, превозмогая отвращение, разглядывать толпу.

И его взгляд будто программу запустил в одном из зомбаков — лощёном мускулистом мужике с жеманной бабьей мордой, одетом, как кукла. Зомбак подошёл развинченной манерной походкой и протянул к лицу Славки холёную неживую руку.

Славка отстранился.

— Нервничаешь, мальчик? — процедил зомбак голосом как у телеведущего. — Не беспокойся, я сделаю тебе хорошо — тебе понравится…

Окружающие жадно слушали, но не шевелились, стояли истуканами.

— Да пошёл ты! — вырвалось у Славки раньше, чем он успел обдумать свои слова. — Убери лапы, педрила!

— В чём дело, мальчик? — скривил губы зомбак. — Хватит ломаться, мы знакомы. Ты обо мне оч-чень хорошо отзывался, милый. «Отличный фик, живые герои», так, детка?

Кровь хлынула к Славкиным щекам.

— Ни хрена мы не знакомы! — рявкнул он. — Я даже не читал, ясно тебе, ушлёпок? Твоя авторица, наверное, мне лайкнула, я — ей, всего делов! Будто я знал, что она такую гниду описывает! Я слэш в принципе не читаю!

— Хватит ломаться, мальчик, — повторил зомбак, как заезженная пластинка, не меняя интонации. — Я тебе оч-чень понравился, ты сам сказал…

— Чмо тупое, — бросил Славка, содрогаясь от гадливости.

Зомбак потянулся снова, и Славка яростно оттолкнул его от себя.

Ощущение было чудовищным — словно не человека пихаешь, а мокрую жирную губку, которой только что мыли грязную сковороду. Славка инстинктивно вытер руку о джинсы — и тут сбоку, из тумана, из-за какого-то несуществующего угла возникла девка.

Девка была — вылитая кукла Барби, только с бюстом раза в три побольше. Она покачивалась на длинных шатких ногах, обутых в босоножки на высоченной «шпильке», а её тело, гладкое и глянцевое, как пластмасса, еле прикрывали какие-то цветные лоскутки. Копна волос шевелилась за её спиной, как живая.

«Мои прекрасные волосы развивались при каждом моём шаге», — вспомнил Славка и невольно ухмыльнулся.

— Слышь, шалава, — сказал он облизывающей парафиновые губы девице, — даже не вздумай говорить, что нравишься мне или ещё что в таком духе. Тебя я помню, мерисьютина. И авторша твоя — коза, только что модератор и конкурс судила…

— Ну, скажи ещё, пуся, что меня тоже по дружбе хвалил, — надулась, тут же нахмурилась и тут же приторно улыбнулась другая деваха, гламурный манекен с чудовищно подвижным, прямо-таки резиновым лицом.

— А твоя — вообще работает в издательстве, — хмыкнул Славка. — Потому тебя и пропихнула. Я такую хрень не читаю, не воображай. Тебя на обложке нарисовали — вылитую, такое же чувырло…

— Какой плохой мальчик, — проныл ушлёпок из слэшного фанфика, и пацанёнок анимешного стиля, глазастый и зарёванный, почти плоский, как тиснёная открытка, грустно сказал девчачьим голоском:

— А обо мне ты правду сказал?

— А за тебя твоему автору надо задницу надрать, — мрачно сказал Славка. — Ремнём с пряжкой. Я правду сказал: сильно вышло. Прямо чуть не блеванул на клаву. Но ты не обнадёживайся очень, всё равно ты картонный… Эй, уроды, а где мои-то? Хрен ли тут всё чужие?

— Твои подходить стесняются, — глумливо хихикнула красноглазая девка, одетая в полный рыцарский доспех, грубо сделанный из чего-то, вроде крашеного пенопласта. — Боятся, что ты их сотрёшь к чёрту. А над нами твоей власти нет, сучёнок.

Славка сплюнул под ноги.

— Может, и нет, — сказал он. — Но и у вас, у картона, надо мной власти нет. Ни фига, никакой.

Славка успокоился. Его тело помнило холодное твёрдое прикосновение острия шпаги и тяжёлую руку на плече. Живое присутствие тех, других. Он уже понял: тут не будет ничего подобного. Здешнее оружие погнётся об его реальную плоть, как пластилиновое, а если кто полезет с руками, руки ему Славка оборвёт. Буквально.

Если над ним есть чья-то власть, то — тех, по другую сторону стены. Не этих.

Но вдруг жарко захотелось увидеть своих — и захотелось никогда их не видеть — и потянуло в животе от странного чувства, то ли жалости, то ли стыда, то ли тоски.

Когда захотелось — они подошли.

Славка боялся увидеть Гарри Поттера и ещё кое-кого, кто был переписан уж вовсе лишь глума ради, но они, очевидно, так и не стали даже кадаврами, остались кошмарами обитателей Города, просто тенями. Но Пит явился. В Пита Славка вложил кое-что — хоть и мучила теперь нестерпимая досада на это «вы же издали». «Издали» — было как каинова печать, как тавро, выжженное прямо на лбу.

У Пита — и у Славки.

Не вырубишь топором. Уже разошёлся этот текст. Уже на виду, на слуху, уже писали отзывы и обсуждали. И приходилось защищать от некоторых особо требовательных читателей, как от жителей Города — кривя душой.

Потому что было криво, Славка знал, что криво, уже знал даже, где криво — но ровно ничего нельзя было изменить. «Издали». Оставалось только блюсти хороший тон и изображать непризнанного гения.

Даже наедине с собой.

Теперь — наедине с Питом.

На «настоящего» Пит не был похож вовсе. Не было в нём никакого небрежного шика, никакой холодной силы, от которой что-то сдвинулось бы внутри. И выглядел он нелепо, будто его одели в сэконд-хэнде по сходной цене — и там же нарисовали физию.

Но Славка ждал, что Пит начнёт орать и материться, упрекать, размахивать шпагой — а он молчал. Смотрел глазами замученного пса и вид имел смертельно уставший. Жалкий и уставший.

А за спиной у Пита маячили какой-то забытый и неузнаваемый фанерный дылда и силиконовая девица-кадавр. У фанерного не было выражения вообще, а девица выгодно отличалась от прочих здешних девиц одной малостью — молчала.

— Ну чего, — пробормотал Славка. — Привет.

И руку протянул, хоть и боялся до спазм, что Пит либо не пожмёт, либо окажется жирной губкой на ощупь. Но Пит ответил на рукопожатие — и не было гадко. Правда, не было и крепко, так — колыхнувшийся жаркий воздух.

— Пошли к тебе, — приказал Славка, немного взяв себя в руки.

Тут и идти не надо было. Не было за этой стеной ни расстояний, ни физического пространства, только дыры в тумане. В такую туманную дыру Пит и канул, а Славка — за ним, и оказался в бутафорской таверне.

Собственно обстановка кабака была частью примитивно нарисована на фанере, частью — на холсте. Сравнительно настоящим был стол, за которым они сидели, и пластиковые стулья, но положения это не облегчало: нарисованный кабак выглядел «под старину», а стол и стулья — как из современной уличной кафешки. Хорошо, ещё, что реклама пива на них не наклеена.

За окном без стекла виднелся берег чего-то, напоминающего большое озеро. На мелкой воде болталось хлипкое фанерное сооружение, похожее на плавучий ресторан. Вокруг не было ни души — не считать же «душой» маячившую где-то на периферии зрения силиконовую девицу. Посетителей изображали фанерные фигуры в человеческий рост, какие иногда ставят у входа в магазин. Пит сидел за столом, облокотясь и уперев подбородок в кулаки, и смотрел на Славку устало и хмуро. Молчание начало угнетать.

— Чего молчишь? — не выдержал Славка.

— Жду, чего ты, блин, скажешь, — огрызнулся Пит.

— Как жизнь?

— Какая, на хрен, жизнь?! — рявкнул Пит, грохнув по столу кулаком. — Это, на хрен, жизнь?! Ты зенки-то разуй, автор!

— Истерику-то прекрати…

— Как ты написал, так и я говорю, мудила, — буркнул Пит, взяв пониже. — Просто удивляюсь, блин: что это ты спрашиваешь? Когда, на хрен, ты о чём-нибудь спрашивал!

— Вот, спрашиваю, — сказал Славка извиняющимся тоном. — Кто ж знал, что ты ответишь, если спрошу? Ты ж придуманный…

— И чё? Ты кого, блин, писал, человека, блин, или дерьма кусок? — на туповатой физии Пита отразилось отчаяние. — Я, твою мать, даже говорить не могу нормально, врубаешься, нет? Словей, на хрен, не знаю таких, чтоб тебе объяснить…

Славка вспомнил Блада из Города — и его бросило в пот.

— Пит, — сказал он, глотая тяжёлый вздох, — ты не кирпичись. Видишь, я пришёл… слушать.

— Не пришёл, а прилетел. Когда пенделя огрёб.

— Ладно тебе. Чего тебе не так?

— А что мне, на хрен, так?! Ты вокруг-то оглянись!

— А чего так пусто-то здесь?

— А кого, блин, ты тут прописал, чтоб было не пусто, придурок? — спросил Пит с тоской. — Это что, — он гулко грохнул кулаком в фанеру стены, и стена содрогнулась, — Тортуга, что ль? А вон там — там корабль, на хрен, или фиалка в проруби? За каким лядом ты гонишь, чего не представляешь ни хрена?! Ну за каким? — нотки в его голосе появились почти умоляющие. — Ты ж море видал только по ящику, двоечник, корабли — ведь только на картинках же, твою-то дивизию! И чё, я — пират, что ли? Я ж, как грёбанный Фукс, не знаю, где на этой лоханке грот, а где бизань, если они только есть на ней, обе! Да я вообще не шарю, как та бизань выглядит и с чем её жрут! Ты ж, писатель, блин, руками, из всех нужных слов знаешь только «на абордаж!» — а я?!

Славка не знал, куда деть глаза. Он даже обидиться на Пита не мог: тот говорил ровно теми словами, какие ему и полагались. И смотреть на Пита было больно: его чёрную, явно китайского производства, куртейку украшал неожиданный бабский воротничок из вязаных кружев, похожий на недоделанную салфетку, а лицо Пита дёргалось вразнобой с речью, как у припадочного.

Славка чувствовал нестерпимый стыд и жалость до боли, будто пришёл навестить собственного недоразвитого ребёнка, которого спихнул в интернат. Ответить было совершенно нечего.

— А баба? — продолжал Пит, размахивая руками. — Вот ты бы стал это трахать, хрен ты моржовый? Вот это, которое то визжит, как резаное, то молчит и глазами лупает, а?! Ведь нет же — а мне за что? И на корабле она на кой? Ну, не возили они с собой всех этих грёбанных принцесс, бля буду! Ладно, команда картонная — либо пырится молча, либо ржёт, когда наберётся. Ничего больше не может…

Славка заставлял себя смотреть и слушать, пытаясь разобраться в целом ворохе непривычных мыслей. В конце концов, сказал негромко:

— Но ты-то не картонный… В тебе, вроде, есть что-то…

— Конечно! — саркастически кивнул Пит. — До хера во мне есть. Матюги, анекдоты с Башорга — весь грёбаный типовой набор. Только всей этой морской лабуды там нет, бляха-то муха!

— Пирата нет… а кто?

— Не знаю я. Откуда мне знать-то? Да и что, тебе интересно, что ли, твою мать? Наплевать тебе и размазать, — безнадёжно сказал Пит. — Ты ж красовался, дерьмо ты коровье, аудитории своих дебилов понравиться хотел. Понравился? То-то из тебя пёрло то рубилово, то потрахушки. А драки-то ты, таракан-пацифист, где такие видал? Эти уроды — из них ведь даже опилки не сыпались, в них и крови-то не было ни капли. Чем они мне помешали, что их валить надо было, чем тебе помешали, чучела эти?

Между тем, в Славкиной голове уже появились какие-то смутные проблески, какой-то солнечный зайчик ходил по тёмным лабиринтам воображения — светлый и неожиданный.

Потому что — не надо было ничего чужого. Не надо было гротов, бизаней и таверн. Не надо было Тортуги, Властелина Колец и Гарри Поттера. Надо было — Пита. Слушать Пита — и делать то, что он скажет. Пит каким-то чудом был умнее Славки, и мерещилось в нём какое-то забитое матюгами и Башоргом грубоватое обаяние.

Зачем ему эта вязаная салфетка на шее, печально подумал Славка. Ни к селу, ни к городу. Ничего в нём нет такого… соответствующего кружевам. И руки у него — не пижона совсем… что-нибудь другое в эти руки… не шпагу, не трость, а вообще другое…

На столе перед Славкой лежал гаечный ключ.

Славка моргнул, мотнул головой и посмотрел снова. Только что столешница была совершенно пустой — но факт оставался фактом: ключ возник на ней, сам по себе. Нормальный такой рабочий инструмент, уже далеко не новый, но и без ржавчины — в порядке. Только свежие следы масла на ручке…

— Откуда? — спросил Славка, разглядывая это чудо явленное.

— Мой, — сказал Пит. Ухмыльнулся, взял ключ со стола. Славка снова посмотрел на его руки — под ногти въелась смазка или машинное масло, тёмное пятнышко зажившего ожога на правой, между указательным и большим пальцем, мозоли…

«Что ты делаешь этими руками… к парусам не имеет отношения, да и вообще — к парусникам не имеет, — подумал Славка почти умилённо. — Ты в моторе копаешься. Брызжет горячее масло…»

Славка задумчиво постучал костяшками пальцев по дереву столешницы, тёмному и гладкому. В груди появилось странное тепло, стеснявшее дыхание — похожее на боль, но и на другое похожее — и Славке было страшно поднять на Пита глаза, да и вообще — страшно их поднять. Он просто пытался дышать — и вдыхал сигаретный дым, запах керосина, мазута, пива и ещё чего-то, чего пока не мог обозначить словом.

— Пит, это не автомобиль, да? — спросил Славка шёпотом.

— Нет, что тебе лопнуть, — так же шёпотом ответил Пит, и Славка услышал в его голосе улыбку, способную растопить лёд.

«Не буду смотреть! — думал Славка в жаркой лихорадке, которой не знал названия. — Рано смотреть. Потом». Нечто внутри боялось спугнуть этот жар и эту боль, более сильные, чем оргазм — оно было страшно хрупким и нестойким, это состояние, в котором окружающий мир тёк и менялся, раздвигались горизонты, а жизнь обретала особый вкус. Славка вдруг почувствовал себя мембраной в телефонной трубке — а кто с кем говорит, он не понимал, да его пока и не интересовало. Он просто проводил сквозь себя настоящие слова — и даже дыхание.

Порыв ветра ворвался в открытое окно — и, кроме запахов лётного поля, донёс стрекот мотора крохотного самолёта, заходящего на посадку. Славка не видел, но слышал лёгонький голенастый биплан, и похожий на те, начала авиационной эры, и отличающийся от них. Фанерную двукрылую стрекозку.

— Люсия вернулась, — сказал Пит. — Ангел спорхнул на нашу грёбанную землю.

«Почему — Люсия?» — удивился Славка и взглянул-таки Питу в лицо. И увидел, что улыбка у Пита обозначает ямочку на левой щеке, что в его синих глазах появился огонёк разума, что его комбез цвета хаки застёгнут под горло, а очки-«консервы» подняты на лоб.

Бар был пуст. Совсем. Пропали даже идиотские картонные фигуры. Зато сквозь табачный дым постепенно проступали стены, оклеенные лётными картами, склеенные из реечек и папиросной бумаги модельки самолётиков и дирижаблей, подвешенные к потолку и шевелящиеся на сквозняке, простые табуреты, чёрного дерева стойка, ряды пёстрых бутылок за ней… Из-за стойки вдруг поднялся бармен — стаканы он там, что ли, протирал — и Славка явственно увидел его белоснежный пиджак, торчащий углами, и угловатую же унылую и обвисшую физиономию старого скептика… которому приходится ждать слишком часто и слишком многих.

И на этой унылой плохо выбритой морде вдруг появилась нежная улыбка.

Двери распахнулись со звоном, и в бар впорхнула девушка. Её фигурка выглядела мутно и расплывчато, как за волнистым матовым стеклом — узнавались только лёгонькие, невесомые формы.

«Люсия», — подумал Славка, пытаясь навести на резкость сам себя и мучительно страдая от того, что резкость не наводится. Нужна была какая-то деталь, чёрточка, за которую можно было бы ухватиться, но их не было — и от этого душу тянуло и дёргало, как больной зуб.

Девушка подходила, а Славка таращился на неё, как страшно близорукий человек, потерявший очки — щурясь, моргая, кляня про себя всё на свете — но видел лишь мутный абрис.

И Пит молчал. Если бы он что-нибудь сказал, Славке сразу стало бы легче — и Славка взглянул на него умоляюще.

— Что с личиком, птенец? — спросил Пит доброжелательно и тревожно.

И на глаза Славки словно линзы опустились. Её тёмные волосы были подстрижены очень коротко — ёжиком, как у мальчишки. Её личико было обветренным и отчаянным. На её личике была тонкая яркая царапина — поперёк скулы, как стремительный штрих красной гелевой ручкой. Шлем она держала в руке.

От девушки шёл сильный запах бензина и ветра — и еле заметный мандариновый запах духов.

— Это пустяки, — быстро проговорила девушка — и замолкла на полувыдохе, замерла на полушаге. Она не знала, Пит не знал, Славка не знал — но уже обязан был узнать.

Чтобы дать дышать Люсии, он должен был как-то догадаться, что произошло во время её полёта.

Славку окружал туман бесконечных крохотных загадок, из которых вырастали огромные, почти на пределе понимания вопросы — и каждый, самый крохотный ответ высвечивал в этом тумане что-то живое. Это было — как пробираться на ощупь, и тяжелее, чем пробираться на ощупь. И мир выстраивался страшно медленно, но постепенно обретал не только зримую, но и все прочие виды реальности.

Раньше писать было очень быстро. Славка мог написать роман на десять-пятнадцать авторских листов за месяц. Но невероятно медленно было нащупывать дорогу в тумане гетто, где время то останавливалось совсем, то неслось с невероятной скоростью и пропадало в никуда. Впрочем, времени просто не было. Была душа, превратившаяся в мембрану телефона, по которому Вселенная пыталась договориться с людьми — и всё.

Сперва было несколько лет Облачного Патруля. Техник-инженер Пит Ле Сан, Славкин приятель и безнадёжный матерщинник, замолвил слово перед кем надо; Славка околачивался на аэродроме, запрокинув голову, наблюдая, как патрульные пилоты крутят бочки и перевороты через крыло на своих хрупких машинах — воздушная стража этого мира, форпост, ограждающий людей, мирно живущих там, внизу, от идущего с небес зла. За эти годы Славка успел увидеть и пережить чертовски много.

Он видел, как «кляксы», возникнув из чистой просвеченной синевы, обхватывают щупальцами беззащитное серебряное тело медленного дирижабля — и как он пропадает в ослепительной вспышке и адском грохоте. Он видел, как Люсия и Август всаживают в «кляксу» лучи фотомётов на крутом вираже, и как «клякса», издыхая, осыпается клочьями, похожими на горелую бумагу. Он видел чёрные безжизненные руины уничтоженного «кляксами» города. Он видел, как Хельмут по прозвищу Чижик пытается выровнять машину, а огонь лижет плоскости и подбирается к мотору. Он видел, как Лэнни и Пит вытаскивают из разбитого самолёта тело Маленькой Ти — всё плыло перед глазами от слёз, а Люсия ещё пыталась прощупать пульс в мёртвой руке подруги. Прожектора шарили по ночному небу, нащупывая жадные комья хищной пустоты — и Славка стоял у фотомёта вместе с расчётом ПВО, до боли вглядываясь в бездонную темноту. Звёзды казались россыпью мелких проколов на громадном чёрном крыле небес…

Ничто не имело значения, кроме патрульных, отчаянных, как все смертники, кроме любимой и уязвимой земли, кроме ночных тревог и трагедий, оставлявших рубцы на сердце. Внутреннее зрение обострилось настолько, что стало похоже на ясновидение; моментов, когда мир расплывается в мутной неопределённости, становилось всё меньше. Часто Славке было достаточно увидеть новенького, чтобы догадаться, на что он годится; он, случалось, предсказывал жизнь и смерть, случалось — ошибался. Порой мир изменялся вокруг него… но в такие минуты Славка остро чувствовал, что от него ничего не зависит.

Не в Славке дело. Он окончательно превратился в мембрану, которую колеблет Судьба. Он даже не смог спасти Маленькую Ти, в которую был слегка влюблён, и чья смерть причинила ему жестокую боль — и так и болела внутри до сих пор. Хуже того: в тот день, когда была, наконец, испытана последняя модель фотопушки и забрезжила надежда на окончание бесконечной войны, Славка вдруг понял — время Облачного Патруля прошло. Больше ему не пить пиво с Питом после невыносимо тяжёлого дежурства, в маленьком баре «Открытое Небо». Больше не помогать девушкам укладывать парашюты и не слушать, как Август и Лэнни травят анекдоты, дожидаясь вылета в бой. В довершение всего Славка узнал, что Люсия выходит замуж за Хельмута, как только тот выпишется из госпиталя.

Славке больше нечего делать с ними.

Это победа и потеря.

Потерей было осознание того, что история закончена, закончена совсем — и надо отпустить её лететь дальше. Победой — то, что всё и все остались в нём, внутри, даже Маленькая Ти, которая умерла, но это странным образом не мешало ей претендовать на бессмертие.

Каждое слово отпечаталось на душе — с того самого момента, как острый кусочек разбитого фонаря царапнул Люсии щёку. И Славка был горько счастлив — и фантастически независим.

Когда гетто осталось где-то в другом пространстве, Славка не знал. Просто в один прекрасный день он пришёл в бар и застал там патрульных из третьей эскадрильи, пригласивших на пивко ремарковских фрицев — а тот самый арийского вида блондин дружески кивнул и улыбнулся:

— Здравствуйте, господин писатель.

После этого Славка уже не удивился ни Отто Кестеру, что-то обсуждавшему с Питом около ангара, ни Мересьеву, которого очарованно слушали молодые пилоты. Его ребята стали жителями Города. Славка просто поставил мысленную галочку против этого факта. До собственного статуса ему, в сущности, не было никакого дела.

В это время он уже думал о паровых машинах, о големах, о киборгах и о галактической разведке, обнаружившей цивилизацию разумных пчёл. Славка был хронически занят: всё время, даже во сне, мембрана дрожала, и надо было всё время прислушиваться, чтобы ничего не упустить.

И надо было хранить хрупкое волшебство, раздвигающее границы миров.