— Итак, господин Сибирцев, вы по-прежнему возражаете против возвращения госпожи Зяльи на родину?

— Простите, господин дознаватель, это не совсем точно. Мне представляется, что дома Зялья окажется среди абсолютных незнакомцев… а я ей свой. Я знаю, что Зялья еще не достигла возраста принятия решений, но все-таки не могу позволить господам из Совета совершенно игнорировать ее собственные желания…

— Все это должно означать, что домой она не хочет?

— Нет, господин дознаватель. Она не хочет домой одна. Ей страшно, что естественно для индивидуума этого возраста. Я надеюсь, что смогу сопровождать ее на Ахон… я подал заявку на вступление в миссию… КомКон ее рассматривает.

— А госпожа Зялья все это время продолжает находиться в условиях, неестественных для представителей ее расы?

— Ха! Забавно, простите. Очевидно, с такой точки зрения, любой астронавт находится в условиях, неестественных для представителей его расы. А случай Зяльи уникален… еще неизвестно, какие условия лично для нее естественны.

— Послушайте, господин Сибирцев, я только хочу понять вашу странную логику. Условно говоря, почему вы пытаетесь мне доказать, что маленькому крокодильчику будет лучше жить с зебрами? По-моему, и зебры, и крокодильчик от этого только проиграют.

— А по-моему, это крайне спорная аналогия. Чем это ахонцы напоминают крокодилов? Или это земляне у вас с зебрами ассоциируются? Вы вообще ахонцев когда-нибудь видели? Не говоря уж о том, что некорректно сравнивать наших союзников с животными вообще-то…

— Ладно, оставим это. Продолжим. Как бы то ни было, мой долг — установить границы в вашем желании поступать по-своему в отношении ксеноморфа, даже если это ребенок.

А ведь землянин ко мне не расположен — вот что удивительно. С ахонцами я бы договорился — если бы мне позволили. Все это — дурная бюрократия именно Земли, одна из чудовищнейших сил Галактики; в ход пускаются терабайты информации — кодексы, начиная с законов Хаммурапи, вороха прецедентов, газетные статьи, политкорректность в качестве оружия и девиз «Как бы чего не вышло» — чтобы разлучить меня с моим ребенком.

Как мне не хватает Гн-Ктанга! Кулаком по столу: «Замолчите и слушайте!» — рыцарь обычно производит неизгладимое впечатление на чиновников, они просто пугаются и думают быстрее… Если так поступлю я, все выйдет с точностью до наоборот — Зяльку немедленно отнимут у свирепого чудовища силой… Дождались спасения…

Дайте же мне, наконец, поговорить с ахонским консулом, сволочи!

— Насколько можно судить по предоставленным мне документам, вы не были членом исследовательской экспедиции?

— Да, я не был. Я был вторым пилотом на «Денебе», который должен был доставить членов экспедиции до места и вернуться на Землю.

— То есть — я подчеркиваю — вы не биолог, не ксенолог и не можете квалифицированно общаться с инопланетянами?

— В юности я окончил курсы ксенологов для пилотов дальних рейсов. Имею диплом. Принести?

— Пока не надо. Это будет принято к сведению. Экспедиция была интернациональной?

— Да. Земляне и ахонцы.

— А кундангианец?

— Как и я, не входил в состав экспедиции. Был бортинженером… и моим близким другом, если это представляет интерес для суда. Гн-Ктанг и я — мы вместе четыреста восемьдесят парсек накрутили… в одном экипаже…

— Это не имеет отношения к данному делу.

— Простите, господин дознаватель. Я думал, это имеет отношение к моему умению общаться с инопланетянами.

— Меня больше интересуют ваши отношения с госпожой Тьяньей. Если вам хочется говорить об инопланетянах — говорите о ней.

— Очень хорошие были отношения. Можно сказать, неофициальные. У госпожи Тьяньи было довольно много свободного времени; она посещала меня в часы, свободные от вахт.

— Вот как…

— Она просто интересовалась старинной земной музыкой, а я располагал обширной коллекцией записей…

Да, она была большая меломанка, Тьянья… царство небесное — или что там у них. Обожала древнюю музыку с выраженными низкими частотами — орган, рок… Я немножко утрировал ей басы в звучании — а она жмурилась и только ухом не жалась к динамику. Да, она была очень милая. Бета Стаи…

— Будьте добры пояснить мне встречающееся в вашем докладе выражение «Стая» в отношении группы ахонцев.

— Ну… Грубо говоря, Стая — это семья. Собственно, любое устойчивое сообщество ахонцев можно рассматривать, как семью, потому что в нем тут сразу заводятся родственные связи и соответствующая иерархия — иначе сообщество распадается. Естественно, в экспедиции важна психологическая совместимость — поэтому Стая на «Денебе» была уже слетанная, проверенная… Альфой Стаи — командиром группы, мы бы сказали — был господин Чьень… я думаю, Зялья — его дочь.

— Вы думаете?!

— Ох… считается, что это у меня нет ксенологической практики… Неужели трудно было хоть почитать что-нибудь?

— Господин Сибирцев, ближе к делу.

— Хорошо. Я хотел сказать, что в большинстве культур на Ахоне вообще отсутствует понятие отцовства, оно их не интересует, да и материнство не особенно принципиально. С точки зрения ахонцев, Зялья — дитя Стаи и все. Близость с матерью продолжается, пока ребенка выкармливают — а потом она превращается в близость со Стаей. Вот что я имею в виду: Зялья считает Стаей меня. Переход из Стаи в Стаю — драматичен и непрост. Она боится, а вы…

— Господин Сибирцев, продолжайте по существу вопроса.

— Ладно, ладно. Ну так вот, госпожу Тьянью очень уважали в Стае — поэтому, говоря нашим языком, она имела много поклонников. Вступала в интимные связи фактически со всеми членами Стаи противоположного пола. Поэтому я не уверен, конечно, что Зялья — дочь Чьеня. Просто она немножко похожа на него — рыженькая такая…

— Погодите, господин Сибирцев, вы хотите сказать, что на «Денебе» творился такой… скажем, беспорядок? Или этот тип отношений свойственен ахонцам вообще?

— Да ничего особенного у нас на борту не творилось! Вот именно, что там просто была группа земных ученых, которая вела себя, как человеческое сообщество, и была Стая с Ахона, которая вела себя, как сообщество ахонцев. И все. Ни взаимоотношениям между учеными, ни работе это не мешало.

— Не мешало? В результате этого… этой ахонской безответственности… на звездолете родился младенец! Вся ваша веселая компания подвергала его жизнь опасности!

— Не больше, чем свою, я бы сказал. И потом, до места назначения, учитывая Прыжок, вход в него и выход из него, нам пришлось бы добираться полгода по земному счету, а беременность ахонки длится три с половиной стандартных месяца… да она ничему и не мешает. На Ахоне к таким вещам относятся иначе и легче…

— Это вы с беременной тяжелую музыку слушали?

— Не думаю, что жительнице Ахона, воспринимающей звуковой диапазон вчетверо шире человеческого, это повредило бы… Но вообще, перед самой катастрофой Зялья уже родилась. В момент катастрофы она находилась в материнской сумке госпожи Тьяньи…

— Что вы можете сказать о причинах катастрофы?

— Что я могу сказать… я же не астрофизик. Бортжурнал — в вашем распоряжении, информацию с Железной Мамы я скачал и отослал в Центр Управления Полетами… Грубо говоря, нам врезал неожиданный выброс плазмы звезды ЕН-693, рядом с которой мы вышли из Прыжка — в тот самый момент, когда «Денеб» вывалился в физический космос. Электромагнитный импульс убил несколько блоков Мамы и следящие устройства — а Мама, сбитая с толку, снова закинула нас в Прыжок… неизвестно куда. Все это произошло в течение тридцати четырех секунд по нашему времени…

Мы вывалились в трети светогода от цели, рядом с булыжником массой чуть меньше Земли, с условной атмосферой — азот, метан, аммиак… «Денеб» рухнул на нее кувырком.

Я надеюсь, Гн-Ктанг наслаждается в своем раю обществом прекрасных клыкастых дам с кожей, синей, как вечернее небо, и игрой в камешки на берегу Океана Вечности — если бы не он, не уцелел бы никто, а Земля и Ахон вообще не узнали бы, что с нами произошло. Это Гн-Ктанг каким-то чудом успел затормозить и выключить двигатели. Амортизаторы вышли наполовину — удар был страшен, но не настолько, чтобы рассеять нас в пыль.

Я все это время был просто выключен, обесточен, меня не существовало. Перегрузки выбили меня из мира… удивительно, как я сумел очнуться… А придя в себя, я почти пожалел об этом — когда увидел в тусклом аварийном свете восковое запрокинутое лицо Андрея с остановившимися стеклянными глазами и черной струйкой из угла рта и неподвижную спину Гн-Ктанга, лежащего на сгоревшем пульте.

Я думал, Гн-Ктанг тоже мертв — и поразился, как уцелела такая хрупкая конструкция — мое собственное тело… Было тяжело дышать. Когда я попытался встать, переломанные ребра скрежетнули одно о другое с ощущением более гадким, чем просто боль. Я дотронулся до Гн-Ктанга — и он сжал на мертвом рубильнике четырехпалую руку.

— Господин Сибирцев, я попросил бы вас с этого момента рассказывать как можно подробнее. Итак, вы поняли, что ваш капитан мертв, а бортинженер еще жив. Что вы стали делать дальше?

— Обычно, как учили. Аптечка в рубке у нас с давних времен содержит два отделения — в одном препараты для землян, в другом — для кундангианцев. Наши ампулы розовые, а кундангианские синие, чтобы в запарке не перепутать. Каждая маркирована на трех языках. Я ввел Андрею стимулятор сердца… хотя было понятно, что он уже давно мертв… но я просто не мог не попробовать… а Гн-Ктангу — ускоритель регенерации и снотворное. Потом я перетащил его с пульта в кресло…

Он оказался очень тяжелым, наш рыцарь. Вдобавок, его изолирующий комбинезон прогорел во время короткого замыкания — и меня здорово тряхнуло, когда я случайно дотронулся до его голой кожи. Мне повезло, что Гн-Ктанг был без сознания, а поэтому электрическая активность его тела снизилась почти до нуля — иначе его разряд меня добил бы… С другой стороны, я страшно огорчился, когда понял, как слабенько меня коротнуло — относительно его нормального состояния. Я подумал, что он еле живет, если энергии в нем не больше, чем в аккумуляторе для ноутбука…

— И потом вы отправились проверять состояние пассажиров?

— Честно говоря, нет. Мне почему-то в голову не пришло, что все в таком состоянии. Я думал только о том, что нам с Гн-Ктангом надо будет оживлять и поднимать крылья вдвоем — и что рыцарю врача надо, настоящего… я за Валюшей Трофимовой побежал, за врачом экспедиции. Думал, она-то — ксенолог-профи, она поможет…

— Вы побежали?

— Пошел. Настолько быстро, насколько вышло… побежал, пожалуй; я торопился.

— Госпожа Трофимова была жива на тот момент?

— Нет. Можно воды? Спасибо. Так вот, я понял, что Вали больше нет, когда увидел медицинский отсек. Я понял, что ни врача у нас нет, ни регенерационной камеры, ни диагностов — там все превратилось в кашу, взорвалась какая-то штуковина…

— А господа Друзь и Мюллер?

— Дитрих находился с Валей в медотсеке… они, я думаю, погибли при взрыве. А Артем Петрович… он был у себя в каюте, в кресле с антигравами, ему ведь уже под пятьдесят было, он перегрузки тяжело переносил… глупо умер и обидно. Андрей говорил ученым, чтобы они закрепляли свои вещи перед маневром, но они же не слушают… короче, в момент столкновения с поверхностью в каюте разбились контейнеры для образцов, кусок пластика отлетел и в горло ему воткнулся, как стилет. Когда я пришел, там все уже… помогать было некому.

— А ахонцы находились в антигравитационных капсулах?

— Должны были. Но они очень не любят — перегрузки переносят легче людей и вообще… Чьень говорил, что эти капсулы похожи на клетки для перевозки животных, какие он на Земле видел — и что он чувствует себя, как домашний питомец, которого везут на дачу…

— Господин Чьень знал слово «дача»?

— Он вообще много знал о землянах. Любил кино смотреть…

— Короче говоря, они не легли в капсулы?

— Нет. Они же не могли даже представить себе, что случится такая беда. Думали, Андрей поворчит за нарушение правил — и все… ахонцы не особенно дисциплинированные, если приказ исходит не от их Альфы. Они все разбились вдребезги. Переломались. В их отсеке в крови были и стены, и потолок, а они сами лежали где попало, как брошенные игрушки… они же легонькие, ахонцы — их било обо все, как придется… простите, мне тяжело об этом вспоминать.

— Вы хотите сказать, что госпожа Тьянья тоже была мертва? Как же вы обнаружили Зялью? Я не понимаю, как она вообще уцелела.

— Я тоже не понимаю, господин дознаватель.

Тьянья меня ужаснула — именно потому, что я знал о младенце у нее в сумке. Мне показалось, что она хваталась за все, что подвернется — пыталась как-то смягчить удары животом: пальцев у нее больше, можно сказать, не было — крошево, и крылья переломаны во многих местах. Я, помню, подумал — косточки торчат, как сломанные спицы из старого зонтика — и ужаснулся собственному цинизму; мне было страшно жаль ее, но восприятие и разум оказались как-то по разные стороны реальности… В конце концов, она, наверное, ударилась головой — когда я ее поднял, голова так повисла… Но я почувствовал, как внутри ее сумки шевелится живое существо — маленькая Зялья, которой еще и недели от роду не было! Как-то Тьянья все-таки ухитрилась ее спасти — уже сама погибая…

— Зялья сама выбралась из сумки матери?

— Она еще не могла этого сделать, господин дознаватель. У ахонцев короткая беременность — но детеныши рождаются, как бы, не совсем доношенными; в сумке они доразвиваются до конца. Честно говоря, я не хотел бы об этом… но… хорошо. Я ее вытащил. К тому моменту я понял, что, кроме нас с Гн-Ктангом, Зялья — единственный уцелевший.

— То есть, вы не сомневались в этичности своих действий?

— То есть, я должен был подумать, этично или неэтично спасать ребенка своей подруги?

— Зялья могла умереть, когда вы ее извлекли?

— Вероятно. Но если бы я ее оставил, она наверняка умерла бы.

Она была такая крошечная… ростом с месячного котенка, не больше… белесая, с плотно закрытыми глазками… бархатная на ощупь. Тихая-тихая: ахонские младенцы плакать не умеют. Хрупкая… тонюсенькие косточки. Перепонки крылышек — не толще бумажного листа, коготочки еще мягкие — и она уцепилась за мои пальцы. Ей холодно было…

— Вы отдавали себе отчет, что медотсек уничтожен, и помочь ей негде?

— Я об этом не думал. Я сунул ее за пазуху, чтобы хоть немного согреть, и пошел на камбуз. Синтезаторы, само собой, не работали, но я надеялся, что найду подходящее для детского питания в консервах ахонцев. Их младенцы едят по-чуть-чуть, но почти все время…

— Вы читаете по-ахонски?

— Говорю свободно, но читаю довольно плохо. Я уже сказал: надписи на всех емкостях — с лекарствами, с пищей, с химикатами — были продублированы на трех языках. Я подумал — надо попытаться найти что-нибудь вроде заменителя молока. Ахонцы ведь должны были учесть все возможные случайности… но молоко я там не нашел.

Я все перерыл. Я разыскал целый контейнер с фруктовыми консервами, несколько пакетов с надписью «Цветочная пыльца», коробку с земными засахаренными орехами, подписанную «Подарок для Стаи от Института Космических Исследований» и несколько банок с земной сгущенкой и сливочным сыром, до которого ахонцы были большими охотниками. А ахонского молока не нашел.

Потом я узнал, что не там искал. Но в тот момент меня просто трясло — и самым принципиальным на свете сделалась жизнь этой ахоночки. Когда я думал, что она может погибнуть от голода — у меня все застывало внутри.

Наверное, я был в шоке.

— Что вы предприняли потом?

— Вернулся в рубку. Я принял только обезболивающее, потому что регенераторы затормаживают или убаюкивают, а спать было нельзя… но действие препарата уже заканчивалось, и мне становилось тяжело двигаться. Я пошел принять еще одну дозу.

— Рискованный шаг.

— У меня не оставалось выбора. Зялья цеплялась коготками за мою куртку изнутри, и я чувствовал, что она дышит… страшно боялся случайно ее погубить. Я даже с человеческими младенцами фактически не имел дел, я не женат — а уж ахонский-то был и вовсе… короче, я был здорово не уверен в себе. Я хотел накачаться обезболивающим и порыться в остатках медотсека или запустить синтезатор. Но в дверях чуть не столкнулся с Гн-Ктангом.

— Вы хотите сказать, что он очнулся?

— Да. Прошло около получаса. Я вколол ему только один шприц снотворного, как человеку — а надо было три, минимум… рыцари такие огромные… но я… я неважно соображал…

— Продолжайте, господин Сибирцев.

— Ну да… Увидев его на ногах, я страшно обрадовался. Он стоял, опираясь о дверной косяк; копна косичек закрывала половину его лица. Он сказал: «Стас, мне нехорошо. Андрей умер. Мне надо в каюту», — я подумал, что он бредит.

— Вы подумали?

— Я ошибся. Гн-Ктанг хотел поменять комбинезон и надеть перчатки. Его правая перчатка сгорела до дыр — а на ладонях у них собирается самый мощный заряд. Он боялся что-нибудь закоротить или убить меня. Я помог ему добраться до каюты… он опирался на меня рукой в целой перчатке, а второй держался за стену. По дороге я все ему рассказал и мне стало полегче.

— Вы почувствовали себя не одиноким?

— Я понял, что мы справимся. Кажется, я впервые после катастрофы понял, насколько наша беда серьезна — но, разговаривая с Гн-Ктангом, почувствовал себя в силах бороться с обстоятельствами. В каюте он переоделся и перевязал меня какой-то эластичной лентой — перетянул мои ребра так, что они перестали тереться друг о друга. Пока он меня перевязывал, я держал Зялью в руках, и она сосала мой мизинец. Она была очень голодна и замерзла. И боялась. Она все время давала мне знать, что боится.

— Давала знать? Ахонский младенец?

— Это довольно тяжело описать, господин дознаватель…

Это и вправду тяжело описать. Для того чтобы представить это себе, надо хоть чуть-чуть пообщаться с ахонцами. У Стаи свои способы договариваться. Похоже на телепатию — но на самом деле, я думаю, это речь, их речь, которую мы, земляне, не слышим, но все-таки чувствуем как-то иначе. Речь на очень высоких частотах, подкрепленная электромагнитными волнами, резонирующими с биотоками нашего человеческого мозга — через некоторое время без всяких специальных занятий ты учишься ее воспринимать так же непосредственно, как мимику или жестикуляцию. Зялька не умела плакать — но я чувствовал, как ей дискомфортно, страшно, и как она нуждается в помощи.

— Парапсихические способности ахонцев фактически не описаны в земной литературе…

— Потому что это не совсем парапсихика… Будь я биологом, подробнее объяснил бы, а так… Я уже говорил, что слух ахонцев гораздо совершеннее нашего, а диапазон голоса намного шире. Гн-Ктанг слышал Зялью даже лучше, чем я — видимо, из-за того, что у кундангианцев есть электрические сенсоры, которыми они воспринимают сигналы мозга любого живого существа почти напрямую. Он все время приговаривал: «Не отчаивайся, малышка, мы выкарабкаемся», — и тоже спешил. Это он запустил синтезатор, забросив все остальное — чтобы ее покормить.

— В дальнейшем Зялья существовала без материнской сумки?

— Ну как… как вам сказать… видите ли, господин дознаватель, температура тела ахонки примерно тридцать семь с половиной — тридцать восемь градусов по Цельсию. У меня — пониже, и малютка могла простудиться. Поэтому мы с Гн-Ктангом взяли термический комбинезон, отрегулировали подогрев на тридцать восемь градусов и вклеили в нагрудный карман пипетку, а в резинке прокололи маленькую дырочку. Ну вот… в карман мы посадили Зялью — она сразу вцепилась в пипетку, как младенец в пустышку — а снаружи можно было легко впускать в резинку шприцем синтезированную молочную смесь. Понемножку.

— Вы не боялись, что случайно обопретесь на что-нибудь и пораните Зялью?

— Нет. Я спал в кресле, чтобы не повернуться неловко — а во время работы запрещал себе забывать, что при мне живое существо. Разговаривал с ней, чтоб не забыть. Вспомнил массу всяких пустяков, которые рассказывают земным детям… ну знаете: «Сорока-ворона кашку варила…» — сам удивляюсь, откуда оно полезло… В общем, Зялья жила у меня в кармане, почти как в материнской сумке — я ее вынимал только, чтобы очистить карман и продезинфицировать… ахонки, конечно, вычищаются иначе, их члены Стаи чистят, но у меня другой возможности не было…

— Я понял, господин Сибирцев. Это довольно изобретательно. Что же дальше?

— Мы с Гн-Ктангом проверили систему жизнеобеспечения и связь. Поняли, что нам повезло… относительно, конечно: часть Мамы, ответственная за регенерацию кислорода, кондиционирование и очистку воды, уцелела. Передатчик молчал. Мы решили, что связь убилась, но позже поняли — дело не в передатчике, а в атмосфере, гасящей сигнал.

— То есть, оборудование уцелело?

— Да. Требовало ремонта и отладки, но работало. Правда, в создавшемся положении этого оказалось мало. Нам надо было запустить зонд, который вывел бы на орбиту спутник с передатчиком, запрограммированным на сигнал SOS и наши координаты — или уж поднять на орбиту сам звездолет, но этого-то мы и не могли. Во время экстренного торможения Гн-Ктанг погасил реактор.

— И в течение двух следующих лет вы занимались ремонтом?

— Да. Долго?

Как все быстро рассказывается… и как невероятно долго было это прожить! Как мы играли в шахматы с Гн-Ктангом и слушали, как аммиачный ураган швыряет песок и камешки в обшивку «Денеба»… Как Зялька ползала по моей койке, накрытой покрывалом — очень ловко, опираясь на локотки и задние лапки… как мы в ангаре ее летать учили — больше нигде не разлетаешься… Она уже в год шустро бегала по коридорам — глаз да глаз; хорошо еще, что страшно любила сидеть у меня за пазухой и слушать всякий вздор — сказки — а то могла легко попасть в переплет… Ахонцы — не особенно дисциплинированы…

— Гм… не знаю, как вам ответить. Мне представляется, что долго. Но я не слишком хорошо представляю себе характер повреждений — да и специфику вашей работы, господин Сибирцев. Впрочем, это уже не входит в мою компетенцию. Меня больше интересует следующее. Вот вы с господином Гн-Ктангом законсервировали трупы для захоронения их в космосе, потом — чинили фонящее оборудование звездолета и запускали реактор… а в это время в кармане вашего комбинезона находилось живое и разумное существо. Неужели нельзя было поселить Зялью где-нибудь в безопасном месте? Приспособить антигравитационный контейнер, что ли…

— Немного неточно, господин дознаватель. Во-первых, близость живого существа для маленького ахонца не менее принципиальна, чем тепло и пища. А во-вторых, в моем кармане Зялья прожила около трех месяцев — это штатный срок, который требуется ахонцу для окончательного формирования и начала жизни вне сумки. Дети же растут — за это время Зялья выросла и перестала помещаться в мой карман… как ей и полагается, впрочем. Но поскольку ахонцы — существа, очень нуждающиеся в обществе, Зялья все время находилась поблизости… на плече у меня висела или сидела за пазухой. Это, между прочим, тоже штатно — маленькие ахонцы иногда до года за мать цепляются.

— То есть — Зялья воспринимала вас как свою мать?

— Да нет… она воспринимала меня как меня. Когда научилась говорить, начала называть меня Тясь, в смысле — Стас. Ахонцы психически устроены иначе, чем люди… они развиваются в чем-то намного быстрее и память у них лучше. Другими словами, свою маму, Тьянью, Зялья помнит. И Стаю помнит — она мне говорила, что хорошо помнит ощущение от… она это назвала «много-много всех вокруг».

— А как она общалась с Гн-Ктангом?

— Осторожно. Она его побаивалась. Наверное, чувствовала его электрические органы на расстоянии. В общем, я не помню случая, чтобы Зялья на нем повисла, когда училась летать. Она говорила: «От дяди Тянга усам щекотно», — а их усы — это вибриссы с целым рядом сенсорных функций… В общем, она общалась, но на расстоянии. Кажется, его это огорчало — он ее любил… но с другой стороны, Гн-Ктанг так боялся случайно ей повредить, что не пытался ее приваживать. К тому же, реактор чинил именно он, он же запустил — конечно, у крыльев хорошая антирадиационная защита, но мы перестраховывались… ребенок, знаете…

— Гн-Ктанг умер от лучевой болезни?

— Гхм! Простите, господин дознаватель, уж очень это нелепо звучит. Как «рыба утонула» или «пингвин простудился». В силу условий на нашем корабле Гн-Ктангу хронически не хватало жесткого излучения. Он от этого… ну не то, чтобы страдал, а скучал, как петербуржец — по солнышку. Он реактор чинить ходил, как в солярий, у него настроение резко повышалось, общий тонус… Я довольно много общался с кундангианцами, так вот — рыцари обожают всякие эффектные побрякушки, и один новенький в косморазведке очень возмущался, что ему запретили носить любимый амулет. Ну, знаете, кусочек породы с частичками плутония, жутко фонящий. Отобрали у рыцаря частицу родной земли… мы ему еле объяснили, что к чему — так у него в голове не укладывалось.

— Забавно. Но что же с ним случилось?

— Ох… не знаю. Наверное, есть протоколы вскрытия всех погибших на «Денебе» — вот и почитайте. Я не могу; у меня такое чувство, что я в этом отчасти виноват. У нас же не было настоящих приличных диагностов, только маленький диагност в аварийной аптечке — настроенный на землян, в основном… Гн-Ктангу нездоровилось после катастрофы — что-то он себе повредил, что мы не могли вылечить вне стационара. От радиации ему легчало… а может, оттого, что он снимал в реакторном отсеке свой комбинезон, «позагорать», как он говорил… Я надеялся, что ему поможет врач-ксенолог или доктор с Кунданги, когда мы выберемся — он не выглядел, как смертельно больной и почти не жаловался…

Он был гордый, как ему полагалось по статусу. Демонстрировать слабость для рыцаря непростительно низко — а он был настоящий рыцарь, с гербом и Священным Цветком Дгор на пряжке. Он видел Королеву — любил об этом пораспространяться, а вот о своих болячках помалкивал. Я слишком часто видел, как он останавливается, зажмуривается и трет виски. «Стас, я в порядке, просто устал немного». А я знал, что его «нехорошо» — это состояние, которое любой другой назвал бы «хреново, подыхаю». Я знал — и мне было ничего с этим не сделать.

Он был механик и электронщик милостью Божьей; если бы не Гн-Ктанг, мы с Зялькой навсегда остались бы на том камне без признаков жизни. Он оживил наш искалеченный «Денеб», поднял его, как маг поднимает палую лошадь, чтобы вынесла с поля боя — заставил оторваться от поверхности чужого мира — и умер во время набора скорости, тихо и несправедливо. Я до сих пор так с этим и не смирился…

— Дать вам еще воды, господин Сибирцев?

— А водки у вас нет? Простите, господин дознаватель. Мы были очень близкими друзьями, я обязан Гн-Ктангу жизнью — а его жизнь спасти не смог… А Зялье шел уже третий год, но психически она напоминала земного пятилетнего ребенка приблизительно — ахонцы живут быстрее, хоть и короче — она уже многое понимала.

— Вы хотите сказать — понимала, что такое смерть?

— Не знаю. Безусловно, понимала, что такое потеря. Сказала: «Дяди Тянга больше не будет, как мамочки», — и залезла ко мне под куртку.

Просидела там до самого вечера, почти ничего не ела — еле выманил наружу. Сгущенкой. Много сгущенки мы ей боялись давать — земная пища, все-таки — и она не смогла отказаться. Ахонцы — сластены. И у нас вышел печальный разговор. Она повисла на мне, задрала мордочку, чтобы заглядывать в лицо — удивительно, как она научилась разбираться в человеческой мимике — и спросила: «Тясь, ты тозе мозешь так? Чтобы осталась только козя, одезьда — а тебя чтобы не было? Да?»

Что я мог сказать ей? Она всего навидалась за коротенькую жизнь, ее нельзя было обманывать. Я почесал ее за ушком и сказал: «Зялька, так все могут. И я могу, и ты можешь — но давай постараемся так не делать, ладно?» — и она сунула нос мне между пальцами…

— Господин Сибирцев… я понимаю, это не вполне корректный вопрос… Насколько я могу судить по фотографиям, ахонцы напоминают своего рода летучих мышей?

— Ну, вот опять! Я же говорил, что аналогии с живыми существами с Земли — очень спорны! Нет, не напоминают. Если только — тем, что они рукокрылые, но строением крыла довольно принципиально отличаются. Ведь у земных летучих мышей косточки, на которые натянута перепонка крыла — это видоизмененные пальцы, а у ахонцев — это видоизмененные и раздвоившиеся локтевая и лучевая косточки предплечья. И крыло кончается совершенно сформированной кистью руки, с тремя очень подвижными и цепкими пальчиками. И когда они не летают, то бегают, опираясь на локти и задние ножки — быстро и ловко.

— Но в общем, скажем обывательски, все равно чем-то схожи?

— Только для тех, кто видел летучих мышей и ахонцев лишь на фотографиях, господин дознаватель. Скорее, похожи на летучих лисиц, если на то пошло — но сумчатых, как кенгуру. Крупнее любой мыши: у взрослого размах крыльев — полтора метра и больше. И головы у них совершенно ничего общего ни с лисичьими, ни с мышиными не имеют. Очень подвижные мордочки, узенькие, большеглазые, усатые, с огромными ушами… и эти уши — как у пустынных феньков, а не как у нетопырей.

— Ахонцы — не всеядны?

— Нет. Специализированные вегетарианцы. Питаются фруктами — Зялька манго и персики, кстати, очень любит, если не разрезать на кусочки, всю мордочку перемажет… Простите. Так вот, они едят фрукты, орехи, мед и цветочную пыльцу. Некоторые на Земле научились есть сладкий творог… А вы их с крокодилами сравнивали…

— Это очень интересно, господин Сибирцев, но мы уклонились от темы. С помощью господина Гн-Ктанга Вы сумели вывести «Денеб» на орбиту планеты — и?

— Пока Гн-Ктанг возился с реактором, я лечил Железную Маму и приводил в чувство навигационную систему. Выйдя в космос, я сумел определить наше точное местонахождение, подал сигнал СОС и взял курс к дому. Не торопясь. У меня было недостаточно энергии для Прыжка, но я надеялся, что сигнал запеленгуют и нас подберут — добираться до Земли или Ахона в физическом космосе у нас жизни бы не хватило.

— Вас подобрали через три или четыре месяца дрейфа, если я не ошибаюсь?

— Через сто пятьдесят два дня.

За это время Зялька научилась читать по-русски. Довольно бегло. Это было так трогательно: крохотная ахоночка, рыженькая, в ушитой форме Биологической Миссии Ахона с зеленой веточкой на серебряном круге, уцепляет книгу одной ручкой, пальчиком другой нажимает перемотку текста, нацеливает уши и усы на дисплей и своим тоненьким голоском — как у говорящей канарейки — радостно выводит нараспев: «Зи-ли у бабу-си два веселых гу-ся!»

В рубке «Денеба» не было поручней для ахонцев, но я прикрутил один — для Зяльки. Она повисала вниз головой и любовалась тем, как меняются изображения на мониторах — мне было спокойнее, когда ребенок на глазах. Я с ней все время разговаривал — ощущение Простора, пустого мертвого пространства, на мириады и мириады километров вокруг делает страшно ценным любой разговор с любым теплым живым существом, а разговор с понимающим собеседником, пусть даже это инопланетный ребенок, превращается в бесценное сокровище.

Я старался не ждать. И Зяльке мешал ждать. Научил ее играть в шахматы и в морской бой. Рассказывал ей о Земле — и об Ахоне, как мог. Показывал ей мультики. Давал слушать музыку — и она прикладывала ухо к динамику точно как Тьянья… Я все сделал, чтобы появление спасателей стало для нее радостным сюрпризом… Эхе-хе…

— У вас возникли проблемы со спасателями, господин Сибирцев?

— Этот идиот, без году неделя в космосе, заявил, что животное должно быть помещено в карантинный отсек! Ну, каково! Зялья обиделась: «Я не зивотное, а гразьданка Ахона!» — а он уставился на нее и заорал: «Говорящая!» Я ему чуть по морде не двинул…

— Но ведь недоразумение разрешилось, в конце концов?

— Разрешилось. Но Зялья теперь присматривается к чужим, а раньше ко всем рвалась общаться. Мы с Гн-Ктангом ей все время говорили, что она умница-красавица, а эта сволочь на таможне посмотрела на нашу красавицу, как на сороконожку… Люди — подлые шовинисты; к тому же теперь еще никак не получу аудиенцию у ахонского консула! Дьявол, это же так просто! Я пожил бы на территории ахонской миссии, Зялька постепенно познакомилась бы с себе подобными… так ведь нет! Они хотят просто забрать ее у меня, будто она — вещь, принадлежащая другому государству, чемодан, блин, с документами — и отдать чужим! Сделайте же милость, господин дознаватель, помогите! Я уже до смерти устал бороться… Ахонцы приняли бы меня — если земляне разрешат.

— Ладно. Вот что… Господин Сибирцев, я принял решение. Я подпишу ваше прошение в КомКон; надеюсь, это сдвинет ваше дело с мертвой точки… Позволите мне один личный вопрос?

— Пожалуйста.

— Вы познакомите меня со своей воспитанницей? Я бы дочке рассказал…

— Да нет проблем! Зялька, можешь больше не прятаться. Дядя не будет нас обижать…