Этот компакт-диск в поцарапанной коробке, наскоро подписанный черным маркером «Интервью с Эльфлауэром Кин'Рэу, художником», я нашел в рабочем столе своего предшественника, когда выгребал из ящиков всякий хлам. Диск завалился в щель; я обнаружил его только потому, что вытащил ящики совсем: неряха-предшественник оставил в них крошки, обертки от жевательной резинки и прочую дрянь — я хотел всё это вытряхнуть… так вот. Диск. Мне еще показалось изрядно странным, что это интервью так и не было опубликовано в нашем журнале; все-таки, Кин'Рэу не последняя фигура в бомонде, культовый художник — причем не просто любимый толпой, а, действительно, очень талантливый. Половина его комиксов экранизирована, по второй половине сделаны анимационные сериалы… Стиль у этого Кин'Рэу ни на чей не похож, анатомия, пропорции, динамика у персонажей — достоверные на диво, живые; сюжеты своеобразные, всегда очень эмоциональные и логичные, что вообще-то для комиксов не характерно. И в истории он разбирается вполне неплохо: костюмы, антураж, речь — так точно и чудесно стилизованы, что даже специалисты не цепляются к частностям. Но главное — удивительная графическая манера, для каждого комикса своя. Сам я считал Кин'Рэу единственным современным художником такого сорта, чьи комиксы не стыдно покупать и рассматривать, уже выйдя из детского возраста. Сам я некоторое время их даже коллекционировал. Особенно мил был комикс о парнишке, потерявшем свою девочку во время Огненных Лет, мировой войны — сделано тонко и строго, вроде совершенно не сентиментально, а почему-то слезы наворачиваются… этакая сдержанная боль.

И вот, увидев диск с его именем, я подумал так: если в этой коробке, действительно, интервью, а не фотки с корпоративной вечеринки, то его обязательно надо пустить в следующий же номер. Кин'Рэу — совершенно не тусовщик, о нем нигде ничего не слышно — поклонники номер с интервью будут из рук рвать. Я даже выругал того парня, который работал тут до меня, разиней… Разве что Кин'Рэу вдруг передумал и запретил публикацию материала; вообще-то похоже на него. У очень талантливых людей бывают приступы мизантропии.

Да хоть бы этот баран-интервьюер записал на коробке телефон или е-мейл своего героя!

Я запустил компакт. На нем оказались два файла — звуковая дорожка и фотография. И эта фотография поразила меня, да что там — вызвала шок. Это слово употребляют сейчас к месту и не к месту, но в данном случае оно вполне соответствует испытанному чувству. Я не ожидал такого эффекта.

Я решил, что это фотография Кин'Рэу — но изображенный на ней совершенно не ассоциировался с художниками комиксов, а я видал их достаточно. Он оказался намного моложе, чем я ожидал — выглядел лет на двадцать, максимум — и он, черт побери, выбрал себе не ту работёнку! Он мог бы купаться в деньгах, уйдя в шоу-бизнес! Я в жизни не видел настолько красивых людей. Это лицо вызывало страстное желание смотреть и смотреть — не так, как все эти киношные секс-символы, без малейшей тени пошлости, женственности, сальности, скорее, как картина средневекового художника: чистое лицо, умное, правильное и… как бы сказать? Он казался очень спокойным, но в его темно-серых глазах и в уголках губ что-то такое тлело… как пламя под пеплом. Всепонимание — под легкой мальчишечьей улыбкой.

Чара какая-то, гипноз. Образ с фотографии восхищал меня на уровне ниже разума, скорее, животное во мне, чем человека.

В этом странно признаваться, но я с наслаждением подумал, что, возможно, мне придется говорить с ним по телефону или увидеться, чтобы обсудить детали публикации. Будь Кин'Рэу женщиной, я, вероятно, влюбился бы насмерть; в том его виде, который есть, мне всего-навсего ужасно захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Просто так, за удовольствие рассматривать эту фотографию.

Я забыл, что он всего-навсего художник. Передо мной был лик демона или божества, взирающего на людей дружелюбно и с любопытством.

Мне потребовалось серьёзное волевое усилие, чтобы запустить проигрыватель. Потом я смотрел в это удивительное лицо, юное, безмятежное и очаровательное, и слышал его голос — ниже, чем представлялось, теплый, нежный, проникавший до дна души — и пребывал в каком-то странном трансе. В смысл слов, когда голос звучит музыкой, вникнуть непросто, но когда я вник…

Мне вдруг стало очень интересно, куда пропал парень, работавший за моим столом. И я понял, почему это интервью не опубликовали. У моего коллеги, очевидно, не хватило смелости выложить такую бомбу в Сеть… или он не успел. Но я — сумасшедший, я выкладываю.

Вот всё: на фотографии — Эльфлауэр Кин'Рэу, это, как я понял, его настоящее имя. А голос вы можете прослушать. Не исключаю, что это в равной мере способно спасти вашу жизнь или погубить ее. Понимаю, что некоторые из вас кинутся разыскивать сородичей Кин'Рэу — с разными целями, от секса до убийства или самоубийства — и никакие предупреждения вас не остановят. Но, как бы то ни было, вы должны знать.

Мы, конечно, всего-навсего голые обезьяны в каменных джунглях… но, может быть, в нас, наконец, возьмет верх тот самый, любимый Эльфлауэром, здравый смысл?

…так что там с диктофоном?

В современной технике есть что-то трогательное, мне кажется. Она так по-человечески ненадёжна… Не совсем сдох? Работает? Вот и хорошо.

На чем мы остановились? Если не ошибаюсь, ты спросил, как дошел я до жизни такой, да? Ну так вот, я до нее не доходил. Я в нее родился, так же, как и ты. Только я родился вампиром, а ты — человеком.

Я хотел бы тебя попросить: забудь этот бред про бродячих мертвецов, ладно? Уже не Темные века, пора чуточку разгрузить мозги от идиотских суеверий. Ты, друг мой, разговариваешь с вполне живым. Не таким, как ты, но я, уверяю тебя, точно не привидение, не превращаюсь в летучую мышь и не прохожу через стены. Видишь, вот. Существо во плоти.

И глупо было бы устраивать тебе комедию или клоунаду. Я уже давно вышел из того возраста, когда подростки выпендриваются.

Возраст? Триста сорок один год. Это совершенно нормальный возраст для существ моего вида, я даже не старый по нашим меркам. Мы долго живем. Вернее, мы просто вообще не умираем естественной смертью. Право, жаль, что ты не можешь спросить Дью, в смысле, профессора Дьюхарта Шерли, он бы отлично тебе объяснил, почему. Он дивно умел объяснять простыми словами очень непростые вещи. А я лекций по биологии никогда не читал, потому боюсь запутаться в жаргоне и всяческих биологических сложностях, которые тебе совсем ни к чему. И твоим читателям ни к чему, правда? Они же любят про паранормальные явления?

Хорошо, хорошо. Вкратце и по-дилетантски. Видишь ли, у нас совершенно потрясающая память клеток. Мы все время восстанавливаемся. До созревания, то есть лет до тридцати, организм еще меняется, растет потому что, а потом все, перестает меняться навсегда, только бесконечно регулирует сам себя в тонких частностях. Ты знаешь, наверное: шрам — это сбой регенерации, морщина — это сбой роста соединительной ткани, не говоря уже о всяких старческих болезнях износа тела и прочих маразмах. У моих сородичей такого не бывает. Ресурс постоянно возобновляется, причем возобновляется без изъянов, что характерно. Вдобавок — стремительная регенерация, раз в пятьдесят быстрее, чем у прочих живых существ, плюс выносливость.

Доктор Дью предполагал, что мы, как бы сказать, нездешние. Метаболизм для этого мира нехарактерный, строение уж слишком своеобразное… И мы не родственники, вообще. Ведь вы — приматы, а мы — не просто не приматы, мы, в нормальном понимании, даже не млекопитающие. У нас довольно своеобразное строение. У нас, к примеру, пищеварительной системы, как у млекопитающих, практически нет, зато три сердца… О, прости. Твои читатели обалдеют от скуки, если ты всё это выложишь, а чувствительных стошнит. У меня-то, видимо, профессиональная деформация психики — я с биологами переобщался.

Ну, хорошо. Если вдруг потом придётся к слову, я расскажу. Но уж лекцию по нашей физиологии тебе точно читать не стану. Довольно того, что профессор Эгг, коллега моего сердечного друга Дью, во время оно, когда рассматривал нашу ДНК, верещал от восторга: «Восхитительно, они — просто живой вечный двигатель!» Это он покушался геропротектор делать из нашей крови, видишь ли. Эликсир бессмертия искал для стада, а себе, вероятно, уже памятник нерукотворный воздвигал. Ученый лядов… Объем памяти потрясающий, аналитические способности — тоже, а обычный здравый смысл отсутствует напрочь. Не додумался до совершенно примитивной вещи: у стада же инстинкт, оно же не размножаться не может. Дай ему возможность жить подольше — оно так расплодится, что само себя жрать начнет. Вообще-то человечество и так само себя жрет, но будет хуже.

Хорошо, что у него вовремя сердечко скисло. Я уже совсем собирался его выследить и убить. Только убить, разумеется, а не выпить. Сдался он мне с его подагрой и геморроем — кровью, в которой плавает всякая дрянь! Я никак не мог принять его теорию. Когда мало людей — это плохо, слов нет, охотиться сложно и накладки бывают всякие разные… но когда много — все гораздо хуже. Ты ведь, вероятно, и сам понимаешь: толпа в ярости — хуже землетрясения. Люди вообще добыча опасная, я их хорошо знаю, нахлебался. Трусливая добыча, совсем простая — но опасная. А скажи им — обижаются. Твоим сородичам, дружище, всю вашу историю хочется думать о себе, как о хозяевах мира, этаких непобедимых страшных-ужасных владыках — но тут уж мы никогда не мешали. Пусть думают. Здоровей будут.

Что дальше? Так-таки настоящей биографии хочешь?

Ты все-таки очень забавный. Зачем твоим читателям эта скучища? Это же было давным-давно, кому может быть интересно? Твое поколение ведь старых книжек не читает, старых картинок не смотрит, ему бы что-нибудь свеженькое и попроще, чтобы случайно мозги не перетрудить… Ну — ладно, если хочешь. Как там положено у людей?

Допустим, так. Я родился триста с небольшим лет назад, в руинах баронского замка на севере Каита, в милом местечке под названием Золотой Лес. Это там, где сейчас громадный автомобильный завод, фирма «Ураган», рекламный слоган «Домчишься быстрее ветра!». Никакого леса, конечно, уже и в помине, тоже зарождается мегаполис — но тогда были совершенно дикие, прекрасные места. Матушка, Исабель, Прекрасная Смерть, до меня жила среди людей, тут у вас, в Хэчвурте, — паршивенький, грязный, но уже довольно крупный был городишко, — мной рисковать побоялась, покинула город, охотиться ходила за тридцать миль. Очень осторожничала, чтобы никто из людей наше жилище не выследил. Своего отца, его звали Мэланор, Черный Ветер, я никогда не видел. Мы одиночки, никогда стадом не живем — только мать с потомством, да и то лишь пока потомство учится добывать пропитание.

Я оказался способным ребенком, рано начал — оставил ее, когда еще двадцати не исполнилось. Неловко, знаешь ли, было сидеть у матушки на шее, вынуждать ее убивать за двоих. Хотел себе доказать, что и сам справлюсь, а матушка меня поощряла. У нас совершенно здоровые инстинкты. Нас очень немного. Мы размножаемся очень редко. И наши громадные охотничьи угодья делятся четко — никогда не пересекаются, иначе не избежать склок и сведения счетов, а оскорблять себе подобных мы не выносим.

Мы себе подобных глубоко уважаем на расстоянии. А любовь — миг краткий и сладкий, ведь Она приходит к Нему на охотничью территорию, вдвоем можно нарушить равновесие в человеческом стаде, вызвать что-нибудь отвратительное… волей-неволей поспешишь. Неделя любви за сто лет жизни — это, наверное, маловато, но в целом мир устроен очень хорошо. Человеческое нытье, что кругом сплошная помойка, клубок несправедливостей и прочий ужас — гадость и глупость, хоть стадо и называет это философией. Человеческая цивилизация всегда стояла на вранье, люди до сих пор сами себе врут, стараясь только, чтобы было красиво, а мы всегда считали, что красивее всего искренность и понимание сути вещей. Здравомыслие, короче говоря.

Но с людьми общаемся. Почему — нет? Тебе же интересно? Ну вот, другим тоже бывает интересно. Матушка всегда мне говорила: среди людей попадаются особи разумные и даже способные что-то создать, на таких лучше не пытаться охотиться. Во-первых, еды и без них много, а во-вторых, можешь попасть в беду. Я все матушкины советы до сих пор помню; она меня добру учила.

К тому же нам полезно общаться с людьми, сказать по чести. У нас своей культуры нет — она с человеческой общая. Мы, как ты уже понял, существа, нельзя сказать, чтобы особенно стайные, но разум формируется в общении. С добычей, ага. Добыча у нас сообразительная, чтобы на неё эффективно охотиться, надо держать себя в интеллектуальной форме.

Я думаю, мы мимикрируем. Изображаем нечто привлекательное для людей, как богомол изображает цветок, например. Летит на цветок мушка, а её — ам! Но ведь человек — не мушка, его не обманешь одним только внешним подобием. Видимо, в какой-то момент мы стали мимикрировать и внутренне. Получилось хорошо: обычно у добычи и времени нет сообразить, с кем она имеет дело — ссебе подобным или с чужаком, который на неё охотится.

Ну ладно, всё это лирические отступления, ты прав. О себе? О себе, так о себе.

К моему рождению матушка моя уже не молоденькая была, годков семисот, и еще застала времена, когда люди строили для нас храмы, как для богов, и жертвы приносили. Человеческая история это изрядно исказила, но она все искажает. На самом деле время тогда было спокойное, и все шло своим путем. Это потом уже люди выдумали себе такого бога, который мог быть самым могущественным, самым сильным, самым прекрасным и самым благим, потому что его не было и никто из людей его в глаза не видел. Вот тут-то у них и случилась эта философская неувязочка. Бог-то, который создавал мир, дико хороший, а мир, по их мнению, получился жутко плохой — так не мог же такой всеведущий бог так проколоться. Разумеется, им хотелось чем-то уравновесить это дело — и люди свалили все беды на нас, бесов, демонов, чертей, ночных кровопийц, слуг дьявола, а дьяволом они назвали антибога и дружно стали в него верить, проклинать, поносить, но бояться.

Не то чтобы в стаде что-то сильно изменилось, но люди почему-то решили, будто дикость кончилась и наступила цивилизация. Ну, может быть, их же цивилизация, им виднее. Но от дикости остались красивые легенды, и ваши, и наши: были, мол, Великие Леса, были селения, а кровопийцы, боги сумерек, бродили вокруг, ожидая, когда кто-нибудь отобьется от стада. Это выглядело замечательно: человек вечером входит в лес, идет, кругом — прекрасный нетронутый мир, чистый еще, целомудренный, сильный — и вдруг из чащи появляется один из нас, охотник, другого пола, как правило…

Ты уже сам ощутил, как это бывает. Олень смотрит в глаза леопарду — и у него редко-редко хватает здравого смысла убежать. Чтобы убежать, олень должен быть очень здоров, умен и силен, идеален — а такие из безопасного места в наши сумерки в одиночку не выходят.

Но все это лирика. К тому же я всего этого и не видел — мамины сказки тебя, я думаю, не слишком интересуют? Так о чем мы начали?

Моя первая роль среди людей — ученик художника. Я с раннего детства люблю рисовать, и хорошо получается, поэтому с самого начала присмотрел себе толкового человека, чтобы взять его в учителя. Кроме шуток. Художник в том городе, куда я ушел из матушкиных охотничьих угодий — в Хэчвурте, да — жил прекрасный. Мэтр Бонифатио, если помнишь… да знаю я, что ты ни разу не знаток. Был бы ты знаток — не в таком журналишке бы работал… Поясню. Фрески в Величайшем Соборе Святого Духа он писал, это, кажется, в школе проходят. Вспомнил? Правильно, «Моление о чистоте» тоже его. И «Загробный Судия». Ну ты просто молодец. Я думал, ты в этом вообще никак… Кстати, маленького демона в «Загробном Судии» — помнишь, там такой наглейшего вида гаденыш в железной короне и черной хламиде, который расселся у ног Вседержителя и грешников рассматривает? — он писал с меня в молодости. Симпатичным я был ребенком, а?

Ха-ха, кончай льстить. Впрочем, я знаю, ты и вправду так видишь. Бонифатио тоже… как бы сказать… впечатлился, когда мы познакомились.

Я его заочно давно знал. По фрескам. Он очень мне нравился: человек креативный и слегка сумасшедший, таких немного. Матушка меня учила, живя с людьми, заниматься вещами внешне безобидными; я так и решил пойти к мэтру Бонифатио наниматься в подмастерья, только боялся, что он меня выгонит. Вот еще. Я тогда себе цены не знал по молодости лет.

Он меня увидел — чуть глазами не сожрал. «Потрясающе, — говорит, — потрясающе. Слушай, парень, ты не хочешь мне попозировать, а? Ну, это ничего страшного, это значит — посидеть спокойно, пока я буду рисовать. Я тебе заплачу — серебрушку за час. Ну как?» Я говорю: «Мэтр, рисуйте даром, но можно я у вас учиться буду?» — а он обрадовался, как маленький, сказал, что такую модель уже несколько лет ищет, и пообещал меня устроить, поить-кормить, учить — но чтобы я ему позировал в обязательном порядке. «Такой, — говорит, — своеобразной внешности я в жизни не видал. Есть в этом что-то удивительное все-таки…»

Кормежка-питье от него мне, конечно, были ни к чему, вот комнатушка в его доме, на чердаке над мастерской, пришлась кстати. Я, правда, там почти не жил, все время ошивался внизу, где мэтр писал. А он, пока не сделал десяток эскизов, меня учить так и не начал. Страшно увлекался новизной — а тут ему попался ну очень, все-таки, необычный типаж.

Имя я ему сгоряча ляпнул настоящее — Эльфлауэр, Лунный Цветок. Потом уже спохватился, что людей обычно так не зовут, это наш выпендрёж — и другим уже назывался простенько, но своего учителя поправлять не стал. Не так уж и надолго, в сущности.

В общем, Бонифатио меня приютил, а я скоро прижился и стал за ним потихоньку наблюдать. В стране мой мэтр на тот момент был лучший художник, без вариантов. От заказов отбиться не мог, от короля присылали, бывало, но на большие деньги никогда не льстился, а любил работать для церкви. Верующий был до полного самозабвения; когда углублялся в очередной мистический сюжет, то писал с перерывами на помолиться, а поесть забывал, если не потеребить и не напомнить. Я его жалел, напоминал, а он смеялся: «Я, — говорил, — дружок, пощусь. Так Небо ближе»… Редкостный человек, в общем, не такой, как большинство в стаде. Я любил смотреть, как он работает, часами мог наблюдать, а он говорил, что я у него завелся, как кот, и что я — талантливый лентяй. И еще — что я идеальная модель, потому что бесконечно могу сидеть или лежать в удобной позе, неподвижно: я ведь выслеживать и выжидать приспособлен. Хорошо было. Я совершенно спокойно мог ходить на охоту, а к нему возвращаться отдыхать. Он за мной не следил и ни в чем меня не подозревал, но, вот смех-то, говорил, что видок у меня бесовский. Милый, но бесовский. Искусительный. И мэтр, глядя на меня, будто догадывался о чем-то.

А потом стал демона с меня писать. «Ты, — говорил, — потрясающе смотришь на людей — так и дворянин посовестится. Ты, сынок, бесстыжий, как кошка, и такой же храбрый». Я не спорил.

Я, конечно, чуял, что от него пахнет совсем нехорошо, смертью пахнет, грядущей почечной недостаточностью. Огорчался; на тот момент человеческая медицина была дурной лженаукой, а нашей и вовсе не было — не слишком мои родичи в ней нуждаются — так что я понятия не имел, чем ему помочь. Досадовал. Мне у Бонифатио очень уютно жилось, а он собирался умереть вот-вот, хотя и не имел об этом ни малейшего понятия — ужасно жалко.

Никто из людей о нем толком не заботился. Сначала у него жила толстая кривая тетка, которая прибиралась и готовила, но толку от нее все равно было маловато. Эта скотина больше пялилась на меня, чем помогала ему — все норовила дотронуться, когда я прохожу, и что забавно, пахла при этом довольно вкусно. Через полгода она мне хуже тоски надоела, и я ее… того. Не подумай, не дома. Выследил, когда она вечером пошла к приятельнице на другой конец города — сплетничать. На дороге попался якобы случайно — она обрадовалась, попросила проводить. Ну я и проводил — до ближайшего укромного места на набережной Канала. Она не сопротивлялась. Они вообще не чувствуют укуса, если правильно взяться. Клыки у нас полые, как у змей, и так же выходят в момент укуса из пазов в челюсти; то, что мы добыче впрыскиваем — не яд, а очень сильный транквилизатор. Есть такой препарат — эумизон, слышал? Успокаивает на раз буйного шизофреника в обострении. Сделан на основе нашего секрета. Нет, не мой рецепт. Но подкинул кто-то из наших.

В общем, укус — половина дела. Потом уже можно спокойно пить из артерии, не торопясь. А тётку эту, служанку, так никогда и не нашли. Она по Каналу куда-то уплыла, так что Бонифатио не узнал ничего дурного. Только слегка расстроился, что она никого не предупредила. Решил, что сбежала с самцом из солдат; многие ваши самки так делают. Прости, в смысле, человеческие женщины.

Но Бонифатио к женщинам ровно дышал — а вернее, у него сил не было. Он вырисовывал из себя всю энергию, которой располагал, работал тяжелее, чем в поле. Закончив одну картину или начиная вторую, молился или ходил по святым местам, вдохновлялся. Так что через месяц эту свою экономку забыл с концами.

Я ему сам еду покупал. Вернее, добывал. Сам, разумеется, и попробовать не мог ту дрянь, которую он любил, даже если бы мне приспичило — корм для стада, я для питания таким не приспособлен. Люди же, хоть и корчат из себя хищников иногда, на самом деле падальщики, а это глубоко другая категория. Разумеется, я на базар ходить не слишком любил: там дохлятина продается. Убивают утром, днем продают, а жрут только вечером, когда от мяса уже несет полным букетом. А мясные обрезки, а всякие потроха, которые они покупают за грош! Да стаду нравится все с гнильцой и душком — рыба эта мерзкая, молоко скисшее, сыр заплесневевший… Меня от этого запаха всегда мутило; старался только из жалости к мэтру… Да, я помню, вы еще траву едите, к траве я нормально отношусь, но не как к пище — мне ее тоже усвоить нечем. А мэтр траву не слишком часто употреблял; ему нравилась мертвечина, да еще и прокопченная над огнем. Я ее заворачивал в бумагу или тряпку, чтобы не нюхать, пока домой несу.

Бонифатио меня учил обращаться с деньгами. «Удивительно, — говорил сначала, — ты такой умненький мальчик, и красивый, с лицом, с руками как у аристократа — а не понимаешь вещей, которые каждому бродяжке очевидны». Потом мы с ним это чуточку пообсуждали — и мэтр сделал вывод, как припечатал: «Ты, сынок, не дурачок, ты только совершенно аморален. Уму непостижимо, как такое вообще возможно». Он мне все пытался донести, что красть нельзя. А я ему — что отдавать деньги за то, что я могу свободно взять и так, мне не интересно. Не жалко, просто неинтересно. Это же очень смешно: утащить у какого-нибудь болвана кусок с лотка, спрятать, а потом невинно любоваться, как он разоряется. Я, как все наши, двигаюсь при желании очень быстро, быстрее, чем человеческий взгляд может уследить, и всех этих стадных коллизий вроде страха и вины, которые часто выдают вора, конечно, испытывать не могу. В чем я виноват? Кого мне бояться? И меня никто никогда не подозревал.

Мэтр бился-бился, и в конце концов взял с меня слово, что я не стану ничего чужого брать без спроса. Чтобы я просил у него денег, если мне что-нибудь понадобится. Заставил поклясться именем бога. Я поклялся, конечно, и перестал ему рассказывать про свои приключения: понимал, что он серьезно относится ко всем этим словам — и не хотел расстраивать.

А когда за людьми следил — видел, что Бонифатио своих сородичей переоценивает и идеализирует. Они сами воровали почем зря, а те, кто голодным тварям объедков жалел, по мне, гораздо хуже воров. Мне на голодных смотреть тяжело, и чуять запах голода нестерпимо — у своих ли, у людей ли, у других ли животных, все равно. Голод — это, в моих понятиях, очень плохо. Я у таких, кто обожрался, а другим не давал, иногда изрядно воровал в юности, еду или деньги — а потом кормил всяких бедолаг и развлекался тем, как у них запах меняется. Но это — когда сам был сыт и благодушен, ясное дело.

Еще мне нравились всякие вещицы и тряпки. Я до сих пор люблю стильные тряпки, это пунктик многих наших, ничего не поделаешь. Бархат и атлас приятны на ощупь; верхнюю одежду приходилось покупать, тогда краденое на тебе еще легко опознавалось, но шелковые рубашки я воровал только так, а на них иногда надевал грубейшую куртейку из недубленой кожи — наслаждался контрастом и еще одним забавным чувством, очень характерным для моих юных сородичей. Оно, я думаю, вызывается некоторым внешним сходством между нами и людьми.

Это чувство можно описать примерно так: как смешно, что стадо видит совсем не то, что ты есть. Волк притворился пастушьей шавкой и бродит среди овец, а те знать ничего не знают. Тихий восторг… Ну да это детские игры.

Вот мой мэтр начал болеть вскоре после — это было плохо. Я так огорчался. Он хорошо учил, руку мне поставил навсегда, в анатомии разбирался не хуже самого мэтра Ходлина, что «Учение о человеческих членах» написал примерно тогда же, фундаментальный труд по тем временам. Общаться с Бонифатио было приятно на редкость… никогда он меня не дёргал, не тискал, не боялся, не задавал дурацких вопросов и слюни не пускал; я спокойно жил рядом, рисовал, слушал, как он Писание читает, грелся… Знаешь, я мэтру, бедняге, даже свою кровь пару раз в вино подмешал — из-за того старого поверья, думал, он поживет подольше. Но ему только на недельку полегчало, а потом он просто умер, и всё.

Под конец Бонифатио со мной говорил так мило… Что я — его маленький товарищ, надежда, что я-де имею руку-сердце-глаз такие, как надо, разве только благочестия не хватает. Что возвышенные предметы у меня выходят приземлённо, зато в низких-де сквозит истинная благодать. Что я ему в последние годы был вместо сына — и все такое… Перед самой смертью проговорился. «Я, дружочек, — шептал, в жару уже, — знаю, что у тебя иномирная сущность. Ты живешь у меня уже пятнадцать лет — и все мальчик, все юный, лицо как у невинного отрока, только глаза бесовские… Даже если ты выходец из преисподней и послан во искушение — я-то от тебя никакого зла не видел… Вот сейчас, когда я лежу колодой и никто не пришел воды подать и простыню сменить — будь ты истинным бесом, давно бы вернулся в ад, а не сидел бы с умирающим… Давай помолимся за мою бедную душу!» Я помолился. Истово. Хорошо понимал, что мэтру сейчас до невозможности хочется думать, что со мной все в порядке. А он прослезился и говорит: «Надеюсь, что за твою заботу Вседержитель тебя простит, только покайся». Я пообещал покаяться. Я бы ему сейчас что угодно пообещал, я даже за священником сбегал, чтобы он не боялся умирать. Надо сказать, что Бонифатио особенно и не боялся: верил, что уйдет в другой мир, где будет писать Вседержителя с натуры. Дорого бы я дал, чтобы тоже верить! Любил своего первого наставника, да…

Ладно, не веришь — и не надо.

А потом моего мэтра закопали в землю, и дом отошел гильдии художников — что-то он там, оказывается, напортачил с завещанием. Я тогда в бюрократии стада ничего не смыслил и не понимал, что такое «юриспруденция» — так вот объяснили раз навсегда. В мое жилище приперлись какие-то бесцеремонные животные, ходили, пялились на картины, мебель руками хватали — а один, тварь красномордая, попросил, чтобы я ему чердак показал, и облапал меня на лестнице так, что и епископу далеко. Разило от него при этом, как от козла, который учуял козу и уже нацелился.

Я его убил на чердаке, спустился, не торопясь, сказал его дружкам в гостиной, что ему вид из окна понравился, собрал свои этюды, пару рубашек — и ушел.

К вечеру меня уже искали по всему городу, как выходца из преисподней. Солдаты-жандармы-добровольцы из горожан посмелее рыскали повсюду, высунув язык — с факелами, пистолетами, саблями и священными реликвиями. Считалось, что меня можно убить святой водой и что я испугаюсь благословленного изображения — вот же идиоты, право! Я мэтру помогал эти самые изображения доводить до ума, когда приходило много заказов, а за святой водой, бывало, сам в храм ходил — там старый священник меня знал и наливал.

Я в одночасье стал таким пугалом, что любо-дорого. Придется, думаю, пока все не уляжется, жить по чердакам и подвалам, впроголодь, на улицу особенно не высовываться, а то и вовсе перебраться в другой город, где никого из наших нет. Так бы и сделал, если бы не одна женщина.

Она жила поблизости от художника, видела меня иногда. Звалась Мелиссой. Не старая еще, но уже не первой молодости. Тогда люди жили лет до сорока пяти — пятидесяти, и тридцать лет для человеческой женщины года считались серьезные. Вдова. И выглядела ничего. Чистенькая такая, мягкая, розовая, волосы с рыжинкой. Я ее не трогал и вообще по соседству никого не трогал, чтобы нервничать не начали. Наевшийся лев просто так антилоп не пугает. Пусть себе пасутся.

Никогда не замечал, чтобы она интересно пахла. Так себе букет, как все женщины. Когда уходил голодный на охоту, она уже спать ложилась, а когда возвращался сытый — ее запах мне уже совсем не казался чем-то выдающимся. Тем более что она обливалась фиалковой водой. Но общался я с ней очень любезно, потому что она для моего мэтра Бонифатио молока отливала.

И вот вечером, у городских ворот, мы с ней вдруг встречаемся. Она меня узнала, хотя я надел плащ с капюшоном, и только что за шиворот не схватила. Я решил, что она вообразила себя воином божьим и сейчас заорет, но убивать мне было совершенно не в жилу в тот момент, потому что везде люди толпились; ну, думаю, сейчас будет драка.

А она мне говорит, воркующим таким голоском, с придыханием:

— Эльфлауэр, тебе, бедняжка, из-за этой злой напраслины жить сейчас негде?

Я растерялся.

— Да, — говорю.

Она меня чуть ли не грудью к стене прижала.

— Это ведь неправда, что ты вампир? — говорит.

— Да, — говорю. — В смысле — неправда, конечно, — а что прикажешь отвечать?

— Ужасно, — говорит, — ужасно. Пойдем пока ко мне, а потом что-нибудь придумается. Я постараюсь заменить тебе мать, бедный ягненочек.

Бедный рысёночек, думаю, дорогая овца. Ну хорошо, пойдем, я голоден. И киваю.

Стражник ей:

— Госпожа, все в порядке?

А она:

— Да, уважаемый. Вот, встретила племянника, — и улыбается.

Пришли к ней. Она на стол вытащила кучу человеческого корма, травы всякой и жареного мяса — мне даже дурно стало. Запах жареного мяса очень не люблю, ассоциируется со смертью, с казнью, с костром, в общем, жутко противно. Так что, как всегда, взял бокал с вином, сижу, отпиваю по крохотному глоточку. А она придвинулась чуть ли не вплотную, дышит мне в висок, и вдруг говорит:

— Я догадывалась, что ты — дитя Князя Преисподней, Эльфлауэр. Теперь я убедилась окончательно — ты ведь не ешь, потому что питаешься кровью?

Я чуть вино не выплюнул. Посмотрел на нее, думал, она меня заманила, чтобы сдать жандармам или инквизиции — а она уже готова. Глазки масляные, и пахнет вполне хорошим ужином.

— Правда, — спрашивает, — что убитый вампиром обретает вечную жизнь по ту сторону смерти?

Я немного растерялся, сразу не сообразил, как ответить, хотя знал, что в стаде бытует такое поверье. А потом подумал — пусть верит. Пригодится.

— Да, — говорю. А от нее несет жаром — люди и вообще-то теплее нас градусов на пять или шесть. Мне всю жизнь кто-нибудь из добычи говорил, что у меня руки холодные, как у мертвеца, но это капризы обмена веществ, который помедленнее человеческого. А соседке, видимо, представилось, что я и вправду ходячий мертвец из этих дурацких баек. Глаза у нее сделались, как блюдца, а зрачки — с королевский золотой червонец.

— Ты самое прекрасное создание на свете, — говорит. — Ах, Эльфлауэр, испей меня — и давай разделим Вечность!

Ничего себе, думаю. Ах, ты, нахалка. Другие все-таки на время хотели меня заиметь, а этой навсегда понадобилось. Пока мир не взорвется. Круто.

Я хотел ее сразу убить, чтобы наказать за нахальство. Но потом подумал, что мне жить негде, а уходить из города — значит мыкаться по стране в поисках брошенных охотничьих угодий. Подумал и решил: ладно, буду ей пока подыгрывать, а там посмотрим.

— О, — говорю, — Мелисса, мое сокровище, мой бесценный друг, я не могу ввергнуть твою чистую душу в бездну адову! — и делаю страдающе-очарованную мину. — Ты не знаешь — там холод и мгла. Тебе придется пройти через смерть и бродить со мной во мраке, питаясь кровью. Я не вынесу вида твоих страданий!

Она прослезилась.

— Ах, Эльфлауэр, — говорит, — ты так благороден! Это так прекрасно! Но я прошу тебя, мой темный ангел, попробуй это принять. Я буду твоей хранительницей, ни одна живая душа не узнает о том, что ты получил приют под моей крышей — а когда мы окончательно поймем друг друга, ты сделаешь меня своей вечной возлюбленной.

Я сидел, слушал и поражался. Меня так впервые в жизни решили прибрать к рукам. До сих пор я думал, что предел — это епископ, но его я все-таки спровоцировал, а тут никаких провокаций, чистая, ничем не замутненная жадность, помноженная на инстинкт и еще усиленная страхом.

Но пахла она, надо сказать, прекрасно. В ней не кровь текла, а отменный коктейль из адреналина с эндорфинами, ещё окситоцин примешался, аромат просто райский, а я уже с неделю не охотился. Не то, что был нестерпимо голоден, конечно, но выпить крови уже здорово хотелось, я сидел и сглатывал. Только одно останавливало: жить все-таки привык уютно, чтобы сидеть у камина, спать на мягком и рисовать при хорошем свете. И я сдержался.

И согласился.

Я прожил у нее целый месяц, сравнительно неплохо. Она похудела от чувств, глаза у нее увеличились и светились по-кошачьи, а от ее аромата я ходил, пошатываясь. Сам просил ее фиалковой водой побрызгаться. Мои случайные девки, которыми я осторожно, от случая к случаю, питался, вообще в счет не шли. К концу этого месяца я стал похож на пса, которого кормят овсяной бурдой, а рядом всегда лежит свежий кусок мяса с мозговой костью. Так что я, наверное, тоже отощал и ходил с горящими глазами.

Мелисса думала, что я в нее безумно влюблен — и кто бы это оспорил? Она даже дневник вела, как я потом узнал. «Он готов пожертвовать для меня всем и считает меня своей Единственной». Почерк с гадкими манерными завитушками.

Я за этот месяц написал ее портрет. Удачно. В то время в стаде было очень модно рисовать всевозможную шикарную пищу: фрукты, окорока, рыбу, пироги какие-нибудь — так я вполне и отличился по тогдашней моде. От этого портрета и у людей слюни текли, помнится. Когда тобой движет страсть, работа получается хорошо.

Но однажды ночью, когда погода стояла скверная, гроза с ливнем, и на улицах, в особенности — на тех, где моя добыча паслась, набралось грязи по колено, я остался дома. И Мелисса пришла ко мне в комнату. Я спал в отличной комнатушке на чердаке, так, чтобы в непредвиденном случае выбраться на крышу и смыться. А она вдруг пришла ко мне на чердак и говорит:

— Прости, мой жестокий ангел, я больше не могу ждать. Я пришла, чтобы отдать тебе все, что смогу. Любовь уничтожила во мне добродетель.

Она пахла так, что мне жмуриться хотелось, как коту на сливки, и чуть ли не облизываться. Видимо, у меня это на лице отразилось изрядно, потому что она подобралась вплотную, облапала меня гаже некуда и бормочет:

— Ах, мой ледяной господин, я вижу, ты тоже меня хочешь…

Ну я ж не железный! Хотел, конечно. Она не пила ни капли спиртного, но умерла совершенно счастливой, а я даже часик подремал перед тем, как уйти. Я очень хорошо согрелся, а она была на редкость вкусная. И я понял, по какому рецепту их лучше всего готовить.

Мне понадобилось несколько лет, чтобы восстановиться полностью. Когда я проснулся, эта поганая война уже кончилась. Я поверить не мог. Мне было так удивительно, что где-то еще существует жизнь… я уже насчет людей никаких иллюзий не питал.

После войны все закрутилось еще быстрее. Космос, высокие технологии… Города росли, как на дрожжах, стадо размножилось до чрезвычайности, и охотиться снова стало легко, по старой формуле. Я заинтересовался биологией и биохимией, книжки теперь писали такие интересные — не оторвешься. Рисовал, что-то увлекся книжной графикой, издал несколько графических романов — успешненько. Один — про человека, который из того времени попадает в позапрошлый век, ха-ха! Критика потом все восхищалась, как у меня все достоверно и реалистично прорисовано. Второй — про человека, который потерял возлюбленную на войне. Забавно, как люди впечатлились. Большое издательство комиксов заключило со мной контракт, киностудия порывалась купить сюжет для фильма… Теперь мне стоило сказать добыче, что я, мол, автор «Разлученных» или, скажем, «Нелепой истории», как эндорфины уже и готовы. Короче, смешное наступило время. Толпа интересных ученых, все время открытия делаются, полный простор для воображения — а человечество на ученых плюет и до дрожи в коленках восхищается шоуменами и всякой забавной ерундой.

Я ж в мегаполисе встретил любовь свою первую и до сей поры единственную! Ехал в подземке, учуял запах… ах, какой аромат! Не добыча какая-то там, благоухало настоящей женщиной! Я этот запах помню с детства, так матушка пахла. Запах, равного которому нет, прекраснейший на свете. Я бы за ним куда угодно пошел, хоть в радиоактивный город, хоть в ад.

Я ее вынюхивал, как пес. В мегаполисе всегда все воняло, отовсюду дуло бензиновым перегаром, электричеством, химией всякой… у людей мода пошла мазать себя вонючей дрянью, чтобы собственный запах отбить, так всеми этими духами-дезодорантами-освежителями так шмонило, что в жаркий день над городом висел настоящий смрад. А я так боялся потерять Ее аромат…

Только напрасно. Она-то меня тоже унюхала, пошла навстречу. Я ее в толпе увидел, как звезду в темноте. Абсолютная красота. Черная роза, кудри антрацитного цвета, укрывают фигурку мерцающим плащом, глаза — темные топазы, яркий рот, тело рыси и невесомая походка — а вокруг, королевским шлейфом, потрясающее благоухание, как от садов эдемских.

И этот идеал, это совершенство, мне молвит:

— Великолепный боец, неужели мне не кажется? Знаешь, я еще никогда мужчин не видела…

Она была совсем молоденькая, родилась уже после войны, ребенок еще. Пятидесяти лет не исполнилось. Я даже смутился, подумал, не слишком ли она для любви молода. А вдруг ей роды повредят? Ведь еще не женщина, а сгущенный лунный свет и волна ночного мрака. И говорю:

— Малышка, скажи, ты точно уверена, что готова любить?

Она только рассмеялась. Женщина. Женщины все понимают лучше мужчин, у них удесятеренное чутье и чувство ответственности за себя и за потомство. Больше я сомневаться не посмел.

Мириам. Летняя Ночь. Я ее любил у себя в пентхаусе, у наших ног светился мегаполис, громадные мерцающие соты. Я ее любил пять восхитительных ночей, а на шестую она тихо ушла, когда я заснул. Ее увел древний инстинкт — моя любовь поняла, что уже ждет ребенка, и ушла охотиться за двоих. Триста лет ее ждал, триста лет искал — на неделю, чтобы потом, скорее всего, не встретиться больше никогда.

Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться.

Самое весёлое, я ж сразу заметил, что за мной следят. Мне только в голову не пришло, что это кто-то из стадных охранников. Я думал, что очередной маньяк.

Во-первых, мне было не привыкать стать замечать, что добыча первая начала меня преследовать. Такое на моей памяти и с женщинами, и с мужчинами бывало. А во-вторых, запах-то от него шел самый, что ни на есть, характерный: адреналиново-эндорфиновый коктейль. Я таких пачками пил.

Поэтому я и не думал прятаться или удирать. С чего бы? Я привык к тому, что не царское это дело. Я никого не боюсь. Это меня должны бояться. Если я не погиб во время мировой войны, во время атомных бомбардировок, то что мне сейчас-то может грозить? В общем, несколько их недооценил.

Ну и вот, когда ощутил, что этот мальчик — молоденький был, милый, кстати — уже дозрел до кондиции, я подошёл поболтать, а он меня немедленно пригласил прокатиться. И то, что он меня за город позвал, к себе в уединенное местечко, тоже отзывало маньяком. Я пошёл, даже с удовольствием.

А дальше там чистая хрестоматия была: дом, гараж. В гараже удобно, его мыть легко; из маньяков каждый третий норовит тебя в гараж зазвать. Чудно показалось, что оттуда пахнет живыми людьми. Я подумал, что он собирается развлечься вместе с приятелем: совершенно типичный стоял душок, адреналина, пота, страха, злости — ну и плюс человеческой гаражной техники. Я даже решил, что у меня нынче отменная закуска выдалась — одного убью сразу, чтобы второй впечатлился, а второго — после уютной беседы за бокалом кровушки. Так и вошёл, конечно.

А тот, кто был внутри, меня встретил. Если бы пулей — это пустяки, как я понимаю. Но он был хорошо подготовлен.

Огнемётом. Струей напалма.

Я инстинктивно прикрыл лицо — но это слабо помогло. Все равно, везде был огонь, я вдохнул огонь, вокруг был огонь, некуда было деться от огня! Мне было так больно — я понятия не имел, что мне может быть настолько больно! И никак не сбить пламя. И уже хочется умереть поскорее, потому что невозможно долго это терпеть. А меня вдруг окатывают чем-то, отчего пламя спадается, но делается еще больнее — и я падаю на пол и сворачиваюсь в комок, но мне больно прикасаться к полу, мне больно прикасаться к самому себе, мне больно везде, мне хочется орать, но я не могу, потому что я сжег легкие и гортань…

Люди меня хватают за руки и за ноги и защелкивают металлические браслеты, соединенные цепочками — я еще успеваю понять, что могу порвать эти цепочки, как нитки, но не стану дергаться, потому что запястья сгорели до кости, а лодыжки целее, но тоже обгорели — и мне дико больно от того, что они меня тормошат, а от боли у меня путаются мысли.

Они потом меня тащили волоком к закрытому автомобилю какой-то стадной службы; я слышал, как тот парнишка, с которым мы сюда приехали, который меня подставил, говорит кому-то:

— Кошмар какой! Ты прав, Оли, они — не люди, люди так не могут. Смотри — эта тварь еще трепыхается!

А Оли, которого я не видел, отвечает:

— Это что! На нём это всё зарастет, если не дожечь его до конца. Этот паразит — всем паразитам паразит, его так просто не прикончишь!

И еще кто-то, кого я не видел, сказал:

— Смотрите, парни, вы давали подписку. Мы с вами избавим человечество от этого ужаса, но город должен спать спокойно.

А машина уже в пути, ее трясет, я валяюсь на полу, мне больно, жутко больно, я хочу орать, но хриплю, они пинают меня ногами, я хочу умереть прямо сейчас же — и не умираю, не умираю, не умираю… Мой бедный разум — как свеча, вспыхивает-гаснет, вспыхивает-гаснет, и я его умоляю погаснуть совсем, но понимаю, что этого не будет…

Брр-р! Я понимаю, что волноваться от собственных воспоминаний смешно, но, честно говоря, смешно сейчас, когда все уже в порядке. Тогда мне было не до смеха. Долго.

У нас — чудовищная память клеток. Чтобы убить такого, как я, его надо разрезать на мелкие кусочки, взорвать гранатой, сжечь дотла, растворить в кислоте. Если бы скотам хотелось, они сожгли бы меня напалмом. Они не стали. Мне придется мучиться ужасно долго.

Тогда я вспомнил матушкины рассказы про одного нашего сородича в подземелье дворца. Люди обожают кого-нибудь мучить. Они тащатся от чужой боли. Они мучают животных, друг друга — я для них совершенно идеальный вариант.

При желании меня можно мучить годами.

Странно, право, но я уже потом узнал, какой там запах. У меня сгорела слизистая оболочка ноздрей вместе с нервными клетками, это было чуть ли не хуже, чем потеря зрения. Я вижу обонянием не меньше, чем глазами, глаза у меня для света, обоняние для темноты — и для психологических экзерсисов. Поведение добычи можно очень хорошо понимать и предсказывать по гормональному фону.

Ну, конечно, случаются проколы — но это дело опыта.

У меня остались только слух и осязание — от которых легче не становилось. Я тогда предпочел бы, чтобы осязания у меня не было совсем. Сквозь дикую боль я чувствовал, как люди сдирают с меня обгорелые тряпки вместе с клочьями кожи, как фиксируют меня на какой-то жесткой плоской поверхности. Руки и ноги в нескольких местах — холодными и широкими металлическими кольцами, поперек туловища — металлическими обручами. Я понял, что они меня боятся до невозможности, даже сейчас, когда я совсем не боец.

Когда-то я видел в документальном фильме, как стадо буйволов валяло в пыли, пинало и перекидывало рогами мертвого львенка. Но мне было совершенно не до шикарных аналогий. Я дышал обугленными клочьями легких, почти не дышал — каждый вдох был пыткой, кислорода в тканях едва хватало для питания мозга. У меня из-под обгоревших век текли слезы, жгли сгоревшее лицо, как струйки кислоты. Меня так основательно прикрутили к этому — столу или могильной плите — что я не мог даже положения сменить. Правда, спина сравнительно уцелела, но все равно было больно, больно, больно!

Они ходили вокруг и что-то делали со мной. Они воткнули иглу в вену у меня на бедре — им моя кровь понадобилась! Хватали меня руками. Тыкали какими-то странными штуками. Приклеили электроды к вискам:

— Смотри, Лонни, какая амплитуда! Мозг полностью активен, не угодно ли?

А Лонни смеялся, но нервно:

— Оно размышляет, как бы отвязаться и тебя сожрать!

И еще кто-то рядом сказал:

— Ему нужен укол обезболивающего.

Лонни и тот, кто обсуждал электрическую активность моего мозга дружно прыснули, и Лонни сказал:

— Доктор Дью, если вы думаете, что оно может издохнуть от болевого шока…

Дью осведомился — холодно:

— Лонни, вы хоть представляете себе ощущения от девяностопроцентного ожога?

А Лонни:

— Ой, доктор, это же не люди! Какая разница…

И Дью:

— Разница? Вот именно, в данном случае, очень невелика. Вы знаете, что количество нервных клеток, ответственных за тактильную чувствительность, у этих существ значительно превышает человеческое? Он должен очень страдать.

Тот, другой, сказал:

— Эта тварь убила столько людей, что я лично даже рад всем этим ее страданиям. Может, она почувствует, чего стоит на этом свете. За все надо платить.

А Дью:

— Я бы не стал подходить к существам, не являющимся людьми, с человеческими мерками. И в последние десять минут я всерьез усомнился в вашей профессиональной пригодности в качестве ксенобиолога. Возможно, мне стоило бы переговорить с координатором проекта.

Тогда они заткнулись и снова воткнули иглу мне в вену, теперь под колено. Я почувствовал, как в меня течет что-то чужое; дурная это была жидкость, но от нее боль стала отдаляться, отдаляться — и я заснул.

Я не выношу стадных наркотиков. Это обман, грязный подлог, люди всегда приходят в дурацкий восторг, если им удается ощутить что-то необычненькое, даже если потом они отупеют и подохнут — но я не выношу даже следа этой дряни в крови. И, тем не менее, в этой ситуации я простил Дью то, что он заставил этих гадов накачать меня наркотиками.

Я отдохнул от боли и начал потихоньку восстанавливаться. Ожоги залечиваются тяжелее всех прочих травм, но тоже залечиваются.

Они держали меня прикованным к столу в лаборатории. Их интересовал биологический материал, пробы тканей, пробы крови — они меня кололи и резали по живому, а потом смотрели, как у меня закрываются раны. Вскрывали меня живьём, тем разрезом, каким патологоанатом вскрывает трупы: от подбородка до лобка… здорово удивились тому, что увидели. Потом вырезали мою почку и пронаблюдали, как я ее регенерирую. Я уже хорошо знал все, что им интересно: я биологию любил, и себя порассматривал в тонких частностях, и людей, и посравнивал — но им же и в голову не приходило меня о чем-то спрашивать. Они нашли себе игрушку — идеальный объект для хирургических манипуляций. Того самого пациента, который не нуждается в анестезии, если хорошо зафиксировать, ну да… Я слышал их болтовню между собой. Они называли нас «паразитами на человеческой цивилизации». Ну да. А леопард паразитирует на обезьяньей стае. Они считали, что наш разум — «имитация». Забавно. Если возможна имитация разума, то что ж они себе-то хоть намека на разум не сымитируют? Но им я этого, понятно, не говорил.

Я молчал. Мне все время было больно, иногда — дико, нестерпимо больно. Дью долго не приходил, а остальные были только рады ткнуть меня поощутимее. У меня за несколько дней неподвижности все тело затекло и начались такие судороги в плечах, шее и пояснице, что слезы наворачивались. Я очень хотел поесть — на восстановление ушло слишком много энергии, мне нужна была новая кровь, строительный материал, который в ней содержался, без него я не мог привести себя в свою норму — но они, похоже, забыли, что живых существ, даже паразитов, нужно кормить.

А самое ужасное — я чуял тонкий выветрившийся запах своих сородичей. Мне даже казалось, что я сквозь эту отвратительную хлорку, спирт и прочую дрянь различаю еле-еле заметный запах женщины. Какой-то нашей женщины, над которой здесь измывались, как надо мной. И я их ненавидел с такой силой, что сам удивлялся. Никогда раньше настолько всерьез их не принимал.

Когда Дью объявился и устроил им разнос, я почти обрадовался. Я его впервые увидел — глаза восстановились быстрее, чем тело, их не вырезали и не ставили с ними вивисекторских опытов — с удовольствием смотрел, как он бесится. Сам не хотел унижаться, но мило было, что кто-то выразил похожие эмоции.

Он говорил:

— Вы рассчитываете на объективные результаты, изучая истощенное существо?

А гадёныш с тонкими усиками поджимал губы и цедил:

— Доктор Дью, они не подыхают от голода. Им можно вообще жрать не давать — вы же знаете.

А Дью:

— Послушайте, Хопп, какова ваша конечная цель? Вас интересует новая форма жизни, с которой мы столкнулись, или вы пытаетесь свести с этим существом некие счеты за все страждущее человечество?

И Хопп снова цедил сквозь зубы:

— Вы же знаете, доктор Дью, есть мнение, хоть вы к нему и не прислушиваетесь, что вампиры все равно должны быть уничтожены по окончании эксперимента. Так какая разница, будет ли этот монстр сыт и доволен?

А Дью отвечал надменно:

— Я пока не буду спорить с позицией профессора Гелла. Для меня очевидно только, что лично вы — антропоцентрист, а потому ваша способность общаться с другими живыми существами стремится к нулю.

Хопп говорил:

— Люди — лучшее, что есть в мире.

А Дью возражал:

— Это спорно.

В общем, он переругался со всеми, кто тут работал, но мне в конце концов дали еды. Если можно так сказать. Они принесли старую холодную свиную кровь в какой-то пластиковой емкости с носиком, и дали мне пить. Меня корёжило от отвращения. Я был очень голоден, но не настолько, чтобы кидаться на это мерзкое хлёбово. Вот только Дью стоял рядом и смотрел так гордо, будто его осчастливил сомнительный факт моей кормежки — исключительно поэтому я попробовал. Назло его недоброжелателям.

Я глотнул, но глотку тут же перехватила судорога, а третье сердце выдало рефлюкс — и кровь выплеснулась обратно. Я не мог таким питаться. Я отвернулся. А Хопп радостно заверещал:

— Вот они, ваши благие намерения, доктор Дью!

Дью ничего не сказал, только обтер с меня кровь салфеткой. Когда он до меня дотрагивался, меня не бесило: он меня не лапал и не стремился причинить боль. Спокойно, с простыми практическими целями. Я даже не дёрнулся.

Хопп потом попал мне иглой в вену с четвертого раза, с миной и запахом абсолютного маньяка — я их много перевидал, это ни с чем не перепутаешь. А потом уволок препарат и больше в тот день не появился. Вечер наступал; они, в основном, работали часов до шести-семи пополудни. Я думал, меня пока оставили в покое, уже тихо в коридорах за дверью становилось — как вдруг услыхал, что открывается дверь.

И пахнет Дью, свежей раной и кровью.

Настоящей человеческой кровью, вполне тёплой — причём кровью Дью. Я подумал, что галлюцинирую.

Он подошёл. Зеленоватый с лица, левое запястье заклеено пластырем, в правой руке — аптечный пластиковый стаканчик объемом с четверть литра, наполненный кровью. И говорит:

— Ты меня понимаешь, правда? Хочешь пить?

Это смешно, конечно, было до невозможности, что человек со мной говорил, как с собакой или кошкой, но Дью, похоже, вообще не слишком хорошо себе представлял, что мы такое. Коллеги ничего толком не рассказали. Я ему улыбнулся, как сумел — восстанавливающиеся мышцы лица не хотели слушаться.

— Да, — говорю. — Ещё как.

Он поразился:

— Ты говоришь?!

А я:

— Кровь стынет.

Он мне протянул эту мензурочку, и я ее осушил одним глотком. Ну что тут можно сказать? Не то что обед — на четверть обеда не тянет. Кроха, у меня все внутри свело, как еще хотелось. Но я в жизни не видел, чтобы человек дал мне крови просто так.

Не за вечную жизнь, не за мое тело. Не в сексуальном зашоре. Потому, что я голоден, а ему это неприятно.

Мне захотелось сделать ему что-нибудь хорошее. Я вспомнил своего мэтра. Только к нему из всех людей чувствовал что-то сходное — но Бонифатио-то не знал, что я вампир, а Дью знает! Я поразился и сказал:

— Дью, хочешь, я расскажу тебе о нашей физиологии? Я знаю больше, чем твои болваны.

Его, по-моему, ужасно смутило, что я назвал его по имени и что предлагаю квалифицированный разговор. Его вид и его запах выражали примерно следующее: «Совсем ты не то, что я думал». Но если для меня стакан крови — это мало, то для него — вполне достаточно. Дью был довольно-таки тщедушным созданием — белобрысым и худым, без мускулов, можно сказать, да еще и полуслепым — очки носил. За суетой периодически забывал поесть, как я потом узнал. Короче говоря, не тот объект, чтобы спокойно дать вампиру выпить своей крови. Он сделал шаг, его повело, он плюхнулся на стул и говорит:

— Это очень интересно, я с удовольствием послушаю… только вот выпью водички…

— Лучше, — говорю, — красного вина и кусочек полусырого мяса. А потом приходи. Я подожду.

Потом мы вели совместные исследования. Я всегда интересовался биологией. Я знаю, что был Дьюхарду в работе идеальным партнером. Мы вместе изучали физиологию и психологию вампиров, а я лично изучал экстремальные реакции людей и их защитные системы. Раньше у меня никогда не было доступа к информационным сетям такого уровня и средствам защиты такого класса. Теперь доступ появился, и Дью невинно радовался, что у меня прорезался интерес к информационным технологиям.

А я хакерствовал помаленьку. И в рамках эксперимента учился некоторым вещам, которые могли бы мне пригодиться в обозримом будущем. Меня очень интересовали все возможные городские коммуникации — от канализации до электрических сетей. Схемы наводили на забавные мысли насчет самонадеянности стада и того, как просто взять людей за горло, что-нибудь чуточку поменяв в их обожаемых игрушках.

Без игрушек-то они были вполне такие же, как в хижинах. Только энергии и силенок поменьше, да еще и разучились выживать самостоятельно. Уже даже не добыча, а обычный корм. Из них элементарно делалась домашняя скотина. Их можно было бы разводить, как свиней — они бы даже не заметили, если взяться умеючи… да ими, собственно, и питались их собственные лидеры, только не так непосредственно, как мои родичи — высасывая у них время, энергию и деньги вместо крови — поэтому всех всё устраивало.

Вот когда я по-настоящему понял, что такое СМИ и зачем они нужны. Я вдруг осознал, что мы вполне можем снова стать богами. И стадо опять построит храмы и будет приносить жертвы, потому что его страх никуда не делся, а самостоятельности сильно поубавилось.

Любопытно, думал я тогда, много среди моих сородичей найдется желающих стать пастухами? Ведь хлопотно и неинтересно, хоть и выгодно… Мне потом случалось разговаривать кое с кем из своих о политике: для всех политика — штука скучная. Умники стада по этим разговорам делают вывод, что мы глупее людей; по-настоящему разумный Дью и кое-кто из этологов считали, что у нас мозги по-другому заточены. Политика нужна для управления стадом — нам-то, нестадным, она зачем, а?

Короче говоря, с меня было по уши довольно приятного сознанья — но действовать в этом направлении я и пальцем не шевельнул бы. Тем более, что высокие технологии и медицина привлекали меня сами по себе. Я люблю загадки.

Я окончательно поселился в лаборатории у Дью. За время нашей совместной работы он получил новый научный титул — и мой новоиспеченный профессор домой из института почти не уходил, спал на том самом диване, а я перетащил в свой угол тахту и этюдник. Не то чтобы очень удобно по нынешним временам, но вызывало у меня ностальгию по мэтру Бонифатио, я на неудобства не жаловался. Тем более что Дью заботился обо мне — чтобы мне в этом рабстве уж особенно худо не было.

Он даже говорил, почти как Бонифатио: «Ты, зверюга, настоящее сокровище — креативно мыслящий биокомпьютер с сумасшедшим быстродействием!» Кажется, он догадался, что я несколько падок на лесть — ну и чесал меня за ушами, фигурально выражаясь, при любой возможности. Но буквально — никогда не хватал руками, хотя иногда ему, похоже, очень хотелось. Я вызываю у людей — даже у лучших из них — лютые, тяжело поддающиеся контролю приступы умиления.

Зато он постоянно разговаривал со мной о жизни. Очень забавно.

Сперва я питался донорской кровью, а Дью думал, что это решает все вопросы. Я пил эту холодную гадость и помалкивал — из чистой благодарности — пока он торжественно не сказал: «Вот видишь, можно жить без убийств, правда?»

— Можно, — говорю. — Уныло, полуголодно, отвратительно — но можно.

Он опечалился.

— Я понимаю, что это нелепый вопрос… Но тебе, хищнику, никогда не было жаль людей?

— Мне жаль тебя, — говорю. — Разве ты не заметил? И потом, вы, люди, тоже убиваете для еды. Тебе бывает жаль то живьё, которое ты ешь?

— Я не убиваю, — возразил он и слегка смутился.

— Ну да. Ты покупаешь мертвое мясо в магазине. Но ведь оно когда-то было живое, ему тоже, я полагаю, жить хотелось… тебя это не смущает?

Он не мог не начать спорить:

— Все-таки, животные — существа бессознательные…

— Во-первых, большинство людей — тоже, — говорю. — Ты ведь не о разуме говоришь — об уникальности, о неповторимости, о том, что жертве больно, страшно, жить хочется… Думаешь, корове не больно и жить не хочется? И она не понимает, что такое смерть? Знаешь, она, быть может, не понимает, что такое молекулярный синтез или синхрофазотрон, но уж что такое смерть, понимают все. Я — хищник, да. Принципиальной разницы между человеком и коровой не вижу, разве что от коровьей крови меня воротит — она с моей несовместима. И мне бывает жаль и тех, и других — поэтому я выбираю из стада тех, кого не жалко, или тех, на кого интересно охотиться.

Дью промолчал и уткнулся в микроскоп. И я дожимать не стал. А на следующий день он принес мне поросенка. Живого поросенка.

Я смотрел на него и не мог решить, смеяться мне или беситься. А Дью сказал:

— Живая добыча для тебя.

Я посмотрел на эту маленькую свинью, от которой воняло свиньей — такую розовую, с толстой волосатой шкурой — посмотрел на Дью, растерянного, с какой-то болезненной гримасой — и улыбнулся.

— Дью, — говорю, — уноси тварь обратно. Мы с тобой обойдемся без убийств.

Он так вздохнул, будто у него гора с плеч свалилась. Ему не хотелось, чтобы я убил при нем. Он был чистоплюй и трус. Он не выжил бы в мире без цивилизации.

И я больше никогда не заговаривал при нем о том, что меня не устраивает еда. Из жалости.

Меня выпустили из фургона на территории военной базы.

Я видел такие места только в кино, но догадался. Была ночь, были слепящие прожектора, бетонное покрытие, вышки, забор, колючая проволока. Бетонные кубы строений. Огнемётчики, которые проводили меня за бульдогом. Укушенного куда-то унесли; не знаю, остался он жить или умер — мне все равно. Думаю, скорее, умер. Думаю, по приезде на базу был уже мёртв, хоть и не уверен.

В коридорах, по которым меня вели, пахло особой породой — сторожевыми людьми. Тяжелый, густой запах стада без самок, их ног, пота, адреналина, усталости, прелых тряпок, резины, железа… Эту вонь я не люблю. Она означает большое количество любителей причинять боль живым существам — не ради еды, а просто так. Скопление опасной добычи.

Но, как меня ни нервировала эта обстановка, я был привычно полуголоден и думал, что хорошо бы поосновательнее перекусить кем-нибудь теплым. К примеру, бульдогом. Но любой его огнемётчик тоже сойдет.

Сдерживался только потому, что не хотел их провоцировать. Не хотел больше гореть. Решил ждать удобного случая.

Бульдог открыл передо мной дверь. Я вошел.

За дверью оказался обширный кабинет, с рабочим столом, компьютером на нем и множеством какой-то пестрой шелухи на стенах — карты, диаграммы, фотографии, газетные вырезки, приколотые булавками с флажком на конце… Большая часть этих вырезок когда-то была частью бульварных газетенок; я заметил заголовок из таблоида: «Серийный убийца пил кровь своих жертв».

Хозяин этого кабинета собирал информацию о нас.

Сам хозяин, небольшой и немолодой серенький человечек в сером штатском костюме, бесцветный, с запахом альфы стада, неожиданно искренне улыбнулся и сказал мне:

— Рад тебя видеть. Меня зовут Дерек. Полковник Дерек. Будем работать вместе, малыш.

— Я тебе не малыш, — говорю. — И работать с тобой не намерен. У меня была другая работа.

— Не стоит нервничать, сынок, — сказал Дерек. — Я слыхал, что у тебя хороший интеллект и что ты легко общаешься с людьми — так пользуйся. Здешние медики, конечно, могут, им только дай, и на запчасти тебя разобрать, чтобы посмотреть, как это ты ухитряешься резво бегать с пулями в легких и позвоночнике — но мне бы очень не хотелось портить такое совершенство. Я надеюсь, что смогу отпустить тебя на свободу.

Мне стало смешно. Дью не мог, а этот, чьё дело — защищать стадо от опасностей, сможет. На волю. В пампасы. Убивать его подзащитных. Ага.

— Ты врешь, — говорю. — Причем — неумело и глупо.

Но у него глаза загорелись фанатичным огоньком. Он смотрел на меня нежно, очень нежно; я понял, что ему хочется меня потрогать, но не как похотливым стадным тварям, а так, как ласкают пса бойцовой породы или оглаживают приклад любимого оружия. От него не пахло случкой. Я его восхищал — но иначе, очень и очень своеобразно.

— Малыш, — сказал тем временем Дерек прочувствованно, — я говорю правду. Ученые держали тебя в клетке, а я… это будет то-ооненькая цепочка, ниточка, ты и не заметишь. И никаких сидений взаперти. И кормиться ты сможешь вкусно — как привык. И врать мне совершенно ни к чему — да ты и сам убедишься.

— Надо же, — говорю. — Я, дурак, решил, что это место принадлежит Министерству Обороны, а это Миссия Призрения Несчастных Вампиров… и за что же мне такая благодать?

— Малыш, — сказал Дерек страстно, — от тебя потребуется только одно: мы будем выбирать для тебя пищу. Договорились?

— Делаете из меня солдата? — спросил я, не веря своим ушам.

— Да, сынок, да, — он говорил уже совсем как с волкодавом, у него руки тянулись меня погладить. — Ты, золотце, непревзойденный солдат. Никакой шагистики не будет, не беспокойся. Дисциплины — самая малость… не так я глуп, чтобы пытаться дрессировать кошку хлыстом. Тебе и напрягаться не надо, чтобы стать отличным солдатом. Просто прислушивайся к своим друзьям — и все.

— Хорошо, — говорю. — Одно условие. Я голоден. Хочу выпить вот этого, — и показал ему на бульдога.

Ох, ты бы видел, какое у этого урода было выражение лица! Вытянутая обвисшая морда! Но он молчал, а его начальник спросил:

— Обязательно его?

— Да, — говорю. — Он приказал убить меня, у меня еще болят дыры от пуль. Я не могу работать с его союзниками. Если его не будет, тогда обещаю полный мир, любовь и взаимопонимание.

Дерек ухмыльнулся, показав десны, и кивнул.

— Давай, сынок. Ты у нас уникален, а таких, как он, за пучок — пятачок. Простую вещь без стрельбы сделать не мог… идиот…

Весело было: бульдог рвал пистолет из кобуры под мышкой, умолял и ругался, а Дерек наблюдал с каменным лицом, как я убиваю его подчиненного. А мне так хотелось убить этого гада, что я устроил это представление, со вкусом, кроваво… я на бульдоге отыгрывался за всех людей, мучивших и унижавших меня, когда я был совершенно беспомощен. И я отомстил ему за Дью — чему-то внутри меня было плохо от того, что Дью умер безвременно и насильственно. Когда я допил эту сволочь, мне стало тепло и спокойно — впервые за тот поганый год.

Дерек сказал:

— Ну вот и умница. Видишь, малыш, я готов идти на любые уступки. Теперь твоя очередь уступать. Мы ведь будем друзьями, правда?

— Нет, — говорю. — Я с пищей не дружу. Но подчинюсь, — и облизался.

Он расхохотался, хлопнув себя по бедрам:

— Шутник! Ну, давай, пойдем, закончим с формальностями — и я все тебе покажу.

Я пошел за ним со странным чувством. Он меня не боялся; не притворялся, что не боится, а вправду не боялся. Если Дью мирился с тем, что я вампир, из-за того, что я приносил ему пользу, то Дерек считал моей главной пользой именно то, что я вампир.

На самом деле, надо отдать ему должное, он знал, понимал, что делать, чтобы вампиру было… скажем, почти приятно с ним общаться. Я впервые видел человека, который страстно любил в моих сородичах их естественное поведение, их природу. Дерек готов был потакать и льстить мне, но за всем этим сюсюком я ощущал жестокую силу.

Он был больше всех знакомых мне людей похож на одного из нас. Я думаю, он сильно жалел, что родился человеком. Встреться я с ним раньше, при других обстоятельствах — многое пошло бы иначе.

В отлично оборудованной лаборатории два военных врача надрезали кожу у меня под левой лопаткой и всунули в разрез крохотный передатчик. С батарейку-таблетку от наручных часов. Через десять минут разрез закрылся, а я оказался пристегнутым на ту самую то-оненькую цепочку, о которой говорил Дерек — его операторы могли наблюдать все мои передвижения.

Я сильно подозревал, что у этой штуковины есть еще какие-нибудь гнусные функции, но проверять пока не рвался. Пока все было неплохо. Меня устроили очень хорошо — этакий номер люкс с ванной — и почти ничем не сдерживали. Я мог ходить по территории базы без конвоя. Дерек дельно считал, что я не буду нападать на кого попало, подожду — я и ждал, как повернутся события.

Я не знаток военных игр стада, но думаю, что база принадлежала какому-то весьма особому подразделению с очень особыми полномочиями. Дерек был хозяином жизни и смерти своих людей, а я казался себе той самой осью, вокруг которой всё тут и вращалось… Впрочем, иногда мне мерещился далёкий, еле заметный след запаха моих сородичей — возможно, я был не первым вампиром Дерека.

Ничего более определённого мне так и не удалось узнать.

Солдаты реагировали на меня по-разному, потому что обо мне известили не всех. Те, кто знал, что я вампир — проект «Ночная Тень» собственной персоной — боялись. Старались не шарахаться, но боялись до судорог: думаю, им рассказали о моих возможностях подробно. Те, кого не посвятили, хотя я ходил в камуфляжной куртке с бейджиком «Ночная Тень», реагировали, как правильная добыча — лезли с разговорами, стоило улыбнуться, а вывихнутых в смысле случки тут было куда больше, чем в городе. Я мог бы убивать десятками; меня останавливала только осторожность — за мной наблюдали.

Сейчас мне кажется, что неосведомлённые солдаты, по замыслу Дерека, исполняли роль приманки — на них он проверял мою лояльность. Я интуитивно чувствовал подвох; я был очень лоялен, а поймать меня на лжи ещё не удавалось ни одному человеку.

Я прожил на базе две недели — довольно насыщенное время. Дерек выполнил обещание — меня учили быть солдатом. Инструкторы, не глядя на меня, выдавали вороха полезной информации в темпе пулемётной очереди; меня учили водить вертолёт, пользоваться для засад вентиляционными шахтами и канализационными люками, взламывать замки и компьютерные пароли… Это было очень весело — они учили меня быть супервампиром, охотником в каменных джунглях на полубожественном уровне, а я слушал, проникался и восхищался ситуацией. Впервые в моей жизни еда сама объясняла мне, как её лучше готовить! И радовалась — радовалась, представляешь? — тому, как быстро я всё это схватываю!

Они учили меня стрелять, ха! Оказалось вполне забавно; инструктор по стрельбе причитал, что я — гений, что у меня вообще нет нервов, зато удивительный глазомер. Этот убогий на голову был готов облизать смазку со своей снайперской винтовки от большой любви — я ему очень нравился, поскольку нашел с его любимой игрушкой общий язык. Он не знал, что я не человек. Он даже порывался показать мне огнемёт — но этот предмет я не смог взять в руки. Меня передёргивало от одного запаха горючки: сразу вспоминалась дикая боль, слепота, беспомощность… Я-то знал, что нервы у меня есть… хотя и не торопился посвящать людей в курс дела.

Через пару дней я напомнил Дереку, что он обещал еды — и он лично проводил меня в какой-то тщательно охраняемый бункер. В четырёх метрах ниже поверхности земли, в маленьких камерах тут держали людей — каких-то бесноватых в форме без нашивок. Дерек отцепил мой бейдж и впустил меня в камеру, как змею в террариум, где сидит мышь; мне не нравилось, что за мной закрыли дверь, но чутьё подсказывало — выпустят. Я не для убийств пойманных врагов им нужен.

В углах у потолка я заметил телекамеры: Дерек собирался смотреть, как змея разделается с мышью. А саму мышь он представил усталым небритым человеком, от которого за версту несло страхом. Небритый сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и встал мне навстречу.

— Кто ты, брат? — спросил он хрипло. Говорил, как приезжие из южных провинций, смягчая согласные. Тут я впервые вспомнил о сварах стада на южной границе.

Этот южанин обманулся. На мне была такая же форма без знаков отличия, как и на нём.

— Пленник здесь, как и ты, — сказал я. Правду.

— Ты — здешний, — сказал он. — Тут боролся за свободу, брат?

В том, как этот несчастный принимал меня засвоего, было что-то трогательное. Я кивнул.

— Здесь — блок смертников, — сказал он.

Что я мог ответить?

— Я знаю.

Он взглянул больными глазами:

— Ты еще совсем мальчик… храбрый мальчик…

Я подумал — его тело разорвут пулями. Это больно и страшно. Ему уже сейчас больно и страшно ждать. Человеческое стадо снова убивает друг друга. Интересно, скольких своих сородичей убил этот, небритый? За что?

— Не стоит бояться неизбежных вещей, — сказал я. — Не надо. И не переживай из-за меня.

Южанин всхлипнул и прижал меня к себе. И я обнял его — и очень осторожно отключил. Мне не хотелось причинять ему боль. Он умер уже после того, как потерял сознание, а мне было как-то…

Грустно? Не знаю. Не понимаю. Странно. Его кровь — коктейль с адреналином — оказалась совсем неплохой на вкус, но пить было как будто тяжело и грустно…

Я решил, это потому, что он — не добыча, а жертва. Мне неприятно, когда люди выбирают мне еду. Должно быть приятно, льстить — вот, никуда не надо бегать, возьми и выпей — но почему-то не польстило.

Когда я выходил из камеры, Дерек сказал:

— Невкусно, малыш?

Я пожал плечами. Надо было что-то сказать, и я сказал:

— Не люблю привкус страха. От него кровь портится.

Почему-то это Дерека рассмешило. Он явственно сдержался, чтобы не похлопать меня по спине — молодец, что сдержался. Мне хотелось его убить. Просто так — я был сыт.

— Привыкай, сынок, — сказал Дерек, отсмеявшись. — Будешь выполнять задание — скорее всего, будешь пить, в основном, такое.

Я кивнул. Я уже начинал о чем-то таком догадываться… Погоди, говорить дальше или не надо? Мне кажется, ты не сможешь это опубликовать, если я продолжу.

Ну, как хочешь. Слушай.

Они сделали мне документы Анка, который еще недавно считался Южным Каитом. На моей памяти Анк становился отдельным государством раза три, а потом правителей Каита это начинало бесить, и они развязывали очередную войну, чтобы уложить Анк на лопатки и забрать его земли себе. Перед Огненными Годами Анк очередной раз отвоевал независимость; во время Мировой войны его раскатали в щебень, и Каит взял его почти без боя. Потом началась долгая политическая грызня, которая мало меня занимала. Честно говоря, я даже не помню точную дату, когда Анк отсоединился снова.

Теперь Каит, выждав некоторое время, опять решил прибрать его к рукам.

Если бы меня хоть немного интересовали стадные борения и бодания, я почитал бы газеты — взглянуть, как стадо мотивирует очередную бойню. Ну, знаешь — древние традиции, исконные земли, свобода, родина предков, посягательства на национальные святыни… Но я не забавляюсь такими вещами. Любая война идет за пастбища, корм и горючку для стада. Все прочее — человеческое враньё.

На данный момент войска Каита границу не переходили — что-то им мешало. Вожаки стад из разных земель договаривались между собой о неких условных нормах приличия; лидеры Каита не хотели выглядеть чересчур агрессивными в глазах соседей.

Впрочем, ты все это знаешь лучше меня. Вся эта политика — суета стада — шита белыми нитками. Люди не могут заявить прямо, что им нужны нефть, газ и территории — им нужно долго и изощренно описывать вымышленные цели, вроде восстановления неких идеалов и оздоровления обстановки.

Они искали повод не только обстреливать города Анка через границу или бомбить их с самолетов, но и ввести в него войска. Поводом должен был стать я… или, точнее, проект «Ночная Тень».

Разумеется, стадо Анка тоже не отличалось покладистостью. Военные преступники, которыми меня кормили во время инструктажа, организовывали диверсии и сеяли панику на территории Каита… Надо сказать: «Нашей общей родины», — да? Война как война. Стадо на стадо — пластают мясо тоннами, договориться нельзя. Жители Анка и… надо сказать: «Наши соотечественники», да? — ты ведь знаешь, как они друг к другу относятся. Ты ведь называешь южан «лёлики шепелявые»? А они наших сограждан зовут «трупоедами» — и это еще не самое сильное словцо.

Мне объяснили, что я должен сделать.

В столице Анка расположилось несколько дипломатических миссий из разных мест, а главное — офис Союза Справедливых, этой стадной организации, которая держит нейтралитет в любых войнах, собирает корм для голодных, лекарства для увечных — и никогда не успевает никуда толком, потому что бед всегда слишком много. Это были мои объекты.

— В сущности, ты можешь убивать кого угодно, малыш, — говорил Дерек, объясняя задачу. — Пусти им кровь, бросай трупы на видных местах, самое лучшее — если будешь убивать детей…

— Обычно я детей не убиваю, — говорю. — Они невкусные.

— Сынок, это тебе не ресторан, — ухмыльнулся Дерек. — Я предлагаю детей. Будет время — увечь тела. Но это — баловство. Главное — послы и справедливцы. Развлекайся с ними, как хочешь, только не прячь. Оставляй там, где сразу найдут. Пару раз напиши где-нибудь на стенке рядом «Убирайтесь вон!» — на их поганом жаргоне, конечно, и лучше — кровью. Если попадется девка из медицинской миссии — придумай с ней что-нибудь красивое. Раздень, выколи глаза, отрежь голову… Ну, чему я тебя учу, солнышко! Ты и так знаешь, верно?

Я слушал и понимал, как они собираются это использовать. Хозяева Дерека решили взять в сторонники весь человеческий мир с помощью СМИ. Они знают, что вампир может сеять ужас — и решили заставить меня сеять ужас с пользой, чтобы любая агрессивная выходка выглядела на моём фоне справедливым возмездием. Наблюдать за их игрушками мне было противно, но я молчал. Мне слишком хотелось на волю.

Мне показывали подробные карты — чтобы я хорошо запомнил, где что находится, и видеофильмы с экскурсиями по городу — чтобы я сразу почувствовал себя как дома. Мы не особенно любим путешествовать — привязаны к своим охотничьим угодьям; я смотрел и думал: а если встретится кто-то из местных жителей моей породы? Что я ему скажу?

Языкового барьера, разумеется, не существует. Я за свою жизнь общался с разными людьми и на разных языках. Но знание слов мне не поможет — как я объясню своему сородичу грязную охоту на его территории?

Дерек еще долго объяснял мне задачу. Я не стал ничего уточнять, решив, что буду действовать по обстановке.

Дерек и его люди были вполне уверены во мне, считая меня мирным и лояльным — для них я за время контакта стал ручной змеей, которую они кормили крысами. Разумеется, в террариуме змея ест то, что дают, но я ни одной минуты не думал, что и на свободе буду точно выполнять идиотские человеческие инструкции. Их иллюзии казались мне смешными — но авторы иллюзий воспринимали всё серьёзно. Честно считали, что приручили меня.

Ну-ну. Допустим, люди Дерека кормили меня и не держали взаперти, рассчитывая, что я это оценю. Но даже благодарность вовсе не означала для меня, что объект благодарности может мне приказывать — а никому из них я не мог быть благодарным.

Они хотели использовать меня в своих жалких целях. За что благодарить? Чем они поступились?

К тому же, на базе я стал замечать, что вечерами отчаянно скучаю по Дью. Мне хотелось с ним поболтать — о любых пустяках, до которых он был охоч. Я вспоминал, как мило он выходил из себя, когда я его дразнил, и как он вступался за человеческий род — и чем больше вспоминал, тем яростнее злился на Дерека и его подчиненных. В институте, несмотря на холодную донорскую кровь и дурацкие меры безопасности, мне было в чем-то лучше, чем на военной базе. Интереснее. Здесь мне приходилось возиться с человеческим оружием, которое я не люблю, и слушать занятные лекции о том, что я мог бы узнать и сам — но не находилось времени порисовать или почитать монографии по генетике и новейшим биологическим теориям.

У всего этого был один профит — скорая свобода. Я ждал и ждал. Мои сородичи — мастера засад.

Меня сбросили с самолета с парашютом.

Это очень неприятно, знаешь ли. Я не доверяю человеческой технике; я не представляю, что станется с моим телом, если парашют не раскроется — а вдруг я разобьюсь вдребезги, так, что не смогу полностью восстановиться, и буду умирать много месяцев в диких мучениях? А даже если и восстановлюсь — я не хотел больше мучиться… мне хватило одного раза.

Когда мне объясняли всевозможные технические подробности парашютных прыжков, я думал, что люди мило развлекают меня интересными историями теоретических знаний ради. Но всерьез — я совершенно такого не хотел.

Дерек уговаривал меня на парашют, как иной человек уговаривает кота запрыгнуть в транспортировочную клетку. Сюсюкал и называл меня «сынком» и «храбрым мальчиком». Я долго упирался; в конце концов, заставил себя думать, что это путь к свободе. Полетели.

Знаешь, откровенно говоря, я не люблю даже автобусов. У них слишком большая скорость, это противоестественно, а люди очень небрежны. Я видел, как эти железки с живьём внутри слетали с дороги, врезались в стены и в другие машины — и внутри оказывалось кровавое желе с осколками костей. Какая мерзость, в сущности! Моим сородичам такого не надо.

Обычно я хожу пешком. Хожу быстро, могу пройти много, свою охотничью территорию обхожу по периметру за два дня, даже сейчас, когда Хэчвурт изрядно разросся. Зачем играть в рискованные стадные игры, которые могут причинить сильную боль на ровном месте, без всякой выгоды?

В самолете я страдал. Очень неприятно. При взлете, от перепадов давления, в ушах и под челюстью делается скверно, мутит — и отвратительно сознавать, что под этой консервной банкой, в которую тебя запихнули, вообще нет опоры. Я сидел и думал, что Дью не потащил бы меня в самолет, скажи я, что это совершенно мне не нравится — а Дерек, бешеная скотина, плюет на все, кроме успеха своего дурацкого плана.

Но прыжок — это гораздо хуже полета.

Когда они открыли люк, я подумал, что им не удастся вышвырнуть меня отсюда ни за что. Я не птица, чтобы летать, и не человек, чтобы рваться сломать себе шею. Ночной ветер выл и казался плотным, как вода под большим напором; внизу была мутная темнота — чужая. Я вцепился в края люка — сомневаюсь, что человек мог бы разжать мои пальцы, не переломав — и укусил первого, кто до меня дотронулся.

Вкус его крови меня приободрил. А этот идиот начал истерически орать, что я трус и подонок, срываю их операцию, предатель — и размахивать пистолетом.

Дерек его окоротил, пообещал трибунал — и снова принялся уговаривать меня. Малыш, золотко, это быстро, безопасно, легко, парашют раскроется сам, только падай, как на тренировках, и не забудь спрятать купол, не волнуйся, всем страшно в первый раз — в таком духе. В конце концов, мне стало так смешно и противно, что я справился с нервами и шагнул туда, в гудящие черные небеса.

Падать было отвратительно, но когда раскрывшийся купол рванул меня вверх, я сразу успокоился. Дальше было уже совсем легко — люди научили меня правильно приземляться, надо отдать им должное. Парашют я свернул в тугой узел, сунул в расщелину под корнями дерева и забросал ветками и листвой — они меня сбросили в окрестностях столицы Анка, в перелесок.

До города я дошел к утру.

Уже вечерело, зоопарк закрывался, когда я вышел на улицу снова. Вот тут и проявился Дерек.

Они врезали мне под лопатку электрическим разрядом. Напомнили о себе.

От неожиданности я дернулся и схватился за бок. И девица, проходящая мимо, сделала шаг ко мне и спросила: «Тебе плохо? Сердце?»

— Спасибо, — говорю. — Нет, всё в порядке. Так, прихватило что-то… может, невралгия.

Её вопрос привел меня в ярость — потому что мне было больно. Я подумал, что сейчас убью её… и меня остановила очень простая и забавная мысль.

Дерек уже имел дело с вампирами. Он кое-что о нас знает. Испытывая боль, мы раздражаемся, а в раздражении можем атаковать первого встречного. Это — провокация. Он пытается заставить меня действовать.

И я убью человека, который меня пожалел. Посреди улицы, быстро и грязно, и брошу труп прямо тут, потому что мне придется убегать.

Я не сделал всего этого именно потому, что этого от меня хотел Дерек. А девка спросила:

— Тебе всё ещё больно? Ты на меня так смотришь…

От неё повеяло… вкусненько запахло, в общем. Хорошей едой. Я ей понравился — а у меня все внутренности скрутило от противоречивых чувств. Я подумал, как бы это было чудесно, вкусно, по-старому… и я подумал, что дурища после моего ужина умрёт.

Это было смешно и глупо. Я убивал их десятками — и совершенно не задумывался, а тут вот… Я ощутил нечто вроде презрения к себе и запустил старый сценарий.

— Ты — единственная, — сказал я и улыбнулся. — Знаешь, мне хочется тебя нарисовать. Я художник, видишь ли. Мне будет очень приятно, если ты мне попозируешь.

И всё. Она улыбнулась в ответ, я сказал ещё кое-что, дальше уже можно было спокойно продолжать по накатанной колее, но меня по-прежнему что-то останавливало.

Девка бы пошла со мной куда угодно, а я пошёл с ней в кафе. Купил ей мороженое и нарисовал её — плохо, при очень скверном свете, при тусклой лампочке «для создания уюта». Она пахла едой и ела еду, а я был голоден и устал; я слушал её болтовню, смотрел на её восхищённое личико — и мне было тоскливо.

— Мне кажется, что тебе нужна помощь, — сказала она в конце концов.

— Ты всем помогаешь или только тем, кто тебе симпатичен? — спросил я.

— Моя работа — всем помогать, — сообщила она. — Я — медсестра из Союза Справедливых, тут миссия за углом… а ты не хочешь поужинать?

— Хочу, — говорю. — Тобой.

Она захихикала, замахнулась на меня ложечкой. Я сидел и злился на неё. Как можно быть такой дурой — рассказывать всё первому встречному диверсанту? Мало вас убивают, стадо?

— Мне нужна помощь, — говорю. — Правда. Ты мне поможешь?

— Если намекаешь на постель, — хихикает, — то не сегодня. Я не такая.

Попыталась обмануть моё обоняние. Чем дольше мы сидели, тем она приятнее пахла; она была блондинка и, как все блондинки, источала нежный, молочный, карамельный запах. Она раскрылась совсем — и я решился.

— Мне нужна медицинская помощь… но в городе я чужой. Ты ведь не боишься крови?

— Нет…

— Вот и славно, — говорю. — Мы пойдём к тебе, и ты… сделаешь одну вещь. Это — как разрезать нарыв. А я обещаю больше не намекать на постель.

Она одновременно рассмеялась и нахмурилась.

— Даже жаль… ну хорошо, пойдём, — и дальше всё было по моему классическому охотничьему сценарию, с одной-единственной крохотной разницей.

Я не собирался убивать эту девицу, даже если очень проголодаюсь.

Я проработал в медицинской миссии Союза Справедливых четыре года, пока Нази не умерла от инфаркта. Это было не самое худшее время в моей жизни.

Нази родилась за Океаном, в Республике Хануш. В молодости она была подающим серьёзные надежды хирургом, но потом ей, как и Дью, показалось, что бед и зла в мире многовато. Она вступила в Союз Справедливых и стала ездить по самым неудачливым местам мира, обучаясь всему, что может пригодиться в катастрофе, на войне или в других дрянных случаях. К своим шестидесяти годам Нази стала редкостным врачом-травматологом самого широкого профиля — и её команда верила в её сверхъестественные способности.

В команде Нази я был помесью спасателя и ассистента. Мне неожиданно понравилось так работать — было интересно и вызывало что-то вроде азарта: удастся вытащить хоть кого-нибудь на этот раз или нет. Медики со спасателями из Союза Справедливых на меня надышаться не могли — я успевал обшарить упавший и горящий самолёт до взрыва, вытаскивал людей из-под завалов и определял по запаху концентрацию ядовитого газа лучше, чем химические анализаторы. Меня забавляло использование для справедливцев той информации, которую мне выдали вояки Дерека, чтобы я их убивал.

Но самое забавное заключалось в том, что спасатели Нази через некоторое время знали, что я вампир. Поголовно.

Они меня абсолютно не боялись и не спешили никому сообщать. Нази намекнула, что военные имеют на меня виды — и команда решила, что шиш с маслом военные получат. К тому же частенько мне приходилось вытаскивать и справедливцев, случись им ошибиться — так что теперь люди были мне благодарны.

А из благодарности они меня кормили.

Моя роскошная жизнь с дорогими человеческими игрушками закончилась, когда я получил струю напалма в лицо. Никакого шика в мотании по всему свету, конечно, не было — но люди Нази разбивались в лепёшку, чтобы я не чувствовал себя погано. В частности — они давали мне крови. Я был достаточно сыт, чтобы владеть собой, и довольно быстро научился выпивать из одного человека не больше стакана, чтобы тот потом мог спокойно восстановиться.

С лёгкой руки Винса, моего нового приятеля, спасателя и громадного человеческого мужчины, способного приподнять завалившийся набок автомобиль, это называлось «донорство в пользу Эри» — для них я был Эри Арконе. Винс считал, что кормить меня забавно и небесполезно для здоровья, если взяться умеючи. Я же старался не показывать людям жало. Хоть Винса, к примеру, оно страшно забавляло и он прозвал меня Москитом — большинству людей всё же было неприятно смотреть. Нази составила график — но некоторые девицы были не прочь его нарушить: им парадоксальным образом нравилось, когда я ими питался. Чтобы выглядело красиво и романтично в понимании девиц, я выпускал жало чуть-чуть и пил из вены на запястье или у сгиба локтя, прижимаясь к коже губами. Люди ухитряются найти сексуальные удовольствия в вещах, ничего общего с сексом не имеющих — девицы играли со мной в ночной кошмар в старинном замке, а от этой игры таяли и млели, уверяя, что мой укус напоминает «потусторонние поцелуи». Я привык и не раздражался, когда люди тискали меня. У нас постепенно образовался забавный союз существ разных видов, в высшей степени терпимых друг к другу.

Когда же Нази узнала, что я довольно легко ставлю диагнозы по вкусу крови, меня стали использовать с утроенной интенсивностью. Я всё время был занят, у меня не оставалось времени на тоску… Тогда мне хотелось быть человеком, представляешь? Я всё время жил среди людей. Я сам изображал человека, научившись даже чувствовать от этого удовольствие.

Я много разговаривал… мне в то время нравились люди. Общество справедливцев отчасти заменило мне Дью… хотя, честно говоря, я многое отдал бы за то, чтобы поговорить именно с ним. Впрочем, мне доставляло большое удовольствие общество Нази. С ней не обязательно было говорить — рядом с ней было уютно просто сидеть, как когда-то — рядом с мэтром Бонифатио.

Когда находилось время, я рисовал. Из-за мыслей о Дью я нарисовал историю в память о нём… ты, наверное, видел мультфильм «Снисходителен к злу»? Ну так вот, Проф — это и есть Дью, фактически его портрет. Я рисовал Профа в разных ситуациях и вспоминал, как Дью улыбался, как сердился, как огорчался… как у него очки сползали на кончик носа, как в раздумье он себе чёлку приглаживал сверху вниз… Ну да, Ядовитый Народ — это и есть вампиры, именно. Я вполне намеренно их нарисовал нелюдями, почти монстрами — но с выразительными мордами, чтобы изобразить их чувства — чтобы было видно, что есть у них чувства. Так что — Гхек — это я, увы, увы… злая карикатура на себя самого…

Ты ревел, когда Профа расстреляли люди Капитана Эшли? Тогда у меня получилось то, чего я добивался. Я хотел, чтобы вы ревели. Я завидовал людям, мне хотелось уметь плакать о потерях — я замечал, что от таких слёз вам легчает. Я хотел, чтобы вы оплакали моего Дью… раз уж я сам не могу.

Впервые очень хотел издать этот комикс. Впервые рисовал именно для того, чтобы люди увидели. Вспоминал, как Дью пытался пристроить тот, старый комикс, с умирающим вампиром — а ведь то было совершенно неважно. А это — важно.

Потому что стаду было бы гораздо легче жить, если бы в нём почаще рождались такие люди… может, оно бы перестало быть стадом… Ну… это дурная философия. От людей нахватался.