Стоял чудесный летний день. Учебный год закончился, а вместе с ним закончилась история Лизы и Максима. Но вскоре началась новая история и завязался еще один роман.

Лиза и Максим сидели на лавочки, ели мороженое и разглядывали прохожих.

— Смотри. — Она потянула Максима за рукав: по аллее шли Юля и Марина.

— Что? — не понял Максим.

Юля и Марина всегда и повсюду были вместе.

Марина была брюнеткой, а у Юля — блондинкой. Ее волосы были настоящего соломенного цвета — просто чудо. Туся называла их АББА, а Максим — Чай с Молоком.

— Чай с Молоком, — улыбнулся Максим.

— АББА, — подтвердила Лиза.

Юля и Марина жили в одном подъезде: Марина — на пятом этаже, а Юля — на втором. Они с отличием закончили этот учебный год и перешли в восьмой класс.

— Они нас не заметили, — сказала Лиза.

Девочки были увлечены разговором и правда ничего вокруг не замечали.

— Юля, — строго сказала Марина, — Ежов — хулиган и двоечник!

— Ерунда, — ответила Юля, — в каждом человеке есть что-то хорошее. — Он избил Петрова!

Юля была человеком рассудительным и уравновешенным, но редкое упорство, которое так помогало в учебе, в жизни иногда мешало.

— Юля, ты сошла с ума!

Но доводы разума не действуют, когда тебе четырнадцать и ты влюблен.

— Марина, он меня поцеловал.

— Юля, — всплеснула руками Марина, — тише!

Так началась эта история.

А теперь посмотрим, что произошло накануне.

Тридцать первого мая в ночном клубе «Кашалот» должна была состояться дискотека для выпускников школы. К этому событию готовились заранее. Для многих это была первая ночная дискотека. «Кашалот» пригасил на праздник известных диджеев. Обо всем этом говорили по радио и писали в журналах.

— Здорово, — как-то сказал Юля. — Вот бы пойти.

— Даже не мечтая, — ответила Марина. — У нас нет приглашения.

Но в переходе раздавали флаеры.

— «Ночной клуб „Кашалот“… — пробурчала Юля, разглядывая разноцветный флаэр. — Бесплатный вход для Вас и Вашего друга». Вот это да!

— Меня не отпустят, — сказала Марина. — Бабушка с ума сойдет.

До того как выйти на пенсию Генриетта Амаровна преподавала английский язык. Студенты всегда ее боялись, но внучку Генриетта Амаровна баловала. Баловать — это не значит многое позволять. Бабушка покупала Марине подарки и кормила пирожными — на этом баловство заканчивалось.

Как это обычно бывает с теми, кого в детстве кормит пирожными, Марина часто плакала, обижалась на маму и ссорилась с Юлей. Если Юля пойдет одна, Марина обидится. Это ясно.

Юля, как она сама говорила, плакала раз в год — и то, когда нельзя не плакать. И это был как раз тот самый случай. Если она пойдет, Марина никогда ей этого не простит. Выходит, она не идет. Глупо и обидно.

— Может, разрешат? — спросила Юля.

— Нет. Ты же их знаешь.

Юле страшно захотелось сладкого, и на углу у выхода из метро она купила мороженое.

— С кем ты пойдешь? — спросила Марина так, как будто Юля действительно решила идти.

В се голосе было столько обиды, столько тоски и презрения…

Как мы уже сказали, волосы у Юли были соломенного цвета, настоящего соломенного цвета. Ей никогда не приходило в голову отправиться в парикмахерскую и сделать модную стрижку. Она всегда носила длинные волосы, и это ей шло.

Сдержанная и аккуратная, в свои неполные четырнадцать лет Юля выглядела немного старше. У нее было бледное, слегка вытянутое лицо, а серые глаза всегда смотрели на собеседника с оттенком недоумения.

Когда умерла ее мама, Юле было всего три года. Папа, Александр Иванович, был хирургом, работал в больнице и приходил поздно. Он, как умел, окружал Юлю заботой, но заменить ей мать он, конечно, не мог.

Понимая это, Генриетта Амаровна, бабушка Марины, и Елена Викторовна, Маринина мама, помогали Юле по хозяйству.

Евгений Николаевич, Маринин папа, был физиком, доктором технических наук. Больше физики и шахмат он любил только Марину, но это была не единственная его страсть. Евгений Николаевич был не прочь выпить и подолгу пропадал неизвестно где, а потому ему часто влетало от Елены Викторовны и Генриетты Амаровны. Нельзя сказать, что Александр Иванович ему сочувствовал, но из мужской солидарности иногда за него заступался. Если ему и было по-настоящему жалко, то скорее Елену Викторовну. Он говорил, что она умная, добрая, красавица. А Елена Викторовна только смеялась в ответ и махала рукой.

«Папа у меня что надо», — любила говорить Юля. Александр Иванович оберегал ее, как редкий цветок. Однако чрезмерная забота казалась ему худшим из зол. Предоставив Юле свободу, он тем самым уберег ее от многих опасностей. У них были простые, доверительные отношения. И Юля умела это ценить. Если Александр Иванович говорил «нет», она уже не могла сказать: «Папа, пожалуйста…»

— Пожалуйста, папа, — сказала Юля. — Это совершенно безопасно.

— С кем ты идешь? — спросил Александр Иванович.

Юля загадочно улыбнулась.

— С мальчиком?

Юля молчала. Коля Ежов, фантазер и выдумщик, единственный в мире Коля Ежов, только Коля Ежов и никто другой — достоин такого подарка. Но было уже пять, а Юля так ему и не позвонила.

«Вот сейчас пообедаю, — думала она, — а потом позвоню… Вот сейчас поглажу платье, выпью чаю, посмотрю телевизор, а уже потом позвоню».

— Если с мальчиком, — сказал Александр Иванович, — тогда ничего, можно.

Коля Ежов, хулиган и двоечник, с трудом перешел в восьмой класс. Незадолго до окончания учебного года его поведение обсуждали на педсовете.

— Что делать, — начал Кахобер Иванович, самый лучший на свете классный руководитель, русский язык ему не дается.

Когда Марине исполнилось четыре года, ее дедушка купил летний дом в Загорянке. Там же, в Загорянке, купил дом и Юлин папа.

Теперь, когда наконец началось лето, Александр Иванович взял отпуск и решил вместе с Юлей отправиться на дачу. Марина тоже ехала — с мамой, папой и Генриеттой Амаровной.

Александр Иванович отремонтировал разбитые «Жигули» и с нетерпением ждал воскресенья. Елена Викторовна, мама Марины, отказалась составить ему компанию. У нее начался отпуск, и она решила не ждать воскресенья, а уехать в пятницу.

Евгения Николаевича отпустили с работы только в пять, так что, пока добрались до места и поужинали, уже стемнело.

Утром первой проснулась Генриетта Амаровна. Через пятнадцать минут был готов завтрак.

— Бабушка, ты что, с ума сошла? — сказала Марина, гремя умывальником и разбрызгивая вокруг себя воду. — Восемь часов.

Но Генриетта Амаровна была настроена решительно. Этого дня она ждала полгода. Полгода шли переговоры. Дед хотел, чтобы они посадили дерево, но какое — не сказал. Евгений Николаевич считал, что нужно посадить сосну, потому что это было его любимое дерево. Генриетта Амаровна настаивала, что сосна — дерево заурядное, а вот дуб — это благородно.

— Разумеется, дуб. Это же очевидно.

— А я думаю, сосна.

— Нет, дуб.

— А я говорю, сосна.

Никто не знает, как долго это могло продолжаться, но однажды в спор вмешалась Марина. Она посмотрела на папу, потом на бабушку и наконец сказала:

— Яблоня.

Елена Викторовна обычно не принимала в этом участия, но поскольку она все равно проходила мимо, то не могла не согласиться с дочерью. Дело в том, что у сарая, где следовало посадить дерево, раньше росла именно яблоня.

— Это разумно, — согласилась Елена Викторовна. — Конечно, яблоня.

— Точно, — подхватили остальные. — Как это мы сразу не догадались?

А Марина сказала:

— Эх вы, что бы вы без меня делали.

«Не понимаю, почему нужно работать в воскресенье?» — обиделась Елена Викторовна, когда накануне папа сказал, что ему нужно в Москву. «Я дежурю, — ответил Евгений Николаевич. — Что тут такого?» — «Можно подумать, — перебила его Елена Викторовна, — что ты работаешь не в НИИ, а на станции „Скорой помощи“».

Когда Марина проснулась, папа уже уехал. Пока бабушка готовила завтрак, она бродила по саду.

Теперь у сарая росла маленькая яблоня. Марина подумала, что однажды дерево вырастет, и на нем появятся плоды. Ее внук, проходя мимо, сорвет яблоко и с любовью подумает о тех… О ком?

«Юля, наверное, уже приехала», — вспомнила Марина. Она было бросилась к калитке, но Генриетта Амаровна ее остановила:

— Муся, завтракать.

И бабушка помахала ей рукой так, словно Марина была капитаном, а Генриетта Амаровна встречала ее на берегу.

— Му-у-ся.

И они сели завтракать.

Толкнув ветхую калитку и едва не споткнувшись о ведро, до краев наполненное прозрачной колодезной водой, Марина поднялась на крыльцо и хотела постучать в дверь. Но В этот момент дверь открылась сама, и на пороге появился Александр Иванович, красивый и мужественный, в клетчатой рубашке с короткими рукавами и кремовых брюках. Он только что вошел.

— Привет!

— А где Юля? — спросила Марина, едва не забыв поздороваться.

— Юля в Москве, — сказал Александр Иванович, и лицо его приняло виноватое выражение.

— Как в Москве? — удивилась Марина.

— Сказала, дела, — вздохнул Александр Иванович. — Какие у нее могут быть дела?

— Она приедет?

Александр Иванович ничего не ответил, только развел руками.

— Подожди…

— Но Марина уже бежала к калитке, размазывая по лицу слезы.

Нет ничего обиднее предательства, но она этого так не оставит. Она все скажет Юле, все — пусть знает. А про клад не скажет. Ни за что на свете не скажет.

Никогда раньше Юля не жила одна. Теперь, когда папа уехал, она вдруг почувствовала себя маленькой и одинокой.

Юля поставила на плиту кастрюлю с водой и включила телевизор. Рискуя своей карьерой, доктор Росс настояла на пересадке сердца и так спас ребенка. Юле нравился Джордж Клуни и его герой доктор Росс. В ее комнате над пианино висел цветной плакат с изображением Джорджа Клуни в фильме Квентина Тарантино «От заката до рассвета». И когда она сидела в кресле или разыгрывала этюд Шопена, их взгляды встречались. Он смотрел на нее одобрительно и улыбался, а ей казалось, что нет у нее никого ближе. «Он такой красавец», — думала Юля. На его фоне Коля Ежов явно проигрывал. Она старалась избегать подобных сравнений, но это было не так просто, потому ЧТО Коля ни на минуту не выходил у нее из головы.

«Подумаешь, доктор, — сказала себе Юля. — И даже не доктор, а так, детский врач — это все равно, что фельдшер или ветеринар».

Тут как раз закипела вода, и Юля бросила в кастрюлю пельмени. В этот момент в дверь позвонили.

Юля на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок.

— Марина?!

«Она не в духе», — подумала Юля, разглядывая ее раскрасневшееся, мокрое, от слез лицо. Так она стояла, припав к двери, но потом подумала, что Марине с той стороны видно, что в глазок смотрят. Юле стало неловко, и она открыла.

Как ни странно, Марина не бросилась на Юлю с кулаками и не заплакала, а только тихо спросила:

— Можно?

Вид у Марины был грустный и испуганный.

— Марина, что случилось?

Глупый вопрос. Разве это не она обещала Марине, что сегодня с Александром Ивановичем приедет на дачу.

— А я как раз пельмени варю, — сказала Юля, — Будешь?

Она честно разделила пельмени пополам и достала из холодильника сметану.

— Что-то случилось? — спросила. Юля, чтобы как-то начать разговор.

— Нет, ничего. — И Марина задумчиво отправила в рот дымящийся пельмень.

— Ты из-за меня приехала?

— Из-за тебя. Хотела, чтобы ты знала, что я о тебе думаю, — улыбнулась Марина.

Откуда это спокойствие? Юля проглотила пельмень, и обожглась.

— Черт!.. Кто-то умер?

Марина часто плакала по поводу и без повода — это было обычное для нее состояние. Но теперь она была спокойна, слишком спокойна. Выходит, что-то случилось.

Но Марина не ответила, а вместо этого спросила:

— Ты сегодня видела моего отца?

— Видела, — сказала Юля и немного смутилась.

Она действительно видела сегодня Евгения Николаевича — И он шел с женщиной. Наверное, это была его сотрудница, а может, двоюродная сестра из Самары, потому что Юля слышала, что в Самаре у Марины есть двоюродная тетя. Но почему-то Юля решила не говорить, что он был не один. Может, это была паспортистка? У нее похожая прическа. Ерунда. Юля видела Евгения Николаевича со спины, но в женщине, которая шла с ним рядом, она без труда узнала Людмилу Сергеевну. Можно сколько угодно себя обманывать и уверять, что это была паспортистка и Евгений Николаевич случайно встретил ее во дворе, — И все-таки это была Людмила Сергеевна, она же Кошкина Л. С., или просто Кошка. Это была она.

Людмила Сергеевна Кошкина, завуч и страшная зануда, считала школу, где она преподавала физику, уникальной, а свои заслуги в сфере образования выдающимися. Однако Юля так не думала. Она всегда терпеть не могла Людмилу Сергеевну, а та, в свою очередь, не любила Юлю.

Юля, староста класса, всегда и со всеми была в хороших отношениях — к этому ее обязывало положение, а может, это просто были свойство ее характера. Но на Людмилу Сергеевну это ее качество не распространялось. Юля была воспитанной девочкой, но на уроках физики она не просто разговаривала вслух и грубила Людмиле Сергеевне: она как ни в чем не бывало могла встать посреди урока и, не говоря ни слова, выйти из класса, а потом, также не говоря ни слова вернуться. Людмилу Сергеевну это приводило в бешенство, и она хотела отомстить. Но ставить Юле двойки были не за что. Юля щелкала задачки как орешки. При этом становилась все более неуправляемой.

«А что я могу сделать? — говорил директор, когда Людмила Сергеевна приходила жаловаться на Юлю. — У нее хорошая успеваемость. Она — староста класса». И Людмила Сергеевна уходила ни с чем. «А что думает об этом Кахобер Иванович? — спрашивал директор. — Кахобер Иванович — опытный педагог, дети его любят. Поговорите с ним».

«Людмила Сергеевна, дорогая, — говорил Кахобер Иванович, расплываясь в улыбке, отчего его усы шевелились — вы — жертва своей красоты». Он объяснял это так: Юля видит в Людмиле Сергеевне соперницу, потому что Коля Ежов в нее влюблен. Людмиле Сергеевне нравилось такое объяснение, но оно ее не вполне устраивало. И тогда Кахобер Иванович предложил научную версию. «Свойственная этому возрасту раздражительность, — как-то сказал Кахобер Иванович, с важным видом прохаживаясь по классу и по привычке, унаследованной от предков, стараясь произвести впечатление на Людмилу Сергеевну, — неуверенность в себе, тяжелые разочарования — ребенок пытается как-то это объяснить. А чтобы объяснить, он находит врага, человека, в котором видит причину своих несчастий, — так легче. Вы — ее враг». — «Я — враг?!» — И, хлопнув дверью, Людмила Сергеевна выбежала из класса. Оставшись один, Кахобер Иванович улыбнулся в усы, сложил в портфель тетради и отправился домой. Он плотно поужинал, открыл «Психологию подростка» и предался раздумьям. А между тем он мог бы не тратить времени впустую, а просто спросить у Юлю, что она обо всем этом думает. И она бы ответила без церемоний: «Кошкина — стерва». Как раз об этом думала сейчас Юля, забыв про пельмени и про Марину, которая сидела напротив грустная и, как ей казалось, никому ненужная.

— Знаешь, — сказала Марина, — можно, я сегодня у тебя останусь?

— Конечно — спрашиваешь. А папа не обидится?

— Марина равнодушно пожала плечами, и ее лицо изобразило презрение.

Евгений Николаевич не знал, что она собирается в город. Нельзя сказать, чтобы он обрадовался ее приезду: сначала он как будто даже не хотел пускать ее в дом, а потом, затолкав на кухню, нервно смеялся и говорил неестественно громко. Марина сказала, что приехала из-за Юли.

«Вот и хорошо, — обрадовался папа. — Юля наверняка дома. А мама знает, что ты сегодня не приедешь?»

«Что?!»— сказала Елена Викторовна, когда Марина объявила, что едет в город. Она лучше собственноручно убьет свою дочь, чем позволит ей на ночь глядя ехать одной в электричке. «Я позвоню папе; и он меня встретит». — «Хорошо. Но чтобы завтра ты была тут». — «Я приеду через неделю», — сказала Марина.

Елена Викторовна чуть не упала в обморок.

Ей здорово влетело — и все-таки Марина уехала. Папа не слишком ей обрадовался, и это расстроило ее окончательно. Наконец она отправилась к Юле. «У нее Ежов, — думала Марина, пока спускалась с пятого этажа на второй, — ей не до меня. Никому я не нужна».

И она села на ступеньку, закрыла лицо руками и заплакала.

— Знаешь что, — предложила Юля, — оставайся у меня.

Марина смотрела на нее с недоумением. Разве они только что не договорились?

— На все это время, — объяснила Юля, — пока нет папы. Будем жить вдвоем.

— Вдвоем?

В половине первого Марина позвонила папе и сказала, что, пока Юля одна, она будет жить у нее: — Что за идиотская идея?

— Пожалуйста, — перебила его Марина, — когда мама позвонит, скажи, что я пока поживу тут, хорошо?

— Во-первых, мама не разрешит, — сказал папа, — а во-вторых, две маленькие девочки не могут жить вдвоем. И я тоже не разрешу. — Он немного смутился. — Я не разрешаю.

— Во-первых, — ответила Марина, — мы не маленькие.

«А во-вторых, — хотела сказать она, — я не спрашиваю твоего разрешения».

Хотела сказать, но не сказала.

— Пожалуйста. И потом, ты же все время будешь рядом.

— Марина, у тебя есть дом.

— Папочка, пожалуйста.

— Хорошо, — согласился Евгений Николаевич. — но каждый день буду вас навещать.

— Ура! — закричали Юля и Марина.

А Евгений Николаевич сел смотреть футбол — один.

Пока Юля была в душе, Марина приготовила яичницу.

— У отца есть женщина, — сказала Марина, когда они сели завтракать.

Юля растерялась. Она встала, неловко толкнув стол, включила газ и поставила на огонь пузатый, сверкающий выпуклыми боками чайник, в котором, как в зеркале, отражались клетчатые занавески и двухэтажный холодильник, похожий на омнибус.

— Когда я вчера пришла домой, она была там. Юля молчала. От ветра занавески шевелились, и казалось, что там, за занавесками, кто-то спрятался и подслушивает.

— Любовница — не иголка, — сказала Марина, ее в рукаве не спрячешь.

И в том, как она это сказала, было что-то колючее и металлическое, какая-то жестокая правда, что-то такое, отчего в одно мгновение мир перевернулся с ног на голову.

Юля представила, как Евгений Николаевич и Людмила Сергеевна в неглиже бегают по комнате и в спешке собирают вещи. Наконец он заталкивает ее в шкаф, накидывает на плечи халат и идет открывать. С него градом льет пот. Он открывает дверь, и тут выбегает Людмила Сергеевна, потому что она забыла в прихожей туфли.

— Ты ее видела? — осторожно спросила Юля.

— Нет, но она была там.

Юля не сразу нашлась что сказать. Засвистел чайник. Юля выключила газ и достала из шкафа банку варенья — подарок Елены Викторовны.

— С чего ты взяла, что там кто-то был? — наконец спросила она. — Видела.

— Видела что? — не поняла Юля.

— Туфли в прихожей и пудреницу у зеркала.

Юля представила, как, слегка откинув назад голову, Людмила Сергеевна пудрится перед зеркалом. Ее отражение и тень на стене в точности повторяют каждое ее движение. Знакомые с детства предметы постепенно привыкают к этой двойственной жизни, к этому отражению, к тени, которая черным пятном легла на обои, потрескавшиеся в углу. И если обои заменить, страшная тень, как чернильное пятно, снова проступит на стене.

— Может, это мамина пудреница? — неуверенно спросила Юля.

— А туфли?

— И туфли.

Разве мало пылится на антресолях старой обуви, поношенной, но вполне пригодной. Елена Викторовна могла достать старые туфли, потому что хотела взять их на дачу, но каблук был слишком высоким, и она передумала. А Марина в суете их не заметила.

— Мамины?

Это на первый взгляд наивное объяснение казалось разумным. Когда-то у мамы были похожие туфли, красные, на каблуке.

— Я об этом не подумала.

— Значит, мамины?

— Мамины? — еще раз спросила Марина, как будто хотела проверить, как это звучит.

Это звучало убедительно. Но на всякий случай Марина сказала: Так я и поверила.

Но она верила. Верила, потому что нет на свете ничего страшнее лжи и предательства. Верила, потому что хотела верить.

У всех свои недостатки, но на предательство папа был не способен. Его странное поведение Марина объясняла своим внезапным приездом. Это простое объяснение показалось убедительным, и Марина больше к этому не возвращаться.

День прошел незаметно. Юля и Марина долго говорили и, как это часто бывает, когда лучшие друзья оказываются вместе, не заметили, как наступил вечер. Они говорили о Ежове, обсуждали Людмилу Сергеевну и строили планы. Теперь они могли пойти на дискотеку, в. кино на вечерний сеанс, могли часами говорить по телефону и сколько угодно кататься на велосипедах. Две старые «Камы» давно никуда не годились, но теперь, когда они стали обладателями двух новых велосипедов, полный приключений мир, где нет места девчонкам с их духами и открытками, снова распахнул перед ними, двери. Только их двоих соседские мальчишки допускали в свою компанию. Только им разрешалось со знанием дела говорить о велосипедах в их присутствии. И это было не просто увлечение, это был стиль их жизни.

Никого не было у Коли Ежова: ни бабушки, ни дедушки, ни сестры ни брата. И даже папы у него не было. А была только мама. И она часто плакала, плакала, потому что жалела Колю, который вырос без отца, и боялась, что, когда Коля станет взрослым, она будет ему не нужна, а иногда плакала просто от любви, потому что и от любви плачут. Ведь у Марины Николаевны, кроме Коли, тоже никого не было.

Отца Коля не помнил: он ушел от них, когда Коле было пять лет. Все, что осталось в памяти, смутный образ, какое-то размытое пятно, и это пятно было его отцом. Он помнил, как однажды у метро отец купил ему воздушный шар — это было похоже на кино, и каждый раз в одном и том же месте пленка обрывалась. Но само это слово как будто застыло с тех пор на губах, и казалось, он еще помнит, как сказал это впервые: па… Теперь это слово стало чужим. И он уже не понимал, что оно значит. И никогда не поймет. И это ему все равно. Он ненавидел своего отца. Но иногда это слово само просилось на язык, и, уткнувшись лицом в подушку, он глотал слезы, и губы искривляла судорога: слышишь, па…

Было воскресенье, и когда после долгих раздумий Сюсюка наконец позвонил в дверь, ему открыла Марина Николаевна. Она отвела его к Коле в комнату и отправилась ставить чайник, потому что как раз испекла пирожки с капустой. Коля никогда не приглашал домой своих знакомых, и Марина Николаевна была рада гостю, но Коле, как заметил Сюсюка, это не понравилось.

Тебе чего? — удивился Коля.

На нем были вытертые голубые джинсы и белая футболка — он был одет по домашнему и от этого как будто стал уязвимым, даже доверчивым, так что Сюсюка, который обычно его побаивался, сразу почувствовал себя уверенно.

— Дело есть, — объяснил Сюсюка.

— Я больше с вами дел не имею.

— Я сам ресил завязать, честна.

Половины слов Сюсюка не выговаривал, на Коля к его пришепетыванию привык и давно не обращал на эта внимания. Он проста этого не замечал, потому что главное — человек, а как он, говорит и как выглядит — эта все равно.

— Тебя Коленый послал? — спросил Коля, смерив Сюсюку презрительным взглядом. На Сюсюке и теперь были все те же обрезанные да колена джинсы и красная бейсболка, повернутая козырьком назад.

— Я сам пришел. Поговорить надо.

— Ладно, — согласился Коля, — говори, если пришел.

Марина Николаевна принесла поднос с чаем и пирожками.

— Ты, наверное, Колин друг, в одном классе учитесь?

Но ей никто не ответил.

— Значит, друзья, — улыбнулась она и эта, как успел заметить Сюсюка, была грустная улыбка, неуверенная, на приветливая.

— Знакомые, — поправил ее Коля.

— Вот и хорошо.

— Меня зовут Толя — представился Сюсюка.

— А я Марина Николаевна, — снова улыбнулась она.

Коле никогда не приходило в голову, что Сюсюка бывает вежливым и даже, на человека мажет быть похож.

«А ведь у него имя есть — подумал он. — Даже странно. Толя, Коля…»

— У Юльки велик свистнули, знаешь? — сказал Сюсюка, когда Марина Николаевна вышла.

— Знаю. Ты и свистнул.

— Я не брал, — обиделся Сюсюка.

— Ты не брал. Твои дружки взяли, пока ты Юльке зубы заговаривал.

— Это и твои дружки. А про велик я не знал. Я ее на доске учил…

Коля ничего не сказал, но его лицо стало багровым, а кулаки непроизвольно сжались. Сюсюке это не понравилось, и он на всякий случай встал из кресла и отошел к двери.

— Я помочь хочу — нечего на меня кулаками махать. А к чужим девчонкам я не клеюсь — привычки такой нет.

— Это правильно, — сказал Коля. — Зачем пришел?

— Жалко велик — вернуть бы.

— А тебе-то что?

Сюсюка немного оробел. И зачем он лезет не в свое дело? Он даже хотел уйти, но передумал. И потом, пирожок хотелось попробовать.

— Была бы эта моя девчонка, я бы к тебе не приходил.

— Чай пей — остынет.

Сюсюка взял со стола пирожок и снова сел в кресло.

— Я в эта дело лезть не хочу: мне смысла нет, я помочь.

— Ладно, говори.

Убедившись, что Коля настроен мирно, Сюсюка опасливо огляделся. Эта была бедная квартира, но уютная. Иногда Коле удавалось где-то подработать, и все равно жили на мамину зарплату, так что о ремонте и речи быть не могло. Обои в некоторых местах отклеились, и выцвели на солнце. Но в комнате было чисто и уютно. На первый взгляд казалось слишком много мебели, а на самом деле — ничего лишнего: шкаф, тахта и письменный стол — вот и вся обстановка, если не считать старого кресла с лопнувшей на спинке обивкой.

— Я вчера у Каленого был: велик у его отца в гараже стоит.

— И что?

— А то, что Василича, который на рынке стоял, на прошлой неделе взяли, и покупателя у Каленого нет. Велосипед дорогой: если в хорошем магазине брать — триста зеленых, не меньше, а так — сотни полторы. Тут человек с деньгами нужен. А его еще найти надо.

— Ну?

— Если хочешь велосипед вернуть, надо это сейчас делать, пока Коленый покупателя не нашел.

— Интересно — как.

— Скажешь, про Юлькин велик случайно узнал. А что он у Каленого — догадаться нетрудно: это его район. Так, мол, и так, скажешь, покупатель есть.

— А деньги?

— Отдавать рано или поздно все равно придется — это правда, не в гараж же лезть. Но сейчас главное велосипед получить, а там, может, и деньги найдешь.

— А если нет?

— А если нет, он их из тебя все равно вытрясет. Хочешь не хочешь, а деньги достанешь.

Коля просто своим ушам не верил. Помог, называется. Он и без него знает, что велосипед у Каленого. Если бы ключ от гаража был — это другое дело. И все-таки Коля был рад, что Сюсюка пришел. Он и сам понимал, что, если это сделает, Коленый его в покое не оставит. Но ему совет был нужен, поддержка чья-то. Ему надо было с кем-то посоветоваться, просто с кем-то поговорить — и теперь такой человек нашелся. И это был Сюсюка. Если бы не он, Коля, может, никогда бы на это не решился. И теперь ему хотелось поблагодарить Сюсюку, что-то хорошее для него сделать, просто потому, что он пришел и теперь не так страшно. Но он не смог найти нужных слов и поэтому сказал:

— Это все?

— Я предложил, а ты смотри — дело твое. Но решать надо сейчас.

— Предположим, скажу я, что у меня покупатель есть. И что? Каленый товар в долг не дает.

— Раньше не давал, а теперь дает. У него гараж до отказа забит, а покупателей нет. Ему деньги нужны — он даст. Скажешь, покупатель хочет, чтобы ему велик в Митино привезли или в Северное Бутово. Не поедет же Каленый с тобой.

— А если поедет, или Рябого пошлет?

— Не пошлет. Ему смысла нет тебе не верить, потому что, если надо, он тебя из-под земли достанет.

— Оторвет он мне башку.

— Может, и оторвет. Но попробовать стоит.

— Поможешь?

«Помогу», — хотел сказать Сюсюка. Потому что какой мальчишка не мечтает стать героем? Но он молчал. Глупо красивые слова говорить и грудь выпячивать, а в последний момент испугаться — и все бросить. Может, он и трус, но подлецом он никогда не был.

— Коль, не могу: я Коленому денег должен. И потом, не мое это дело. Извини.

— Ладно, все равно спасибо.

Коля уже давно не работал на Коленого: не его это было. Сам он никогда воровством не промышлял и зеркала с машин не скручивал, но иногда ездил к пресловутому Василичу и, сдав товар, возвращал Коленому деньги. От тех времен у Коли осталось двадцать долларов. Деньги были грязные; и потратить их Коля хотел на что-нибудь хорошее: думал отдать Марине Николаевне, но она бы испугалась, стала спрашивать откуда. А его двадцать долларов все равно не спасут. И он решил при гласить Юлю в кафе.

Вот уже несколько дней шли дожди, Александр Иванович лежал на диване и в третий, а может, в пятый раз читал «Трех мушкетеров», Хотелось работать, хотелось куда-нибудь идти, но делать за городом в такую погоду нечего, и каждый вечер он отправлялся к Елене Викторовне пить чай. Так они сидели вечерами, разговаривали: мол, лето выдалось неудачное и град побил деревья. Генриетта Амаровна вспоминала как работала в институте и как студенты списывали на экзаменах. Александру Ивановичу нравились эти простые, ни к чему не обязывающие разговоры, и чай с мятой, и засахарившееся клубничное варенье. Но было так холодно, что даже чай не помогал. Спать за городом ложатся рано, и уже в десять Александр Иванович, как правило, был дома. Он забирался под одеяло и открывал какой-нибудь старый, найденный в кладовке журнал, но от холода, сразу засыпал.

Оставаться на даче в такую погоду не хотелось и было? Решено перебраться, в город. Ехать решили на машине все вместе: Александр Иванович, Елена Викторовна, Генриетта Амаровна. Дорога была размыта, и, подъезжая к шоссе, застряли. Колеса так глубоко увязли в хлипкой жиже, что, если бы не лесник, который оказался тут случайно, наверное, так и провели бы целый день под дождем на проселочной дороге. Лесник толкал машину, а Елена Викторовна с Генриеттой Амаровной стояли под дождем. Промокли до нитки.

Всю дорогу ехали молча: как-то тоскливо было, неуютно. Но как только въехали в город, сразу стало веселее, потому что в городе даже в плохую погоду кипит жизнь.

У подъезда встретили Евгения Николаевича, который как раз шел с работы. Он расцеловал Елену Викторовну и Генриетту Амаровну и, пожав руку Александру Ивановичу, принялся рассказывать новости. Мол, Марина так и живет у Юли, так что хорошо, что Александр Иванович вернулся. А на работе неприятности. Но это ничего: главное — чтобы дома было все в порядке. Дом — это главное.

— А я, наверное, на работу выйду, — сказала Елена Викторовна, когда они вошли в лифт. — На даче в такую погоду делать нечего, а дома — скучно.

— Я тебя понимаю, — согласился Александр Иванович. — Я, когда без дела сижу, тоже по работе скучаю.

— Это правда.

На втором этаже Александр Иванович вышел и разговор прервался.

— Вот уже скоро неделя, как украли велосипед, — вслух сказала Марина, как если бы она была в комнате не одна, — а я так ничего и не сделала.

С этими словами она достала из ящика стола деньги, которые ей оставил дедушка, и, положив их в карман, вышла на улицу.

Пахло сиренью. и мокрой землей. Натыкаясь на прохожих, Марина разглядывала тяжелые, влажные облака: одно из них было похоже на замок с высокими зубчатыми башнями; другое напоминало упавшее дерево, и на ветру его ветви раскачивались. Но облака быстро меняли свои очертания, и от этого небо казалось живым. То там, то тут появлялось яркое солнечное пятно, наскоро небо снова затягивалось облаками.

Повернув варку, Марина пересекла двор и в нерешительности остановилась.

— Извините, — сказала она, обращаясь к полной женщине, которая только что вышла из подъезда, — вы не знаете, в какой квартире живут Ежовы?

— В сорок первой? Честное слово, забыла. Да, наверное, сорок первая. Третий этаж.

— Спасибо.

Это была добрая женщина с детским лицом и задумчивыми карими глазами.

— Ну вот, — вспомнила она, — зонтик забыла. Ей пришлось вернуться, и Марина вошла в подъезд вместе с ней — не хотелось говорить по домофону: пока объяснишь, что да как.

Марина поднялась на третий этаж и остановилась. Она с тоской глядела на хлипкую деревянную дверь, выкрашенную в унылый коричневый цвет: неудобно все-таки к человеку… вот так, без приглашения. Наконец она позвонила.

Дверь открыл Коля.

— Привет, — сказала Марина и улыбнулась, во всяком случае так ей показалось.

— Ты?

Коля просто своим глазам не верил. Марина его не любила, и он это знал. Последнее время они даже не здоровались. И вдруг она приходит к Нему домой.

— Ты что? — удивился Коля.

— Хотела, с тобой поговорить. Можно?

— Можно, — пожал плечами Коля. — проходи.

«Хорошо, что мамы нет, — сообразил он, — а то решила бы, что это моя девчонка, чаем бы стала поить, о жизни расспрашивать — неудобно».

— Я на минутку, — неуверенно начала Марина. — Тут такое дело.

Они зашли на кухню. Коля предложил ей сесть и поставил чайник.

«Вежливый», — отметила про себя Марина.

— Ну?

«Вежливый, как же. Хам».

Но она уже пришла, и отступать было поздно.

— У Юли велосипед украли, знаешь?

«Это уже слишком, — подумал Коля. — Они что, издеваются?»

— На площади, — для чего-то объяснила Марина. — В понедельник.

— Знаю, — сказал Коля равнодушно. — И что?

— Это я виновата, — призналась Марина и сама удивилась, как легко у нее это выходит: пришла к человеку, с которым раньше даже не здоровалась, и изливает душу. — Это я виновата, — уверенно повторила она.

— А я тут при чем? — спросил он тем же тоном. Его тон не испугал Марину: что-то стояло за этим напускным равнодушием. Коля не привык любезничать, это правда, но было в нем что-то особенное, настоящее, и это к нему располагало. Иногда он казался даже, злым, но за грубыми словами пряталась живая, отзывчивая душа. И Марина сразу это почувствовала.

— Мне твой совет нужен. Я не могу этого так оставить.

— Залко Юлю? — спросил Коля, передразнивая Сюсюку.

Сам вопрос и такое знакомое пришепетывание все это было странно, но Марина не знала, как на это реагировать, и поэтому ответила просто и искренне:

— Жалко.

«Начинается, — подумал Коля. — Сговорились они, что ли?»

— Понимаешь, — объяснила Марина, — я хотела с тобой посоветоваться. У меня есть деньги, и я хочу купить Юле велосипед. Может, ты знаешь где. Я в этом мало понимаю. И потом, велосипед должен быть хороший, а денег у меня не так много.

— Не так много — это сколько? — спросил Коля, просто из любопытства.

— Двести пятьдесят долларов.

— Это много.

— И можно купить хороший велосипед?

— Можно. Только покупать ничего не нужно.

— Почему? — не поняла Юля.

— Потому что велосипед у Юли. — Как это у Юли?

— У Юли.

— Юлин велосипед?

Ее темные, широко открытые глаза смотрели недоверчиво. Этот пытливый взгляд как будто говорил: «Ты меня не обманываешь? Не надо обманывать, это плохо».

Эта наивность обезоруживала. Коля чувствовал себя добрым и сильным, как взрослый, которого оставили с ребенком. В Марине действительно было что-то детское, даже во внешности: походка, голос, и лицо, и прическа.

«У соседской Насти такая прическа, — вспомнил Коля. — ей лет пять, наверное, а может, шесть… Как это называется? Каре?»

Марина, смотрела на него, слегка наклонив голову набок, и терпеливо ждала, что он скажет, на ней были шерстяные клетчатые брюки и белый вязаный свитер. Каждая деталь ее костюма была, как всегда, тщательно продумана — даже маленькие, золотые сережки. И казалось, что вместе с клетчатым зонтиком, который она оставила в прихожей, Марина принесла с собой кусочек лондонского тумана и терпкий аромат трубочного табака, какой курят в закрытых клубах невозмутимые лорды и обходительные сэры, соленый морской ветер и крепкий запах одеколона, какой покупают в лондонских лавках бывалые моряки. У них было так мало общего — у него и Марины. Ему казалось, она живет на другой планете. Но теперь, когда у него была Юля, они оба, были как-то с ней связаны — и пропасть, которая их разделяла, вдруг исчезла, как если бы теперь они стали одной семьей. Она могла говорить с Юлей, прийти к ней, когда захочет, — и уже только за это он был готов ее полюбить.

«Хорошая она, — думал Коля, — смешная».

— Коля, — не выдержала Марина, — я утром к ней заходила, и велосипеда там не было.

— А теперь он у Юли.

— Значит, велосипед был у тебя?

— Нет, но я его забрал.

— У того, кто украл? Выходит, ты знал, кто это сделал?

— Так я тебе и сказал.

— Хорошо. Предположим, ты знал, у кого велосипед, я понимаю. Ты пошел к этому человеку и его забрал. Но как?

— Обыкновенно: пришел и взял. Сказал, что у меня покупатель есть.

— В каком смысле?

— Просто — покупатель. Человек, которому можно продать велосипед.

— А деньги?

— Какие деньги? — спросил Коля, сделав, придурковатое лицо и всем видом давая понять, что как раз это ее не касается.

— Знаешь, если нужны деньги, мы могли бы пополам. Или я…

— Мне чужого не надо.

— Коля, это не чужое: это для Юли.

— Все равно не надо. Ты спросила — я ответил: А остальное — Мое дело, ладно?

— Ладно: Выходит, велосипед у Юли?

— Выходит, так.

— Значит, я пойду?

— Ну да, — пожал плечами Коля, — иди.

Если бы Юля хотела утаить от Александра Ивановича пропажу, ей бы это все равно не удалось: велосипед — не иголка. Как объяснить его исчезновение?

Она не хотела расстраивать отца, но врать не имело смысла: рано или поздно все равно придется сказать правду.

Узнав о том, что случилось, Александр Иванович грустно покачал головой и сказал:

— Глупо.

— Я понимаю, — вздохнула Юля. — Я сама виновата.

— Ладно, — сказал Александр Иванович, — что об этом говорить. Пока привезу с дачи «Каму», а в следующем году купим новый велосипед. Договорились?

— Договорились, — сказала Юля.

И больше они к этому разговору не возвращались.

— Пап, мы пройдемся? — спросила Юля.

— Поздно.

— Мы недолго, — объяснила Марина.

— Несчастный я человек, — вздохнул Александр Иванович и сказал, на этот раз обращаясь к Марине: — Если мама разрешит, идите.

— Спасибо.

И Юля поцеловала Александра Ивановича в щеку. Полчаса. И пускай Марина позвонит домой. Марина позвонила домой, и, прихватив с собой пакет с мусором, они вышли во двор.

Бывают такие летние вечера, когда после дождя, небо наконец проясняется и ты понимаешь: мир прекрасен. Но, что ни говори, чудесным летним вечером особенно трудно быть счастливым.

«Мир прекрасен, — думаешь ты, — а я печален и одинок».

И хочется плакать, хочется идти куда-нибудь и на углу у метро обязательно встретить любимого человека. В поздних сумерках дома и люди, небо и деревья — все напоминает о нем. И тебе грустно.

Напрасно Юля вглядывалась в лица редких прохожих: Коли среди них не было.

Они расстались несколько часов назад, но ей казалось это было давно — так давно, что, думая о нем, она ничего, ничего не могла вспомнить. Так было всякий раз: она пыталась удержать в памяти его лицо, голос, походку, но его образ ускользал, как это бывает во сне, когда, падая в пропасть, ты хватаешься за ветку или пучок сухой травы, но, уклоняясь от твоих прикосновений, непослушные предметы перестают быть осязаемыми и, исчезая, выскальзывают из твоих рук.

Когда он появился с велосипедом, Юля растерялась и даже поблагодарить его забыла. Если бы не папа, он бы так и ушел. А что, если он обидится? И больше никогда не станет с ней разговаривать, и даже головы в ее сторону не повернет. Он для нее рисковал жизнью, а она даже спасибо не сказала.

А может, он не рисковал жизнью, просто так получилось. Но папа считал, что тот человек, о котором говорил Коля, по доброй воле велосипеда отдать не мог, и, наверное, он был прав.

Забыв про Марину, Юля перебирал а в уме слова, которые она могла сказать Коле и которых не сказала: «Спасибо… Я просто не знаю, как тебя благодарить…» Но как мало значат слова! Он сделал невозможное. Это сделал он. И сделал это для нее…

— Смотри, — Марина больно толкнула ее в бок.

— Что?

— Папа.

Отражаясь в витрине и слегка покачивая бедрами, как будто танцуя, по другой стороне улицы шли двое. И снова Юля видела только их спины, и снова в мужчине она без труда узнала Евгения Николаевича.

— Юля!

— А?

— Это Кошка!

— Вижу.

Она с такой силой сжала кулаки, что едва не вскрикнула от боли.

«Как быть? — думала Юля. — Что говорить? Что? Как спасти Марину?» Но было поздно.

Людмила Сергеевна держала Евгения Николаевича под руку. Это была она. Покачивая бедрами, она несла розу, высокую, как Останкинская башня.

Юля посмотрела на Марину. На мгновение все застыло, как на черно-белом снимке, и только роза алела в сумерках.

— Туфли.

— Что туфли? — не поняла Юля.

— Красные туфли. Это она.

— Муся, ужинать.

Это были простые; знакомые с детства слова. В них не было ничего, что могло бы ее обидеть.

— Муся, ужинать, — сказал Евгений Николаевич, заглянув в комнату, и ушел.

Он прошел несколько шагов и остановился.

— Муся? — Марина молчала.

Евгений Николаевич вернулся в комнату. Марина сидела, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Она сидела не на кровати и не на полу: Марина сидела на письменном столе. В тусклом свете фонаря листва казалась желтой, как в последние дни сентября. Дул ветер, и ветки тополя, который рос напротив, качались, ударяясь о стекло.

Марина молчала.

Она сидела к нему спиной, и, обращаясь к ее отражению, Евгений Николаевич сказал:

— Ты что?

Но Марина снова не ответила.

— А почему, ты сидишь на столе?

По его голосу Марина поняла, что он улыбается, но даже головы не повернула. Она так любила его улыбку. Но теперь эта улыбка и его любовь — все это стало никому не нужно. Он их предал. Мама этого не знает: она улыбается и целует его, уходя на работу. А он гадкий, злой человек. И Марина никогда, никогда его не простит.

— Что-то случилось? И снова молчание. — Марина.

Марина обхватила его за шею, прислонила лицо к его плечу — и плакала.

— Па-а-почка…

— Не надо, слышишь.

Он провел ладонью по ее лицу — и ладонь стала мокрой.

— Не надо, не плачь…

— Вот и хорошо, — сказал Евгений Николаевич и поцеловал Марину в лоб. — Не надо плакать.

Они были у метро и теперь повернули к дому. — Пап.

— А?

— Что теперь будет?

— Не знаю. Правда, не знаю. Но мы никогда не должны ссориться — что бы ни случилось, хорошо?

— Хорошо, я понимаю.

Марина привыкла жить так, как она привыкла, а привыкла она так: утром, выглянув из ванной, она видела бабушку. «Муся, завтракать!» — говорила бабушка. «Мама уже ушла?» — спрашивала Марина. «Уже ушла». Каждое утро Марина задавала бабушке этот вопрос, и всякий раз Генриетта Амаровна отвечала: «Уже ушла». — «А папа?» — «Уже ушел». И казалось, никто не в силах этого изменить. Но на этот раз бабушки на кухне не было, и только ее передник лежал на табуретке как единственное напоминание о тех счастливых временах, когда Генриетта Амаровна три раза в день варила «геркулес»: для мамы, для папы и для Марины.

— Бабушка! Никто не ответил. — Мама?

Елена Викторовна сидела за столом, подперев голову рукой. Ее заплаканное бледное лицо не выражало ни грусти, ни разочарования — оно вообще ничего не выражало. На ней были голубые матерчатые тапочки и такого же цвета халат. Нарядная блузка, макияж и прическа — все это было забыто и как-то само собой потеряло смысл. Но это еще не означало, что в таком виде она может выйти из дома. Не такой она человек.

— Мам, ты чего? — удивилась Марина.

— Я взяла отгул, — сказала Елена Викторовна не то чтобы грустно, а как будто даже мечтательно.

— Зачем?

— Свобода. Хочу — иду на работу, не хочу — не иду.

— В каком смысле? — не поняла Марина.

— Просто не иду — и все. Свобода.

— Это как?

Елена Викторовна пожала плечами: мол, не знаю как, сама не понимаю.

— А папа? — спохватилась Марина. — Где папа? — Он ушел.

— На работу? — спросила Марина.

— На работу — и вообще. — Елена Викторовна достала из кармана платок и высморкалась.

— Он ушел.

— Ушел?

— У-у-шел.

И, закрыв лицо руками, Елена Викторовна заплакала.

— Мам, не надо, — сказала Марина и, притянув ее к себе, поцеловала Елену Викторовну в щеку, как будто это Марина была ее мамой, а не наоборот. Не надо, не плачь, хорошо?

— Я не буду, — сказала Елена Викторовна, вытирая лицо рукавом халата. — Прости. Папа ушел.

— Я поняла, — улыбнулась Марина, намекая на халат и тапочки, имея в виду всклокоченные волосы и заплаканное лицо.

Ей нелегко далась эта улыбка — и Елена Викторовна это поняла. Поняла и оценила.

— Мам, — сказала Марина, когда она немного успокоилась, — а папа совсем ушел? Он уже не приедет?

— Придет. За вещами.

Елена Викторовна едва удержалась, что бы снова не заплакать, но вспомнила эту улыбку, и ей как будто стало легче.

— Понимаешь…

— Я понимаю. Ты только не плачь. Пускай уходит — будем жить вдвоем: я и ты.

— А бабушка? — улыбнулась Елена Викторовна.

— И бабушка.

Марина вышла из подъезда — и остановилась. Куда идти? Все равно куда: главное — куда-нибудь идти. Пройдет не один день, прежде чем она сможет к этому привыкнуть: папа ушел. Навсегда.

Марина привыкла жить так, как она привыкла: мама любит, папа любит — все любят. Она ни в чем не знала недостатка, и если кто-то обходился с ней плохо, это скорее было странно, но не могло причинить ей боли. Это ее всегда жалели, это ее оберегали, как цветок, ее одну. Мир взрослых был ее любимой игрушкой, и ничто не омрачало ее счастливого детства. Но время идет. И теперь она видела его иначе — этот жестокий, этот несовершенный мир, мир взрослых. Детство, как солнце в пасмурный осенний день, выглянуло из-за туч — и погасло. Она уже никогда не будет маленькой. Никогда.

Теперь Марина многое поняла и, наверное, стала лучше. Ей было жалко этот мир. Ей было жалко их всех: папу, маму, бабушку — всех. И чтобы облегчить их страдания, она, не жалея сил, лгала и притворялась. Как искусно она играла эту роль. И всех это забавляло. И всем это нравилось. Если она не могла им помочь, то хотя бы могла их утешить. А она? Кто поможет ей? Мама, которая двух слов не может сказать, чтобы не заплакать? Папа, который их бросил? Кто?

— Извините.

Марина едва не сбила с ног старика, который вышел из телефонной будки.

— Работает?

— Вроде. — Старик беспомощно развел руками, как будто просил ему объяснить, почему все так устроено в этом мире: если дали прибавку к пенсии значит, цены вырастут; если в поликлинике бесплатный рецепт выписали, тогда — крышка: либо будет понос, либо сердце остановится. — Слышно плохо.

— Странно, — пожала плечами Марина. — Только что починили.

— А, — махнул рукой старик, — ну их… Однажды Бог посмотрит на мир и скажет: «А ну вас» — и махнет рукой. И тогда мир содрогнется. Тогда люди поймут.

«Хороший старик, — подумала Марина. — Очень хороший старик. Красивый. На деда похож».

Она уже давно не вспоминала деда, но теперь ей казалось, все это время он был с ней. Наверное, он и сейчас смотрит на нее с высоты — и плачет.

«Почему они не понимают? — сказала Марина. Почему? Если бы ты знал, дед, если бы только ты мог знать…»

— Але! Юля?

В трубке раздалось невнятное мычание.

— Ты ешь?

— Нет. Кто это?

— Это я! Слышишь?

— Марина? Ты где?

— На остановке.

— А?

Мама так часто плакала, что оставаться дома было невозможно. Генриетта Амаровна тоже плакала и говорила:

— Так я и знала. Так и знала! Как в воду глядела! Марина позвонила Юле.

— Сегодня идем на американские горки, — сказала та.

— Зачем? — не поняла Марина.

— Помогает, — объяснила Юля. — Адреналин!

Смысл этого загадочного слова был Марине не вполне ясен, но она поняла главное: это помогает. — Глупо, — сказала мама: — Это самоубийство.

— Мама, пожалуйста. Не тут же сидеть: бабушка плачет, ты плачешь. А этот халат? А тапочки? Так же можно с ума сойти!

— А деньги? — грустно сказала Елена Викторовна. — У меня сотрудница, Мария Сергеевна, дочку замуж выдает: мы собрали, кто сколько мог. В долг, конечно. А до получки еще десять дней.

Елена Викторовна вышла в коридор и достала из сумочки кошелек. Но Марина ее остановила: — Не надо. У меня есть.

— Есть?

— Папа дал.

Елена Викторовна подняла на Марину грустные заплаканные глаза.

— Раньше, — объяснила Марина. — Ну, я пойду?

— Иди.

— Мам, — сказала Марина, когда она была уже на лестнице. — Знаешь, как я тебя люблю?

— Как? — улыбнулась Елена Викторовна.

— Больше всего на свете!

Начинать нужно с малого. Самые маленькие американские горки были на ВДНХ — и они отправились туда.

Была суббота, но утром народа в парке оказалось немного.

— Может, лучше на колесе? — осторожно спросила Марина. — Вон оно какое огромное. Разве не страшно?

— Страшно, — деловито сказала Юля, — но не так. Горки — лучше.

Вот так же, наверное, говорил Александр Иванович, совершая утренний обход: «А почему норваск не принимаем? И что за упрямый народ! Надо норваск принимать. А витамины тут ни при чем. Как дети, честное слово».

— Негр, — сказала Марина.

— Что негр? — не поняла Юля.

— Там негр работает. Вон он, у входа.

— И что?

— Не знаю. Плохая примета.

— Во-первых, — сказала Юля и по крутила пальцем у виска, — такой приметы нет. А во— вторых, Я бы, тебе не советовала называть его негром, потому что он как представитель афро-негроидной расы может обидеться. Марина, это мавр!

И как только Юля запоминает все эти слова. Однажды, пересказывая Кахоберу Ивановичу параграф из учебника, Марина пыталась вспомнить слово «абориген» — и не смогла.

— Марина, это мавр! — сказала Юля. — И он красив как Бог.

— Эй! — Марина толкнула ее в бок. — А Коля?

— Вместо того чтобы сеять вражду между дружественными народами, — тихо сказала Юля, — подумай о подруге. Потому что я тоже боюсь.

Миновав ряд заграждений, они оказались за высокой оградой.

— Юля! Я боюсь.

Табличка, прикрученная проволокой к металлической решетке, гласила: «Билеты возврату не подлежат!»

— Я не хочу! — И, как зверь, за которым захлопнулась дверца клетки, Марина бросилась к выходу, но, если ты уже проходишь через турникет, вернуться назад нельзя.

— Здеся, — сказал «мавр», и это означало: садитесь в эту кабинку.

— Мы что, вдвоем поедем? — спросила Марина. Пускай они умрут. Но почему вдвоем?

— Дывоем, дывоем, — сказал мавр, показав ослепительно белые африканские зубы. — Дывоем! Хоросо!

— Нет! — успела сказать Марина.

— Мама! — сказала Юля.

— Мама! — сказала Марина.

Ей казалось, что вместо головы у нее живот, а голова, наоборот, — в животе.

Все вокруг грохотало и кружилось. Пронеслись мимо облака, дома и деревья. В толпе мелькнуло круглое улыбающееся лицо.

— А-а-а…

Кто это? Нет, она не ошиблась: это он, Витамин.

— А-а-а…

Александр Иванович метался по квартире, курил и пил холодную воду. Он ходил из угла в угол, он еще тешил себя надеждой. И наконец не выдержал: упал на кровать и, закрыв лицо руками, заплакал.

— Почему? — тихо сказал он. — Почему? Что-то случилось с телефоном:

— Але, это суд?

— Нет, это квартира.

И снова звонок:

— Але, это паспортный стол? И так целый день.

Он провел в милиции шесть часов. Его подозревали, ему задавали вопросы. Его мучили. И теперь сломался телефон. Он так ждал звонка. Он думал: она позвонит. Он еще надеялся. Он ждал.

И снова раздался звонок. И снова он бросился к телефону.

— Але, это магазин?

Утром пришел следователь. Посреди кухни стояла табуретка. На табуретке сидела Марина.

— Ты говоришь правду?

— Честное слово, мы шли и разговаривали. А потом она исчезла.

— И ты не заметила ничего подозрительного?

— Ничего — вы уже спрашивали.

— Ты должна вспомнить. Подумай.

— Как вы не понимаете: мы шли и разговаривали!

— Я понял. Ты можешь идти.

Марина вернулась в свою комнату. Она стояла и смотрела в окно, а потом устала стоять и села. Уже два раза звонил Евгений Николаевич, и два раза Марина отказалась с ним говорить, уже бабушка накрыла на стол и мама позвала ее ужинать, а она все сидела на полу, обхватив колени руками, и молчала.

— Марина, — на пороге стояла мама. — Я понимаю, тебе трудно, нам всем трудно. Но, пожалуйста…

«Коля! — вспомнила Марина. — Коля! Ежов!»

— Я не хочу есть, хорошо? Я скоро приду.

— Марина!

От заката крыши домов были розовыми. Во дворе играли дети. И воробьи чирикали на ветках. За это время ничего не изменилось: дома, деревья. и даже лица — Марина видела их раньше. Все было так же. А Юля? Как же Юля?

Но никто не заметил ее исчезновения. Город жил своей обычной жизнью. Во дворе бегали дети. Усталые мамы и папы возвращались с работы. Им было все равно.

Марина не могла вспомнить номер квартиры и набрала наудачу: сорок один. И угадала.

— Кто там?

— Это Марина.

Щелкнул замок, и Марина вошла в подъезд. «Третий этаж», — вспомнила она. Та женщина во дворе так говорила. Теперь казалось, это было не с ней: та женщина, и велосипед, и Юля.

Коля стоял на лестничной площадке и курил, аккуратно стряхивая пепел в пустой спичечный коробок. Он исподлобья посмотрел на Марину и ничего не сказал. И взгляд исподлобья, и эта его, аккуратность, и сигарета — все это, означало одно: он знает.

— Разве ты куришь?

— Иногда.

— Ты знаешь? — спросила Марина, чтобы как-то начать разговор.

— Знаю.

— И знаешь почему? Коля, где она?

— Не знаю.

Он потушил сигарету и, положив окурок в спичечный коробок, сунул его в карман.

— Это из-за денег? Коля, не молчи!

Они вошли на кухню. Коля сел на табуретку и закрыл лицо руками.

— Наверное, из-за денег. Я не знаю.

— Почему ты молчал? Почему?! Почему ты раньше не сказал?

— Когда раньше?

— Когда велосипед забрал. Вчера. Раньше. Не знаю когда.

Ему было нечего возразить — и он молчал.

— Ты знаешь, где это? Пожалуйста, мы должны туда пойти. Сейчас.

— Сядь.

Марина села.

— Ты уверена, что это сделали они?

Она не видела и поэтому не могла сказать наверняка. Но Марина была уверена: это они.

— А если нет?

Этот вопрос застал ее врасплох. Как это — не они?

— Нет, — сказала она шепотом и замотала головой. — Они, Коля. Они!

Какая ерунда. Юля, конечно, там… А если нет? Марина не хотела об этом думать. Ей было страшно.

— Коля, мы не можем сидеть сложа руки. Нужно что-то делать… — Марина достала из кармана помятый конверт. — Вот деньги. Ты не можешь отказаться, потому что речь не о тебе. Не о тебе, понимаешь?

— Я понимаю: Я пойду.

Коля взял со стола конверт и положил в карман.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Марина. — Ты иди, Коля, иди. А я тебя тут подожду, хорошо? Нет, тут я не могу. Я на лавочке подожду, во дворе.

— Во дворе не надо. Домой иди. И жди — я позвоню.

— Только ты сразу позвони, хорошо? — сказала Марина, когда они были уже во дворе.

Коля кивнул.

— Коля! Телефон!

Он долго шарил в карманах, но ни ручки, ни огрызка карандаша у него не оказалось.

— Тридцать пять — шестьдесят один. Ты запомнишь?

— Тридцать пять — шестьдесят один.

И Коля ушел. А Марина осталась, и еще долго стояла у его подъезда. Она ни о чем не думала просто стояла и смотрела на детей, которые играли во дворе, на дома и деревья. Ей было страшно.

Коля не позвонил. Марина всю ночь ждала его звонка и не могла заснуть. Он позвонил уже утром это был странный звонок.

— Я не могу говорить, — сказал Коля.

— Коля, где ты? Что случилось? Где Юля?

— Юли у них нет, — сказал Коля и повесил трубку.

— Коля!

— Кто это? — на пороге стояла Елена Викторовна.

Елена Викторовна взяла неделю за свой счет Марина этого боялась.

«Она просто с ума сойдет, — думала Марина. Просто сойдет с ума».

— Ну что? — спросила бабушка, выглянув из кухни. — Что-нибудь известно?

Елена Викторовна только что вернулась от Александра Ивановича.

— Ничего. У него следователь. Они разговаривают. Измученная его вопросами, измученная жалостью и страхом, Елена Викторовна опустилась на стул.

— Почему? — сказала она. — Почему они это сделали?

Марина вернулась в свою комнату. Она ходила из угла в угол и думала, думала. Но мысли разбегались. Если Юли у них нет, выходит… Но зачем?

«Я должна понять, — сказала себе Марина. — Во-первых, Коля. Почему он не мог говорить? Где он?» Как бы далеко ни уносило ее воображение, он мог быть где угодно.

«А что, если… — подумала Марина. — Что, если Юля у них? И Коля тоже. Вот именно, он у них, и поэтому он не мог говорить… Но Юли у них нет — так он сказал. И какой смысл? Зачем им это? Не понимаю. Но если это сделали не они, то — кто? Не понимаю».

В половине первого снова раздался звонок. Марина бросилась к телефону, но Елена Викторовна ее опередила.

— Але, Саша? Ну что? Как позвонили? Не может быть… это хорошо, Саша, это хорошо… Ты должен ему сказать, слышишь? Але… ты слышишь?

— Ну что? — Марина выбежала из комнаты и, пока Елена Викторовна разговаривала, стояла рядом и ловила каждое слово. — Мама, что?!

Елена Викторовна положила трубку и молчала.

— Мама!

— Кто это? — из кухни выбежала Генриетта Амаровна. — Это Саша?

— Они звонили, — сказала Елена Викторовна. Им нужны деньги.

— Значит, она жива? Она у них?

— Мама! — всплеснула руками Елена Викторовна. — Ты же знаешь, как это бывает!

— Но она у них?

— Наверное, у них. Им нужны деньги. Полторы тысячи.

— Полторы тысячи рублей? — спросила Генриетта Амаровна.

— Долларов, мама, долларов!

— Это большие деньги, — сказала Генриетта Амаровна, подсчитав в уме, сколько раз на эти деньги можно сходить в магазин.

Вышло — полгода. Полгода на эти деньги можно ходить в магазин — каждый день.

«Деньги, — думала Марина. — Коля, деньги… — Витамин! О Боже! Витамин!»

Их было двое на кухне: он и следователь. Александр Иванович стоял у окна, заложив руки за спину, и, покачиваясь на носках, смотрел на дома и деревья, на детей, которые играли во дворе. Он не знал, как ему жить. Он не хотел жить.

— Марина напугана. Это ее лучшая подруга.

— Я понимаю. И все-таки вы с ней поговорите: вам она больше скажет. — Он жадно затянулся и потушил сигарету. — И звоните. У нас страшный переполох: не каждый день такое случается. Но вы не волнуйтесь: мы делаем все, что в наших силах. — Он встал. — Человек — не иголка. Звоните.

В это время в дверь позвонили. — Извините…

— Я вспомнила! Александр Иванович, я вспомнила!

И, едва не сбив его с ног, Марина бросилась на кухню.

— Он там?

Александр Иванович развел руками: там, а что случилось?

— Витамин!

Он стоял спиной к двери, так же, как Александр Иванович, заложив руки за спину, и смотрел в окно.

— Витамин!

Он повернулся и посмотрел на Марину. Наверное, впервые за все это время его сердце дрогнуло. Не то чтобы он испытывал сострадание к Александру Ивановичу и этой маленькой девочке. Он о них не думал. Он не пускал жалость в свое сердце: это игра, и они — только фигуры на шахматной доске — Александр Иванович и эта девочка. Ему не было все равно, нет — просто он не принимал это близко к сердцу. Ему было жалко этот мир и этих людей вообще людей, всех. И он хотел им помочь. Но как?

— Витамин! — снова сказала Марина.

Он не хотел знать, что она чувствует, он об этом не думал. Однажды молодая женщина уронила грудного ребенка, своего ребенка. Несчастный случай никто не виноват. «Это вы! — твердила она. — Зачем вы это сделали? Зачем?» Он многое повидал на своем веку.

— Витамин, понимаете?

Марина никак не могла решить, с чего начать.

— Не смотрите на меня так: я не сошла с ума.

— Сядь, — сказал он. — Ты должна успокоиться.

— Я вспомнила: там был Витамин.

— Где там?

— В кафе и потом в парке.

— Витамин — это кличка? Пожалуйста, давай по порядку, хорошо?

— Хорошо. Мы с папой были на площади. Там был Коля. И они на него напали. И Витамин тоже был там. Вы знаете про велосипед? Коля его вернул. Коля. Ежов.

— Я знаю. Его нет в городе.

— Это он специально маме так сказал. Но никакой дачи нет. И приятеля никакого нет. Это неправда.

— Что неправда?

— Подождите. Вы меня запутали. Я так не могу.

— Мы были на площади. А потом — это уже другой день — мы были в кафе: я и Юля. В центре, на Пушкинской. И там снова был Витамин. Я еще подумала: «Странно. Что он тут делает?» А на следующий день Юля исчезла. Но до этого мы ходили на американские горки — я говорила. И он снова был там, честное слово. Я сначала думала: мне показалось, не знаю почему, просто потому, что это странно. Мы катались, а он стоял внизу и смотрел. Это был он. Понимаете?

— Я понимаю.

— А потом я была у Коли. Он должен им деньги — Коля, Ежов. И он к ним пошел, чтобы деньги отдать, понимаете, потому что мы думали, она у них. Двести пятьдесят долларов — мне дедушка подарил, то есть оставил… Это не важно.

— Коля Ежов — это ее мальчик?

— Да, — сказала Марина, — мальчик.

Это звучало странно. Какое глупое слово «мальчик».

— А что было потом?

— Он взял деньги и пошел. А утром позвонил и сказал, что Юли у них нет. И бросил трубку, понимаете? Он не мог говорить. Я думала, это правда и Юли у них нет, поэтому не хотела вам рассказывать. А теперь я понимаю: Юля у них. И Коля. Потому что — Витамин. Только я не понимаю зачем, потому что деньги он отдал. Точно отдал.

— Тебе ничего не надо понимать, договорились? — Договорились, — сказала Марина.

Что-то оборвалось у нее внутри, и она замолчала. Марина думала, теперь, когда она вспомнила, это наконец закончится. Ей казалось, стоит сказать это слово, «Витамин», как его люди бросятся на поиски и через час Юля будет дома. Вместо этого он с равнодушным видом слушал ее рассказ и задавал глупые вопросы, и когда она закончила, сказал.

— Этот Витамин — ты знаешь, где он живет?

— Нет.

— А как его зовут?

— Нет. Но он живет в башне — там, через дорогу, знаете?

— Возвращайся домой и никуда не выходи, хорошо?

— Хорошо, — сказала Марина.

И ушла.

Теперь, когда Юля осталась одна, она наконец могла все обдумать, хотя обдумывать, в сущности, было нечего. Ее украли, и все, что ей остается, ждать. И она ждала. Рано или поздно ее найдут — она это знала. Но когда?

Она тут уже два дня, и кто знает, как долго ей придется просидеть одной в пустой комнате, где от грязных розовых обоев пахнет тиной и дешевым табаком, — в комнате, где нет ничего, кроме старой кушетки, накрытой рваным одеялом, и голой лампочки на потолке. Был еще деревянный стул и круглый стол — но все это имело такой жалкий вид, как будто хозяин квартиры и не жил вовсе, а так, гостил временно на этом свете в ожидании лучшей жизни.

Хозяином квартиры был, Витамин, — во всяком случае, Юле так показалось. Квартира, видимо, принадлежала его родителям, но дома их не было, выходит, они уехали.

Первые два дня Юля просто с ума сходила: думала, хотят убить или хуже. А потом привыкла — надоело бояться.

Утром Витамин позвонил по телефону, и Юля слышала, как он сказал: «В половине пятого на пустыре. Полторы тысячи».

Наверное, он говорил с ее папой, и это было странно. Она уже не верила, что все они действительно существуют: папа, Марина, Коля. Ей казалось, она на другой планете.

Когда Юля осталась одна, она первым делом бросилась к окну: десятый этаж, а может, восьмой. Окна комнаты выходили на проспект. По проспекту неслись автомобили. Люди шли по своим делам — им было все равно. Даже если она откроет окно и будет кричать, ее все равно никто не услышит. Никто.

Это напоминало плохой детектив. Ей никогда не приходило в голову, что в Москве на глазах у прохожих это произошло вечером — и все-таки можно украсть человека.

Уже потом она поняла, что Витамин оказался в кафе не случайно. Они следили за ними не один день и только ждали подходящего момента. И когда, опередив Юлю, Марина повернула за угол дома, Витамин и другой, с рябым лицом, подбежав сзади, заткнули ей рот и затолкали в машину. Ей завязали глаза, но это было глупо, потому что потом, выглянув из окна Юля сразу поняла, где находится: до ее дома было рукой подать — только дорогу перейти.

Они долго куда-то ехали. Вокруг было тихо, и Юля поняла: едут дворами. Когда машина остановилась, повязку сняли.

Человека, который сидел за рулем, Витамин называл Коленым. На вид ему было лет двадцать пять.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, когда вошли в лифт, — сиди тихо и помалкивай. Ты меня не интересуешь. — Он смерил Юлю презрительным взглядом, как будто хотел убедиться: так это или нет. — Меня интересует он.

— И деньги, — сказал Витамин.

— И деньги.

Этого было достаточно, чтобы понять: велосипед Коля украл.

Денег у Коли нет — Юля это понимала. Она старалась об этом не думать: в конце концов, деньги можно достать. Настораживало другое: потом, когда ее отпустят, она может пойти В милицию. Она пойдет в милицию и все расскажет. Но их это не пугает. Почему? А может… Но зачем?

Страх может все. Страх подчиняет себе города и народы. Страх — вот их главное оружие.

— Смотри, — сказал Витамин, как будто угадав ее мысли, — если пикнешь, и тебе, и твоей подруге — крышка.

«Понятно, — хотела сказать Юля. — Больше вопросов нет». Но вопросов было много.

Каждый нормальный человек, если он смотрит телевизор, знает, что первым делом милиция решит обыскать близлежащие дома. Разве она одна смотрит телевизор? Разве Витамин этого не знает?

В квартире находились двое: Витамин и Коленый. Вчера утром Коленый ушел и вернулся уже ночью. И только Витамин никогда никуда не уходил — поэтому Юля решила, что это его квартира. И только теперь поняла, что квартира чужая. Не его! Хозяева уехали и знать ничего не знают. Если спросят, соседи скажут: «Уехали» — и конец.

«Хорошо, — сказала себе Юля. — Квартира не его.

Предположим, они украли ключи… Какая я дура!» Витамин живет в башне через дорогу. Разве она этого не знала? Это и есть башня. И значит, квартира его. Коля не станет молчать: он один знает, кто это сделал. И Юлю найдут.

С другой стороны, из дома Витамин не выходил, и соседи могли думать, что он уехал вместе с родителями. Нет его в городе — и все.

Юля услышала, как повернулся ключ в замке. Кто это? Витамин? Он. Ну и рожа.

А что, если это квартира его соседей? И они сами дали ему ключи? Уехали, а ключи оставили. Но зачем? Ерунда. Это его квартира. Человек — не иголка. И скоро ее найдут.

— Ну как? — Витамин закрыл за собой дверь и поставил на стол тарелку с пельменями. — Вот, поесть тебе принес.

На нем были широкие защитного цвета брюки с накладными карманами и черная майка навыпуск. Когда он говорил, он улыбался. Румяный и круглолицый, двигался, как ребенок, который съел волшебную пилюлю и вдруг вырос. Он улыбался — он всегда улыбался.

«Это ничего, — подумала Юля, — не все коту масленица — Генриетта Амаровна любила так говорить».

Сытый и красивый, Витамин действительно был похож на кота.

— Терпеть не могу пельмени, — сказала Юля. Лучше умру, чем буду это есть.

— А ты не огрызайся, — обиделся Витамин. С тобой по-человечески, а ты…

— Ненавижу пельмени!

— Ну и пожалуйста, — сказал Витамин. — Гордая какая.

И, оставив тарелку на столе, он вышел и запер дверь на ключ.

Стоило ему выйти, как Юля с жадностью накинулась на еду. Пельмени — ее любимое блюдо. Она всегда ела пельмени, когда оставалась дома одна. А папа потом говорил: «Вот, ешь всякую гадость — желудок портишь».

«Бедный папа, — думала Юля. — Он там, наверное, с ума сходит».

«Мр-мяу!» — сказала худая трехцветная кошка. — Эй! Ты откуда? — удивилась Юля.

«Мр-мяу».

Кошка прыгнула к ней на колени и легла, свернувшись калачиком.

— Эй, Витамин!

— Чего? — послышалось из-за двери.

— Это твоя кошка?

Витамин не ответил.

— А как ее зовут?

— Негодяйка.

— Так и зовут?

— Так и зовут.

— Бедненькая, — сказала Юля. — Надо же, какая худая.

И она почесала кошку за ухом.

— Негодяйка, хорошая. «Мр-р-р», — сказала кошка.

В дверь позвонили.

— Извини. — Юля взяла кошку на руки и положила на кровать.

Кошка недовольно зажмурилась, как будто говорила: «А ну вас». И снова заснула;

«Подслушивать — плохо», — подумала Юля и, приникнув к двери, стала слушать. Коленый был дома — выходит, это не он. Юля могла бы закричать: «Караул! Помогите!» Но она молчала.

Юля была человеком гордым и независимым.

Когда надо, она могла быть жестокой, но смелой она, наверное, не была, — во всяком случае, кричать Юля не стала.

Витамин на цыпочках подошел к двери и затих — наверное, смотрел в глазок.

«Кто это? — думала Юля. — Папа? Милиция? Кто?»

— Кто? — шепотом спросил Коленый.

— Он, — сказал Витамин.

Щелкнул замок, и дверь открылась.

— Какой сюрприз!

— Я деньги принес.

— Здравствуйте. Проходите. Чай, кофе?

— Сначала она уйдет, а потом чай.

Это был Коля. Коля! Ежов!

— Зря ты деньги принес, — сказала Юля. — Они папе звонили.

— Я понял.

Юля сидела на кушетке, поджав под себя ноги, и чесала кошку, которая устроилась рядом.

— Негодяйка. Хорошая кошка.

Коля сидел напротив — на стуле. У него раскалывалась голова. Когда он вошел, Коленый стоял к нему спиной, а потом повернулся и ударил — он не видел, что это было. Дубинка? Вряд ли. Может, скалка? Удар был сильный, и на этот раз Коля потерял сознание. Он не хотел входить, но Коленый сказал:

— Здесь условия диктую я. И он вошел.

— Коль, а полторы тысячи — это много? Что на это можно курить?

— Машину можно купить — подержанную. А можно «Оку» — новую.

— А «Ока»— это что? — спросила Юля.

— Машина. Но маленькая.

— Стиральная?

— Почему стиральная? Просто — машина.

— Это много. Таких денег у папы нет.

— Теперь это все равно.

— Все равно? — не поняла Юля. — Почему?

«Главное — не плакать, — сказала себе Юля. Я не буду плакать. Не буду».

Уже смеркалось, но за ними никто не пришел.

В поздних сумерках мир казался призрачным, ненастоящим: и кошка Негодяйка, и стол с резными ножками, и Коля на простом стуле.

Юля посмотрела на часы, но видно было плохо, и она подошла к окну.

— Десять. Коль, ты отдохни. Тебе отдохнуть надо.

— Я посижу.

— Это глупо, — сказала Юля.

Он уже не видел ее лица, но по ее голосу понял, что она улыбается.

— Ты что? — спросил Коля.

— Просто. Не будешь же ты всю ночь там сидеть — глупо.

— Глупо, — согласился Коля. Пускай она сама решит, как им быть.

— Коль.

— А?

— Давай спать.

— Давай, — сказал Коля. — Ну их.

Он встал и с разбега бросился на кровать.

— Я уже сплю.

— Я тоже буду спать, — осторожно сказала Юля. — Хорошо?

Она легла и закрыла глаза, но спать не хотелось.

— Можно, я тебя обниму? — спросил Коля.

Он притянул ее к себе и крепко обнял. Они молчали.

Так, не говоря ни слова, они лежали всю ночь и заснули только под утро.

— Пап!

Юля лежала на диване, ела яблоко и в третий, а может, в пятый раз читала про Маленького принца. «Хорошо, — думала Юля, — когда грустные истории случаются в книжках. А когда на самом деле?»

В ногах у Юли спала Негодяйка: ее разноцветные пятна были похожи на горы и пустыни: горы на карте изображают коричневым цветом, а пустыни — оранжевым. В некоторых местах Негодяйка была белой — как будто кто-то за завтраком пролил на карту молоко. Негодяйка любила молоко: молоко и консервированную кукурузу.

— Негодяйка. Хорошая.

Юля почесала ее за ухом, и Негодяйка замурлыкала, открыв один глаз: мол, то-то, а говорите: Негодяйка.

Александр Иванович вошел в комнату и сел рядом.

— Ты меня звала?

— Пап, какое сегодня число?

— Завтра твой день рождения.

— А что будем делать?

— Позовем кого-нибудь. Разве ты не хочешь кого-то позвать?

— Хочу, но неудобно как-то. Скажут: вот, пропала, весь город на ноги подняла, а ей хоть бы хны.

— Ерунда, — сказал Александр Иванович. — Кого позовем?.

Юля хотела позвать всех: класс, школу, целый город, весь мир. Но это было невозможно.

— Колю позовем. Марину — это понятно. С мамой.

— Почему с мамой?

— Потому что, если не позвать взрослых, ты будешь стесняться и уйдешь. А знаешь, к кому ты пойдешь?

— Я бы хотела умереть, — сказала Туся. — От меня одни неприятности. Нет, действительно, зачем я живу?

Мама ушла к подруге, и Туся осталась одна. Она ходила из угла в угол, металась по темным комнатам — упивалась своим одиночеством, наслаждалась своей болью.

— Нет, действительно, зачем?

Ей бы хотелось влюбиться — но она не могла любить. Ей бы хотелось написать стихотворение но она не умеет! Она бы хотела броситься Лизе на шею и просить прощения, но она ей не нужна!

Наверное, она этого заслуживает. Она одна во всем виновата — но почему, почему так больно?

— Я себя ненавижу, — сказала Туся.

И почему человек никогда не знает, как он выглядит со стороны? Когда крутишься перед зеркалом это одно. А потом идешь по улице и случайно видишь в витрине свое отражение. Вот тогда ты понимаешь кто ты на самом деле: пустышка, дура, никто.

Туся вошла в ванную и остановилась: из зеркала на нее смотрело бледное, заплаканное лицо — красивое лицо. У нее такие умные, такие внимательные глаза — серые глаза. А волосы? Длинные каштановые волосы. У нее правильные черты лица. И хорошая фигура. «Ты такая красавица», — любила говорить Лиза. Но разве в этом дело?

— Почему, почему я так себя ненавижу?

Туся вернулась в комнату. Все в этом доме вызывало у нее отвращение: и китайский фарфор, и иконы в золотых окладах, и хрустальная люстра, черт бы ее побрал. Зачем, зачем жить? Чтобы бить китайский фарфор и покупать новый? Чтобы каждое утро вытирать пыль с хрустальной люстры? Зачем?

В половине восьмого позвонила Юля.

— Туся, ты где?

— Я иду, — сказала Туся.

Она вернулась в комнату, села на ковер, на котором нет и никогда не будет ни одной пылинки, и долго сидела неподвижно — так долго, что ей стало казаться: она умерла.

Ей даже подумать было страшно, что она может туда пойти. Они — веселые и беззаботные. Они добрые. А она? Она — другая, и все это видят. Она никому не нужна. У Юли есть Марина, у Лизы Максим. Она им не нужна. И пускай.

— Я это сделаю, — сказала Туся. — Что бы ни случилось, я это сделаю, и никто не сможет меня остановить. Я это сделаю, клянусь.

Вероятно. Но это будет потом.

Жизнь только начинается. Она многое поймет. И начнется еще одна история. И завяжется еще один роман.

— Я это сделаю, — сказала Туся, — вот увидите.

Не сейчас — потом.

Она хотела, чтобы это навсегда врезалось им в память. Она будет являться им по ночам. Она никогда им не простит. Никогда.

Но это уже другая история.