Становление феодализма на Японских островах явилось результатом внутреннего процесса разложения первобытно-общинного строя, начавшегося задолго до VII в. В родоплеменном союзе Ямато, сложившемся в III в. на территории нынешнего района Кансай (с центром Осака — Киото), возникло два уклада — рабовладельческий и феодальный. Первый не развился в господствующий способ производства, поскольку рабский труд не играл решающей роли в общественном производстве, источники рабства были весьма скудны, а численность общинного крестьянства и земледельцев, прикрепленных княжеским[4] родом и знатью к земле, намного превосходила число рабов. Однако как уклад рабовладение существовало еще несколько столетий.

Власть правителей Ямато первоначально ограничивалась сравнительно небольшой территорией в Кансай. Известен и другой очаг образования классового общества и государства, именуемый в китайских источниках Ямаити [22, с. 445], а в большинстве работ японских историков — Яматай[5]. Японские ученые длительное время дискуссировали о том, был ли Яматай тождествен Ямато или же представлял собой самостоятельное образование на Кюсю [82, с. 74–75]. Однако независимо от дискуссии в японской историографии до сих пор преобладает мнение о том, что единственным центром возникновения общества, государства и культуры Японии является Кансай. Данная концепция восходит, по существу, к «Анналам Японии», авторы которых положили в основу освещения истории генеалогическую линию кансайских монархов.

Фурута Такэхико в результате многолетних исследований японских и китайских письменных источников, археологических находок, памятников духовной культуры пришел к убедительному выводу о наличии нескольких очагов возникновения японской цивилизации, в том числе в Кансай, на Кюсю (Ямаити), в районе Канто (с центром в нынешнем Токио) [416, т. 1, с. 2, т. 2; т. 3, с. 209]. В ходе продолжительного соперничества мелких князей позиции Ямато постепенно усиливались, и именно кансайским правителям на этапе формирования раннефеодального государства удалось объединить под своей властью большую часть о-вов Хонсю, Кюсю и Сикоку.

В отличие от ряда стран Западной Европы, где происходило тесное взаимодействие соседних народностей и где феодализм складывался на основе синтеза римских и варварских элементов [181], общество на Японских островах длительное время развивалось в условиях относительной изоляции. Контакты с Азиатским материком были весьма затруднительны. Осуществлялись они прежде всего в форме обмена дипломатическими миссиями, а также попыток японских князей подчинить себе отдельные корейские государства и их провинции. Военных набегов на Японию с материка в письменных источниках не отмечено, но известны факты переселения из Кореи и Китая в Японию.

Предпосылки возникновения феодальной общественно-экономической формации сложились в Японии к VII в. В процессе хозяйственного освоения земли увеличивались посевные площади, развивались производительные силы. Укрепившийся княжеский род Ямато и родоплеменная знать захватывали свободные и общинные земли, стремились вовлечь в сферу эксплуатации ранее свободных общинников.

Одновременно шел процесс становления раннефеодального государства, превращения знати в чиновников складывающегося государства с отчетливо выраженной тенденцией централизации власти. Оба процесса были тесно взаимосвязаны, поскольку без подъема производительных сил экономическая база центральной власти не могла быть прочной, а без устойчивой власти дальнейшее освоение территории Японских островов становилось затруднительным. Идеологическим оружием формирующегося государства был буддизм, проникший в Японию через Китай и Корею — сначала, во второй половине IV в., на Кюсю, а в VI в. — в Ямато (416, т. 3, с. 277) — и сосуществовавший с развившимся на основе первобытных верований местным религиозным культом синто (путь богов).

С конца VI в. обострилась борьба княжеского рода и знати Ямато за земли, за господство над крестьянами, за влияние в родоплеменном союзе. Внешним выражением этого процесса стала политическая борьба, которая привела к перевороту 645 г., известному в источниках и литературе как «переворот Тайка» (большие перемены) и рассматриваемому большинством исследователей разных направлений как рубеж в истории Японии. В результате переворота была ликвидирована фактическая власть наиболее влиятельного дома Cora, родственного княжескому, последний же значительно упрочил свои позиции. Однако наиболее важным событием в развитии японского общества явился не сам факт переворота, а последовавшие за ним реформы Тайка. В узком смысле под ними обычно подразумеваются реформы 645–649 гг., в широком — весь реформаторский процесс до начала VIII в. Последняя точка зрения представляется более приемлемой, поскольку эдикты 645–649 гг. только наметили направления преобразований, а для их осуществления потребовалось несколько десятилетий.

Но независимо от того, когда были начаты реформы, их конкретное содержание ни у кого не вызывает сомнений. В любом случае к началу VIII в. в Японии («Нихон», как теперь именовался феодализировавшийся союз Ямато) были проведены преобразования, закрепившие перемены в общественно-экономическом и политическом строе страны. К этому же времени кансайский режим окончательно присоединил к себе всю территорию района Канто и весь Кюсю, разбив в сражении родственный ему дом местного князя [416, т. 3, с. 302–303]. Принятый в 701 г. свод законов «Тайхо рицурё» юридически оформил сложившиеся социально-экономические отношения и политическую организацию общества. Хотя внешняя форма свода была заимствована в Китае, японские законодатели приспособили его к условиям Японии.

В сущности, в течение VII в. в Японии произошел решающий перелом, определивший переход к качественно новой, феодальной формации и имевший вследствие этого характер социальной революции, хотя для окончательного утверждения феодализма потребовалось еще несколько столетий — весь его ранний этап.

К концу VI в. на большей части освоенной земельной площади Японии господствовал принцип общинного владения землей. Из-за отсутствия данных трудно судить о площади пахотной земли, предоставлявшейся каждому двору. Известно, однако, что общинная земля распределялась старейшинами рода по едокам. Именно этот обычай был положен в основу надельной системы крестьянского землепользования, утвердившейся в последние десятилетия VII в.

Вместе с тем в конце VI — начале VII в. усилился процесс формирования частной земельной собственности (тадокоро) знати за счет захвата и разработки неосвоенных земель и княжеских дарений. Факт постепенной концентрации земли в руках знати подтвержден записями в «Анналах Японии».

Третьим видом земельной собственности были княжеские поля главы родоплеменного союза Ямато, о росте которых свидетельствует увеличение числа княжеских амбаров (миякэ) для хранения риса. Княжеские поля находились не только в центральном, столичном районе Кидай, но и на востоке, и на подвластной Ямато части территории Тикуси, как в то время назывался о-в Кюсю. К концу VI в. княжескому дому принадлежали уже не только пахотные поля, но и более обширные территории, равные по площади последующим уездам. В частности, в области Ямато, входившей в столичный район, собственностью князя были земли Такэти, Кацураги, Тоти, Сики, Ямабэ и Со. Пахотные земли и амбары княжеского дома подразделялись на три категории: непосредственная собственность князя и его семьи (мита); собственность всего родоплеменного союза Ямато, находившаяся в распоряжении княжеского дома; поля и амбары, созданные для хранения риса, расходовавшегося на военные нужды, обеспечение дипломатических миссий и т. д. [258; 238; 422]

Как подчеркивал Утида Гиндзо, земли князя и знати занимали сравнительно небольшую часть пахоты: если бы частные земельные владения получили широкое развитие, то их ликвидация и переход к государственной собственности на землю были бы невозможны [406, с. 172–173]. Иначе говоря, к VII в. частная земельная собственность еще не могла возобладать над общинной, а свободные земледельцы составляли подавляющее большинство населения Ямато.

Княжеские земли и частные ноля знати обрабатывались фактически закрепощенными крестьянами. Источником формирования этой категории населения дофеодальной Японии были свободные общинники, а также переселенцы с материка. Закрепощенных земледельцев и ремесленников, обслуживавших княжеский двор, именовали общим термином «бэ», заимствованным в корейском государстве Пэкче и обозначавшим как придворных, выполнявших определенные обязанности, так и зависящих от них крестьян и ремесленников [437, с. 35–37]. Людей, обрабатывавших поля знати Ямато, называли какибэ, а работавших на княжеских полях — табэ. Княжескому роду принадлежали также земледельцы, имевшие особые наименования — «косиро» и «насиро» — категория зависимых, учрежденная, как считала официальная японская историография, якобы для передачи потомкам имен императоров и принцев, не имевших детей. Цуда Сокити в специальном исследовании закрепощенных (бэмин), впервые опубликованном в 1929 г., на основе сопоставления «Анналов Японии», «Хроники древних событий» («Кодзики») и других источников убедительно доказал, что приведенное мнение — не более чем легенда, восходящая ко времени составления «Анналов Японии» (VIII в.), поскольку косиро и насиро получали имена не от имен императоров или императриц, а от названия императорского дворца либо местности, из которой происходили (437, с. 47–55].

Н. И. Конрад, считавшим бэмин разновидностью рабов, в то же время подчеркивал, что их положение отличалось от положения последних: бэмин нельзя было продавать, дарить, убивать; работавшие на полях князя и знати были прикреплены к земле [114, с. 52–53]. Кроме того, они платили подати своим владельцам [82, с. 130]. В целом бэмин-земледельцы по своему положению стояли ближе к крепостным крестьянам, чем к рабам, и наряду с землей являлись объектом собственности формирующейся феодальной знати. К тому же после реформ VII в. изменился их юридический статус, а не фактическое положение: став подданными императора и освободившись от частной зависимости, они по-прежнему работали на земле в качестве крепостных.

Источниками рабства являлись военные походы, в рабство обращали также за преступления. Однако рабы исполняли главным образом обязанности домашних слуг.

Свободные общинники, ранее закрепощенные бэмин и постепенно освобождавшиеся рабы явились источником формирования феодально-зависимого крестьянства.

В V–VI вв. существенные изменения претерпела структура родового строя. На смену кровнородственным объединениям пришла патронимия (удзи). Японские буржуазно-либеральные историки начала XX столетия отождествляли удзи с ирокезским кланом, греческим геносом, римским генсом [428, с. 83–84]. Цуда Сокити обратил внимание на сложную структуру удзи, включавшего кроме свободных рабов, распределявшихся между отдельными семьями, и полусвободных (бэмин), которыми ведал глава рода, и высказал мнение, что это — политическая организация [439]. Его точка зрения получила распространение в современной японской историографии. Нельзя, однако, согласиться с мнением Хирано Кунио, утверждающего, что патронимия была политически организована сверху. С точки зрения Хирано, доказательством этого служит система наследственных титулов — кабанэ [428, с. 84–87]. Однако титулы не могли появиться раньше, чем выделилась родовая знать и укрепились позиции княжеского дома.

Знать получала титулы в зависимости либо от степени родства с княжеским домом, либо — от должностных функций [351]. Выделялась знать старая и новая, центральная (столичная) и местная [428, с. 88–91]. К старой центральной знати относились, в частности, дома Кацураги, Хэгури, Косэ, Coгa, Вани и др. Первый, например, происходил из местности Кацураги в области Ямато и усилился благодаря участию в набегах на Корею в конце IV–V в.; дочери Кацураги впоследствии выдавались замуж за принцев. Все названные дома возглавляли патронимии, имели наследственные должности и самый высокий для подданных титул оми [236]. Дом Coгa, родственный княжескому и игравший с конца 80-х годов VI в. ведущую роль в управлении формирующимся государством, получил титул великого оми (ооми), указывавший на положение первого среди подданных «великого князя» (окими), как именовался глава союза Ямато.

Титулованная знать в центре и на местах стала ядром формирующегося класса феодалов. При этом существовали тенденции возникновения двух форм феодальной земельной собственности — частной и государственной. Первую представляла прежде всего крупная центральная знать, вторую — формирующийся императорский дом. Однако для установления господства над обширным слоем свободных земледельцев знать нуждалась в аппарате принуждения и, следовательно, была заинтересована в прочной центральной власти, что способствовало последующему возобладанию государственной собственности над частной.

Положение княжеского рода Ямато в конце VI — начале VII в. было, по-видимому, уже весьма прочным и определялось как экономической базой в виде земельных владений, на которую опиралась светская власть князей, так и сложившимся религиозным авторитетом, духовной властью. Во всяком случае, даже наиболее могущественный дом Coгa посягал не на трон, а на реальную светскую власть при угодных ему князьях. В правление княгини Суй ко (592–628), судя по записям в «Анналах Японии» и этнографическим источникам, вместо титула окими, с которым прежде правили князья Ямато, стали употребляться титулы сумэрамикото, тэнно (император), указывавшие на возвышение княжеского дома над знатью. Термин «тэнно» — китайского происхождения, но в Китае он не связывался с политической властью, а обозначал небесного, духовного владыку. Вводя данный термин, правители Ямато, видимо, стремились подчеркнуть религиозную власть японского императора, выражавшуюся в его функциях: он должен был молить богов о хорошем урожае, дожде, участвовать в осеннем празднике урожая — ниинамэмацури [325, с. 109–111], пробовать и подносить богам сжатый рис. Однако синтоистский культ не мог еще оформиться в религиозную и идеологическую систему, способную освятить феодальный строй. Поэтому с конца VI в. усилилось распространение буддизма и конфуцианства в Японии.

Активная роль в этом принадлежала принцу Умаядо (574–622)[6], известному более под посмертным именем Сётоку, чья деятельность в целом способствовала утверждению феодализма в Японии, становлению раннефеодального государства. Этим же целям была подчинена и деятельность великого оми Сога-но Умако. Но если мероприятия Сётоку объективно способствовали последующей победе государственной собственности на землю над частной, то Умако и его наследники стремились к расширению частных владений. Они добивались усиления союза знати во главе с домом Coгa, укрепления реальной власти последнего в формирующемся государстве и ограничения власти князей, Сётоку же желал безраздельного господства княжеского дома. По этой причине официальная японская историография, исходившая из легенды о божественном происхождении императорского дома, начиная с «Анналов Японии», всячески восхваляла принца Сётоку, а действия Сога-но Умако и его наследников оценивала отрицательно. Более двух десятилетий Сётоку, объявленный в конце VI в. наследником престола, и Умако фактически разделяли власть, сотрудничая и ведя скрытую борьбу.

Одним из выражений процесса становления раннефеодальной государственности явился рост чиновничьего аппарата. В целях его упорядочения в 603 г., по данным «Анналов Японии», была введена система 12 рангов [31, с. 141], что подтверждается также записями в китайской династийной истории «Суй шу». При этом система наследственных титулов (кабанэ) ликвидирована не была; титул указывал на положение патронимии в целом, ранги же предоставлялись отдельным чиновникам, имевшим титулы ниже ооми и омурадзи. По сведениям «Жития великого будды Сётоку» [25], создателями системы 12 рангов были Сётоку и Умако. При ес разработке был учтен опыт корейских государств Пэкче и Когурё.

Высшими рангами были «большая и малая добродетель» (дайтоку, сётоку). Остальные 10 рангов именовались по пяти конфуцианским добродетелям: большая, малая доброта (дайдзин, сёдзин); большое, малое почитание (дайрэй, серэй); большая, малая вера (дайсин, сёсин); большая, малая справедливость (дайги, сёги); большая, малая мудрость (дайти, сёти) [109, с. 53]. Характерно, что в «Хань шу» — официальной истории китайской династии Хань они перечислялись в ином порядке: доброта, справедливость, почитание, мудрость, вера. Дело здесь, однако, не в том, что Сётоку изменил порядок в соответствии со своими политическими идеалами, как считали многие японские историки: 12 рангов основывались на китайской же идее единства пяти элементов (дерево, огонь, земля, металл, вода), которым соответствуют и пять конфуцианских добродетелей в порядке, примененном Сётоку и Умако [325, с. 76–78].

Другим крупным мероприятием начала VII в., о котором сообщается в «Анналах Японии», явилось создание принцем Сётоку этико-политического наставления из 17 статей[7] (604 г.) [31, с. 142–146; 18], пронизанного конфуцианскими, буддийскими, легистскими идеями, текст его включает термины из древнекитайской философской и исторической литературы. В наставлении изложены этические принципы взаимоотношений монарха и подданных; при этом сильно выражена идея абсолютной монархической власти: «государство — это небо, подданные — это земля», «в стране нет двух государей, у народа нет двух господ».

Прекрасный стиль древнекитайского языка, на котором написано наставление, слишком широкая для своего времени эрудиция автора, чрезмерное возвышение государства и монарха, не соответствовавшее реальному положению князей ямато, породили вполне естественные сомнения в подлинности наставления, подкрепленные тщательным филологическим анализом текста, предпринятым в конце 20-х годов Цуда Сокити [439]. В частности, в тексте наставления употреблен термин «кунино цукаса» («губернаторы провинции»), который появился не ранее 645 г. Цуда пришел к выводу, что наставление из 17 статей было написано в правление Тэмму или Дзито, в 70–90-х годах VII в.

Действительно, при императоре Тэмму культ императорского дома достиг беспрецедентных размеров, а принц Сётоку стал объектом почитания и обожествления. Но точных доказательств того, что наставление из 17 статей было написано именно в это время, нет. Поэтому концепция Цуда остается в известных пределах гипотетической, хотя и весьма влиятельной в современной японской историографии. Существует и компромиссная точка зрения, согласно которой наставление из 17 статей, написанное Сётоку, было утеряно, а известный ныне текст был создан на основе сохранившихся фрагментов и легенд [325, с. 80–83]. Данное мнение представляется вполне приемлемым, тем более что редактирование и переписка составителями «Анналов Японии» дошедших до них документов бесспорны.

Историческая традиция приписывает также Сётоку и Умако первую попытку составления систематической истории Японии. В «Анналах Японии» сообщается, что в 620 г. они писали хроники императоров, провинций, центральной и местной титулованной знати и народа [31, с. 159]. Большая часть этих хроник не сохранилась, но известно, что их основой являлся миф о божественном происхождении императорской власти, а содержание составляла, по-видимому, генеалогия императорского дома. В сущности, это была попытка идеологического обоснования формирующегося государства В свою очередь, Сётоку и Умако опирались на имевшуюся в то время генеалогию князей Ямато, предания и легенды, записанные, как доказал Цуда Сокити, еще в VI в. (см. [438]), а позднее, в VIII в., ставшие источником «Хроники древних событий» и «Анналов Японии»[8].

Современные японские историки предполагают также, что именно Сётоку высчитал мифическую дату вступления на престол первого легендарного императора Дзимму (660 г. до н. э.): в 602 г. из корейского государства Пэкче был привезен китайский календарь, согласно которому 601 год был годом синъю (8-й циклический знак и птица) по 60-летнему циклу. По китайским поверьям, в год синъю через каждый цикл должно происходить много крупных перемен. От 601 г. было отсчитано 1260 лет и, таким образом, установлена дата возникновения японского государства — 660 г. до н. э. [325, с. 113–114].

Стремление принца Сётоку к возвышению и укреплению княжеского дома, обнаружившееся в упорядочении административного аппарата, создании наставления из 17 статей, обосновании монархической власти, нашло также выражение в попытке взять в свои руки инициативу во внешнеполитических делах, которыми до сих пор ведал Сога-но Умако. Еще в начале 90-х годов VI в. готовился поход в Силла, и на севере Кюсю была сосредоточена 20-тысячная армия. Хотя поход осуществлен не был, государство Силла опасалось вторжения, и в 598 г. правители Силла прислали в дар княгине Ямато двух сорок и павлина, в следующем году из Пэкче были присланы верблюд, осел, два барана и фазан. Однако правители Ямато остались недовольны количеством подарков и в 600 г. направили в Силла 10-тысячную армию под командованием представителя дома Coгa. По данным «Анналов Японии», Силла уступила Ямато ряд территорий и обязалась платить дань.

Обещание выполнено не было, и в 602 г. началась подготовка к новому походу. На этот раз была собрана 20-тысячная армия, которой командовал принц Кумэ — младший брат Сётоку. Характерно, что в этой армии не была представлена высшая столичная аристократия — оми и мурадзи. Сётоку пытался опереться на среднюю и мелкую знать, в том числе местную, и сформировать большую армию во главе с представителем княжеского дома. Эта — главная — цель Сётоку, нуждавшегося в военной опоре, была достигнута, а поход в Корею отложен [325, с. 67–72].

В 605 г. принц Сётоку переехал во вновь построенный дворец Икаруганомия, в 20 км от местности Асука, где в VI — начале VIII в. (с перерывами) находилась столица Японии. Нередко императоры меняли свои резиденции, но затем возвращались в Асука. Факт существования Икаруганомия, о котором сообщается в «Анналах Японии», подтвержден археологическими раскопками на территории буддийского храма Хорюдзи, проводившимися с 1934 г.[9]. Удаленность дворца Сётоку от столицы затрудняла управление государством, но Икаруганомия находился недалеко от дороги, связывающей Асука с Нанива (ныне — территория г. Осака) — морскими воротами района Кансай, через которые знать Ямато выезжала в Китай и Корею. Сётоку придавал важное значение контактам с Китаем. В Икаруганомия он готовил дипломатические миссии в эту страну, изучал буддизм и конфуцианство, принимал иностранных буддийских монахов и ученых [325, с. 85–87].

Деятельность Сётоку и Сога-но Умако тривела к укреплению основ формирующегося государства. Вместе с тем принцу Сётоку удалось усилить позиции княжеского дома и в определенной степени поколебать положение Coгa.

Ослабление влияния дома Coгa отчетливо обнаружилось в вопросе о престолонаследии после смерти императрицы Суйко в 628 г. Реальных претендентов было двое — принцы Ямасиронооэ и Тамура. Первый был старшим сыном Сётоку и внуком Умако по материнской линии, второй — сыном принца Осаканохи-кохито, двоюродного брата Сётоку[10]. Тамура был женат на дочери Умако и имел от этого брака сына — принца Фурухитонооэ. Надеясь впоследствии посадить на трон Фурухитонооэ, Сога-но Эмиси, унаследовавший титул и должность своего отца Умако, умершего в 626 г., добивался, чтобы императором стал Тамура. Посмертная воля Суико была выражена неясно, и Эмиси толковал ее в пользу последнего.

В 9-м месяце 628 г. Эмиси созвал политический совет высшей знати — маэцукими (см. [421]). Однако если прежде дом Coгa легко навязывал свою волю совету, то теперь предложение Эмиси не встретило безоговорочной поддержки. Мнения о наследии престола разделились: пятеро поддержали кандидатуру Тамура, трое — Ямасиронооэ, а один воздержался, так как принадлежал к дому Coгa, но был сторонником Ямасиронооэ [369, с. 188–189] В конце концов Эмиси удалось возвести на трон Тамура, принявшего имя Дзёмэй.

Источники не содержат сведений о каких-либо значительных событиях в годы правления Дзёмэй (629–641), однако позволяют судить о продолжавшемся процессе становления раннефеодального государства. Рост бюрократического аппарата усложнял управление чиновниками. По сообщению «Анналов Японии», в 636 г. один из представителей императорского дома пожаловался Сога-но Эмиси на то, что чиновники отлынивают от службы, и предложил установить обязательные часы присутствия при дворе — с 6 часов утра и до 12 часов дня. Хотя Эмиси не согласился, необходимость контроля над государственным аппаратом была очевидной. С его расширением связана также потребность в городе — политическом центре. Именно этим объясняется частое строительство новых, все более крупных императорских дворцов и связанные с ним переезды двора в новые резиденции. Дзёмэй, в частности, в 639 г. перенес столицу к р. Кудара, где в то время жили переселенцы из Пэкче (по-японски — Кудара). Одновременно с дворцом строился крупный буддийский храм Кударадзи, т. е. продолжалось поощрение буддизма [325, с. 154–156].

В те же годы Эмиси, а затем и его сын Ирука настойчиво стремились к расширению частных земельных владений, прежде всего своих собственных, причем не только за счет свободных земель, но и за счет императорских владений. Это привело Coгa к открытой борьбе с императорским домом. В 641 г. императора Дзёмэй сменила на престоле его жена Когёку. Эмиси не удалось посадить на трон Фурухитонооэ, и в 10-м месяце 643 г. он передал свой пост Ирука.

Спустя месяц Ирука совершил нападение на Икаруганомия — резиденцию принца Ямасиронооэ. Он стремился расширить власть дома Coгa, расчистить путь на трон принцу Фурухитонооэ, поскольку Ямасиронооэ по-прежнему оставался одним из возможных претендентов.

Застигнутый врасплох Ямасиронооэ потерпел поражение и покончил жизнь самоубийством [31, с. 199–201]. Однако действия Ирука вызвали недовольство не только членов императорского дома, но и части крупной и средней знати. Оппозиция дому Coгa начинает быстро расти.

По мнению Сэки Акира, переворот был ускорен международными событиями. Одним из главных источников информации о Китае и Корее наряду с редкими дипломатическими миссиями являлись сыновья знатных японских семей, обучавшиеся в Китае. За рубежом они проводили 1015, а иногда 20–30 лет, изучая иероглифическую письменность, китайскую литературу, историю, право, религии. В 2030-х годах VII в. на родину после обучения в Китае вернулась очередная группа японцев, благодаря чему в Японию проникли более подробные сведения о государственном и общественном строе Танской империи, ее положении и политике. Как известно, династия Тан проводила активную завоевательную политику и, в частности, в 11-м месяце 644 г. приступила к захвату корейского государства Когурё. Не исключалась возможность нападения и на Японию, что поставило японскую знать перед необходимостью консолидации [369, с. 198]. Надежную оборону могло организовать лишь государство с сильной центральной властью, политические притязания же дома Coгa были чреваты расширением масштабов внутренней борьбы. Поэтому отдельные представители знати надеялись, что устранение Coгa откроет путь к укреплению императорской власти.

Инициатором заговора против Coгa стал Накатоми но Камако, происходивший из синтоистских жрецов, но принявший буддизм. Решительную поддержку он нашел у молодого принца Наканооэ, сына Дзёмэй и Когёку. Подробной программы преобразований Наканооэ и Камако не разработали, но, очевидно, вынашивали идею создания бюрократической организации, подобной танской, и передачи всех земель и земледельцев под власть императора [325, с. 179–180]. По своей сущности это — идея утверждения той формы феодальной собственности на землю и людей, единым носителем которой должен был выступать монарх.

Заговор с целью убийства Сога-но Ирука был составлен Наканооэ и Камако строго конспиративно. Даже одного из основных участников, Сога-но Кураямада-но Исикавамаро (из дома Coгa, но противника Эмиси и Ирука), посвятили в детали плана лишь за четыре дня до его осуществления. Предполагалось воспользоваться приемом корейских послов в Итабукиномия дворце императрицы Когёку в Асука. Сигналом к убийству должно было послужить начало чтения доклада императрице. Последнее входило в обязанности Исикавамаро. В качестве непосредственных исполнителей были избраны представители знатных домов, ведавшие военными вопросами; без их поддержки нельзя было рассчитывать на успех, поскольку они несли охрану дворца.

Когда стало известно о прибытии корейских послов в Нанива в Асука они ожидались лишь месяц спустя, — было решено созвать совет знати и доложить императрице. Заседание назначили на 12-е число 6 го месяца 645 г. Ирука, который после упомянутых событий 643 г. опасался нападения, редко покидал свою резиденцию и не расставался с оружием. Однако на этот раз, вопреки обыкновению, он явился в зал заседаний без меча: когда он входил во дворец императрицы, его меч ловко отцепил шут.

Как только Ирука вошел во дворец, Наканооэ приказал закрыть все двери и вместе с Камако и другими заговорщиками спрятался за колонной, ожидая сигнала [31, с. 208–209].

Переворот был быстрым и успешным. Дом Coгa существенного сопротивления не оказал. На следующий день после убийства Ирука, 13-го числа 6-го месяца, Сога-но Эмиси сжег все императорские хроники и другие документы, которые за четверть века до этого стали собирать Сётоку и Умако, и покончил жизнь самоубийством [31, с. 210]. Были спасены и переданы Наканооэ лишь провинциальные (по другой версии — государственные) хроники.

14-го числа Когёку уступила трон своему младшему брату, принцу Кару, ставшему императором Котоку. Наканооэ объявили наследным принцем. (В 662 г. он стал императором Тэндзи.) Занять трон немедленно он отказался, не желая, чтобы его участие в заговоре объясняли стремлением стать императором. Кроме того, Кару был одним из старших принцев, ему было около 50 лет, а Наканооэ — 20. В тот же день было создано правительство, причем новая структура государственного управления отразила укрепившееся влияние императорского дома. В частности, наследный принц занял второе место в иерархии политической власти после императора, тогда как прежде это место принадлежало ооми — главе дома Coгa.

Власть монарха и его наследника была подчеркнута введением поста советника (утицуоми) императора и наследного принца. На эту должность назначили Накатоми-но Камако (получившего затем звучную фамилию Фудзивара — «Поле глицинии», а также сменившего имя на Каматари). Вместо прежних высших должностей ооми и омурадзи по китайскому образцу учреждались посты левого (хидари-но оматигими) и правого (миги-но оматигими) министров, которые заняли сторонники Наканооэ — Абэ-но Курахасимаро и Сога-но Исикавамаро (последний — активный участник переворота).

Структура правительства отразила и стремление нового режима использовать китайский опыт в государственном управлении. Вводились, в частности, две должности политических советников (кунииухакасэ) правительства, которые заняли знатоки Китая. И наконец, впервые, по китайскому же примеру, вводился девиз правления императора — Тайка [325, с. 176–178].

Почти одновременно страна Ямато стала именоваться «Нихон» — Япония. Первым китайским источником, где упоминается это название, явилась «Старая история Тан» — «Цзю Тан шу», сообщающая, в частности, что в 648 г. из Японии (Жибэнь, Нихон) в Китай прибыла миссия.

Значение событии 645 г., безусловно, выходило за рамки дворцового переворота. Устранение дома Coгa открывало путь к проведению реформ, в осуществлении которых руководители переворота пытались опереться и на часть столичной знати, и в особенности на местную знать. Последняя более всего была заинтересована в сильной центральной власти из-за своей собственной слабости, неспособности справиться с народными движениями. Сведения о них в официальных источниках, разумеется, крайне скудны, но позволяют заключить, что накануне переворота происходили народные выступления в религиозной форме, подавлявшиеся с помощью центральной власти. Косвенным доказательством роста активности народа может служить и тот факт, что после переворота правительство стало принимать и в ряде случаев удовлетворять иски крестьян [325, с. 193–194].

Н. И. Конрад, опиравшийся на источники и исследования японских историков 20–30-х годов, высказывал аргументированное предположение, что социальное движение зависимых (бэмин) лежало в основе всей длительной борьбы знати за преобладание в племенном союзе в течение V–VII вв. Это движение «окончательно подорвало последние остатки родового строя, на-несло решительный удар политическом форме общеплеменного союза, подготовило сформирование государства и поставило во главе этого формирующегося государства наиболее передовые слои тогдашнего общества» [114, с. 63–64].

Переворот 645 г. может рассматриваться как начало заключительного этапа становления японского раннефеодального государства. Особенности конкретно-исторического развития Японии предопределили победу государственной собственности на землю над частной. Потребовалось, однако, еще несколько десятилетий, прежде чем данный принцип вместе с другими реформами и преобразованиями был проведен в жизнь.

Выше уже отмечалось, что факт проведения реформ после переворота 645 г. и их содержание являются несомненно доказанными. Остается, однако, спорным вопрос о времени осуществления преобразований и подлинности ряда документов, на основе которых судят о реформах.

До 20-х годов XX в. японская историография, исходившая из текста эдикта о реформах, имеющегося в «Анналах Японии» и датируемого 1-м числом 1-го месяца 646 г., считала, что важнейшие реформы были осуществлены сразу после переворота, во второй половине 40-х годов VII в. Однако Цуда Сокити на основе филологического анализа и сопоставления «Анналов Японии» с другими источниками высказал обоснованные сомнения в подлинности эдикта 646 г. [441], что повлекло за собой дискуссию японских историков о реформах Тайка, не закончившуюся до настоящего времени.

Действительно ли реформы проводились в 40-х годах VII в.? Или они начались после вступления на престол императора Тэндзи — бывшего принца Наканооэ, в 60-х годах, как считают современные японские историки Кадоваки Тзйдзи, Сэкигути Хироко и др. [257; 373]? Действительно ли эдикт о реформах был написан в конце 645 г., накануне того, как был объявлен, или же он сочинен составителями «Анналов Японии» в VIII в.?

Выяснение этих вопросов, безусловно, требует рассмотрения и текста источников, и основных аргументов, приводимых японскими историками — участниками дискуссии в защиту той или иной точки зрения.

Подготовка к реформам, по данным «Анналов Японии», началась спустя два месяца после переворота, в 8-м месяце 645 г. Центральное место отводилось мерам, связанным с последующим введением государственной собственности на землю и людей. В частности, в восточные провинции (Тогоку) были направлены чрезвычайные чиновники[11] из среды центральной знати, которым поручалось произвести обмер полей и подворную перепись [31, с. 219]. На востоке было много принадлежащих императору крепостных и преданной двору знати. Вслед за этим чиновники с такими же обязанностями были назначены во владения императорского дома в области Ямато, а в 9-м месяце — в остальные провинции. Одновременно знати запрещалось расширять свои земельные владения, а крестьянам — продавать землю.

Для упорядоченного проведения подворных переписей был издан указ, четко отграничивавший рабов от остального населения. Согласно указу, дети от смешанных браков (рабов со свободными) становились рабами, т. е. не подлежали последующему наделению землей. Кроме того, подтверждались права знати на владение рабами в отличие от закрепощенных, которые спустя несколько месяцев были формально освобождены. Был также установлен контроль над буддийскими храмами [325, с. 182–186].

В конце того же года императорский двор, как сообщается в «Анналах Японии», переехал в Нанива, где в первый день следующего, 646 г. и был объявлен эдикт о реформах, состоявший из четырех статей. Содержание этого документа сводится к следующему.

По ст.1 отменялись все ранее существовавшие права на частное владение землей, упразднялись титулы оми, мурадзи и другие, которые со времени введения принцем Сётоку чиновничьих рангов утратили практическое значение и превратились в почетные звания; вводилась государственная собственность на землю и людей (коти комин). Высшим чиновникам предоставлялись бенефиции (дзикибу) в виде натуральной ренты-налога с определенного числа крестьянских дворов, остальным чиновникам — полотно и шелк.

Ст. 2 устанавливала административное деление страны: столица, столичный район (Кидай)[12], включавший пять провинций, провинции (куни), уезды (гун), деревни (ри).

Ст. 3 узаконивала подворные переписи и наделение землей.

Ст. 4 вводила новую налоговую систему, в том числе зерновой налог в размере двух снопов и двух связок риса с 1 тана (10,5 ара) земли [31, с. 224–226].

Главным в эдикте являлись ликвидация всех видов земельной собственности, объявление земли и крестьян собственностью государства, введение надельной системы крестьянского землепользования и административного деления Японии, без чего раздача наделов была бы невозможной. Содержание эдикта, таким образом, затрагивало коренные жизненные интересы и крестьянства, и знати, поскольку общинники лишались свободы и прикреплялись к земле, а знать утрачивала земли, хотя и получала компенсацию в виде бенефиций.

Могли ли такие преобразования осуществиться в течение трех-четырех лет даже с учетом того, что в общине существовал обычай подворного распределения земли? Могло ли быть в такой короткий срок осуществлено административное деление при плохом состоянии дорог, транспортных средств, отсутствии разветвленного аппарата управления?

Нельзя упускать из виду и то, что единственным доказательством подлинности эдикта 646 г. является подлинность самих «Анналов Японии». Но этот памятник составлен в 720 г., и его авторы вполне осознавали свою цель — обосновать господство императорского дома.

Цуда Сокити обратил внимание на ряд дословных совпадений в тексте эдикта 646 г. и последующих документов, в частности свода законов «Тайхо рицурё», введенного в действие в 701 г. Историк пришел к выводу, что эдикт, датируемый 646 г., написан авторами «Анналов Японии», источником же послужил свод законов «Оми рицурё»[13], составленный в 668 г. Фудзивара-но Каматари по указанию императора Тэндзи — бывшего принца Наканооэ. Этот же свод, по мнению Цуда, явился основой и упомянутого законодательства 701 г.

Цуда привел следующие аргументы: границы столичного района (Кидай) определены в ст. 2 эдикта неточно, если исходить из того, что столица в 646 г. находилась в Нанива; уезды, обозначенные иероглифом «гун», были введены после издания «Оми рицурё»; тогда же был установлен способ измерения земельной площади и определения зернового налога — два снопа и две связки риса с тана земли, изложенный в тексте эдикта [441].

В 30-х годах против концепции Цуда выступил Сакамото Таро, считавший, что по содержанию текст эдикта мог быть написан в 645 г., но признавший его последующую литературную обработку [359; 360]. Кроме того, существование свода законов «Оми рицурё», на который ссылался Цуда, тоже вызывает сомнение, поскольку текст этого свода не сохранился, а ранние источники, в том числе «Анналы Японии», не содержат о нем никаких сведений. Первое упоминание об «Оми рицурё» встречается в источниках, относящихся к IX в. Поэтому после второй мировой войны ряд историков, прежде всего Иноуэ Мицусада, не отрицая общего вывода Цуда о неподлинности эдикта 646 г. или по меньшей мере его отдельных положений, внесли уточнения в аргументацию Цуда и развили его концепцию ([237; 230; 235]; см. также [372; 343]).

Иноуэ Мицусада установил, что административное деление на уезды (гун), упомянутые в тексте эдикта 646 г., было введено не в 668 г. сводом «Оми рицурё», а позднее — либо сводом законов «Асука-но киёмихарарё»[14], составленным в 681–689 гг., либо сводом «Тайхо рицурё» (701 г.). В отличие от «Оми рицурё» существование «Асука-но киёмихарарё» не вызывает сомнений. Хотя текст последнего также не сохранился, он упоминается в источниках, и на основе записей о мероприятиях 80–90-х годов VII в. можно судить о его содержании. «Асука-но киёмихарарё» послужил, кроме того, базой для последующих сводов: «Тайхо рицурё», а также «Нро рицурё» (718 г.)[15]. Таким образом, дословные совпадения в тексте эдикта 646 г. и свода «Тайхо рицурё» объясняются тем, что они могли иметь общий источник — свод «Асука-но киёмихарарё». Что же касается уездов, то до конца VII в. они именовались не «гун», а «кори» и обозначались другим иероглифом; этот вывод Иноуэ подтвержден эпиграфическими памятниками VII в. [230].

Отдельные возражения, выдвигавшиеся против концепции Цуда — Иноуэ, в целом не опровергают вывода, что текст эдикта 646 г. неоригинален и по меньшей мере подвергся серьезной доработке авторами «Анналов Японии»; это мнение стало общепринятым в японской историографии.

Ряд положений эдикта остается тем не менее спорным. В частности, Сэки Акира, полагающий, что эдикт мог быть объявлен в 646 г., а осуществлен позднее, высказал мнение, что уезды «кори» — это разновидность уездов гун, поэтому данный термин вполне мог фигурировать в эдикте 646 г. Кроме того, Сэки считает, что границы столичного района Кидай были твердо установлены в древности и не изменялись при каждом переносе столицы [369, с. 211].

Другие историки отмечают, что ст. 1 эдикта, вводившая государственную собственность на землю и людей, вполне могла быть написана в 645 г. Кроме того, в ст. 4 эдикта говорится о налоге тканями, определявшимся земельной площадью и основывавшимся на дотайковском обычае. К тому же в «Тайхо рицурё» данный вид налога не фигурирует [325, с. 190].

Вместе с тем остается фактом, что текст об уездах в эдикте 646 г. идентичен соответствующему тексту «Тайхо рицурё» — с той разницей, что первый выделял три вида уездов в зависимости от размера, а второй — пять. Расхождение объясняется тем, что авторы «Анналов Японии», написавшие или доработавшие текст эдикта 646 г., основывались, как уже отмечалось, на своде «Асука-но киёмихарарё» [325, с. 188–189]. Несомненно и то, что установленная эдиктом налоговая система стала применяться не ранее 80-х годов VII в. Не могла быть введена в 40-х годах и надельная система крестьянского землепользования.

Итак, реформы, изложенные в тексте эдикта 646 г., не могли быть осуществлены в течение первых лет после переворота 645 г., но переворот положил начало преобразованиям. «Анналы Японии», законодательные акты конца VII — начала VIII в., эпиграфические памятники, а также результаты анализа и разработки источников в японской историографии дают основания для выделения трех этапов реформ.

На первом этапе (645–649) были намечены направления преобразований, проведены подготовительные мероприятия, осуществлены некоторые реформы административного аппарата в центре и на местах.

Второй этап характеризовался постепенным введением надельной системы крестьянского землепользования, четкого административного деления, разработкой свода законов. Активизация реформ связана с правлением императора Тэндзи (662–671) и деятельностью Фудзивара-но Каматари — руководителей переворота 645 г. Источники не позволяют достаточно основательно утверждать, что Каматари действительно разработал свод законов, известный под названием «Оми рицурё», поэтому первым реально существовавшим сводом можно считать «Асука-но киёмихарарё».

С окончанием его составления (689 г.) начинается третий, заключительный этап реформ (689–701), на котором были завершены социально-экономические преобразования, намеченные после переворота 645 г. и осуществлявшиеся на втором этапе.

В 3-м месяце 646 г. в Нанива, как сообщают «Анналы Японии», были собраны чиновники (куни-но цукаса), ранее посланные в восточные провинции для проведения подворной переписи. В столицу пригласили и представителей местной знати (куни-но мияцуко), позднее превратившихся в начальников уездов.

Правительственные чиновники представили материалы переписи и обмера полей, послужившие основой для последовавшего затем местного административного деления. На первом этапе, однако, стали вводить только деление на провинции (куни): первым таким актом восточную часть страны — район Канто — разделили на восемь провинций.

Правительство рассмотрело также жалобы крестьян и местной знати на столичных чиновников, пытавшихся обогатиться за счет имущества крестьян и местной знати, и наказало как своих эмиссаров, так и отдельных представителей местной знати, дававшей чиновникам взятки в надежде добиться благосклонности власть имущих. Наоки Кодзиро справедливо замечает, что правительство, стремившееся к осуществлению принципа государственной собственности на землю и людей, старалось не возбудить сопротивления народа и местной знати [325, с. 193–194].

Для введения же государственной собственности необходима была ликвидация частных владений знати. Последняя, однако, не спешила отдавать свои земли и людей под власть императора, так как боялась лишиться уже завоеванных привилегий. Даже принц Наканооэ сделал это лишь в 3-м месяце 646 г. В 8-м месяце правительство еще раз потребовало передачи земель и людей императору. Одновременно знати были обещаны новые должности и ранги [368]. Эта часть реформ проводилась сравнительно быстро, поскольку от рангов и должностей непосредственно зависели бенефиции, гарантировавшие знати устойчивые доходы. Поэтому в 647 г. были введены 13 рангов, а во 2-м месяце 649 г. — новая система 19 рангов, что укрепило экономическую базу столичной аристократии и дало правительству основания требовать передачи земель, все еще находившихся в руках знати.

Этим первый этап реформ был, по существу, исчерпан. Главный их результат — начало введения государственной собственности на землю и людей, первые шаги к введению административного деления и обеспечению привилегий столичной знати. В 650 г. одна из провинций поднесла в дар императору белого фазана. По китайским поверьям, это считалось счастливым предзнаменованием. Поэтому во дворце состоялась торжественная церемония, а император ввел новый девиз правления, названный в честь белого фазана (Хакути) [369, с. 219].

Основное содержание второго этапа реформ, как уже отмечалось, составляло распространение надельной системы крестьянского землепользования, предусматривавшей выдачу крестьянам подушных наделов на основе подворной переписи и обмера полей, обязанность крестьян трудиться на земле, платить налоги и выполнять повинности. О наделении землей говорилось и в эдикте 646 г., а затем в эдиктах 652 г. [280, с. 146].

Окончательное утверждение надельной системы произошло в конце 80-х годов VII в. До этого времени налоги взимались подворно, с 690 г. — подушно, что соответствовало принципу подушного распределения земли. Переписи населения, а следовательно, и переделы земли до 690 г. не были регулярными. Не было, наконец, завершено осуществление административного деления. В 649–653 гг. были созданы уезды (кори), сначала в восточных провинциях, а затем — в остальных. Для выделения же деревень потребовалось несколько десятилетий — до 80 — 90-х годов VII в. [304; 369, с. 216–217].

Императору Тэндзи (бывшему принцу Наканооэ) не удалось довести реформы до конца. В конце 671 г. он умер, назначив престолонаследником своего сына — принца Отомо. Однако в следующем году принц Оама, младшим брат Тэндзи, предпринял вооруженное выступление против Отомо. Поводом послужило то, что Тэндзи, возлагавший большие надежды на своего сына, нарушил обычай, по которому после смерти императора трон наследовал его младший брат и лишь после этого — старший сын. Выступление Оама известно в японской историографии под названием «мятеж дзинсин»[16] [274; 273; 262; 323]. Одержав победу, Оама в 9-м месяце 072 г. вернулся в Асука, где в следующем году короновался под именем императора Тэмму.

Правление Тэмму отмечено усилением японского элемента в политической культуре и идеологии в противовес китайскому, укреплением синтоизма, веры в божественное происхождение императорского дома, что отразилось и на конкретном содержании реформ. Так, если с начала VII в. для наименования чиновничьих рангов применялись понятия, обозначавшие конфуцианские добродетели, то в новой системе рангов, введенной в 685 г., были использованы традиционные этические категории: ясность, чистота, честность и др. [325, с. 365–366; 204].

Ослабление китайского влияния свидетельствовало об укреплении японского раннефеодального государства и росте этнического самосознания правящих кругов: не случайно именно Тэмму был инициатором составления официальной истории, основанной на легенде о божественном происхождении императорского дома, хотя при его жизни такая история не была создана. Вместе с тем японский императорский двор и знать не отказались, да и не могли отказаться от использования китайских моделей, прежде всего в области права, поскольку сами еще не имели достаточного опыта в этой сфере деятельности. Надельная система утвердилась в Японии не потому, что принципы распределения земли и взимания ренты были заимствованы в Китае, а потому что эти принципы оказались приемлемыми для Японии и соответствовали обычаю подушного распределения земли в японской общине, китайский же закон о наделении землей был приспособлен к обычаям и условиям Японии. Иначе говоря, почва для введения надельной системы была подготовлена социально-экономическим развитием Японии; в противном случае чуждое условиям страны зарубежное законодательство оказалось бы мертвым.

При Тэмму, в 681 г., началось составление первого достоверно существовавшего свода законов — «Асука-но киёмихарарё», законченное в 689 г., в правление императрицы Дзито, вдовы Тэмму (см. [275; 324]). Свод обобщал практику проводившихся реформ и содержал ряд новых установлений. Он вводился в действие постепенно, еще до завершения всей работы.

На заключительном этапе реформ стали регулярными переписи населения и переделы земли. Последняя перепись, предшествовавшая составлению свода «Асука-но киёмихарарё», проводилась в 670 г.; с 690 г. в течение столетия они осуществлялись через каждые шесть лет.

Было завершено административное деление на провинции, уезды и деревни. Уезды стали именоваться гун, их начальники (гундзи)[17] назначались из числа местной знати, носившей прежде титул куни-но мияцуко. Начальники уездов подчинялись губернаторам провинций, назначавшимся из среды центральной знати. Уезды в зависимости от числа входивших в них деревень делились на три категории, деревня (ри) состояла в среднем из 50 дворов. Был реформирован также порядок несения воинской повинности: по закону 689 г. вместо осуществлявшегося прежде подворного призыва стали одновременно призывать на службу 1/4 всех военнообязанных.

Наконец, в 90-х годах VII в. окончательно оформилась организация и центральных органов управления. Правительство — Государственный совет (Омацуригото-но цукаса) — состояло из главного, левого и правого министров, которым через систему секретарей подчинялось восемь департаментов (в отличие от Китая, где существовало шесть департаментов). Кроме того, с 691 г. в источниках упоминается Религиозный совет (Каму цукаса), ведавший синтоистскими церемониями, обрядами и праздниками и существовавший на равных правах с Государственным советом [325, с. 391–393].

Важнейшим итогом реформ VII в явились переход от первобытного общества к раннефеодальному, становление качественно иного общественного строя. Именно это отличает преобразования VII в. в Японии от реформ, которые многократно проводились на протяжении средневековья в различных странах, в том числе и в Японии, в целях укрепления ранее сложившегося феодального строя.

В ходе реформ VII в. в Японии формируется государственная феодальная собственность на землю и людей, прежняя родоплеменная знать превращается в феодалов, которым на данном этапе давались бенефиции. Постепенно складывается мелкое крестьянское землепользование в виде предоставления крестьянам наделов из государственного фонда. Держатели наделов обязаны были работать на земле и платить ренту государству, выступавшему по отношению к ним единым феодалом — собственником земли. Процесс формирования феодально-зависимого крестьянства в VII в. становится интенсивным.

Критерием социальных преобразований при переходе от первобытно-общинного строя к классовому в отличие от последующих социальных революций может считаться не ликвидация зависимости эксплуатируемого населения, а фактическое порабощение или закрепощение свободных, что обусловлено качественным отличием первобытно-общинной формации от всех трех эксплуататорских обществ — рабовладельческого, феодального, капиталистического

Закрепощенные земледельцы в итоге реформ VII в. в Японии не стали свободными, а превратились в зависимых крестьян. Наделение крестьян землей способствовало подъему производительных сил, однако утрата свободы крестьянством не могла не привести к борьбе с феодалами как классом, захватившим землю и власть. Но надельное крестьянство, разумеется, не сразу осознало свое новое положение. Вследствие происходившего же в дальнейшем захвата крестьянских наделов феодальной знатью, явившегося одной из причин распада надельной системы, классовая борьба усиливается.

Реформы VII в. несомненно стимулировали развитие производительных сил. Для понимания исторического процесса важны, однако, не только реформы, но и социальная практика их осуществления. Здесь, естественно, возникает проблема, насколько соответствовал и правовые акты и их реализация друг другу. Рассмотрение ее является задачей следующей главы.

Перемены в социально-экономическом и политическом строе Японии, происшедшие в VII в., были юридически закреплены сводом законов «Тайхо рицурё» (701 г.). Текст свода не сохранился и был восстановлен по комментариям к нему, писавшимся в VIII в., а также по «Продолжению анналов Японии» («Сёку Нихонги»). В 718 г. по инициативе правого министра Фудзивара-но Фухито началась работа по совершенствованию «Тайхо рицурё». Исправленный свод законов, известный под названием «Еро рицурё», после смерти Фухито (в 720 г.) хранился в его библиотеке. В 757 г. он был обнаружен и затем введен в действие вместо «Тайхо рицурё». Правда, оригинал «Еро рицурё» во время средневековых войн и мятежей частично был утрачен, но сохранилась большая часть статей, посвященных административному и гражданскому праву (рё), и часть статей, посвященных уголовному праву (рицу). Остальное было восстановлено по комментариям в XVIII в. Различия между восстановленными текстами «Тайхо» и «Еро рицурё» несущественны, поэтому представляется возможным говорить о них обобщенно, делая оговорки в необходимых случаях (см. [381; 350]).

По сведениям «Продолжения анналов Японии», в 3-м месяце 701 г. императорский двор получил золото с о-ва Цусима, впервые добытое в Японии, в связи с чем девиз правления получил название Тайхо (великое сокровище) [37, т. 1, с. 10]. По этому поводу в императорском дворце состоялась грандиозная церемония, по пышности не уступавшая двум наиболее торжественным в то время событиям — вступлению императора на престол и Новому году.

Церемония началась с подношения императору золота, привезенного крепостным ремесленником (дзакко) Мита-но Ицусэ. Спустя несколько месяцев он был освобожден от зависимости, получил высокий ранг, 50 крестьянских дворов, 10 те земли (10, 5 га) и ткани. Получили награды также сын умершего в 1-м месяце министра Отомо-но Миюки, пославшего Ицусэ на Цусима, и местные чиновники[18] [37, т. 1, с. 12].

На церемонии было объявлено о завершении нового свода законов, введении на его основе новой табели о рангах и присвоении их чиновникам. Формально же гражданское и административное право было введено в действие в 6-м месяце 701 г., а составление всего свода закончено в 8-м месяце [37, т. 1, с. 10–12].

«Тайхо рицурё» состоял из 6 свитков, посвященных уголовному праву (рицу) и 11 — гражданскому и административному (рё). Первые основывались на китайском (танском) законодательстве и впервые вводились в Японии, вторые подытоживали реформаторскую деятельность второй половины VII в. В «Еро рицурё» все законы были сведены в 10 свитков рицу, насчитывавших 497 статей, и 10 свитков рё, содержавших 953 статьи. «Тайхо рицурё» содержал несколько большее количество статей.

В составлении «Тайхо рицурё» участвовало 19 человек во главе с принцем Осакабэ.

Практическая подготовка к введению нового законодательства началась с 4-го месяца 701 г. В этих целях для принцев и столичной знати были организованы специальные занятия, в ходе которых составители свода законов разъясняли его содержание [207, с. 31–32]. Наиболее существенное значение для крестьянского большинства населения имели разделы «двор», «земля» и «повинности». Первый из них содержал установления, касающиеся местной администрации, семейного и частного права, второй определял виды и размеры феодальной ренты-налога, третий устанавливал виды земельной собственности и содержал закон о наделении землей.

Специальный раздел регулировал синтоистские церемонии при дворе и правовое положение буддийских монахов.

Все остальные разделы были посвящены политико-административному устройству и организации бюрократического аппарата. Для каждого центрального ведомства, губернского и уездного управлений устанавливались номенклатура должностей и штат. Каждой должности соответствовал определенный ранг. Регламентировался порядок замещения вакантных должностей чиновников, размеры должностных и ранговых бенефиций и пожалований. Создавались школы для членов императорской семьи, столичной и провинциальной знати. Регламентировались одежда при дворе, служба и отдых чиновников. Определялся порядок охраны дворца и присутственных мест, военной службы, содержания амбаров и конюшен. Регулировалась полицейская и тюремная служба.

Уголовное право определяло ответственность за нарушение установлений гражданского и административного права. Предусматривались наказания за воровство, убийство, клевету, должностные преступления чиновников. По аналогии с Китаем устанавливалось пять ступеней наказания за уголовное преступление: розги, палка, принудительные работы, ссылка, смертная казнь ([34, с. 6–26]; см. также [404; 403; 245]).

Японское право, представленное сводами «Тайхо» и «Еро рицурё», носило ярко выраженный классовый характер. Оно предусматривало многочисленные привилегии представителям господствующего класса, прежде всего гарантировало им получение феодальной ренты с обширных пахотных полей, во много раз превосходивших крестьянские наделы, возможности увеличения дохода вследствие повышения ранга или должности, а позднее и путем присвоения нераспаханных земель. Уголовное право тоже защищало в первую очередь интересы власть имущих. Тяжесть наказания зависела от социального положения: рабу назначалось более жесткое наказание, чем крестьянину, совершившему такое же преступление, знать же могла откупиться от наказания. Закреплялась также привилегия знати на образование. В целом законодательство VIII в. способствовало развитию феодализма в Японии.

Хотя юридически вся японская земля считалась государственной собственностью, можно утверждать, что введение «Тайхо рицурё» лишь на сравнительно короткий срок, исчислявшийся тремя-четырьмя десятилетиями, сдержало развитие частной земельной собственности. В течение второй половины VII — первых десятилетий VIII в. бенефициальные владения знати непрерывно увеличивались. Право собственности на них было ограничено, но уже по «Тайхорё» несколько категорий землевладения были отнесены хотя и к временной, но личной собственности (сидэн).

Крестьянское землепользование было связано с гораздо большим числом ограничений. В самом законодательстве существовали лазейки, дававшие знати и зажиточной верхушке деревни возможность под разными законными предлогами обмена, аренды, взимания недоимок — присваивать крестьянские земли, сначала временно, а затем и постоянно. По мере расслоения крестьянства этот процесс усилился.

Все земли, по «Тайхо рицурё», делились на пахотные, пустоши, огородные и усадебные, горы и леса. Пахотные земли представляли собой главным образом ранее разработанные заливные (рисовые) поля, в состав которых входили бывшие общинные, императорские и частные поля. Из этого фонда осуществлялась раздача наделов. Моделью японского закона о наделении землей (хандэн сюдзюхо) послужили китайские (северовэйский, суйский, танский) законы о равных полях (см. [406;115]). Разумеется, они были приспособлены к экономическим и социальным условиям Японии. Японское законодательство учитывало степень освоенности земли в стране, меньшую по сравнению с Китаем роль рабского труда, слабое развитие ремесла, обычай распределения земли в дофеодальной общине.

Разделение пахотных земель на общественные (кодэн) и личные (сидэн) указывало не столько на форму собственности, сколько на степень закрепленности полей за различными категориями населения. В частности, все земли, передававшиеся в пользование и крестьянам, и феодалам, относились к категории личных, общественные же поля находились в ведении губернаторов провинций и могли либо сдаваться в аренду, либо, по мере необходимости, переходить в разряд личных (см. [319; 223; 402; 252; 218]).

Единицей измерения земельной площади был тан, равный в то время 10, 5 ара, 10 тан составляли 1 тё (1, 05 га). По закону, через каждые шесть лет должен был осуществляться передел земли. Лицам мужского пола из числа крестьян старше пяти лет полагалось в среднем 2 тана (21 ар) земли, лицам женского пола — 2/3 надела мужчины [32, с. 110]. Надел выдавался пожизненно и подлежал возврату в случае смерти держателя, его бегства либо незаконного захвата земли. Размер надела мог быть увеличен или уменьшен в зависимости от качества земли. В случае стихийного бедствия, в частности наводнения, делавшего обработку земли невозможной, предоставлялся другой земельный участок. То же происходило, если надел конфисковывало государство по каким-либо причинам, не включавшим вины держателя, например для передачи храмам [250, с. 141–144].

Наделы выдавались подушно, но по закону всей надельной землей (кубундэн) распоряжался глава большой патриархальной семьи (гоко), распределявший затем наделы между малыми семьями (боко). На этой основе некоторые японские историки считают, что в японской деревне VIII в. существовала семейная, или патриархально-семейная, община. В частности, Иянага Тэйдзо утверждает, что после введения надельной системы рамки общины сузились и общинные отношения стали реализовываться внутри большой семьи [252, с. 66]. Если иметь в виду характер землепользования и совместную обработку земли, то мнение Иянага не противоречит точке зрения Кадоваки Тэйдзи, рассматривавшего патриархально-семейную общину как форму перехода к сельской общине [259].

Есть, однако, основания считать, что в японской деревне VII–VIII вв. развивалась сельская община. Совместная обработка земли в рамках большой семьи, индивидуальное ведение хозяйства не противоречат этому. Право пользования, реализовывавшееся сначала в большой, а с 721 г. — в малой семье, не единственный критерий для определения характера общины. Кроме обрабатываемых полей в деревнях и их окрестностях и в VIII в., и значительно позже существовали необрабатываемые общественные, заброшенные и неразработанные земли. Из общественного фонда выделялись наделы новым семьям, а неразработанные земли с 723 г. могли передаваться крестьянам на льготных условиях. В сущности, это были потенциальные общинные земли, и тот факт, что они юридически считались государственными, в данном случае составлял одну из частных особенностей развития феодальных отношений в Японии на их ранней стадии. Горы, леса, реки тоже считались государственными, но фактически ими пользовались либо община, либо отдельные крестьяне. Наконец, держатели надельных полей пользовались общинными оросительными системами, которые могли быть созданы только в результате совместного труда крестьян.

Закон оговаривал условия держания надельных полей. Их нельзя было продавать и покупать, передавать по наследству и закладывать. В многочисленных документах VIII в. отмечено всего два случая заклада надельных земель — буддийскому храму Тодайдзи. Однако их нельзя считать в полной мере закладом, поскольку этот акт не влек за собой перехода права на землю к заимодавцу в случае неуплаты долга [252, с. 63]. Допускалась, однако, аренда надельного поля с разрешения уездных властей и не более чем на один год. Вторично земля могла быть сдана в аренду только другому лицу. Существовало две формы аренды (тинсо) — тин, именующаяся в официальных источниках «продажей» надельного поля и имевшая в виду предварительную оплату весной, и со, при которой арендная плата вносилась из осеннего урожая [406]. Все прочие условия оговаривались между арендатором и держателем земли. Ответственность за уплату зернового налога-ренты нес арендатор.

Надельные поля нельзя было бросать, а выполнение фискальных обязанностей рассматривалось законом как компенсация за пользование землей. Это означало прикрепление крестьян к земле. По отношению к крестьянам — держателям надельных полей государство, как уже отмечалось, выступало как единый феодал, взимавший ренту, совпадавшую в данном случае с налогом. Такая форма земельных отношений вполне соответствовала уровню развития производительных сил на начальном этапе раннего феодализма в обществе, миновавшем рабовладельческую формацию.

По «Тайхо рицурё», наделы предоставлялись также на рабов (канко нухи кубундэн). На государственного раба полагался полный надел (2 тана), на частного — 1/3 надела крестьянина.

Сами рабы никаких прав на эти земли не имели. Наделами государственных рабов полностью распоряжалось ведомство государственных рабов (каннудзукаса), к которому они были прикреплены, а позднее — ведомство обслуживания императора (тономори-но цукаса). Ведомство же являлось и собственником всего урожая. Наделами частных рабов распоряжались их владельцы [252, с. 53–55]. В сущности, наделение рабов создавало возможность получения дополнительных доходов государством и частными лицами — прежде всего членами императорской семьи, столичной и местной знатью.

Однако основной доход знать получала с полей, обрабатывавшихся крестьянами. Большие площади пахотных земель вместе с крестьянскими дворами предоставлялись столичной знати в зависимости от должности, ранга и заслуг. Крестьяне, работавшие на этих полях, платили ренту-налог не государству, а знати. Владельцы должностных земель в ряде случаев пользовались налоговым иммунитетом, земли, полученные чиновниками за ранги и заслуги, облагались налогом в пользу казны. Должностные земли (сикидэн, или сикибундэн) давались высшей знати только на период службы, размер их доходил до 40 тё (42 га). Ранговые земли (идэн) предоставлялись пожизненно и от службы не зависели, площадь их составляла от 8 до 80 тё (от 8, 4 до 84 га) [32, с. 107–109]. Для местной (уездной) знати существовала особая система рангов и наделения землей. Земли за заслуги (кодэн, или кудэн) давались, как правило, высшей знати. И наконец, существовали еще жалованные земли (сидэн), предоставлявшиеся по особому императорскому указу [115, с. 85–86]. Все отмеченные категории земель формально относились к личным, или частным, но фактически были связаны с определенными условиями службы.

Кроме того, центральная знать по-прежнему пользовалась правом на бенефиции. По «Тайхо рицурё», крестьянские дворы, предоставленные феодалам в качестве бенефиций (дзикибу), уплачивали половину зерновой ренты-налога государству, вторая же половина, а также натуральная рента изделиями домашнего ремесла и отработочная повинность шли в пользу лица, получившего дзикибу. Существовали ранговые (ифу) и должностные (сикифу) бенефиции; в качестве первых могло быть предоставлено от 80 до 800 крестьянских дворов, в качестве вторых до 3 тыс. дворов [32, с. 172].

В форме должностных и ранговых полей и бенефиций реализовывалась собственность крупных феодалов на землю и людей. Закон создавал возможность обогащения прежде всего крупной знати, в сущности сохранившей и расширявшей прежние владения. Вместе с тем «Тайхо рицурё» отражал стремление правящей верхушки ввести развитие крупного землевладения в определенные рамки, не допустить бесконтрольного захвата земель феодалами. Однако потребность в освоении целины, осознававшаяся господствующим классом уже в первые десятилетия VIII в., вынудила власти снять ряд ограничений, и, когда необходимость подъема производительных сил совпала со стремлением знати к захвату земель, обнаружилось бессилие закона.

Крупными феодалами являлись также храмы. Различие между землями буддийских (дзидэн) и синтоистских храмов (синдэн) заключалось в том, что первые могли продаваться, а вторые нет. Ни те, ни другие налогами не облагались. Поля буддийских храмов появились в конце VI в. Во всяком случае, уже храм Хорюдзи, построенный принцем Сётоку, был землевладельцем. Храмовые поля обрабатывались крестьянами, а также рабами, часть их сдавалась в аренду. Поля синтоистских храмов тоже возникли по меньшей мере до реформ VII в. Они являлись вечным владением. Крестьяне, работавшие на этих полях, уплачивали храму до 70 % урожая. В VIII в. владения храмов расширялись за счет императорских пожалований, а затем — и захвата земель.

К особой категории относились земли, принадлежавшие лично императору (по терминологии «Тайхо рицурё» — мита, позднее — кандэн). Они находились в центральных провинциях — Ямато, Сэтцу, Кавати и Ямасиро и занимали общую площадь 100 те (105 га). Эти поля обрабатывались крестьянами указанных провинций в счет отработочной повинности. Крестьянам, работавшим на таких землях, выдавался тягловый скот из расчета: на 2 тё (2, 1 га) земли — одна корова, которую они обязаны были содержать, не имея права использовать в своем хозяйстве. Весь урожай поступал в пользу императора [252, с. 55].

Распаханные земли, остававшиеся после раздачи наделов, должностных, ранговых и иных полей, считались общественными. Ими, как уже отмечалось, ведали губернаторы провинций, сдававшие эти земли в аренду крестьянам. Налог в казну арендаторы не платили, но вносили арендную плату в размере 20 % урожая. По «Таихо рицурё», она взималась фактически провинциальными властями и расходовалась на местные нужды. Свод «Еро рицурё» установил необходимость пересылки арендной платы правительству. Аналогичный закон был принят в 736 г. Фактически же в столицу посылалась не вся плата, часть ее расходовалась губернаторами на военные и иные нужды. Никаких других повинностей арендаторы не несли. Однако срок аренды одним лицом, как и в случае с надельными полями, не мог превышать одного года [32, с. 109]. В следующем году эта же самая земля могла быть сдана в аренду только другому лицу.

Владение или пользование всеми отмеченными выше категориями пахотных земель было в той или иной степени ограничено законом и контролировалось государством, что не исключало, однако, вероятности их перехода в частные руки. Наибольшими потенциальными возможностями развития частной феодальной собственности располагали храмовые и жалованные земли [115, с. 97]. Безусловно, этому способствовала и постепенная концентрация земли в руках знати. Толчок же развитию частной земельной собственности дали мероприятия, связанные с освоением целины.

Уже в «Тайхо рицурё» говорилось о необходимости разработки пустошей, а эдикт 711 г. поощрял эту разработку. В 4-м месяце 722 г. был принят план освоения 1 млн. тё (1,05 млн. га) земли в целях «поощрения земледелия и [увеличения] сбора зерна» [37, т. 1, с. 93]. Ровно год спустя он был конкретизирован в виде закона «три поколения и одна жизнь» (сандзэ иссин), согласно которому вновь разработанные целинные земли (кондэн) закреплялись на три поколения за теми, кто их освоил, если они при этом создали новую ирригационную систему; если же использовалась уже существующая система орошения, то держание нови ограничивалось одной жизнью [37, т. 1, с. 96]. Но и в этом случае право землепользования было намного шире, чем на надельных, должностных или общественных полях.

Освоенные целинные земли могли закладываться, сдаваться в аренду на длительный срок, наследоваться. Поэтому естественно, что знать, по крайней мере с начала VIII в., стремилась к захвату и разработке пустошей. Кроме того, крестьянская семья была не в силах поднимать целину без помощи общины, а община, связанная (фискальными обязанностями, не располагала возможностью оказать такую помощь. К тому же пользование общинными ирригационными сооружениями для освоения новых земель было запрещено. Поэтому в большинстве случаев освоением пустошей занимались феодалы, использовавшие в этих целях беглых и обезземеливавшихся крестьян. Разработанные земли сдавались затем в аренду.

Развитие аграрного законодательства в VIII в. тоже отражало интересы знати и способствовало концентрации целины в ее руках. В частности, закон о вечном частном владении освоенной целиной, принятый в 5-м месяце 743 г., устанавливал пределы допустимых владений для простого народа и знати. Если собственность лица, не имевшего должности и ранга, в том числе крестьянина, не могла превышать 10 тё (10,5 га), то принцы и чиновники 1-го ранга могли иметь в частном владении 500 те (525 га) земли — в пятьдесят раз больше. Начальникам и вице-начальникам уездов разрешалось владеть 30 тё (31,5 га) целины, остальным должностным лицам уездных управлений (дзё и сакан) — 10 тё (10,5 га) [37, т.1, с. 174].

Невозможность ввести развитие частного землевладения в определенные рамки заставила правительство и императорский дом позаботиться и об увеличении своих собственных владений. С начала IX в. в источниках все чаще фигурирует категория вновь разработанных земель императорского дома — тёкусидэн[19]. Осваивались они по императорским указам под руководством губернаторов провинций, обрабатывались крестьянами в порядке отбывания отработочной повинности. Государственные (правительственные) земли создавались в IX в. в разных районах страны не только за счет целинных, но и за счет свободных общественных полей и даже надельных полей крестьян. К их числу относились, например, государственные земли (коэйдэн) в Сайкайдо (о-ва Кюсю и Цусима), учрежденные в 823 г. Под эти земли было отобрано 8,9 % надельных полей.

Государственные земли обрабатывались крестьянами в зачет налогов и весенней принудительной ссуды риса (суйко) [366], установленной еще «Тайхо рицурё» и подлежавшей возврату осенью с уплатой ростовщического процента. Отработка длилась 30 дней; крестьянину выдавалась месячная норма риса для питания — 3,6 л. Всего к работам на указанных государственных землях было привлечено более 60 тыс. крестьян. Урожай, за вычетом ссуды (из расчета 120 снопов риса на 1 тё земли), налогов, расходов на питание крестьян и на ремонт оросительных систем, поступал в распоряжение правительства.

За счет надельных и общественных земель в 879 г. были созданы также государственные земли в центральных провинциях (кидай кандэн) — всего 4 тыс. тё (4,2 тыс. га). Структура их была такой же, как и в вотчинах (сёэн), — одна часть сдавалась в аренду, урожай со второй (цукуда) поступал в распоряжение правительства и частично расходовался на оплату чиновников [252, с. 55–57].

Приведенные факты подтверждают интенсивный характер развития частнофеодальной земельной собственности в VIII в. Как отмечалось выше, этот процесс был связан с освоением пустошей, целины, право собственности на которую — при условии ее разработки — было признано в первую очередь. Под пустошами в аграрном законодательстве VIII в. понимались земли, пригодные для заливного земледелия. Однако для их обозначения, по крайней мере до начала активного освоения, употреблялось несколько терминов, и условия, на которых могли разрабатываться пустоши разных категорий, были различны.

Лучшие, плодородные пустоши, не требовавшие строительства оросительной системы (куканти) и, следовательно, сравнительно легкие для освоения, по «Тайхо рицурё» и «Еро рицурё», находились в ведении губернаторов провинций. С 711 г. эти земли с разрешения губернаторов могли разрабатываться знатью, а с 722 г. — и крестьянами. Пользование такими землями было пожизненным В «Тайхорё» встречается также термин «коти», обозначавший, по мнению Иянага Тэйдзо, пустоши, требовавшие при освоении создания оросительной системы. Ограничений на разработку этих земель, как считает Иянага, не существовало с самого начала, поэтому в «Еро рицуре» термин «коти» не фигурировал — земли, прежде обозначавшиеся им, подпадали теперь под общую категорию пустошей — куканти. К этим категориям примыкали заброшенные поля (кохайдэн) вследствие стихийных бедствий — наводнений, эпидемий, бегства крестьян, резкого падения урожайности из-за низкого уровня агротехники. «Тайхо рицурё» признавал преимущественное право на пользование запустевшими полями за прежними владельцами, «Еро рицурё» ограничил это право трехлетним сроком [252, с. 40–48].

Законодательство VIII в. признавало также право частной собственности на сухие земли — усадебные, предназначенные для строительства домов (такути), и садово-огородные (энти). Они могли наследоваться, закладываться и с разрешения властей продаваться [32, с. 109]. О критериях предоставления садово-огородных участков, как и вообще об их предоставлении, ясных сведений в сохранившихся источниках нет. Что касается усадебных земель, то известно по крайней мере, что ни в деревне, ни в городе они не облагались налогом.

И наконец, «Тайхо рицуре» закрепил государственную собственность на горы, леса и реки. Данное положение было заимствовано из танского законодательства и преследовало цель не допустить перехода обширных земель, большая часть которых до реформ Тайка никому не принадлежала, в частные руки. Установление о государственной собственности не означало, что субъектом пользования горами, лесами и реками могло быть только государство или императорским дом. Они скорее находились в общественной собственности, поскольку, за небольшим исключением, могли свободно использоваться для добычи металлов, строительного материала, охоты, рыболовства, орошения [32, с. 334].

Реализация земельного законодательства способствовала углублению пропасти между эксплуататорами и эксплуатируемыми, феодалами и крестьянством. На практике японская знать в VIII в., опираясь на гарантии закона либо обходя его, существенно укрепила свою экономическую базу и в полной мере смогла использовать расширяющиеся возможности увеличения земельной собственности — как предоставлявшиеся развитием аграрного законодательства, так и за счет эксплуатации крестьянства. Напротив, условия жизни подавляющего большинства населения Японии — крестьян — в действительности были хуже, чем то правовое положение, которое определял для них «Тайхо рицурё», причем ограничения для крестьян возрастали по мере снятия их для знати.

Точный подсчет численности крестьянского населения в VIII в. был произведен в 20-х годах XX в. Савада Гоити, впервые в Японии применившим количественные методы в историко-демографическом исследовании[20]. Савада опирался на весь круг источников по истории VIII в. — «Продолжение анналов Японии», книги подворных переписей, данные о числе деревень, воинов, о площади пахотных земель, — использовал источники по экономической истории IX–XI вв. и исследования историков. Окончательный вывод автора сводился к тому, что численность «доброго народа» — крестьян — в VIII в. составляла 5,58 млн. Савада не мог, конечно, показать динамику населения в течение столетия, но и установленная им средняя цифра очень важна для характеристики социального состава японского общества в VIII в., а методика доказательств автора не подвергается сомнениям.

В связи с неодинаковым числом налогоплательщиков в крестьянских дворах, рента с которых шла в пользу знати, получившей бенефиции, правительство в 747 г. установило среднее число налогоплательщиков в деревне — 280 взрослых и здоровых мужчин и 50 юношей и стариков [37, т. 1, с. 192] — всего 330 человек в возрасте от 17 до 65 лет. На основе анализа статистических данных Савада вычислил, что эта категория населения составляла 23,58 %. Отсюда было установлено и среднее число жителей одной деревни — 1399. Помноженное на число деревень — около 4 тыс., — оно дало указанную цифру — 5,58 млн. [355].

Вывод же Савада об общей численности населения в VIII в. — от 6 до 7 млн. — носит в известной мере предположительный характер, что связано с недостаточной изученностью рабства в японской историографии 20-х годов. Современные исследования японских историков показывают, что численность рабов в любом случае составляла менее 10 % численности крестьянства, а не около 1 млн, как полагал (Савада. По данным подворных переписей, на севере Кюсю, например, рабы составляли 7 % населения, в районе современного города Гифу — 5, а в районе префектуры Тиба 0, 8 % (см., например, [207, с 15]). Однако в столице и окружающих ее провинциях их, конечно, было больше. Так или иначе, можно считать, что в среднем население Японии в VIII в. насчитывало около 6 млн. или немногим больше; более 90 % составляли крестьяне, менее 10 % — рабы, менее 1 % — господствующий класс.

Незначительную долю процента составляли крепостные ремесленники (дзакко и синабэ), которые обслуживали в первую очередь императорский дом, знать и правительственные учреждения ([46, с. 140]; см. также [209]). По официальным данным, насчитывалось 2,2 тыс. дворов дзакко и 1,8 тыс. дворов синабэ. Разница между ними из источников неясна. И те, и другие занимались ткачеством, изготовлением обуви, оружия, добычей металлов, рыболовством, скотоводством. Благодаря развитию ремесла и его поощрению и те, и другие к концу VIII в. были фактически освобождены.

Бремя материального обеспечения существования и развития японского общества и государства, его хозяйства и культуры лежало на крестьянстве. Земледелие и рыболовство, ткачество и изготовление сельскохозяйственных орудий, обеспечение основных доходов государства и феодалов, военно-полицейская служба, транспортировка риса в уездные и провинциальные центры и столицу, строительство жилья, дворцов, храмов и строительство столиц в начале и конце VIII в. — все это результат каждодневного тяжелого крестьянского труда.

Социальные условия жизни крестьян в VIII в. изучены японскими историками достаточно подробно для того, чтобы их можно было реконструировать с высокой степенью достоверности [381; 282; 402; 326].

Порядок землепользования регламентировался «Тайхорицурё», но практика осуществления надельной системы, судя по исследованию Торао Тосия [402], расходилась с законом — разумеется, не в пользу крестьян.

Выдача наделов производилась не сразу по наступлении права на надел, а в надельный год (один раз в шесть лет), причем формальности, предшествовавшие выдаче земли, растягивались почти на три года. Сначала составлялись книги подворных переписей — по состоянию на первую декаду 11-го месяца данного года [32, с. 96–97]. Право на землю имели крестьяне, чьи имена были зафиксированы в этих книгах дважды. Поэтому тот, кто родился незадолго перед переписью, вторично попадал в книги в шестилетием возрасте, а тот, кто родился сразу после начала переписи, — в двенадцатилетнем. Завершалась перепись в 5-м месяце следующего года. Затем с осени до весны осуществлялась аграрная инспекция (кодэн) — проверялось наличие и состояние пахотной земли, наличие целины, выявлялись факты укрывательства частных земель. И лишь через два года после начала переписи, в 11-м месяце, начиналась раздача наделов, продолжавшаяся до 2-го месяца следующего года. С середины VIII в. аграрная инспекция проводилась в течение двух зим, а выдача наделов завершалась, следовательно, на четвертый год после начала переписи. Поэтому в лучшем случае крестьянин получал землю в 9–10-летнем возрасте, в худшем — в 15–16-летнем [402].

Хотя в среднем крестьянину полагалось 2 тана (21 ар) земли, но в тех районах, где ее было мало, размеры наделов уменьшались. Положения закона о предоставлении земли как можно ближе к местожительству и сплошным массивом тоже соблюдались далеко не всегда: нередко землю давали в соседнем уезде и даже провинции, причем раздробленными участками. Последнее обстоятельство делало бессмысленным строительство временного жилья, и такие земли сдавались в аренду — за 20 % урожая. Поэтому арендные отношения играли немалую роль в японской деревне VIII в. Кроме надельных арендовались общественные, должностные, ранговые, храмовые земли. Например, храм Тодайдзи, имевший владения в разных местах страны, все свои земли в районе Хокурику сдавал в аренду окрестным крестьянам

Цифры, приводимые Аоки Кадзуо, свидетельствуют, что большинству крестьян в условиях надельной системы прокормиться было нелегко. По данным источников, урожайность на самых лучших землях составляла 50 снопов сжатого (но не обмолоченного) риса с 1 тана, 1 сноп — это 5 сё (3,6 л) риса; в средние века 1 сё был равен 0, 72 л, т. е. с 1 тана получали 180 л (1 коку) риса. Однако на средних землях урожайность была 40 снопов (144 л) с 1 тана, на худших — 30 снопов (108 л), на самых плохих — 15 (54 л). Средних и худших полей было вдвое больше, чем лучших. Средняя крестьянская семья из 10 членов (учитывая малолетних детей, не имевших права на надел) держала 1 тё 2 тана 240 бу земли (1,33 га)[21] [207, с. 215–216].

Расчеты, произведенные автором данных очерков на основе вышеприведенных сведений, показывают, что без учета налогов и повинностей на одного японского крестьянина в день могло приходиться от 0, 63 л риса на лучших полях до 0, 19 л на самых плохих (см. табл.). Эти данные относятся к самому благоприятному году. Нельзя, однако, упускать из виду, что неурожайные годы, стихийные бедствия (тайфуны, наводнения, землетрясения), эпидемии намного снижали эти цифры, а многочисленные налоги и повинности лишали крестьян значительной доли урожая, поэтому условия существования основной массы земледельцев были весьма тяжелыми.

Таблица Рассчитано автором по [207, с. 215–216]

Фискальные обязанности крестьянства (буяку, фуэки) разделялись на натуральные налоги и различные виды отработок. Зерновой налог (со) взимался с единицы земельной площади и должен был составлять 3 % урожая. В примечании к «Еро рицурё» говорится, что с 1 тана должно взиматься 2 снопа 2 связки риса [32, с. 107]. Учитывая меры земельной площади, урожайность и меры объема, Аоки Кадзуо полагает, что налог в размере 2 снопов 2 связок риса с 1 тана был собран лишь один раз, после принятия «Тайхо рицурё». Впоследствии же, как и в VII в., размер зернового налога составлял 1 сноп 5 связок риса [208, с. 119–122][22]. Трехпроцентный поземельный налог, на первый взгляд, кажется небольшим, однако общая сумма только натуральных налогов, исчисленная в рисе, составляла 20 % — столько же, сколько и арендная плата. Даже без учета отработок это было тяжелое бремя при тогдашнем уровне развития производительных сил.

Второй вид натурального налога (тё) взимался тканями, или другими изделиями домашнего ремесла, или морепродуктами, металлами, другими продуктами горнодобычи в объеме, твердо установленном сначала для каждого двора, а позднее — для взрослых мужчин. Возможность уплаты этого налога обеспечивалась посадкой тутовых и лаковых деревьев, число которых устанавливалось законом в зависимости от площади садово-огородного участка.

Третий вид налога (ё) [32, с. 115 117] взимался с взрослых мужчин и поступал в фискальный департамент (мимбусё), а затем, с 706 г., — в департамент финансов (окурасе). Эти средства расходовались на строительные работы и оплату принудительных отработок на строительстве. Налог ё уплачивался тканями в таком же размере, как и налог тё, а с 706 г. — в половинном размере, кроме того, рисом, солью и другими продуктами. Крестьяне, отбывавшие отработку на строительстве, от этого налога освобождались [208, с. 128, 130].

Отработочная повинность (буяку) выполнялась в пользу правительства — главным образом в столице, на строительстве (сайяку), и в провинциях. К работам в столице чаще всего привлекались крестьяне центральных провинций (Кидай) — здоровые мужчины в возрасте от 21 до 60 лет. После принятия «Тайхо рицурё» строительные отработки стали оплачиваться тканями и рисом [250, с. 88–100; 205].

В столицу крестьяне отправлялись пешком, под охраной солдат, имея с собой запас продуктов на дорогу. Отработка длилась 50 дней, в течение которых выдавались продукты питания — 8 го (1,44 л) неочищенного риса и 1 сяку соли на 10 человек в день[23], т. е. на каждого работавшего в день приходилось 0,144 л неочищенного риса. В дождливые дни, когда работа не велась, а также в случае болезни паек уменьшался вдвое. Крестьяне работали от зари до захода солнца, без выходных дней; только в два летних месяца в жаркое время дня предоставлялся двухчасовой перерыв. Оторванность от дома действовала на крестьян угнетающе, контакты между ними были затруднены из-за диалектов, что усиливало тяжесть отработочной повинности [207, с. 75–78].

Отработки в провинциях (дзацуё) контролировались губернаторами и, по «Тайхо рицурё», не должны были превышать 60 дней в год [32, с. 126–127]; в этот срок не входила транспортировка риса и других натуральных налогов в столицу. Привлекались к отработкам, включавшим строительство и ремонт дорог и ирригационных сооружений, взрослые мужчины, но в ряде случаев губернаторы заставляли работать и женщин, стариков, детей, о чем свидетельствуют жалобы крестьян центральному правительству [206; 208, с. 131–134; 217].

Воинская повинность была связана с охраной границ и выполнением полицейских функций. По «Таихо рицуре», на военную службу одновременно призывалась 1/4 часть взрослых крестьян, по «Еро рицурё», — 1/3 [32, с. 183]. Учения проводились в 10 смен по 10 дней, поэтому каждый воин был занят на них 36 дней в году. Кроме того, воинов использовали на строительных работах.

И наконец, «Таихо рицурё» предусматривал весенние принудительные ссуды риса крестьянам (суико), подлежащие возврату после сбора урожая с уплатой ростовщического процента — 50 %, если ссуда выдалась государством, и 100 %, если ее предоставляли частные лица [32, с. 337]. Ссуды позволяли государству и феодалам не только увеличивать доходы, но и обнов л ять запасы риса, которые должны были храниться от 10 до 30 лет, крестьян же ссуды лишали еще одной части урожая.

Тяжесть фискальных повинностей приводила к нарастанию социального протеста крестьян. В VIII в. были распространены главным образом низшие формы классовой борьбы: петиции и бегство. Некоторые крестьянские выступления VIII в. происходили в форме религиозных движении.

Более всего крестьяне страдали от отработочной повинности, поэтому бегство с отработок распространилось раньше всего. Уже в конце первого десятилетия VIII в. оно стало постоянным явлением [276]. Пойманных наказывали 30 ударами розг и возвращали на работу. Положение беглецов тоже было трудным: плату за строительные работы (ткани, а с 708 г. — металлические деньги) выдавали после их окончания, но истратить ее Можно было только в столице, так как за ее пределами рынков в то время не было, запаса продуктов у крестьян тоже не было, а если беглецу и удавалось каким-то образом получить рис, то сварить его, не привлекая к себе внимания, было негде. И все же случаи бегства учащались, распространялось коллективное бегство: от нескольких человек до нескольких десятков. Убегали не только крестьяне, но и надзиравшие за ними воины. В документах VIII в. имеются донесения столичных чиновников губернатору провинции Идзумо о фактах коллективного бегства крестьян, посланных в 734 г. на строительные работы в Нанива; вместо беглецов губернатор обязан был прислать такое же число людей [207, с. 78–79].

В начале VIII в. отмечены и случаи возникновения религиозных движений, возглавлявшихся буддийскими монахами, покинувшими официальные храмы Асука. Основной формой этих движений были молитвенные собрания. Местная знать пыталась использовать крестьян, бежавших с земли и участвовавших в движении, для освоения целины и строительства храмов в провинциях. Правительство же строго запретило монахам проповеди среди беглых крестьян и принимало меры к возвращению последних на землю [281, с. 270–272].

И тем не менее в конце 20-х годов VIII в. социальные волнения крестьянства усилились. В императорском указе, изданном в 9-м месяце 730 г., говорилось о распространении в столице и провинциях грабежей, пиратства, о молитвенных сборищах в провинциях и окрестностях столицы, в которых участвовало до 10 тыс. человек, об антиправительственных проповедях. Указ предписывал арестовывать нарушителей закона, использовать для борьбы с ними воинов [37, т. 1, с. 123]. В следующем году в ряд провинций были посланы карательные отряды для розыска и ареста «смутьянов» [207, с. 306; 307].

Кроме крестьян борьбу с властями вели также племена эдзо (айну), жившие на востоке и северо-востоке Хонсю и Хоккайдо, и хаято, населявшие юг Кюсю. В VIII в. эти племена, притеснявшиеся феодальным режимом, неоднократно поднимали восстания, жестоко подавлявшиеся властями. Часто совершались походы против эдзо и хаято с целью подчинить их центральному правительству.

Захваченные в плен аборигены являлись почти единственным источником рабства в VIII в., не считая крестьян, совершивших преступления, и, конечно, детей рабов. Отчетливо выраженный процесс становления феодальной общественно-экономической формации ослабил развитие рабовладельческого уклада. Дело здесь не только в значительном количественном превосходстве крестьянского населения над рабами, но и в формах собственности и роли рабского труда.

Рабы, работавшие на земле, не были, разумеется, заинтересованы в результатах своей деятельности, поскольку не могли распоряжаться урожаем, а в обслуживании господствующего класса участвовали не только рабы, но и крепостные ремесленники, и крестьяне. Падение роли рабского труда в VIII в. нашло выражение в законодательстве: с 723 г. наделы на рабов выдавались не с 5-летнего, а с 12-летнего возраста, а в 791 г. выдача наделов на рабов была прекращена [252, с. 55].Это объяснялось и уменьшением числа рабов вследствие их освобождения, и сокращением фонда надельных полей, захватывавшихся знатью.

По «Тайхо рицурё», рабы делились на пять категорий: рабы при императорских гробницах (рёко), рабы правительственных учреждений (канко), домашние рабы (кэнин), государственные рабы (кунухи), частные рабы (синухи) (32, с. 103–105). Закон разрешал семейную жизнь только первым трем категориям. Более половины всех рабов составляли наследственные частные рабы. Категория канко пополнялась за счет крестьян, обращенных в рабство за преступления, а также детей домашних, государственных и частных рабов, рожденных от членов семьи хозяина [265; 239].

Не приходится говорить о полном бесправии рабов, юридически являвшихся движимым имуществом рабовладельца, приравненным к тягловому скоту. За одинаковое преступление рабу, как уже отмечалось, назначалось более тяжелое наказание, чем крестьянину. Специальных невольничьих рынков в Японии не было, но работорговля существовала. Корова стоила в VIII в. 600–700 снопов риса [2160–2520 л] лошадь — 800–1000 снопов [2880–3600 л]; столько же или несколько больше стоил раб. Ясно, что крестьянину покупка раба была недоступна. Большая часть рабов принадлежала центральному правительству и феодальной знати [207, с. 229–230].

Жизнь и быт господствующего класса VIII в., в особенности столичной аристократии, изучены японскими историками достаточно подробно на основе документов, сведений официальных историй и художественной литературы. Правда, в источниках нет подробных описаний имущественного положения знати в VIII в., но о нем можно составить представление по отдельным, разрозненным фактам. Родовая аристократия (кидзоку) получала земли, бенефиции, разного рода выплаты за службу, пользуясь при этом налоговыми и иными льготами, владела домами, храмами и весьма большим числом рабов [249; 390].

Правом на бенефиции пользовались принцы и высшие чиновники 1–3-го рангов, получавшие все три вида натуральной ренты (со, тё, ё) с определенного числа крестьянских дворов. Чиновникам 4–5-го рангов вместо бенефиций выдавалось пожизненное ранговое жалованье (ироку) шелком, шелковой ватой и полотном. Остальные представители столичном знати, имевшие ранги от 6-го и ниже, правом на это жалованье не пользовались. Однако часто они были родственниками высшей знати: сыновьями и внуками чиновников до 3-го ранга и сыновьями чиновников 4–5-го рангов; поступая на службу, они автоматически получали ранги на 3–4 ступени ниже отцовского. Кроме того, все чиновники дважды в год — в первой декаде 2-го и 8-го месяцев — получали сезонное жалованье (кироку) при условии, что в минувшем полугодии они прослужили не менее 120 дней. Это право распространялось и на тех, кто имел ранг, но не имел должности (санъи): в этом случае вместо службы они должны были с раннего утра до полудня присутствовать в департаменте церемонии и чинов (сикибусё), ведавшем назначением и перемещением чиновников. Доход от ранговых и должностных земель и бенефиций давал чиновникам высших рангов более 6 тыс. коку (1080 тыс л) риса в год [207, с. 138–140].

Налоговые льготы столичной знати тоже были весьма значительны и зависели от ранга и социального положения. Чиновники до 3-го ранга, а также их отцы, деды, братья, сыновья и внуки, чиновники 4–5-го рангов и их сыновья освобождались от всех видов налогов, кроме зернового. Остальные чиновники, дворцовая охрана и обслуживающий персонал государственных учреждений освобождались от отработочной повинности (32, с. 92). При этом привилегии аристократии не ограничивались налоговым иммунитетом. Установленные «Тайхо рицуре» пять видов наказания за преступления распространялись на эксплуатируемые классы и слои населения; аристократ же наказывался лишением должности и ранга, а его родственники — отец, мать, жена, дети — могли откупиться медью в количестве, зависящем от тяжести преступления.

Столичная знать владела также родовыми храмами, а храмы, в свою очередь, — землями. Почин положила жена одного из руководителей переворота 645 г., Фудзивара-но Каматари, решившая после его смерти, в 669 г., превратить один из домов в буддийский храм. Строительство этого храма, Кофукудзи, было завершено в VIII в.[24] Другой аристократ, один из составителей «Тайхо рицурё», Симоцукэ-но Комаро, владел родовым храмом Симоцукэнодзи. О богатстве Комаро свидетельствует также случай его обращения к императору с просьбой разрешить ему освободить 600 рабов [207, с. 134]. Кроме рабов чиновникам до 5-го ранга предоставлялись слуги и телохранители, а принцам — пажи из числа сыновей и братьев чиновников низших рангов.

Почти все представители столичной знати несколько раз в течение жизни командировались на 2–3 года (по закону — на 4–6 лет) в провинции, на должности губернаторов (куни-но цукаса, куни-но ками), вице-губернаторов (сукэ) и других чиновников губернаторских управлений [219]. Служба в провинциях давала столичной знати дополнительные возможности для обогащения за счет обработки пустовавших земель и усиления эксплуатации крестьянства. В первые десятилетия VIII в. среди этого слоя знати были и чиновники, стремившиеся строго следовать «Тайхо рицурё» и препятствовать росту частнофеодальной собственности. К их числу относился, например, один из составителей этого свода, а затем губернатор провинций Этиго и Биго (на о-ве Кюсю) Мити-но Обитона, активно проводивший государственную политику поощрения земледелия. В этих целях он настойчиво привлекал крестьян к расширению заливных полей и созданию искусственных озер, но всемерно сопротивлялся захвату освоенных целинных земель столичной и местной знатью и храмами. Этим же отмечена деятельность Фудзивара-но Мутимаро на посту губернатора провинции Оми в 716 г. [281, с. 269–270].

К местной знати (кодзоку) относились начальники уездов (гундзи) и другие уездные чиновники (гэкан) и их родственники. По «Тайхо рицурё», уезды в зависимости от числа деревень делились на пять категорий. Для местной знати существовала своя система рангов (гайи).

Уездные чиновники в отличие от губернских занимали свой пост пожизненно, при их назначении главное внимание уделялось наследственному положению. В VIII в. это были еще главным образом потомки бывших куни-но мияцуко, управлявших до реформ VII в. теми же территориями. Общественное положение уездных чиновников было ниже, чем губернских, но имущественное — в ряде случаев выше. По закону о церемониале уездный чиновник, встретив по дороге любого губернского чиновника, даже самого низшего по должности и рангу, обязан был сойти с лошади и приветствовать его. Должностные же наделы начальников уездов (6 тё, т. е. 6, 3 га) значительно превышали наделы губернаторов (максимум — 2 тё 6 тан — 2,73 га). Вице-начальник уезда получал 4 тё (4, 2 га), остальные уездные чиновники — по 2 тё (2,1 га) земли [271, с. 96–97]. Разумеется, владения и имущество губернаторов далеко не ограничивались должностными землями, а уездные чиновники не получали сезонного жалованья, но последние имели возможность обогащаться за счет крестьян и, кроме того, владели рабами, на которых выдавался надел и которые работали на должностных полях.

Закон гарантировал местной знати ряд привилегий. В частности, сыновья и младшие братья уездных чиновников имели право на обучение в провинциальных школах (кокугаку), существовавших во всех провинциях, за исключением центральных (Кидай). Принимали в эти школы в 13–16-летнем возрасте, обучение длилось до девяти лет. Успешно учившиеся и желавшие продолжить образование молодые люди отправлялись в столицу, сдавали экзамен в департаменте церемоний и чинов и в зависимости от его результата могли быть зачислены в столичную высшую школу (дайгаку). Тем же, кто по окончании провинциальной школы хотел сразу поступить на службу, после сдачи экзамена в столице присваивался чиновничий ранг ([32, с. 129–130]; см. также [309]).

Другой привилегией сыновей и младших братьев уездных чиновников, прежде всего начальников уездов, была служба в дворцовой охране. Сначала это была повинность, превратившаяся, по мнению Киси Тосио, в привилегию благодаря выгодности положения охранников (хёэ). Обязательным условием для вступления в эту должность было умение хорошо стрелять из лука и ездить верхом. В каждом из двух управлений дворцовой охраны (хёэфу) служило примерно по 400 человек. Из одного уезда туда посылали обычно одного человека: в дворцовой охране служили также старшие сыновья столичных чиновников низших рангов — от 6-го до 8-го. Охранники получали сезонное жалованье и ранги [271, с. 94].

Дочерей и сестер начальников и вице-начальников уездов также посылали на службу — во дворец на должность, называвшуюся «унэмэ». Обычно из 2/3 уездов на службу во дворец посылали мужчин, а из 1/3 — женщин. Последние были прикреплены к управлению обслуживания императора (тономори-но цукаса) при департаменте дворцового хозяйства (кунайсё); их обязанностью было прислуживать императору во время обеда во дворце императрицы. Унэмэ должны были обладать хорошими внешними данными; посягать на их честь строго запрещалось. Жениться на них было трудно; их мужьями, как правило, становились столичные аристократы. Хотя должность унэмэ была одной из низших при дворе, среди них встречались женщины, дослужившиеся до 4-го и даже 3-го ранга, дававшего право на высокий пост в правительстве [246; 260]. Правда, на практике женщины не занимали правительственных должностей.

Положение уездных чиновников во многом зависело от губернаторов провинций, в компетенцию которых входили назначение начальников уездов и оценка их деятельности. Ежегодно губернаторы обязаны были объезжать все уезды и определять результативность деятельности местной администрации. Соответствующие доклады посылались в департамент церемоний и чинов, и хотя начальники уездов назначались пожизненно, низкая оценка их деятельности влекла за собой отстранение от службы. Критерии оценок были разработаны в 712 г. [37, т. 1, с. 48]. Нередко, однако, губернаторы по собственному произволу смещали начальников уездов и назначали на эти должности угодных им лиц [37, т. 1, с. 52]. От губернаторов зависели также прием родственников уездных чиновников в провинциальные школы, аттестация их в конце учебного года по результатам экзаменов, назначение в дворцовую охрану и выбор унэмэ [271, с. 100–101].

Рассмотренное выше положение классов и слоев японского общества позволяет заключить, что естественный процесс феодализации, вызвавший к жизни политику поощрения земледелия, привел к усилению имущественного и социального неравенства, углублению пропасти между знатью и крестьянством. Социально-экономическая роль крестьянства в VIII в. возросла, усилилась его эксплуатация, обострились социальные противоречия. Труд прикрепленного к земле крестьянина в лучшем случае давал ему возможность как-то прокормиться, результатами же его труда пользовался господствующий класс. Земля формально принадлежала государству в лице императора, но доходы от ее обработки распределялись среди знати, феодалов.

Эксплуатация крестьянского трудя дала знати имущество и свободное время — условия, необходимые для литературного творчества, удовлетворения эстетических потребностей, развития культуры в целом.

В материальной и духовной культуре японцев в VIII в., безусловно, отчетливо прослеживаются классовые различия. Вместе с тем в культуре антагонистических классов обнаруживается формирование некоторых черт, которые, развиваясь и распространяясь на протяжении последующих столетий, в совокупности с другими элементами, возникшими раньше или значительно позже, составили характерные признаки культуры японского этноса в целом. К их числу относится, например, сезонное любование природой — распускающимися листьями деревьев, цветами, багряным кленом, первым снегом. Этот обычай стал распространяться в VIII в. — сначала как элемент культуры аристократии.

В первую очередь обращают на себя внимание коренные различия в материальной культуре феодалов и крестьянства, обнаруживающиеся в жилище, пище, условиях труда и быта, а следовательно, в обычаях, нравах, мировоззрении.

При известной разнице в географических условиях, положении, размерах деревень [264] крестьянское жилище VIII в. в основном было однотипно. Заметные различия в жилье крестьян в пределах одной деревни начали появляться в IX–X вв. и были связаны с процессом имущественной дифференциации крестьянства; на этапе развитого феодализма они стали уже значительными. Общеяпонский же тип жилища, по мнению этнографов, сформировался только в первой половине XIX в. [58, с. 230].

В VIII в. крестьянское жилище представляло собой землянку или полуземлянку, резко контрастировавшую с домами знати. Из раскопанных японскими археологами жилищ этого времени наиболее известны сохраняющиеся ныне в качестве музеев под открытым небом остатки деревень в Токио и вблизи Екаитиба в префектуре Яманаси. Автор данных очерков в 1981 г. имел возможность ознакомиться лишь с полуземлянками первых столетий н. э., существенно отличающимися от жилищ VII–VIII вв. и размерами, и внутренним устройством, и формой крыши. Поэтому мы сошлемся на описание японского историка Аоки Кадзуо, осмотревшего в 1958 г. жилище из деревни Хираидэ в префектуре Нагано. Это — землянка глубиной 50–60 см, относящаяся к III в., однако существование такого жилища и в VIII в. не было редкостью (раскопки велись с 1947 по 1953 г. токийскими археологами под руководством Оба Ивао).

Конструктивную основу жилища составляли четыре несущих столба, на которых укреплялась тростниковая крыша, низко спускавшаяся к земле и почти закрывавшая стены. Над входом часть крыши была приподнята. Высота жилища — 5–6 м, размеры — примерно 6 м с каждой стороны. Пол — земляной, ночью на него стелилась солома. Внутри стены дома были покрыты древесной корой; никаких перегородок в крестьянском доме в отличие от домов горожан не было. В противоположном от входа скате крыши — отверстие-дымоход. Слева от входа располагался большой глиняный очаг, по обеим сторонам которого были вырыты углубления для хранения пищи. Глиняная утварь — кувшины, горшки — стояли вблизи очага. В таком доме жила семья, состоявшая из 9–10 человек [207, с. 201–205].

Год крестьянской семьи начинался с синтоистского праздника весны, восходившего к первобытной традиции и проводившегося накануне вспашки поля. Крестьяне собирались на праздник с едой и сакэ. В раннее средневековье торжествами руководили синтоистские жрецы. Стержнем праздника были моления о хорошем урожае; крестьянам сообщалось также содержание новых законов и императорских указов. После праздника крестьяне приступали к обработке поля, для чего применялись железные мотыги двух видов — ски и кува. Первые были заостренными и использовались для вскопки земли, вторые имели форму угла, ими переваливали землю. По данным археологических раскопок, в VIII в. железные мотыги были распространены довольно широко; письменные источники свидетельствуют, что металлические сельскохозяйственные орудия ценились весьма высоко: их выдавали части чиновников, а на столичном рынке мотыга во второй половине VIII в. стоила 5, 4 л риса.

С древности было известно два способа посадки риса — семенной, непосредственно в грунт (дзикимаки), и рассадой, выращенной на специальном поле (навасиро). Последний способ был распространен в районах с поздней весной и ранней осенью, а также с недостаточным орошением и требовал меньшего количества семян. Однако при посеве непосредственно в грунт всходи были сильнее, а корни не подвержены болезням.

Во время жатвы тоже использовались металлические орудия — железные серпы. Жали рис также двумя способами — без стебля под колос (эйто) и со стеблем, срезая его непосредственно над землей. В первом случае сжатые колосья толкли пестиком в деревянной ступке. Второй способ, видимо, применялся чаще. В этом случае рис извлекали в два этапа: сначала отделяли стебли, а затем извлекали нелущеный рис. Солому использовали для изготовления мешков и для постели.

Зерновая рента-налог взималась нелущеным рисом; семенной рис необходимо было хранить со стеблем, иначе не было ясно, ранний или поздний это сорт. В качестве платы за ссуду (суйко) взимался рис, сжатый под колос.

После сбора урожая устраивался синтоистский праздник благодарения богам. Зимой мужчины часто отбывали отработочную повинность, женщины ткали, плели мешки, лущили рис [207, с. 218–221].

Собранный с крестьян зерновой налог не расходовался, а складывался в уездные и провинциальные амбары; там же хранили вареный высушенный рис (хосиии), который употребляли в пищу сразу после размачивания водой, сакэ, соль и просо. Большая часть налогового риса в 708 г. на случай неурожая или стихийных бедствий была опечатана как неприкосновенный запас и изъята из ведения начальников уездов и губернаторов провинций. В IX в. эти запасы были свезены в столицу для раздачи феодалам, а в X в. в связи с распадом надельной системы никаких запасов не осталось. В столицу отправлялся очищенный белый рис (сёмай), который был легче сжатого под колос [208, е 142–144].

В 3-м месяце 710 г. столица Японии была перенесена из Фудзивара в Хэйдзэй [37, т. 1, с. 43], построенный в местности Нара. Причинами были голод и эпидемии, а также потребность растущего государства и господствующего класса в более обширных дворцах, присутственных местах для чиновников, территории для строительства домов знати, буддийских храмов [316; 445]. Хэйдзэй оставался столицей до переноса ее в 784 г. в Нагаока, хотя и в течение этих десятилетий императорский двор несколько раз временно переезжал в другое место.

До конца XIX в. о Хэйдзэй было известно главным образом из скупых письменных источников. Местонахождение отдельных его частей, в частности императорского городка (дайдайри), где находились и правительственные учреждения, обнаружил в 1899 г. инженер Сэкино Тадасу, занимавшийся ремонтом храмов в Нара [374]; археологические раскопки Хэйдзэй велись в 50–60-х годах XX в. [50].

Хэйдзэй был построен по образцу китайской столицы Чаньани, занимал площадь около 20 кв. км, а его население насчитывало почти 200 тыс. В архитектурном облике города — дворцах, домах знати, буддийских храмах — сочеталось два стиля: китайский, танский, и японский [130; 117]. Регулярные связи с Китаем, прерванные в начале 70-х годов VII в., возобновились с 701 г. Японская знать изучала китайскую духовную культуру, из Китая ввозились предметы роскоши, в Китае учились японские буддийские монахи.

Императорский дворец (дайри) в Хэйдзэй был построен в японском стиле [263; 195], а окружающие его здания и дома знати в китайском. Традиционные японские здания опирались на столбы, врытые в землю. Пол строили высоко над землей, стены были деревянными, крыша — из тростника и коры дерева хиноки (разновидность кипариса). Буддийские храмы в китайском стиле строились еще в VII в., а жилые дома знати — в начале VIII в., что подтверждается археологическими раскопками 30-х годов. Они возводились на каменном фундаменте, имели колонны, окрашенные в красный цвет, белые стены, пол из обожженного кирпича (сэн) и черепичную крышу.

Бедные горожане Хэйдзэй, занятые обслуживанием знати, подобно крестьянам жили в полуземлянках. Однако власти, озабоченные внешним обликом столицы, в 724 г. издали указ, предписывавший всем горожанам строить дома в китайском стиле, с красными колоннами и белыми стенами. По китайскому же образцу в Хэйдзэй высаживали Зеленые ивы [207, с. 84–87].

Столица просыпалась рано. На рассвете звонили колокола в буддийских храмах. В управлении астрономии и календаря (онъёрё) специальный чиновник (рококу хакасэ) наблюдал за водяными часами, и по его указанию его помощники (сюсинтэй) подавали сигналы времени — ударяли в маленький барабан определенное число раз. Одновременно охрана открывала ворота дворцового городка.

Примерно через час раздавался второй сигнал, вместе с которым открывались двери правительственных учреждений, а чиновники в служебной одежде должны были отправляться в присутствие. Звук барабана, по мнению специалистов, слышался на расстоянии в 1 км. Улицы быстро заполнялись чиновниками, которые пешком и на лошадях спешили на службу. Во дворец, в зависимости от сезона, направлялись также губернаторы провинций со свитой либо их гонцы — для докладов по административным и финансовым вопросам.

В полдень снова раздавался удар барабана, чиновники покидали присутственные места, открывались базары — восточный и западный, куда перемещался центр послеполуденной жизни города. Продавали ткани, одежду, пищу, домашнюю утварь, сельскохозяйственные орудия. Торговали и краденым — сохранились документы о краже вещей низшими чиновниками.

Вечером в дворцовом городке снова бил барабан, а в городе звонили храмовые колокола. Закрывались ворота дворца и базары. Вечером в Хэидзэй было тихо, трактиров в японской столице в отличие от Чаньани не было, ходить по улицам ночью без особой необходимости запрещалось. Слышались только лай собак и шаги патрульных.

Осенью и в начале зимы в городе наступало оживление. В 10–12-м месяцах из провинций привозили натуральную ренту; в район, где находились амбары финансового и фискального департаментов, пригоняли коров и лошадей, на которых привозили рис и ткани, приходили крестьяне, переносившие грузы на себе. Зимой в Хэйдзэй было много крестьян, отбывавших отработки на строительстве [207, с. 87–91].

Власти насаждали среди чиновников конфуцианство, в школах для детей знати изучались конфуцианские книги и практика применения конфуцианских идей в государственном управлении (кэйгаку), двор требовал соблюдения этикета (ли) в присутственных местах. Но если в служебных отношениях чиновников принципы конфуцианства так или иначе соблюдались, то жизненной моралью, нормой личной жизни знати оно не стало.

В начале VIII в. идеалом японской аристократии стал тип «благородного мужа» (миябио), нашедший отражение, в частности, в поэтических антологиях VIII в. Признаком благородства были сезонные любования природой и садами, светские приемы и пиры, чувственная любовь [281, с. 267–268]. Развлечением на приемах были стихи и песни; в некоторых домах знати по вечерам читали книги при свете масляного светильника. Угощение на пирах было весьма обильным. В источниках упоминаются овощи, мясо, птица, морская трава, ракушки и рыба. Поскольку Хэйдзэй находился сравнительно далеко от моря, то последние употреблялись, как правило, в сушеном или соленом виде. В повседневной жизни и знать, и крестьяне чаще всего ели рис.

Питание у всех классов общества было двухразовым; крестьяне питались почти исключительно рисом. В императорских указах регулярно говорилось о буддийском запрете уничтожать живое, однако на жизни аристократии это не отражалось. Знать требовала от крестьян соблюдения запретов, но сама употребляла в пищу мясо [207, с. 145–146].

Большой ущерб наносили обществу стихийные бедствия и болезни. В «Продолжении анналов Японии» отмечаются довольно частые землетрясения и эпидемии, во время которых погибало множество людей — и крестьян, и знати. В столице и провинциальных центрах жили лекари, лечившие феодалов, но против эпидемий они были бессильны. Рабы изготовляли и продавали крестьянам какие-то таблетки и порошки, однако, судя по источникам, это было мошенничеством — такие лекарства в лучшем случае оказывались безвредными. В правительственных указах больным крестьянам строго запрещалось употреблять такие таблетки и порошки.

Одной из самых губительных была эпидемия оспы, начавшаяся в 735 г. на о-ве Кюсю и за два года распространившаяся на всю страну. В 6-м месяце 737 г. правительство разослало во все провинции инструктивное письмо о лечении оспы, поручив губернаторам сообщить его содержание всем крестьянам. В письме подробно описано течение болезни: сильный жар, сыпь, появляющаяся через несколько дней на 3–4 дня, жажда, которую нельзя утолить, понос, начинающийся после того, как пройдет сыпь и спадет жар. Болезни могут сопутствовать кашель, рвота, кровохарканье, кровотечение из носа. Основной метод лечения — диета и тепло: необходмо хорошо укутывать живот и поясницу, ни в коем случае не переохлаждаться, не лежать на земляном полу; кормить больного надо жидким рисом и супом из проса. Нельзя есть свежую рыбу, холодное мясо, сырые овощи, фрукты, пить сырую воду. При поносе необходимо как можно больше употреблять вареного лука и лука-порея, но если жар не спадет, то можно пить только морковный отвар. Диета должна соблюдаться и 20 дней после выздоровления. В это время нельзя переохлаждаться, находиться на улице под дождем и при ветре. Через 20 дней можно есть хорошо прожаренные рыбу и мясо, но следует воздержаться от употребления скумбрии, ставриды и вяленой рыбы [207, с. 314–316].

С эпидемией 735 г. связано усиление социальной роли официального буддизма. Разумеется, эпидемия была только одним из поводов для развернувшегося строительства новых храмов. Более глубокие причины заключались в стремлении пресечь отмеченное выше антиправительственное религиозное движение, подавить чувства народа величием огромных храмов и буддийских статуй. Это отвечало и желанию императора Сёму — поклонника буддизма, приблизившего к себе монаха Додзи, который, в частности, настаивал на повышении роли монахов в государстве. Сказалось и китайское влияние.

В 737 г. было учреждено правительственное ведомство по созданию буддийских статуй, начальником которого назначили Косэ-но Надэмаро [281, с. 283–284]. В том же году был издан указ о создании в каждой провинции по одной статуе Будды и по две статуи бодхисаттв [37, т. 1, с. 143].

Вслед за этим началось строительство официальных провинциальных храмов (кокубундзи), в каждом из которых устанавливалась статуя сидящего Будды высотой 4, 8 м (дзёроку) [27; 415; 240; 229]. Главным из этих храмов стал столичный Тодайдзи; в основном его здании (высотой 49 м) и ныне находится самая крупная в Японии 16-метровая статуя Будды Вайрочана (Бирусяна). Императорский рескрипт о создании статуи датируется 10-м месяцем 743 г. [37, т. 1, с. 175].

Строительство храмов сопровождалось ростом их земельных владении не только за счет освоения целины, но и в результате императорских пожаловании из государственного и общественного фонда. Так, в 12-м месяце 749 г. храму Тодайдзи было передано 4 тыс. крестьянских дворов в качестве бенефиций и, кроме того, подарено 200 рабов [31, т. 1, с. 206].

Создание статуи Большого Будды Вайрочана было завершено в 752 г. По этому случаю император посетил Тодайдзи |31, т. 1, с. 213–214], где состоялась торжественная церемония с участием знати и 10 тыс. монахов. Китаяма Сигэо с полным основанием видит историческое значение создания Большого Будды в слиянии государства и буддизма, в объединении правящих кругов и верхушки буддийских монахов, в ослаблении религиозного движения крестьян [281, с. 291–293].

Кроме официальных строились родовые храмы аристократии (удзидэра), религиозных организации монахов. В Хэйдзэй были перевезены также крупнейшие храмы из Фудзивара — Кофукудзи, Якусидзи, Дайандзи и др. Усиление роли буддизма объективно способствовало развитию архитектуры и скульптуры [105; 342; 338; 354; 228].

Буддийские статуи стали изготовлять в Японии начиная с 50-х годов VII в. Ранее всего распространилась бронзовая и деревянная скульптура, в 70-х годах VII в. — начале VIII в. — из папье-маше и глины. В VIII в. главное место занимала скульптура из бронзы, папье-маше и глины, изготовлялись также деревянные и каменные. Большинство сохранившихся до настоящего времени статуй, датируемых VIII в., изготовлено в упомянутом правительственном ведомстве, но в Хэйдзэй существовали и не связанные с ним цехи.

Бронзовая скульптура конца VII — начала VIII в. представлена известной триадой (сандзон) из храма Якусидзи, изображающей будду Якуси, излечивающего людей и предотвращающего стихийные бедствия, и обычно сопутствующих ему бодхисаттв лунного сияния (Гакко босацу, справа) и солнечного сияния (Никко босацу, слева). Храм построен в конце VII в. по указанию императора Тэмму в связи с болезнью его жены (позднее — императрица Дзито), а в 710 г. перевезен в Хэйдзэй. Письменные источники сообщают, что статуя Якуси изготовлена в 697 г. Этой же точки зрения придерживаются многие японские историки и искусствоведы. Одна к вопреки мнению Иэнага Сабуро [109, с. 61] она не является полностью доказанной. Ряд специалистов полагают, что статуя Якуси изготовлена в Хэйдзэй, т. е. после 710 г. Работы, в которых обосновывается данная точка зрения, продолжают выходить. В частности, Мацубара Сабуро высказал мнение, что вся триада отличается от раннетанского стиля и была изготовлена в 717–728 гг. [299].

Установление времени изготовления триады из храма Якусидзи имеет существенное значение для выявления процесса развития буддийской скульптуры в Японии. Нам, в частности, представляется наиболее обоснованной концепция Куно Такэси, сводящаяся к тому, что раннетанский стиль буддийской скульптуры определился в 644–658 гг. Особенности его — круглое лицо Будды, мягкое выражение лица, тонкая одежда Будды. К 675 г. формирование раннетанского стиля завершилось — лицо Будды приобрело черты взрослого, зрелого человека, стало глубокомысленным. В этом стиле, заимствованном Японией, и выполнена, по Куно, в 90-х годах VII в. триада из храма Якусидзи. Действительно, главная статуя (хондзон) Будды Якуси находится на постаменте, с которого низко свисает тонкая материя. Лицо Будды — круглое, волосы на голове уложены в форме ракушек. Щеки сильно напряжены, подбородок — двойной. Брови — тонкие, глаза — удлиненные, в форме разрезанного абрикоса (может быть, оттого что абрикос использовался как лечебное средство). Улыбка исчезает с губ, на лице нет страдания. Складки одежды близки к естественным. Фигуры бодхисаттв немного согнуты в поясе, одна нога согнута в колене, другая опирается на постамент. Для сохранения равновесия верхняя часть тела немного отклонена назад. Однако голова обращена прямо вперед, как у совершенно вертикальной статуи. По-видимому, это объясняется тем, что мастера скульптуры не научились еще передавать большую статую в движении. Наконец, лица Будды и бодхисаттв в отличие от более ранних статуй имеют уже не детский, а взрослый облик [288, с. 330–334].

Вершиной бронзовой скульптуры VIII в. являлась упомянутая выше статуя Большого Будды из храма Тодайдзи, первоначально отлитая под руководством скульптура Куни-но Кимимаро, потомка переселенцев из корейского государства Пэкче. Однако вследствие пожаров статуя неоднократно повреждалась, а затем восстанавливалась. Большая часть ныне существующей статуи изготовлена в XVII в., с VIII в. сохранилась только часть колена и лепестки лотоса [288, с. 337].

Широкое распространение получила в VIII в. скульптура из папье-маше (кансицудзо), технология изготовления которой была заимствована в Китае. Поскольку термин «кансицу» употреблялся для обозначения двух типов скульптур — из папье-маше и деревянных с лакированным покрытием, то для уточнения в первом случае иногда применяется заимствованный в Китае термин «даккацу» (даккацу кансицудзо). Скульптура этого типа изготовлялась следующим образом: сначала лепилась глиняная основа, на которую с помощью лака в несколько слоев плотно наклеивалось полотно. Сверху наносился слой размельченной в порошок глины, а затем — несколько слоев лака, в котором предварительно хорошо размешивался порошок шлифовального камня. После этого внутренняя глиняная основа извлекалась, и скульптура отделывалась, рисовались брови, зрачки, ресницы.

Ценность представляет скульптура небольшого зала Санга-цудо в храме Тодайдзи. В настоящее время там находится 14 статуй VIII в. — из папье-маше и глины. Глиняные статуи перенесены в этот зал в связи с повреждениями или разрушением залов, в которых они находились прежде. За исключением одной, относящейся к 822 г., все они изготовлены во второй половине VIII в. Скульптуры из папье-маше созданы до 748 г. под руководством Куни-но кимимаро и с самого начала были установлены в Сангацудо. Крупнейшая из них — четырехметровая статуя одной из семи бодхисаттв Каннон (Авалокитешвара) — Каннон с поясом (Фукукэнсаку Каннон), стоящая на лепестках лотоса. Величавая поза, живое лицо взрослого, зрелого человека. Губы сжаты. Три глаза. Одежда тонкая, через нее виден изгиб колена. С груди свисают украшения. Слегка расставленные ноги и согнутые колени говорят о тяжести верхней части тела, имеющей шесть рук. Шапка украшена 30 тыс. драгоценных камней, в ее передней части — маленькая серебряная статуя Будды. В руках — цветок лотоса, буддийский посох — предостережение силам зла, с рук свисает широкий пояс — символ спасения всего живого. Эта статуя представляет зрелый стиль японской буддийской скульптуры VIII в. [288, с. 338–339].

Справа от Каннон в настоящее время находятся глиняные статуи бодхисаттв Никко и Гакко (высота — 206,8 см). Тела их пропорциональны, одежда производит впечатление тонкой. Изящные лица очень похожи — видимо, статуи были изготовлены в одной форме, а затем подправлены. Они еще оригинальны, впоследствии же, во второй половине VIII в., в связи с ростом числа буддийских статуй усиливается их формализация, типизация. В это же время распространяются деревянные статуи с лакированным покрытием (мокусин кансицудзо). Для их изготовления из дерева вырезалась форма, на которую затем наклеивалась материя и наносилось несколько слоев лака. И наконец, в конце VIII в. начинает широко распространяться чисто деревянная скульптура (из дерева хиноки), которая в IX в. заняла главное место в японской буддийской скульптуре [288, с. 340–342].

Развитие духовной культуры японской аристократии в VIII в. тесно связано с письменной традицией. Здесь китайское влияние оказалось весьма плодотворным и неискоренимым (и в современном японском языке до 70 % слов, большая часть пословиц, поговорок, идиом имеет китайское происхождение) Заимствование сложной, многозначной, но удобной, богатой многообразными оттенками иероглифической письменности, где каждый знак — не просто символ, а передатчик смыслового значения (а нередко — ряда значений) и к тому же — богатый историко-культурный источник, дало толчок развитию литературы, образования, историографии.

Один из основных способов использования китайских иероглифов был заимствован в Пэкче и заключался в том, что к японским словам (сначала — к существительным, а затем и к другим частям речи) подбирались соответствующие по смыслу иероглифы. Этим способом, получившим название «манъёгана», написаны первый историко-литературный памятник японской письменности — «Хроника древних событий» («Кодзики»), поэтическая антология «Сборник множества стихов» («Манъёсю»). Вместе с тем среди знати получил распространение древнекитайский письменный язык вэньянь, именовавшийся в Японии, как и в Корее, «ханьским письмом» (камбун) [346; 345].

С развитием письменности связано распространение поэтического творчества и создание антологий. Стихи сочиняли феодалы, императоры, крестьяне.

Первая антология (на древнекитайском языке) — «Думы о ветре» («Кайфусо») — появилась в 751 г. и была составлена из стихов второй половины VII — первой половины VIII в. Более известна упомянутая выше вторая антология — «Сборник множества стихов», включающая около 4,5 тыс. стихов и песен, в основном VII–VIII вв. Имена составителей и точная дата завершения сборника неизвестны, но известно, что много сил в его подготовку вложил Отомо-но Якамоти (718–785).

Среди известных авторов песен «Сборника множества стихов» — Каки-но Мотохитомаро, Ямабэ-но Акахито, Нуката-но Окими. Круг авторов был весьма широк: члены императорской семьи, аристократы, монахи, крестьяне, воины. Содержание песен — красота природы, любовь, урожай, крестьянский труд [19]. Наряду с художественными достоинствами и бесспорной литературной, эстетической ценностью обе антологии содержат богатый материал о жизни, быте, обычаях феодалов и крестьянства, и с этой точки зрения тоже привлекают возрастающее внимание историков и этнографов [321].

Тогда же, в VIII в., были созданы первые исторические памятники — «Хроника древних событий» и «Анналы Японии». Попытки описать происхождение японского государства и передать потомкам знания о прошлом, как уже отмечалось, предпринимались и раньше, но до конца доведены не были. История создания «Хроники древних событий», судя по предисловию составителя Оно Ясумаро, восходит к указу императора Тэмму (672 г.), в котором говорилось, что в имеющихся императорских анналах и древних хрониках появилось много ошибочного и ложного и они утратили свой первоначальный смысл. Между тем эти документы — основа управления государством, деятельности императора и воспитания народа. Указ предписывал собрать сохранившиеся документы, исправить их и записать для потомков. Эта работа была поручена 28-летней придворной Хиэда-но Арэ, отличавшейся феноменальной памятью. Однако в то время хроника не была написана, ее по поручению императрицы Гэммё в 711–712 гг. составил О-но Ясумаро [48, с. 12–13; 119; с. 54–78].

Работа над «Анналами Японии» тоже началась в правление Тэмму. В 681 г. император собрал во дворце 11 принцев и аристократов и приказал им составить историю. Сначала использовались только императорские анналы, дневники и хроники, но затем количество источников возросло за счет документов правительства, буддийских храмов, дневников отдельных лиц, китайских и корейских исторических сочинении [234, с. 13–14]. Однако эта работа также осталась незавершенной. Она была возобновлена по указу императрицы Гэмме, изданном во 2 м месяце 714 г. [37, т. 1, с. 55], и закончена в 720 г. Руководителем подготовки «Анналов Японии» на заключительном этапе был принц Тонэри. Участие О-но Ясумаро в этой работе сомнительно. Во всяком случае, в «Продолжении анналов Японии», где говорится об этой работе, его имя в этой связи не упоминается. Ничего не говорится и о тех фактах, которые О приводит в предисловии к «Хронике древних событий».

Мифология, занимающая значительную часть «Хроники древних событий» и «Анналов Японии» и объясняющая происхождение Японии божественным творением, отвечала политическим интересам господствующих кругов. Как известно, до поражения японского империализма во второй мировой войне она использовалась империалистической пропагандой в целях обоснования превосходства японцев над другими народами. В остальном же она представляет интерес как с литературно-художественной точки зрения, так и для анализа мировоззрения древних японцев.

Сами по себе мифы как форма доисторического мышления не могли отражать реальных событии, но могли быть затем дополнены фактами, превратившимися в легенду. Однако в каждом конкретном случае подлинность такого факта, а тем более — аллегории, нуждается в тщательной проверке и доказательствах.

В японской официальной историографии последних десятилетии XIX — первых десятилетий XX в. наряду с верой в подлинность основания государства в 660 г. до н. э, мифическим императором Дзимму, восходящей к раннефеодальной традиции, распространилась плоская и бездоказательная рационализация мифов, начатая учеными-конфуцианцами еще в XVIII в. Основоположник научной критики письменных памятников VIII в. Цуда Сокити в ряде исследований, опубликованных во втором-третьем десятилетиях XX в., убедительно доказал, что нет оснований для такой рационализации. На базе анализа широкого круга источников Цуда пришел к выводу, что ни письменные, в частности китайские, ни археологические и другие источники не подтверждают реальности событий, которые обнаруживались конфуцианцами-рационалистами и их последователями в мифах и легендах «Хроники древних событий» и «Анналов Японии». Действительно, отождествление «небесной страны» Такаманохара с какой-то заморской страной, сказочной змеи Ямато-но ороти[25] — с племенем эмиси или попытка увидеть поездку принца Инахи за пределы страны в том факте, что он «вошел в море», — это не более чем произвольное, ненаучное толкование текста мифов, в лучшем случае не выходящее за пределы недоказуемой гипотезы [438, с. 5–7][26].

В конце VIII в., в 791–797 гг., была написана вторая из шести официальных историй — «Продолжение анналов Японии», охватывающая, как уже отмечалось, 697–792 гг. По сравнению с «Анналами Японии» — это более сжатые, сухие императорские анналы, содержащие краткие сведения об основных событиях при дворе и в стране, изложение императорских указов, сведения о награждении знати, присвоении рангов, официальных церемониях. «Продолжение анналов Японии», состоит из двух равных по объему частей, первая охватывает 61 год, вторая — 34, поэтому вторая часть несколько подробнее. Ее основным автором был правый министр Фудзивара-но Цугутада, умерший в 796 г. Работу над первой частью завершил воспитатель наследного принца Сугано-но Мамити. На первом плане, как и прежде, была морально-назидательная функция истории. Авторы «Продолжения анналов Японии» полагали, что история должна описывать лишь то, что имеет воспитательное значение, и то, что нравственно, а не жизненные подробности; именно поэтому была сокращена первая часть, сначала состоявшая из 30 свитков, а в процессе работы сведенная к 20 [207, с. 8–10].

Еще одним видом письменных памятников VIII в. являются отчеты губернских управлений, позднее получившие название «Историко-географические описания провинций» («Фудоки»). Составлены они по указанию правительства от 2-го числа 5-го месяца 713 г. в связи с проверкой и разделением провинций. Термин «фудоки» впервые упоминается в докладе чиновника Миёси-но Йиёцура, относящемся к 914 г. [207, с. 129–130]. Сохранились описания провинции Харима, Хитати, Идзумо, Бунго и Хидзэн [13; 14].

Подъем культуры в VIII в. стал предпосылкой ее дальнейшего развития: совершенствования уже сложившихся форм, видов и жанров, появления новых, освобождения от преобладающего китайского влияния и развития японских элементов, расширения субъекта культурной деятельности, прогресса техники сельскохозяйственного производства, ткачества, строительства. Но прогресс культуры был бы невозможен без развития ее материальной основы — роста производительных сил.

Возникновение и развитие вотчинной системы, включавшей феодальное землевладение и крестьянское землепользование и существовавшей в Японии более восьми столетий (середина VIII–XVI в.), — ключевая проблема социально-экономической истории японского (феодализма, остающаяся, однако, практически неизученной в советской историографии. В данной главе ставится задача рассмотреть генезис вотчинной системы в рамках раннесредневекового периода истории Японии.

В процессе хозяйственного освоения японской земли во второй половине VIII в. отчетливо обнаружились противоречия принципа государственной собственности на землю и практики его осуществления. И столичная аристократия, и местная знать, не довольствуясь предоставленными по закону землями, бенефициями и привилегиями, стремились к всемерному расширению своих владений. Государственная политика поощрения земледелия при всех попытках сохранения надельной системы так или иначе приводила к постепенному снятию ограничений для развития частной феодальной собственности. Переход земли в частные руки, начатый с освоения целины в VIII в., распространился и на крестьянские наделы, захватывавшиеся феодалами путем принудительного обмена плохих земель на плодородные, покупки либо вследствие бегства крестьян.

Процесс обезземеливания и расслоения надельного крестьянства во второй половине VIII в. зашел уже весьма далеко. Беглые и лишившиеся земли крестьяне, обязанные, однако, выполнять фискальные повинности, стремились освободиться от государственной зависимости, но, переходя с этой целью во владения феодалов, меняли лишь форму кабалы. Наиболее зажиточные крестьяне за счет аренды и покупки полей укреплялись на земле, пополняя ряды мелких землевладельцев, большинство же по мере захвата земли феодалами попадало в зависимость от крупных собственников, становясь арендаторами или держателями земельных участков. Сословное бесправие усиливало эту зависимость.

Основной формой крупного землевладения, развившейся в ходе разложения государственной собственности, стали феодальные вотчины (сёэн). Существование государственной собственности обусловило длительность процесса становления вотчин-ной системы в Японии, охватывающего более четырех столетий (середина VIII — середина XII в). На протяжении этого времени менялись формы крестьянской зависимости, ренты, вотчины расширялись, усиливалась эксплуатация. Складывались феодальная иерархия и феодальное право, реализовывавшееся не в форме общегосударственных законодательных актов, как при надельной системе, а в виде признания права владения и иммунитетов отдельных собственников.

Выше уже отмечалась деятельность школы Нисиока Тораносукэ, внесшей заметный вклад в конкретные исследования вотчинной системы и ее структуры. Еще в довоенных работах Нисиока отчетливо выделялось два типа образования вотчин: на целинных землях и в результате пожертвования [335]. Первые (дзиконтикэй, кондэнтикэй) возникли вследствие разработки государственных земель, вторые (кисинтикэй) — в результате пожертвования мелкими местными землевладельцами своих полей крупным феодалам при сохранении права на часть ренты. Причиной пожертвований было стремление получить налоговый иммунитет, следствием — вассальная зависимость жертвователя. В послевоенных исследованиях японских историков был выделен и третий тип — вотчины, созданные на государственных землях вследствие постепенного перехода права на ренту из рук государства в руки отдельных феодалов [311, с. 43–44]. В этом случае возникновению поземельного господства предшествовало установление господства над людьми.

Однако критерии, положенные в основу такой типологии, различны: в одном случае — это объект земельной собственности, в другом — способ получения владения, в третьем — иммунитет. Разработка целины велась как столичной знатью, так и местными землевладельцами, причем в последнем случае целина одновременно была и объектом разработки, и объектом пожертвования; права феодалов на ренту и налоговый иммунитет были признаны практически за всеми вотчинами, поэтому иммунитет не может считаться основным критерием типологизации вотчин.

Анализ генезиса вотчинной системы предполагает выделение ряда типологических групп в зависимости от объекта формирования и субъекта земельной собственности, способа ее приобретения, форм ренты и крестьянского землепользования, объема прав вотчинника.

Источником формирования вотчинных земель стали разрабатываемая целина, должностные и ранговые владения знати, а также храмов, надельные поля крестьян и свободные общественные земли, находившиеся в ведении губернаторов провинций. Целина осваивалась на законном основании, крестьянские и общественные земли, как правило, захватывались, что приводило к конфликтам между губернаторами и землевладельцами, к усобицам феодалов и крестьянским выступлениям. Пожертвование земли являлось добровольным актом, однако его объектом были земли, уже превращенные в частную собственность. Вотчины создавала столичная аристократия, храмы, средняя и низшая титулованная знать, местная знать (служащие уездных управлений) и общинная верхушка.

Формы ренты и землепользования, объем прав землевладельцев изменялись в процессе становления вотчинной системы, прошедшего три основных этапа.

Первый из них — середина VIII — середина X в. — характеризовался активным захватом и освоением земель, формированием ранних вотчин, разделением полей на домен (цукуда) и земли держателей и арендаторов (сёдэн). В доменах преобладала отработочная рента. Правительство (министры, фискальный департамент) признавало право крупных собственников на землю, что сопровождалось выдачей официального документа или отправкой соответствующе го письма феодалу либо губернатору провинции. Кроме обрабатываемых нолей крупные феодалы приобрели в это время большие массивы неразработанных земель.

На втором этапе (вторая половина X–XI в.) произошло укрупнение вотчин за счет пожертвования и захвата новых земель, установления господства над слоем формально независимого крестьянства. Преобладающей формой крестьянского землепользования стала аренда, решающее значение приобрела продуктовая рента. Внутри вотчин сократилась доля доменов и увеличилась площадь земель держателей. Сложилась феодальная иерархия во владениях и военных и гражданских собственников. Многие вотчины получили налоговый иммунитет и право территориальной неприкосновенности.

Завершилось становление вотчинной системы в первой половине XII в., когда арендные земли были превращены в держания крестьян. Рента взималась в смешанной форме (продуктовая и отработочная), ее объем и виды значительно возросли. Усилилась личная зависимость крестьян от феодалов, заметно повысилась норма эксплуатации.

Разумеется, конкретные процессы развития вотчинной системы сложнее и многообразнее отмеченных типичных признаков; смена форм землепользования или ренты происходила в результате длительного развития, и ни одна из них не существовала в чистом виде; пожертвование земель имело место и до X в., а арендное хозяйство в вотчинах получило заметное развитие с середины IX в. Имелись определенные различия форм развития вотчин в столичном районе (Кидай), на востоке — северо-востоке Хонсю, на Кюсю. Однако эти различия не изменяли социально-экономической сущности вотчинной системы.

У поминавшийся выше закон 743 г., признававший право вечной частной собственности на вновь разработанные целинные земли, стимулировал развитие вотчин, захват земли и расслоение крестьянства. Столичная знать, периодически служившая в губернаторствах и управлявшая землями провинций, всемерно использовала свое положение для захвата земель. Ведая раздачей узаконенных принудительных ссуд (суйко) крестьянам, губернаторы значительно превышали установленный объем ссужаемого риса, а полученные в качестве процентов излишки присваивали. Накапливаемые запасы использовались для посевов на частных землях. К обработке своих полей губернские чиновники привлекали крестьян, отбывавших трудовую и воинскую повинности.

Со второй половины VIII в. губернские чиновники, увеличившие свои владения, после окончания срока службы нередко оседали на земле либо оставляли во владениях своих сыновей [283, с. 82–83].

Освоением земель занимались также уездные чиновники и зажиточные крестьяне — общинная верхушка. И те и другие использовали труд беднеющих и обезземеливающихся крестьян, страдавших из-за тяжести налогов и повинностей. Вследствие этого бегство крестьян с земли во второй половине VIII–IX в. приобрело массовый характер и вместе с развитием частнофеодальной земельной собственности стало одной из причин разложения государственной надельной системы [423; 306].

Местные землевладельцы наряду с ведением собственного хозяйства управляли частными землями принцев и родовой аристократии, используя влияние своих столичных сюзеренов в целях укрепления собственных владений. Для обработки полей управляющие (сётё, дэнси) и местные землевладельцы (сиэйдэн рёсю) мобилизовали окрестных крестьян. Важным трудовым ресурсом ранних вотчин были также беглые крестьяне [198]. Поскольку эти крестьяне не работали на надельных полях, они не могли платить государству ренту-налог зерном, однако обязаны были вносить остальные виды натуральной ренты [283, с. 93–94].

Эти крестьяне жили в домах, принадлежавших землевладельцу, и выполняли в его пользу барщинную повинность. Хозяин земли распределял между ними поля для обработки. Весь урожай домена поступал в распоряжение землевладельца [46, с. 276], оставлявшего крестьянину минимальное количество риса для питания и на семена. Кроме того, крестьяне использовались на строительстве ирригационных систем, для транспортировки риса, охраны вотчин [46, с. 276–277]. Зависимость данной категории крестьянства носила, по сути дела, крепостной характер.

Следствием начавшегося разложения надельной системы стало резкое сокращение доходов казны. Поэтому власть имущие, захватывая земли, в то же время стремились ограничить рост частнофеодальной собственности, прежде всего местных землевладельцев, усилить государственную зависимость крестьян и укрепить надельную систему. Этим целям служили реформы, проведенные в правление императора Камму в конце VIII — начале IX в. и выразившиеся в серии указов, само содержание которых позволяет судить об изменениях в аграрном строе.

Злоупотребления губернаторов, в частности использование ими государственных амбаров в целях эксплуатации частных земель, привели к тому, что с середины VIII в. передача дел вновь назначенным губернаторам затягивалась на многие месяцы. По «Тайхо рицурё», новый чиновник должен был выдать своему предшественнику передаточную грамоту (гэюдзё), в которой характеризовалось состояние дел в провинции, прежде всего финансовых. Грамота служила основным документом, позволявшим чиновнику покинуть пост, вернуться в столицу и получить очередную должность. Новые губернаторы, не удовлетворенные состоянием финансов, нередко отказывали в выдаче грамот. Правительство, стремясь еще больше ужесточить контроль над провинциями, учредило должность инспекторов по передаче дел чиновниками (кагэюси), а указом 782 г. Камму ограничил срок передачи дел губернаторами 120 днями. Не сдавшие дела в течение этого времени наказывались лишением бенефиций и ранговых выплат [37, т. 2, с. 488].

Ряд указов (784, 798, 801 гг.) был издан с целью пресечь захват неосвоенных земель. Управляющим владениями столичной знати и принцев запрещалось превращать целину в свою собственность. Ограничивалась хозяйственная деятельность буддийских храмов — приобретение земли, предоставление частных ссуд крестьянам. Одновременно предпринимались попытки поддержать надельную систему. За 24 года правления Камму трижды проводилась аграрная инспекция, выявившая состояние надельных полей. В частности, из материалов инспекции 785 г. следует, что столичные и местные землевладельцы повсеместно обменивали свои плохие поля на лучшие земли крестьян, а неудобные для обработки — на удобные. В одних случаях феодалы выплачивали крестьянам небольшую компенсацию, в других — прибегали к силе. В результате самые плодородные и удобные земли концентрировались в руках феодалов, а надельному крестьянству доставались наихудшие поля.

Подобные факты отмечены уже в первые десятилетия VIII в. К IX в. они распространились настолько широко, что губернские и уездные чиновники, захватывая поля крестьян, саботировали аграрную инспекцию и передел земли, сквозь пальцы смотрели на упадок общинных ирригационных сооружений. Поэтому правительство требовало от губернаторов ежегодных отчетов о состоянии ирригационных систем, а вновь назначенным губернаторам предписывалось обращать на них особое внимание. Но сопротивление провинциальных чиновников сыграло немаловажную роль в удлинении сроков передела земель. В правление Камму он был осуществлен дважды, а в 801 г. был издан указ о производстве передела один раз в двенадцать лет [283, с. 86–88, 97].

Реформы затронули также область налогов и повинностей. В 795 г. срок отработочной повинности в провинциях был сокращен вдвое, а ссудный процент уменьшен с 50 до 30 %. Однако эти меры были направлены не столько на облегчение положения крестьян, сколько на ограничение деятельности местных землевладельцев. В том же году правительство начало взимать недоимки с губернских и уездных чиновников, но фактическое бремя легло на крестьян. Была урезана и доля зерновой ренты-налога, остававшаяся в распоряжении губернаторов и расходовавшаяся на нужды провинции. До конца VIII в. губернаторы были обязаны посылать в фискальный департамент 70 % риса, взимавшегося с надельного крестьянства, а 30 % хранилось в провинции; в 797 г. правительство уменьшило эту долю до 20 % [283, с. 88–90].

Наибольшее влияние на положение крестьянства оказала военная реформа. Тяжесть воинской повинности, установленной сводом «Тайхо рицурё», по которому воины обязаны были обеспечивать себя всеми видами оружия и амуниции, была настолько велика, что в VIII в. среди крестьян широко распространилась поговорка: «Если одного заберут [на воинскую службу], весь двор погибнет» («хитори торарэрэба икко хоробу»).

В 792 г. военные дружины большинства провинций были ликвидированы, вместо обязательной воинской повинности введена система рекрутского набора (кондэй). Число рекрутов регламентировалось для каждой провинции — от 30 до 200 человек; они набирались из зажиточных крестьян и мелких землевладельцев [36, т. 2, с. 558–559]. Эти отряды были конными, рекруты должны были иметь своих лошадей, но им предоставлялось два конюха, а также продукты питания. Кроме того, воины пограничных отрядов (сакимори) о-вов Кюсю, Ики и Цусима, набиравшиеся прежде в восточных — северо-восточных провинциях, с 795 г. стали набираться из крестьян западных провинций, географически приближенных к месту службы [347; 400].

В то же время правительство потребовало от провинциальных и уездных чиновников возвращения беглых крестьян, ежегодного составления списков крестьян, укрывавшихся на частных землях, бродяг и беглецов. Предписывалось собирать с них налоги и арестовывать управляющих частными владениями за укрывательство беглецов.

Реформы Камму в целом оказались малоэффективными, хотя и поддержали на некоторое время государственную собственность на землю. Бремя фискальных обязанностей крестьянства, несколько ослабленное вследствие военной реформы, тем не менее осталось непосильным, так как при переделе земель крестьяне получали меньше полей, чем предусматривал закон, и часто были не в состоянии вносить натуральные налоги. Не был остановлен и рост частной собственности: захват земель феодалами в IX в. стал еще более активным.

Немалая роль в этом принадлежала губернаторам, непосредственно контролировавшим земли провинции. Среди губернских и уездных чиновников в IX в. были, несомненно, люди, добросовестно служившие центральному правительству, укреплявшие государственную собственность, заботившиеся об ирригационных системах[27]. Однако большинство стремилось к личному обогащению. С начала IX в. многие представители столичной знати лишь номинально числились губернаторами и, оставаясь в столице, посылали в провинции своих уполномоченных. Руководство провинциями полностью сосредоточилось в руках фактических губернаторов (дзурё) [222; 224]. Главное место в их служебной деятельности занимал сбор налогов, осуществлявшийся с помощью губернских и уездных чиновников и деревенских старост. При этом правительство часто указывало губернаторам на недоимки, низкое качество присланных продуктов, слишком позднее поступление налогов. Однако многие губернаторы слабо реагировали на предупреждения министров. Они усиливали эксплуатацию крестьян, использовали для посевов на собственных полях рис из государственных амбаров [427]. Не препятствуя росту собственности отдельных уездных чиновников, губернаторы превращали их в своих фактических вассалов. В свою очередь, уездные чиновники закрывали глаза на попытки землевладельцев уклониться от налогов, оказывать сопротивление сборщикам налогов, а нередко и сами вели с губернаторами борьбу за землю.

Нередкими были конфликты губернаторов с крестьянской верхушкой и местными землевладельцами, не имевшими рангов. Отсутствие ранга у лица, захватившего или разработавшего землю и превратившего ее в частную собственность, давало губернатору основание потребовать от такого собственника уплаты налогов и выполнения повинностей.

Провинциальные чиновники, наживавшиеся на повинностях и ссудах, были лично заинтересованы в том, чтобы заставить землевладельцев внести налоги и одновременно — продемонстрировать центральному правительству свое служебное рвение. Нетитулованные собственники полей вынуждены были подчиняться требованиям властей и вместе с тем искали всяческие пути, чтобы обойти закон. Сам процесс распада надельной системы содействовал им. В частности, прекращение регулярных переписей населения привело к тому, что местным землевладельцам и разбогатевшим крестьянам удавалось легко обманывать сборщиков налогов относительно числа членов семьи, выдавая трудоспособных за стариков, мужчин за женщин. Но скрыть от губернаторов размеры своих полей они не могли. Любой ценой (за взятку или путем прямой покупки) они стремились получить чиновничий ранг, а вместе с ним налоговый иммунитет. Но в IX в. практика продажи рангов еще не была узаконена. Поэтому многие местные землевладельцы временно переселялись в столицу, поступали на низшие должности в правительственные учреждения, дворцовую стражу, в храмы, на службу в дома аристократии. В 30–70-х годах IX в. население столицы Хэиан выросло в несколько раз.

Вернувшиеся в свои владения землевладельцы отказывались платить налоги и подчиняться распоряжениям губернаторов, ссылаясь на службу в столице. В докладах губернаторов (гэбуми)[28] правительству отмечены случаи, когда уклонявшиеся от уплаты налогов нетитулованные землевладельцы (кандзякунин) после сбора урожая вешали на своих амбарах бирки с указанием, что рис принадлежит какому-либо знатному дому или столичному ведомству [283, с. 308–310, 320].

Разложение надельной системы крестьянского землепользования стало характерной чертой социально-экономического развития Японии в IX в. Попытки передела земель предпринимались в 810 и 828 гг. В 844 г. была проведена только аграрная инспекция. Однако поощрение земледелия оставалось еще основой экономической политики правительства. В 825 г. губернаторам было предписано произвести текущий ремонт оросительных систем силами крестьянства и доложить правительству о необходимости капитального ремонта. Расходы на ремонт предполагалось покрыть за счет процентов с дополнительных ссуд риса крестьянам. В те же годы поощрялось строительство водяных колес для орошения, а по указу 829 г. их следовало создать во всех провинциях. При этом использовался опыт ирригации в Китае. С начала IX в. активно стимулировалось выращивание тутовника и лакового дерева. Правительство Камму посылало крестьянок из провинций Оми, Исэ, Сагами, Тамба и других в северо-восточную провинцию Муцу для обучения населения Муцу технике разведения шелковичного червя [283, с. 125–128].

Однако эти меры сами по себе не могли укрепить государственную собственность на землю, передел же земли после 828 г. не проводился в течение пятидесяти лет. Крестьяне, родившиеся в эти полстолетия, не получали наделов от государства и вынуждены были либо арендовать землю, либо уходить в вотчины, работать на кабальных условиях.

Попытка наделения землей была предпринята в конце 70-х — начале 80-х годов IX в. главным министром Фудзивара-но Мотоцунэ. В 878 г. губернаторам пяти центральных провинций (Кидай) было предписано провести аграрную инспекцию, а в конце следующего, 879 г. в эти провинции были назначены специальные правительственные чиновники для выдачи наделов. Фактически же чиновники выехали лишь в соседнюю со столицей провинцию Ямасиро, что в немалой степени объяснялось состоянием финансов губернаторств, не имевших достаточных средств для содержания столичных эмиссаров со свитой. В остальных же районах передел земли был поручен губернаторам, которые провели аграрную инспекцию, послали правительству доклады, но намеренно затягивали выдачу наделов, ожидая инструкций из столицы.

Главным препятствием для наделения крестьян землей был рост частной собственности, следствием которого явилось значительное сокращение фонда общественных земель. Большая же часть прежних крестьянских держаний под разными предлогами была захвачена землевладельцами, всячески препятствовавшими наделению землей крестьян. Поэтому оно не было доведено до конца. Там же, где крестьяне получили землю, площади наделов оказались меньше, чем полагалось по закону и требовалось для выполнения фискальных обязанностей. В частности, в провинции Ямасиро мужчинам вместо положенных 2 тан выдавалось 1,5 тан (15, 75 ара) заливных полей и 60 бу (1,75 ара) сухих полей. Женщинам наделы вообще не выдавались [283, с. 254, 257–260].

Экономическая политика правительства была двойственной и противоречивой. Одновременно с попытками поддержать надельную систему как источник дохода государства и привилегированной знати и ограничить рост частной собственности на землю выдавались разрешения на создание вотчин — в первую очередь принцам, аристократам, крупным храмам. Развитие вотчинной системы ослабляло централизованную государственную власть, поэтому правительство, по мере возможности, стремилось держать вотчины под контролем. В конце IX — начале X в. наметился переход от попыток приостановить полный распад надельной системы к политике упорядочения вотчин.

В 90-х годах IX в. правительство императора Уда провело ряд новых реформ, призванных приостановить крушение принципа государственной собственности на землю и людей. В целях изучения положения крестьянства, отчетливо делившегося на государственное и вотчинное, в провинции были посланы правительственные инспекторы (момикуси), которые получили доклады начальников уездов. Из них следовало, что знать, принцы и храмы захватывали не только пустоши, но и наиболее плодородные и удобно расположенные крестьянские поля. Крестьяне требовали пресечь эти действия. От произвола крупных феодалов страдали также местные землевладельцы, у которых под предлогом взимания долгов отбирался рис — в объеме, значительно превышавшем действительную сумму долга. Правительство попыталось пресечь посягательство столичной аристократии и храмов на земли, а также запретило им препятствовать сбору налогов губернаторами [36, т. 2, с. 604–605].

Одновременно были приняты меры по усилению государственной зависимости крестьянства. Правительство приказало возобновить ежегодное составление учетных книг. Запрещалась миграция крестьян в столицу и из столицы. Государственные принудительные ссуды, ранее распределявшиеся подушно, с 894 г. стали выдавать в зависимости от площади земли: переписи населения не проводились, и установить число налогоплательщиков практически было невозможно. Ужесточался контроль над лицами, уклонявшимися от уплаты налогов. Однако требуя от крестьян выполнения фискальных обязанностей, власти не произвели передела земли [283, с. 337–341].

Таким образом, правящие круги пытались поправить финансовое положение администрации за счет усиления эксплуатации крестьян. Что же касается мер в отношении знати, принцев и храмов, то они в большинстве случаев носили формальный характер. Экономическая база вотчинников была уже достаточно прочной для того, чтобы игнорировать правительственные распоряжения. В частности, в IX в. неоднократно издавались указы, запрещавшие губернаторам оседать на земле, а принцам и знати — переселяться из столицы в провинции. Очередной указ, свидетельствовавший о наличии в провинциях весьма широкого слоя землевладельцев — выходцев из столичной знати, превращавшихся в военных феодалов, был принят в 891 г. [36, т. 2, с. 620–621]. Наличие больших площадей неосвоенных земель и возможность захвата крестьянских держаний влекли в провинцию потомков принцев, не имевших надежды на занятие трона, и представителей знати, не рассчитывавших на умножение имущества путем политической карьеры, поскольку высшие государственные посты постепенно были монополизированы домом Фудзивара, родственным императорскому. Власти были бессильны остановить процесс захвата земли знатью.

Переход к политике упорядочения вотчин обнаружился в реформах начала X в., осуществленных под руководством левого министра Фудзивара-но Токихира и продолживших реформы Уда. В 902 г. был опубликован ряд правительственных указов, касавшихся надельной системы и вотчин. В указах констатировались возросшая численность крестьян, обязанных платить налоги, выполнять повинности, но не имевших надельных полей, и уклонение от налогов держателей наделов и мелких землевладельцев. Правительство обязало губернаторов провести подворную перепись во всех провинциях и через каждые двенадцать лет осуществлять передел земли.

На первый взгляд против вотчин и вотчинников были приняты решительные меры. В указе об упорядочении вотчин говорилось, что местные землевладельцы поступают на службу к столичной знати, ложно жертвуют ей поля, объявляют свои усадьбы проданными, чтобы не платить налогов, а пожертвованные земли превращают в вотчины. Указ запрещал столичной знати и местным нетитулованным землевладельцам вступать в отношения господства и подчинения. Запрещалось также пожертвование земель знати и храмам и создание амбаров для владельцев вотчин и их управляющих [36, т. 2, с. 605, 608–609].

Такие амбары (сёка) создавались, как правило, на осваиваемых целинных землях и служили для хранения зерна, полученного в качестве арендной платы. Хранители амбаров (рисо-но фумё) из числа зажиточных крестьян и управляющих вотчинами ссужали этот рис непосредственным производителям. Кроме того, в тех же амбарах содержали и рис, полученный управляющими в качестве принудительной государственной ссуды и использовавшийся в вотчинах [311, с. 47–48]. Поэтому строительство амбаров было важным этапом в процессе формирования вотчины и установления отношений господства и подчинения между столичными и местными землевладельцами.

Реформы конца IX — начала X в. не привели к ожидаемым результатам. Масштабы развития частной земельной собственности не позволяли быстро осуществить наделение землей, а меры против вотчин и вотчинников касались лишь вновь создаваемых владений. Те же вотчины, права на которые уже были признаны правительством, исключались из сферы действия указа 902 г. Высшие государственные чиновники сами активно создавали вотчины и не торопились эффективно воспрепятствовать их развитию.

О неудаче реформ свидетельствовал меморандум вице-начальника правительственного департамента церемоний и чинов Миёси-но Киёцура, представленный императору в 914 г. Миёси хорошо знал положение в провинциях, поскольку ряд лет служил в нескольких губернских управлениях. Меморандум состоял из двенадцати статей, в которых автор обрисовал упадок управления провинциями и уездами, распад надельной системы, недопустимую роскошь знати. Исходя из конфуцианских требований к управлению государством, Миёси настаивал на наделении крестьян землей, пресечении отношений личной зависимости между власть имущими и местными землевладельцами, запрете роскоши для чиновников [46, с. 243–244]. Однако главные предложения Миёси остались без последствий.

В начале X в. надельная система фактически перестала существовать, но государственная собственность на землю, по крайней мере на не перешедшую в частные руки либо конфискованную у землевладельцев в процессе упорядочения вотчин, еще сохранялась.

Борьба за землю и усиление эксплуатации приводили к усилению как социального протеста крестьян, так и усобиц феодалов. Нередкими были выступления уездных чиновников против губернаторов, опиравшиеся на поддержку крестьян. Активную роль в усобицах, перераставших в ряде случаев в антиправительственные мятежи, играли потомки столичных аристократов, поселившиеся в провинциях, расширявшие свои владения, вооружавшиеся для борьбы с соседями, приобретавшие вассалов.

Первые крупные феодальные мятежи происходили почти одновременно в разных районах Японии в четвертом десятилетии X в. Их возглавляли осевшие в провинции потомки императоров, получившие фамилии Тайра и Минамото, потомки разветвившегося дома Фудзивара. В частности, в 931 г. в восточных провинциях — районе Канто — началась междоусобная борьба между Тайра-но Масакадо — внуком принца Такамоти, потомка императора Камму и дядей Масакадо — Есиканэ, продолжавшаяся шесть лет и завершившаяся поражением Есиканэ Сторонник последнего, двоюродный брат Масакадо — Тайра-но Садамори в 938 г. добился от правительства указа о преследовании Масакадо, но не решился вступить с ним в открытую борьбу, так как большинство представителей дома Тайра либо подчинилось Масакадо, либо заняло нейтральную позицию.

Силы Масакадо выросли также за счет присоединения к нему ряда других феодалов. В том же, 938 г. произошел типичный для X в. конфликт между вице-губернатором провинции Хитати Фудзивара-но Корэтика и землевладельцем из этой провинции Фудзивара-но Гэммё. Последний отказывался платить налоги, настойчивые же попытки вице-губернатора заставить Гэммё внести рис в казну успехом не увенчались. Тогда Корэтика решил арестовать землевладельца. Узнав об этом, Гэммё бежал в провинцию Симоуса, к Масакадо, совершив по пути ряд нападений на государственные амбары, из которых был захвачен рис. На требование Масакадо отменить приказ об аресте Гэммё и разрешить ему вернуться в Хитати Корэтика ответил отказом. В 11-м месяце 939 г. Масакадо начал военные действия, овладел губернаторской резиденцией, захватил губернаторскую печать и ключи от амбаров. Корэтика был арестован и отправлен в столицу. Вскоре туда же поступило донесение о мятежных действиях Масакадо [283, с. 408–415; 414].

Выступление против губернских властей привлекло на сторону Тайра-но Масакадо не только землевладельцев, но и крестьян, страдавших от поборов чиновников. Междоусобная борьба переросла в антиправительственный мятеж с целью создания независимого политического режима. Однако военные успехи Масакадо объяснялись не только поддержкой ряда феодалов и крестьян, но и военной слабостью губернаторов. Поставив целью овладение всеми восемью провинциями района Канто (Бандо), Масакадо довольно легко захватил провинцию Симоцукэ, где губернатор сам вручил ему печать и ключи. Затем мятежники отправились в провинцию Кодзукэ, а позднее покорили южную часть Канто — провинции Мусаси и Сагами. Однако у Масакадо были и сильные противники. Его двоюродному брату Садамори, располагавшему указом о преследовании Масакадо, удалось за короткий срок организовать коалицию против мятежников. Не последнюю роль в ее создании сыграла обещанная правительством награда за убийство Масакадо, в частности предоставление 5-го ранга, а следовательно, налогового иммунитета. Во 2-м месяце 940 г. Масакадо погиб в бою [283, с. 415–418, 428–432].

В те же годы на побережье Внутреннего моря Сэто господствовали пираты. Пираты и разбойники в VIII — начале X в. довольно часто захватывали продукты, которые по дорогам и морским путям свозили в столицу в качестве налогов [З67]. В 30-х годах X в. их возглавил Фудзивара-но Сумитомо — потомок Нагаёси, отца министра Фудзивара-но Мотоцунэ, служивший в губернаторстве Иё, а затем оставшийся в провинции. Среди приближенных Сумитомо были члены феодальных домов Оно, Ки, Цу, но основную массу составляли беглые крестьяне. Губернатор провинции Иё — Ки-но Ёсихито, назначенный в 936 г., попытался умиротворить пиратов, позволив им заниматься земледелием. Около 2, 5 тыс. человек сдались, но основная масса готовилась к борьбе с провинциальными властями.

Политика умиротворения пиратов объяснялась тем, что центральная власть не располагала регулярной армией для борьбы с мятежниками и плохо знала положение в провинциях. К тому же донесения о мятежных действиях Масакадо и Сумитомо в 930–939 гг., поступавшие почти одновременно, вызвали растерянность в правящей верхушке. Для умиротворения Сумитомо ему был предложен 5-й ранг. Правительственные чиновники молились в храмах о спасении от мятежей. Была укреплена охрана городских ворот в столице, и лишь в 1-м месяце 940 г. правительство назначило эмиссаров по борьбе с мятежниками. Однако предстояло еще собрать войска в провинциях. Поэтому борьба с Сумитомо началась не сразу после гибели Масакадо, а лишь в 8-м месяце 940 г.

К этому времени Фудзивара-но Сумитомо овладел губернаторством провинции Сануки, захватил имущество губернаторства, сжег учреждения, а затем двинулся по морю на запад. В 10-м месяце пираты напали на монетный двор в провинции Суо, высадились на Кюсю, разбили военный отряд Управления о-вов Кюсю, Ики и Цусима (Дадзайфу), захватили имущество Управления и сожгли его здание. Карательные войска во главе с Оно-но Есифуру, разделившись на три группы, в 5-м месяце 941 г. высадились в восточной части Северного Кюсю и в заливе Хаката, укрепленном пиратами. С большими потерями каратели разбили основные силы пиратов и сожгли большую часть их кораблей. Сумитомо бежал в провинцию Иё, где в следующем месяце был арестован и, по данным различных источников, либо умер, либо был убит прежде, чем его привезли в столицу. Остатки пиратов были разбиты лишь в 10-м месяце 941 г. [283, с. 392–393, 442–445].

В движениях Тайра-но Масакадо и Фудзивара-но Сумитомо слились воедино усобицы и антиправительственные выступления феодалов, жаждавших земель, и борьба крестьянства, лишенного полей. Подавили эти движения тоже феодалы, боровшиеся за земли, но выступавшие на стороне правительства, за что они получили должности, ранги и привилегии, облегчавшие создание вотчин. Для эксплуатации же владений они нуждались в крестьянском труде и правовых гарантиях, что привело к формированию феодальной иерархии и развитию новых форм крестьянского землепользования.

Понятие феодальной собственности на землю в общем плане включает иерархическую структуру землевладения господствующего класса, эксплуатирующего лично-зависимое крестьянство, находящееся в антагонистических отношениях с феодалами (см., например, [189; 65; 123, с. 150]). Феодальная иерархия является, как известно, типичной чертой развитого феодализма, на этапе которого предстает в сформировавшемся виде, но складывается она в предшествующий, раннесредневековый период. В конкретных исторических условиях иерархические отношения могут ограничиваться рамками «монарх — ленник» (при государственной форме феодальной собственности) либо принимать более разветвленные и сложные формы.

На этане складывания иерархической собственности в Японии можно выделить по меньшей мере три слоя землевладельцев:

— принцы и высшая аристократия, которая жила в столице и собственного хозяйства не вела; крупные буддийские храмы; крупнейшие военно-феодальные дома;

— средняя и низшая титулованная знать, средний слой военных феодалов — потомственные феодалы, захватившие крестьянские и общественные земли;

— местные землевладельцы.

Отсюда следует, что феодальная иерархия складывалась в среде как гражданских, так и военных феодалов (формирование последних будет рассмотрено ниже). При этом вышестоящие собственники поглощали владения нижестоящих вместе с крестьянством, приобретая собственность на землю и людей.

Распространенной формой складывания отношений господства и подчинения в Японии стало пожертвование вотчин нижестоящими феодалами вышестоящим. Причинами пожертвований было стремление получить иммунитеты, удержать в вотчинах крестьянство, обеспечить защиту вотчин от посягательств местных властей и других феодалов. Предпосылкой пожертвований являлось предоставление правительством налогового иммунитета вотчинникам из числа высшей столичной знати. Характерно, что инициатива пожертвования исходила не только от местных землевладельцев [293], но и от аристократов и храмов, которые стали посылать в провинции своих эмиссаров с целью склонить местных землевладельцев к пожертвованию земли.

Начало пожертвований относится ко второй половине IX в., однако повсеместным этот процесс стал в X и особенно в XI в., когда вотчины охватили уже большую часть пахотных земель. Можно утверждать, что формирование иерархической собственности явилось следствием самого процесса развития вотчинной системы в X–XI вв., захвата новых земель, территориального расширения вотчин. Сказалась и противоречивая аграрная политика центрального правительства Разложение надельной системы в результате развития частнофеодальной собственности приводило и к обратному процессу — ускорению создания вотчин. Средняя и низшая титулованная знать, лишившись выплат из государственных фондов, стала активнее захватывать земли и, вступая в вассальную зависимость от высшей аристократии, обеспечивала себе привилегии. Правительство же, пытаясь сохранить надельную систему, стремилось обеспечить максимальные доходы высшей знати и принцам и стало передавать им в ленное владение целые провинции (тигёкоку), в которых местные землевладельцы также становились вассалами столичного сеньора.

В X в. по-прежнему поощрялось освоение пустошей. Реформами конца IX в. был отменен трехлетний срок, дававший право прежним владельцам вернуться на заброшенные земли, что ускорило не только их разработку, но и присвоение их местными землевладельцами — во многих случаях при поддержке губернаторов. Таким путем была, например, создана вотчина Яно в провинции Сацума [303]. Землевладелец из числа местной знати с разрешения губернаторства разработал 50 тё (52, 5 га) земли, превращенной затем в вотчинное владение, а позднее — ещё 30 тё (31,5 га).

Землевладелец, разработавший с разрешения властей целину, получал должность, дававшую право сбора ренты с крестьян, и налоговые льготы (за исключением зернового налога, уплачивавшегося губернаторству). При пожертвовании таких вотчин зерновой налог становился рентой, поступавшей теперь столичному сеньору [311, с. 74, 77, 82–84], а местный землевладелец освобождался от контроля губернаторства.

Разумеется, пожертвование вотчин, созданных с разрешения властей, осуществлялось с санкции тех же властей и, как правило, в пользу вышестоящих столичных чиновников. Более характерным было отмеченное выше пожертвование в целях получения налогового иммунитета, а также территориальной неприкосновенности. Столичный феодал (хондзё, рёкэ) получал в этом случае основную часть ренты. Объем прав жертвователя (компон рёсю) не был установленным. Он сохранял право на часть натуральной ренты (кадзиси), на имущество, а также на крестьян [382, с. 116, 118].

Расчлененная собственность на землю в процессе становления вотчинной системы осложнялась расчлененной собственностью на людей, сложившейся в ходе захвата или приобретения земель. Нередко крестьяне, принадлежавшие одному феодалу, обрабатывали поля (оцута), находившиеся во владении другого феодала; рента с садово-огородного (усадебного) участка в этом случае шла в пользу первого феодала, а с рисового поля — в пользу второго. Крупные феодалы стремились полностью подчинить себе этих «приходящих» крестьян (ёсэбито), присоединить к своим вотчинам их участки, а затем — земли мелких феодалов, которым принадлежали эти крестьяне. Владельцы же крестьян пытались превратить в свою собственность земли, фактически обрабатывавшиеся этими крестьянами.

Такэути Ридзо, детально исследовавший вотчины буддииских храмов [389; 385], приводит характерные факты конфликтных ситуаций, возникавших вследствие принадлежности земли и людей разным собственникам. В частности, император Сему в VIII в. пожаловал храму Тодайдзи владение Ина в провинции Сэтцу, превращенное в вотчину. В конце X в. Ина состояло из 85 тё 1 тана 343 бу (89, 455 га) полей, 100 тё (105 га) болот и 250 тё (262,5 га) прибрежных земель — песчаных отмелей в устье Кандзакигава (территория нынешней префектуры Хёго).

На прибрежных землях была создана вотчина Нагасу, отделившаяся в XI в. от Ина. Жили здесь рыбаки и земледельцы, платившие поземельную ренту Тодайдзи. Власти попытались обложить население Нагасу налогом, однако жители побережья предпочли вступить в зависимость от правителя (кампаку) Фудзивара-но Норимити, передавшего затем сюзеренитет над Нагасу своей дочери Канси (жене императора Горэйдзэй, 1046–1068). Иначе говоря, жителями Нагасу стали распоряжаться Управление дворца императрицы, земля же оставалась собственностью Тодайдзи. Поскольку же храм продолжал получать из Нагасу ренту, эти события, видимо, прошли для него незамеченными.

В 1048 г. вотчиной заинтересовался синтоистский храм Камодзиндзя, привлеченный добычей рыбы и морепродуктов в Нагасу. Храм Камо договорился с управлением дворца императрицы об обмене своих пахотных земель в провинции Ямасиро на жителей Нагасу. Одновременно было получено согласие губернаторства Сэтцу на освобождение людей Камо от отработочной повинности, что привлекло в Нагасу окрестных рыбаков, за счет которых поселок значительно вырос. Следующим шагом Камо стала попытка установления поземельного господства над Нагасу. Однако, когда этот храм обложил население налогом, рыбаки и крестьяне, не желавшие удвоения бремени, обратились с жалобой к Тодайдзи. Последним заявил протест и потребовал отменить обмен и вернуть ему людей. После ряда апелляций храма Тодайдзи правительство в 1106 г. вынесло решение о принадлежности земли Нагасу — Тодайдзи, а людей — Камо, т. е. отвергло требование Тодайдзи на том основании, что объектом обмена являлась не земля Нагасу, а люди [382, с. 125–128].

Чаще, однако, субъектами двойной собственности на крестьян в период становления вотчинной системы выступали вотчинник и государство, что объясняется сосуществованием фактической — вотчинной — собственности и формально-юридической — государственной. В процессе же развития и распространения вотчин наметились тенденции объединения собственности на землю и людей в одних руках.

Одновременная зависимость от государства и вотчинников типична для слоя арендаторов (тато) вотчинных земель. Впервые они упоминаются в документах Тодайдзи, относящихся к 859 г., но в целом переход к арендному хозяйству распространился с X в. Его предпосылкой стало расслоение надельного крестьянства, обедневшая часть которого работала в вотчинах на положении крепостных, другая же часть арендовала землю. Главной формой ренты здесь была продуктовая рента. Вместе с тем арендатор был обязан платить налог государству. Выделялись «большие» (даимё тато) и «малые» арендаторы (сёмё тато). В отдельных случаях площади земель, арендуемых одним лицом, достигали нескольких десятков гектаров, и они сдавались в подаренду, но, как правило, площадь этих участков не превышала нескольких гектаров.

На этих землях работали как сами арендаторы, так и привлекавшиеся ими в качестве батраков обезземелившиеся крестьяне. Договор об аренде (укэсаку) обычно заключался весной между управляющим или представителем вотчинника, распределявшим землю, и арендатором. Последний давал вотчиннику расписку (укэбуми), а вотчинник или его представитель предоставлял арендатору грамоту (атэбуми) на право обработки земли. После обмена этими документами крестьянин мог приступать к работе [311, с. 51–52, 54–57]. Арендная плата составляла 20 % урожая, а срок аренды, как правило, ограничивался одним годом, что было связано как с традицией, сложившейся на основе законодательства VIII в., так и с практикой возделывания рисовых полей не ежегодно, а через год (катаараси) [396].

В XI в. общей тенденцией стало повышение арендной платы. В частности, в документах Тодайдзи, относящихся к 1060 г., есть факты о повышении ее с 3 то (54 л) до 5 то (90 л) риса с 1 тана (10,5 ара) земли [46, с. 275][29]. Росту арендной платы, как правило, предшествовало получение вотчинником налогового иммунитета. Однако освобождение от уплаты налогов государству, которому нередко способствовала борьба крестьян, использовалось феодалом для увеличения прибавочного продукта, получаемого с крестьян. Одновременно усиливалась зависимость крестьянина от вотчинника, сосредоточивавшего в своих руках господство над землей и людьми.

Отмеченные процессы связаны как с ростом числа вотчин, так и с их укрупнением во второй половине X–XI в. — и за счет пожертвований, и путем продолжавшихся захватов крестьянских и государственных земель вместе с крестьянами. Характерный пример в этом отношении — вотчина Курода в провинции Ига [45], одно из самых важных владений храма Тодайдзи.

Во время строительства зала Большого Будды, в 755 г., император Сёму передал Тодайдзи лесистую гору Итахаэносома в провинции Ига, где были поселены лесорубы, обслуживавшие храм. Для своих нужд они разработали заливные поля и построили временное жилье (дэдзукури) — поселение Курода. В X в. Тодайдзи, утративший, как и большинство других храмов Нара, поддержку государства в связи с возросшим влиянием буддийских сект Тэндайсю и Сингонсю, стал активно восстанавливать свои заброшенные поля и присоединять новые. По данным 950 г., владения Тодайдзи находились в 19 провинциях; общая площадь его полей составляла 3462 тё 6 тан (3635,73 га), из которых обрабатывалось лишь 212 тё 5 тан (223,125 га), или 6,1 %. В 959 г. Тодайдзи получил от одного из землевладельцев провинции Ига Татибана-но Мотодзанэ гору Таматакиносома с 50 тё (52,5 га) заброшенных земель в северной части этой провинции.

Затем храм стал расширять владение Итахаэносома, включив в него соседние пахотные земли и пастбища. Здесь, однако, находились земли, принадлежавшие другим феодалам, и поля потомков лесорубов, которые храм считал своими. Из-за пастбища Комо началась тяжба с его владельцем Фудзивара-но Томохира. Обследование, проведенное по поручению губернатора, показало, что на примыкающих к горе Итахаэносома землях имеются частные владения и поля крестьян. На этом основании губернаторство в 964 г. сочло притязания Тодайдзи несостоятельными, а Томохира потребовал от местных властей освободить крестьян от чрезвычайных отработок, стремясь упрочить свое владение [382, с. 119–122; 297].

Однако Тодайдзи апеллировал к правительству, и в конце концов в 1033 г. Итахаэносома была признана вечным владением храма, а в 1034 г. жители горы были освобождены от чрезвычайных повинностей в пользу государства. В последующие два десятилетия к владениям храма была присоединена деревня Курода, ставшая центральной частью одноименной вотчины, а монахи перенесли к ее границам указатели владений Тодайдзи. В ответ на эти действия губернатор провинции Ига направил жалобу правительству, настаивая на возвращении государству захваченных земель. После ряда конфликтов с местными властями храм в 1056 г. добился признания правительством права на вотчину Курода [446, с. 87–104]. Одновременно крестьяне были освобождены от налогов государству, а губернатору запрещено входить во владения храма, т. е. правительство предоставило вотчине Курода иммунитет и территориальную неприкосновенность.

Если в IX–X вв. государство признавало право крупных вотчинников на землю, то в XI в. многие из них добились иммунитетов. Так, хэйанский храм Тодзи в IX в. создал вотчину Ояма в провинции Тамба, состоявшую из 44 тё (46,2 га) освоенной целины, пустошей, озер и лесов. В 845 г. фискальный департамент (мимбусё) по настоянию храма направил губернатору Тамба приказ, в котором указанные земли признавались владением храма.

Однако в последующие десятилетия губернаторы неоднократно пытались взимать налоги с земель, разработанных храмовыми крестьянами, а также сдававшихся в аренду. В 920 г. правый министр, получив очередную жалобу храма, приказал губернатору вернуть храму фактически отобранные у него земли, а в 1042 г. правительство признало территориальную неприкосновенность вотчины Ояма[30] [46, с. 258–259, 261; 43, т. 1–2; 203].

Признание иммунитетов было связано также с государственным регулированием и упорядочением вотчин, четким разграничением вотчинных и государственных земель. Указы об упорядочении вотчин, одновременно ограничивавшие их создание, издавались правителями из дома Фудзивара в 1045 и в 1055 г., однако эффективность их была невелика, так как обширные владения самих Фудзивара — крупнейшего в стране собственника многочисленных вотчин, находившихся во многих провинциях, исключались из сферы действия указов [392].

Более последовательными явились мероприятия императора Госандзё, вступившего на престол в 1068 г. Госандзё, не имевший прямой родственной связи с домом Фудзивара, стремился ограничить власть и влияние могущественных министров, упорядочить налоговые поступления и ввести развитие вотчинной системы в определенные рамки. В 1069 г. было создано Ведомство регистрации вотчинных документов (Кироку сёэн кэнкэйсё). В целях проверки состояния феодальных владений вотчинников обязали заявить о фактах обмена плохой земли на хорошую, захвата государственных земель вместе с государственными крестьянами, размерах вотчинных полей, их действительной принадлежности, а также о владениях, создание которых не оформлено документами. Спустя месяц Госандзё издал рескрипт об упорядочении вотчин, по которому землевладельцам предписывалось представить документы в Ведомство регистрации в целях проверки вотчин.

Владения, созданные до указа 1045 г., могли быть признаны законными, остальные же предполагалось ликвидировать, поэтому собственник должен был документально подтвердить создание своей вотчины до 1045 г., а также доказать, что ее существование не препятствует выполнению должностных функций губернаторами, прежде всего сбору налогов [387, с. 392–395].

Указы идентичного содержания были изданы в том же году губернаторами провинций (см., например, [46, с. 326]).

Все крупные собственники, включая дом Фудзивара и государственные храмы, обязаны были представить документы вотчин. В 1070 г. Ведомство регистрации подготовило реестр вотчин, в котором содержались данные о возникновении каждого владения. В процессе упорядочения вотчин собственник представлял документы, губернатор — свои предложения; спорные случаи выносились на суд императора. Во владения, признанные законными, направлялся чиновник, который четко обозначал их границы указателями. Губернаторы не могли более посягать на права законных собственников, непризнанные же вотчины были конфискованы государством.

Лишились части владений и дом Фудзивара, и другие крупные собственники. Например, синтоистский храм Ивасимидзу Хатимангу представил в Ведомство регистрации документы 34 вотчин, обладая площадь пахотных земель которых составляла 651 тё 5 тан 173 бу (684,125 га). В результате проверки были признаны права храма только на 21 вотчину; некоторые из вотчин были сокращены, поскольку включали поля, находившиеся за пределами обозначенных границ. Всего государство конфисковало у храма 168 тё 9 тан 80 бу (177,365 га) [382, с. 154–156], или 25,9 % его владений.

Таким образом, государство четко обозначило земли, с которых продолжало взимать ренту, лишив собственников части владений. Следствием упорядочения вотчин явилось, однако, предоставление налогового иммунитета и территориальной неприкосновенности тем владениям, которые были признаны законными, что частично компенсировало их потери. Отдельные правовые акты, указы об упорядочении вотчин и документы, принятые на их основе, в сущности, юридически оформили вотчинную систему.

Конфискация части вотчинных земель не приостановила дальнейшего развития вотчинной системы и создания новых вотчин. В 1075 г. император Сиракава издал новый рескрипт о ликвидации владений, основанных после 1045 г. В последующие десятилетия неоднократно издавались указы о ликвидации отдельных вотчин — как правило, по просьбе губернаторов, стремившихся нажиться за счет увеличения сбора налогов с государственных земель. Однако в конце срока службы губернаторы фактически санкционировали создание вотчин столичными аристократами, рассчитывая на благосклонность власть имущих при получении новых должностей. В этом — одна из причин мало-эффективности попыток отдельных императоров ограничить создание новых вотчин. Такая судьба постигла, в частности, и указы, изданные в последнее десятилетие XI — первое десятилетие XII в., — о ликвидации вотчин, основанных после 1045 г., и конфискации у феодалов земель, находившихся за пределами официально установленных границ их владений [427; 248].

Юридическое оформление вотчин еще не означало окончательного становления вотчинной системы, хотя иммунитеты гарантировали собственникам право на ренту. Последним предстояло еще упрочить фактическое господство над землей и людьми, к тому же в XII в. активно создавались новые владения. Иммунитеты включали освобождение вотчинного крестьянства от всех видов натуральной ренты и отработок в пользу государства, а также территориальную неприкосновенность. Однако фактической сутью иммунитетов была передача прав государства на ренту в руки отдельных феодалов, поэтому признание прав вотчинников не только не ослабило налогового бремени крестьян, но и повлекло за собой усиление эксплуатации и личной зависимости крестьян от феодалов.

К XII в. вотчины стали единственным источником дохода феодалов, поскольку бенефиции и разного рода выплаты из государственной казны за должности и ранги перестали существовать. Получив иммунитеты, вотчинники стремились увеличить ренту, крестьяне стремились закрепить за собой арендуемые поля.

Предпосылкой усиления эксплуатации вотчинного крестьянства стало создание именных полей (мёдэн), записанных на имя определенного держателя (мёсю) и закрепленных за ним постоянно. Впервые именные поля упоминаются в документах, относящихся к 1000 г. [46, с. 272], но широкое распространение эта система получила в XII в., после признания иммунитетов вотчин.

Годичная аренда вотчинной земли создавала у арендатора ощущение нестабильности его положения, чем и воспользовались феодалы. Закрепление же земли в постоянное пользование породило у крестьян иллюзию собственности, а последовавшее за превращением арендуемых земель в именные держания увеличение ренты было истолковано как компенсация за мнимое право на землю и не встретило у крестьян сопротивления. В действительности же новая форма землепользования была выгодна прежде всего феодалам, получившим за фикцию крестьянской собственности дополнительный прибавочный продукт.

В большинстве районов Японии, за исключением столичного (Кидай), площади именных полей были различны [399; 302; 196; 227]. Поскольку вотчинники жили в столице и своего хозяйства не вели, рента в этих районах исчислялась с единицы земельной площади (тамбэцу кудзи) и распределялась между крестьянами пропорционально площади держаний. В соседних же со столицей провинциях, где господство вотчинников над крестьянами было прочнее, наиболее выгодным в условиях возросшего объема и видов ренты оказалось ее подушное взимание, предопределившее равное распределение именных держаний (кинтомё).

Механизм создания с XII в. равных именных полей подробно исследован Ватанабэ Сумио на материалах 114 вотчин и в связи с увеличением ренты[31]. Так, в реестре 1070 г. упоминалось владение храма Кофукудзи — вотчина Идзумо в провинции Ямато. В то время ее площадь составляла 20 тё 3,5 тана (21,368 га), но собственность храма была неполной; государство взимало с Идзумо зерновой налог. В результате присоединения новых земель площадь Идзумо к 1186 г. возросла до 43 тё 4,3 тана (45,6 га). Поля вотчины в это время делились на 16 держаний, 13 из которых имели примерно равную площадь — по 1, 2 тё (1,26 га). Поля держателей были разбросаны: на старых землях их площадь колебалась от 0,4 тё (0,42 га) до 1,4 тё (1,47 га). Уравнение держаний было произведено в данном случае за счет вновь присоединенных земель [212; 382, с. 279–280].

С держателей именных полей взимались различные виды продуктовой и отработочной ренты, включавшие продукты земледелия, горного и лесного промыслов, изделия домашнего ремесла, строительные работы. Увеличение ренты в XII в. выразилось, в частности, в установлении усадебных повинностей (дзайкэяку). Огородные участки, прежде считавшиеся собственностью крестьян, теперь фактически были включены во владения вотчинников.

Такэути Ридзо приводит ряд ярких примеров роста усадебных повинностей в XII в. Если до XII в. крестьяне вносили феодалу лишь плату за аренду земель для жилых построек и иногда — чрезвычайные подати (по случаю церемониальных дней), то в XII в. возросли и объем и виды ренты. Так, в вотчине Едо-но Сагамикубо (провинция Ямасиро) на 7 танах (0,735 га) земли находилось 26 крестьянских домов (дзайкэ, включающих усадебные, садовые и огородные участки). В XII в. землевладелец в качестве ренты за пользование землей стал взимать ежегодно более 800 связок соломы, в 5-м месяце — рис, в 7-м — 26 корзин дынь и баклажанов (по одной с каждого участка), в конце года — 260 связок дров. Кроме этих, твердо установленных феодалом податей взимались чрезвычайные — например, свежие овощи. В обязанность крестьян входила также перевозка паланкина через р. Едогава и другие повинности. Общий объем ренты с XII в. также возрос, а виды ее стали многообразными. В частности, храм Годзи ежегодно взимал с крестьян — держателей земли в вотчине Ояма 200 коку (36 тыс. л) риса, 10 коку (1,8 тыс. л) пшеницы, бумагу, материю, фрукты, каштаны, мешки, лак, тертый ямс, грецкие орехи, масло и многие другие виды продуктов [382, с. 273–276][32].

Одновременно с усилением личной зависимости крестьянства и ростом ренты в XII в. продолжался процесс расширения крупных вотчин и создания новых. Правительство фактически утратило возможность контролировать развитие феодального землевладения, хотя указы об упорядочении вотчин и ликвидации вновь созданных издавались и в XII в. Крупными собственниками стали храмы, военные феодалы, гражданская знать, члены императорской семьи. В японской историографии преобладает мнение о том, что после смерти экс-императора Сиракава в 1129 г., в годы монастырского правления[33] его внука Тоба, политика ограничения вотчинного землевладения фактически перестала проводиться, а указы об упорядочении вотчин были заморожены [382, с. 320–321; 241; 221; 398, с. 42]. Возражения Маки Митио, полагающего, что в правление Тоба в определенной степени осуществлялось ограничение вотчин [296, с. 35], не влияют на общую характеристику экономической политики властей в XII в.[34]. Можно утверждать, что попытки регулирования феодальных владений потерпели крах, предопределенный самим фактом признания феодальных прав.

К середине XII в. число официально признанных вотчин значительно выросло, а отдельные указы издавались не в продолжение курса на упорядочение вотчин, а в целях изыскания дополнительных средств на нужды императорского двора. В частности, указ 1156 г. предписывал ликвидировать вотчины, созданные после 24-го числа 7-го месяца 1155 г., т. е. после вступления на престол императора Госиракава, а также передать государству земли, находившиеся за пределами обозначенных границ вотчин. Одна из главных целей этого указа заключалась в том, чтобы получить средства для строительства императорского городка — дворцов и правительственных зданий, полностью сгоревших после ряда пожаров во второй половине X–XI в. [382, с. 366–386]. Вотчины же, созданные в течение предшествующего столетия, фактически были признаны, а запрет на их расширение не распространялся на пожалования императоров Сиракава и Тоба.

Ко второй половине XII в. вотчинная система, включавшая иерархическую собственность феодалов на землю и крестьян, работавших на земле вотчинника, и основанная на усилившейся эксплуатации лично-зависимого крестьянства, сформировалась в Японии окончательно, что предопределило вступление японского феодализма в зрелую, развитую стадию. Политическая организация, сложившаяся на этапе генезиса феодализма, не соответствовала необратимым изменениям в аграрном строе. Не случайно именно с середины XII в. в Японии усилилась политическая борьба, которая привела сначала к оттеснению от власти аристократического дома Фудзивара, а затем, в конце XII в., — к установлению режима Минамото — власти самурайства, в среде которого сложились более прочные отношения господства и подчинения, чем в среде гражданских феодалов, где условный характер земельной собственности не стал таким определенно выраженным, как у самураев.

Становление вотчинной системы, связанное с захватом крестьянских наделов и усилением эксплуатации, попытки властей укрепить господство над крестьянами, злоупотребления губернаторов вызывали нарастание социального протеста эксплуатируемого большинства населения раннефеодальной Японии. В конце VIII–XI в. отчетливо прослеживается развитие классовой борьбы крестьян от низших форм — бегства, отказа от уплаты налогов — к вооруженному сопротивлению феодальным эксплуататорам. Хотя все зарегистрированные в письменных источниках крестьянские выступления в раннефеодальной Японии имели локальный характер, они расшатывали политический режим феодализировавшейся аристократии и способствовали его гибели. Кроме того, крестьянство было движущей силой всех форм борьбы против власти, в частности феодальных мятежей, которые после движении Тайра-но Масакадо и Фудзивара-но Сумитомо происходили во многих провинциях. Феодалы организовывали крестьян в дружины и использовали их в междоусобицах и смутах. Однако боролись они не за интересы отдельных сеньоров, а за улучшение условий существования, против поборов и захвата их земель. Государство, принимавшее меры против беглых и бродячих крестьян, в то же время вынуждено было в известной степени считаться с интересами основной массы населения страны, за счет которой феодалы быстро умножали свое богатство, и в отдельных случаях удовлетворяло или делало вид, что удовлетворяло требования крестьян, стремясь сгладить остроту классовых противоречий между крестьянством и феодалами.

В конце VIII — начале IX в. основной формой социального протеста крестьян еще оставалось бегство, связанное прежде всего с бременем принудительных ссуд (суйко) и тяжестью отработок. Губернаторы докладывали правительству об уклонении крестьян от повинностей и наличии большого числа бродяг. Так, губернатор Исэ сообщал в столицу о том, что в провинции насчитывается до тысячи беглецов Следствием явился указ об аресте бродяг в Хэйдзэй и в семи провинциях, включая столичный район. В 785 г. правительство императора Камму поручило губернаторам специально заняться вопросом о беглых крестьянах и представить соответствующие отчеты. Нередко крестьяне выдавали себя за рабов, что послужило одной из причин издания указа 789 г. о признании детей от смешанных браков свободными, поскольку правительство для увеличения налоговых поступлений нуждалось в увеличении крестьянского населения.

Число беглых особенно возросло в 90-х годах VIII в., когда десятки тысяч крестьян мобилизовывались на строительные работы в новую столицу — Хэйан. Так, в 797 г. в Хэйан было призвано 24 тыс. крестьян из провинций Тотоми, Суруга, Синано, Идзумо, и др., а в 799 г — крестьяне из провинций Ига, Исэ, Овари, Оми, Мино, Вакаса, Кии. Бегство приняло такие размеры, что строительство столицы почти не продвигалось Частым стало также бегство воинов, участвовавших в карательных походах против эдзо — на северо-восток о-ва Хонсю. Только в 795 г. власти арестовали и казнили 304 беглых воина, общее же число беглецов было в несколько раз больше [283, с. 90–92, 96].

Другой формой протеста крестьян, распространившейся с середины IX в., являлись письменные жалобы, главным образом на поборы и беззакония губернаторов, а также требования пресечь захват земель. Число жалоб, зарегистрированных в источниках, невелико — всего тринадцать, но, учитывая социально-классовый характер императорских анналов и дневников аристократов и их назидательные цели, можно предположить, что авторы анналов и дневников упомянули только наиболее значительные конфликты, в частности, такие, по которым принимались какие-либо решения, например о замене губернатора.

Как правило, жалобы были коллективными. В столицу их привозили чаще всего уездные чиновники — из провинций Ямато, Идзуми, Ига, Овари, Тамба, Сануки, Этидзэн, Kara [279, с. 27]. Наиболее известна жалоба крестьян провинции Овари на губернатора Фудзивара-но Мотонага. Это единственная петиция японского раннесредневекового крестьянства, текст которой сохранился полностью (988 г.). Тридцать один пункт этого документа содержал подробный перечень поборов и вымогательств губернатора и его приближенных, в течение трех лет безнаказанно отбиравших у крестьян рис и другие продукты, ткани. Крестьяне и уездные чиновники требовали сместить губернатора [43, т. 2, с. 473–485]. Мотонага действительно сместили и перевели в другую провинцию, но никакого реального наказания он не понес.

Почти одновременно, с середины IX в., отмечаются факты вооруженной борьбы крестьян — нападения на губернских чиновников, пиратство и разбой Нападения на провинциальные управления на протяжении по меньшей мере двух последующих столетий стали регулярными Руководили ими, как правило, уездные чиновники, недовольные притеснениями губернаторов. Один из первых подобных инцидентов произошел в 857 г. в провинции Цусима, где около 300 крестьян, возмущенных поборами губернатора, во главе с уездными чиновниками Томобэ-но Каватимаро и Атаэ-но Урануси окружили губернаторскую резиденцию, подожгли ее, убили губернатора Тацуно-но Масаминэ, десятерых его вассалов и шестерых воинов-пограничников. Местные власти арестовали зачинщиков, а о событиях сообщили правительству. В 858 г. Управление о-вов Кюсю, Ики, Цусима и иностранных дел (Дадзайфу) по распоряжению из столицы произвело расследование, на основании которого правительство признало виновными 17 человек и приговорило их к смертной казни, но в связи со вступлением на престол императора Сэйва крестьян помиловали, а казнь заменили ссылкой.

Другой зафиксированный в письменных источниках инцидент произошел в провинции Ивами в 884 г., где 217 крестьян, тоже возглавляемых уездными чиновниками, захватили дом губернатора Камицукэ-но Удзинага, изъяли губернаторскую печать, ключи от амбаров и почтовый колокольчик — атрибуты губернаторской власти и передали их другому губернскому чиновнику. Удзинага, узнав о нападении, скрылся, но спустя несколько дней его нашли и заперли в амбаре [283, с. 322–326].

Косвенным доказательством участившихся вооруженных нападений крестьян на губернаторов служит тот факт, что с X в. последние начали активно вооружаться для борьбы с крестьянами. В провинции стали посылать полицейских чиновников (кэбииси), деятельность которых в IX в. ограничивалась исключительно пределами столицы. Нередко полицейские функции официально возлагались на губернаторов.

В X–XI вв. нападения крестьян на губернаторов и феодалов отмечены в провинциях Кин, Тамба, Этиго, Бидзэн, Биго, Тикуго, Цусима, Овари, Авадзи, Ямато, Kara Наиболее значительные крестьянские волнения зарегистрированы в 999, 1001, 1008, 1012, 1016 гг. [279, с. 28, 35].

Вооруженные столкновения крестьян с местными властями в X–XI вв. происходили и в вотчинах, куда чиновники являлись для сбора налогов с крестьян.

В конфликтах властей с вотчинниками крестьяне часто становились на сторону последних. Так, в 50-х годах XI в., когда по распоряжению властей были сняты самовольно установленные храмом Тодайдзи указатели вотчины Курода, крестьяне помогли монахам восстановить указатели, а когда губернатор провинции Ига снова прислал в Курода чиновников, крестьяне оказали им вооруженное сопротивление [435] Выступавшие, однако, не защищали землевладельца, а опасались, что власти, изъяв землю у феодала и возвратив ее государству, заставят крестьян платить налоги и усилят поборы.

В стихийной и разрозненной борьбе японского крестьянства против феодальной эксплуатации в IX–XI вв. совершался очевидный переход от одиночных выступлений к коллективным, от бегства и жалоб к вооруженной борьбе. Почти все эти выступления были направлены против конкретных лиц — отдельных феодалов и представителей феодальной власти, однако их значение далеко выходило за рамки частных конфликтов. Порожденная обострением социальных противоречий, классовая борьба японского крестьянства в раннефеодальный период, выраженная в совокупности крестьянских выступлений и развитии форм социального протеста, стала исторической закономерностью.

Система управления государством, сложившаяся к VIII в., на этапе введения государственной собственности на землю, в последующие четыре с лишним столетия не претерпела качественных изменений, но к концу раннесредневекового периода уже не могла соответствовать экономическому строю, основанному на вотчинном землевладении.

Смена императоров и министров, периодически вспыхивавшая дворцовая борьба, политические распри знати сами по себе не представляют интереса, так как относятся к крайне узкой области истории правящих кругов. Однако организация политической власти, методы управления, присущие господствующему классу в конкретных исторических условиях, его отношение к другим классам и социальным слоям, его политические нравы и обычаи затрагивают интересы общества, в котором данный класс господствует, и отдельных людей, а потому входят в объект изучения истории данного общества. Для характеристики отмеченных сторон деятельности представляется целесообразным использовать понятие «политическая культура», имея в виду, разумеется, принципиальное различие его употребления в марксистском и буржуазном обществоведении, в частности американском, где изучение политической культуры основано на психокультурном анализе [69]. Каждый класс, как известно, порождает свою культуру. Под политической культурой господствующего класса в данной главе понимаются отраженные в сознании и реализованные в практической деятельности классовые представления о государственном управлении на определенном этапе исторического развития.

В 784 г. столица была перенесена из Хэйдзэй в Нагаока (западная часть нынешнего Киотоского округа). В Нагаока между знатью происходили распри, было совершено политическое убийство, что, видимо, сыграло немаловажную роль в начавшихся поисках удобного места для нового политико-административного центра — император Камму и его окружение считали, что убийство оскверняет столицу. Инициатором переноса столицы выступил приближенный императора, начальник фискального департамента (мимбусё) Вакэ-но Киёмаро[35]. Для строительства города была выбрана деревня Уда уезда Кадоно, дважды осмотренная в 792 г. императором Камму. В следующем году начались строительные работы, а 22-го числа 10-го месяца 794 г. император и наследный принц въехали в новую столицу[36], названную Хэйан (столица мира и покоя; ныне — Киото) из тщеславного желания не уступать пышным танским наименованиям: прежние японские столицы, как правило, именовались по местности, в которой находились [283, с. 74–77].

Низина, в которой строился Хэйан, с востока, севера и запада окружена горами; в центре ее текла р. Камогава, русло которой перенесли восточнее, чтобы спасти центр столицы от наводнений. В восточной части в Камогава впадает текущая с горы Хигасияма р. Таканогава, в южной — Кацурагава, текущая по западной части низины, а затем поворачивающая на юг. Через Камогава, впадающую в Едогава[37], пролегал водный путь во Внутреннее море Сэто [272].

Моделью для Хэйан, как и для Хэйдзэй, послужила ханская столица Чанъань. Рельеф определил большую протяженность новой японской столицы с севера на юг (5,31 км), чем с запада на восток (4,57 км), в отличие от Чанъани. Площадь Хэйан составляла 1/3 Чанъани (Хэидзэй — 1/4). Японские столицы не окружались стенами, но огораживался внутренний, императорский городок (дайдайри), на территории которого находились и все правительственные учреждения [361, гл. 6]. Хэйан защищали горы, центром же южной границы были гигантские ворота Радзёмон.

От Радзёмон на север тянулся проспект Судзаку (ширина — 85 м, протяженность — 3,9 км), деливший город на восточную (левую) и западную (правую) части и упиравшийся в главные ворота императорского городка (Судзакумон), по китайской традиции обращенные на юг. По обеим сторонам проспекта была устроена живая изгородь из ив и цветов, вырыты канавки. Справа и слева от проспекта были построены буддийские храмы — Тодзи (восточный) и Сайдзи (западный), дома приемов иностранных послов (Корокан), служившие гостиницами для иностранцев[38], и два рынка. На рынках торговали тканями, иглами, маслом, керамическими изделиями, рисом, рыбой, мечами, луками. Существовали специализированные лавки — по продаже риса, масла, сушеной рыбы, сырой рыбы. Кроме того, на рынках устраивались песенно-танцевальные представления, буддийские проповеди, моления, выставляли на всеобщее обозрение преступников. При дворе функционировал особый, привилегированный рынок, где продавали китайские изделия — предметы роскоши. Хайанцы открывали лавки и за пределами рынков [430, с. 153–154).

В левой и правой частях столицы находились дома принцев, аристократии, чиновников, а также крестьян. Влажная и низменная юго-западная часть города была наименее заселенной. С востока на запад Хэйан пересекало девять проспектов. Вдоль южной границы императорского городка проходил Второй проспект (Нидзё одзи), за которым в восточной части располагался синтоистский храм Синсэнъэн с искусственным парком в танском стиле, с озером, окруженным деревьями и камнями.

Императорский городок, находившийся в центре северной части столицы (1,4 км — с севера на юг и 1,2 км — с запада на восток), имел 12 внешних ворот. Главные — Судзакумон — вели к внутренним воротам — Отэммон, за которыми находилась правительственная палата (Тёдоин). С запада к ней примыкал императорский дом банкетов (Буракуин). Вокруг располагались различные правительственные здания. Восточнее центра городка находились собственно императорские дворцовые сооружения (дайри). Главным из них был Сисиидэн, где проводилась коронация и другие церемонии, считавшиеся важными. В то время, как, впрочем, и позднее, дворцовые сооружения японских столиц не достигали таких размеров, как в Европе или в Юго-Восточной Азии. Здание Сисиидэн (27 м — с запада на восток и 22 м — с севера на юг) было обращено к югу, 18 ступенек с южной стороны вели в сад; слева от ступенек была высажена сакура, справа — татибана[39]. Северная галерея вела к личным покоям императора (Сэйрёдэн), еще севернее находился дворец императрицы (Дзёгандэн) и дворец других жен императора (Дзёнэйдэн). Политическими делами император занимался в тронном дворце (Дайгокудэн), построенном в центре правительственных зданий в 795 г. [283, с. 77–82; 313; 445].

Доступ к императору в Хэйан был резко ограничен. Разрешение на доступ (сёдэн) выдавалось индивидуально чиновникам выше 5-го ранга, а также личным секретарям (куродо) императора, имевшим 6-й ранг, и заключалось в позволении посещать зал приема знати (тэндзё-но ма) в южной части личных покоев императора. Как правило, все или почти все чиновники 1–3-го рангов допускались в зал приема, что льстило тщеславию хэйанских аристократов. Известно немало случаев, когда личные секретари всячески стремились удержаться в этой должности, так как получение 5-го ранга и повышение по службе могли привести к лишению доступа к императору. Каждый новый император давал разрешения на посещение зала приемов заново, о чем извещал его личный секретарь [444, с. 125–126].

Все большее число правительственных должностей с VIII в. занимали представители главной ветви дома Фудзивара, ведущего происхождение от Накатоми-но Камако — организатора политического переворота 645 г. Особенно усилилось влияние дома Фудзивара с IX в. Императоры Сага и Дзюнна больше занимались поэзией, чем политикой, Нимме и Монтоку в 40–50-х годах IX в. тоже обращали мало внимания на управление государством. Фудзивара-но Есифуса, сблизившийся с Ниммё, получил должность главного министра (дадзё дайдзин), остававшуюся вакантной с конца VIII в., а после смерти Есифуса этот пост и фактические бразды правления перешли к его племяннику Мотоцунэ, которому в 888 г. была пожалована вновь учрежденная должность регента-правителя (кампаку). В X в. Фудзивара, по сути дела, монополизировали высшие государственные посты. Так, в 931 г. из 15 высших должностей — от левого министра до советников — 11 занимали Фудзивара, 2 — Тайра и по одной — Минамото и Татибана [283, с. 382–383]. Наивысший же расцвет дома Фудзивара приходится на конец X–XI в. — время правления Митинага и Еримити. Японские историки и литературоведы считают Митинага (см. [448, гл. 4]) одним из наиболее вероятных прототипов принца Гэндзи — героя выдающегося произведения японской раннесредневековой литературы.

Дочь главы дома Фудзивара, как правило, выдавалась замуж за императора, а тесть, по обычаю, имел большое влияние на зятя. Вместе с тем сам термин «кампаку» указывал на исполнительный характер власти носителя этой должности[40]. Цутида Наосигэ, детально изучивший многие источники хэйанского времени, пришел к выводу, что мнение о «домашнем правлении» Фудзивара, распространенное в японской историографии с конца XIX в. и сводящееся к тому, будто все государственные дела решались в частной резиденции регента-правителя, не обосновано [444, с. 345–349].

Управление государством осуществлялось через Государственный совет, в состав которого входили левый и правый министры, политические советники (санги)[41], докладчики Государственного совета — старший (дайнагон), средний (тюнагон) и младший (сёнагон). Совету подчинялось восемь департаментов [32, с. 29–57], а важнейшие решения принимались на совещании высших чиновников (кугё). Когда же в связи с развитием вотчинной системы функции департаментов стали номинальными, императоры, нашедшие поддержку у храмов, самураев и провинциальной знати, воспользовались ослаблением родственных связей с Фудзивара и попытались оттеснить последних от власти.

Правовой основой государственного управления и в Хэидзэй, и в Хэйан по-прежнему оставался «Ёро рицуре» (718 г.), однако уже с первой половины VIII в. стали издаваться дополнения к этому своду, новые законы, касающиеся экономической политики, неоднократно проводились реформы. Поэтому с середины VIII в. началась работа по систематизации дополнений к законодательству (кяку) и инструкций, определявших порядок его применения (сини).

Средний докладчик Государственного совета Исикава-но Тоситори в 759 г. собрал 20 свитков инструкций, но работа над ними завершена не была. В конце VIII в. начальник фискального департамента Вакэ-но Киёмаро систематизировал 20 свитков документов, относящихся к этому ведомству. Принцип классификации законодательных актов по ведомствам был положен и в основу работы группы чиновников, составивших к 830 г. систематизированный свод дополнений к законодательству (Конинкяку) и собрание инструкций (Конинсики). Кроме того, по предложению предподавателя (хакасэ)[42] права Хэйанского университета Нукада-но Иматари группа юристов систематизировала комментарии к сводам VIII в. — «Тайхо рицурё» и «Ёро рицурё», и в 834 г. они были опубликованы («Рё-но гигэ») [283, с. 147–148].

Важное значение хэйанский двор придавал строго регламентированным политическим церемониям и процедуре решения политических вопросов, соблюдению придворного этикета и протокола. Часто религиозные и политические праздники и церемонии не разграничивались (заметим, что нерасчлененность праздников и политики — один из главных принципов синто); некоторые из праздников были заимствованы в Китае. Однако ряд церемоний имел чисто политический характер — такие, как назначение на должности или присвоение рангов. Порядок проведения церемоний фиксировался в дневниках аристократов, передававшихся из поколения в поколение, а также в особых кодексах. В 821 г. по приказу императора Сага был установлен придворный этикет «Дайрисики», зафиксированный в трех свитках, а в IX–X вв. составлены три церемониальных кодекса («Конин гисики», «Дзё-ган гисики», «Энги гисики»)[43]. Наиболее же подробный кодекс — «Руководство Северной горы» («Бокудзансё»), содержавший описание 401 придворной церемонии и праздника, был составлен в начале XI в. Фудзивара-но Кинто [444, с. 214–216].

Некоторые из церемоний в IX–X вв. приобрели условный, формальный характер и не имели никакого практического значения. Например, когда вспыхивал мятеж, в провинции Исэ, Мино и Оми отправлялись гонцы с приказом укрепить заставы. К XI в. церемония укрепления застав (когэн кэиго-но ги) стала одной из процедур, предшествовавших вступлению на престол нового императора.

Номинальными, почетными стали и некоторые правительственные посты. Например, главами департамента церемоний и чинов, военного назначались принцы, никакой реальной деятельностью не занимавшиеся, но получавшие за должность дополнительный доход и приписывавшие к своему имени название должности. В предыдущей главе уже говорилось и о почетных губернаторах провинций. Этот обычай просуществовал вплоть до буржуазных реформ конца 60-х — начала 70-х годов XIX в.

Но, разумеется, удовлетворяя свое тщеславие длинным перечнем реальных и номинальных чинов и должностей, хэйанские аристократы должны были и на деле руководить государством.

Государственный совет совмещал функции законодательной, исполнительной и судебной власти. Очень часто члены совета одновременно занимали должности руководителей департаментов, начальников управлений дворцовой охраны, но четко определенного круга обязанностей или ведомственной специализации у них не было. Они участвовали в заседаниях Государственного совета, обсуждении и решении наиболее важных политических проблем, от имени совета руководили церемониями, праздниками и другими мероприятиями политического характера и занимались всеми повседневными политическими вопросами.

Обычно до заседания Государственного совета назначался председатель из числа министров или старших докладчиков, который собирал членов совета. Затем секретарь по поручению императора или регента-правителя сообщал. повестку дня и представлял совету необходимые документы. После этого начиналось заседание. Присутствие в зале кого-либо, кроме членов совета, не допускалось. Участники поочередно, начиная с младших по должности, высказывали свое мнение.

Если обсуждаемый вопрос был простым и не вызывал разногласий, председатель докладывал об итогах заседания императору или правителю устно — через секретаря императора. Но, как правило, составлялся отчет (садамэбуми), который писал один из младших по должности членов совета. В документе указывалась повестка дня и четко фиксировались мнения участников. Председатель просматривал и исправлял отчет, а затем передавал императору. Если член Государственного совета по каким-то причинам не желал высказываться по обсуждаемому вопросу или не считал председателя достаточно авторитетным, то он под каким-либо предлогом уклонялся от участия в заседании. Окончательное решение принимал император или правитель.

Связь Государственного совета с ведомствами и провинциями поддерживалась через секретарей — правого и левого, старшего, среднего и младшего. К ним поступали все доклады и прошения из провинций. Секретари систематизировали эти документы, а затем передавали их в Государственный совет, где старший по должности из членов совета (но не ниже среднего докладчика), находившийся в этот день на службе, принимал по ним решения. На основе решения писался указ или приказ совета [444, с. 328–334].

Присвоение рангов и назначение на должности (за исключением назначения министров) производилось в ходе специальных церемоний — сессий. Ежегодно 5–6-го числа 1-го месяца проводилась церемония предоставления рангов высшей знати (дзёиги). Назначение на должности производилось дважды в год. Эти церемонии длились три дня: весной (в конце 1-го — во 2-м месяце) назначались чиновники в провинции (агатамэси-но дзимоку), осенью (в 9-м месяце или позднее) — в столичные ведомства (цукасамэси-но дзимоку). Соискатели рангов и должностей подавали прошения — от ведомства или индивидуально. Текст прошения писался на изящном камбуне, содержал ссылки на прецедент и сведения о служебной деятельности соискателя, разумеется, хвалебного характера. Прошения поступали в канцелярию правителя (главного министра) либо императора, где систематизировались, а затем передавались секретарю Государственного совета (гэки), который проверял правильность содержащихся в них данных.

После этого проводилась собственно церемония — совещание членов Государственного совета. На весеннем совещании давалась оценка деятельности губернаторов, у которых истек четырехлетний срок пребывания в должности: учитывалось состояние финансов губернаторства, ведение документации, правильность поступления налогов из данной провинции. После рассмотрения прошения совет выносил решение о замещении вакантных должностей, фиксировавшееся документально; последнее слово при этом принадлежало императору или правителю. Окончательное решение объявлялось официально. Вновь назначенные на должность наносили визиты вежливости вышестоящим чиновникам [444, с. 122–125].

Очень часто соискатели рангов и должностей использовали связи с власть имущими, последние же пользовались своим положением в личных интересах. Коррупция в раннефеодальной Японии достигла широких размеров; нравам ее господствующих кругов были присущи те же черты, которые характеризуют политическую элиту любого средневекового государства: борьба за власть любой ценой, бесконечные интриги, заговоры и политические убийства, расправы с опальными — лишение чинов и ссылка, жажда богатства и роскоши, тщеславие, взяточничество и подкуп в различных формах: подарки, подношения предметов роскоши, пожертвование земель, покупка должностей и рангов.

Избранный круг аристократии был закрыт для тех, кто к нему не принадлежал, а презрение было нормой отношения не только к крестьянам и ремесленникам, но и к низшим слоям знати. Более чем холодно хэйанские правители обращались с образованными и учеными людьми, без знаний и труда которых, однако, обойтись не могли.

Нередко покупателями рангов выступали местные нетитулованные землевладельцы, стремившиеся ценой подношений приобрести ранг, а, следовательно, освобождение от налогов и повинностей. Факты продажи рангов отмечены и в официальных историях, и в других источниках [46, с. 315–316]. Назначение на губернаторскую должность в доходную провинцию открывало возможность особенно быстрого обогащения, поэтому в претендентах недостатка не было. В X в. продажа рангов и должностей была узаконена в связи с сокращением источников рангового жалованья и бенефиций высшей знати. Принцы и члены Госсовета получили право ежегодно продавать определенное количество титулов и должностей. Так, о-и ранг стоил 600 мешков риса [444, с. 117–119], лицо же, имевшее этот ранг, могло рассчитывать на дальнейшее возвышение.

Размеры взяток и подношений были столь велики, что наряду с вотчинами они стали играть роль экономической основы аристократических домов и нередко вымогались. Так, правитель Фудзивара-но Митинага, решивший в 1016 г. восстановить один из своих домов, открыто возложил расходы на губернаторов, а последние постарались превзойти друг друга в подношениях [386; 391].

Получение предметов роскоши для императорского двора и высшей аристократии было одной из главных целей крайне ограниченных и редких внешних связей. В первой половине IX в. были назначены две официальные миссии в Китай в 803 и в 834 г. Вторая миссия, однако, долгое время не могла покинуть Японию из-за штормов. Лишь в 838 г. посол Фудзивара-но Цунэцугу прибыл в Чанъань, а в Хэйан миссия вернулась в 839 г. Следующая официальная миссия была назначена в 894 г., но так и не отправилась в путь. Купцы и монахи продолжали плавать в Китай [283, с. 139–140], а когда в последующие века в Японию стали приходить китайские торговые корабли, потребность в официальных связях для получения предметов роскоши и изучения китайской культуры намного уменьшилась.

Во второй половине VIII–IX в. Япония поддерживала также отношения с Бохайским царством, созданным в начале VIII в. на части территории Восточной Маньчжурии, Южного Приморья и Северной Кореи. Бохайцы, враждовавшие с Танской империей, неоднократно присылали миссии в Японию, а японские правители, имевшие напряженные отношения с Силла, хорошо принимали бохайских послов, устраивая светские развлечения в виде поэтических состязаний [283, с. 201–203].

Из других форм внешних контактов в источниках отмечено нападение чжурчжэней на Кюсю в 1019 г., довольно быстро отбитое японцами.

Фактическое прекращение официальных контактов с Китаем во второй половине IX в. было связано и с ослаблением влияния китайской духовной культуры на хэйанскую аристократию. Японская знать, усвоившая китайскую письменность, систему стихосложения, технику живописи, не могла удовлетвориться простым подражанием китайским образцам и искала собственные средства изображения своей жизни и окружающего мира. Поэтому во второй половине IX в. заметное развитие получило поэтическое творчество на японском языке. С конца IX в. на смену китайскому сюжету в живописи приходит японский, начинается и составление поэтических антологий на японском языке. Вместе с тем хэйанская знать во главе с домом Фудзивара, монополизировавшим, как отмечалось выше, реальную власть в государстве, жила в замкнутом мире, ограниченном столицей, а в столице — избранным кругом. Она располагала материальной базой для обеспечения своих потребностей, не стремилась нарушить замкнутость своего круга и всячески охраняла ее. Знать не нуждалась во внешних связях, экономических же потребностей для их развития не возникало.

Внешние связи не оказывали сколько-нибудь заметного воздействия на хозяйственное развитие Японии, в области же идеологии и культуры оно было намного ощутимее, хотя и здесь преломлялось в зависимости от внутренних условий и этнических традиций японцев.

Правящая элита раннефеодальной Японии, создавшая аппарат управления и принуждения, стремилась внушить народу, лишенному возможности пользоваться плодами своего труда, почтение перед богатством, трепет перед величием власти, сознающей себя божественным творением и верившей в свою исключительность. Усиление эксплуатации крестьянства сопровождалось навязыванием представлений о бренности всего земного, надежд на лучшее будущее в потустороннем мире, достигаемое ценой лишений в этой жизни, и веры в спасительную доброту богов. Культура и образование, монополизированные господствующим классом, были не только средством удовлетворения духовных потребностей, но и эффективным рычагом социального воздействия на чувства угнетенных.

Буддизм стал распространяться в Японии в то время, когда вера в синтоистских богов, возникшая в первобытном обществе, имела прочные корни как в среде крестьянства, так и у формирующегося господствующего класса. Как уже отмечалось, синтоизм возник из страха перед природой и веры в то, что боги усмирят стихию, наносящую ущерб человеку. Отсюда — прямая связь возникновения синто и полевых работ. Земледельцы в первобытной Японии молились о хорошем урожае — умиротворении богов, гнев которых мог стать причиной бури, засухи или нападения саранчи. На поле устанавливался столб, огораживавшийся веревкой, — святое место, зачаток будущих храмов. Устраивались состязания борцов (сумо), считалось, что победителей ждет хороший урожай. Весенним полевым работам предшествовал ритуал в честь родового божества, которому мог молиться лишь член данного рода.

На этапе разложения первобытно-общинного строя и формирования классового общества сложились мифы о божественном происхождении Японии, использованные затем для обоснования господства императорского дома и зафиксированные в первых письменных памятниках VIII в. Император стал рассматриваться как бог в образе человека, олицетворявший духовную власть, даже если реальная светская власть ему и не принадлежала, даже если сам император поклонялся Будде.

Буддизм, проникший в Японию в период становления классового общества, а на начальном этапе существования раннефеодального государства распространенный преимущественно среди правящих кругов, не заменил синто и не вытеснил веру в родовых богов, но по мере развития феодальных отношений все шире стал использоваться как средство идеологического контроля над народом. Развитое буддийское вероучение, торжественная обрядность, идея спасения в мире Будды воспринимались как благо для всех, кто в него верит. Синтоистские святыни внушали трепет и боязнь гнева богов, буддийское учение внушало надежду на спасение, доступное всем, — в этом или потустороннем мире. Поэтому синтоистские боги без труда вошли в буддийский пантеон и стали именоваться бодхисаттвами. Вместе с тем синтоизм не растворился в буддизме, а продолжал самостоятельное существование. Буддийские храмы могли покровительствовать небольшим синтоистским, но крупные синтоистские храмы — Исэ, Камо и др. — существовали независимо от них. Синтоистские святыни использовались буддийской церковью для усиления воздействия на верующих, буддийское искусство имело свои особые формы и каноны, отличающиеся от синтоистской эстетики, одним из главных принципов которой было воспевание природы, а не кумиров. Раздельно проводились праздники и обряды, буддийские и синтоистские храмы имели свои собственные земельные владения (см., например, [291; 348, с. 23–33]).

Одним из средств усиления влияния буддизма на народные массы стала начатая в VIII в., но особенно расширившаяся с IX в. проповедь единой синто-буддийскои религии (рёбу синто), которую вели известные монахи — Геки, Сайте, Кукай. Новой религии создано не было, но двойная вера японцев — в синтоизм и буддизм — сохраняется до настоящего времени.

Государство, заинтересованное в повышении идеологической роли буддизма, поощрявшее буддизм, жаловавшее храмам земли, в то же время стремилось держать храмы и монахов под постоянным контролем, не допускать их вмешательства в политику. Другой проблемой стал усилившийся с VIII в. уход местной знати и зажиточных крестьян в монахи, что давало возможность освободиться от налогов и повинностей. По подсчетам японских историков, с 710 по 784 г. состоялось 27 посвящений в монахи, а число посвященных достигло 18 520 [365, с. 166]. Уже с середины VIII в. власти предпринимали попытки ужесточить контроль за пострижением в монахи и за деятельностью храмов в целом. В ходе реформ Камму в конце VIII в. было ограничено строительство государственных храмов и запрещено создание частных. Упорядочивались списки монахов, провинциальным храмам (коку-бундзи) запрещалось принимать в монахи крестьян. Не разрешались проповеди в горах и лесах, связанные с крестьянскими волнениями [442, т. 1, гл. 3–4].

Средством контроля над храмами являлась также регулируемая государством система посвящения в монахи. Первый указ, по которому монахами ежегодно могло становиться не более 10 человек, был принят еще в 696 г. По указу 734 г. монахи должны были знать наизусть канон и порядок службы. Реформами Камму требования к посвящающимся в монахи были повышены. Они должны были знать ханьские чтения иероглифов[44], уметь толковать канон и выдержать соответствующий экзамен. По указу 798 г. ежегодно в монахи могло посвящаться 35 человек [365, с. 166–168]. В IX в. для каждой секты и каждого храма было установлено определенное число послушников, причем первые два года они должны были учиться.

Однако поощрение буддизма, рост экономического могущества храмов, владевших крупными вотчинами, деятельность крупных монахов способствовали быстрому количественному росту храмовых организации. С X в. в крупных храмах жили тысячи людей. Храмами руководили не только монахи, учившиеся десятилетиями, но и члены императорской семьи и аристократических домов, принявшие буддизм. Наряду с должностными лицами в храмах жили монахи, не имевшие должности (бонсо), лица, принявшие постриг без разрешения властей (сидосо), многочисленные послушники (тайсю), изучавшие буддизм. Так, в храме Кофукудзи в XI в. насчитывалось не менее 3 тыс. монахов и послушников и, кроме того, был многотысячный обслуживающий персонал (дзинин) — повара, уборщики, слуги. Даже монах без должности имел шесть прислужников, а высшие должностные лица храмов — по 20–30. Во многих храмах послушники и прислужники занимались также военной подготовкой [382, с. 304–310].

С переносом столицы в Нагаока, а затем в Хэйан влияние нарского буддизма начинает постепенно ослабевать. Из шести сект махаяны и хинаяны, распространенных в Хэйдзэй (Санронсю, Хоссосю, Гусясю, Дзёдзицусю, Риссю, Кэгонсю[45]), в конце VIII в. заметно развивалась лишь спиритуалистекая секта Хоссосю, проповедовавшая безграничность духа как первоосновы бытия и самопознания души верующего, вмещающей все познаваемые объекты. Ограниченность же нарского буддизма как средства влияния на народ обнаружилась прежде всего в том, что его секты, в первую очередь Хоссосю, считали просветление (превращение в будду) уделом избранных. Именно этот тезис стал главным в полемике нарских сект с новыми, хэйанскими, сектами, основанными в Японии в начале IX в., — Сингонсю и Тэндайсю [46, с. 246–248]

Распространение Сингонсю связано с деятельностью монаха Кукай (в миру — Саэги-но Мауо, 774–835), выходца из местных землевладельцев. С 788 г. Кукай учился в Нагаока, где прошел затем курс японского права, но вскоре увлекся буддизмом, бросил учебу и покинул столицу В 797 г он написал «Руководство для глухого музыканта» («Рого сиики») — книгу, в которой доказывал превосходство буддизма над даосизмом и конфуцианством, а в следующем году был посвящен в монахи. С 804 по 806 г. Кукай, отправившийся вместе с дипломатической миссией в Китай, пробыл в Чанъани, где осваивал учения новых для Японии сект, санскрит, посещал храмы, собирал буддийскую скульптуру, живопись, книги, писал стихи. Здесь же Кукай был посвящен в монахи секты Сингонсю, распространившейся в Китае с начала VIII в.

На родине Кукай сначала получил разрешение вести проповеди и иметь учеников в Такаосандзи — родовом храме аристократического дома Вакэ. Однако он сумел поставить под свой контроль еще целый ряд храмов, создав разветвленную религиозную организацию. Суть учения (миккё) Сингонсю, которое проповедовал Кукай, сводилась прежде всего к тому, что во всех религиозных идеях скрыта высшая истина будды Солнечного света — Дайнити нёрай (Махавайрочана). Это положение определяло терпимое отношение Сингонсю к другим сектам. Во-вторых, в отличие от спиритуализма Хоссосю последователи Сингонсю исходили из того, что разум Будды скрыт во всех элементах материи и духа и во всех явлениях, образованных этими элементами [295].Отсюда выводилась возможность постижения божественного разума, просветления. Каждый, с точки зрения и Сингонсю, и Тэндайсю, может стать буддой, если приведет тело, дух и слово в соответствие с разумом Будды. Это положение имело исключительно важное значение для усиления воздействия буддизма на массы, проповеди социальной пассивности, покорности и аскетизма.

Базой секты Сингонсю Кукай избрал гору Коясан в провинции Кии[46], пожалованную ему императором Сага. Здесь же Кукай надеялся основать вотчины. В Хэйан же главным храмом Сингонсю сначала оставался Такаосандзи, переименованный в 824 г. в Сингококусосингондзи, а затем — Тодзи, переданный секте Сингонсю императором в 823 г. (с 826 г. именовавшийся Кёого-кокудзи).

Поддержка и заинтересованность двора в немалой степени способствовала расширению влияния Сингонсю. В 830 г. Кукай написал «Трактат о совершенной душе монаха у праведного алтаря» («Химицу мандара дзюдзюсинрон»), в котором доказывал превосходство учения Сингонсю над другими сектами [332; 393; 411 и др.].

Деятельность Кукай была разносторонней. Он известен как поэт, занимавший почетное место при дворе императора Сага, высоко ценившего поэтический талант. Сборник стихов Кукай на китайском языке составил его ученик Синдзэй. Кроме того, перу Кукай принадлежит один из первых в Японии литературоведческих трактатов «О хранении драгоценного литературного зерцала» («Бункё хифурон»), содержащий анализ танской поэзии, теорию стихосложения и оказавший серьезное влияние на японскую поэзию [286]. Но главной целью всей его деятельности было вовлечение народа в буддизм. Кукай много ездил по стране, вел проповеди и на Кюсю, и в восточных провинциях. В 821 г. в своей родной провинции Сануки он создал искусственное озеро Манноикэ, до сих пор пригодное для орошения. По мнению специалистов, Кукай применил здесь опыт создания системы водоснабжения Чанъани, изученный им во время пребывания в Китае [378]. Такого рода деятельность, безусловно, способствовала росту его авторитета, а следовательно, и проповедуемого им учения.

После смерти Кукай среди его учеников возник раскол, секта разделилась на два течения. Объектом разногласий стала борьба за посвящение в монахи Сингонсю: одни считали, что оно должно проводиться на Коясан и в Хэйан, другие — только на Коясан. Последние полагали, что секта будет прочнее, а вера в учение Кукай — тверже, если все монахи будут выходцами из единого центра, созданного основателем Сингонсю. Там же предполагалось собрать все реликвии, связанные с деятельностью Кукай, и его труды. В частности, монах Синдзэй перевез из хэйанского храма Тодзи на Коясан все канонические книги, доставленные Кукай из Китая; они были возвращены храму лишь в конце IX в. благодаря вмешательству экс-императора Уда. Успешную попытку преодолеть раскол секты предпринял монах Канкэн (853–925), последовательно возглавлявший большинство крупных храмов — Сингонсю — Ниннадзи[47], Тодзи, Дайгодзи, Конгобудзи — и поставивший их под контроль Тодзи. Монах Канкэн же ввел поклонение основателю секты — ежегодные молитвенные собрания (миэйгу) перед портретом Кукай в день его смерти — 21-го числа 3-го месяца. С 910 г. эти собрания устраивались в Тодзи, с 1148 г. — на Коясан, а затем во всех храмах Сингонсю [365, с. 188–189].

Секта Тэндаисю (от названия горы Тяньтай, где секта начала свою деятельность) была основана в Китае в конце VI — начале VII в. В Японию книги этой секты привез китайский монах Гандзин, а основателем японской Тэндаисю стал монах Сайте (767–822), происходившим из деревни Фуруити уезда Сига провинции Оми. С учением секты Сайте познакомился на горе Хиэйдзан, где поселился до того, как стал монахом в 785 г., и провел десять лет, став убежденным сторонником Тэндаисю. В начале IX в. вместе с Кукай он отправился в Китай, где был посвящен в монахи этой секты. В 806 г. Сайте получил разрешение императора на создание секты в Японии; базой ее стал храм Хиэйдзандзи (с 823 г. — Энрякудзи)[48].

Как и Кукай, Сайте много ездил по стране с проповедями. Последователями секты становились монахи, местная знать, крестьяне. Царские секты, недовольные деятельностью Сайтё, навязали ему диспут, способствовавший, однако, усилению влияния Тэндайсю. В противоположность тезису Хоссосю, согласно которому последователи буддизма в зависимости от способностей делились на пять категорий, Сайтё с позиций Тэндайсю недвусмысленно защищал положение о том, что каждый может стать буддой [283, с. 168–173].

В середине IX в., когда Сингонсю переживала раскол, а нарский буддизм постепенно приходил в упадок, наступил расцвет Тэндайсю, связанный с именем монаха Эннин (794–884), который, в частности, ввел постоянные моления Будде (дзёгё дзаммай) [46, с. 348], ставшие одним из истоков последующего распространения среди народа веры в буддиискии рай [232; 395, с. 10–15]. Вместе с тем вера в Сакья-муни как непосредственного спасителя, основанная на «Сутре лотоса» («Мёхо рэнгэкё») — одной из книг махаяны, пропагандировавшейся Тэндайсю, надежда на божественные благодеяния в этой жизни отвечали интересам феодалов, заботившихся об увеличении своих богатств. Поэтому Тэндайсю стала пользоваться покровительством дома Фудзивара.

Сингонсю тоже проповедовала получение пользы в этой жизни, однако в X и особенно в XI в. хэйанской знати этого было недостаточно. Политическая нестабильность, мятежи, крестьянские волнения, стихийные бедствия — землетрясения, засуха, наводнения, а также пожары, эпидемии, преступность способствовали росту пессимистических настроении в среде господствующего класса, усиливая сознание надвигающегося кризиса.

Этим настроениям как нельзя лучше соответствовала распространившаяся в то время буддийская философия конца веры — неизбежности всеобщего упадка и хаоса. Согласно этой философии мир после смерти Сакья делился на три периода: истинной веры (сёбодзи), формализации веры (дзободзи) и упадка и гибели веры (мапподзи). Известны различные концепции продолжительности первых двух периодов: в X–XI вв. считали, что истинная вера сохранялась 1 тыс. лет, а формализованная — 2 тыс. лет. Называли даже точную дату начала периода конца веры — 1052 г. [46, с. 355]. С точки зрения этой философии в первый период существовало учение Сакья, его истинные последователи, достигавшие просветления; во второй период вера приняла подражательный характер, учение и ученики Сакья еще существовали, но просветления они не добивались. В десятитысячелетний период конца веры останется одно учение без последователей и просветления, души людей погрузятся во мрак, миру будет грозить хаос и гибель веры [394, с. 278–282].

Пропаганда пессимистической философии истории была рассчитана на появление естественного желания избежать «конца веры» и хаоса, что, в свою очередь, способствовало возникновению новых форм верований, их распространению не только в среде аристократии, но и в крестьянской среде, а в конечном итоге — укреплению позиций буддийской церкви в Японии. Вследствие этого влияние буддизма на народ в X–XI вв. заметно возросло.

Новые формы верований разграничивались в зависимости от отношения к основной идее буддизма — просветлению, превращению в будду. Секты Хоссосю и Тэндайсю исходили из возможности просветления в этом мире (сёдомон), вытекающей из учения Сакья. На этой основе распространилась вера в буддийские мощи, бодхисаттву Мироку (Майтрейя) и паломничество в храмы, поскольку само по себе учение Сакья, обнаружившее свое бессилие в философии конца веры, не обеспечивало спасения.

Вера в мощи (сяри синко) пришла из Китая и сводилась к тому, что поклонение мощам Сакья гарантирует его помощь и спасение. Две другие формы тоже были связаны с верой в Сакья и вытекали из Сутры лотоса. Вера в Майтрейя основывалась на легенде, согласно которой этот бодхисаттва должен явиться людям через 5 млрд. 670 млн. лет после смерти Сакья-муни, стать вторым Сакья и обратить заблудших в истинную веру. До рождения в мире людей Майтрейя живет в своем раю (тосоцутэн), во Внутреннем дворце на горе Коясан, земное же явление его ожидалось на горе Кимбусэн в Есино. Паломничество предусматривало поклонение бодхисаттве Каннон (Авалокитешвара), от которого ждали откровения, — не в любом месте, а в определенных храмах [365, с. 205–206].

Еще шире распространилась вера в буддийский рай (дзёдо), основанная на идее просветления после переселения в рай будды Амида [46, с. 352]. Вера в наступление конца буддизма делала бесполезной заботу о просветлении в этом мире, поэтому вера в рай настойчиво и успешно пропагандировалась монахами, особенно со второй половины X в.

Рай в представлении буддистов — это чистый мир, где живут будды и бодхисаттвы, он — антипод грубого, суетного, земного мира (эдо), в котором копошатся саттвы (сюдзё) — объект спасения будды. Рай Амида (гокураку дзёдо) — радостный и спокойный, готовый открыться для всех ищущих спасения. Красочные и идеализированные изображения загробной жизни, надежды на переселение в рай стали одним из общедоступных средств примирения с жизненными трудностями, успокоения феодалов и отвлечения крестьян от активной борьбы с угнетателями.

Монахи внушали верующим, что переселиться в рай может каждый, нужно лишь непрерывно молиться. Непрерывные моления (фудан нэмбуцу) были введены, как отмечалось выше, сектой Тэндайсю еще в середине IX в., но широко распространились одновременно с проповедью веры в рай. Они представляли собой многочасовые моления, совершавшиеся каждый день. В X–XI вв. последователи учения о рае еще не оформились в самостоятельную секту, но складывались обряды и ритуал, заключавшийся в многократном повторении слов молитвы: «Верю в тебя, будда Амида» («наму Амида буду»).

Непрерывные моления, первоначально ограничивавшиеся семью днями и проводившиеся в Энрякудзи, в X в. были доведены до 90 дней и стали проводиться во многих храмах, где для этой цели были построены специальные залы. Молились и индивидуально, но чаще — коллективно, во главе с монахами. В Энрякудзи с 11-го числа 8-го месяца читалась «Сутра Амида», монахи ходили по залу и хорошо поставленными голосами беспрерывно произносили слова молитвы — в такт звукам свирели. Эффект усиливался золотым блеском статуи Амида и изображением на стенах сцен рая Амида. Молитвенные собрания устраивались и в домах аристократов.

Наибольшую роль в быстром распространении веры в буддийский рай, по общему мнению японских исследователей, сыграла деятельность монахов Коя (903–972) и Гэнсин (942–1017). Коя рассчитывал на то, что вера в рай не требовала создания храмов и статуй. Он ходил по провинциям, ремонтировал дороги, строил мосты, рыл колодцы. Завоевав доверие крестьян, Коя побуждал их вместе с ним молиться будде Амида. Слова молитвы сопровождались ударом в барабан, висевшим у него на шее [431][49].

Гэнсин был учеником монаха Рёгэн, руководившего Тэндайсю с 966 г. и заложившего основы буддийских исследований на Хиэй-дзан. Гэнсин много занимался обоснованием учения о рае, изучил и проанализировал несколько тысяч свитков буддийских текстов, систематизировал и объяснил большое число положений о переселении в рай. Итогом его работы явился труд «О сущности переселения и нового рождения в раю» («Одзё ёсю»), завершенный в 985 г. В первой главе Гэнсин описывал страдания земной жизни и ужасы ада, во второй — счастье рая Амида. В последующих восьми главах монах доказывал превосходство рая Амида над другими раями, описывал, как надо восхвалять Будду и молиться ему. Он создал также молитвенную организацию, состоявшую из монахов Энрякудзи и студентов Хэйанского университета; ее участники собирались один раз в месяц, слушали проповедь «Сутры лотоса», а затем творили непрерывную молитву.

С X в. в буддийской пропаганде широко использовалось искусство. Кроме музыкального сопровождения молитв писались буддийские песни на китайском (кансан) и японском языке (васан), в которых прославлялся Будда и рассказывалось о рае. Песни исполнялись хором, под музыку, и были рассчитаны в первую очередь на крестьян. В храмах специально подготовленные монахи объясняли посетителям картины на буддийские сюжеты.

Средством распространения веры в рай стали также церемониальные шествия (госёэ), возникшие в конце X в. и проводящиеся поныне[50]. Содержанием шествий являлось театрализованное изображение встречи буддой Амида земных людей в раю. На паланкине несли статую Амида, сопровождаемую бодхисаттвами Каннон (Авалокитешвара) и Фугэн (Самантабадра). Паланкин окружало 25 монахов, одетых бодхисаттвами и несших курильницы с благовониями, шелковый зонт с украшениями (тэнгай) и другие буддийские атрибуты. Шествие двигалось под музыку, монахи, славя Будду, принимали от зрителей деревянные дощечки (ихай) со словами молитвы, написанными умершими родственниками [394; 248; 443].

Усиление роли буддизма в общественной жизни Японии происходило одновременно с усилением эксплуатации и зависимости крестьянства от феодалов и отражало интересы господствующего класса, составной частью которого являлось буддийское духовенство. Храмы, располагавшие экономической базой в виде вотчин и пользовавшиеся духовным влиянием на народ, в XI в. заметно укрепили и свои политические позиции.

Выражением этого явилось введение монастырской формы правления отрекшихся императоров (инсэй) в конце XI в. Правление отрекшихся — императоров практиковалось с конца VII в., но в то время политика и буддизм не сливались воедино. В 1086 г. император Сиракава посадил на трон своего сына, объявил наследным принцем своего внука и, воспользовавшись ослаблением дома Фудзивара, взял бразды правления в свои руки, переселившись в монашескую резиденцию (ин) [386, с. 91–93].

Разумеется, буддийская церковь не могла быть единственной опорой монастырского режима: Сиракава, в частности, сконцентрировал в своих руках большое число вотчин, а в его правление, продолжавшееся до 1129 г., возросла роль фактических губернаторов провинций (дзурё). Но несомненно также и то, что деятельность монашествующих императоров способствовала усилению социально-политической роли и идеологической функции буддизма, активной буддийской пропаганде Сиракава построил много храмов (Хоссёдзи, 1077 г.; Сонсёдзи, 1102 г.; Сайсёдзи, 1118 г. и др.). По подсчетам, произведенным сразу после его смерти, при его жизни было написано более 5470 портретов Будды, создано 5 статуй высотой 3 м, 121 статуя высотой 4, 8 м, 66 статуй высотой 1, 5 м, более 2900 статуй ниже 0, 9 м, 3150 других статуй [201, с. 242].

Однако с возрастанием самостоятельности буддийских храмов слабел контроль государства над буддизмом. Оборотной стороной монастырского правления стали частые выступления монахов с требованиями отменить или принять то или иное решение, касающееся храмов, то или иное назначение. Нередко выступления монахов становились формой вмешательства в политическую борьбу. Экс-император Сиракава вынужден был искать поддержки у самурайских домов для борьбы с вооруженными монахами. Если за два столетия, предшествовавшие монастырскому правлению, произошло 11 выступлений монахов, то за 44 года правления Сиракава — 33, в правление Тоба и Госиракава — 29 выступлений [442, т. 1, с. 795–800].

Чаще всего требования властям предъявляли сильные храмы — Энрякудзи, Кофукудзи и др. Вооруженные толпы буддийских монахов с синтоистскими святынями (паланкином и деревом) в расчете на душевное смятение власть имущих вступали в Хэйан и двигались к императорскому городку. Типичный пример таких выступлений приводит Такэути Ридзо. Весной 1113 г. двор Сиракава назначил скульптора Энсэй — автора многих буддийских статуй, установленных в храмах, построенных монашествующим экс-императором, — настоятелем (бэтто) Киёмидзудэра[51] — дочернего храма Кофукудзи. Однако монахи Кофукудзи воспротивились назначению, поскольку Энсэи принял посвящение в Энрякудзи, и двинулись из Нара в столицу. Недалеко от ворот Радзёмон, у р. Хорикава, они захватили лес, сплавлявшийся в Хэйан из провинций Тамба и Оми. Это подействовало на правительство, и оно отменило назначение Энсэй.

Однако теперь счел себя оскорбленным храм Энрякудзи. 1-го числа 4-го месяца его монахи окружили дворец Сиракава, требуя наказать Дзицугаку — монаха Кофукудзи, выступившего ранее инициатором нападения на синтоистский храм Гион, которому покровительствовал Энрякудзи. Высшие сановники долго не могли принять решение, но в конце концов удовлетворили требование Энрякудзи. После этого снова выступил Кофукудзи, обвинивший монахов Энрякудзи в краже буддийских статуй и утвари из храма Киёмидзудэра. Кофукудзи потребовал наказать виновных, а монаха Дзицугаку от наказания освободить, угрожая походом на столицу. 24-го числа 4-го месяца Сиракава послал против Кофукудзи самурайский отряд, который нанес поражение вооруженным монахам [382, с. 294–301].

К XII в. буддийские храмы представляли собой мощную силу — экономическую, военную, идеологическую, что предопределило их последующее участие в политической борьбе. Однако главным результатом развития буддизма в раннефеодальной Японии явилось распространение его влияния на крестьянство. Из мировоззрения господствующих кругов, синтезировавшего веру в Будду с этноцентристскими представлениями и культом родовых божеств, буддизм был превращен в средство идеологического контроля и социального господства. Поэтому антифеодальные движения японского крестьянства в последующие столетия были связаны либо с развитием оппозиции ортодоксальным сектам, либо с преодолением буддизма в целом.

Общеизвестно, что IX–XII века оставили богатое культурное наследие, к изучению которого часто обращаются специалисты в различных отраслях знаний и в самой Японии, и за ее пределами, в том числе в нашей стране, а произведения художественной литературы, написанные в Хэиан, переведены на многие языки. Не меньшую ценность представляет хэйанская живопись, в том числе в свитках (эмакимоно), синтезировавшая собственно живопись, поэзию и искусство калиграфии.

По характеру и содержанию хэйанская духовная культура — аристократическая. Она создавалась знатью и для знати, отражала ее жизнь и мировоззрение и как культура господствующего класса любого средневекового общества была, разумеется, недоступна народу на протяжении всей феодальной эпохи. Время существования культуры хэйанской (позднее — киотоской) аристократии не ограничивалось ранним средневековьем, но в общенациональную культуру японцев вошло лишь то, что было создано на этапе ее расцвета — в IX–XII вв.

«Когда мы рассуждаем о средневековом обществе, то об уровне его цивилизации судим не по массовым показателям, а по высшим достижениям, — справедливо подчеркивал В. Н. Горегляд. — Дело в том, что массовые показатели, как правило, не зафиксированы письменно и трудновосстановимы» [88, с. 13]. Культура японской аристократии IX–XII вв. представляет интерес в двух временных измерениях — как высшее достижение раннего средневековья и как элемент современной национальной культуры японцев. Отметим, что непреодолимость социального барьера между хэйанской знатью и крестьянством не означала абсолютной изоляции аристократии от народа. В культуре столичной знати можно проследить и народные истоки. В частности, фольклорная традиция оказала несомненное влияние на японскую раннесредневековую литературу, а музыка, исполнявшаяся при хэианском дворе, — это зачастую песни крестьян, канонизированные затем в виде изящной придворной музыки (гагаку).

Вместе с тем замкнутый, ограниченный мир хэйанской знати, ее весьма однообразная жизнь, череда похожих развлечений довольно быстро исчерпали сюжеты аристократической литературы. Поэтому, в частности, раннесредневековый роман, достигший вершины в «Повести о принце Гэндзи» (начало XI в.), не получил дальнейшего развития и произведений, превосходящих этот роман, в XI в. создано не было. Все, что можно было сказать о жизни и любви аристократов, сказано Мурасаки сикибу — автором «Повести о принце Гэндзи». Аристократическая литература последующих столетий была лишь подражанием раннесредневековым образцам.

Характерной чертой хэйанской культуры стало ослабление китайского влияния. Из Китая по-прежнему заимствовались отдельные формы культуры, но вкладывалось в них японское содержание. Заметный перелом наступил к началу X в. В области литературы поэзия, а затем и проза на японском языке стали вытеснять поэзию на древнекитайском языке — вэньяне, что было связано с использованием двух слоговых азбук на иероглифической основе — катакана и хирагана — и распространением смешанного письма В изобразительном искусстве в это же время стала утверждаться живопись на японский сюжет (яматоэ). С начала X в. фактически ослабело значение китайских образцов и в составлении официальных исторических хроник. Но вэньянь по-прежнему оставался официальным языком; усилилось влияние буддийских представлений на искусство. Наиболее четким было разграничение буддийской и светской, а фактически — основанной на синтоистских представлениях — культуры в изобразительном искусстве.

Материальная культура и быт знати тоже были отчетливо классовыми, кастовыми. Невозможно характеризовать одежду и пищу японского этноса в VIII в или в IX–XI вв. обобщенно; можно говорить в данном случае лишь об определенных классах и слоях общества. Вместе с тем здесь, как уже отмечалось, зарождались те элементы, которые спустя много веков вошли в общенациональную культуру.

Существовали и такие обычаи, которые возникли в первобытном обществе одновременно с зарождением религиозных верований и были распространены повсеместно: культ огня, представление о грехе и скверне, очищение. Однако выполнение этих обычаев и обрядов тоже не могло быть независимым от социально-экономических условии: например, с культом огня было связано длительное существование дислокального и матрилокального брака (огонь домашнего очага мог передаваться только по женской линии), но если у хэйанской знати в XI в. наметился переход к патрилокальному браку, то в деревне пережитки дислокального брака были сильны еще в XIII–XIV вв., что объяснялось материальными трудностями обзаведения самостоятельным хозяйством.

Столичная аристократия, привилегированная верхушка общества — принцы, родственники, потомки власть имущих [310], располагавшие средствами и досугом, жили в просторных, удобных домах, окруженных парками и садами. Не сохранилось целиком ни одной раннесредневековой усадьбы хэйанской знати; они реконструированы японскими историками по произведениям литературы и живописи.

Жилой (спальный) дом (синдэн), давший название архитектурному стилю синдэндзукури, располагался в центре северной части квадратной или прямоугольной территории усадьбы, занимавшей обычно площадь 14, 5 тыс. кв. м, но в ряде случаев значительно больше — до 66 тыс. кв. м. Дом площадью более 300 кв. м был обращен к югу, в центре его находилась большая главная комната, гостиная (омоя), за которой с четырех сторон располагались длинные и узкие жилые комнаты (хисаси). С внешней стороны дома находились смежные с ними комнаты третьего ряда (магобисаси, матабисаси), а затем — открытая веранда (суноко), опоясывающая весь дом. С запада и востока (слева и справа), а иногда — с севера, реже — с юга, веранда соединялась широкими галереями (ватадоно) с небольшими отдельными домиками (тай-но я). От домиков на юг тоже шли галереи, прорезанные внутренними воротами; в их южной оконечности, у входов, были вырыты крытые колодцы (цуридоно).

В южной части усадьбы находился пруд, через который был перекинут мостик к искусственному острову; у берега пруда стояли лодки. Ворота усадьбы находились с западной и восточной стороны. Кроме хозяйского дома на территории усадьбы строились дома для вассалов и слуг, каретный сарай и другие хозяйственные постройки [272].

Гостиная служила также и столовой. Питание, как и в Хэйдзэй, было двухразовым — обычно в 10 и 16 час. Основу его составлял рис, но стол знати был намного разнообразнее крестьянского и включал мясо (в том числе птицы), рыбу, морепродукты, овощи, фрукты. Кухня японцев только зарождалась, способы приготовления, виды блюд, их вкусовые качества были еще довольно просты, даже примитивны и, конечно, резко отличались от современной японской кухни, которая стала формироваться в XV–XVI вв. В принципе неизменными остались лишь способы приготовления риса. В Хэйан, как и в современной Японии, ели сваренный в воде белый неразваривающийся рис (химэии), сваренный на пару клейкий рис (коваии), жидкий рис с водой, а также колобки из риса (тондзики)[53].

Из рыбы готовили намасу[54] — тонко нарезанные ломтики, употреблявшиеся в сыром виде, — блюдо, предшествовавшее современному сасими, но чаще ели сушеную и соленую рыбу и морепродукты. В церемониальном кодексе «Энгисики» (X в.) упоминается также суси, в то время готовившееся из рыбы и моллюсков путем естественного квашения[55]. Из овощей употребляли огурцы, баклажаны и бобы Был известен также лук-порей, но его использовали как лекарственное средство. На десерт подавали лепешки из рисовой или пшеничной муки (токаси), поджаренные в масле. Сладкими блюдами были сироп (амэ) из клейких сортов риса и сок ползучего растения амадзура, который получали путем варки. Изредка употреблялся также пчелиный мед [397, с. 178–190].

Одежда хэйанских аристократов (седзоку) была сложной и неудобной, сковывающей движения. Главную роль играла красота одежды. На втором месте была защита от холода. В одежде, как и во всем быту знати, поощрялся китайский, танский стиль. В 819 г. император Сага даже издал специальный указ, предписывавший проведение дворцовых церемоний и ношение придворной одежды в соответствии с танскими обычаями. Соблюдался сложный и чаще всего практически бесполезный придворный этикет, существовала масса ненужных условностей.

В IX в. возросло стремление к роскоши, следствием которого стало усиленное поощрение шелководства. По данным кодекса «Энгисики», высококачественный шелк поставляли в Хэйан 12 провинций (Оми, Мино, Исэ, Бидзэн, Биттю, Кии и др.), причем столичная знать, стремясь удовлетворить свои непомерные потребности в тканях, часто вымогала их у крестьян.

Одежда мужчин разделялась на официальную, повседневную и домашнюю. Официальную (сокутай) носили во время церемоний. Сначала надевалась нижняя рубашка (хитоэгину) строго определенного цвета, зависевшего от цвета верхней одежды, которая, в свою очередь, различалась для лиц разных рангов и должностей. Затем надевали нижние шаровары (огутибакама), вторую рубашку (акомэ), верхние шаровары с орнаментом (уэ-но хакама). Передняя часть их шилась из белой материи, причем на шароварах чиновников выше 3-го ранга имелся особый узор, задняя — из красной. Следующим элементом была нижняя рубашка (ситагасанэ) со шлейфом (кё), тянувшимся по полу: чем выше был ранг, тем длиннее шлейф. На рубашку со шлейфом надевали короткую рубашку с короткими рукавами (хампи) и, наконец, — верхнее кимоно (хо, уэ-но кину), доходившее до бедер или до колен, имевшее круглый воротник и подвязывавшееся поясом из шагреневой кожи (сэкитай). В зависимости от ранга пояс украшался драгоценными камнями или рогом. С правой стороны к нему привязывался мешочек длиной 9 см, шириной 3 см и толщиной 1, 5 см, оклеенный акульей кожей (гётай). В передней части мешочка к коже крепилось шесть украшений в форме рыбки, сзади — одно, изготовленное из золота (для чиновников выше 3-го ранга) или серебра. В Китае такой мешочек служил пропуском в императорский дворец, в Хэйан же использовался как украшение. При дворе надлежало появляться в головном уборе и белых носках (ситодзу). Кроме того, в руках держали деревянную ромбовидную дощечку (сяку) длиной 36, 4 см и шириной до 6, 1 см. Первоначально она служила в качестве записной книжки, но затем превратилась в украшение без определенного назначения. Офицеры дворцовой охраны, а также высшие чиновники, получившие специальное разрешение, носили на поясе меч.

Повседневная одежда (носи) отличалась меньшим количеством элементов (чаще всего сразу надевалась нижняя рубашка со шлейфом — ситагасанэ), свободными верхними шароварами (сасинуки), подвязывавшимися шнурками к ногам, и видом головного убора. Входить в покои императора в такой одежде могли лишь чиновники выше 3-го ранга в экстренных случаях и по специальному разрешению. Домашняя одежда была проще. Сезонные различия заключались в том, что зимой носили утепленную ватой одежду, летнее же нижнее белье шили из самой тонкой ткани.

Женская одежда была ярче, а по составу элементов — сложнее. Число рубашек, юбок и шаровар иногда доходило до двадцати. Надевались сначала красные шаровары (харибакама), затем несколько нижних рубашек. Непременным элементом было нижнее кимоно (утиги), сшитое из очень жесткой ткани. Для смягчения его предварительно простукивали молоточком на специальной деревянной или каменной подставке (кинута). Поверх нижнего кимоно надевали короткое верхнее кимоно (уваги). Это была домашняя одежда, появление в ней при дворе не допускалось. Обязательными элементами официальной одежды была длинная юбка (мо) и короткая верхняя кофта китайского образца (карагину). В особо торжественных случаях аристократки украшали волосы (в Хэйан было принято носить длинные волосы — длиннее тела), кимоно подвязывали широким поясом (кутай), а к воротнику крепили длинный шарф (хирэ) [444, с. 400–404].

Как уже отмечалось, число придворных церемоний в Хэйан было очень велико: иногда в один день проводилось несколько. Особенно дол го праздновался Новый год, и ныне остающийся одним из главных праздников японцев. Первая неделя Нового года проводилась преимущественно по-синтоистски, во вторую читались буддийские проповеди, в третью устраивались развлечения.

Рано утром в первый день Нового года — 1-го числа 1-го месяца — император в официальном костюме выходил в сад, совершал поклонение (сихохай) богам четырех стран света, молился о хорошем урожае, спасении от бедствий и мире в стране. После этого, утром же, во дворце с участием высшей знати проводилась церемония (котёбай) моления родовым богам и поздравления с Новым годом, а затем — пир. 2-го числа официальный пир происходил во дворце императрицы, 3-го — император посещал своего отца, экс-императора. 5–6-го числа, как. уже отмечалось, присваивались ранги, 7-го утром объявлялось официальное решение. Затем начиналась церемония очищения от болезней (аоума-но сэтиэ): по двору водили 24 вороных коня (с X в. — белых), на которых взирал император. По поверью, увидевший в 7-й день Нового года вороного коня (аоума) на год очищался от болезней. Церемония завершалась пиром. В этот же день, по китайскому обычаю, ели жидкий рис с семью весенними овощами (нанакусагаю-дзиндзицу), что также должно было отвращать болезни.

С 8-го по 14-е число 1-го месяца в императорском городке велись буддийские проповеди. В тронном зале (Дайгокудэн) собирались монахи, которых кормили буддийской (растительной) пищей, после чего устраивались моления (госайэ). С 834 г. в те же дни проповеди (госитинити-но мисихо)[56] в храме секты Сингонсю на территории городка читал настоятель храма Тодзи.

По окончании проповедей при дворе устраивались песенно-танцевальные представления (тока-но сэтиэ): 15-го числа — мужские (до XI в.), 16-го — женские (оннадока). 15-го же ели жидкий рис с добавлением других злаков — кунжута, проса и др. (нанакусагаю-мотигаю). На этот же день приходилось полнолуние, по обычаю связывавшееся с беременностью, и мужчины произносили заклинания, прося родовых богов послать сына. В последующие два дня проводились ежегодные соревнования по стрельбе из лука: 17-го их устраивали управления дворцовой охраны (нориюми), 18-го — военный департамент (дзярай) [46, с. 367–368].

Кроме этих фиксированных церемоний проводились и другие; во дворце и домах знати часто устраивались пиры Протокол официальных пиров был строго регламентированным: определялись места для каждого присутствовавшего, устанавливались порядок проведения банкета, очередность подношения сакэ (рисовой водки) и другие мелочи, подчеркивавшие положение каждого придворного в иерархии власти [450].

Не только императорский трон, но и высшие государственные должности наследовались по мужской линии. Личное же имущество (дом и домашняя утварь) наследовалось по женской линии, что объясняется характером брачных отношений.

До X в. весьма широко был еще распространен дислокальный брак (цумадоикон), возникший на этапе разложения первобытно-общинного строя и характеризовавшийся раздельным проживанием супругов. Мужчина выбирал жену, руководствуясь личным вкусом, и навещал ее дом, который был местом хранения огня в очаге, рождения и воспитания детей. Единственным отчетливым признаком развода являлось возвращение женщине написанных ею писем, но мужчина мог и не делать этого. Брачные отношения прекращались сами собой, если мужчина переставал приходить к жене или начинал ходить к другой женщине. Покинутая жена могла сразу вступить в новый брак, но воспитание детей от всех браков было ее правом и обязанностью.

В X в. стал преобладать матрилокальный брак (сёсэйкон, мукоторикон), в целом существовавший с VII по XIV в. В этом случае жениха для дочери выбирали ее родители, а муж после заключения брака переселялся в дом жены. Женщина, вступив в брак, фамилию не изменяла, но дети носили фамилию отца Родители жены, принимая в дом зятя, брали на себя полную заботу о нем.

В Хэйан соблюдались свадебные обычаи: объявление о вступлении в брак и переселении в дом жены (токороараваси), церемония расставания молодоженов после брачной ночи (кинугину-но фуми). В первые три дня тесть и теща ложились спать, держа в руках обувь зятя, чтобы привязать его к дочери. Через три дня зять надевал приготовленное для него новое кимоно и подносил тестю и теще рисовые лепешки (мика-но мотии). Однако постепенно эти обычаи превращались в формальный церемониал.

При матрилокальном браке сыновья покидали дом отца, с родителями оставались дочери, их мужья и дети. Если же муж разводился с женой и вступал в новый брак, дети от первого брака оставались в доме родителей первой жены. Следовательно, братья по отцу жили в разных домах и прочных родственных связей не имели. Если дед по каким-либо причинам хотел жить со своим внуком по мужской линии, он должен был взять его в дом в качестве воспитанника, стать его опекуном. Так же мог поступить дядя в отношении племянника. Хэианские аристократы часто прибегали к опеке при отсутствии прямых наследников должности. В последующие века система опеки широко распространилась не только в среде родственников и не только у феодалов: пасынков брали и самураи, и купцы, и ремесленники, пере-дававшие им свое профессиональное умение, а также имя.

Женщина была хранительницей огня в очаге: обычай запрещал передачу огня из дома жены в дом мужа. Семья сына могла переселиться в дом его отца лишь в том случае, если отец умирал или переезжал в другой дом: считалось, что таким образом он уносил с собой огонь. Вместе с тем в Хэйан существовал обычай соединения очага семей (хиавасэ): жених, покидая дом родителей, брал с собой факел, зажженный от очага своего дома; через три дня факел зажигался вновь, и огонь вкладывался в очаг дома невесты.

На дальнейшую эволюцию форм брака оказало влияние становление вотчинной системы. Наследуя должность отца, сын феодала наследовал и его вотчинные права, что вело к усилению патрилинейных связей. Наметилась тенденция возникновения патрилокального брака (ёмэторикон). Разумеется, переход к этой форме брака происходил постепенно. В частности, с XI в. распространилась новая, промежуточная разновидность брака, при которой родители жены, не желая впоследствии дробить свое домашнее имущество, делить его между наследниками, поселяли молодых супругов в отдельном доме (кэйэйсё мукоторикон). С течением времени дом для молодоженов все чаще стала строить семья мужа [377].

Тем не менее в XI–XII вв. матрилокальный брак был распространен еще весьма широко, поэтому за женой или дочерью сохранялось право наследования не только дома и домашнего имущества, но и земельной собственности. Вместе с тем укрепление патрилинейных связей в процессе развития вотчинной системы вело к ограничению имущественных прав женщины, а вслед за этим — и ее социальных возможностей.

Однако в целом положение женщины в хэйанском аристократическом обществе и при дворе было еще весьма высоким. Но уже в IX в. в отличие от VIII в. женщины не занимали императорского трона. Почетным было лишь положение жриц крупных синтоистских храмов (Исэ, Камо), которые назначались из числа незамужних принцесс в год вступления императора на престол и могли быть освобождены от службы в случае отречения или смерти императора.

Изменения в положении женщины обнаружились и в сфере литературного творчества — одного из главных видов деятельности хэйанских аристократок. В IX в. среди придворных дам было немало поэтесс, писавших стихи на древнекитайском языке — камбуне. В отличие от них известные писательницы конца X–XI в. пользовались только азбукой — иероглифы стали письменностью мужчин[57]. Литературные произведения женщин читались преимущественно женщинами же; в дневнике Мурасаки сикибу, автора «Повести о принце Гэндзи», правда, говорится, что ее роман читали император Итидзё и правитель Фудзивара-но Митинага, но тем не менее в многочисленных дневниках мужчин, писавших в то время, название романа, по свидетельству Цутида Наосигэ, не упомянуто ни разу.

В целом в Хэйан прочно утвердился обычай, по которому женщина оставалась дома взаперти, а ее передвижение было крайне ограниченно. От аристократки требовалась осмотрительность. Считалось вульгарным показывать лицо чужим людям. Поэтому женщина должна была прятаться от посторонних за ширмой, закрывать лицо веером, а выходя из дома, пользоваться повозкой [444, с. 14–16].

Хорошо известная из хэйанскои литературы свобода отношений полов была присуща прежде всего высшему свету и императорскому двору. Чуть приоткрытая вуаль, кокетливый взмах веером давали мужчине повод к ухаживанию. Хэианский аристократ воздействовал на чувства понравившейся женщины поэзией, возлюбленная тоже отвечала ему стихами собственного сочинения. Такой обмен письмами в стихах длился на протяжении всей связи. Нередко столичный аристократ фактически был многоженцем. Подоплекой таких отношений были типичные для господствующих кругов браки по расчету, заключая которые родители невесты или жениха преследовали свои собственные политические, имущественные или карьеристские цели и вынуждали своих детей вступать в брак вопреки личным симпатиям.

Повседневным обычаем хэйанских аристократок было использование косметики — преимущественно румян и белил, накладывавшихся густо, чтобы скрыть следы оспы — одной из наиболее распространенных болезней. Известно, что в Хэйан пользовались свинцовыми белилами, о вреде которых не знали. Румяна накладывались на губы и лицо; брови выщипывали и подводили. Вплоть до XX в. в Японии был распространен обычаи окрашивать зубы в черный цвет (охагуро); в Хэйан так делали женщины и сыновья придворной знати. С конца XI в. этому обычаю стали следовать самураи, затем — крестьяне (в XIV–XVI вв. зубы, окрашенные в черный цвет, были признаком взрослой девушки, с 9 лет, а с XVII в. — замужней женщины).

Роль духов в Хэйан выполняли благовония (такимоно), появившиеся в Японии вместе с буддизмом. В императорском хранилище Сёсоин в Пара сохранилось высококачественное благовонное дерево (рандзятай)[58]. В домах хэйанских аристократов обычно одновременно воскуряли несколько видов благовоний — и в будничной обстановке, и когда приходили гости. Мужчины и женщины держали одежду в курильницах, долгое время сохранявших запах. Благовония наряду с цветами, живописью, сочинением стихов были одной из ценностей повседневной жизни; тщеславие порождало соперничество в этих областях [444, с. 405–409].

Безусловно, жизнь хэйанской знати не была лишь беззаботной чередой празднеств, церемоний, эстетических удовольствий. Велась постоянная борьба за земли. Политические комбинации, светские связи и интриги, в основе которых так или иначе лежал расчет на увеличение богатства, стремление к личной выгоде неизбежно порождали падение нравов и пессимизм, усиливавшийся, как уже отмечалось, вследствие частых стихийных бедствий и болезней, мятежей и растущей преступности.

Нередкими в столице были землетрясения, тайфуны, наводнения, пожары. Усиление борьбы за землю с 30–40-х годов X в. ознаменовалось частыми поджогами — горели дома знати, дворцы, храмы. Поджигателями чаще всего были вассалы и слуги соперничающих феодалов. Происходили вооруженные столкновения между враждующими храмами, мятежи дворцовой охраны. В XI в. участились грабежи, нападения разбойников, проникавших даже в императорский дворец. Существовали организованные банды. На улицах Хэйан случались убийства, происходили драки. Чаще всего их устраивали вассалы и слуги знати, но и сами аристократы не были исключением, и места для сведения счетов не выбирали: дрались и на улицах, и в императорском дворце.

Но больше всего в Хэйан боялись эпидемий. Наиболее опасными и частыми болезнями были натуральная оспа и корь, а также свинка, грипп и малярия, которую в то время не считали инфекционной. Болезни нередко заносились с материка: в Японии эпидемии распространялись с о-ва Кюсю, где чаще всего бывали иностранцы. В X в. уже было известно, что у переболевших корью и оспой вырабатывается невосприимчивость. В конце X — первой четверти XI в. эпидемии кори отмечались в 998 и 1025 гг., оспы — в 993–995 гг. и 1020 г. Число умерших было велико. Летом 994 г. только чиновников выше 5-го ранга в Хэйан умерло 70. Улицы были переполнены больными, трупы поедались собаками и птицами; в городе стояло зловоние. Специальные чиновники по распоряжению правительства собирали больных во времянки, построенные на дорогах, очищали от трупов реки.

Во время эпидемий росло легковерие, распространялись всевозможные слухи. Утверждали, например, что вода из маленького колодца на одной из хэйанских улиц спасает от оспы; у этого колодца все время толпились люди. Ходил также слух, что 16-го числа 6-го месяца по городу должен пройти бог болезней; и придворные, и народ в этот день запирали ворота и никуда не выходили.

27-го числа 6-го месяца на горе Фунаока проводился праздник бога болезней, возникший в среде народа, а затем ставший праздником синтоистского храма Имамия дзиндзя. В X в. в нем стало принимать участие правительственное Управление строительства, изготовлявшее священные паланкины. В день праздника читались проповеди, играла музыка, люди делали подношения богу болезней. Считалось, что таким способом они усаживают бога в святой паланкин, который по рекам отправляли затем в море.

Важнейшим средством исцеления от болезней в Хэйан считали молитву (кадзи). Использовались, разумеется, различные способы лечения, разные лекарства или то, что считали в то время лекарствами. Профессия лекаря была наследственной. В 982 г. глава одного из двух известных в столице домов лекарей, Гамба-но Ясуёри, написал труд «Способы лечения» («Исинхо»), в котором систематизировал большое число китайских сочинений по медицине. Лечили в Хэйан лекарственными травами, купанием в горячих источниках, иглоукалыванием, прижиганием, пиявками, диетой. Для лечения вывихов и переломов использовали, например, отвар листьев лотоса, купание в ваннах с кипяченой морской водой.

Хорошо известно, что в Японии, как и в Китае, молочные продукты в пищу не употреблялись, в японской и китайской кухне нет блюд, в которых использовались бы молоко, сыр, сливочное масло. В Японии эти продукты распространились только после второй мировой войны. С древности же молоко считалось нечистым. Однако в Хэйан была молочная ферма (нюгоин), где изготовлялись сливки и другие продукты, употреблявшиеся исключительно в качестве лекарств знатью и монахами, ссылавшимися на то, что Будда пил молоко для восстановления сил [425; 444, с. 392–399].

Болезни и стихийные бедствия усиливали религиозность и суеверность. Буддизм был непременным элементом жизни хэйанских аристократов. В храмах и у себя дома они молились, слушали проповеди, читали буддийскую литературу. Со времени распространения секты Тэндайсю главное место заняла «Сутра лотоса». Широко читавшейся в Хэйан была объясняющая ее книга «Истинное понимание большого» («Мака сикан»)[59]. Однако буддийские запреты отнюдь не стали нормой повседневной жизни феодалов. Лишь к старости они, подобно принцу Гэндзи, начинали вести спокойную жизнь [365, с. 202], отдавая чтению буддийских книг то время, которое прежде тратилось на изысканные развлечения.

Серьезное значение придавалось синтоистской церемонии очищения от грехов (охараи), официально проводившейся дважды в год. Большим грехом (сёкуэ) считалось присутствие на синтоистских церемониях и посещение императорского дворца, если в доме была скверна — траур, роды и др. Индивидуальный обряд очищения (моноими) заключался в том, что очищаемый в течение определенного времени не выходил из дому, ограничивал себя в еде и питье, мылся Широко распространенной была вера в злой дух живых и умерших людей, способный влиять на судьбу, вызывать болезни, наказывать. Верили также в воздействие животных, растений, звезд на судьбы людей, поэтому занимались астрологией. Астролога обязательно приглашали в дом сразу после рождения ребенка.

Небо, однако, не только порождало суеверия, но и было объектом любования. Луна воспевалась в хэйанской поэзии как символ печали. Дальнейшее развитие получили сезонные развлечения, связанные с любованием природой — растениями, цветами, а также снегом [315].

Любование природой сопровождалось пирами, музыкой, танцами и чтением стихов. Пели и танцевали и придворные музыканты (рэйдзин), и сами аристократы, и императоры. Исполнялась изящная музыка (гагаку). Большая часть песен имела народное происхождение: песни восточных провинций (адзума-асоби). воинов пограничной охраны (сакимори-но ута), погонщиков лошадей (сайбара) (220; 221). К гагаку относились также синтоистские песни (кагураута) и китайская и корейская музыка ([344]; см. также [167]).

Во время пиров писались и читались стихи; если участвовал император, то он задавал тему; ценилась и художественная выразительность, и скорость сочинения. Поэтические состязания в Хэиан стали регулярными; в первой половине IX в. придворные соревновались в сочинении стихов на китайском языке (си), со второй половины IX в. — и на японском языке (ута). Первое упоминаемое в литературе состязание в японской поэзии (утаавасэ) состоялось в доме докладчика Государственного совета Арихара-но Юкихира в 880 г. [283, с. 299].

Не случайно поэтому в Хэйан ценились образованность, знание истории и литературы, необходимое и для служебной деятельности чиновников, и для художественного творчества. Высшая школа (дайгаку), готовившая в Хэйдзэй и Нагаока детей аристократов к чиновничьей деятельности, в Хэйан фактически превратилась в университет с гуманитарным, преимущественно филологическим, уклоном.

Хэйанский университет находился в ведении департамента церемоний и чинов (сикибусё) и располагался на углу главного проспекта Судзаку и Второго проспекта (Нидзё), рядом с храмом Синсэнъэн. В начале IX в он фактически совмещал ещё функции средней и высшей школы. Учиться обязаны были все дети чиновников выше 5-го ранга; при этом студенты должны были жить в общежитии (мондзёин) на государственном обеспечении. В этих целях в 794 г. университету было передано 102 тё (107, 1 га) земли (кангакудэн) в провинции Этидзэн.

Главным учебным предметом, по крайней мере до начала IX в., были конфуцианство и китайская классика (мёгёдо); кроме того, изучались китайская анналистско-биографическая история (кидэндо), японское право (мёбодо) и математика (сандо). В IX в. к этим предметам была добавлена филология — преимущественно китайская поэзия, а курсы истории и литературы были объединены. Тогда же (в 20–30-х годах IX в.) возникла специализация по курсам наук. При этом филологическая специализация пользовалась наибольшей популярностью.

Преподаватели университета считались государственными чиновниками с определенным рангом. Существовали такие категории, как хакасэ, дзёкё, дзикико, соответствующие современным должностям профессора, доцента и преподавателя. Возросшее значение филологического курса [432, с. 79–90] отразило повышение в чине «профессора» истории и литературы, которому до 834 г. присваивался 7-й ранг, а с 834 г. — 5-й.

Поступлению в университет предшествовала церемония принятия студенческого псевдонима — он складывался из двух иероглифов, один из которых брался от фамилии; затем абитуриент представлял документ, в котором была записана его фамилия и возраст, имя отца; после этого он выбирал курс.

Студенты, за исключением детей высшей знати, получавшей должности по наследству, должны были сдавать экзамены. Первый экзамен (рёси) держали в университете; студенты-филологи, например, должны были по выбору экзаменатора прочесть любое место из китайских «Исторических записок» («Ши цзи») Сыма Цяня. Через несколько лет сдавался второй экзамен (сёси) в департаменте церемоний и чинов. Филологи, в частности, должны были написать стихотворение на заданную тему. О сложности экзаменов свидетельствует тот факт, что известные впоследствии литераторы сдавали второй экзамен через 5–6, а иногда и через 10 лет после первого. Результаты экзамена обсуждала государственная комиссия (сихан) из высших чиновников (куге) и литераторов, выносившая решение о присвоении квалификации. Только небольшое число выпускников могло продолжить специальное образование и сдать затем письменный экзамен — подготовить трактат (тайсаку), соответствующий современной диссертации.

Дом Фудзивара с 821 г. имел свое высшее учебное заведение (Кангакуин), фактически существовавшее до XII в.; начальное же образование было домашним. В 970 г. известный литератор Минамото но Тамэнори написал букварь для детей знати («Кутидзусами»), содержавший стихи для запоминания азбуки.

Однако, видимо, предполагалось, что изучению этого букваря должна предшествовать определенная подготовка, поскольку все его основные разделы, посвященные чиновничьей службе и жанрам искусства, были написаны иероглифами [444, с. 252–255].

Хотя японцам было известно книгопечатание с досок [90; 176; 137], книги в Хэйан в основном переписывались от руки [88, гл. 2]. В небольшом количестве печаталась лишь буддийская литература. По меньшей мере в конце раннефеодального периода существовали крупные частные библиотеки. В дневнике министра Фудзивара-но Еринага («Дайки») говорится, что к 1143 г. он прочел 1030 книг, из них 362 — конфуцианские, 326 — исторические, 342 — остальные, включая поэзию. В 1145 г. Ёринага построил книгохранилище по собственному проекту, предусматривавшему защиту от пожара, ветра, наводнений. Его современник — докладчик Государственного совета Фудзивара-но Митинори (монашеское имя — Синдзэй) — хранил свои книги в 173 сундуках (карабицу), изготовленных из высококачественной древесины. Это была японская и китайская конфуцианская, историческая, художественная, юридическая, медицинская литература, книги по астрономии и словари. В императорском дворце тоже была библиотека (Госёдокоро).

Со второй половины XII в., когда активизировалась торговля с Китаем, увеличился ввоз китайской литературы. Известно, что Тайра-но Киёмори, фактически правивший Японией в конце 50-х — начале 80-х годов XII в., настойчиво стремился пополнить свою библиотеку. В числе книг, купленных им у китайских контрабандистов, была часть «Большого энциклопедического словаря» («Тайхэй гёран»), составленного в Китае в конце X в. и запрещенного к вывозу из страны ввиду его большой культурной ценности. Позднее, в XIII в., этот словарь получил широкое распространение в правящих кругах Японии [382, с. 332–335, 339, 413–414]

В IX в., когда влияние китайской традиции на японскую культуру было еще довольно сильным, продолжалось составление официальной истории в традиционном китайском жанре анналов и биографий.

Опыт прошлого использовался прежде всего в государственном управлении, и потому императоры и министры искали в японской и китайской истории прецеденты. В IX в. при дворе изучались «Анналы Японии» и китайские исторические труды «Ши цзи», «Хань шу» и др. Под историописанием понималось хронологически последовательное изложение деяний императоров, событий при дворе, церемоний, отдельных правительственных указов, кратких биографий придворных. История была зеркалом правления и этикета, так или иначе отражавшим конфуцианские принципы безусловного подчинения младших старшим, наказания зла и торжества добродетели, долга подчиненных. Прошлое и настоящее связывалось деятельностью божественных потомков — императоров. Эти принципы легли、в основу всей японской официальной историографии, вплоть до современной.

В 840 г. было завершено составление «Поздних анналов Японии» («Нихон коки»)[60], охватывающих 792–833 гг. [28) и хронологически следующих за «Продолжением анналов Янонии». В работе над официальной историей участвовали ученые и высшие государственные чиновники. Наиболее подробной из них была «Хроника императора Японии Монтоку» («Нихон Монтоку тэнно дзицуроку»)[61], написанная в 871–879 гг. [29].

Эта работа ближе к жанру историй, чем погодных хроник. Описываемые события не исчерпывались годами правления Монтоку (851–858), авторы в необходимых случаях возвращались к истории предшествующих десятилетий. Отчасти это объяснялось невозможностью уместить биографии поэтов и министров в узкие хронологические рамки правления одного императора, отчасти же — совершенствованием литературной формы и наметившейся во второй половине IX в. тенденцией усиления автохтонных элементов в культуре. Эту же тенденцию отражала составленная в 892 г. ученым и чиновником Сугавара-но Митидзанэ [358] «Тематическая национальная история» («Руйдзю кокуси»), в которой материал шести официальных историй (включая не законченную еще в то время «Хронику трех императоров Японии» («Нихон сандай дзицуроку»)[62] располагался по темам и по значимости (с точки зрения правящих кругов) — на первом месте стояли боги (синтоистские), затем — император и т. д. Три свитка из 205 занимали генеалогические таблицы императорского дома [35].

«Хроника трех императоров Японии» [30], завершенная в 901 г. и охватывающая 859–887 гг., стала последней из шести регулярно составлявшихся историй китайского образца.

Но работа над официальными хрониками продолжалась. В середине X в., в частности, была написана «Новая национальная история» («Синкокуси»), которая, однако, не сохранилась, поэтому судить о ее характере не представляется возможным. Принципиальных изменений в понимании содержания официальной истории в X в. не произошло, но поиски новых форм, связанные с общими тенденциями развития культуры, по-видимому, продолжались. Такое предположение находит косвенное подтверждение при сопоставлении историографии и других областей духовной деятельности, в частности поэзии, которой тоже отводилась важная роль в управлении государством.

Развитие стихосложения на японском языке с последних десятилетий IX в. привело, в частности, к тому, что организационная деятельность в этой области была оформлена в 951 г. созданием учреждения, собиравшего японские стихи (Сэнвакасё). Одновременно была активизирована работа ранее созданного специального учреждения по составлению национальной истории (Сэнкокусксё).

Так или иначе, подготовленные лишь в середине ХII в. «Династийные анналы» («Хонтё сэйки»), продолжавшие «Хронику трех императоров Японии» и охватывавшие конец IX — середину XII в. [42], по форме отличались от предшествовавших историй: составитель «Династийных анналов» Фудзивара-но Митинори не только основывался на записях и дневниках секретарей Государственного совета, но и включал в «Династийные анналы» выдержки из дневников частных лиц почти без изменений и в хронологической последовательности.

Отмеченный выше рост значения филологии с начала IX в. был связан с развитием поэтического творчества — одной из важнейших духовных ценностей хэйанской знати. Поэзия не являлась единственным или основным занятием раннесредневековых стихотворцев — все они, как правило, служили в столице или губернаторствах. В первой половине IX в. особенно поощрялось сочинение стихов на китайском языке, требовавшее кроме таланта основательной языковой и литературной подготовки, умения проникнуть в смысл иероглифического образа, постичь его оттенки, подобрать контрастные значения. По инициативе императора, а затем — экс-императора Сага во втором-третьем десятилетиях IX в. были составлены три поэтические антологии на камбуне. В предисловии к первой из них — «В заоблачные дали» («Рёунсю», 814 г.) — один из составителей, губернатор провинции Мино — Оно-но Минэмори, процитировал слова вэйского императора Вэнь-ди (III в.) о важной роли литературного творчества в управлении государством. Именно эта идея лежала в основе поощрения поэзии. Она же дала заглавие третьей антологии — «Об управлении государством»(«Кэйкокусю») (827 г.).

Вторая антология — «Сборник изящной словесности» («Бунка сюрэйсю», 818 г.) — составлялась по образцу китайского «Литературного изборника» («Вэньсюань», VI в.), популярного в Японии с VII в. и в свое время оказавшего влияние на «Сборник множества стихов» («Манъёсю»). Стихи в антологии, как и в «Литературном изборнике», располагались по жанрово-тематическому принципу, и сам заголовок японского сборника был заимствован из предисловия составителя «Литературного изборника» принца династии Лян Сяо Туна (Лян Чжаомина), где слово «бунка» (кит. вэньхуа) употреблено в значении «изящная словесность» [23, с. 2].

Первые две антологии (814–818) сохранились полностью, третья — частично. Они включали стихи почти 200 авторов, написанные в 707–827 гг., среди последних было немало женщин. Стихотворения самого императора Сага могли бы составить отдельный сборник.

Кем были авторы этих произведений? Какое место в их жизни занимала поэзия? Приведем несколько примеров.

Один из главных составителей антологии «В заоблачные дали», Сугавара-но Киёкими, происходил из семьи губернского чиновника из рода Хадзи, фамилия же «Сугавара» происходила от названия деревни в провинции Ямато, где отец Киёкими владел домом. С детства под руководством отца Киёкими изучал конфуцианскую классику и китайские исторические труды, а затем, с 777 г., — историю и филологию в университете. В 804 г. он был послан в Чанъань в составе японской миссии, а после возвращения стал проректором университета, позднее был назначен вице-губернатором провинции Овари, вице-мэром Левой столицы (восточной части Хэйан), ректором университета, секретарем Государственного совета. Во время составления антологии Киёкими служил чиновником департамента церемоний и чинов, а в 818 г. стал «профессором» истории и литературы (мондзё хакасэ) [283, с. 188–191]. В этом назначении, несомненно, сыграла роль его творческая и редакторская деятельность.

Поощрение поэтов должностями было в Хэйан скорее исключением и в данном случае объяснялось склонностями императора Сага, в жизни которого поэзия занимала главное место. Довольно часто поэты и ученые попадали в опалу, посылались служить в дальние провинции, обвинялись в заговорщической деятельности — и не потому, что не угождали власти своими стихами и трудами. Напротив, хэйанская поэзия если не воспевала власть, то была к ней лояльна; для поэтов могла быть характерна печаль, тоска по ушедшему времени, но не критика сложившегося порядка или отдельных его носителей. В политике ценилось стремление угождать; ученостью пользовались, но ее боялись. Однако поэты и ученые, сами часть государственной машины, часть господствующего класса, служа этому классу, далеко не всегда были склонны раболепствовать перед вышестоящими. И если они мешали какому-либо политикану, их устраняли. Так было, например, с Сугавара-но Митидзанэ, сосланным в 901 г. на Кюсю из-за интриг министра Фудзивара-но Токихира.

Среди поэтесс, авторов стихов в антологии «Об управлении государством», была Утико, одна из многочисленных дочерей Сага, рано изучившая китайские памятники «Ши цзи» и «Хань шу», хорошо знакомая с литературой. В 818 г. Утико стала жрицей храма Камо. Весной 823 г. незадолго до отречения от трона, Сага посетил храм, чтобы провести там праздник любования цветущей сакурой. Было устроено поэтическое состязание. Стихи вообще в то время чаще всего писали во время праздников и банкетов. Сага дал тему — «весенние дни на горной земле». Семнадцатилетняя Утико сразу взяла кисть и написала стихотворение, в котором выразила радость по поводу посещения императором «горной земли» (резиденции жриц), где они проводят «весенние дни» — свою молодость. Сага присвоил Утико 3-й ранг и пожаловал 100 дворов в бенефиций [283, с. 197–199].

Известным поэтом, ранние стихи которого есть в сборнике «Об управлении государством», стал Оно-но Такамура, о судьбе которого рассказывается в «Хронике императора Японии Монтоку». В детстве вместе со своим отцом — упомянутым выше Минэмори — он жил в провинции Муцу, где Минэмори служил губернатором. После возвращения семьи в столицу Такамура занимался военной подготовкой — стрельбой из лука и верховой ездой. Узнав об этом, император Сага выразил неудовольствие такими склонностями сына поэта и заставил Такамура учиться в университете. В 836 г. последнего назначили помощником главы дипломатической миссии в Китай, но, поссорившись перед отплытием с послом, он выехать отказался. Разгневанный экс-император лишил его рангов и сослал в провинцию Сануки, где Такамура писал изящные стихи. В 841 г. ему вернули чины [29, с. 43].

Сочинялись в то время и стихи на японском языке, однако большинство произведений первой половины IX в. утеряно. Традиции японской поэзии в середине столетия стали возрождать нарские монахи. В 849 г. монахи храма Кофукудзи поднесли императору Ниммё, отмечавшему свое 40-летие, 40 буддийских статуй и 40 свитков стихотворных поздравлений [283, с. 287].

Толчком для развития поэзии на японском языке стали, безусловно, и поэтические состязания. Рубежом в развитии поэзии явилась антология на японском языке — «Сборник старых и новых японских стихотворении» («Кокин вакасю»), составленный в начале X в. и включавший 1100 стихотворений Арихара-но Нарихира, Оно-но Комати, Ки-но Цураюки, ряда императоров и других известных и неизвестных поэтов второй половины VIII — начала X в., в том числе провинциальных. Каждый из 20 свитков антологии посвящался определенной теме — временам года, любви и т. д.

Руководил всей работой Ки-но Цураюки, он же написал предисловие к сборнику [119], включавшему 120 его стихов. Глава одного из старых аристократических домов, оттесненных от власти домом Фудзивара, Цураюки занимал невысокие должности. Лишь в 930 г, его назначили губернатором провинции Тоса, после возвращения из которой он написал (под псевдонимом) известный «Дневник Тоса» («Тоса никки») [88, с. 58–72; 89], имеющий и литературную, и историографическую ценность. С 935 г. Цураюки в течение пяти лет безуспешно обращался к министрам с просьбой о предоставлении ему очередной должности, но лишь через пять лет его назначили начальником управления по иностранным делам и делам буддийских монахов (гэмбарё) в департаменте обрядов (дзибусё), а в 944 г. за год до смерти, Цураюки присвоили 5-й ранг [314].

Классическим типом хэианского поэта-аристократа японские исследователи считают Арихара-но Нарихира (825–880), внука императоров Хэидзэй (по отцу) и Камму (по матери). Как и другие, он был не профессиональным поэтом, а чиновником, увлекавшимся поэзией в частной жизни. В отличие от Цураюки он не подносил стихов императорам, а чаще посвящал их женщинам. Известно, что аристократы заполняли избыток свободного времени любовными похождениями, и Нарихира — типичный образец такого хэианского Дон-Жуана, изысканно-куртуазного и печального, через всю жизнь пронесшего память о любовных страданиях молодости: неразделенной любви к Фудзивара-но Такайко, выданной замуж за наследного принца Корэхито, и романа с жрицей храма Исэ. Была и другая причина разочарований Нарихира, женившегося по расчету на женщине из дома Ки, родственного императору Монтоку, и пережившего крушение надежд на возвышение [283, с. 280, 290–292, 294–295]. Но сильная сторона поэзии Нарихира (в «Сборник старых и новых японских стихотворений» включено 30 его стихов), определившая глубину эмоционального воздействия на читателя, как раз и заключена в том, что в стихах он выражал чувства, которые пережил сам:

Возросшая роль японской поэзии в жизни хэйанского аристократического общества выразилась в функциях упомянутого выше учреждения, собиравшего японские стихи. Здесь занимались написанием чтений иероглифов к антологии VIII в. — «Сборнику множества стихов». От длительного пользования свитками со стихами, чтения иероглифов, написанные азбукой, стерлись, и теперь требовалось их восстановить. Готовилась и новая поэтическая антология, составленная во второй половине X в., «Сборник позднее собранных японских стихов» («Госэн вакасю»). Составители антологии — Киевара-но Мотосукэ, Минамото-но Ситаго и другие (насицубо-но гонин)[64] — были поклонниками Ки-но Цураюки, но и как поэты, и как редакторы, по единодушному мнению исследователей, намного уступали поэтам второй половины IX — начала X в. Интерес к ранее созданному возобладал во второй половине X в. над интересом к творению нового [283, с. 465–466].

Китайские и японские стихи писались аристократами и в XI, и в XII вв. Вместе с тем с IX в. развивались новые жанры литературы — повесть и роман (моногатари), дневники (никки), продолжали составляться сборники легенд и предании (сэцува).

Повести X в. — стихотворные и прозаические — создавались в тесной связи с развитием живописи. Истоком многих повестей был фольклор. Народные легенды легли, например, в основу «Повести о старике Такэтори» («Такэтори моногатари») первого из известных произведений X в. в этом жанре. В повести рассказывается о старике Такэтори, нашедшем в зарослях бамбука принцессу Кагуя, руки которой добивались пять принцев. Повести в стихах, первоначально передававшиеся устно, в X в. стали изображаться в живописи, которой давалось объяснение и толкование. После этого записывался и издавался расширенный текст повести [201, с. 225–226]. Другим истоком повестей стала поэзия аристократов. В частности, на основе стихов Арихара-но Нарихира в X в. была создана «Повесть об Исэ» («Исэ моногатари») [15]. Образ молодого аристократа, бросившего политику и проводящего время в любви и развлечениях, — это портрет Нарихира. Позднее появились также записанные легенды о других известных поэтах и поэтессах — Оно-но Такамура, Оно-но Комати.

Высшим достижением хэйанской литературы стал, без сомнения, роман придворной дамы (нёбо) Мурасаки сикибу «Повесть о принце Гэндзи», написанный в начале XI в. [71]. Придворные дамы — дочери аристократов — должны были жить во дворце императрицы, знать иероглифы, уметь писать стихи, играть на музыкальных инструментах, иметь длинные волосы и поддерживать доброжелательные отношения с окружающими. В 54 частях «Повести о принце Гэндзи» живо описаны быт и нравы аристократии, чувства, увлечения, духовная жизнь.

Разновидностью моногатари стали также исторические повести. В середине XI в. была написана «Повесть о процветании» («Эйга моногатари»), охватывающая почти двухсотлетний период правления 15 императоров с конца IX в., но преимущественно посвященная расцвету дома Фудзивара в конце X — первых десятилетиях XI в. Это — первое произведение на историческую тему, написанное японской слоговой азбукой, тематически выходившее за рамки официальных императорских анналов и представлявшее как литературно-художественную, так и историографическую ценность [449].

С X в. создавались и литературные дневники, представлявшие собой, как подчеркивает В. Н. Горегляд, дневниково-мемуарную литературу [88, с. 334]. Это были законченные художественные произведения в отличие от многочисленных дневников аристократов, писавшихся на древнекитайском языке с VII в и выполнявших функции современных газет и памяток. Творческое наследие Мурасаки сикибу, о которой сказано выше, включало кроме «Повести о принце Гэндзи» стихи и дневник, написанный на японском языке в 1008–1010 гг. Мурасаки не только регистрировала в нем события, отмечала то, что видела и слышала, но и приводила их оценку придворными, излагала собственные впечатления.

Легенды, рассказы, предания (сэцува) к концу раннесредневекового периода претерпели заметную эволюцию. «Удивительные рассказы о дурном и хорошем, происходившем в Японском государстве («Нихонкоку гэмпо дзэнъаку рёики»), написанные на древнекитайском языке — камбуне в VIII в., основывались на произведениях китайской литературы, служивших не только моделью: из них была заимствована часть материала. Расцвет же прозы сэцува исследователи относят к XII–XIII вв. и связывают, в частности, с «Повестями о прошлом и настоящем» («Кондзяку моногатари») [164, с. 3]. Это произведение содержит более 1 тыс. буддииских и светских рассказов и легенд, отражающих многие явления социальной и культурной жизни раннефеодальной Японии и посвященных людям разных классов и возрастов, церемониям и молениям в храмах, «переселению» умерших в рай будды Амиды и т. д.

Одна из особенностей литературы XII в. состоит в том, что аристократия перестала быть ее единственным героем. В «Повестях о прошлом и настоящем» рассказывается о монахах и самураях, императорах и крестьянах. Отдельные описания жизни крестьян содержатся и в «Новых записях о комических представлениях» («Синсаругакки») — книге Фудзивара-но Акихира, ученого, жившего в конце XII в.

Переход от китайской поэзии к сочинению стихов на японском языке, издание антологий японской поэзии начиная с X в. и развитие повествовательной литературы намного расширили сферу изображаемого, в которую были включены и новые социальные объекты, и новые пространственные явления. Изолированный мир эмоций и чувств хэйанской аристократии, выраженный в изящной поэзии, чудесные легенды и поэтическая фантазия, невероятные приключения и скрупулезное описание быта — все эти элементы, наслаиваясь и расширяясь, формировали культурный слой раннесредневекового периода.

Хронологически и по содержанию динамике литературного процесса соответствовало раавитие хэйанской живописи.

В буддийском искусстве с IX в. стал распространяться новый стиль, связанный с деятельностью новых сект — Сингонсю и Тэндайсю. Начало его развитию положил основатель Сингонсю — монах Кукай, заказавший в Китае космогонические картины — мандала — и буддийскую скульптуру. Мандала, в частности, явилась классическим видом живописи Сингонсю. Первоначальный смысл этого термина — круглый алтарь. Мандала как произведение живописи [77] изображали в центре будду Дайнити (Махавайрочана), имевшего два лика: указывавшего истинный путь (Тайдзокай) и выражавшего разум (Конгокай) Дайнити окружался разными буддами и бодхисаттвами, за которыми располагались боги — защитники буддизма в четырех странах света (ситэнно) и подчиненные им военные божества (сёгун). Каждый из богов мог быть легко узнан по цвету тела и одежды, украшениям и оружию. Так, защитник Востока (Дзикокутэн) изображался с красным телом, гневным лицом, мечом в левой руке и различными украшениями. Защитник Запада (Комокутэи) — желтым, с панцирем и оружием. Дайнити изображался и выражающим оба лика одновременно. Самая старая из таких мандала, хранящихся в храмах горы Коясан — центра деятельности Сингонсю, относится к 1156 г. [353, с. 74; 417]. Под влиянием Сингонсю создавались и скульптурные изображения Дайнити, богов-защитников буддизма, бодхисаттв [290].

Однако мандала писались еще в танском стиле. Развитие японского стиля в буддийской живописи связано с появлением сюжета райгодзу изображения будды Амида, спускающегося в окружении бодхисаттв на землю, чтобы проводить в свой рай земных людей (саттв). Райгодзу стали создаваться с конца X в., вслед за распространением веры в буддийский рай. Одна из наиболее известных таких картин хранится на Койсан [353, с. 66–67]. Золотой будда Амида и нежно-розовые бодхисаттвы изображены мягкими, возвышенными, привлекательными, готовыми принять в чистый блистательный мир рая ищущих спасения. Границы рая резко очерчены, детали выписаны очень четко и одновременно сливаются в неразделимый образ мира, покоя и изысканности.

Светская живопись (сэдзокка) с японскими сюжетами появилась раньше буддийской — в 50-х годах IX в. Создатели произведений изобразительного искусства — скульпторы и живописцы в отличие от поэтов были профессионалами, чаше всего передававшими свое мастерство по наследству. Сводом законов «Тайхо рицурё» в VIII в. при императорской канцелярии (накацукасасё)[65] было учреждено управление изящные искусств (эси-но цукаса), куда кроме трех чиновников-руководителей входили четыре старших художника (эси), 60 художников (экакибэ), 16 подмастерьев и слуга. Пополнялось управление за счет объединений художников центральных провинций Ямасиро, Ямато, Кавати и др.

В VIII в. живописцы работали исключительно по заказу — писали картины на буддийские и светские сюжеты для двора, расписывали храмы. В начале IX в. управление было реорганизовано, а число художников сокращено в несколько раз. Храмы стали делать заказы без посредничества правительственных учреждений, придворные же художники в IX в. объединились в официальную организацию (эдокоро). Они находились на положении чиновников низших рангов.

Труд художников в раннесредневековой Японии был коллективным; в Хэйан существовало отчетливое разделение труда. Главный художник выполнял тушью эскиз картины (такого художника называли сумигаки, что буквально «означает «рисующий тушью») и определял цвета и оттенки для всех ее элементов. Его ассистенты (саисики эси) наносили краски, после чего главный художник вновь обозначал тушью основные линии и штрихи. Лицо обычно рисовал подмастерье (ницукуриварава), выполнявший также разные работы по указанию главного художника [202, ч. 1, гл. 3; 201, с. 217–218, 232].

Сюжеты танской живописи, распространенной в Японии в VIII–IX вв., имели сложную структуру, включавшую изображение скалистых гор, долин, рек, озер, строений, людей. Обязательным элементом танского сюжета было чудесное, сверхъестественное, религиозное. Типичным образцом живописи в китайском стиле являются миниатюры на музыкальных инструментах, хранящихся в императорском хранилище драгоценностей Сесоин (Нара), а из больших полотен — «Горный дух». Прежде это полотно находилось в Зале Сутры лотоса (Хокэдо) храма Тодай-дзи, а сейчас хранится в Бостонском музее изобразительных искусств под названием «Основная мандала Зала Сутры лотоса». В Японии были известны и китайские повести на разговорном языке, изображенные в живописи и графике (хэмбун).

Параллельно с танскими стали появляться картины с японским сюжетом — яматоэ; как подчеркивает Акияма Тэрукадзу, в Хэйан этот термин употреблялся как антоним караэ — картин с китайским сюжетом. Японская светская живопись IX в. ограничивалась главным образом росписью ширм, вееров, створок раздвижных дверей. В конце IX в. появилась также живопись в свитках (эмакимоно). И на ширмах, и на свитках писались также стихи, по сути дела, здесь искусство каллиграфии, живопись и поэзия соединялись ([202, ч.1, гл.1; 201, с. 220–223]; см. также [284; 300, с. 22–34]).

Произведений японской светской живописи IX — первой половины XI в. почти не сохранилось; о развитии японского сюжета в живописи судят обычно по отдельным упоминаниям в литературе. Самый ранний пример относится к 50-м годам IX в. В частности, в «Сборнике старых и новых японских стихотворений» есть стихотворение, в котором говорится о любовании картиной на ширме, где водопад был изображен так искусно, что зритель слышал звук падающей воды. Но если этот пример вызывает расхождения во мнениях специалистов, поскольку водопад мог быть изображен и на картине с китайским сюжетом, то следующее стихотворение, в котором говорится о багряных листьях клена на реке, задержанных бамбуком [48, с. 271], навеяно, бесспорно, японским сюжетом картины на ширме, принадлежавшей Фудзивара-но Такайко и написанной в 70-х годах [267]: любование багряным кленом было обычаем японской знати. В X в. одновременно с развитием литературного жанра повести стали создаваться повести в живописи (моногатариэ), чаще всего писавшиеся на свитках (эмаки) и служившие не только для иллюстрации, но и для передачи обстановки описываемого. Художник и писатель часто работали вместе, одновременно создавая картины и текст.

Первые из сохранившихся произведений светской живописи на японский сюжет относятся ко второй половине XI в. В 1053 г. в храме Бёдоин был построен зал Хоодо[66], на стенах и дверях которого изображен рай будды Амида. Роспись включает буддийские и светские сюжеты. К последним относятся изображения японской природы — четырех сезонов на четырех дверях (как и на ширмах) — и японских обычаев. Ширина росписи — 3 м, высота — 4 м, но нижняя треть ее почти полностью стерлась. На картинах можно проследить некоторое влияние танской традиции — резкие формы небольших скал и утесов, — но в целом преобладают уже округлые линии холмов, заметно отличающиеся от изображения горных утесов и глубоких долин в танской живописи. Техника живописи также отлична от китайской: для передачи объемности почти не использованы штрихи, выполнявшиеся особой тонкой кистью. Объемность гор, ощущение расстояния, воздуха в отличие от танской живописи создается не множеством тончайших штрихов, а сочетанием очертаний и цветовыми эффектами — густотой красок, плавным переходом от светлых тонов к мглистым [201, с. 233–234].

Наряду с повестями в живописи X–XI вв. создавались картины с пояснительным текстом (этоки), состоявшие из ряда взаимосвязанных сцен и чаще всего использовавшиеся для объяснения верующим содержания буддийских сутр, легенд, биографий монахов. Для этих картин применялись как легко переносимые свитки, так и большие настенные полотна [253] К числу таких произведений относится «Биография принца Сётоку в живописи» («Сётоку тайси эдэн»), написанная, по данным документов храма Хорюдзи, в 1069 г. Хата-но Титэй в самом храме, а ныне хранящаяся в Токийском государственном музее в виде пятистворчатой ширмы. Высота картины — 1,76 м, ширина створок — 2,7–2, 9 м, общая ширина — 13,6 м; она включает около 60 сцен, к каждой из которых прикреплен пояснительный текст на цветной бумаге. Жизнь Сётоку описана в обычаях XI в.: изображены события во дворце, проповеди в буддийских храмах, сражения, аристократы, крестьяне. С XIV в картина неоднократно реставрировалась [201, с. 239–241].

В XII в. увеличилось число картин в свитках. В произведениях первой половины XII в. получила заметное развитие техника живописи, наметившаяся в X–XI вв. Работы художников, творивших в 50–70-х годах XII в., существенно отличаются и резко возросшим интересом ко всему чудесному, легендарному, необыкновенному.

К произведениям изобразительного искусства относят также «Собрание тридцати шести» («Сандзюроку дзинсю») — стихи 36 поэтов, написанные на 39 отдельных листах, 32 из которых хранятся в киотоском храме Ниси Хонгандзи. Их переписывали 20 придворных каллиграфов во втором десятилетии XII в. По мнению специалистов, это были стихи не столько для чтения, сколько для любования: привлекает внимание не только изящество каллиграфического исполнения, но и художественная техника. Текст написан золотой, серебряной и синей краской; использовалась китайская и японская бумага, некоторые листы составлялись из цветной бумаги разных оттенков; в верхней, средней или нижней части листа имеется рисунок [201, с. 243–244].

«Собрание тридцати шести» создавалось группой соревнующихся каллиграфов, что являлось одной из особенностей искусства XII в. Таким же способом писались «Свитки к Повести о принце Гэндзи» («Гэндзи моногатари эмаки») в третьем десятилетии XII в. Сохранилась лишь часть произведения: 19 сцен с полным текстом, 6 — с неполным, один — без картины. Находятся они в Музее изящных искусств Гото и в Рэймэйкай.

Акияма Тэрукадзу установил, что для создания свитков 54 главы повести были разделены на 10 частей, распределенных между пятью аристократами. Каждый из них выбрал по одной-две, максимум — три, сцены из доставшихся ему глав и поручил нарисовать их художнику, который ему нравился; отрывки из текста также поручили написать известным каллиграфам. Поэтому в один свиток входило 8–9 сцен из 4–5 глав [202, ч. 2, гл. 5–6].

Стиль свитков, писавшихся разными художниками, различен. На одной из сохранившихся сцен изображен осенний пейзаж, действие всех остальных происходит в глубине дома либо в углу комнаты, обращенной к саду. Поэтому, чтобы предоставить достаточное пространство для действия, авторы «срезали» крышу； лица изображали анфас, в профиль либо со стороны затылка. Глаза нарисованы тушью, множеством тонких линий, сливающихся в одну, нос — в виде буквы «ку» хираганы (тупого угла), рот обозначен красной точкой. Лица знати типизированы, лишены индивидуальности — по мнению исследователей, для того, чтобы зритель-аристократ мог вложить в героев романа свои чувства и увидеть на картине самого себя. Размер сцен, за небольшим исключением, одинаков: высота — около 21 см, ширина — 48,5 см (шесть картин имеют ширину около 39 см) ([214; 201, с. 246–248]; анализ отдельных сцен см. [72, с. 47–56]).

В 1157–1179 гг. было написано 60 свитков «Ежегодных церемоний и праздников») («Нэнтю гёдзи эмаки»); сохранились копии лишь третьей части этого произведения, ведущую роль в создании которого сыграл придворный художник Токива-но Мицунага. Сопоставление изображения церемоний при дворе, праздников в доме Фудзивара, буддийских проповедей с их описанием в литературе позволяет сделать вывод о высокой точности передачи содержания; живыми и выразительными являются портреты горожан.

Мицунага же был автором сохранившегося в оригинале «Сказания о старшем докладчике Государственного совета Бан» («Бан дайнагон эси») в трех свитках (частная коллекция дома Сакаи). «Сказание» посвящено событиям, связанным с пожаром внутренних ворот императорского городка Отэммон в 866 г. и интригами Фудзивара против дома Отомо, оттесненного от власти. Придворные, чиновники, воины показаны динамично, в действии; цветовая гамма и контуры, выполненные тушью, имеют много сходства со свитками «Повести о принце Гэндзи».

Особенностью живописи XII в., как и легенд, преданий — литературы сэцува, стало участившееся изображение киотоских горожан, воинов, крестьян. На свитках и веерах вместе с аристократами появились теперь их слуги; изображались лавочники, покупатели, выбирающие рыбу, прохожие, несущие на голове купленный товар. Зритель легко мог узнать торговку, служанку не только по простой одежде из грубой ткани или деревянным сандалиям — гэта, надетым на босу ногу, но и по коротким, до плеч, волосам, разительно отличавшимся от длинных, струившихся вдоль тела волос аристократок. Крестьяне часто изображались босыми или в гэта. Черты лиц крестьян и простых горожан — резкие, порой — грубые, в то время как лица аристократов хотя и лишены индивидуальности, но очерчены плавными, округлыми линиями, а закрытые глаза выражают томность. В лицах же крестьян заметна усталость; переданы эмоции — гнев, страх, возбуждение.

Новые тенденции в развитии живописи — изображение народа, а также чудес, юмор — воплотились в одном из наиболее известных произведений 70-х годов XII в., «Легенды горы Сиги» («Сигисан энги эмаки»), посвященном трем удивительным сказаниям о деятельности буддийского монаха из горного храма на границе провинций Ямато и Кавати (начало X в.). Здесь показаны и массы людей, возбужденных, удивленных, испуганных чудом, волшебством, и жанровые сцены — женщина с детьми, увидевшая в окно лающих собак; мужчина, высунувшийся из окна и грозящий собакам палкой. Искусство работы кистью достигло здесь высокого уровня — как в изображении людей, написанных броско, крупным планом, так и в контурах гор и долин [363; 201, с. 249–251: 266; 72, с. 61–72].

Эволюция светской живописи, соответствовавшая эволюции художественной литературы и протекавшая в тесной связи с ней, в целом выразилась в том, что произведения на японский сюжет, распространившиеся к X в., в XII в. стали зрелыми и с точки зрения мастерства художников, и в плане отображения действительности. Тем самым были созданы предпосылки последующего развития японского изобразительного искусства.

Термин «самурай» используется в данной главе в том широком значении, в каком он стал употребляться в Японии с XVII в., — для обозначения всех военных феодалов от фактического правителя (сёгуна) до низших самураев княжеств. В раннее же средневековье его значение было иным.

В конце VII–VIII в. самурай (сабурай) обозначал личного слугу. По «Тайхо рицурё», лицам старше 80 лет и тяжело больным предоставлялся в услужение один самурай, старше 90 лет — два, старше 100 лет — пять. Они должны были подавать воду, лекарства, ухаживать за больными, но не могли использоваться на полевых и вообще тяжелых работах. В IX в. самураями называли лиц, прислуживавших во дворце, личных слуг принцев и министров, занимавших, однако, весьма высокое положение — нередко самурай имел 5–6-й ранг. В X–XI вв. термин самурай все чаще стал использоваться для обозначения высшей и средней части военных феодалов (буси), имевших вассалов, дружины и умевших ездить верхом.

Термин «буси» впервые встречается в «Продолжении анналов Японии», где им именовали искусных воинов; с X в. этот термин применялся ко всем военным, владевшим землями и имевшим дружинников. Профессиональные воины, не имевшие вассалов и поступавшие на службу к феодалам, в то время назывались цувамоно; уже в X в. к ним предъявлялись определенные этические требования: бесстрашие перед большим числом врага, профессионализм и т. д. В XI в. цувамоно обязательно должен был быть наследственным воином.

Самураями с конца XII в. называли непосредственных вассалов военно-феодального правителя — сёгуна; в начале XVII в. это были хатамото — высший и привилегированный слой военных феодалов, но с введением в XVII в. сословной системы термины самурай и буси стали употребляться как тождественные и распространявшиеся на все сословие [382, с. 76–78, 82–85].

Структура самурайства как составной части класса феодалов в целом соответствовала общей структуре господствующего класса на этапе становления вотчинной системы. Самураи — военные феодалы формировались из местных мелких землевладельцев, средней и низшей знати, осевших в провинции потомков губернских чиновников, уездных начальников, а также из потомков императоров и высшей аристократии.

Появление профессиональных служилых воинов обычно относят к VIII–IX вв. и даже к VII в.[171, с. 7–8], но отчетливым процесс формирования самурайства как части феодального класса стал со второй половины X в. и протекал в тесной связи с развитием вотчинной системы. В основе его лежала борьба за земли, потребность в защите владений и обеспечении господства над землей и людьми. Крупные военно-феодальные дома, как и столичная аристократия, получали пожертвованные земли, но обеспечивали защиту владений своих вассалов не столько с помощью привилегий, дарованных политической властью, сколько военной силой. Нередко самураи использовались правительством для подавления мятежей и борьбы с аборигенами.

Укреплению отношений господства и подчинения в среде самураев служили военно-феодальная мораль [171, гл. 2] и военная организация. Самурайские дружины возникали повсеместно, но наиболее прочным было господство над вассалами на востоке Японии — в районе Канто (Бандо), где имелся избыток свободных земель. Укрепившись экономически, крупные военно-феодальные дома вступили в борьбу за политическую власть.

Главным критерием, определявшим социальное положение самурая, было отношение к земельной собственности. Профессиональные воины владели мелкими поместьями; жертвуя свои земли, они приобретали иммунитеты, военная же сила была нужна им для принуждения крестьян и для защиты владений. Небольшие отряды, создававшиеся ими, первоначально состояли из их родственников и приближенных. Первые такие отряды стали появляться с 40-х годов X в., после мятежа Тайра-но Масакадо, а повсеместно возникли в конце X–XI в. Вместе с тем, как подчеркивают японские исследователи, условием формирования самурайских дружин был отказ мелких землевладельцев от самостоятельного ведения хозяйства и переход к взиманию натуральной ренты [452, с. 141], что в целом соответствовало отмеченному в главе третьей второму этапу развития вотчинной системы (середина X–XI в.). Не все профессиональные воины превратились, однако, в самураев-землевладельцев — часть их стала рядовыми дружинниками.

Мелкие землевладельцы, имевшие небольшие отряды, члены которых стали их вассалами (родо; вассалы — родственники сюзеренов именовались иэ-но ко), сами были бессильны противостоять посягательству на свои владения, поэтому они объединялись под началом более крупных собственников — вотчинников из местной знати, превращаясь в ее вассалов. Например, в дружину дома Тиба в конце XII в. входило более 300 предводителей мелких дружин. К местной знати в данном случае относились не только уездные чиновники, но и потомки осевших в провинции губернских чиновников. Поскольку же, как отмечалось выше, на востоке Японии свободных земель было больше, чем в других районах, слой местной знати здесь был более обширным, а число самурайских дружин — более значительным, чем в остальной части Хонсю или на Кюсю. Предводителями средних дружин (бусидан) из числа местной знати в восточных провинциях были дома Тиба, Миура, Кояма, Асикага, Нитта и др. Как правило, они занимали какие-либо должности в местном аппарате управления. Получая пожертвованные земли или покупая их, они расширяли свои феодальные владения и, в свою очередь, жертвовали земли вышестоящим самураям, становившимся предводителями (торё) крупных дружин.

Так складывалась феодальная иерархия в среде самурайства: рядовой дружинник — мелкий (местный) землевладелец — землевладелец из местной знати — крупный землевладелец.

Средние и крупные самураи в X–XI вв. настойчиво стремились получить государственные должности и чины, дававшие право на привилегии. Для самурайства, однако, существовали ограничения, поскольку высшие должности занимала столичная родовая аристократия, презиравшая военных феодалов. Вместе с тем самураи могли купить должности и ранги. Зачастую для них важен был не сам пост, а его наименование — самураи могли купить 5-й ранг и должность почетного (номинального) губернатора и вице-губернатора провинции. Высшим для самурая был пост командира (тиндзюфу сёгун) карательной армии по борьбе с племенем эдзо [383; 382, с. 137–140; 451; 452; с. 142–149].

Прочность отношений господства и подчинения в среде самураев отчасти объяснялась тем, что хотя они собственного хозяйства не вели, но нередко жили в своих владениях и непосредственно контролировали вассалов. В вотчинах столичной аристократии тоже были воины, но удаленность владений от столицы препятствовала созданию устойчивой военной организации. Поэтому крупнейший собственник — дом Фудзивара в XII в. так легко лишился своих владений. Лишь крупные буддийские храмы, занимавшиеся военной подготовкой своих послушников, сумели не только обеспечить защиту своих владений, но и создать крупные самурайские дружины. Благодаря этому храмы смогли участвовать в политической борьбе.

Процесс формирования самурайских дружин, связанный с процессом развития вотчинной системы, был весьма длительным; многочисленные объединенные самурайские корпуса стали формироваться лишь в XII в. — накануне вступления военных феодалов в борьбу за политическую власть. Последняя не являлась самоцелью — надежда на власть давала надежду на получение новых земельных владений. В свою очередь, отношения, основанные на защите сюзереном пожертвованных ему земель, не могли быть вечными. Укрепившись экономически, вассалы неизбежно стали бы стремиться освободиться от зависимости. Поэтому самураи-сюзерены должны были позаботиться об увеличении имущества вассалов. Сложившийся к концу XII в. принцип «служба самурая — награда сёгуна» характеризовал не столько этические, сколько социальные отношения в среде военных феодалов. Но, награждая самурая, сюзерен думал и об укреплении своего господства, стремился увеличить не частную, а условную собственность вассала, давать ему не землю, а доход с земли, что способствовало формированию в последующем военно-ленной системы.

Известно, что на этапе борьбы самурайства за власть, с 50-х годов XII в., основное соперничество развернулось между военно-феодальными домами Тайра и Минамото Это были потомки императорской семьи, жившие в ряде районов Японии. Оба дома включали по нескольку ветвей, связанных между собой лишь отдаленным родством и практически не поддерживавших никаких отношений друг с другом. Тайра и Минамото представляют, однако, интерес не сами по себе, а в связи с поставленной проблемой формирования самурайства, изучения социально-экономических отношений в его среде и предпосылок складывания развитого феодального общества в Японии.

После подавления мятежа Тайра-но Масакадо в восточных провинциях часто происходили усобицы феодалов и выступления против местных властей. Вместе с тем потомки Тайра, боровшиеся против Масакадо, укрепили свои позиции. Тайра-но Сада-мори, в частности, создал одну из первых самурайских дружин, а его сыновья занимали губернаторские и вице-губернаторские посты. Один из них, Корэхира, ставший в 1006 г. губернатором провинции Исэ, явился родоначальником ветви Тайра в этой провинции, в последующем — наиболее сильной. Начало же возвышению Таира из Исэ положил его внук Масамори, пожертвовавший в 1097 г. 20 тё (21 га) своих земель хэйанскому храму Рокудзёин. После этого Масамори назначался губернатором доходных провинций, но жил в столице и служил при дворе. Его сын Тадамори отличился в борьбе с пиратами и стал первым самураем, добившимся доступа к правившему экс-императору [379], уступившему трон наследнику, но сохранившему за собой реальную власть.

На востоке, в Канто, в 1028–1031 гг. происходил мятеж Тайра-но Тадацунэ (вице-губернатора провинции Симоцукэ), охвативший ряд провинций (территорию современной префектуры Тиба) и подавленный Минамото-но Ёринобу [244]. Последнее обстоятельство способствовало росту числа вассалов дома Минамото. Позднее Ёринобу служил губернатором Кавати, став основателем ветви Минамото в этой провинции. Его сын Ёриёси также служил хэйанскому правительству и приобрел известность в Канто и при дворе, подавив мятеж племени эдзо в провинции Муцу в 1056–1062 гг., ошибочно именовавшийся с XIII в. «девятилетней войной» (дзэнкунэн-но эки).

Эдзо провинции Муцу жили в шести уездах, с IX в. управлявшихся домом Абэ, происходившим из верхушки племени. Абэ осваивали земли, строили дороги; среди членов этого дома были поэты и буддийские монахи. Дом Абэ стремился упрочить свою власть над племенем эдзо, не допустить полного подчинения последнего режиму кансайских монархов, добивавшихся покорения эдзо силой оружия. Укрепившись, Абэ в первой половине XI в. перестали посылать налоги в губернаторство, игнорировали трудовую повинность. В 1051 г. губернатор Фудзивара-но Нарито решил применить против эдзо военную силу, но Абэ-но Ёриёси опередил его и разбил губернаторские войска. Новый губернатор Минамото-но Ёриёси в 1056 г. спровоцировал мятеж Абэ, преследуя при этом собственную цель — укрепить свою самурайскую дружину. В 1062 г. дом Абэ был разбит, Минамото-но Ериеси и его сыновья, в том числе Ёсииэ, получили повышение в рангах [47, с. 1–2].

В те же годы крестьяне, принадлежавшие Минамото, разрабатывали земли в Канто, дом Минамото приобретал вассалов. Ему подчинились, в частности, многие Тайра из Канто. Минамото-но Ёриёси был женат на дочери Тайра-но Наоката и позднее жил в его владении — Камакура, ставшем в конце XII в. столицей режима Минамото Ёсииэ получил много пожертвованных земель, а следовательно, приобрел вассалов, благодаря чему его дружина постепенно превратилась в крупный самурайский корпус [455], с которым не могли не считаться хэйанские правители.

Мона шествующие экс-императоры, как уже отмечалось, с конца XI в. опирались на фактических губернаторов провинций и самураев. В северной части дворца экс-императора Сиракава располагалась самурайская гвардия (хокумэн-но буси). Вместе с тем экс-императоры не без оснований опасались предводителей крупных дружин, имевших земли и многочисленных вассалов. Поэтому Сиракава охотно воспользовался борьбой за положение главы дома (а следовательно, предводителя дружины), разгоревшейся после смерти Минамото-но Есииэ, и сделал ставку на Тайра из Исэ [242; 426; 454]

К XII в. во всей Японии, особенно в восточных провинциях, выросли самурайские дружины, постепенно объединявшиеся в корпуса. Дому Минамото, в частности, в одних провинциях (например, Кодзукэ) подчинились крупные дружины, в других (например, Сагами) — средние, охватывавшие уезд, в третьих в вассальную зависимость от него вступили разрозненные мелкие дружины.

В связи с ослаблением позиций Минамото в столице и ростом земельных владений местных самураев в первой половине XII в. отношения господства и подчинения между Минамото и его вассалами тоже ослабли, поэтому Минамото-но Еситомо в середине XII в. жил в Канто и активно укреплял связи с самурайством [452, с. 151–154].

Господство над землей и крестьянами, сложившаяся феодальная иерархия, наличие военных сил предопределили участие самурайства в политической борьбе, завершившейся в конце XII в. установлением военно-феодального режима.

К середине XII в. расширились масштабы дворцовой борьбы, разделившей императорский дом, дома Фудзивара, Тайра и Минамото на враждующие лагеря. Внешним объектом борьбы была реальная власть в государстве, но ее скрытой пружиной явилась необходимость преодоления противоречий между сложившимися социально-экономическими отношениями — вотчинной системой — и застойной политической властью, не сумевшей приспособиться к новым условиям и управлявшей государством на основе сложившихся элитарных принципов, в интересах узкого круга хэйанской аристократии.

Правителю (кампаку) Фудзивара-но Тададзанэ не удалось восстановить позиции своего дома, поколебленные правлением монашествующих императоров. Его старший сын Тадамити, поддержанный императором Госиракава, в середине XII в. добился отстранения от власти своего младшего брата Ёринага, известного своей ученостью Последний вынужден был поддержать экс-императора Сутоку, выступившего против Госиракава. В 1156 г. между враждующими сторонами начались военные действия, которые вели Тайра и Минамото. Госиракава поддерживали Тайра-но Киёмори (сын Тадамори), Минамото-но Ёримаса (ветвь Сэтцу), а из Канто — Минамото-но Ёситомо. Отец последнего, Тамэеси, воевал за Сутоку Однако экс-император потерпел поражение и был сослан в Сануки, Фудзивара-но Еринага погиб, а остальные противники Госиракава были схвачены и на другой же день (11-го числа 7-го месяца 1156 г.) казнены своими родственниками [47, с. 37–39].

События 1156 г. положили начало нескольким десятилетиям кровавой борьбы, вылившейся в гражданскую войну 1180–1185 гг. В провоцировании конфликтов сыграл роль Госиракава, беспринципный политик и интриган, тщеславный, эгоцентричный, жестоко уничтожавший не только политических противников, но и друзей, если они мешали осуществлению его планов. Под стать императору был и главный вдохновитель его партии — Фудзивара-но Митинори (побочная ветвь Фудзивара), юрист и историк, широко образованный для своего времени, но сводивший к нулю пользу от своей учености тем, что она использовалась во зло. В предыдущей главе уже говорилось о составлении им «Династийных анналов»; кроме того, Митинори (монашеское имя — Синдзэй) был автором «Юридического справочника» («Хосо руирин»), содержавшего положения законов и указов, изложение мнений юристов по отдельным делам и призванного служить руководством для принятия судебных решений.

Митинори же, служивший докладчиком Государственного совета, в 1156 г. восстановил смертную казнь, не применявшуюся с IX в., настояв на том, чтобы сын (Минамото-но Ёситомо) казнил отца (Тамэёси), племянник (Тайра-но Киёмори) — дядю (Тадамаса). Поскольку же Митинори считался первым в государстве знатоком права, никто не посмел ему возразить.

Интриги Митинори были направлены прежде всего против дома Фудзивара, но способствовали обострению борьбы Тайра и Минамото. Последние считались вассалами Фудзивара, поэтому в 1156 г. были подвергнуты особенно жестоким наказаниям. Те же из них, кто сыграл решающую роль в победе сторонников Госиракава (Ёситомо, Ёримаса), получили гораздо меньшие награды, чем Тайра [382, с. 358–362]. Минамото, не отличавшиеся от других феодальных политиков тщеславием, жаждой почета и власти, с этой точки зрения имели основания испытывать недовольство как Митинори и Госиракава, так и Тайра.

После отречения Госиракава и начала его монастырского правления (в 1158 г.) влияние Митинори возросло, но возросло и число его врагов. Он, в частности, отказал Минамото-но Ёситомо, желавшему выдать свою дочь за сына Митинори, но породнился с Таира-но Киёмори, воспрепятствовал повышению в чине начальника одного из управлений дворцовой охраны Фудзивара-но Нобуёри. В 12-м месяце 1159 г. Ёситомо и Нобуёри, воспользовавшись тем, что Тайра-но Киёмори, на войска которого опиралась партия Госиракава, выехал из столицы, попытались совершить переворот. Митинори удалось бежать, но через несколько дней он был обнаружен и убит. Нобуёри, захвативший фактическую власть, назначил на высокие должности Минамото-но Ёситомо и одного из его сыновей — Ёритомо (впоследствии возглавившего самурайский режим).

Переворот, однако, не был достаточно подготовлен, а дом Минамото не успел собрать своих вассалов. Тайра-но Кисмори в начале 1160 г. получил императорский указ о преследовании Нобуёри и Ёситомо и сумел быстро разбить их дружины. Ёситомо бежал на восток, но был убит в провинции Овари, его сын Ёритомо — арестован и затем выслан [47, с. 42]. Дом Минамото после этих событий заметно ослабел, Тайра же пережили непродолжительный расцвет.

Возвышение Киёмори объяснялось не только услугами, которые он оказал экс-императору Госиракава, но и отсутствием соперников из числа крупных самураев, ослаблением дома Фудзивара, а также родственными связями Тайра с императорским домом. В источниках имеется ряд веских доказательств, что сам Киёмори был сыном экс-императора Сиракава, который подарил свою беременную любовницу Тайра-но Тадамори. С точки зрения нравов хэйанского двора это было обычным явлением [382, с. 388–392].

В 1166 г., после смерти правителя Фудзивара-но Мотодзанэ, женатого на Морико, дочери Киёмори, последний добился передачи Морико большей части вотчин дома Фудзивара, значительно укрепив тем самым свое имущественное положение. В следующем году Киёмори стал главным министром, а еще через год выдал одну из своих дочерей за малолетнего императора Такакура — сына Госиракава. От этого брака в 1178 г. родился принц — будущий император Антону.

Обуреваемый жаждой земель и власти, Киёмори действовал теми же методами, что и дом Фудзивара, теперь окончательно оттесненный от управления государством.

Степень прочности режима Тайра зависела прежде всего от степени поддержки его феодалами, в частности самурайством, следовательно, от того, насколько политика Киёмори соответствовала их интересам, насколько сложившиеся социально-экономические отношения были закреплены и обеспечены государственной властью. Дом Фудзивара и монашествующие императоры, проводившие политику регулирования вотчин, в XII в., как уже отмечалось, утратили способность контролировать вотчинную систему, а политическая организация, соответствовавшая государственной форме земельной собственности и ориентированная на обеспечение привилегий столичной аристократии, требовала радикальных реформ.

Однако Тайра-но Киёмори, возвысившийся в борьбе за личную власть, в сущности, не боролся против сложившейся раннефеодальной политической организации, а попытался приспособиться к ней. Вассалы Тайра базировались в западных провинциях (Исэ, Ига, Бидзэн, Биттю и др.), где свободных земель было мало, владения были разбросаны и раздроблены, вследствие чего отношениям господства и подчинения недоставало прочности. Самурайство же восточных провинций не видело оснований для поддержания дома Тайра. Все это ослабляло его режим.

Конечно, Киёмори пытался укрепить свою власть, но его мероприятия не выходили за рамки сложившейся организации государственного управления и не дали большого эффекта. В частности, дом Тайра монополизировал феодальное владение провинциями (тигёкоку) и посты губернаторов, усилив, таким образом, контроль над периферией. Кроме того, Киёмори назначил во все вотчины уполномоченных (дзито) из числа своих вассалов в качестве награды [388, с. 16–23]. Прежде такие уполномоченные назначались губернаторами и ведали сбором налогов; эта функция у них сохранилась, что создавало перспективы обогащения, однако их положение при Киёмори еще не было достаточно прочным.

Другим мероприятием Киёмори было развитие торговли с сунским Китаем, использовавшейся, однако, главным образом в целях его личного обогащения. Дом Тайра торговал с Китаем и в предшествующие десятилетия. Официальных связей с материком с IX в., как известно, не осуществлялось, но в Японию (в Хаката и на Кюсю) приходило много торговых кораблей из Китая и Кореи, привозивших предметы роскоши для знати. С конца XI в. вотчинники вели непосредственную торговлю с иностранными купцами в своих владениях.

В 1168 г. Киёмори построил в Фукухара (провинция Хёго) дом, намереваясь впоследствии перенести сюда столицу, а еще раньше начал ремонт порта Хёго (ныне — Кобэ), основанного в VIII в. монахом Гёки, а также порта Ондо-но Сэто (нынешняя префектура Хиросима). Вопреки сопротивлению высших сановников (кугё) Киёмори пытался завязать и официальные связи с сунским Китаем, откуда неоднократно приходили письма на имя японского императора. Однако непосредственная торговля с китайскими купцами приносила больше выгоды. В памятниках литературы говорится, что в доме Киёмори имелись золото, жемчуг, драгоценные камни [364].

Обогащение Киёмори, но еще больше — его властолюбие вызвало недовольство экс-императора Госиракава, не менее властолюбивого. С 1176 г. он стал препятствовать назначению Киёмори на должности, стремился обострить его отношения с буддийскими храмами, а в 1177 г. попытался организовать заговор против Тайра. Однако Киёмори удалось раскрыть заговор и арестовать его участников. После этого Госиракава попытался сблизиться с домом Фудзивара. В 1179 г. умерла Морико — дочь Киёмори, унаследовавшая большую часть вотчин Фудзивара. Госиракава их конфисковал, а когда спустя месяц умер Тайра-но Сигэмори (сын Киёмори), было конфисковано и его владение — провинция Этидзэн.

Эти события явились поводом для государственного переворота и установления диктатуры Киёмори. 14-го числа 11-го месяца 1179 г. с несколькими тысячами конных самураев он вступил в столицу, а на другой день лишил должностей 38 членов дома Фудзивара и назначил на эти посты представителей Гайра. Попытки Госиракава договориться с диктатором к успеху не привели. Киёмори посадил экс-императора под домашний арест, а через три месяца возвел на трон своего малолетнего внука Антону [382, с. 442–449].

Установление диктатуры Киёмори было в то же время и началом агонии его режима. Хотя Тайра контролировали почти половину провинций, в этих провинциях и в столице имелось немало противников диктатора, недовольных усилением его личной власти. Раздавая должности своим родственникам, Киёмори не сумел упрочить отношения с вассалами. В Канто постепенно восстанавливал позиции дом Минамото — наиболее опасный соперник Тайра. Безусловно, нашлись противники Киёмори и среди членов императорского дома, не располагавшего реальной властью и военной силой, но опиравшегося на укрепившийся в течение столетий религиозный авторитет.

Начало решающей борьбе против режима Тайра, а вместе с ним — и за власть и привилегии самурайства положил заговор Минамото-но Ёримаса (из провинции Сэтцу) и принца Мотихито (второго сына Госиракава) в 4-м месяце 1180 г. Ёримаса не поддерживал тесных отношений с Минамото из Канто; после событий 1156 г. он продолжал служить при дворе, имел 3-й ранг, хотя и не получил больших наград за верность Госиракава. Но, как придворный, он не мог не видеть слабых сторон деспотической власти дома Тайра, не имевшего достаточно широкой социальной опоры, стремившегося заставить повиноваться себе путем устрашения и с презрением относившегося и к самурайству, и к аристократии. Мотихито же, вступив в заговор, рассчитывал занять трон.

От имени императорского дома Мотихито издал указ, предписывавший всем Минамото выступить против Тайра, что означало признание законными вооруженных действий Минамото. Доставка указа в Канто была поручена Минамото-но Ёсинори, сыну Ёситомо (одному из младших братьев Ёритомо). Однако заговорщики допустили ошибку, не собрав прежде всех Минамото из центральных провинций. Планы их стали известны Тайра. Мотихито и Ёримаса сначала укрылись в храме Ондзёдзи, а затем, преследуемые Тайра, бежали в Нара. 26-го числа 5-го месяца 1180 г. при р. Удзикава произошло сражение, в котором Ёримаса и его сыновья погибли [376]. Мотихито удалось скрыться.

Спустя несколько дней Тайра но Киёмори, гонимый беспокойством, перевез императора и экс-императора в Фукухара. Однако предотвратить разгоравшуюся войну он был бессилен.

Политическая борьба, начавшаяся с дворцовых интриг и переворотов, в конце 70-х годов XII в. вылилась в многолетнюю гражданскую войну, в ходе которой решались судьбы государственной власти в Японии. Разумеется, эта борьба не выходила и не могла выйти за рамки феодальных общественных отношений и сама по себе была не причиной, а следствием развития этих отношений в предшествующие столетия, созревания японского феодализма и началом его перехода в развитую стадию.