Ясным сентябрьским днем, когда в воздухе пахло тлеющими листьями и уходящим летом, Туся лежала в своей комнате на разложенном двуспальном диване и умирала.

Если с тобой не случилось ничего плохого, то в начале сентября хочется жить и жить: начать новые тетради по всем предметам, завести несколько полезных привычек — например, делать зарядку по утрам или обливаться ледяной водой, позвонить всем старым друзьям и познакомиться с новыми.

Но это только в том случае, если с тобой не случилось ничего плохого, а Туся считала, что с ней произошла трагедия и выхода у нее нет. Поэтому во второй неделе сентября, вместо того чтобы начать новую жизнь, она решила завершить старую — не сложившуюся и никчемную.

Утром Туся, как обычно, приняла душ, съела пару бутербродов с сыром и запила их остывшим чаем. В холодильнике был только «Рокфор» — вонючий сыр с плесенью, но Тусина мама находила в нем особую прелесть и заставляла дочку приобщаться к прекрасному.

«Какая гадость, — думала Туся, поднося кусочек сыра к глазам, — неужели, когда я умру, от меня будет так же мерзко пахнуть?»

— Еще хуже, — вслух ответила она сама себе, и ее передернуло от отвращения.

— Что хуже, дочка? — Тусина мама, Инна Дмитриевна, выглянула из ванной и сделала несколько шагов к кухне, насколько ей позволял провод от щипцов.

Она была еще довольно молодой, привлекательной женщиной и очень следила за собой. Ее пугала мысль о старости, поэтому ни в коем случае нельзя было ни плакать, ни смеяться, «чтобы не появлялись мимические морщины», как объясняла она сама. Инна Дмитриевна каждые две недели ходила к косметологу, и даже наводнение или землетрясение не могли ей в этом помешать. У нее были просто восхитительные руки — с длинными, как будто алмазными ногтями, они являлись предметом ее тайной гордости. Может, поэтому она никогда не стирала, почти не готовила и не гладила Тусю по голове, когда той было плохо.

— Да все хуже, — ответила Туся. — Ты что, сама не замечаешь, как с каждым днем все становится хуже и хуже?

— И не говори, дочка, и не говори, — вздохнула Инна Дмитриевна и принялась накручивать следующий локон. — Раньше массаж лица делала раз в месяц и была свежей, как огурчик. А теперь и делать нужно чаще, и эффекта прежнего не добьешься.

— Бесполезно с тобой говорить, — пробормотала Туся, — ничего не понимаешь.

Но ее мать уже не слышала этих слов, она включила на полную мощность магнитофон, который стоял в ванной на коробке для грязного белья, и стала подпевать:

— Навсегда-да-да-да, стучат поезда-да-да-да, навсегда скажу тебе — да.

Туся прокралась к маминой сумке, достала кошелек и взяла несколько крупных купюр. Она засунула деньги в карман пиджака и оглянулась по сторонам.

«Кажется, все, — подумала она, — учебники и тетради мне сегодня не пригодятся».

Туся не собиралась идти в школу, на этот день у нее были совсем другие планы.

Когда в ее голове созрело решение покончить с собой? Этого она не могла сказать наверняка. С самого раннего детства, если ее обижали, она думала, что всегда может отомстить своим обидчикам, выпрыгнув из окна. Туся представляла, как она лежит в гробу в белых тапочках и как все ее враги, полные раскаяния, рыдают и в отчаянии заламывают руки. А она лежит — мертвая, остывшая, но еще более прекрасная, чем в жизни. И всем своим видом как будто упрекает: «Еще недавно я была такой живой, такой веселой. Что же вы сделали со мной?» Но уже ничего нельзя исправить.

И конечно, в детстве Туся представляла, что за всей этой сценой она будет наблюдать со стороны. И что гроб у нее будет обит белым атласом и весь усыпан цветами, и что похоронная процессия пройдет по главным улицам города с большим оркестром. Оркестр будет играть траурный марш, а случайные прохожие — снимать шляпы.

Придет папа, они помирятся с мамой и будут ругать себя за то, что не сделали этого раньше.

Так она думала в детстве, а теперь ей казалось, что самоубийство — единственный достойный ВЫ — ОД из той ситуации, в которой она оказаЛась. В компьютерной игре, если что-то не получается, всегда можно нажать Еsсаре. Так и Туся решила выйти из игры, сбежать от своих обид.

Она обошла все близлежащие аптеки в поисках таблеток, которые помогли бы ей заснуть навсегда. Она принимала как можно более равнодушный вид и спрашивала у продавцов успокоительное для бабушки, у которой непрекращающаяся истерика по покойному дедушке и которой просто необходимо заснуть. В основном ей отвечали отказом, а один, наиболее проницательный аптекарь, сказал, глядя на Тусю поверх очков:

— Девочка; иди, пока я милицию не вызвал.

Много вас сейчас, наркоманов, развелось. Чтобы я тебя здесь больше не видел!

Тусе стало так стыдно, как будто ее поймали на воровстве.

«Вот это было бы действительно романтично пойти по аптекам в поисках смертельного яда и оказаться в отделении милиции, рядом с бродягами и наркоманами, — подумала Туся. — Надо быть осторожнее».

Хотя решение покончить с собой было окончательным и бесповоротным, Туся очень боялась боли и мучительной смерти. Броситься под поезд, повеситься, зарезаться столовым ножом все эти варианты кончины были не для нее. Она так устала за последнее время, что у нее не хватило бы, сил ни на один волевой поступок., Единственное, на что, она еще была способна, — это выпить какие-нибудь таблетки, «лекарство, от жизни», как она их любовно называла.

Но достать лекарство ей так и не удалось. Вместо этого она купила батон белого хлеба и поехала в центр, на Патриаршие пруды, Ей всегда нравилось это место: нравились домики для уток, смешили персонажи басен Крылова, особенно Моська, которую так часто гладили по голове, что ее бронзовый лоб блестел на солнце. Она села на землю, около самой воды, и стала кормить уток, которые крякали и дрались за куски моченого хлеба. Но батон быстро кончился, а Туся продолжала сидеть, глядя на водную рябь и глупых уток, которые не сразу поняли, что обед закончен и продолжали суетиться около бортика.

— Девочка, не сиди на земле, — строго сказала ей дама с пучком. Она проходила, мимо и катила перед собой коляску, из которой слышался надрывающий душу детский плач. — Ты меня слышишь? Немедленно встань!

— Лучше успокойте своего ребенка! — бесцветным голосом сказала Туся, не двигаясь с места. — Что-о? — дама с пучком возмущенно вскинула выщипанные брови.

— Когда же вы все оставите меня в покое? Туся посмотрела ей прямо в глаза. — Почему вы не можете просто пойти своей дорогой? Почему вам обязательно нужно меня пнуть?

Пожилая женщина, сидевшая неподалеку, приблизилась к спорщицам. Она выгуливала своего трехгодовалого внука, чьи щеки были раздуты так, словно за каждой щекой было по круглой карамельке. Ей было смертельно скучно, и она хотела поговорить.

— Что здесь происходит? — спросила женщина.

— Ничего, — нехотя отозвалась Туся.

— Я говорю ей, чтобы она не сидела на голой земле — простудиться может, а она огрызается, пожаловалась дама с пучком.

— Девочка, — начала бабушка вкрадчивым голосом, — тебе действительно лучше встать.

— Может, отстанете, а? — жалобно попросила Туся.

— Нет, не отстанем, — ответили бабушка и дама с пучком в один голос.

— Если вы не отстанете от меня, я ущипну вашего ребенка за щеку, — без тени улыбки сказала Туся.

Женщины испуганно переглянулись, и бабушка взяла своего внука на руки, крепко прижимая к груди.

— Какая-то сумасшедшая, — пробормотала она, пятясь от Туси.

— Действительно ненормальная, — подтвердила дама с пучком, — а сразу и не скажешь.

Они пожали плечами и разошлись в разные стороны, внутренне надеясь, что их дети, когда вырастут, не будут такими идиотами и хамами.

А Тусе расхотелось сидеть на Патриарших прудах, ей вдруг стало скучно, противно и захотелось домой.

«Сумасшедшая … Ненормальная … — вспоминала она слова женщин. — Наверное, они правы».

Она поднялась и посмотрела на мутную гладь воды. Уток и след простыл. Как ни были они глупы, а поняли, что больше кормить их не будут. Теперь они крякали у противоположного берега, где их потчевала хлебом парочка влюбленных. Парень старался кидать кусочки на середину пруда, а девушка, наоборот, подкармливала тех уток, которые не побоялись подплыть поближе. Туся не слышала, о чем они говорили, но видела, как девушка, смеясь, кормила парня мякишем с ладони, а тот покорно ел и целовал ее руку.

Впервые за весь день Туся почувствовала, как подступившие слезы жгут ей глаза.

Она вернулась домой, в неубранную трехкомнатную квартиру, со всего размаху швырнула сумку в угол и села на диван.

Ничего не получилось.

Мало того что она не может жить, она не способна даже умереть. Туся пошла в ванную, включила магнитофон и пристально посмотрела на себя в зеркало.

От слез ее глаза стали маленькими и красными, как у кролика. Нос же, наоборот, распух и раздался в стороны, как у престарелого негра. Ненакрашенные губы были блеклыми и дрожали от нового приступа рыданий.

Туся взяла щетку, чтобы расчесать свои длинные волосы. Раньше это всегда, ее успокаивало, а ведь у, нее были прекрасные каштановые волосы.

Сколько зубов потеряли расчески и щетки в борьбе с ее непослушными, жесткими прядями! Но теперь щетка легко скользила по волосам, и целые клочья волос оставались на ней. К тому же волосы потускнели и больше не играли на солнце, отливая то черным, то золотым.

От прежней Туси не осталось и следа.

Раньше многие считали ее красавицей. Она всегда была подтянутой и стройной и весила неправдоподобно мало. «Просто у меня легкие кости», — отшучивалась она от подруг, которые спрашивали, как ей удается поддерживать такую форму.

В нее влюблялись после первой же встречи, но эта влюбленность быстро угасала. Хотя были и исключения. Например, школьный хулиган по прозвищу Сюсюка был влюблен в нее уже давно, и чем безответней, тем сильнее.

Девчонки пытались ей подражать: также зачесывали волосы, покупали такие же обручи или похожую одежду. Ее лучшая подруга Лиза, когда они еще не были в ссоре, спрашивала ее: «Наверное, хорошо быть красавицей?» — «Наверное, хорошо», — смеясь, отвечала Туся.

Но самой Тусе это приносило мало радости.

В глубине души она знала, что та же Лиза гораздо интереснее и симпатичнее ее. Однажды Лиза оставалась у Туси ночевать, и Туся была поражена, когда, проснувшись, увидела подругу. Даже утро было ей к лицу. Ни всклокоченных волос, ни помятых щек, ни заспанных глаз. Лиза могла, не прихорашиваясь, идти куда угодно, стоило— ей лишь пару раз провести щеткой по волнистым волосам. А Тусе приходилось сразу бежать в ванную и проводить там много времени, чтобы привести себя в порядок. Она не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее без косметики, которую она умела наносить так тонко и искусно, что все краски казались природными.

«Если посмотреть на меня без прикрас, я — уродина, — думала Туся. — Я просто заново рисую себя каждое утро, часами репетирую ту улыбку, которая больше мне идет, часами одеваюсь. Если бы в один прекрасный день я перестала притворяться, никто бы даже не посмотрел в мою сторону. А я устала».

И Туся снова заплакала. Она вообще стала необычайно слезливой в последнее время. Она хотела убрать со лба упавшую прядь и заметила, что руки ее дрожат.

«Нужно выпить валерьянки, — решила она. Сегодня мне все равно не удалось умереть, значит, нужно быть спокойной».

Она полезла в маленький шкафчик на кухне, где у мамы хранились всевозможные лекарства. Дверца скрипнула и открылась. Туся долго копалась среди флаконов и пузырьков, но никак не могла найти валерьянку. Вдруг какая-то коробочка привлекла ее внимание. Это были таблетки, которые мамин знакомый доктор выписал ей от бессонницы.

Туся зажала пузырек в руке, налила в стакан воды из-под крана и пошла в свою комнату. Она посмотрела по сторонам и как будто увидела свою комнату в первый раз.

Оказалось, что Тусю окружало множество красивых и странных вещей. За стеклами книжного шкафа лежали диковинные ракушки и даже настоящий акулий зуб. Все стены были увешаны картинками в деревянных рамках разной величины и формы. Она сама придумала так сделать, и получилось очень мило. Книг было столько, что полки прогибались под их тяжестью. Мама хотела, чтобы у Туси было все, что ей нужно, но та вряд ли прочитала одну десятую часть этой библиотеки. В середине стены висела «Кремона» — гитара, которую когда-то подарил ей папа.

Туся сняла ее и сделала несколько неуверенных аккордов. Гитара была сильно расстроена, впрочем, как и ее хозяйка. Играть не хотелось.

«Это судьба», — подумала Туся, глядя на пузырек со снотворным.

«Это судьба», — думала она, высыпая на ладонь пригоршню цветных таблеток.

«Так тому и быть», — думала она, запивая таблетки водой. Туся легла на двуспальный диван и стала ждать смерти.

Невыключенный магнитофон орал на полную мощность:

«Навсегда-да-да-да, стучат поезда-да-да-да, навсегда скажу тебе — да».

Тусе казалось, что игрушечный зеленый поезд увозит ее в далекую страну, где нет места для разочарования и боли.

Туся проваливалась в болезненное забытье. Все труднее ей было пошевелить рукой, а ног она не чувствовала совсем. Собственное тело казалось ей огромным и чужим. Она засыпала.

Вдруг зазвонил телефон. Туся даже не сразу поняла, откуда раздается звон, но звонили настойчиво, и она успела нащупать трубку, которая лежала рядом на журнальном столике.

— Але, — едва слышно сказала она.

— Туся, только не вешай трубку, это я, — произнес незнакомый мужской голос.

Туся напрягла память, но так и не вспомнила, кто этот «я» И почему она должна была повесить трубку.

— Слушаю, — сонным голосом пробормотала она.

— Ты знаешь, я хотел сегодня поговорить с то()ои в школе, но ты не пришла, поэтому я и звоню.

Голос в трубке замолчал. «Наверное, это сон», — подумала Туся и хотела уже дать отбой, как голос заговорил снова:

— Я вел себя как порядочная свинья. Прости. — Голос затих, ожидая реакции Туси, но она молчала, у нее пересохло во рту.

— Если бы у меня была возможность все повторить сначала, я поступил бы совсем по-другому, правда.

— Это все? — спросила Туся. Она понятия не имела, за что должна простить этот далекий голос, но почему-то ей стало больно и захотелось поскорее закончить разговор.

— Да. Если не хочешь говорить, это-все.

Пока.

Голос чего-то выжидал, но Туся, с облегчением повесила трубку.

Едва она снова откинулась на подушку, как внезапно вспомнила все: и кому принадлежит этот голос, и причину звонка, и это воспоминание заставило ее скорчиться, как отболи, и заричать в голос.

Только что ей звонил человек, которого она ненавидела как заклятого врага, человек, который разрушил всю ее жизнь. В голове у Туси стали всплывать события недавнего прошлого.

Ее лучшая подруга Лиза почти одновременно поссорилась и с ней, и со своей первой любовью — Егором. Конечно, Туся бодрилась, но на самом деле не так-то это легко — потерять подругу, которую знаешь с самого начала жизни.

— Егор тоже очень переживал известие о том, что Лиза его не любит. Мало того — она начала встречаться с Максимом Елкиным, компьютерным гением из 7 «Б», и смириться с этим такому амбициозному человеку, как Егор, было не по силам. Ведь этот Егор привык быть первым во всем: он такой красивый, высокий шатен, все девочки в него влюблены — разве может быть иначе?

Но тем не менее это было так: Лиза любила большеголового, неуклюжего Елкина, а его красавца и умницу — обходила стороной.

Сплоченные одной потерей, Туся и Егор стали встречаться. Так, ничего особенного, просто как друзья. Стояло лето, которое выдалось необычайно жарким, но Егор оставался в городе, и Туся отказалась от поездки с мамой в Италию, чтобы быть рядом с ним.

Они встречались почти каждый день: вместе ходили купаться в Серебряный бор, играли в теннис, Туся несколько раз была у Егора в гостях. И хотя большинство их друзей разъехались на лето, каким-то непостижимым образом все узнали о том, что у Туси роман, что их с Егором водой не разольешь, и, кажется, все это серьезно.

Когда он впервые поцеловал Тусю, она чуть не заплакала от счастья. И хотя до Егора у нее были скоротечные романы, ей показалось, что такого с ней не было никогда, что только теперь все по-настоящему.

«Что это значит?» — спросила она тогда.

Ей хотелось услышать, что он ее любит, что теперь они вместе и это навсегда, но он только улыбнулся, с видимым наслаждением закурил и произнес:

«Все равно ведь все считают, что у нас роман. А я не привык обманывать чужое доверие».

Конечно, Лиза тоже узнала, что Туся встречается с Егором. Однажды, когда они сидели в кафе, она зашла туда с Максимом Елкиным. Тогда Тусе не понравилось, что Егор явно занервничал при виде Лизы, стал ближе склоняться к Тусе и шептать ей на ухо такой бред, что даже ей, привыкшей восхищаться всеми его словами, стало противно.

«Стараешься из последних сил, а она даже тебя не заметила, — презрительно бросила ему Туся. — Не выдерживаешь ты конкуренции с Елкиным!» — И она вышла на улицу.

Тогда Егор догнал ее и убедил в том, что ей показалось, что она обладает редким даром все понимать неправильно, что на Лизу ему давно плевать. Туся была влюблена, она очень хотела поверить в искренность слов Егора, а когда чего-то очень хочешь, это всегда получается.

Она обняла Егора за шею и, как безумная, стала шептать ему в лицо:

«Никогда не бросай меня, слышишь? Я же лучше ее, правда? Правда?» В начале сентября у Егора был день рождения, и Туся задолго готовилась к этому торжественному событию. Она заказала увеличить их общую фотографию и вставила ее в рамку. На фотографии она была на первом плане, а Егор обнимал ее за плечи. Их снимал профессиональный фотограф, поэтому лица на изображении были не застывшие, а живые. Она поворачивала лицо к Егору и улыбалась, а он снисходительно и ласково смотрел на нее сверху. Если бы на снимке они не были такими молодыми, его можно было бы подписать так: «Двадцать лет вместе» или «День за днем — рука в руке».

Тусю совсем не смутило, что Егор не пригласил ее на день рождения. «Ведь мы никогда не приглашаем самых близких людей, они приходят сами», — думала Туся. И действительно, она пришла к нему. Улыбающаяся и нарядная она позвонила в дверь, но как только дверь распахнулась, улыбка исчезла с ее лица.

На пороге стояла Алена Истерина — бывшая одноклассница Егора, которую выгнали после восьмого класса. Она была известна на всю школу своим непристойным поведением и тем, что, по слухам, употребляла наркотики. Губы и ногти она красила так ярко и небрежно, что казалось, будто она их испачкала в ежевичном варенье. На ней было черное маленькое платье, которое было явно ей мало размера на два, и черные туфли с острыми носами. Она была пьяна настолько, что едва стояла на ногах, ее покачивало, как матроса в бурю, а в руках она держала длинную коричневую сигарету.

— Ты к кому? — икая, спросила она.

— К Егору, — недоуменно ответила Туся, смущенная этим дурацким вопросом.

— И что надо? — Алена сделала затяжку, хотя было видно, что курить ей не хотелось.

— Я пришла, чтобы поздравить его с днем рождения, и хочу говорить с ним. — Туся сделала ударение на последних словах, но Алена проигнорировала этот намек.

— Ах, у него сегодня день рождения! — пьяно обрадовалась Алена. — У-у, какой ты у меня скрытный! — И она погрозила пальцем в глубь квартиры.

Дверь дальней комнаты открылась, и в коридоре появился Егор. На нем была помятая, расстегнутая рубашка, волосы были взлохмачены. — Туся, — как будто удивился он, — что ты тут делаешь?

Едва он заговорил, Туся поняла, что Егор пьян.

— Я пришла поздравить тебя, но вижу, что не вовремя, — проговорила она. — Я рада, что наконец ты нашел человека своего уровня. Это то, что тебе нужно, — и Туся махнула рукой в сторону Алены, которая держалась за косяк, чтобы не упасть.

— Да-а, — подтвердила пьяная девушка: Я — то, что тебе нужно!

— Теперь я понимаю Лизу, — презрительно улыбнулась Туся, зная, какую боль она причиняет Егору. — Как она была права, что не связалась с тобой! Просто она оказалась гораздо умнее меня.

С этими словами Туся вышла на лестничную клетку, громко хлопнув дверью. Она остановилась, пытаясь перевести дух. В руках она по-прежнему сжимала фотопортрет, завернутый в подарочную бумагу.

Неожиданно из квартиры вышел Егор.

— Поздравляю, — сказала ему Туся, протягивая подарок. — Почаще смотри на нашу фотографию и вспоминай, что ты потерял.

Егор рассеянно взял сверток и сказал:

— Какие обиды, милая? — Тон его был пренебрежительным и злым. — Можно подумать, что тебя сюда кто-нибудь звал?

— Ты пьян, — отрезала Туся. — Сначала протрезвей, а потом со мной разговаривай.

— Да-а, я пьяный, — медленно закивал Егор. Но не ненормальный, чтобы связываться с тобой всерьез. Ты что же, вообразила, что я могу долго с тобой встречаться? Кончилось лето — кончилась любовь.

— Я ухожу, — дрожащим голосом сказала Туся, еще немного и она бы заплакала прямо при нем.

— Да над тобой же все смеются! Все знают, что ты была нужна мне, чтобы заставить Лизу ревновать. Только ничего не вышло, даже для этого ты не подходишь.

Туся стала спускаться вниз по лестнице, не разбирая ступенек от застилавших глаза слез.

И не вздумай бегать за мной, поняла?! — кричал ей вслед Егор. — Не вздумай!

Туся вспоминала события недавнего прошло, лежа на диване под грохот музыки и готовясь к смерти. Жизнь не имела смысла — это ясно. I):щи кого ее следовало продолжать? Туся вспомнила слова, которые где-то вычитала совсем недавно: «Дети не должны совершать самоубийство, пока жив хотя бы один из родителей». Допустим, это так, но только не для нее, Туси, и не для ее семьи.

Ей некого было жалеть.

Мама? Вряд ли она будет долго убиваться по ней. У мамы своя интересная и насыщенная жизнь, она издает женский журнал «Колхида», и ей некогда, особенно переживать. Она еще довольно молода, а хочет казаться еще моложе, даже стесняется того, что у нее такая взрослая дочь. Мама не теряет надежды устроить свою личную жизнь. Может, теперь, когда Туся перестанет быть помехой, ей это удастся.

Папа? Когда-то давно, сразу после развода родителей, он навещал Тусю каждую неделю. Дома сидеть не хотелось, потому что Тусина мама плохо относилась к визитам отца, и они шли гулять.

Туся вспомнила одно из таких свиданий. Было холодно, шел тихий снег, а они гуляли, взявшись за руки, и говорили о тысяче мелочей и происшествий, понятных и близких только им. На отце было пальто песочного цвета и мягкая фетровая шляпа, он был высоким и усатым.

Потом они отправились на Арбат и катались на повозке, запряженной белой лошадью, и папа говорил, что, должно быть, именно такая лошадь везла сани Снежной Королевы.

А потом седой художник нарисовал Тусин портрет. У художника мерзли пальцы, и портрет получился совсем непохожий — слишком большие глаза, как у лемура, слишком впалые щеки. Художник даже не стал настаивать, чтобы они заплатили за работу, но Тусе портрет очень понравился, и папа взял его, не торгуясь.

Но все это было так давно, что теперь казалось неправдоподобным, как сон, приснившийся в детстве. Отец уже давно не интересовался Тусиной жизнью. И его можно понять: у него новая жена и новый ребенок. Однажды Туся видела его жену. Так, ничего особенного, обыкновенная крашеная блондинка, правда, лет на двадцать моложе отца. «Мама гораздо красивее», — подумала тогда Туся.

Оксана, так звали мачеху, говорила и смеялась без умолку, все время тормошила Тусю и называла ее Натулечкой. Кажется, она хотела, чтобы все они стали большой, дружной семьей, но Тусе это было не нужно, у нее уже была пусть далекая от совершенства, но родная мама. К тому же Оксана улыбалась совсем неискренне и пыталась говорить нарочито высоким голосом, а это не нравилось Тусе. Отец вел себя отстраненно, отводил глаза и явно смущался. Может, ему было неудобно, что его жена ненамного старше дочери, а может, он тоже чувствовал фальшь этой ситуации. Как бы то ни было, с тех пор Туся больше не встречалась с отцом.

Однажды, почти через год после последней встречи, ей позвонила Оксана.

— Натулечка? — все тем же высоким, неискренним голосом спросила она.

— Да, это я, — обреченно согласилась Туся.

Она узнала голос мачехи и пожалела, что взяла трубку.

— Давно не виделись, — начала та и смущенно замолчала.

— Да, порядком, — отозвалась Туся, потому что пауза затягивалась.

— А у нас с папой для тебя новость, — продолжала Оксана. — Ровно месяц назад у тебя родился братик.

— Поздравляю, — сказала Туся, хотя она еще не вполне уяснила смысл сказанного.

— Ты рада? Он — просто прелесть, вылитый отец. Хочешь на него посмотреть?

— Я? — удивил ась Туся.

— Конечно, ведь ты же его сводная сестра.

— Да, точно, — немного поразмыслив, ответила Туся. — Обязательно приду с ним повидаться, когда будет время.

— Ну, ладно, Натулечка. Я тебе еще позвоню. В трубке послышались короткие гудки, но Туся не вешала ее, а ошалело пялилась на аппарат, принесший ей странную новость. Она твердо решила, что больше не будет подходить к телефону, а говорить с матерью Оксана вряд ли посмеет.

Туся ничего не хотела знать о новой жизни отца не потому, что он ее предал. Просто теперь это был чужой, не знакомый и счастливый человек. А она не хотела мешать его счастью.

Уходя из жизни, Туся с тоской вспоминала тех людей, которые были ей особенно дороги.

Лиза. Туся отдала бы полжизни, чтобы быть такой, как она. Лизу все любят, хотя она никогда не боролась за популярность. Она как будто не придавала значения своему успеху, и это бесило Тусю больше всего. Лиза жила как живется, а получалось хорошо. Туся же старалась изо всех сил, а получалось плохо.

«Ну и пусть они думают, что я плохая, — злобно твердила себе Туся. — Просто я не похожа на других, и этого мне не могут простить. Лиза только притворяется добренькой и миленькой, а они настолько глупы, что попадаются на эту удочку».

Но в глубине души Туся знала, что Лиза никогда не притворяется, что она даже не умеет врать как следует. Просто Лиза относится к тому типу людей, которых непонятно за что всегда любят, а Туся лишена этого дара. Любой ценой Туся хотела бы вернуть ее дружбу, но это было невозможно.

«Если бы ты не отвернулась от меня, ничего бы этого не было, — подумала Туся, и по щекам ее покатились крупные слезы. — Если бы ты сейчас была со мной, мы бы вместе что-нибудь придумали».

Но Лизы не было рядом, и ничто не имело смысла.

«Н у и ладно, — устало подумала Туся, — пусть хоть поплачут; Поймут, до чего меня довели, только будет уже поздно».

И она представила, как все враги и одноклассники станут рыдать на ее похоронах и проклинать, себя за то, что были так невнимательны к ней — такой ранимой и нежной.

К горлу подступила тошнота, в висках стучало, ноги заледенели, но не было сил укрыться. И странное дело, чем больше она вспоминала, тем сложнее ей представлялось прошедшее. Она как будто смотрела на все со стороны и недоумением, как такие мелкие события могли выбить ее из колеи.

Конечно, страшное решение созрело в ней не вдруг и не только из-за Егора. Просто как-то сложилось одно на другое: разлука с Лизой, ссора с Егором, непонимание дома, сознание собственной непривлекательности и постоянное, гнетущее одиночество. Она чувствовала себя одинокой даже рядом с Егором, даже когда все было хорошо. Какая-то часть ее души как будто знала, что она к ней равнодушен, и этого никак не изменить.

Но сейчас прошлые обиды казались ей лишенными смысла. Чем ближе подходила смерть, тем больше хотелось повернуть события вспять. Однако теперь это было невозможно. Тусе казалось, что она находится внутри старинных часов, гигантский механизм которых хочет ее раздавить и надвигается все ближе и ближе.

… Вдруг она увидела свою бабушку, которая тихо вошла в комнату и села рядом с Тусей.

— Бедная моя девочка, — сказала она, а ее глаза смотрели с ласковым укором. — Что же ты наделала!

Туся всегда любила бабушку. Только она могла рассказывать сказки так, что они казались правдивые реальности, только она пекла такие нежные и воздушные пирожки с капустой.

— Бабушка! — пробормотала Туся. — Разве ты не умерла?

— Умерла, Наташенька, давно умерла, — ответила она, но Туся не испугалась — бабушка была совсем не страшной и привычной. — Как раз об этом я бы и хотела с тобой поговорить.

И бабушка смущенно примолкла.

— Что случилось? — насторожилась Туся.

— Знаешь, совсем я плохая стала. Что на моих похоронах было — ничего не помню. Может, ты мне расскажешь?

Наступающий сон сделал веки Туси тяжелыми, как свинец. Она прикрыла глаза, а когда открыла их снова, бабушки уже не было.

Никогда раньше Тусе не приходилось лежать в больницах. И ее сразу неприятно поразил едкий запах хлорки в коридорах. Палаты для буйных были сделаны из непробиваемого стекла, и случалось, что больные, как рыбы в аквариуме, бились об эти стекла, пытаясь выбраться наружу. Но таких было мало. В основном больные были тихими и грустными людьми с замедленной реакцией и шаркающей походкой.

Тусина мама устроила так, что дочь положил и во взрослую больницу, где у Инны Дмитриевны был знакомый врач Василий Васильевич Кронин.

«Все-таки рядом со своим человеком лечение быстрее пойдет, да и мне поспокойнее будет», — говорила она, принося Тусе в больницу жареную курицу и картофельное пюре. Она так испугалась за Тусю, что даже начала готовить специально для нее.

Первую ночь Туся провела под капельницей. «Почистим твою кровь», — сказала ей пожилая медсестра, прокалывая вену. А на утро к ней пришел врач — Василий Васильевич, которого за глаза ласково называли Вас Вас. Это был молодой мужчина в круглых очках с тонкой оправой. Из-за высокого роста ему все время приходилось наклоняться, а потому он немного сутулился. Туся уловила сладкий запах табака, которым пропахли усы и борода врача.

— Ну, Наталья, рассказывай, как ты докатилась до жизни такой? — спросил он.

Туся хотела было ответить что-то не вполне вежливое, но Вас Вас обезоруживающе улыбнулся, и она передумала.

— Вообще-то друзья зовут меня Тусей, — сказала она.

— Ну уж нет, — замотал головой врач. — Позволь называть тебя по старинке — Натальей, ладно?

— Как хотите, — пожала плечами Туся. Раньше она никогда не отзывалась на имя Наташа, уж очень оно ей не нравилось. Но она чувствовала, что теперь ей придется забыть о многих своих старых привычках.

Туся сидела на железной кровати в банном халате и болтала ногами в тапочках с помпонами. Она была совсем не накрашена, но это ее ничуть не беспокоило. Так человек, спасшийся после кораблекрушения, не задумывается о том, как он выглядит, а она чувствовала себя именно таким человеком.

— У нас, психиатров, — продолжал говорить Вас Вас, — есть свои причуды. — Я, например, придаю большое значение словам. Помнишь, как в песенке поется: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет».

— Что же получается, все это со мной случилось из-за того, что меня звали таким странным именем? — иронично спросила Туся.

— Конечно, нет. Но все-таки с этим не надо шутить. Просто так ничего не бывает.

Врач начал свой разговор издалека, расспрашивая Тусю сначала о школе, о подругах, потом об отношениях с мамой, а уж затем о Егоре. И почему-то Туся, неожиданно для себя самой, рассказала ему о своей растоптанной любви и о том оскорблении, которое ей нанес Егор. Когда Туся описывала сцену на лестничной клетке, ее голос задрожал, и она расплакалась. Всегда неудобно плакать в присутствии постороннего человека — сразу начинают утешать, сочувствовать, смотреть с жалостью. Но Вас Вас и бровью не повел. Он слушалвнимательно, но без навязчивого любопытства, не пытался залезть в душу. Это помогало Тусе говорить еще и еще, и с каждым словом боль отступала.

— Я думаю, что ничего страшного не случилось, — заключил он после долгого разговора. Просто ты устала, и тебе нужно отдохнуть пару недель. Я бы мог хоть сейчас выписать тебя домой, но думаю, что под моим присмотром процесс выздоровления пойдет быстрее. — Он улыбнулся и поднялся, чтобы уйти.

Доктор Кронин не хотел говорить своей новой пациентке, что на самом деле он не может выписать ее домой, потому что человек в ее состоянии способен совершить повторную, более удачную попытку самоубийстваю.

— Доктор! — окликнула его Туся. — Скажите, а тех таблеток, что я приняла, их хватило бы… Ну, чтобы…

— Чтобы отбросить коньки, дать дуба или сыграть в ящик? — без тени улыбки спросил Вас Вас.

— Ну, да, — смутилась Туся. — Да, я это и хотела спросить.

— Могу тебя успокоить, все было по-честному. Этой дозы хватило бы на двух таких девчонок, как ты.

Дверь за врачом закрылась, а Туся так и сидела на кровати, болтая ногами. Ее мама побеспокоилась о том, чтобы у дочери были «все условия», и Тусю положили в большую комнату, рассчитанную на четверых.

«Хорошо жить в отдельной палате, — подумала она, обводя взглядом голые стены, сияющие белизной. — И вообще хорошо жить».

Одновременно с желанием жить в Тусе проснулось любопытство.

«Интересно, какие у меня соседи? — подумала она. — Надо с ними познакомиться».

Напротив ее палаты была еще дверь, и Туся знала, что там живет симпатичная девушка, чуть постарше ее самой. Когда Туся только поступила в больницу, она видела, как соседка проходила по коридору.

«Вот бы познакомиться с ней, вместе будет не так скучно», — подумала Туся. Но знакомиться с новыми людьми всегда трудно. Ни с того ни с сего не придешь и не скажешь: «Давай дружить» или «Мне скучно, давай поговорим». Может, человек занят, или ты ему не нравишься, или у него уже есть друзья…

«Нужен предлог, — наконец, решила Туся. Приду к ней и скажу: „Нет ли у тебя кипятильника?“ Если она здесь давно, то обязательно есть. Или спрошу: „Доктор Кронин к вам не заходил?“ Главное — придумать первую фразу, а там уж я пойму — хочет она со мной разговаривать или нет».

— К вам можно? — спросила Туся, заглядывая к соседке.

Она быстро огляделась и с удивлением заметила, что в палате стоит шесть кроватей. Трое больных спали или по крайней мере казались спящими, одна женщина задумчиво смотрела в окно, другая сосредоточенно мыла пол, а девушка, которая недавно понравилась Тусе, сидела на кровати и красила ногти на правой руке.

Когда женщины увидели новое лицо, они заметно оживились. Одна перестала смотреть в окно, другая пошла полоскать тряпку, глядя на Тусю, а девушка застыла с кисточкой в руке.

— Добрый день, я хотела спросить… — начала Туся и тут же с ужасом поняла, что не знает, как закончить фразу.

— Как хорошо, когда кто-то заходит, — сказала женщина у окна.

— Проходи, девочка, — сказала поломойка. Только, пожалуйста, не топчи.

А девушка с недокрашенной рукой приветливо кивнула. Туся на цыпочках прошла по свежевымытому полу и села с ней рядом на кровать.

— Меня зовут Туся, — сказала она. — А тебя?

— Алина, — ответила девушка, продолжая наносить коричневый лак. — Почему ты здесь?

— По глупости, — ответила Туся. В подробности ей вдаваться не хотелось. — А ты?

— А я пыталась покончить с собой, — не без гордости ответила Алина. — Меня едва откачали.

Туся внимательно посмотрела на новую знакомую. На вид ей было лет восемнадцать, у нее были светлые волосы и зеленые, широко расставленные глаза. Когда Туся увидела ее в коридоре, ей показалось, что она очень красивая. Но Алина относилась к тому типу девушек, которые на расстоянии выглядят интереснее, чем на самом деле. На ней был черный шелковый халат, расшитый золотыми птицами, и такие же черные с золотом тапочки.

— Почему ты хотела это сделать? — прямо спросила Туся.

В любом другом месте этот вопрос прозвучал бы дико, но здесь, в больнице, таким вопросам никто не удивлялся.

— О-о, — значительно протянула Алина. — Это целая история.

Она смерила Тусю взглядом, как бы соображая, годится ли та для того, чтобы быть посвященной, и, видимо, решила, что — да.

— Понимаешь, у меня был друг. Он старше меня на десять лет, представляешь? — было заметно, что Алина гордится этим фактом. — Так вот, у нас были особенные отношения, как никогда и ни с кем другим. Он мне как-то позвонил, а моя мать назло ему сказала, что я ушла с другим; представляешь? А он у меня такой нервный! Так разозлился! Я ему звоню, а он говорит, что знать меня не хочет, и трубку вешает.

Алина посмотрела на Тусю, ожидая сочувствия, и та скорчила понимающую мину.

— Нет, ты не представляешь! — продолжала Алина. — Что мне оставалось после этих слов? Я и отравилась.

— А теперь что будешь делать? — спросила ее Туся.

Всегда интересно, что о своей жизни думает человек, который еще недавно хотел с ней расстаться.

— Уйду в монастырь, — убежденно сказала Алина. — Я поняла, что в миру мне делать нечего.

Одна знакомая Тусиной мамы, тетя Оля, тоже ушла в монастырь. Она разошлась с мужем, а детей у нее не было. Сначала она два года была послушницей, а потом постриглась в монахини и сменила имя. Туся читала открытки, которые та присылала Ирине Дмитриевне на церковные праздники и поражалась. Казалось, что эти письма из другого мира: все земное действительно не волновало ее, то была не привычная тетя Оля, а совсем другой человек. Она писала о том, что работает то в огороде, то на кухне, и что она счастлива как никогда.

— Я знаю, что то, что я сделала, — большой грех, — говорила Алина. — Но если я не могу умереть, то жить среди этой грязи я тоже отказываюсь. Как только выйду из больницы — уйду в монастырь.

— Там хорошо, — поддержала ее Туся. Только работают целыми днями да молятся. Ни времени, ни сил на дурные мысли не остается…

— Работают? — повысила голос Алина и возмущенно вскинула брови. — Меня там заставят работать?

— Конечно, — спокойно подтвердила Туся. А ты как думала? Работать и молиться. Никаких личных вещей или свободного времени. Нельзя отлучаться с территории храма без благословения наставницы. И еще много ограничений.

Алина разочарованно и обиженно смотрела на Тусю.

— Я не знала… — проговорила она. — Я думала совсем не так…

Наверное, Алина представляла, как идет ей монашеское одеяние, какой она будет трагичной и романтичной. Ей виделось, как она будет молиться, изящно складывая руки на груди, а ее возлюбленный будет пожирать ее взглядом, припадая к монастырской ограде. Но Туся обрисовала ей такую жизненную, неприглядную картину, что Алина даже забыла о ногтях, и мизинец остался не накрашенным.

Туся посмотрела на Алину, и ей стало смешно — настолько разителен был контраст между тем, что она говорила и что делала. Говорила о монастыре — и красила ногти. Готовилась к отшельничеству — и носила халат, расшитый золотом. Но особенно неприятным было то, что вместо того, чтобы стыдиться своего поступка, Алина гордилась им.

«Как противно все это выглядит со стороны! — Думала Туся. — Подумаешь, трубку он повесил, сказал, что знать ее не хочет! Тоже мне повод для самоубийства!»

И тут Туся подумала о себе и своих несчастьях. Если бы она стала о них рассказывать, получилось бы также банально и неинтересно, как у Алины.

«Наверное, так всегда, — решила она. — Глупость особенно хорошо видна со стороны».

Тусе стало стыдно от мысли, что, должно быть, кто-то думает о ней так же, как она об Алине.

— А эти женщины как попали сюда? — тихо спросила Туся, чтобы сменить тему.

— Да ты говори, не бойся, — громко сказала Алина. — Они все равно ничего не понимают.

Та, что стояла у окна, повернулась к девочкам и сказала:

— Я все понимаю, только мне плохо слышно, потому что у меня свои голоса.

— Какие голоса? — спросила Туся.

Она все еще не могла понять, что находится среди не вполне нормальных людей, и во всем искала здравый смысл.

— Обыкновенные. Инопланетные, — сказала женщина, продолжая что-то высматривать в окне.

— И что они говорят? — ехидно спросила Алина и подмигнула Тусе.

— Говорят, чтобы я следила во-он за теми кустами. Поэтому я от окна не могу отойти.

Тусе стало до слез жалко бедную женщину.

Если тебе четырнадцать и ты со странностями, есть еще надежда на исправление, но если тебе пятьдесят…

— Слушай, — обратилась она к Алине, — а может, она действительно слышит голоса? Об этом снято много фильмов: человек что-то слышит или видит, а ему никто не верит.

— Ага. — Алина скептически прищурилась. Если она слышит голоса, тогда и у Клавдии Петровны предки были енотами-полоскунами.

— Кем-кем? — не поняла Туся.

— Еноты-полоскуны — мои дальние родственники, — вступила в разговор Клавдия Петровна…

Она опять выжимала тряпку, и Туся заметила, что тряпка у нее совершенно белоснежная, чище, чем у некоторых носовые платки.

— От них я унаследовала любовь к чистоте. Не могу выносить, когда в доме натоптано или пыль лежит по углам. Ненавижу грязь, от нее все несчастья.

Клавдия Петровна вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Видишь, руки у нее по локоть белые. — Алина толкнула Тусю в бок. — Это от всяких моющих средств.

И действительно, руки женщины были такими белыми, что казалось, будто на ней длинные перчатки. Тусе стало неприятно, что Алина смеется над своими соседками, да еще и ее хочет привлечь на свою сторону.

— Тебе их не жалко? — спросила она.

— А чего жалеть? — ответила Алина, но, увидев, что Тусю передернуло от ее слов, добавила: — Если бы от этого что-то изменилось. А то — жалей не жалей, они этого даже не поймут.

Попрощавшись, Туся ушла к себе и поплотнее закрыла дверь. Она боялась, что за ней может увязаться вся эта компания: жестокая, самовлюбленная девочка, женщина с инопланетными голосами и дальняя родственница енота-полоскуна. Она была рада, что с ней в палате никого нет, потому что иногда одиночество гораздо лучше вот такого соседства.

«Куда я попала! — в ужасе думала Туся. И в кошмарном сне такое не привидится! — И отвечала, обращаясь сама к себе: — Ты это заслужила. Ты сама во всем виновата. Если бы не твой идиотский поступок, тебя бы окружали одноклассники, а не эти несчастные люди».

Она надела байковую пижаму, выключила свет и легла в постель. Больше всего на свете Туся хо— тела заснуть, а проснувшись, узнать, что ничего этого не было, что все события последних дней плод ее богатой фантазии.

На следующий день к Тусе в палату заглянула нянечка, тетя Поля, пожилая, ворчливая женщина, которая делала замечания всем, включая главврача, но на нее никто не обижался, зная о ее добром нраве. Она недовольно посмотрела на Тусю, но, не найдя к чему придраться, сказала:

— Там к тебе посетитель, в коридоре на банкетке сидит. Выйди, проветрись. толькобудете курить — бычки в банку кидайте, а-то знаю я вас.

Туся хотела сказать, что никогда не курила, но промолчала. Она только кивнула в ответ и схватила с тумбочки небольшое зеркало.

Туся выглядела не так уж плохо. Проспав почти сутки, она хорошо выспалась, и хотя лицо оставалось по-прежнему бледным, это ей даже шло. Туся попросила маму принести ей одежду и теперь была в черных облегающих брюках и свободной бордовой блузке.

«Кто это?» — подумала она, и ее сердце учащенно забилось.

Она вышла в коридор и увидела Лизу, которая стояла к ней спиной, глядя в окно на желтеющие листья берез. И хотя Туся всей душой надеялась, что Лиза придет, она вздрогнула от неожиданности.

В мае они поссорились навсегда. И виновата была Туся.

Она взяла дневник Лизы, в котором та писала о любви к Егору, и сделала так, что тот его прочитал. Изо всех сил Туся старалась посеять вражду между Лизой и Егором, от которого сама была без ума. И почти добилась своего — Лиза возненавидела Егора за то, что тот выкрал ее дневник.

Но Максим Елкин, вечный борец за справедливость, рассказал Лизе о том, что случайно видел, как Туся похищала дневник. И тогда Туся решила отомстить Елкину: она оклеветала его, рассказывая небылицы о том, что он пытался ее изнасиловать. Егор, Сюсюка и Рябой избили Максима так, что он даже попал в больницу.

Но тайное всегда становится явным: Лиза догадалась обо всех кознях Туси и не простила ей лжи, клеветы и предательства.

Вспоминая события тех дней, Туся не могла поверить, что все это произошло с ней.

«Я не такая, — говорила она сама себе. Меня бес попутал. Сама бы я никогда не стала этого делать».

— Лиза? — окликнула она подругу.

Лиза повернулась на каблуках и прямо посмотрела на Тусю. В глазах у нее стояли слезы. Туся отметила, что Лиза сильно изменилась за лето: она загорела, похудела и покрасила волосы в красный цвет. Ей это шло, ведь рыжим людям к лицу все огненное. На Лизе была короткая юбка-клеш, хотя раньше она никогда не носила коротких юбок.

— Это ничего, что я пришла? — спросила Лиза.

— Это хорошо, — ответила Туся.

Она смотрела на Лизу и не могла поверить, что та сама пришла к ней и дружески разговаривает.

— Я узнала об этом вчера, — сказала Лиза, отводя глаза, — и целый вечер думала, не потревожит ли тебя мой приход.

— Потревожил, — улыбнулась Туся. — Но это хорошая тревога.

Внезапно она насторожилась и спросила: — Лиза, откуда ты узнала, где я?

— Егор. Он рассказал мне.

— А он-то откуда узнал? — Туся почувствовала, как краска бросилась ей в лицо.

— Ты помнишь, как он звонил тебе в день, когда… Ну, в этот злосчастный день?

— Да, помню, — кивнула Туся, хотя припоминала этот разговор с трудом.

— После разговора с тобой ему стало не по себе.

Он даже сказал, что его стали мучить нехорошие предчувствия.

— Я ему на что-то намекнула? — упавшим голосом спросила Туся.

— Нет, — успокоила ее Лиза, — но твой голос…

Он был каким-то чужим и далеким, по крайней мере Егору так показалось. И тогда он принялся тебе названивать, но уже никто не подходил к телефону. Он забеспокоился еще больше и пошел к тебе. Дома никого не было, Инна Дмитриевна приехала только вечером и рассказала ему обо всем, что случилось.

— Ну кто ее просил! — расстроилась Туся. — Теперь все подумают, что я психопатка!

— Во-первых, об этом почти никто не знает.

Каким бы дураком ни был Егор, он понимает, что кое о чем нужно молчать. А во-вторых, никто над тобой не смеется. Мы чуть с ума не сошли от страха, — и Лиза взяла Тусю за руку.

Говорят, что в дружбе всегда один — ведущий, а другой — ведомый. В отношениях подруг Туся всегда была лидером. Еще в детстве именно она придумывала новые забавы, а когда девочки стали постарше, именно она давала советы.

Но в глубине души Туся знала, что только Лиза в критической ситуации способна проявить смекалку и на нее можно положиться с легкимсердцем.

— Лиза, — начала она, — я должна объяснить тебе. Все, что случилось между нами, было…

Туся хотела сказать, что вся их ссора была ужасной ошибкой. И о том, как она раскаивается, что оклеветала Елкина, что пыталась настроить Лизу против Егора.

«Я любила, — хотела сказать она. — Я думала добиться его любви любой ценой, но эта цена оказалась слишком высока. Прости меня. Не уходи. Это не повторится».

Но Лиза не дала ей произнести ни слова.

— Не надо, — мягко сказала она. — Прошлое уже прошло.

— Мне так стыдно. — Туся взялась двумя руками за виски, как будто у нее болела голова. — Все подумают, что я отравилась, чтобы привлечь к себе внимание.

— О том, что ты именно в этой больнице, знаем только я, Егор и Елкин. Остальным скажем, что тебе вырезают гланды. К тому же все хорошо, что хорошо кончается.

Тусю удивило, что Лиза отчужденно назвала Максима по фамилии, ведь их роман ни для кого не был секретом.

— У вас с Максимом что-то не так? — спросила Туся. — Вы поссорились?

Что касалось чужой личной жизни, интуиция никогда не подводила ее, но когда речь шла о своей…

— Нет, — как будто нехотя ответила Лиза. Мы расстались. Навсегда.

— Не может быть! — воскликнула Туся. — Вы же были идеальной парой. Наверное, он сейчас так убивается!

Лиза загадочно улыбнулась.

— Не думаю, что он убивается. А если и страдает, то вместе с Верой.

— Что-о? — удивилась Туся.

На какую-то долю секунды она даже забыла, что говорит с подругой в больничном коридоре. Ей показалось, что она снова в школе, что не было ни ссоры с Лизой, ни этого проклятого лета.

— Теперь он встречается с этой короткошерстной мымрой?

— Туся! — с упреком сказала Лиза. — Вера не мымра. И потом, они действительно любят друг друга.

— Ты великодушна, как всегда, — заметила Туся. — А я бы этого не потерпела! Не хочешь рассказать, как все произошло?

— Не сейчас. Я обязательно расскажу тебе, но в другой раз. Наши отношения с Максимом были похожи на уютный камин около которого можно обогреться, если продрог, и высушить одежду…

— Так это же то, что нужно, — печально проговорила Туся.

— А мне бы хотелось настоящего огня, пожара, костра, — разгорячилась Лиза.

— Угу, — подтвердила Туся. — Эти костры известны еще со времен инквизиции.

Туся подумала о себе. Любовь к Егору была таким костром — ярким, но уничтожающим, и Туся сейчас была бы совсем не прочь посидеть около камина с чашкой кофе.

«Смешная Лизка, — думала она, — отказывается от теплых и прочных отношений, и ради чего? Ради того, что ее уничтожит».

Тусе казалось, что она знает наверняка: любовь — это зло, любовь — это то, что ранит и убивает.

— Зайдешь еще как-нибудь? — спросила она Лизу, стараясь придать голосу беззаботность.

— Ага, — отозвалась Лиза. — Завтра. И каждый день.

Простившись с подругой, Туся хотела вернуться в палату, но почувствовала, что кто-то за ней наблюдает. Она оглянулась и увидела, что на лестнице, куда вела приоткрытая дверь, на подоконнике сидит и курит странный человек.

— Ой, — от неожиданности вскрикнула Туся.

— Ты меня испугалась? Неужели я такой страшный? — невозмутимо спросил незнакомец.

Туся пригляделась к нему и отметила, что он постарше ее, что у него длинные густые волосы, завязанные в хвост, брови, сросшиеся на переносице, и смуглое лицо.

«Какой странный, — подумала Туся. — Никогда не встречала людей с такой яркой внешностью».

И действительно, у незнакомца были вишневые, как будто подведенные губы и темно-карие, бездонные глаза.

— И давно ты подслушиваешь? — спросила Туся.

— Я и не думал подслушивать, просто вышел покурить, — и после паузы добавил: — Но слышал все.

Туся оторопело смотрела на незнакомца. Обычно люди, даже если и подслушивают, считают нужным это скрывать. Но незнакомец был не похож на других людей.

— Значит, уютный камин. Так, Туся?

— Откуда ты… — начала Туся, но остановилась на полуслове. Она хотела спросить, откуда он знает, как ее зовут, но глупо об этом спрашивать человека, который подслушал историю всей твоей жизни.

— Кстати, меня зовут Герман, — сказал он и соскочил с подоконника. — И я — то, что ты ищешь.

Туся заметила, что Герман очень высокого роста, на полторы головы выше ее самой.

«Какое редкое имя — Герман. И красивое, подумала она. — Интересно, что он здесь делает?»

— Ты, наверное, думаешь, что я здесь делаю, неужели я тоже ненормальный?

Герман произнес эти слова, кривляясь, нарочито испуганным голосом, и Туся засмеялась.

— Так?

— Ну, почти, — все еще смеясь, ответила она.

— Я — в норме, — уже серьезно сказал Герман. — Меня сюда родители устроили, чтобы от армии откосить. Знаешь, как это делается? Напишут в карте, что я псих, и не придется два года в сапогах маршировать.

— А-а-а, — понимающе протянула Туся. Ясно.

— Я все слышал. Похоже, у тебя большое разочарование. У меня тоже, и мне кажется, мы могли бы друг другу помочь.

Герман посмотрел на Тусю так, что ей стало неловко, и она отвела глаза. Она знала, что понравилась ему, и от волнения ей казалось, будто тропический цветок распускается у нее в животе.

«Он красивый, — думала Туся. — Если бы не Егор, я бы, наверное, смогла его полюбить. — Но тут же одернула себя. — Я только что его встретила. И встречу в больнице нельзя назвать романтической. Я совсем его не знаю».

— Мне надо идти, — произнесла она, но не сдвинулась с места.

— В какой ты палате? — спросил Герман. Туся назвала.

— Я как-нибудь зайду к тебе вечерком. Договорились?

«Какая наглость!»— подумала Туся.

— Договорились, — сказала она вслух.

Утром следующего дня Туся проснулась оттого, что в палату, гремя ведром и шваброй, зашла тетя Поля и проворчала:

— Ухажер твой в дверь ломился — ни свет ни заря. Пропустите, говорит, и все тут.

— Какой ухажер? — чуть хрипловатым со сна голосом спросила Туся. Она оглядывалась по сторонам, силясь понять, где она находится и чего от нее хотят в такую рань.

— Уж и не знаешь, кто к тебе ходит, цветы носит? Ну и молодежь пошла! — Нянечка широко улыбнулась, отчего лицо ее стало по-детски беззащитным, и протянула Тусе букет, который прятала за спиной.

— Это мне? — удивил ась Туся.

— Ну не мне же, — с притворным недовольством отозвалась нянечка. — Хотя я бы не отказалась. Ничего не скажешь — видный парень.

Туся села на кровати и взяла букет. Это были гвоздики в шуршащей обертке, три белых гвоздики с красными прожилками.

— Его не пустили? — упавшим голосом спросила Туся.

— Конечно, кто ж его пустит в такую рань. Все-таки больница, а не проходной двор. А ждать он не мог, спешил, видно, куда-то.

— В школу, — кивнула Туся. — У нас с этим строго.

Тетя Поля уже вышла в коридор, гремя пустым ведром, когда Туся вскочила с кровати и, как была, босиком и в пижаме, бросилась за ней следом.

— Что он сказал? — прошептала она. — Он ничего не просил мне передать?

— А как же! Я его спросила: ничего, дескать, девчонке твоей не передать? А он и отвечает: «Сейчас Я ей несколько слов черкну». Ну и написал тебе чего-то, разве ты не нашла в букете?

Туся не успела даже поблагодарить нянечку.

Она спешила прочесть заветную записку. «Какие красивые цветы!» — подумала она и прикоснулась тубами к гвоздикам. Действительно, в их листьях скрывалась записка — обычный лист в клетку, неровно вырванный из тетради. Корявым почерком на нем было написано всего несколько слов:

Туся крепко зажмурилась, а когда открыла глаза, письмо по-прежнему было у нее в руках. Это не сон. Она не могла поверить своему счастью.

«Егор! Ко мне приходил Егор», — думала она, и ее сердце билось радостно и учащенно. Фамилия Егора была Тарасов, поэтому было неудивительно, что в спешке он подписался только первой буквой фамилии.

«Значит, ему небезразлично, что со мной происходит, — думала Туся. — Значит, он тревожится обо мне. Боже мой, какой я была бы дурой, если бы умерла! Ведь пока живешь, с тобой может случиться столько всего неожиданного. А если бы отравилась, лежала бы сейчас в соседнем здании, в морге. Бр-р-р, — передернуло ее. — Тогда уж точно никаких записок и никакого Егора. Надо обязательно написать ему ответ и передать вместе с Лизой».

Туся аккуратно сложила записку и спрятала ее под подушку. Потом достала из тумбочки гелевую ручку и блокнот в кожаном переплете, вырвала листок розовой бумаги и стала писать ответ.

Туся прочитала свою записку несколько раз и осталась довольна. Особенно ей понравилась подпись «Твоя Т», потому что она была похожа на подпись Егора.

«Не слишком ли я с ним откровенна? — спрашивала она себя. И тут же отвечала: — Ради него я прошла через слишком многое, чтобы теперь таиться».

Туся сложила записку в маленький изящный конвертик и с нетерпением стала ждать прихода Лизы. Она несколько раз выходила в коридор, к лифту, посмотреть, не идет ли подруга, но Лиза смогла навестить Тусю только вечером.

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросила она, выкладывая из рюкзака пастилу и апельсины.

— Лучше не бывает, — ответила Туся. Ее щеки разрумянились, а глаза светились радостью. Наконец-то я счастлива!

— Что случилось? — спросила Лиза, улыбаясь неизвестно чему.

Просто ей передалась радость подруги, и, еще не подозревая о причине, Лиза уже была счастлива чужим счастьем.

— Ты не поверишь! — торопливо заговорила Туся. — Егор прислал мне записку.

— Когда? — недоуменно спросила Лиза, и улыбка сошла с ее лица.

— Сегодня утром, — говорила Туся, не замечая реакции подруги. — Я еще спала, когда нянечка принесла мне цветы и записку. Я чуть с ума не сошла от радости!

— И о чем он пишет? — без прежней радости спросила Лиза.

— Так, ерунду всякую. Он торопился, поэтому ничего толком не успел, но обещал зайти завтра, представляешь?

— Да-а-а, — протянула Лиза. — Представляю. Туся вдруг пристально вгляделась в лицо подруги, и слезы выступили у нее на глазах.

— По-моему, ты совсем не рада за меня, — заключила она. — Почему у тебя такое лицо?

— Какое? — спросила Лиза.

— Такое, как будто ты увидела привидение.

И действительно, на минуту Лизе показалось, что она увидела привидение. Призрак из прошлого. Наблюдая радость своей подруги, Лиза вспоминала о тех временах, когда она сама могла радоваться или горевать из-за Егора. Те времена уже давно прошли, но Лизе было неприятно даже воспоминание о них.

Егор принес ей много зла. Из-за него она пролила столько слез, что если их собрать, можно заполнить целый аквариум и разводить в нем рыбок, привыкших К морской воде. Теперь Лиза боялась, что Егор может причинить боль и Тусе. Уже причинил.

— Знаешь, — осторожно начала она, — честно говоря, не нравится мне все это.

— Что именно тебе не нравится? — обиженно спросила Туся. — Что Егор навещает меня или что я снова счастлива?

Лиза хотела было обидеться на резкость тона подруги, но вспомнила, что та лежит в больнице, и передумала.

— Туся, — сказала она, — я боюсь этого человека. Помнишь, что ты уже была счастлива с ним? И чем это кончилось?

— Теперь все по-другому, — с жаром принялась доказывать Туся. — Вот увидишь. Совершенно по-другому.

— Ну как знаешь, — кивнула Лиза. — Только, пожалуйста, будь с ним поосторожней.

— Спасибо, что ты так волнуешься за меня, только это ни к чему, — с этими словами Туся взяла Лизу за обе руки. — Лучше расскажи мне, что там в школе, как наши?

И Лиза рассказала о том, что все готовятся к двадцатилетию школы. Намечается шумный праздник, и директор поручил Кахоберу Ивановичу, их классному руководителю, поставить какой-нибудь спектакль.

— А почему именно ему? — смеясь, спросила Туся.

Почему-то ей было трудно представить усатого, добродушного и полного Кахобера в роли строгого режиссера.

— Ты разве не знаешь? Он же учился в театральном институте, до того как стать учителем. Говорят, он так читает басни, что все ухохатываются.

— Здорово, — грустно сказала Туся. — Жалко, что я не смогу сыграть в спектакле.

— Почему не сможешь? — оживилась Лиза. Еще даже не начинали. Ты, главное, побыстрее выписывайся, и обязательно сыграешь.

Постепенно на улице темнело. Туся посмотрела в окно, и кроны деревьев показались ей приподнятыми кулисами. Лиза уже встала и засобиралась домой, когда Туся вспомнила о записке.

— Лиза, ты не можешь для меня кое-что сделать?

— Все, что угодно.

— Пожалуйста, передай это Егору. — Туся достала из кармана записку и протянула Лизе.

— Ты уверена? — спросила Лиза.

— Как никогда, — улыбнулась Туся. — Хочу, чтобы он получил это письмо еще в школе, до нашей с ним встречи вечером. Передашь?

— Конечно, — сказала Лиза. — И даже постараюсь ничего не приписать от себя лично.

Подруги рассмеялись, поцеловались, и Лиза вызвала лифт. Когда она уже стояла в кабинке, Туся спросила:

— А какой спектакль они ставят?

— Не знаю, — пожала плечами Лиза, — точно еще не решили… Хотя нет, вспомнила! Кажется, «Ромео и Джульетту». Больше ни на что фантазии не хватило.

Когда Туся вернулась в свою палату, она с разбегу кинулась на кровать и несколько раз качнулась на пружинах. У нее было очень хорошее настроение: во-первых, потому, что завтра придет Егор, а во-вторых, потому, что у нее появился план. К ней зашла медсестра и принесла вечерние лекарства.

— Спасибо, — сказала Туся, а когда та вышла, выбросила таблетки в раковину.

Ей надоело лежать в больнице. Конечно, приятно, когда тебя навещают друзья, приносят цветы, записки и апельсины, но…

Туся представила себя на сцене в средневековом платье с длинным шлейфом. Как она могла бы сыграть Джульетту! Она бы смогла заставить целый зал заплакать над судьбой несчастной влюбленной, потому что знает в этом толк. Она была бы прекрасна в этой роли, и все бы поняли, как тонко она умеет чувствовать, как глубоко страдать. Надо только вырваться из этой прокля той больницы, стены которой давили на Тусю всей своей тяжестью.

«Через несколько дней я выйду отсюда, — думала она. — Потому что я совершенно нормальна, и мне здесь делать нечего».

В эту ночь Тусе приснилось, что Егор целует ее на глазах у всего класса. Во сне она оглянулась по сторонам и поняла, что просто идет репетиция. Она играет Джульетту, а Егор — Ромео. А Кахобер Иванович недоволен и просит еще и еще повторить сцену с поцелуем.

Туся вздрогнула и проснулась оттого, что кто-то на самом деле прикоснулся к ее щеке.

— Ой! — тихо взвизгнула Туся, садясь и натягивая одеяло до ушей. — Как ты сюда попал?

— Обыкновенно. Через дверь, — ответил Сюсюка, а это был именно он. — Уговорить вашу тетю Полю оказалось совсем несложно. Она добрая.

Он замолчал, глядя на Тусю с обожанием.

У Сюсюки было широкое веснушчатое лицо и курносый нос. Он был блондином и зачесывал волосы на прямой пробор. И еще он всегда дергал заусенцы, когда нервничал. А нервничал он тогда, когда видел Тусю.

Всегда приятно, когда кто-то тебя так сильно любит. Особенно радовало то, что Сюсюка был на два года старше и учился в одном классе с Егором. Туся надеялась, что когда Егор поймет, как ее любит его друг, чувства шевельнутся и в его душе. Она знала, что так часто бывает у мальчиков: они влюбляются вслед за кем-то, думая так: «Раз он что-то в ней находит, значит, в ней действительно, что-то есть».

Однако любовь Сюсюки часто тяготила Тусю.

Вот и сейчас в его взгляде было столько нежности, что она невольно отвела глаза.

— Ты не рада? — тихо спросил он.

Ей стало стыдно своих мыслей, и она стала разуверять несчастного поклонника.

— Ну что ты! Конечно, рада. Просто я не ожидала.

— Понимаю, — кивнул Сюсюка. — Ты ждала меня вечером.

«Надо же, какой самоуверенный! — подумала Туся. — С чего это я вообще должна его ждать?»

— Нравятся? — спросил Сюсюка, указывая на гвоздики, которые стояли у Туси на тумбочке.

— Еще бы, — улыбнулась она. — Удивительные цветы. Это так трогательно.

— Да ладно, чего там, — смущенно заулыбался Сюсюка и пренебрежительно махнул рукой.

«Что это с ним? — подумала Туся. — То ли ревнует к Егору, то ли совсем от любви с ума сошел?»

— А тебе? — спросила она только для того, чтобы что-нибудь сказать.

— Что мне? — не понял Сюсюка.

— Тебе они нравятся? — спросила Туся, касаясь пальцами нежных лепестков.

— Ага, — кивнул Сюсюка. — Очень. По всему городу мотался, выбирал.

— Что выбирал?

— Да гвоздики эти. Чтобы были именно такими, с прожилками…

Туся покраснела, подступившие к горлу слезы не позволяли вымолвить ни слова. Смысл сказанного постепенно доходил до нее.

Это он, Сюсюка, ее бессменный поклонник, принес цветы. Дрожащей рукой она полезла под подушку и достала записку, написанную на неровно вырванном тетрадном листе.

— А это? — спрашивала она, заранее зная ответ. — Это ты написал?

— Конечно, я. Кто же еще?

— Боже! Какая я дура! — воскликнула Туся и схватилась за голову. — Как я могла так ошибиться!

Она еще раз взглянула на записку. Теперь было трудно понять, как эти жалкие каракули она могла принять за почерк Егора.

— А подпись? Почему ты подписался «твой Т»? Сюсюка широко улыбнулся. Он видел перед собой ту, которую любил, и был по-своему счастлив. Он еще не вполне понимал боль разочарования Туси.

— Почему «Т», Сюсюка? — продолжала она допрос.

— Толик, — мягко сказал он. — Дома меня всегда так зовут. Или Толя.

Туся глухо застонала. Сейчас ей больше всего на свете хотелось надеть на голову Сюсюке банку из-под цветов. Какая глупость! «Твой Т», «Твоя Т» — противно вспомнить. Если бы не его дурацкая записка, если бы не эти чертовы гвоздики, ей бы и в голову не пришло, что это Егор приходил ее навестить.

Но в глубине души она понимала, что Сюсюка ни в чем не виноват, как не может быть виноват человек, который действительно любит. Ведь он и не думал ее обманывать, просто она сама хотела обмануться.

Внезапно Туся вспомнила о своей позорной записке, и ее прошиб холодный пот.

«Может быть, именно сейчас, пока я болтаю с Сюсюкой, Лиза передает записку Егору! — в отчаянии подумала она. — Страшно представить, что случится, если он получит эту записку. Как он будет смеяться и злорадствовать! Скажет:

„Правильно, что ее держат в больнице. Действительно, какая-то ненормальная“».

— Толя, — сказала Туся срывающимся от слез голосом. — Пожалуйста, помоги мне.

— Все, что хочешь, — обрадовался Сюсюка. Впервые она обратилась за помощью к нему лично. Значит, он ей все-таки нужен?

— Беги в школу, — заговорила Туся, не глядя на него, — найди Лизу и забери у нее записку, которую я написала Егору. Пожалуйста, скорее, пока Лиза не успела ее передать.

— Считай, что я уже там, — проговорил Сюсюка, вставая. — Кстати, а что мне делать с этой запиской? — спросил он, когда был уже в дверях.

— Принеси ее мне сегодня же, — крикнула Туся, и дверь за Толей захлопнулась. — Если успеешь, — произнесла она в пустоту.

Туся не находила себе места. Она сняла байковую пижаму, в которой спала, надела спортивный костюм и снова легла в кровать. Но бездействовать в то время, когда решается ее судьба, было невыносимо. Туся вздохнула и пошла слоняться по коридору взад и вперед, нарочно шаркая ногами и бормоча себе под нос.

— Именно в этом заведении лучше так себя не вести, — услышала она голос Германа.

Он нагнал ее и теперь шел рядом.

— Почему? — спросила Туся.

Она обрадовалась возможности с кем-нибудь поговорить, чтобы хоть на время прогнать черные мысли.

— Еще подумают, что ты ненормальная, и посадят тебя в аквариум.

«Аквариумом» больные между собой называли непробиваемое, застекленное отделение для буйных.

— А мне все равно, — отозвал ась Туся. — Пускай сажают.

— А мне — нет, — твердо сказал Герман. — Мне не все равно.

У Туси опять возникло ощущение, как будто огромный красный цветок распускается у нее в животе.

— А тебе что за дело? — с притворным задором спросила она.

Герман откинул опустившиеся на лицо волосы и внимательно посмотрел на Тусю.

— Я сразу понял, что ты — особенная.

— И что во мне такого особенного? — иронично спросила Туся, хотя ей были до ужаса приятны слова Германа.

— Сияние. В тебе есть какое-то внутреннее свечение. Например, твоя подруга Лиза…

— А что Лиза? — напряженно спросила Туся. Она очень боялась, что он скажет что-то неприязненное, и с ним придется поссориться.

— Видно, что она очень хорошая, но в ней этого нет.

Туся даже устыдилась того, до какой степени ей была приятна похвала Германа. Она любила Лизу и руку бы за нее сожгла, но никуда не могла деться от тайного соперничества с ней. Лиза казалась ей удачливее, красивее и умнее. Поэтому, когда Герман сказал про сияние, Туся почувствовала, что краснеет от удовольствия.

— Жалко, что это понимаешь только ты, вздохнула она и представила себе Егора.

Вот бы он смеялся, если бы слышал слова Германа! «Внутреннее свечение — ха-ха-ха!»

— Этого достаточно, — самоуверенно сказал Герман. — Возьми, — и он протянул Тусе наливное, размером с кулак, яблоко.

— Спасибо, — сказала Туся и тут же вонзилась зубами в нежную мякоть. — Очень вкусно.

— Думаю, мы еще встретимся, — значительно произнес Герман и пошел прочь.

— Угу, — жуя яблоко, согласилась Туся.

Лиза опаздывала на урок и торопливо шла по школьному коридору, когда увидела Егора, идущего ей навстречу. Обычно Лиза старалась его избегать, потому что слишком хорошо помнила, каким жестоким он может быть. Но сегодня у нее было поручение от Туси, и Лиза не хотела ее подвести.

«Ей виднее, — думала Лиза. — И потом, что плохо для одного — хорошо для другого. Может, мы с Егором просто не подходили друг другу, а Туся будет с ним счастлива».

Так убеждала себя Лиза, хотя, по правде говоря, сама себе не верила.

Она решительно направилась к Егору.

— Можно с тобой поговорить? — спросила Лиза.

— Со мной? — удивленно вскинул брови Егор. — Интересно, что может быть общего у такого совершенства, как ты, и такого ничтожества, как я?

— Туся, — просто ответила Лиза. — Вот что у нас общее.

Она открыла рюкзак, чтобы достать записку, но Егор схватил ее за руку.

— Ты что? — испуганно воскликнула Лиза.

— Говорят, ты расплевалась с этим… как его…

Егор нахмурил лоб, делая вид, что никак не припомнит имени Максима.

— С Елкиным. Его зовут Максим Елкин.

— Ах, да! Говорят, ты рассталась с этим Палкиным. Это правда?

У Лизы появилось сильное желание дать Егору пощечину, но она сдержалась. Она помнила, как весной уже ударила Егора по лицу, и это воспоминание не приносило ничего, кроме чувства стыда.

«Прежде чем сказать грубое слово — сосчитай до десяти, а прежде чем ударить — сосчитай до ста», — часто говорит Лизин — папа. Он вообще любит повторять древние китайские афоризмы.

— Тебе, как всегда, соврали, — ответила Лиза, стараясь сохранять спокойствие, хотя губы ее побелели от гнева. — Мы с Максимом не расставались. Мы с ним дружили и будем дружить всегда, хотя таким, как ты, этого, конечно, не понять.

— Дружили? Это теперь так называется? И Егор театрально расхохотался, хотя его глаза при этом оставались невеселыми и злыми.

Лизе стало неприятно, и если бы не поручение Туси, она бы сейчас же развернулась и ушла. Внезапно Егор перестал смеяться и немигающими глазами уставился на Лизу.

— Так, значит, ты сейчас свободна?

На секунду ей показалось, что в его глазах мелькнула неподдельная боль и самая настоящая надежда. Но только на секунду. Потом его рука сильнее сжала ее запястье, и он заговорил, злобно щуря глаза:

— Совсем меня забыла? А?

Лиза попыталась вырваться, но не смогла. Она оглянулась по сторонам, но звонок давно уже прозвенел, и все разошлись по классам.

— Не могу в это поверить. Ведь ты все еще любишь меня? Любишь?

— С чего ты взял! — возмутилась Лиза. Разговор затягивался и начинал не на шутку ее пугать.

— Да с того, что еще вчера ты о Тусе и знать не хотела, а сегодня подходишь ко мне, чтобы поговорить о ней. Ах, какая трогательная забота! А на самом деле тебе на Тусю чихать. Она для тебя только повод, чтобы ко мне подъехать. Так?

«И как я могла его любить? — подумала Лиза. — Какая гадость все, что он говорит! Бедная Туся, как она ошибается. Может, не отдавать ему записку?»

Но через несколько секунд Лиза решила, что каждый имеет право на свою жизнь и на свои заблуждения. Тем более теперь, после примирения, ей не хотелось перечить Тусе.

— На, это тебе, — сказала она, протягивая Егору записку и глядя в сторону.

— Что это? — удивился он. — Любовная записка? От тебя?

— Нет, — нехотя ответила Лиза. — Сам прочитай.

Егор с интересом взял в руки маленький конверт, приложил его к носу, вдохнул аромат цветочной туалетной воды и начал медленно разворачивать.

Внезапно из-за колонны школьного коридора выскочил Сюсюка и вырвал записку из рук Егора.

— Э-э-э, — запротестовал Егор. — Дай сюда! Это мое.

Но Сюсюка не послушал его. Он вложил записку во внутренний карман пиджака и с ненавистью посмотрел на Егора.

— Не отдам.

Раньше Сюсюка никогда бы не посмел так разговаривать с Егором. В их компании Егор был негласным авторитетом, его все побаивались: Но теперь Сюсюка как будто забыл об этом, он вел себя свободно ивызывающе.

— Что ты делаешь? — в свою очередь спросила Лиза, подходя к Толе.

Она ничего не понимала, но почувствовала облегчение от того, что Егор не сможет прочесть любовную записку от Туси. А в том, что Туся писала именно о любви, Лиза не сомневалась ни секунды.

— Она попросила меня, — тихо объяснил ей Сюсюка. Так тихо, чтобы этого не услышал Егор. — Она передумала.

— О чем это вы шепчетесь? — подозрительно спросил Егор.

Его кулаки сжались, и он стал медленно наступать на Лизу и Толю.

— Беги к ней, — шепнула Лиза. — Скажи, что все хорошо.

— А этот? — Толя явно боялся оставлять ее наедине с Егором.

— А, с ним я разберусь.

Когда Сюсюка скрылся из виду, Егор пристально посмотрел на Лизу и проговорил:

— Что ж, если записки нет, так расскажи мне на словах, что в ней было.

— Конечно, расскажу, — сказала Лиза, пятясь от него. — Но только попозже.

— Когда это — попозже?

— После осадков в середине недели, — на одном дыхании проговорила Лиза и ворвалась в класс, где Кахобер Иванович уже провел половину урока.

— Можно? — робко спросила она, хотя знала, что классный руководитель, во-первых, добрый, а во-вторых, ее любит.

— Лучше поздно, чем никогда, — проговорил он, с притворным недовольством качая головой. — Стыдно, Кукушкина, садись.

А за дверью стоял одураченный Егор. Он все не мог понять, как так получилось, что он остался без записки, без подобострастного послушания Сюсюки и без Лизы. Ему потребовались добрые две минуты, чтобы сообразить, что ее странные слова об осадках в середине недели означают «после дождичка в четверг».

Как только Толя выбежал из школы, он сразу достал из кармана записку Туси. «Может быть, не читать?» — подумал он. Но потом твердо решил, что все-таки прочитает.

«Я же имею на это право, — оправдывал он сам себя. — Если бы не я, эту записку сейчас читал бы Егор. А я люблю ее, поэтому мне можно. Тем более что я никому не скажу».

Он развернул записку и начал читать. «Егор», «дорогой», «целую»… Эти слова жгли Толе глаза, и он не заметил, как из них потекли слезы.

Он разорвал записку на мелкие кусочки, но этого ему показалось Мало. Тогда Толя положил обрывки розовой бумаги в кучу листвы и поднес к ним зажигалку. Бумага воспламенилась и скукожилась. Горящие листки розового цвета походили на лепестки розы. Дым ел глаза, и, может быть, потому слезы никак не унимались.

Когда он узнал от Егора, что случилось с Тусей, он чуть с ума не сошел. Места себе не находил от тревоги за нее. И, как это ни странно, во всем обвинял себя.

Незадолго до ее попытки самоубийства Толя решил порвать с ней. Конечно, Туся сильно бы удивилась, если бы услышала, что он собирается «порвать» их отношения. На ее взгляд, их никогда и не было. Просто Сюсюка волочился за ней, часто надоедал, иногда был необходим. Да и то лишь для того, чтобы выполнить какое-нибудь поручение.

Иногда Тусе становилось стыдно оттого, что она использует человека, к которому совершенно равнодушна, но потом утешала себя тем, что ему, наверное, приятно быть ей полезным.

Тем не менее за несколько дней до попытки самоубийства Толя вообще перестал звонить Тусе, не ходил за ней и даже попытался перестать о ней думать. Конечно, от мыслей своих еще никому не удавалось убежать, и Толины размышления неизбежно приводили к Тусе, но он, насколько мог, гнал от себя ее образ.

Поэтому когда он узнал, что случилось, то во всем стал винить себя. Ему казалось, что, если бы он не оставил Тусю без своего участия, ничего бы не произошло. Толя не мог себе простить, что это Егор, а не он позвонил ей в ту роковую минуту. Даже в этом Егор опередил его.

Толе было бы нестерпимо больно узнать, что в тот роковой день Туся даже ни разу о нем не подумала. Она вспомнила родителей, Лизу, Егора, но только не Сюсюку. Но он этого не знал и продолжал винить в случившемся только себя.

Толя вытер слезы рукавом и решительно направился в больницу. Он собрался рассказать Тусе обо всем: о том, что Егор ее не любит, о том, как он любезничал с Лизой, и о том, что по-настоящему она нужна только ему, Толе.

Туся встретила его около лифта. Лицо ее распухло и покраснело. Было заметно, что она долго плакала. Однако теперь слез не было. Она казалась совершенно спокойной, но Толе это спокойствие совсем не понравилось.

Бывает так, что когда у человека беда, он громко плачет, и тогда его можно утешить. Но случается, что горе лишает слез, и это гораздо хуже, потому что непонятно, что делать.

— Ты не успел? — спросила она Толю глухим голосом. — Он получил письмо?

— Нет, — ласково улыбнулся он. — Я перехватил записку в самый последний момент.

Туся облегченно вздохнула и опустилась на банкетку.

— Слава Богу! Я бы сошла с ума, если бы он ее прочитал. Дай мне ее. — Туся требовательно протянула руку.

— Я ее сжег, — признался Толя.

— Зачем? — подозрительно спросила она.

— Думал, тебе будет неприятно увидеть ее снова.

— Толя в нерешительности стоял рядом с Тусей и не знал, что он должен теперь сказать или сделать, но она посмотрела на него снизу вверх и взяла за руку:

— Спасибо тебе. Ты меня спас. — Она попыталась улыбнуться, но из этого ничего не получилось.

— На моем месте так бы поступил каждый! — пошутил Толя.

Он хотел сказать о своей любви, о том, какой Егор негодяй, но Туся заговорила первой.

— Не хочу больше жить, — твердо сказала она.

— Не надо этого говорить. Это неправильно.

— А поступать со мной так — правильно?

В ее голосе зазвенели слезы.

— Как я жалею, что у меня ничего не получилось! Ненавижу себя, больше всего на свете ненавижу! — И Туся заплакала.

Внезапно Толя понял, что теперь он не может, не имеет права признаваться в любви и чернить Егора. Он твердо знал, что это совсем не те слова, которые хочет услышать Туся. Ведь когда человек переживает неудачу в любви, меньше всего ему нужно навязчивое поклонение. Такой человек нуждается просто в друге, который скажет, что он — лучше всех на свете, что все плохое — только недоразумение, которое легко исправить.

И Толя произнес все нужные слова.

Туся слушала его недоверчиво, склонив голову набок. Но постепенно слезы высохли, и она заулыбалась.

— Что бы я без тебя делала! — сказала она, прощаясь (ей нужно было спешить на дневной прием лекарств). — Ты — мой верный паж.

Она поцеловал а Толю в щеку и пошла в свою палату. А он смотрел ей вслед, любовался ее тонкой шеей, и его сердце разрывалось от мучительной нежности.

— Я люблю тебя, — сказал он одними губами.

Василий Васильевич Кронин был прирожденным врачом. Каким-то мистическим образом он всегда чувствовал, кто из его подопечных переживает кризис, и спешил прийти на помощь.

Вот и сейчас, когда Туся, запрокинув голову, запивала таблетки, он вошел к ней в палату и задал свой обычный вопрос:

— Ну, Наталья, рассказывай, как ты дошла до жизни такой?

Туся уже хотела сказать, что с ней все в порядке, но Вас Вас опередил ее:

— Только не говори мне, что ничего не случилось. Ложь не красит девиц. Тем более тетя Поля мне рассказала, что вокруг тебя разыгрываются шекспировские страсти. Может, расскажешь?

Сначала Туся хотела ответить, что все это не имеет никакого отношения к лечению, но потом тяжело вздохнула и все рассказала. Вас Вас обладал такой гипнотической силой, что в разговоре с ним Туся никогда не врала и не хитрила, а говорила все до конца. Она просто не находила причин для сокрытия правды.

— Да, досталось же тебе сегодня, — покачал головой Вас Вас, когда дослушал историю до конца. — И что, снова не хотелось жить?

— Не хотелось, — кивнула Туся.

— А теперь?

— Теперь не знаю.

— Хорошо еще, что это случилось в больнице, — сказал доктор Кронин. — Совсем недавно, когда тебе было трудно, ты решила лишить себя жизни, но из этого не вышло ничего хорошего, так?

— Так, — обиженно подтвердила Туся.

Она не понимала, зачем Вас Вас напоминает ей о неудачной попытке.

— Может быть, теперь мы попробуем иначе?

— Как иначе? — ,— не поняла Туся.

— Попробуем жить, — просто сказал доктор. — Ты и представить себе не можешь, сколько на свете есть всего интересного. Кроме твоих страданий, есть еще и Аргентина.

— Арге… что?

— Аргентина. И, поверь, она гораздо более реальна, чем твоя боль. Есть еще и солнце, вечерами утопающее в море, и не слышанная тобой музыка.

— Я знаю, что все это есть, — задумчиво проговорила Туся. — Но иногда совсем забываю об этом.

Когда Вас Вас ушел, Туся, как была в одежде, легла на кровать и заснула. Ей приснилось, что она ходит по берегу моря и волны Нежно лижут ей ступни. Она наклоняется, зачерпывает в пригоршню морской воды, а она сладкая и пенящаяся, как кока-кола, и никого вокруг, кроме нескольких кричащих чаек.

«Как хорошо, — подумала Туся во сне — жалко, что со мной нет Егора».

Лиза пришла навестить Тусю, застала подругу спящей и не стала ее будить, а села рядом и начала читать. Когда Туся проснулась, она обрадовалась Лизе так, как будто не видела ее целую вечность.

— Что же ты меня не разбудишь! — сказала она с упреком.

— Жалко было. Ты спала, как ангел.

— Что ты читаешь? — потягиваясь, спросила Туся.

— Вильям Шекспир. «Ромео и Джульетта», — торжественно произнесла Лиза.

— Ты что, хочешь играть в спектакле?

— Ага, — кивнула Лиза.

Тихая ревность кольнула Тусю.

«Лиза легко могла бы сыграть Джульетту, подумала она. — И кажется, она не сомневается, что так и будет».

— Вот, присматриваю себе роль, — как ни в чем не бывало продолжала Лиза. — Может быть, сыграю кормилицу или мать Джульетты …

— Как? А разве ты не хочешь сыграть саму Джульетту?

— Нет, — искренне ответила Лиза. — Ну, может быть, и хотела бы, если бы думала, что у меня получится. А так я знаю, что любовные сцены это немой конек. К тому же … — Лиза замялась, смущенно взглянула на Тусю, не зная, как сообщить ей новость.

— Что «к тому же»? — настороженно спросила Туся. — Говори, не бойся. Мне кажется, теперь меня уже ничто не сможет расстроить.

— Знаешь, кто будет играть Ромео?

— Егор, — догадалась Туся.

— Именно он. То, что он будет играть Ромео, постановили единогласно. Он, видите ли, фактурой подходит. — Лиза явно не разделяла общего мнения. — Так что, даже если бы мне и предложили, я просто не смогла бы играть с ним в паре. Вдруг не сдержусь и отхлещу его по щекам?

Подруги посмотрели друг на друга и прыснули со смеху, одновременно представив, как это будет забавно, если посреди любовной сцены Лиза начнет лупцевать Егора.

— А кто будет играть Джульетту? — как можно бесстрастнее спросила Туся.

Внутренне она готовила себя к любому ответу. У них в классе так много красивых девочек, и любая из них могла бы справиться с этой ролью.

— Пока никто. Но, честно говоря, желающих много.

— Кто, например? — озабоченно спросила Туся, и эта озабоченность не ускользнула от Лизы. — Да каждая вторая! — ответила Лиза. — А ты что, тоже хочешь соревноваться?

— Не знаю, — грустно ответила Туся. — Наверное, у меня не получится.

— Получится, — убежденно сказала Лиза. — Когда чего-то очень хочешь, обязательно получается.

— Но Ромео будет играть Егор. Как я могу …

Лиза не дала подруге договорить.

— Еще как можешь! Это будет здорово. — И в глазах Лизы разгорелся азарт. — Этой ролью ты утрешь ему нос. Представляешь, как будет здорово, если он в тебя влюбится, а ты будешь над ним издеваться!

— Лиза, неужели это говоришь ты?

— А что? Мне кажется, как над ним не издевайся — все будет мало.

Подруги проговорили до сумерек, и дежурная сестра сказала, что посетителям пора дать больным поболеть.

— А насчет Джульетты ты все-таки подумай, сказала Лиза, прощаясь. — Если решишься, то знай, что один голос уже на твоей стороне.

В школе все было по-прежнему: звонки, уроки, беготня.

«Даже если бы меня уже не было на свете, здесь бы все осталось как раньше, — думала Туся, оглядываясь по сторонам. — Никто бы не заметил моего исчезновения, кроме самых близких, и жизнь бы шла своим чередом».

Одноклассники встретили ее так, как будто ничего не случилось. Многие просто не знали, что произошло на самом деле, а те, кто знал, — держали язык за зубами.

Полным ходом шла подготовка к юбилейному вечеру, и споры вокруг того, кто будет играть Джульетту, не утихали.

Оказалось, что хотя вначале желающих и было много, но теперь осталось только трое: подруги Марина и Юля да востроносая Света, которая приехала в их школу только в этом году. Остальные или решили выступать в концерте отдельным номером, или просто побоялись соперничества.

Скучая на математике, Туся снова и снова перебирала в уме достоинства и недостатки своих конкуренток, подсчитывая, много ли у нее шансов на победу.

«Марина? Она симпатичная, у нее темные густые волосы и кофейная кожа — настоящая итальянка, как Джульетта. У нее карие глаза и четко очерченные, как будто подведенные губы. А еще у нее высокий, почти детский голос, который звенит как колокольчик, и она умеет петь русские романсы. Правда, она немного угловата и лишена той плавности движений, которая есть у меня. И потом, Марина очень стеснительная и легко может заплакать от самого безобидного замечания. С таким характером нельзя быть актрисой, — говорила сама себе Туся. — У Марины много достоинств, но то, что она такая ранимая, перечеркивает их.

Юля, — продолжала размышлять Туся. у Юли характер покрепче, она часто заступается за Марину. Юля всегда знает, что ответить. Как говорится, за словом в карман не лезет. Она очень обаятельная и остроумная, даже самая незатейливая история в ее пересказе становится смешной. Но внешность… Юля похожа на Белоснежку: у нее молочная кожа и голубые глаза, белокурые волосы до плеч. Разве такой должна быть Джульетта?

А вот Света Красовская может стать серьезной соперницей. Она шатенка и волосы укладывает в аккуратное каре. У нее острые, мелкие; но правильные черты лица, к тому же она очень высокая, как модель. Правда, в школе за ней почему-то никто не ухаживает, хотя это очень странно, она такая эффектная. Может быть, это и отпугивает? Может быть, из-за своей красоты она кажется холодной и неприступной?»

Перебирая в голове достоинства Светы, Туся опечалилась.

«Наверняка она сыграет мою роль. Хотя это неправильно. Потому что… — Туся не сразу нашла, чем опровергнуть кандидатуру Светы. Потому что в ней нет страсти, ходит, как вяленая вобла, говорит медленно себе под нос. Нет, — решила для себя Туся. — Может быть, Света и хороша, но не для этой роли».

От такого самовнушения Туся немного успокоилась. Она убедила себя, что Джульетта — это ее, и только ее роль. Осталось только убедить в этом всех остальных.

Ее раздумья прервала Лиза которая ткнула Тусю в бок и прошептала:

— Если хочешь принять участие в конкурсе на роль Джульетты, ты должна выучить любой монолог, — и она протянула Тусе книгу, где карандашом были отмечены разные отрывки. — Расскажешь — и роль у тебя в кармане. Только нужно как следует порепетировать.

— А кто будет оценивать конкурс? — встревоженно спросила Туся.

— Кахобер и все остальные наши, кто придет.

— Я боюсь, — призналась Туся.

— Волков бояться — в лес не ходить, — повторила Лиза любимую поговорку папы. — Нельзя стать актрисой, если сидеть запершись в ванной в полной темноте. Актер, который боится публики, все равно что врач, который боится своих пациентов.

— Ну, ладно, — как бы нехотя согласилась Туся, хотя ее руки дрожали от нетерпения. — А какой отрывок мне выбрать?

— Это уж ты сама решай, — ответила Лиза. Туся взяла в руки книгу, пролистала ее, и тут же ее взгляд упал на монолог, который Джульетта произносит перед тем, как принять снотворное. Туся, как завороженная, не могла оторвать глаз от первых слов:

«Как это точно, — с горечью подумала Туся, со мной все было именно так. Я же чувствовала, что эта трагедия написана прямо для меня!» Следующий урок химии подруги решили прогулять. Они отыскали пустой класс и стали делиться планами.

— Я нашла то, что мне нужно, — торжественно сказала Туся и показала Лизе свою находку. Та сцена, где Джульетта принимает снотворное. — Замечательно! — одобрила Лиза. Все обрыдаются.

— И главное, я могу это сыграть как никто другой, — сказала Туся.

— Знаешь, у Ленки есть одно платье — просто чудо! — как раз для Джульетты. Она сама сшила на Новый год. А Ленка потолстела, так что ей это платье никак не лезет. А тебе было бы как раз. Ты у нее попроси, думаю — не откажет.

— А какое оно?

— Дли-инное, — с удовольствием произнесла Лиза. — Рукава — фонариком, как в те времена. И такое пышное! Бирюзового цвета, тебе очень пойдет.

— Надо придумать прическу, — спохватилась Туся. — Такое платье требует особенной укладки.

— Об этом не беспокойся, — авторитетным тоном заявила Лиза. В ней проснулся талант стилиста и парикмахера. — Волосы взобьем наверх, вот так, а по бокам пустим несколько вольно ниспадающих локонов. Здорово?

— Здорово, — согласилась Туся. — Только вот подхожу ли я ко всей этой красоте?

— Еще как подходишь! Ну давай; читай монолог вслух, а я буду плакать, — сказала Лиза и взобралась на парту.

У Туси была очень хорошая память. Стоило ей раза три прочитать монолог, как она могла его рассказать, не заглядывая в книгу. Туся произносила слова, обводя пустой класс отсутствующим взглядом, и перед ней проплывали воспоминания о недавнем прошлом: вот она ходит по аптекам в поисках снотворного, вот она глотает пригоршню таблеток, а вот, лежа на кровати, ждет наступления черного, вечного сна. Туся читала монолог, а у Лизы мороз пробегал по коже. В какой-то момент она даже забыла, что перед ней стоит ее лучшая подруга, Туся, которую она знает сто лет. Ей показалось, что она в театре, наблюдает за шекспировскими страстями. Или нет, как будто она в Вероне, наблюдает за самой жизнью.

— Ну как? — спросила Туся, остановившись посередине. — Убеждает?

Лиза только молча закивала головой. Сказать она не могла ничего, все слова комом встали у нее в горле.

— Я буду пробоваться на эту роль! — возбужденно заговорила Туся. — У нас все получится, теперь я знаю это наверняка!

— Угу, — кивнула Лиза. — У тебя даже сейчас очень хорошо выходит. А если ты сделаешь прическу и наденешь Ленкино платье, все просто с ума сойдут!

И подруги продолжали обсуждать подробности конкурса, который должен был состояться через три дня. Времени оставалось не так уж много, ведь надо было продумать каждую деталь.

«В таком маленьком выступлении любая мелочь становится значительной», — говорила Туся.

Света Красовская разделяла ее точку зрения.

Она стояла под дверью класса, в котором подруги обсуждали свои планы, и жадно ловила каждое их слово.

Света пришла к ним в класс совсем недавно.

Ее папа был военным, и раньше они жили в далеком провинциальном городке. Сначала Света очень боялась идти в новый класс. Ей казалось, что и одета она не так, и держаться правильно не умеет. Хотя в городе Котово она, как дочь генерала, была и одета лучше других, и служила примером для подражания. Соседские девчонки прилипали к стеклам, когда она выходила во двор: всем было интересно — какой на ней плащ или платье. На любой фотографии она всегда была в центре. Привыкнув к такому отношению, Света, конечно же, побаивалась, что в новой школе все может сложиться иначе.

Так и произошло. В классе все отнеслись к ее появлению прохладно. У всех были свои компании, и никто не стремился с ней подружиться.

И тогда Света решила быть гордой. Если кто-то из одноклассников задавал ей вопрос, то она пренебрежительно отвечала сквозь зубы, и выражение ее лица как будто говорило: «Неужели не ясно?» Она боялась, что если покажет одноклассникам, что хочет с ними дружить, они будут над ней смеяться, а этого Света боялась больше всего.

На уроках она сидела одна. От нее веяло таким холодом, что никто не хотел к ней подсаживаться.

«Они меня презирают, — думала Света, — но я им еще покажу».

В четырнадцать у каждого есть своя тайна.

Была такая тайна и у Светы — она сразу невзлюбила Лизу и Тусю. И все из-за того, что они ей понравились больше других. Лиза ей сразу понравилась за то, что она очень умная. На уроках все время хихикает, но о чем ее ни спроси — всегда знает ответ. А Туся показалась ей необычайно красивой и таинственной. «Вот бы подружиться с ними и ходить втроем», — мечтала Света. Но подруги были так поглощены друг другом и своими разговорами, что и не смотрели в ее сторону.

Поэтому, когда был объявлен конкурс на роль Джульетты, Света решила, что эта роль — последняя возможность заявить о себе всему миру. Она крепко верила в свою победу. И теперь, подслушивая под дверью кабинета секреты подруг, она знала, что так и будет.

— Лена, — обратилась Света к однокласснице, и та удивленно повернулась к ней. Впервые она слышала, чтобы эта гордячка заговорила первой. — Я слышала, что ты великолепно шьешь, вкрадчиво начала Света. — Я так тебе завидую.

— А откуда ты узнала? — спросила Лена, но довольная улыбка уже о; зарила ее лицо. Всегда приятно, когда тебя хвалят.

— Да все об этом говорят! — улыбнулась Света. У нее была широкая улыбка и неправдоподобно белые зубы.

— На самом деле мне есть чему поучиться, но все же кое-что я уже умею, — сказала Лена и покраснела от удовольствия.

— «Кое-что»! — воскликнула Света. — Если бы я умела это «кое-что», Я бы сшила себе платье для того, чтобы сыграть Джульетту. Но мама говорит мне, что у меня руки растут не из того места.

Света показала свои руки ладонями вверх и тяжело вздохнула.

Лена не могла равнодушно смотреть, как поклонница ее таланта пребывает в таком огорчении.

— Заходи ко мне сегодня после уроков. Подберем что-нибудь из моих моделей, — предложила она.

— Правда? — воскликнула Света. — Ты мне поможешь?

— Мне не трудно, — ответила Лена и снова заулыбалась от радости, что может кому-то помочь.

Когда вечером этого же дня к ней зашли Туся с Лизой, чтобы попросить платье, Лена сокрушенно всплеснула руками.

— Уже отдала, — сказала она. — Не знала, что вам нужно…

Подруги были так разочарованы, что даже не спросили, где оно.

— Но я могу вам подобрать что-нибудь из того, что осталось, — с этими словами Лена открыла шкаф и достала оттуда бледно-фиолетовое, воздушное, приталенное платье.

— Его-то мы, пожалуй, и попросим у тебя. Можно? — спросила Туся.

— Конечно, — ответила Лена, заворачивая платье. — Желаю удачи.

— А все-таки тот наряд подходил гораздо больше, — сказала Лиза, когда они шли домой.

— Не сыпь соль на раны, — попросила Туся. И потом, платье — не главное.

Конкурс должен был состояться после уроков в актовом зале. С самого утра Туся очень волновалась. Она пошла в школу в джинсах и водолазке, а отглаженное фиолетовое платье повесила в лабораторной по физике.

Стало заранее известно, что выступать девочки будут в таком порядке: Марина, Света, Юля и Туся. Но в последний момент Марина испугалась. Она расплакалась и сказала, что все эти конкурсы не для нее и что на празднике она лучше споет в хоре.

— Хорошо, Марина, — успокаивал ее Кахобер Иванович. — Нет так нет.

В зале собралось довольно много народа. Кто пришел поболеть за участников, кто просто так, из любопытства: В первом ряду сидел и презрительно щурился Егор, ему казалось, что девочки соревнуются не за роль, а за счастье сыграть его возлюбленных. Сюсюка сидел чуть позади и мрачно жевал жвачку, он переживал за Тусю. Ежов болел за Юлю, а Елкин просто любил всякие соревнования. Пришло даже трое первоклашек, которые ерзали на стульях и спрашивали: «Скоро начнется? Скоро?»

— Светлана Красовская, — объявил Кахобер Иванович. — Просим!

Неспешной походкой Света вышла на пустую сцену. Туся взглянула на нее и чуть было не упала в обморок. На Свете было то самое платье, которое описывала Лиза, — рукава фонариком, пышная юбка. Но это еще не все — у Светы была точно такая же прическа, как у Туси. А когда Света произнесла первые слова своего монолога, Тусе захотелось вскочить и убежать из зала. Света сжимала в руках колбу из кабинета физики И говорила:

— Это же мой монолог, — прошептала Туся Лизе. — Этого не может быть!

Но это было именно так: Света стояла посреди сцены в платье, которое должно было быть на Тусе, с ее прической и произносила ее монолог. Света слишком театрально размахивала руками, затягивала паузы, а иногда срывалась на крик.

— Ужасно. — Туся опустила голову на руки. Как это ужасно!

С этими словами она вскочила со своего места и выбежала из зала.

Лиза нашла ее плачущей в туалете. Туся, тихонько подвывая, снимала с волос резинку, мочила их водой и распрямляла широкой расческой. Она взглянула на Лизу заплаканными глазами и сказала:

— Лучше бы я осталась в больнице. Нечего мне здесь делать.

— Туся, — кинулась к ней Лиза, — тебе надо срочно переодеться. Твое выступление — следующее.

— Мое выступление уже идет, — мрачно пошутила Туся. — Без меня. Не знаю, как у Красовской это получилось! Как будто мысли мои прочитала.

— Так нельзя, — строго сказала Лиза. — Ты должна участвовать. Должна.

— Не могу. Просто нет сил. Все будут смеяться, когда второй раз подряд услышат один и тот же монолог.

— У тебя еще есть время, пока выступает Юля.

Переодевайся.

Туся понуро стояла перед Лизой с опущенной головой, но внезапно она подняла голову, расправила плечи и серьезно посмотрела на подругу.

— Я не буду переодеваться, но на сцену выйду.

— Как это? — не поняла Лиза.

— А вот увидишь, — сказала Туся и мотнула головой с распущенными волосами.

Прическа, над которой Лиза трудилась целое утро, уже никуда не годилась. Туся, как была, в потертых джинсах и черной водолазке, решительной походкой направилась в зрительный зал.

— Крылова, мы тебя заждались! — звучным голосом произнес Кахобер Иванович.

— Я уже здесь, — сказала Туся, выходя на сцену. — Я прочитаю монолог, который вы уже слышали сегодня, — негромко произнесла она, и зал притих в ожидании.

Конечно, все удивились, что Туся, которая так любила наряжаться в обычной жизни, не подобрала себе наряда для выступления. Но когда она начала говорить, все сразу забыли, во что она одета. В ее словах чувствовалась настоящая боль, и это задевало за душу. Глаза ее были заплаканы, руки дрожали, но двигалась по сцене она легко, а в те моменты, которые казались ей особенно значимыми, она не возвышала голос, а делала его тише.

Когда Туся дошла до последних слов: «Иду к тебе и за твое здоровье пью, Ромео!» — она сделала вид, будто что-то пьет, и навзничь упала на сцену. Зрители на несколько секунд притихли.

«Это провал», — подумала Туся.

Но тут же услышала гул одобрительных голосов и аплодисменты.

Кахобер Иванович вышел перед всеми и заговорил:

— Думаю, не надо спорить о том, кто победил в этом конкурсе. Ваши аплодисменты говорят сами за себя. Юля молодец, но по ее игре стало понятно, что она наделена не трагическим, а скорее комическим даром.

Все прыснули от смеха, потому что вспомнили выступление Юли. Действительно, она про износила текст Шекспира с такими забавными интонациями, делала паузы в таких неподходящих местах, что получалось очень смешно.

— Поэтому, — продолжал Кахобер, — я бы предложил ей роль кормилицы. Света и Наташа выбрали один и тот же отрывок, из чего стало ясно, что, хотя Света постаралась на славу, роль Джульетты должна достаться Крыловой. Вы согласны?

В зале снова захлопали и одобрительно закричали, особенно старались первоклашки, которых больше всего интересовало — умерла та девочка или она еще встанет.

— Кстати, ты можешь подниматься, — сказал Кахобер, обращаясь к Тусе. — Эта роль — твоя.

Все засмеялись, а растрепанная и счастливая Туся приподнялась на руках и обвела всех торжествующим взглядом. Ее встречали радостные улыбки, даже Егор слегка кивнул, только Светы не было в зале.

«Да, — думала Туся, — я бы так и лежала на сцене, пока меня не приняли бы на эту роль. Я — Джульетта!»

Шекспировскую трагедию решили ставить без костюмов. Эту идею подсказал наряд Туси на конкурсе, а вернее, отсутствие наряда. После первой же репетиции Егор подошел к ней и, не глядя в глаза, сказал:

— Надеюсь, ты не думаешь, что из-за этого дурацкого спектакля я на самом деле влюблюсь в тебя? «Только бы не покраснеть, — напряженно подумала Туся. — Пожалуйста, только не это! Он не должен заметить, что угадал мои мысли!»

— С чего ты взял, что мне это нужно? — как можно безразличнее спросила Туся, но предательская краска уже разлилась по лицу.

— Как будто непонятно! — презрительно ухмыльнулся Егор. — С чего это у тебя вдруг прорезалась такая любовь к театру? Хочешь ко мне поближе подобраться, ведь так?

Всегда такая острая на язык, на этот раз Туся не нашлась что ответить.

— Я же знаю, — продолжал Егор, — что все из-за меня: и эта больница, и спектакль…

При упоминании о больнице Туся вздрогнула и покраснела еще больше.

«А ведь он так и не навестил меня, — подумала она. — Лучше других знал, как мне нужен, но так и не пришел».

— Извини, кстати, что не навестил тебя в больнице, — неожиданно сказал Егор. Тусе всегда казалось, что он обладает свойством читать ее мысли.

— Ну пришел бы я, а дальше что? Не в моих это правилах рубить собаке хвост по частям.

— Какой хвост? — не поняла Туся.

— Это я образно выражаюсь, — самодовольно улыбнулся Егор. — Не люблю я обнадеживать понапрасну. Нет — так нет. Правильно?

— Правильно, — эхом отозвалась Туся.

— Ну вот, поэтому и сейчас ты лишнего не думай. А то у тебя психика нежная, организм тонкий, еще случится что-нибудь…

Тусе захотелось заплакать, или закричать, или изо всех сил ударить Егора и убежать. Но она только тихо опустилась на стул, глядя перед собой в одну точку.

«Этого не может быть, — пронеслось у нее в голове. — Эти ужасные слова обращены не ко мне, и говорит их не Егор. Это не он. Он не может быть таким жестоким».

Внезапно в разговор вмешалась Лиза.

— Что ты опять к ней пристаешь? — спросила она, наступая на Егора.

Вообще-то за себя Лиза никогда не умела как следует постоять, зато, защищая того, кого любит, она могла разорвать противника на части.

— Чего тебе надо?

Егор перевел взгляд на нее, и выражение его лица заметно смягчилось.

— Да ничего особенного. Так, разговариваем о пьесе. Мы же — партнеры.

— Да вижу я, как ты ее расстраиваешь. Хочешь поговорить — разговаривай с ней на сцене. Репликами, а не своими уродскими словами.

Лиза видела, до какого состояния Егор довел Тусю, и боялась самого худшего.

— Когда ты входишь в класс, даже цветы вянут и птицы за окном начинают тише петь. Чего уж говорить о людях!

Туся подняла голову и робко вступилась за Егора.

— Лиза, он ничего такого не сказал. Все хорошо.

— Хорошо! — передразнила ее Лиза. — Вижу я, как хорошо.

— Не знал, что ты скандалистка, — сказал Егор, с обожанием глядя на Лизу.

— Разве это скандал, — развела руками она. — Это только разминка. Настоящий скандал начнется, если ты не отстанешь от Туси.

— Я-то отстану, — сквозь зубы про цедил Егор. — Лишь бы она поняла, что между нами все кончено.

Когда он отошел в сторону, Туся подняла на Лизу глаза, полные слез, и сказала:

— Видишь, как он со мной? Не понимаю, разве нельзя по-другому? Зачем он все время хочет сделать мне больно?

Лиза взяла подругу за руку и сжала ее.

— Каждый расстается как умеет. Расставаться — ведь это тоже искусство.

Лиза вспомнила свой разрыв с Максимом. Конечно, ей было больно. Больно оттого, что Максим полюбил Веру. И еще больно потому, что она знала наверняка — они останутся друзьями, очень верными и очень близкими, но впереди ничего общего нет, их будет связывать только прошлое.

Максим даже плакал, когда они прощались, и Лиза тоже плакала, но оба они понимали, что то, что происходит, — правильно, что иначе и быть не может. Ей казалось, что они едут во встречных поездах: еще видят друг друга и машут рукой, но их уже ждет другая жизнь — каждого своя.

И теперь, когда прошло немного времени, Лиза могла спокойно вспоминать об их страстных объяснениях, упреках и расставании. Ей даже приятно было осознавать, что, несмотря на сложность ситуации, она осталась хорошей и Максим тоже.

«Наверное, у Туси все будет по-другому, — подумала Лиза: — Егор такой отвратительный человек, что о нем можно только забыть».

Туся по-прежнему сидела неподвижно и глядела перед собой остекленевшим взглядом.

— Вместо того чтобы жалеть о прошлогоднем снеге, давай лучше поговорим о конкурсе, — сказала Лиза.

— О конкурсе? — равнодушно спросила Туся. — Конкурс прошел. Я победила. Но счастья мне это, как видишь, не принесло.

— Даже не о конкурсе, а о Свете, — уточнила Лиза.

— О Красовской? Да что о ней говорить! Обычная воображала.

— А тебе не показалось странным, что она была в твоем платье, с твоей прической и прочитала твой монолог? Она же выбила тебя из колеи. Еще немного, и ты бы отказал ась от участия в конкурсе.

— Это так, — согласилась Туся. — И так было бы лучше.

— Вот уж о чем не надо жалеть, так это о своих победах, — сказала Лиза. — Тебе что, совсем неинтересно узнать, как так получилось?

— А как мы это узнаем?

— Очень просто — спросим у Светы. Об этом знали только мы с тобой. Мы ни с кем не делились своими планами, значит…

— Значит, она подслушала, — догадалась Туся. — Подслушала наш разговор. Ну, я этого так не оставлю! — возмутилась она. — Хочу сейчас же с ней поговорить! Где она?

Лиза нарочно сказала про Свету, чтобы направить мысли подруги в другое русло. Ведь можно сойти с ума, если все время думать об одном и том же. Особенно о Егоре, это Лиза знала лучше, чем кто-нибудь другой. И она добилась своего — теперь Туся была целиком поглощена мыслями о коварстве Светы, а когда Тусе приходила в голову какая-нибудь идея, она тут же забывала обо всем остальном.

Вот и на этот раз Туся решительно направилась на поиски обидчицы, Лиза едва успевала за ней. Подруги нашли Свету в уборной, она мыла руки. Когда Света подняла голову, она увидела в зеркале напротив две разъяренные физиономии. Сначала Света подумала, что это галлюцинация. Ведь она всегда хотела, чтобы Туся и Лиза подошли к ней и заговорили, и вот, ее мечты сбывались. Правда, лица у подруг были такие, что не оставалось никаких сомнений — дружеских признаний не будет. Света закрыла глаза и открыла снова — видение не исчезало. Тогда Света повернулась к подругам и выжидающе застыла на месте.

— Ты совсем недавно здесь, Красовская, — враждебно заговорила Туся. — Скажи, когда ты успела так подружиться с Леной, что она дала тебе свое лучшее платье?

— А вам что за дело? — огрызнулась Света. Она умела владеть собой и, хотя ей было страшновато, уже надела маску холодности и безразличия.

— И прическа, — продолжала Туся, — точно такая же, как у меня.

— Чтобы сделать такую прическу — много ума не надо, — отрезала Света. — Еще вопросы будут? — И монолог. Из целой трагедии мы выбрали один и тот же монолог. Тоже совпадение?

— Чего только в жизни не бывает, — сказала Света.

«Да она издевается над нами! — подумала Лиза. — Вот негодяйка!»

— Может, там, откуда ты приехала, было принято воровать идеи у своих одноклассников. Это я допускаю. Но у нас, здесь, немного другие обычаи, — спокойно говорила Туся, но губы ее подергивались от ярости.

И тут случилось то, чего подруги никак не ожидали.

Света заплакала.

Заплакала в голос, как маленькая, захлебываясь и размазывая слезы по лицу.

Ей стало так обидно, когда Туся напомнила, что она приехала издалека. Света почувствовала себя такой беззащитной в этом огромном, непонятном городе, где она всегда будет чужой. И те, кого она хотела бы видеть своими подругами, теперь стали ее злейшими врагами.

Лиза и Туся переглянулись, одновременно пожимая плечами.

— Света, ты что? — спросила Лиза, боязливо подходя к ней.

— Я не хотела ничего воровать, — всхлипывала Света. — Да, я хотела знать, о чем вы говорите, ведь со мной никто не разговаривает! А когда все подслушала, то уже не смогла придумать ничего своего.

Подруги снова недоуменно переглянулись.

Они ожидали чего угодно, только не такихпризнаний от высокомерной и черствой Светы. Или она только казалась такой?

— Я думала, если выиграю конкурс, вы станете меня замечать, — продолжала Света. — Не нужна мне была эта роль! Просто хотела, чтобы вы увидели, что я тоже чего-то стою!

И Света заплакала с новой силой.

— Не плачь. — Лиза погладила ее по плечу. Подумаешь, платье взяла. — Мы не обижаемся. Правда, Туся?

— Правда, — нехотя откликнулась та.

— Может, я сама бы роль уступила, если бы выиграла. Думала, мы бы из-за этого подружились и ходили бы втроем. — Света шмыгнула носом.

— Света, — с тихим упреком сказала Лиза; разве дружат из-за чего-то? Дружат просто так — А со мной — нет. Со мной никто не хочет дружить просто так!

— На, возьми. — Туся протянула ей пудреницу. — Просто так. Припудри лицо, никто и не заметит, что ты плакала.

— Ага, — кивнула Лиза. — А то еще подумают, что мы тебя здесь били. Пойдешь с нами за мороженым?

— Пойду, — заулыбалась Света, и Туся заметила, что у нее тонкие, но совсем не злые черты лица и что когда она говорит, кончик ее носа смешно дергается.

— Я не такая, как вы думаете, — на ходу говорила Света. — Вот увидите, совсем не такая.

— А мы И не думаем, — успокаивала ее Туся.

При виде слез от ее обиды не осталось и следа. Иногда всякий становится плохим.

Репетиции проходили замечательно: зал всегда был заполнен любопытными, поэтому даже приходилось закрывать вход, чтобы раньше времени вся школа не узнала о тайнах и тонкостях режиссерского дела.

Туся чувствовала себя хорошо как никогда. «Когда занят важным и интересным делом, жизнь как будто поворачивается к тебе лицом: все ждут твоего совета, все вокруг приобретает смысл», — думала она.

И только одно обстоятельство омрачало ее радость: ей никак не удавались сцены с Егором главные сцены спектакля. Хотя сначала Тусе казалось, что именно эти диалоги получаются у нее лучше всего.

Однажды они репетировали свидание на балконе, и Туся была уверена, что на этот раз она превзошла саму себя. Ей казалось, что она великолепна — еще бы! — всю глубину и силу любви, к Егору она вложила в свои слова. Это было так прекрасно — не таиться, не скрывать своих чувств ни от него, ни от других. Временами ее голос звенел от непритворных слез, она как будто говорила о своей любви, а не изображала чужую.

— Ну как? — спросила она у Кахобера Ивановича, спрыгивая со сцены. И заранее предвкушая восторженный ответ.

— Ужасно, — совершенно серьезно ответил Кахобер. — Никогда ты не играла хуже.

Туся оторопело примолкла.

Кахобер повернулся ко всем и объявил:

— Вы можете быть свободны.

Когда они с Тусей остались одни в пустом зале, он спросил ее без обиняков:

— Он тебе очень нравится?

— Кто? — спросила Туся и покраснела до слез.

Она сразу же догадалась, о ком идет речь.

— Тарасов, — ответил Кахобер, как будто не замечая ее смущения.

— Очень, — призналась Туся. Глупо было отнекиваться. — А вы откуда узнали?

— Это видно по тому, как он мешает тебе играть.

— Наоборот, — принялась горячо убеждать Туся. — Только благодаря ему…

Но Кахобер ее перебил.

— Нельзя видеть себя со стороны, когда ты на сцене. А я тебя вижу. И скажу, что ты выглядишь неестественно.

— А мне казалось…

— Это иллюзия. Шекспир сказал, что жизнь — театр, а я бы поспорил с классиком. — И Кахобер значительно пригладил усы. — Жизнь — это жизнь, а театр — совсем другое. Любить на самом деле и изображать любовь — это разные вещи, и ты должна это понять.

— Что же мне делать? — грустно спросила Туся.

Она думала, что именно реальная любовь к Егору делает ее игру такой блестящей, а оказалось, что это чувство ей только мешает.

— Разлюбить его?

— Такое по заказу не делается, — улыбнулся Кахобер. — Но постарайся не видеть его на сцене.

— Как же я могу, мы же с ним в паре!

— Я бы хотел, чтобы ты увидела не Егора, а Ромео и… полюбила его. Поменьше думай о себе.

Кахобер повел рукой в сторону пустой сцены.

— Представь себе этих почти детей — Ромео и Джульетту, которые погибли в твоем возрасте. Джульетта оживает только благодаря твоему таланту. Не своди их трагедию только к своим переживаниям, и весь мир откроется тебе.

— Я попробую, — нерешительно сказала Туся, а про себя подумала: «Легко давать советы, если ты не влюблен».

— И еще, — продолжал Кахобер, — тебе никогда не будет плохо, пока ты думаешь о других.

Туся недоверчиво посмотрела на учителя.

— Я все время думаю о других, а мне часто плохо.

— Не о других, — покачал головой Кахобер. Ты думаешь не о других, а о другом. А это разные вещи.

— Вы меня запутали, — растерянно улыбнулась Туся. — Но я подумаю над тем, что вы сказали.

Она еще долго сидела в зале в полном одиночестве.

Туся думала о всех Джульеттах, о всех влюбленных, о всех трагедиях. Она старалась сердцем проникнуть в чужие несчастья, в чужую любовь, и с каждой минутой таких раздумий ей становилось легче.

«Думать о других, — вспоминала она слова Кахобера. — А что, это интересно. Как мне не стыдно, — решила она в конце концов. — Егор жив, со мной тоже все в порядке, а значит, все еще можно изменить. Хорошо, что наши семьи не враждуют, что он не ушел на войну… Ведь с другими случаются несчастья и похуже».

До юбилея школы оставалась неделя, когда стало известно, что Егор заболел воспалением легких и вряд ли выздоровеет к празднику.

Спектакль был под угрозой срыва. Участники очень нервничали, особенно Туся. Она то переживала за Егора, а то сердилась на него за то, что срывается спектакль.

«Неужели все это было зря, — думала она. — Даже здесь он меня бросил! Фантастическое свинство!» Порой она начинала сетовать на судьбу за то, что та так посмеялась над ней, а временами теряла веру в себя.

«И зачем я только в это ввязалась! Тоже мне невеста без места!»

Даже Кахобер Иванович был страшно огорчен. — Неделя до премьеры, а у нас нет Ромео! Все старания — коту под хвост! Безобразие! — говорил он.

Но решение было близко, и пришло оно само собой. Однажды во время репетиции, когда играли сцену с Ромео, оказалось, что нет общего текста, поэтому никто не может даже прочитать реплики Егора.

— Неужели ни у кого нет с собой книжки? возмущался Кахобер. — Интересно, о чем вы думаете? Точно не о Шекспире!

— Я могу прочитать за Егора, — робко сказал Сюсюка.

— У тебя с собой пьеса? — с надеждой спросил Кахобер.

— Нет, но я был на всех репетициях и запомнил текст. Можно?

— Не можно, а нужно, дорогой! Давай, выходи на сцену.

— Я с места, — испугался Толя. — Я с детства сцены боюсь.

«Этого только не хватало! — в ужасе подумала Туся. — И в жизни не знаю, куда от него деться, так он еще и играть со мной будет!»

К тому же все знали, что Толя слегка шепелявит, именно поэтому его прозвали сюсюкой.

— Ничего страшного, — сказал Кахобер, жестом настойчиво приглашая Толю на сцену. — Ты не будешь играть, просто постой там и произнеси все слова.

Толя тяжело вздохнул и поплелся на сцену. Ему тоже было не по себе. Конечно, он хотел занять место Егора, но не на сцене, а в сердце Туси. Он очень боялся, что их будут сравнивать, а такое сравнение явно не в его пользу.

— говорил он, от страха не слыша собственных слов.

Когда начали репетировать с Сюсюской, все сразу заметили что-то странное, но не могли понять что именно. А когда поняли, то всеобщему удивлению не было конца.

Туся играла на удивление хорошо. Как будто присутствие Егора тормозило движение ее таланта, а теперь он развернулся во всю мощь. Ее великолепная игра сглаживала дефект дикции Толи, так что зрители следили только за историей двух влюбленных, забывая о мелочах.

— То что надо, — сказал Кахобер, довольно потирая руки, когда сцена была пройдена. — Молодцы, ребята, даже ваш режиссер удивлен подобным результатом! Будет пьеса!

— Я что, и на юбилее буду играть? — испуганно спросил Толя.

— А как же, — улыбнулся Кахобер. — Другого Ромео у нас нет, так что выручай.

Толя растерянно посмотрел на Тусю, но она одобрительно улыбнулась.

— Я согласна, — сказала она. — Так даже лучше. И для Толи эти слова звучали слаще любой музыки.

Двадцатилетие школы праздновали в пятницу, и, конечно, с самого утра почти никто не учился. Все суетились, бегали, задавали друг другу вопросы и, не дожидаясь ответов, пробегали дальше. Заканчивались последние приготовления: актовый зал и рекреации были украшены плакатами и вырезанными из бумаги цветами, в классах высокими стопками стояли пластмассовые стаканчики и тарелки, а младшеклассники снова и снова репетировали «Танец маленьких лебедей».

Туся сидела и читала «Ромео и Джульетту» вот уже три часа подряд. На ней было облегающее мягкое черное платье, волосы она распустила по плечам мягкими волнами.

— И зачем ты в сотый раз читаешь? — спрашивала ее Лиза, которая в нетерпении вертелась возле подруги. Когда Лиза нервничала, ей всегда хотелось говорить. — Разве ты не знаешь всю трагедию наизусть?

— Боюсь что-нибудь забыть, — жалобно сказала Туся. — Обязательно что-нибудь забуду!

— Не забудешь, — успокоила ее Лиза. — К тому же я буду сидеть в первом ряду и подсказывать тебе губами.

Туся посмотрела на Лизу и подумала: «Что бы я без нее делала? Кажется, она меня очень любит. Вот только за что?»

— А вдруг у меня не получится? — волновалась она. — Так бывает — на репетициях актер хорошо играет, а на премьере — плохо…

Внезапно в класс, где сидели подруги, вбежал Сюсюска.

— У меня для вас новость, — как-то невесело сказал он.

— Хорошая или плохая? — хором спросили подруги.

— Это уж вам решать. Дело в том, что Егор выздоровел. Видите ли, именно сегодня он освободился от гнета инфекций.

— И что? — спросила Туся и покраснела.

— А то, что теперь он хочет играть в спектакле, — сказал Толя и вопросительно посмотрел на нее.

— А как же ты? — спросила его Лиза.

— Я поступлю, как вы скажете. Мне все равно. Конечно, Туся всей душой хотела, чтобы Ромео играл Егор, но боялась, что Толя обидится. — С тобой репетировали, ты и будешь играть, — сказала она, но скрыть своей досады ей так и не удалось.

И хотя Толя по природе своей не был особенно проницательным, любовь к Тусе сделала его таким. Он как будто прочитал ее мысли и сказал:

— У меня с детства страх сцены. Помнишь, я с самого начала говорил? Лучше будет, если Егор сыграет, — и вышел из класса.

— Как он тебя любит! — поразилась Лиза. — Он даже готов уступить свое место этому подлецу.

— Но у него действительно страх сцены… пролепетала Туся. — Он же сам говорил…

— У него страх обидеть тебя, надоесть тебе, — сказала Лиза. — Никогда бы не подумала, что Сюсюка такой тонкий человек.

Дверь приоткрылась, и в дверном проеме показалась голова Егора.

— Не ждали? — и на пороге возник он сам. На нем были черные джинсы и черный свитер с широким вырезом. Туся любила смотреть на его шею, на цепочку от крестика, которая была видна, на тонкую голубую жилку. Она понимала, что этому чувству нужно положить конец, но ничего не могла с собой поделать.

«Он плохой человек», — говорила она сама себе и тут же находила ему множество оправданий. «Он не любит меня», — повторяла она и тут же доказывала себе обратное.

— Тоже мне, Джульетта, — с улыбкой сказал он Тусе. — Недолго ты по мне горевала. Быстро нашла замену.

Туся хотела что-то ответить, но передумала. «Нельзя расстраиваться перед спектаклем, как заговор твердила она себе. — Не буду его слушать».

— Но теперь я вернулся, — самодовольно сказал Егор и поправил челку. — Вы что, не рады? — Очень даже рады, — сказала Алена Истерина, которая внезапно появилась на пороге.

— Какие люди! — сказал Егор и раскрыл объятия навстречу Алене. — Не ожидал…

— А что здесь неожиданного? Это мой праздник тоже, — слегка обиделась Алена. Но долго обижаться на Егора она просто не могла. — Пойдем? Поговорить нужно.

Егор обнял Алену за плечи, и они направились к выходу.

— Егор! — окликнула его Туся. — Я думала, что мы еще раз все прорепетируем…

— Пускай репетируют бездари, а мне репетиции ни к чему! — с самодовольной улыбкой ответил Егор.

— Чао, малолетки! — крикнула Алена и развязно засмеялась.

Алена Истерина пришла на юбилей школы не случайно. Она прекрасно знала, что это здание не сохранило светлых воспоминаний о ее персоне и мало кто из учителей или учеников будет рад этой встрече. Но она также знала, что сегодня премьера спектакля, в котором Егор играет главную роль вместе с Крыловой. Она была наслышана о необычайном таланте Туси и хотела во что бы то ни стало помешать ее триумфу.

Конечно, ей было известно, что Егор давно не встречается с ней, но Алена слишком хорошо помнила и другие времена, и обида все еще душила ее.

К тому же Алене было известно еще кое-что, но эту осведомленность она приберегала как секретное оружие.

— Хочешь? — спросила она Егора, протягивая ему маленькую фляжку.

— А что это? — спросил он; взвешивая флягу в руке.

— Ром, — ответила Алена, — и очень хороший. Егор открутил крышку и понюхал темную жидкость.

— Пахнет ничего, — нерешительно сказал он. — Да вот только у меня же сегодня премьера. Мне вроде как влюбленного играть придется.

— Пустяки, — махнула рукой Алена. — Сыграешь. Выпей для куража.

— А что, — задумчиво произнес Егор, — можно и выпить. Мне не повредит.

— Конечно, не повредит, — подтвердила Алена. — К тому же для того, чтобы играть любовь с этой… Короче, трезвым — очень трудно.

Алене даже самой понравилось, как ловко она проехалась по сопернице, и Егор громко рассмеялся, широко открывая рот и запрокидывая голову.

Зал был полон. Мест хватило не всем, и многие толпились в проходе, вытягивая шеи.

Туся страшно волновалась за кулисами.

— Как я выгляжу? — в сотый раз спрашивала она Лизу.

— Лучше всех, — сотый раз отвечала та.

На плечи Туся накинула прозрачный воздушный шарф нежно-розового цвета. Игру с шарфами придумала она сама: в начале пьесы она появляется в розовом, в середине, когда героиня влюблена, в огненно-красном, а ближе к концу в черном.

Туся нервно теребила концы шарфа и про себя повторяла роль. Кахобер Иванович вышел на сцену и объявил начало спектакля. Заиграла музыка, и занавес открылся.

В первой сцене Ромео разговаривал со своим другом, которого играл Елкин. Что-то странное послышал ось Тусе в его голосе. Егор говорил с большими остановками, запинался и глупо посмеивался. А когда Туся наконец догадалась, в чем дело, руки ее опустились и плечи заходили в нервной пляске.

Она поняла, что Егор пьян. Туся выглянула из-за кулис и увидела, что он нетвердо стоит на сцене и патетически декламирует:

Ой, тяжка, — от себя добавил Егор, опираясь на Максима. — Почти невыносима!

В зале раздался робкий смешок, потом засмеялся кто-то еще, и, наконец, весь зал рухнул от смеха.

— Боже мой, это провал! — в ужасе прошептала Туся. — Спектакль сорван.

— Надо что-то делать, — сказала Лиза, лихорадочно соображая. — Обязательно должен быть выход.

К ним подошел разъяренный Кахобер Иванович. Таким они еще никогда его не видели.

— Какое неуважение! — сказал он и возмущенно вскинул правую руку. — Никак не мог такого предположить.

— Что же делать, Кахобер? — Туся была так расстроена, что не заметила, как назвала учителя просто по имени.

И Кахобер тоже так был расстроен, что и ухом не повел.

— Сюсюка! — неожиданно озарило Лизу. — Надо срочно заменить Ромео!

— Точно! — обрадовался Кахобер. — Где он?

— Я здесь, — отозвался Толя— Я могу.

Когда Егор сошел со сцены, за кулисами его ждали разгневанные участники спектакля во главе с Кахобером.

— Ну, как я? — спросил Егор.

Как многие пьяные люди, он не осознавал себя пьяным и был уверен, что сцена ему удалась.

— Вон, — тихо сказал Кахобер, указывая на дверь. Его губы побелели от еле сдерживаемого бешенства.

— То есть как это — вон? — не понял Егор, но улыбка уже исчезла с его лица.

— Вон сейчас же, — повторил Кахобер. — Мы продолжаем спектакль без тебя.

— Но я же Ромео, — пьяно настаивал Егор. — Без меня нельзя.

— Еще как можно, — вступила Лиза. — Это с тобой нельзя.

Егор пожал плечами, презрительно хмыкнул и ушел.

Спектакль продолжался без него. На сцене была леди Капулетти, которую играла Света, и кормилица — эта роль досталась Юле. Лиза прошла в зрительный зал, в ожидании выхода подруги, и за кулисами Туся осталась одна. Она ждала своего выхода, когда к ней неслышно подкралась Алена.

— Что, волнуешься? — негромко спросила она, и Туся вздрогнула от неожиданности.

— Ни капельки, — ответила Туся, хотя это было неправдой.

— Нельзя тебе волноваться, — сказала Алена с притворным сочувствием.

— Это почему же нельзя? — в тон ей спросила Туся. — Говорят, что легкое волнение даже способствует хорошей игре.

— Может быть, — согласилась Алена и взяла в руку конец Тусиного шарфа. — Но только не в твоем случае.

— А какой у меня случай? — спросила Туся, хотя внутри у нее все похолодело от дурного предчувствия.

— Особенный, — ответила Алена и томно посмотрела на нее. — Разве сама не понимаешь?

— Пожалуйста, уходи, — как можно спокойнее попросила Туся. — Ты не даешь мне сосредоточиться.

— Я уйду, — не стала спорить Алена. — Просто хотела посмотреть на тебя поближе, ведь не каждый день встретишь самоубийцу.

— О чем ты говоришь? — гневно спросила Туся, хотя, конечно, прекрасно поняла о чем.

— Думаешь, никто не знает? Глупая, да Егор же всем рассказал! Это так романтично — из-за него девушка решила отравиться, подумать только!

— Замолчи, — сказала Туся, зажимая уши. — Не хочу тебя слушать!

— А придется, ведь от правды никуда не уйдешь, — продолжала Алена. Было видно, что эта сцена доставляет ей удовольствие. — Расскажи, в ее голосе послышалось фальшивое участие, — почему же тебе это не удалось? Что, таблетки были просроченные, или ты специально приняла их поменьше, чтобы откачали?

Туся сама себе тысячу раз задавала эти вопросы.

Она спрашивала себя: было ли ее желание покончить с собой искренним или она до последнего момента надеялась, что ее спасут? Иногда ей казалось, что она действительно хотела умереть, вычеркнуть себя из жизни, а иногда что нет.

Это были мучительные раздумья. Доктор Кронин сказал ей, что той дозы снотворного, что она приняла, вполне бы хватило на двух таких девочек, но сомнения не покидали Тусю.

Поэтому особенно болезненным для нее было именно то, что посторонний человек так бестактно заговорил о ее попытке самоубийства.

«Егор обо всем ей рассказал. И наверняка не ей одной! Какой ужас! — подумала Туся. — И сейчас все будут смотреть на меня и думать: „Она неудачница. Хотела отравиться и то не смогла“».

— А теперь играешь Джульетту, — продолжала Алена, — и все над тобой потешаются. Сравнивают тебя с ней. Она ведь тоже, кажется, наложила на себя руки.

— Убирайся, — едва слышно сказала Туся. — Немедленно убирайся отсюда.

— А мне действительно пора, — сказала Алена, взглянув на часы. — Егор, наверное, заждался меня в кафе. Нам с ним делать нечего на вашем детском празднике. Так что — ауфвидерзейн!

Ехидно улыбаясь, Алена ушла, оставив Тусю униженной и растоптанной. Через несколько минут ей нужно было выходить на сцену, а ноги у нее подкашивались и во рту пересохло.

«Играть В таком состоянии нереально, — думала она. — Не могу. Все кончено».

Туся была в отчаянии, но, возможно, именно отчаяние сделало ее игру такой натуральной и неотразимой.

«Когда нечего терять, даже как-то легче на душе, — думала Туся, выходя на сцену. — И потом, если я такое ничтожество, зачем так меня обижать? Алена просто ревнует, иначе она была бы ко мне равнодушна».

На сцене Тусю вело вдохновение. Как будто вся боль ее безответной любви, все унижение ее неудачной попытки самоубийства выливались в актерской игре. Конечно, она думала о Егоре, когда со сцены произносила слова любви или ненависти, но ей было легче от того, что его самого нет ни на сцене, ни в зрительном зале.

Следующий день был выходным. Туся и Лиза гуляли по центру и оказались на Патриарших прудах. Туся вспомнила, как сидела здесь в тот злосчастный день, когда пыталась покончить с собой, и ей стало неприятно. Но теперь все было по-другому: и в ее душе и вокруг. В воздухе пахло сырой землей и опавшими листьями. Люди уже надели плащи и шляпы, но ветер был теплым, как будто он дул из лета.

Мамаши выгуливали своих детей: кто-то из малышей царственно восседал в колясках, а кто-то уже пытался делать свои первые шаги. Туся засмотрелась на мальчика лет трех в толстом комбинезоне. Он пинал ногой небольшой синий мяч, а потом бежал за ним вдогонку.

«Наверное, здорово, когда у тебя есть такой карапуз», — подумала Туся. Но она не стала делиться этой мыслью даже с Лизой, ей было чего-то стыдно.

— Все-таки Егор не имел права рассказывать Алене о тебе, — ни с того ни с сего сказала Лиза. Это нечестно.

— Да ладно, — небрежно ответила Туся. — Что было, то было.

Из-за своего благостного настроения она была готова простить всех на свете.

— И еще сказал, что из-за него… — Лиза не договорила. — Это ведь не так?

— Конечно, так, — просто ответила Туся. — Из-за него. То есть, если бы он был рядом, я бы не стала этого делать.

Подруги немного помолчали.

— Ты все еще его любишь? — прямо спросила Лиза, потому что, когда с кем-то очень дружишь, это дает право задавать любые вопросы.

— Не знаю, — задумалась Туся. — Наверное, нет.

— Правда? — недоверчиво спросила Лиза. Она всей душой хотела, чтобы Туся разлюбила Егора, но знала, что это не так-то просто.

— Наверное, да, — сказала Туся. — Не люблю. Бывает так, что любовь не отпускает годами, приносит горькие разочарования, а человек все равно не может от нее отказаться. Но потом, одним прекрасным утром ты просыпаешься и понимаешь, что любви больше нет, что она ушла, не прощаясь, и ты снова совершенно свободен.

Обо всем этом думала Туся, идя по асфальтовой дорожке рядом с Лизой. И еще она думала о том, что жизнь потому и хороша, что она разная, и что умирать лучше на сцене, потому что актер может отравиться, а потом встать под аплодисменты и раскланяться.

Подруги подошли к пруду и заглянули в его мутную глубь. Они увидели свои отражения и засмеялись: на обеих были надеты береты, только у Туси — на правый бок, а у Лизы — на левый.

— Ну что, Туся, хорошо быть красавицей? — спросила Лиза.

Это была их старая шутка, и обычно раньше Туся вздыхала и говорила: «Наверное, хорошо». Но теперь она улыбнулась, показала Лизиному отражению язык и сказала:

— Хорошо. Очень хорошо.

И действительно, Туся была хороша как никогда, потому что счастье всех делает красивыми.

— Замечательно, что мы помирились, — улыбнулась Лиза.

— Ага, — подтвердила Туся, — правда, мне для этого пришлось лечь в больницу…

— Глупости! — отрезала Лиза. — Я бы и так тебя простила. Просто для этого нужно время.

Они пошли дальше. Иногда Лиза наклонялась и подбирала понравившийся лист — кленовый или березовый.

— Посмотри, какой красный! — говорила она Тусе. — Как гусиная лапа! Соберу самые красивые и засушу в букет — всю зиму простоят.

— Самые красивые… — мечтательно повторила Туся. — Чтобы их собрать, придется всю аллею домой унести.

Лиза была так увлечена своим занятием, что не замечала происходящего вокруг. А Туся увидела, как малыш в утепленном комбинезоне, гонясь за мячом, слишком близко подбежал к воде. Туся подумала, что надо позвать взрослых, ведь кто-то должен присматривать за таким маленьким. Она оглянулась по сторонам и увидела, что поблизости никого нет, только на лавочке сидит несколько старушек с детскими колясками.

Когда она снова перевела взгляд, крик застыл у нее в горле — малыша не было ни на берегу, ни в воде. Но это продолжалось только секунду, послышался всплеск, над поверхностью воды показалась голова в вязаной шапочке и снова исчезла.

На раздумья не оставалось ни секунды, Туся с разбегу бросилась в воду. Вода оказалась такой холодной, что Тусе показалось, будто тысяча иголок вонзились в ее тело. Она тут же нащупала барахтающийся тяжелый комок, схватила малыша под мышки и подняла над водой. Они были совсем рядом с бортиком, и Лиза, стоявшая на берегу и с замиранием сердца наблюдавшая за происходящим, помогла Тусе вытащить ребенка, а потом вылезти самой.

Карапуз орал и плакал от страха, огромные слезищи катились у него по щекам. Все произошло так быстро, что он не успел наглотаться воды, но промок до нитки. Комбинезон с ватной прокладкой отяжелел и тянул его к земле. Он заходился в плаче, а подруги растерянно смотрели на него.

— Что вы сделали с моим внуком? — орала на них бегущая откуда-то пожилая женщина. Гоша, что они с тобой сделали?

Малыш смотрел на бабушку, продолжая рыдать, и не двигался с места.

— Ничего. Мы только спасли его, — довольно резко ответила Лиза.

Ей стало обидно, что еще не разобравшись, их уже подозревают в плохом.

— Спасли? — все еще не понимала бабушка.

— Почему он такой мокрый?

— Потому что, когда человек тонет, он не бывает сухим, — раздраженно ответила Туся.

Она разозлилась на женщину за то, что та была так невнимательна к собственному внуку. Сидела и болтала на скамейке, в то время как он тонул. Лицо женщины показалось ей знакомым, но она не могла понять отчего.

— Боже мой, — причитала женщина. — Это же воспаление легких! Бронхит! Астма! Менингит! Он что, упал? — подозрительно спросила она девочек.

Вместо ответа Лиза показала рукой на пруд. На мутной глади воды покачивался синий мячик.

— Мясик, — сказал малыш, влюбленными глазами глядя на игрушку и продолжая всхлипывать.

И тут до бабушки ребенка стал доходить страшНый смысл произошедшего. Лицо ее побледнело, и морщины на лбу сделались глубже.

— Девочки, — сказала она, и голос ее задрожал. — Простите меня, ради Бога, дуру старую!

Она повела малыша прочь, а он еще долго оглядывался на своих спасительниц.

— Надеюсь, что они близко живут, — сказала Лиза. — А то и заболеть недолго.

— Ага, — согласилась Туся. — Бронхит! Ангина! Астма! — передразнила она незадачливую бабушку и вспомнила о том, что и сама промокла до нитки.

— Зачем она нас обругала? — обиженно говорила Лиза, когда они шли домой.

— Лиза, она же извинилась, — вступилась Туся.

— Незачем кричать, тогда и извиняться не придется.

— Это еще что, — улыбнулась Туся. — Я слышала, как один спасатель вытащил из воды девочку и стал ей делать искусственное дыхание. А тут как выбежит ее мамаша, которая на пляже выпивала с друзьями и не следила за дочерью. Как выбежит и давай его ногами бить. «Отстань, — говорит, — извращенец, от моей девочки». А потом, когда поняла, в чем дело, в ноги ему бросилась, прощения просила. Так что мы с тобой еще легко отделались.

В руках у Туси был мокрый берет, вода капала с волос и с подола платья.

— Противно, когда мокрое липнет к ногам, — сказала она. — Скорей бы домой.

Они шли вдоль дороги, когда рядом с ними притормозила машина. Туся слышала, как она сигналила еще издалека, но не отнесла это на свой счет. Однако БМВ остановилась прямо около девочек, дверца распахнулась, и они услышали, как приятный мужской голос произнес:

— Прошу вас. Такси подано.

— Туся, у тебя есть знакомые на таких машинах? — подозрительно спросила Лиза.

— До сегодняшнего дня не было, — ответила та и заглянула в салон.

— Герман! — услышала Лиза радостный крик. — Не может быть!

— Да ты вся мокрая, хоть отжимай, — сказал Герман и взглянул на Тусю поверх черных круглых очков. — Скорее садитесь.

— Я намочу тебе все сиденья, — смущенно проговорила Туся.

— Ерунда, они кожаные.

Подруги сели в машину: Лиза на заднем сиденье, а Туся — рядом с водителем.

— Лиза, представляешь, мы познакомились с Германом в больнице. Герман, это Лиза — моя лучшая подруга, — представляла их Туся. — Невероятная встреча!

— А почему ты такая мокрая? — спросил Герман. — Шла по бортику, потеряла равновесие и упала в воду?

— Да, — закивала Туся.

— Нет, — сказала Лиза. — Только что она спасла ребенка. Он тонул.

— Ничего себе, — присвистнул Герман. — Значит, я везу домой героя?

— Можно сказать и так, — согласилась Лиза. А потом не выдержала и задала вопрос, который занимал ее с первой минуты встречи:

— Герман, а откуда у тебя такая машина? Ты уже работаешь?

— Нет. — Герман слегка повернулся к ней, отвлекаясь от дороги. — Это машина отца. Иногда он дает мне ключи.

Тусе стало неловко за вопрос подруги, и она оживленно заговорила:

— Сейчас налево. Да, здесь. Герман, зайдешь в гости?

— С удовольствием, — улыбнулся он.

«У него красивая, открытая улыбка. Тот, кто так улыбается, не может быть плохим человеком», подумала Туся.

В квартире Туся провела Германа в большую комнату и вручила несколько альбомов по искусству.

— Подожди нас здесь. Я только переоденусь, и пойдем пить чай.

Она поставила для него кассету со сборником своих любимых песен, улыбнулась и вышла из комнаты, а Лиза поплелась за ней следом. В комнате Туся с наслаждением сняла с себя все мокрое и надела джинсы и шерстяной свитер с высоким горлом, а Лиза ходила вокруг нее кругами и говорила:

— Туся, так нельзя.

— Как нельзя?

— Нельзя вот так садиться в иномарки, нельзя приглашать в дом незнакомого человека, — строго внушала Лиза.

Когда Лиза говорила таким тоном, Тусе казалось, что подруга старше ее лет на десять.

— Но он знакомый, — оправдывалась Туся. — Его зовут Герман.

— Хорошо, а фамилия?

— Фамилии я не знаю. — Туся пришла в легкое замешательство, но ненадолго. — Фамилия — это не главное!

— А что еще ты знаешь о нем? — продолжала допрос Лиза. — Что он лежал в психушке?

— Я знаю, что нравлюсь ему, и мне этого достаточно.

Лиза осуждающе покачала головой. Она была твердо убеждена, что такие легкомысленные знакомства не приводят ни к чему хорошему.

— Кстати, — сказала Туся и хитро прищурилась, — вспомни, как ты сама познакомилась с Верой.

Лиза задумалась. Действительно, с Верой она познакомилась на кладбище, когда хотела приворожить Егора и собирала землю с могил. А Вера, тоже для колдовских целей, собирала кладбищенские цветы.

— Какое место более пригодно для знакомства, — продолжала Туся, — кладбище или больница? А с Верой ты так подружилась, что чуть было меня не бросила.

— Туся, — начала оправдываться Лиза. — Это совсем другое.

— Да я не сержусь, — успокоила ее Туся. — Но хочу, чтобы ты поняла — Вера мне тоже не очень-то нравится, но я молчу. Поэтому даже если Герман…

Лиза не дала ей договорить. — Понятно, я буду молчать.

Подруги рассмеялись. Хорошо, когда кто-то понимает тебя с полуслова.

Туся сушила волосы феном, напевая себе под нос, а Лизе пришлось взять на себя обязанности хозяйки — включать чайник и накрывать на стол.

Они сидели на кухне и пили чай с малиновым вареньем. Герман без остановки рассказывал анекдоты, сыпал остротами, а Туся заливисто смеялась. И только Лиза исподлобья смотрела на нового знакомого, пытаясь понять, что он за человек и чего от него можно ждать.

— Ну, мне пора, — наконец сказала она, и ей показалось, что и Туся, и Герман рады тому, что она уходит. — Надеюсь, еще увидимся, — обратилась она к Герману.

— И не раз, — ответил он.

— Когда они остались с Тусей наедине, то сначала молчали, не зная, о чем говорить, а потом заговорили одновременно и рассмеялись.

Туся смотрела на Германа, и ей казалось, что она знакома с ним тысячу лет. Она была счастлива, что осталась жива. Ей было так хорошо и спокойно, что стало клонить ко сну. К тому же сказывались усталость и переживания последних дней.

«Если бы у меня все получилось… Если бы я умерла, то не было бы ничего: ни Джульетты, ни этого осеннего вечера, ни малинового варенья… и страшно подумать, что стало бы с малышом в комбинезоне… И синий мячик… — Туся отогрелась горячим чаем и теперь погружалась в блаженную дремоту. — Качается на воде… Я видела этого мальчика в тот проклятый день, мне еще показалось, что за каждой щекой у него спрятано по круглой карамельке. И с бабушкой его поругалась… Гоша, она назвала его Гоша, ведь это Егор… Как хорошо! Я не его спасла, а себя. Вытащила из мутной воды. Герман… Какое красивое имя, такое же, как он сам…»

— Что? — переспросила она. Все это время Герман что-то говорил, но она не слышала.

— Помнишь, я говорил, что ты особенная?

— Да, — рассеянно улыбнулась Туся. — Помню.

— И я в тебе не ошибся. Я и сейчас вижу твое сияние, оно совсем рядом.

Он погладил ее по волосам.

«Все приходит, — говорила себе Туся, глядя на — Германа. — Надо только уметь ждать».

Она опустила ему голову на плечо и закрыла глаза. Ей вспомнились строки Шекспира о борьбе с несчастной любовью: