Подобно тому, как рассвет начинает проступать в туманном ночном небе, признаки возвращения сознания робко обозначились на лице погруженной в транс. Вновь дыхание жизни привело в движение ее полную грудь, в которую опять стало медленно проникать несущее жизнь тепло этого дня. Она по-прежнему лежала, распростертая на пыльном полу, закрывая лицо рукой, и вдруг вздох сорвался с ее губ. Жизнь! Жизнь опять возвращалась к ней. Чудо из чудес воплощалось в действительности.

Теперь она дышала, пусть слабо, и сердце неуверенно забилось опять. Она пошевелилась. Простонала, еще не в силах окончательно сбросить обволакивавший ее мрачный покров глубокого и тяжкого сна без видений.

Но вот ее ладони сомкнулись. Точеные пальцы, сужающиеся к ногтям, вцепились в массу густых роскошных волос, разметавшихся по полу вокруг головы. Дрогнули веки.

Миг спустя Беатрис Кендрик сидела, ошеломленная и ничего не понимающая, всматриваясь в необычайную картину перед собой, самую поразительную, какую доводилось созерцать представителям рода людского с тех пор, как возник мир, картину места, преображенного настолько, что это превосходит любой вымысел.

Ибо от комнаты, которую она помнила и которая была последним, что она видела перед тем, как давно, невероятно давно, ее веки сомкнулись, уступая внезапной и неодолимой дремоте, — от этой комнаты остались только стены, потолок и пол из рыжей проржавевшей стали и крошащегося цемента. Полностью, как по волшебству, исчезла штукатурка. Здесь и там горстки белой пыли намекали на то, что она когда-то была. Исчезли все картины, карты и схемы, которые всего какой-нибудь час назад, как казалось, наполняли эту контору Аллана Стерна, инженера-консультанта, орлиное гнездо на 48-м этаже башни Метрополитен. Мебель тоже исчезла. Неповрежденные оконные стекла так густо заволокла паутина, что сквозь нее почти не проникал дневной свет. Сейчас они напоминали чудной, изобилующий мухами, занавес там, где когда-то висели обычные зеленые шторы.

Пока она сидела с приоткрытыми губами и глазами, расширившимися от изумления, паук схватил жужжащую добычу и заторопился обратно в отверстие в стене. Огромная летучая мышь с кожистыми крыльями, висевшая вниз головой в дальнем углу, разразилась сухим негодующим писком.

Беатрис потерла глаза.

— Что случилось?.. — медленно произнесла она. — Я сплю? Ну и дела. Хорошо бы не забыть это, когда я проснусь. Из всех снов, какие я видела, этот, безусловно, самый странный. Так похоже на действительность. Так ярко. Я могла бы поклясться, что проснулась, и все же…

Немедленно сомнение озарило ее ум. На лице появились признаки озабоченности. Глаза обезумели от великого страха, страха, полного непонимания. Что-то в комнате и в этом таинственном пробуждении навело ее на догадку, что случилось нечто зловещее и это не сон. Охваченная испугом, Беатрис забилась среди бетонного крошева и мусора этой неприветливой комнаты.

— О!.. — вскричала она в ужасе, когда огромный скорпион с поднятым для удара хвостом помчался прочь и скрылся в зияющем проеме, где прежде висела дверь в коридор. — Где я?.. Что такое? Что случилось?

Охваченная неописуемым ужасом, бледная, с вытаращенными глазами, прижав обе руки к груди, едва прикрытой изношенной хрупкой тканью, Беатрис огляделась. Ей показалось, будто нечто чудовищное и злобное затаилось в сумрачном углу у нее за спиной. Она хотела закричать, но не смогла исторгнуть ни звука, разве что сдавленный выдох.

Затем направилась к двери. И пока она делала первые шаги, обрывки ткани, оставшиеся от ее прежнего костюма, упали на пол. Столкнувшись с новой неприятной неожиданностью, она остановилась. Но взгляд тщетно искал чего-то, чем можно было бы прикрыть тело. Ничего подходящего.

— Что это? И где мой стул? Мой стол? — сдавленно простонала Беатрис, направляясь к месту у окна, где им надлежало стоять и где их не было. Изящные стопы бесшумно отталкивались от густой и таинственной пыли, устилавшей все вокруг. — Моя пишущая машинка? А это? Не может ли это быть моей машинкой? О небо! Да что случилось-то? Я в своем уме?

Перед ней обнаружилась более крупная груда пыли, где угадывались мягкие полусгнившие деревянные щепы. И еще она разглядела там кусочки ржавого железа, похожие на рычаги пишущей машинки, два или три, и несколько резиновых клавиш, все еще узнаваемых, хотя буквы на них стерлись.

Когда она склонилась, чтобы получше разглядеть новые черты загадочной картины, на ее тело упали, образовав дивный плащ, ее густые длинные волосы. Она попыталась поднять одну из резиновых клавиш. При легчайшем прикосновении та рассыпалась тонким белым порошком. Беатрис подскочила в ужасе, испустив громкий вопль.

— Небеса милосердные! — взмолилась она. — Что все это значит?!

Мгновение она стояла неподвижно, словно утратив саму возможность двигаться или мыслить. Сдерживая дыхание, она лишь взирала перед собой, предельно ошеломленная, как случилось бы с человеком, который заметил вдруг, как шевелится мертвец. А затем ринулась к дверному проему. Выглянула в коридор, туда и сюда, столь же пустынный, и далее вверх по ступеням, вернее, по тому, что от них осталось, ибо там тоже не обнаружилось ничего, кроме пыли, паутины и насекомых.

Тут девушка завыла в голос:

— О, на помощь, на помощь, на помощь!..

Никакого ответа. Даже эхо раздалось совсем неясно, и его вялый, угасающий звук лишь усугубил ощущение жуткого и неправдоподобного одиночества. Как? Нигде никакого отголоска человеческой жизни? Ничего. И нет знакомого гула огромного города вокруг. А ведь когда она внезапно провалилась в сон, там, за стенами, были оживленные улицы и многие мили населенных жилищ. А теперь лишь немое свинцовое безмолвие. Неподвижная гнетущая атмосфера. Она давила на Беатрис, как тяжкие погребальные покровы.

Вконец растерявшись среди полного беззвучия и праха всего, что было некогда привычными вещами, она устремилась, дрожа, обратно в контору. И тут стопа наткнулась в пыли на что-то твердое. Беатрис наклонилась, подхватила этот предмет и поднесла к глазам.

— Моя стеклянная чернильница! Как? Только она и осталась?

Значит, это не сон, а явь. Она поняла, что некая катастрофа, невероятно масштабная, внезапно обрушилась на мир и опустошила его.

— А моя мама? — вскричала она. — Мама умерла? Умерла? И как давно? — Она не плакала, а лишь стояла, удерживаясь от холодного, полного страданий ужаса, начавшего терзать ее. Тут зубы ее дружно застучали, все тело задрожало, как в лихорадке. С мгновение, оглушенная и лишенная воли, она оставалась на месте, не зная, ни куда податься, ни что делать. Затем ее перепуганный взгляд упал на проход из ее приемной внутрь, где находились лаборатория Стерна и его кабинет. На месте двери сохранилось несколько изъеденных червями досок и острых щепок, едва поддерживаемых ржавыми петлями. Она заковыляла туда. Окутывая ее, вокруг по всему телу струились пряди длинных волос, точно у средневековой Годивы[1], а глаза наполнили обильные женские слезы. Идя к двери, она вскричала в испуге:

— Мистер Стерн! О, мистер Стерн! Вы умерли? Тоже умерли? Не может такого быть, это слишком ужасно!

Она коснулась двери. Та опала на пол густым крошевом. Густая пыль взметнулась клубами и заплясала в единственном солнечном луче, проникшем сквозь затканное паутиной окно.

Не без колебаний, ибо ее снедал страх, как бы в кабинете не обнаружилось что почище, Беатрис все-таки всмотрелась в беловатую завесу пыли, оперев левую руку о заплесневелый косяк. А затем с криком устремилась вперед, но в этом крике ужас сменился радостью, а отчаяние надеждой. Беатрис начисто забыла о том, что, не считая покрова длинных густых волос, она полностью обнажена, забыла о запустении и о разрушениях вокруг.

— О, благодарение небесам, — вырвалось у нее. Там, в кабинете, над остатками множества вещей возвышалось нечто знакомое. Ее ошеломленному взгляду предстало нечто в людском облике. А именно Аллан Стерн. Живой. Он всматривался в нее глазами, ничего не видевшими, и все же тянул к ней наугад руку, вяло и неуверенно. Живой. Значит, она не совсем одна среди руин своего прежнего мира, нет, не одна.

Радость в глазах Беатрис сменилась отчетливым недоумением, как только она взглянула как следует. Да он ли это? Да, насколько она его знала. Она узнала шефа даже в этих невообразимых лохмотьях, облепивших его тело, даже со скрывающими нижнюю часть лица длинной, запорошенной рыжей пылью бородой и огромными усищами, и взглядом, полным исступленного непонимания. До чего он изменился. Она представила себе на миг того прежнего своего работодателя, аккуратного, чисто выбритого, хорошо одетого, властного, способного разрешить сотню сложнейших проблем, направляющего бессчетные инженерные работы. И вот он стоит, растерянный и охваченный сомнениями. Затем, услышав звук ее голоса, он нетвердым шагом направился к ней, раскинув руки. Остановился. Взглянул на нее. Беатрис увидела испуг в его моргающих красных глазах. Но почти мгновенно инженер восстановил власть над собой. Прямо на глазах у Беатрис, не дыша замершей у двери, страх в его взгляде угас, и к инженеру вернулась утраченная было решимость. Беатрис восторженно затрепетала. И, хотя в течение долгой паузы не произносилось ни слова, а мужчина и женщина лишь глядели друг на друга, точно два ребенка на мрачном незнакомом чердаке, между ними проскочила искра понимания.

А затем по-женски, так же непроизвольно, как она дышала, Беатрис устремилась к нему. Забыв обо всех условностях и о том, в каком она виде, она схватила его за руку. И дрожащим голосом закричала:

— Что это? Что все это означает? Скажите мне! — и приникла к нему. — Скажите мне правду, помогите мне! Это все на самом деле?

Стерн поглядел на нее в изумлении. Улыбнулся загадочной невеселой улыбкой. Оглядел все вокруг себя. Затем его губы безмолвно шевельнулись. Он сделал вторую попытку, на этот раз успешную.

— Ну-ну, — хрипло произнес он, словно пыль и сухость бессчетных лет состарили его голос. — Ну, не нужно так бояться. Кажется, что-то стряслось здесь, пока… пока мы спали. Что это, я пока не знаю. Но выясню. В любом случае, пока не о чем тревожиться.

— Но взгляните, — она указала на отвратительное запустение.

— Да, вижу. Но это не беда. Вы живы. Я жив. Нас уже двое. Может, еще кто отыщется. Скоро увидим. Что бы ни случилось, мы победим, — он описал поворот и, волоча за собой обрывки и отрепья того, что было раньше деловым костюмом, побрел через нагроможденный на полу хлам в сторону окна.

Если вам доводилось видеть потрепанное непогодой пугало на ветру, вы имеете некоторое представление о том, как он выглядел. Ни один матерый бродяга не смог бы явить собой подобное зрелище. Вниз по плечам ниспадали его ровные запыленные волосы. Спутанная бородища свисала ниже талии. Даже брови, некогда, пожалуй, редкие, превратились в тяжелые козырьки над глазами. Разве что шеф не стал седым и согбенным, казалось, он все еще сохраняет упругость мужчины в расцвете сил, не то можно было бы подумать, что это некий древний Рип Ван Винкль[2] вернулся к жизни после своего приключения, имевшего место в этой самой башне.

Но он дал себе мало времени на созерцание или на заботы о своей наружности. Быстрым движением он смахнул паутину со всеми пауками и мертвыми мухами, застившую взгляд, с оконного стекла. И высунулся наружу.

— О небеса! — вскричал он и отступил на шаг. Девушка подбежала к нему.

— Что это? — воскликнула она, едва дыша.

— Понятия не имею. Пока. Но что-то весьма значительное. Что-то всемирное. Это… это… но нет, вам лучше не выглядывать. Повремените.

— Я должна знать все. Пустите меня.

Она очутилась с ним рядом и выглянула в ясный солнечный свет поверх обширного пространства города. Целый миг царило полное молчание. И в нем отчетливо слышалось негодующее гудение мухи, угодившей в паутину. Дыхание мужчины и женщины стало частым и шумным.

— Все разрушено, — произнесла Беатрис. — Но тогда…

— Разрушено? Похоже на то, — инженер ответил ей с немалым усилием, едва удерживая эмоции. — Почему бы не выразиться откровеннее? Лучше немедленно настроиться на приятие самого худшего. Я не вижу никаких признаков кого-либо еще.

— Худшее? Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, что мы видим то, что видим. И вы можете истолковать это не хуже, чем я.

Опять молчание. Они глядели наружу с чувствами, для которых не находилось ни слов, ни интонаций. Непроизвольно инженер обвил свою испуганную служащую рукой и привлек ее к себе.

— И последнее, что я помню, — прошептала она, — это… ну, просто после того, как вы кончили диктовать эти спецификации по Тонтонскому мосту, я внезапно почувствовала… такую сонливость. Лишь около минуты я думала, что вот закрою ненадолго глаза и отдохну, а потом… потом…

— Это? — он повел рукой вокруг.

Она кивнула.

— У меня то же самое, — откликнулся он. — Что за дрянью по нам шибануло? По нам, и по всем, и по всему? Хотя выходит, нам повезло. Я жив, здоров, в здравом уме, и…

Он не договорил. Но вернулся к изучению непостижимого зрелища. Вид из окна открывался на восток, далеко за реку, на окраины того, что было некогда Лонг-Айлендом и Бруклином, самое что ни на есть знакомое ему зрелище в прежние дни. Теперь же все переменилось до невероятия.

— Сомнений нет, все сметено. Все пропало. Все обратилось в руины, — проговорил Стерн медленно и тщательно, взвешивая каждое слово. — И это не галлюцинация, — он обвел глазами горизонт. Глаза его теперь остро выглядывали из-под кустистых бровищ. Он непроизвольно поднес к груди руку. И тут же вздрогнул от неожиданности.

— Что это? — вырвалось у него. — Ну и ну! У меня бородищи и усищ не меньше ярда! Боже правый! Это у меня-то! А я еще говаривал… — И разразился хохотом. А затем давай дергать себя за бороду с резвостью, которая хлыстом била по нервам его незадачливой служащей. Внезапно он стал серьезен. Ибо впервые заметил, в каком состоянии его спутница.

— Ну дела! Это сколько же времени пролетело, — буркнул он. — Да, мне предстоит заняться вычислениями, справлюсь. Но нельзя, чтобы вы так разгуливали, мисс Кендрик. Это, гм, никуда не годится, сами знаете. Надо, чтобы вы что-то накинули. О небеса, ну и положеньице!

Он попытался стянуть с себя остатки пиджака, но от одного прикосновения они рассыпались и упали. Секретарша успокоила его.

— Не беда, — произнесла она со вполне подобающими скромностью и достоинством. — Мои волосы пока что очень хорошо меня закрывают. Если вы и я только и остались из всех людей на свете, нам не до таких пустяков.

С мгновение он изучал ее. Затем кивнул и стал весьма серьезен.

— Простите меня, — прошептал он, положив руку ей на плечо. Опять повернулся к окну и выглянул.

— Значит, все пропало? — с этим вопросом он явно обращался к самому себе. — Разве что осталось по небоскребу здесь и там. А все мосты и острова — все переменилось. Нигде ни признака жизни, ни звука. Густые леса растут среди руин. Мертвый мир. Если во всем мире так же. И все мертвы, кроме вас и меня.

Они стояли в молчании, пытаясь осознать во всей полноте значение неведомого бедствия. И Стерн в самой глубине сердца уловил некое робкое озарение касательно будущего и обрадовался.

Внезапно Беатрис вздрогнула, негодуя против открывшейся ей реальности.

— Нет, нет, нет! — вскричала она. — Это не может быть правдой. Не должно. Здесь какая-то ошибка. Это не иначе как иллюзия. Или сон. Если все на свете мертвы, как случилось, что мы живы? Откуда мы знаем, что другие мертвы? Разве нам все отсюда видно? Все, на что мы смотрим отсюда, лишь небольшая часть мира. Кто знает, а что если просто надо увидеть что-то, много дальше, и тогда бы мы поняли…

Но инженер покачал головой.

— Полагаю, вам стоит привыкнуть к мысли, что это явь, — ответил он, — и неважно, как далеко простирается взгляд. Но тем не менее не повредит, если мы расширим радиус обзора. Что же, пошли на самый верх, на платформу обозрения. Чем быстрее мы получим новые факты, тем лучше. Эх, если бы еще и телескоп… — он призадумался на мгновение, затем обернулся и зашагал к груде мусора, валявшейся на месте, где когда-то стоял его ящик с инструментами, необходимыми для съемки на местности.

Он упал на разбитые колени. Сгнившая одежда рвалась и крошилась при каждом движении, точно пропитанная водой бумага. Странный, волосатый, запыленный тип на коленях посреди пустой комнаты. Быстро погрузив руки в мусор, он принялся перебирать все, что попадалось, с пылким нетерпением.

— Ага! — вскричал он с торжеством. — Благодарение небу, бронза и кожа сохранились, — он опять встал, и у него в руке Беатрис увидела необычную подзорную трубу.

— Мой уровень, видишь? — с гордостью произнес он, показывая ей прибор. — Деревянного треножника давным-давно нет. Отсутствие фиксаторов, на которых он держался, мало меня беспокоит. Равно как и склянка для спирта наверху. Главное, что сам телескоп кажется нетронутым. Сейчас посмотрим, — говоря это, он протер окуляр и объектив обрывком рукава своего пиджака. От Беатрис не укрылось, что медные трубки изношены и запятнаны прозеленью, но держатся прочно. И линзы, когда Стерн окончил их прочищать, засияли ярко, как прежде.

— Идемте, идемте со мной, — позвал он.

Выбравшись в коридор, он двинулся вперед. Беатрис шла за ним. По дороге она тщательней собрала вокруг себя свое покрывало из волос.

В этом вселенском распаде, на останках мира, так мало, в сущности, значили привычные условности. Вместе, карабкаясь по разбитым ступеням, где заржавевшая сталь виднелась среди распавшегося камня или цемента, они поднимались все выше и выше. Густая паутина преграждала путь. Требовалось ее смахивать. Новые и новые летучие мыши кидались прочь, вереща, когда к ним приближались чужаки. Маленькая пушистая белая сова заморгала на них из темной ниши, а почти на самом верху они вспугнули целую стаю ласточек, которые облюбовали себе для жилья разбитую балюстраду.

И, наконец, несмотря на все непредвиденные происшествия такого рода, они добрались до верхней платформы почти в тысяче футов над землей. Выбрались наружу через останки вращающейся двери, он — впереди, проверяя каждый фут пути, она за ним. И вот они на узкой платформе из красных плиток, окружающей башню. Даже здесь они с возросшим изумлением увидели, что длань времени наложила на все свой отпечаток после таинственного происшествия.

— Взгляните-ка, — указал он. — Мы пока так и не знаем, что все это значит. И не можем сказать, как давно это стряслось. Но, судя по тому, как здесь все выглядит, давнее, чем я предполагал. Смотрите, даже плитки потрескались и крошатся. Такую плитку в свое время считали весьма стойкой. Трава растет в пыли, которую нанесло в трещины. И, смотрите-ка, молодой дуб пустил корни и сдвинул с места несколько плиток.

— Ветер и птицы принесли сюда семена и желуди, — ответила она оторопелым голосом. — Подумать только, сколько времени прошло. Многие годы. Но скажите мне, — ее лоб наморщился от внезапной мысли, — скажите, как мы столько прожили? Я не могу понять. Мы не только не погибли от голода, но и не замерзли насмерть в самые жестокие зимы. Как такое могло случиться?

— Будем считать это пребыванием в анабиозе, пока не добудем факты, если вообще до них доберемся, — ответил он, озираясь в недоумении. — Вам известно, конечно, как жабы, впадая в спячку, сохраняются в камне на целые столетия? Как рыб, натвердо промороженных, опять возвращали к жизни? Ну, и…

— Но мы-то люди.

— Безусловно. Некие неизвестные силы природы могли вдруг взять да и поступить с нами, как с куда менее высокоорганизованными существами, ниже млекопитающих. Не забивайте пока себе голову этими вопросами. Даю вам слово, у нас сейчас достаточно дел, и не стоит пока задавать себе вопросы, как и почему. Все, что мы пока знаем, это что прошел очень большой, поистине невероятный, и неопределенный период времени, а мы остались живы. Остальное может подождать.

— И как много времени, как вы примерно оцениваете? — с тревогой спросила она.

— Невозможно сказать с ходу. Но, пожалуй, это нечто чрезвычайное. И, вероятно, дольше, чем я или вы подозреваем. Взгляните, к примеру, как все вокруг пострадало от непогоды, — он указал на массивные каменные перила, — видите, в каком они состоянии?

И в самом деле, целый участок упал внутрь. Его обломки валялись в беспорядке, завалив южную часть платформы. Бронзовые поперечины, которые хорошо помнил Стерн, по две на каждом углу, наклоном внутрь, поддерживавшие перила, теперь истончились и держались на честном слове. А сами перила изломались, искривились вследствие смещения каменных блоков, между которыми, проделывая свою разрушительную работу, пробивались трава и ползучие растения.

— Осторожно, — предупредил Стерн, — не вздумайте опереться о какой-либо из этих камней, — он удержал ее твердой рукой, когда она с пылким любопытством устремилась вперед к перилам. — Даже не приближайтесь к краю. Там все наверняка сгнило и внизу образовались пустоты. Держитесь ближе к стене, — он пристально обследовал взглядом это место. — Каменная облицовка давно сказала прости-прощай, — заметил он. — Но, насколько мне видно, стальной каркас более-менее держится. И не дает всему прочему развалиться окончательно. Вероятно, я скоро смогу приблизительно рассчитать дату катастрофы. Но пока что давайте-ка называть ее Икс и на этом успокоимся.

— Год Икс, — прошептала она едва слышно. — О небо, неужели я такая старая?

Он не дал ответа, а только заботливо привлек ее к себе, меж тем как теплый летний ветер летел себе к морю и дальше над искрящейся протяженностью залива, один неизменный среди всеобщего разрушения. На этом ветру так искушающе заволновались ее тяжелые и густые волосы. Он ощутил, как их шелк ласкает его полуобнаженное плечо, и кровь у него за ушами забилась с необычной силой. Теперь дремота первых мгновений пробуждения начисто пропала. Стерн не чувствовал себя больше слабым или разбитым. Напротив, никогда еще жизнь с таким теплом и полнотой не двигалась по его сосудам. Присутствие женщины заставляло его сердце стучать тяжелей, но он закусил губу и отогнал от себя всякую неподобающую мысль. Только рука его несколько напряглась вокруг ее тела, приникшего к нему так тепло и чарующе. Ибо она от него не отпрянула. Она нуждалась в его защите, как всегда с самого начала мира женщина нуждалась в мужчине. А ей казалось: что бы ни случилось, его сила и надежность не подведут. И, несмотря ни на что, она не могла в тот миг найти в своем сердце ощущение несчастья. И хотя не так-то много времени прошло после пробуждения, начисто исчезло осознание их прежних отношений работодателя и работника. Сосредоточенный на себе, вежливый, но неприступный инженер исчез. Теперь в его прежней наружной оболочке жил и дышал совсем иной человек, молодой мужчина, полный сил и воли к жизни. Все остальное начисто смыло и унесло прочь.

Женщина тоже стала другой. Была ли эта сильная женщина с пылким взглядом, полная отваги, робкой стенографисткой с тихим голоском, которую он помнил, занятая только своей машинкой, ящиками с карточками и копиркой? Стерн не решался сосредоточить мысли на ее преображении, едва ли он вообще смел обращать на это внимание. Чтобы отвлечься и разрядить обстановку, которая его угнетала, он занялся настройкой своего геодезического телескопа. Повернувшись спиной к башне, он всецело предался изучению умершего и погребенного мира так далеко внизу. И вскричал в удивлении:

— Истинная правда, Беатрис! Все снесло. Не осталось ничего, совсем ничего, никаких признаков жизни. Везде, насколько позволяют рассмотреть эти линзы, полное разрушение. Мы совсем одни в целом свете, только вы и я, и все принадлежит нам!

— Все наше?

— Все. Даже будущее. Будущее рода людского.

Внезапно он почувствовал, как она дрожит с ним рядом. Он взглянул на нее, и великая нежданная нежность охватила его, он увидел назревающие в ее глазах слезы. Беатрис закрыла лицо руками и склонила голову. Полный необычного чувства, Стерн мгновение смотрел на нее. Затем в молчании, осознав бесполезность любых слов, понимая, что в обстоятельствах, когда в итоге некоего великого бедствия сгинул весь род людской, никакое привычное поведение не может чего-то значить, он просто-напросто обнял ее. И здесь, наедине с ней, высоко над опустевшим миром, в чистом воздухе, почти на небесах, он успокоил ее словами, доселе ни разу не приходившими ему в голову.

Вскоре Беатрис собралась с духом. Ведь, хотя скорбь и ужас все еще тяготили ее душу, она понимала, что сейчас не время поддаваться слабости, ведь тысяча всяких дел требовала немедленного внимания, если уж их две жизни избежали всеобщей смерти.

— Ну-ну, — твердо и доброжелательно произнес Стерн, — я хочу, чтобы и вы получили полное представление о том, что случилось. Отныне вы должны знать все и делить все со мной. — И, взяв девушку за руку, он повел ее по осыпающейся и ненадежной платформе. С предельной осторожностью они обследовали три стороны платформы, куда сохранился доступ. Они вглядывались в панораму города с высоты этого невероятного мавзолея цивилизации. И то и дело дополняли увиденное с помощью телескопа. Нигде, как он уже говорил, не угадывалось ни малейшего, сколько-нибудь различимого признака жизни. Ниоткуда не поднимался дымок, нигде не раздавалось даже самого слабого звука. Мертвый город лежал меж рек, где теперь не белело в солнечных лучах ни паруса. Ни один буксир не пыхтел деловито, выпуская завитки пара, ни один лайнер не отдыхал на якоре и не поворачивал медлительный нос в сторону океана. Побережье Джерси, Бронкс и Лонг-Айленд[3] раскинулись внизу, скрытые густой чащей из хвойных и дуба. Разве что там да сям насмешливо торчали похожие на скелеты стальные каркасы. Острова гавани тоже покрывала густая растительность. На Эллисе не осталось и признаков иммиграционной службы. Начисто исчез Замок Уильям. И с мгновенным приливом горечи и боли Беатрис обнаружила, что Свобода больше не вздымает ввысь свой бронзовый факел. Если не считать черной бесформенной массы, выдающейся над верхушками деревьев, огромного дара Франции более не существовало. Вдоль самого берега среди беспорядочно рассыпанных обломков повсюду угадывались горестные останки доков и причалов да там и сям колыхались корпуса полузатопленных судов. И даже эти погибшие корабли стали пристанищем и опорой для густой свежей растительности. А деревянные пароходы, баржи и шхуны полностью исчезли. Телескоп являл только одинокую покачивающуюся стальную мачту то там, то тут, точно руку, в безмолвии воздетую к небесам и не получающую никакого знака свыше.

— Смотрите-ка, — произнес Стерн. — Почти все здания в городе осыпались или упали, загромоздив улицу. Можно себе представить, каково было бы пробираться через такие завалы! И вы заметили, что парк почти не угадывается? Деревья повсюду так разрослись, что поди угадай, где он начинается. Наконец-то природа посчиталась с человеком.

— Да, ей удалось победить полностью и окончательно, — откликнулась Беатрис. — Те более чистые линии зелени, как я полагаю, это крупные улицы. Глядите, они уносятся прочь, точно ленты зеленого бархата.

— Везде, где есть за что уцепиться корню, мать природа опять подняла свои флаги. Гм. А это что?

С мгновение они тщательно вслушивались. Откуда-то из дальнего далека до них донесся протяжный вопль, могучий и жуткий.

— О, значит, все-таки там есть люди, — пролепетала Беатрис, схватив руку Стерна. Он рассмеялся.

— Едва ли. Судя по всему, вы не представляете себе, на что похож волчий вой. Я тоже не знал его, пока не услыхал на берегах Гудзонова залива минувшей зимой. То есть минувшей плюс Икс. Не очень-то приятный звук, не так ли?

— Волки? Они теперь тут? Тут водятся?

— Почему бы и нет. Вероятно, на острове теперь развелась всякого рода дичь. У матери природы всегда что-то такое в запасе, знаете ли. Но будет вам, будет, сейчас не стоит беспокоиться. Мы в безопасности. Пока что. Времени достаточно, об охоте подумаем позже. Давайте-ка проберемся на ту сторону башни и посмотрим, что оттуда видно.

Она молча повиновалась. Вместе они пробрались на южную сторону платформы, преодолев опасные каменные завалы. И стали передвигаться с крайней осторожностью, опасаясь, как бы опора не подвела их и как бы оба, сорвавшись с этой высоты, не полетели вниз вместе со строительным мусором.

— Смотрите-ка, — опять указал Стерн. — Вон та длинная зеленая полоса не иначе как Бродвей. Теперь Арденнский лес, да и только. — И он обвел рукой широкую дугу. — А видите вон те стальные клетки, далеко-далеко, совсем крошечные, через которые льется солнечный свет? Узнаете? Это Парк-Роу, Зингер, Вулворт[4] и прочее. А мосты? Взгляните-ка.

Она задрожала от безжалостности зрелища. От Бруклинского моста остались только башни. Наблюдатели, два одиночки на острове в море полного запустения, разглядывали нагромождения обломков, обрушившихся от этих башен у обоих берегов в искрящуюся воду. Прочие мосты, более новые и прочные, еще держались. Но даже с такого расстояния Стерн отчетливо видел без телескопа, что Уильямсбургский мост[5] прогнулся и что дальний пролет моста Блекуэл-Айленд[6] в бедственном состоянии.

— Как жутко, как подавляет все это запустение и хаос, — подумал инженер. — И все-таки даже в подобном плачевном виде как поразительны творения человека! — Внезапно могучий порыв охватил его: неистовое желание восстановить все, что разрушено, все исправить, вновь запустить всемирный механизм, чтобы тот опять исправно заработал. Но тут же при мысли о собственном бессилии горестная улыбка искривила его губы. Казалось, Беатрис тоже не чужд этот его порыв.

— Может ли быть, — прошептала она, — чтобы мы с вами и впрямь остались, точно одинокий страж Маколея[7], на Лондонском мосту в час гибели мира? Мы с вами отсюда и впрямь видим то, о чем так часто говорили пророки и поэты. И впрямь: «Боже, что же с нами случится, если сердце вдруг замрет?» И это навсегда? И сердце мира не оживет больше?

Он не ответил, разве что покачал головой. Но мысли его бежали стремительно. Итак, могут ли они с Беатрис, только они двое, оказаться единственными уцелевшими представителями рода людского перед лицом суровой реальности? Того рода людского, ради преуспеяния которого он делал когда-то столь огромную работу? Не суждено ли им, ему и ей, стать свидетелями заключительной главы долгой, полной страдания и славы, Книги Эволюции? Он слегка вздрогнул и огляделся.

Пока он не применит свой разум к фактам, пока не узнает всю правду и не взвесит ее, ему не следует заниматься слишком тщательным анализом. Он чувствовал, что должен не путаться и не думать. Ибо это путь к безумию.

А она глядела вдаль.

Солнце, садясь, одаряло все небо своим великолепием. Пурпур, золото и алое полосами сменяли друг друга, покоясь над грудью Гудзона. Темно-синие тени пробежали наискось по разрушенному городу с заполонившими его лесами, черными провалами окон и зазубренными стенами, с его тысячами пустот, где осыпались дерево, камень и кирпич, по городу, где когда-то приливы и отливы человеческой жизни непрерывно ревели, следуя своему ритму. Высоко над головой плыло несколько розовых тучек, часть неизменной природы, которая одна только не отталкивала и не повергала в недоумение двух заблудившихся одиночек, двух чудом уцелевших, мужчину и женщину, которых неведомо зачем пощадила судьба. Они были заворожены зрелищем заката над миром, лишенным людей, и на миг оставили всякие попытки судить или постигать. Все внимательней вглядывались они в джунгли, покрывшие Юнион-сквер, в густые лиственные кроны, тянущиеся в направлении прежней Двадцать третьей улицы, лес на Мэдисон-сквер и опустевшую башню, над которой Диана более не поворачивала свой охотничий лук в соответствии с переменой ветра[8].

Они слышали биение собственных сердец. Их вдохи и выдохи стали до странного громкими. Над ними на обломанном карнизе щебетали расположившиеся на отдых ласточки. И вдруг Беатрис заговорила:

— Видите там Флэтайрон-билдинг[9]? Какая безобразная развалина. — Она взяла у Стерна телескоп, отрегулировала его и с минуту взирала на беспорядочную громаду камня и металла. В пятнах, точно кожа прокаженного, стояли стены, откуда сотни блоков свалились на Бродвей, образовав обширный завал. В бессчетных местах наружу выглядывал стальной каркас. Крыша ввалилась внутрь, сокрушив верхние этажи, от которых осталось лишь несколько редких вертикальных металлических прутьев. Взгляд Беатрис обратился к месту, которое она хорошо знала.

— О, отсюда даже видно кое-что внутри контор на восемнадцатом этаже, — заметила она. — Смотрите-ка. — И указала. — Вон та, ближе вперед… Я знала когда-то… — Она резко умолкла. Телескоп заколыхался в дрогнувших руках. Стерн увидел, что она очень бледна.

— Отведите меня вниз, — прошептала она. — Не могу здесь больше оставаться. Нет, не могу. Зрелище этой разоренной конторы. Давайте-ка спустимся туда, откуда ее не будет видно.

Бережно, точно перепуганного малыша, Стерн повел ее вокруг по платформе к дверям, а затем вниз по осыпающимся ступеням и так до того места, полного обломков и пыли, где когда-то располагалась его контора. И там, держа руку на ее плече, стал уговаривать ее не падать духом.

— Послушайте, Беатрис, — сказал он. — Давайте обсудим это вместе, попробуем решить проблему как два разумных взрослых человека. Мы не знаем, что именно случилось, и еще какое-то время не узнаем, пока я не исследую ситуацию. Мы даже не знаем, какой нынче год. Неизвестно, жив ли кто-либо еще где-либо на свете. Но мы все выясним. После того как обеспечим себя всем необходимым на ближайшее время и выработаем какой-нибудь мало-мальски пригодный план существования. Если все прочие исчезли, сметены, стерты начисто, будто надписи мелом на доске, то как слупилось, что мы пережили всех, что бы ни поразило Землю, это пока загадка, много выше нашего с вами понимания.

Он поднес ее лицо к своему, благородному, несмотря на все прихотливые изменения. Он заглянул в ее глаза, словно пытаясь читать у нее в душе, чтобы оценить ее способность поддержать его в трудах и борьбе, которые неизбежно им предстоят.

— На все вопросы рано или поздно найдутся ответы. Как только я установлю точную дату этого ряда явлений, я смогу наметить и решение, не бойтесь. Некий огромный всемирный долг выпал нам с вами, он куда больше и бесконечно важнее, чем что-либо, о чем каждый из нас хоть раз помышлял. И сейчас не следует скорбеть или страшиться. Надо повернуться лицом к этой загадке, разобраться в ней и победить.

И Беатрис улыбнулась ему сквозь слезы с надеждой и доверием. В последних лучах солнца, проникших сквозь оконное стекло, ее глаза были чудо как хороши.

Пока они сидели и беседовали, долго и серьезно, в этом разоренном месте, настал вечер. Их так возбуждало желание знать правду, что они не чувствовали голода и не воспринимали как неудобство отсутствие одежды. Стульев тоже не было. И даже метлы, чтобы подмести пол. Но Стерн не замедлил выворотить мраморную плиту на лестнице. И этой каменной дощечкой, еще достаточно крепкой, чтобы годиться для дела, он очистил один из углов конторы от всякого хлама. Так у них появилось нечто вроде временного лагеря, чтобы приносить туда любую добычу и обсуждать, что нужно делать.

— Итак, — говорил инженер, меж тем как сумерки сгущались, — итак, очевидно, на некоторое время имеет смысл считать это здание нашим штабом. И, насколько я могу прикинуть, случилось примерно следующее. Внезапно какая-то смертельная эпидемия или катаклизм поразили Землю много-много лет назад. То могло быть почти мгновенное нашествие некоего нового и крайне опасного микроорганизма, размножающегося с такой удивительной быстротой, что он опустошил мир в течение дня, еще до того, как люди успели принять хоть какие-то меры или подумать о них. Опять же, дело могло быть и в каком-нибудь ядовитом газе, либо из трещины в земной коре, либо еще откуда-то. Возможны и другие гипотезы, но какова нынче их практическая ценность? Мы знаем только, что здесь, в самой верхней конторе башни, мы с вами каким-то чудом спаслись, отделавшись лишь долгим периодом глубокого анабиоза. Сколь долгим? Богу одному ведомо. Пока что я даже предполагать не могу.

— Судя по всем этим изменениям, — в раздумье предположила Беатрис, — это случилось не меньше ста лет назад. О небо! — И она испустила негромкий ехидный смешок. — И что, мне сто двадцать четыре года? Подумать только!

— Нет, пожалуй, больше, — ответил Стерн. — Но отложим пока вопрос о времени. Мы не можем решить его сейчас. Не можем решить и другие вопросы. Например, насчет Европы и Азии и остального мира. Что с Лондоном, Парижем, Берлином, Римом и всеми прочими городами, с другими странами, все ли их постигла та же участь, мы просто не знаем. Все, что у нас есть, это чувство высокой вероятности, что жизнь, точнее, человеческая жизнь, угасла повсюду, не считая нас в этой комнате. Иначе, не кажется ли вам, люди нашли бы дорогу обратно и вернулись бы в Нью-Йорк, где все их несметные сокровища, похоже, сгинули, и… — Он резко умолк. Вновь где-то вдалеке послышался слабый, отраженный эхом рев. Что это? Где-нибудь обрушилась стена? Голодный зверь почуял добычу? Никаких догадок. Но Стерн улыбнулся.

— Полагаю, — заметил он, — ружья будут первым, что я стану искать. Теперь можно хорошо поохотиться внизу, в джунглях на Пятой авеню или на Бродвее. Вы умеете стрелять? Нет? Что же, я вас быстро научу. Нам обоим теперь понадобится много чему учиться. Бесконечно многому.

Он поднялся со своего места на полу, прошел к окну и стоял с минуту, вглядываясь во мрак. Затем внезапно обернулся.

— Да что со мной такое? — воскликнул он с раздражением. — Какое я имею право стоять здесь и рассуждать, если меня ждет столько работы? Нужно немедленно ею заняться. Сейчас же. Так или иначе, я должен найти пищу, одежду, инструменты, оружие. Уйму всякой всячины. И прежде всего воду. А я тут о прошлом гадаю, ну что я за болван.

— Вы… вы не бросите здесь меня одну? Ночью? — с запинкой спросила она.

Стерн словно не слышал ее — так сильно захватило его желание действовать. Он начал расхаживать туда-сюда, оступаясь и спотыкаясь о всякий хлам, весьма примечательный персонаж в своих лохмотьях и с гривой и бородой патриарха, смутно видимый в слабом свете, все еще проникавшем в окно.

— Среди всех этих развалин внизу, — сказал он наполовину себе самому, — в этих обширных скоплениях руин, которые когда-то назывались Нью-Йорком, несомненно, достаточно всяких полезных вещей должно оставаться нетронутыми для наших нехитрых нужд. Достаточно, пока мы не попадем за город, на простор, и сможем сами выращивать там пищу!

— Не уходите, — взмолилась Беатрис. Она тоже встала и протянула к нему руки. — Не уходите, пожалуйста. Мы можем как-нибудь перебиться до утра. Я, по крайней мере.

— Нет, нет, ничего подобного. Внизу в магазинах и на улицах я вполне могу кое-что найти. Кто знает.

— Но вы безоружны. А на улицах, там, в лесу… чего доброго…

— Слушайте! — внезапно велел он. — Сейчас не время колебаться или проявлять слабость. Я знаю, вы сможете вынести свою долю всего, что нам придется перенести, одолеть или совершить. Так или иначе, я должен позаботиться о вашем благополучии. Пища и питье нужны немедленно. У меня свои правила. С чего вы решили, что я позволю вам, даже в течение ночи, испытывать голод и жажду, спать на цементе и все такое? Если так, вы ошибаетесь. Нет, вы должны дать мне час или два. За это время я что-то сделаю для начала.

— Целый час?

— Скорее, два, это реальнее. Обещаю обернуться в течение этого срока.

— Но, — и ее голос слегка задрожал, — но что, если волк или медведь…

— О, я не настолько безрассуден, — возразил он. — И не собираюсь высовываться на улицу до утра. Моей мыслью было попытаться найти что-нибудь существенное прямо в этом здании. Оно само по себе город. Или было им. Конторы, склады, магазины — все прямо здесь, в одном месте. Вероятно, у меня не много времени отнимет спуститься и поискать что-нибудь для вас. Теперь, когда отступили первое потрясение и изумление, мы не можем продолжать в том же духе, знаете ли. Гм. Одетые, как бы сказать, в столь исключительно примитивные наряды!

Она молча поглядела на его неясный силуэт в сумерках. Затем протянула руку.

— Я тоже иду, — бесхитростно заявила она.

— Лучше останьтесь. Здесь безопасней.

— Нет. Я иду.

— Но если там опасно?

— Неважно. Возьмите меня с собой.

Он подошел к ней. Взял ее руку и молча сжал. Так они стояли с мгновение. Затем он решительно произнес:

— Самое первое — это свет.

— Свет? Как вы можете обеспечить свет? В целом мире, поди, и спички не осталось.

— Знаю. Но есть кое-что другое. Вероятно, мои колбы и пробирки для химических опытов не тронуты. Стекло практически неподвластно времени. И, если не ошибаюсь, какая-то стеклянная посуда лежит в этой куче мусора у окна.

Он оставил ее в недоумении и опустился на колени среди всякого хлама. Некоторое время он молча ворошил трухлявые, гнилые деревяшки и ржавые железки, то, что осталось от его химического набора. И вот воскликнул: «Ага! Вот одна! А вот и другая! Мне явно везет. Гм, не стоит удивляться, если я найду почти все!» Один за другим он извлек из хлама десятка два сосудов из толстого матового стекла. Некоторые оказались разбиты, вероятно ударом, когда упали вместе с ящиком, но немалая часть осталась целой. Среди них оказалось два особенно важных. При последних остатках света из окна и на ощупь Стерн сумел распознать выгравированные на них символы P и S.

— Фосфор и сера, — пояснил он. — О чем еще я мог бы просить? Спирт тоже имеется, герметически запечатанный. Недурно, а?

Беатрис наблюдала за ним с безмолвным восхищением, а он призадумался на миг. Затем принялся за работу.

Сперва он взял кусок поддавшегося коррозии металлического каркаса ящика, стальную полосу около восемнадцати дюймов длиной, местами хрупкую, но все же достаточно крепкую для его целей. Оторвав кое-какие тряпки от рукава пиджака, он скатал из них шарик размером со свой кулак. И вокруг шарика обернул металлическую полосу, так что она стала одновременно фиксатором и рукоятью. С известной трудностью он извлек стеклянную затычку из горлышка бутылочки со спиртом и пропитал спиртом тряпки. Затем на чистом участке пола рассыпал небольшое количество фосфора и серы.

— Все это чепуха насчет добычи огня трением, — с восторгом заметил он. — Я тоже пробовал, и, полагаю, лишь в книгах белый человек в этом преуспевает. Но таким способом, видите ли, проще простого.

Весьма умеренное трение с помощью кусочка дерева из обломков двери позволило зажечь фосфор. Стерн бросил туда и несколько кусочков серы. Затем, кашляя от едкого дымка, поднявшегося над брызжущим голубым огоньком, поднес к нему свой пропитанный алкоголем факел.

Внезапно возник огненный шар, бесцветный и ясный, дававший не очень надежный свет, но все же развеявший густую тьму. Этот свет озарил вдохновенное лицо Стерна, длиннобородого и запыленного, склонившегося для проведения решающего опыта. Пристально наблюдая за шефом, Беатрис ощутила прилив нового волнующего доверия и оптимизма. До нее дошло, насколько инженер изобретателен, и теперь она в глубине сердца не сомневалась, что, хотя весь мир и обратился в руины, все же ее спутник позаботится о том, как бы им не пропасть. Но у Стерна не было времени ни на что, кроме вопросов чисто практических. Он поднялся с пола, держа факел в одной руке, а бутылочку со спиртом в другой.

— Идем, — предложил он и поднял факел повыше, освещая путь. — Вы все еще полны решимости идти?

Вместо ответа она кивнула. Ее глаза заблестели в таинственном свете. И вот вместе, он впереди, они покинули комнату и двинулись по захламленному коридору, выступив в свое исследовательское путешествие навстречу неведомому.

Никогда прежде ни один из них не понимал, что, собственно, означает сорок восемь этажей. Ибо все воспоминания об этой высоте связывались с плавно скользящими лифтами, которые доставляли их наверх и вниз, и это казалось пустяком. В ту ночь, однако, учитывая разбитые ступени и заваленные обломками коридоры, зловещую тьму, которую их факел едва развеивал, они явственно осознали, каково это. Каждые несколько минут пламя сникало, и Стерну требовалось капнуть еще спирта, держа бутылочку аккуратно над огнем, дабы избежать взрыва. Задолго до того, как они добрались до первого этажа, Беатрис одолела усталость и успели истерзать бесчисленные страхи. Каждый черный дверной проем, зиявший на пути, вызывал воспоминания о жизни, которая здесь иссякла, о смерти, которая теперь властвовала повсеместно. От каждого угла, каждого закоулка и щели веяло минувшим и странной трагедией, которая за такое короткое время стерла человечество с лица земли. «Как мать стирает молоко с губ ребенка». И Стерн, хотя он произносил мало, только указания Беатрис и обычные в таких случаях предостережения, тоже ощутил мрачные чары этого места, хотя и был не поэт, а лишь человек сурового и практического труда. И все же он чувствовал, что, будь ему дарована такая способность, он сложил бы эпос смерти, который превзошел бы творения Гомера и Вергилия.

То и дело в коридорах и на лестнице они натыкались на загадочные кучки пыли, отличавшиеся любопытным и причудливым рисунком. Сперва они озадачивали Стерна, но вот, склонившись, он пошевелил одну из них рукой. И то, что ему открылось, побудило его отпрянуть со сдавленным возгласом.

— Что это? — воскликнула, испугавшись, его спутница. — Скажите мне.

Но он, поняв суть своего открытия, ибо в этой странной кучке оказались человеческие резцы и золотые коронки, быстро выпрямился и попытался улыбнуться.

— Да ничего, ровным счетом ничего, — ответил он. — Идемте, нечего терять время. Если мы намерены обеспечить себя хотя бы немногим необходимым, прежде чем кончится спирт, надо спешить дальше.

И вперед, вниз, все дальше и дальше вел он ее по темным руинам, которые даже не откликались эхом на поступь их босых ног. Точно робкие призраки, они бесшумно продвигались по зловещему лабиринту, по местам, к которым вполне применимы слова Кольриджа о «пропастях, безмерных для людей», настолько жуткое впечатление производили эти пустынные проходы. Наконец, проведя целую вечность в утомительных трудах, они добрались, сами тому не веря, до руин некогда прославленной и прекрасной аркады, бежавшей от Мэдисон-авеню к площади.

— О, как ужасно! — вырвалось у Беатрис, и она отпрянула, едва они спустились по лестнице и попали на новую сцену хаоса, тьмы и смерти. Там, где когда-то давно под сводами тянулась тропа света, жизни и красоты, богатства и роскоши, славившая достижения цивилизации, их нехитрый свет открыл новый ужас. Факел — слабый блуждающий огонек в окружавшей их тьме — дал им лишь намеки: здесь упавшая колонна, там груда массивных обломков рухнувшей части потолка, еще дальше зияющая брешь в стене.

Они карабкались и перебирались через всю эту неразбериху и миновали немало причудливых горсточек праха, значение которых Стерн постарался не объяснять Беатрис. С неимоверными усилиями они все же продвигались вперед.

— Нам нужно больше света, — заметил вдруг инженер. — Здесь надлежит развести костер. — Недолго думая, он собрал внушительную охапку топлива, выдрав его из дверных и оконных проемов аркады, и поджег ее, положив посреди пола. Вскоре неяркое и нестойкое свечение окрасило стены и принялось бросать тени, огромные и зловещие, насмешливо заплясавшие посреди разора и запустения. К удивлению Стерна и Беатрис, многие стеклянные витрины аркады сохранились. Они таинственно заблестели, отражая пламя, а двое уцелевших между тем медленно двинулись дальше по проходу.

— Смотри-ка! — указал Стерн. — Видишь все эти разрушенные лавки? Вероятно, почти все там никуда не годится. Но должно остаться хоть что-то, что мы можем использовать. Вон впереди слева почтовое отделение. Представь себе миллионы настоящими деньгами, золото и серебро в этих сейфах и по всему городу в банках и подземельях. Миллионы. Биллионы. Бриллианты и прочие драгоценные камни — поистине фантастическое богатство. Но теперь хороший запас воды, немного хлеба, мясо, кофе, соль и прочее, а также две постели, ружьишко или два и кое-какие инструменты оказались бы для нас много дороже!

— И еще одежда, — подхватила Беатрис. — Нынче простая хлопковая ткань стоит миллион долларов дюйм.

— Верно, — согласился Стерн, оглядываясь в изумлении. — И я отдал бы бушель бриллиантов за бритву и ножницы. — Он мрачно улыбнулся, поглаживая свою невероятную бороду. — Но будет об этом. Утром нам более чем хватит времени поглазеть вокруг и обсуждать то да се. А сейчас у нас есть конкретная цель. Не будем отвлекаться.

И они приступили к поиску предметов первой необходимости здесь, в этом склепе цивилизации в неясном свете костра и своего тряпичного факела. Проникнув в десять или двенадцать лавочек аркады, они так и не нашли одежды, одеял или какой-либо ткани, которой можно было бы воспользоваться, чтобы укрыться или подстелить ее. Все, когда-либо кем-либо сотканное, либо рассыпалось в прах, либо стало слишком хрупким для того, чтобы послужить уцелевшим. Но вот им подвернулась лавка меховщика, и они вступили туда с нетерпением. С заржавленных металлических крюков по-прежнему свисали куски шкур, изъеденных молью, продырявленных, готовых развалиться от малейшего прикосновения.

— Все это попросту никуда не годится, — оценил положение Стерн. — Но, возможно, здесь отыщется что-нибудь еще?

Они тщательно обыскали лавку, как и все вокруг, пребывавшую в чудовищном беспорядке, над которым словно насмехался все еще видневшийся в витрине золотой лист с надписью: «Ланге. Импорт. Последняя мода». На полу Стерн обнаружил еще три из тех особенных кучек пыли, которые остались от людей, горестное напоминание о виде разумных существ, сгинувших давным-давно. Да что у него теперь с ними общего? Их останки его даже не оттолкнули. Внезапно Беатрис испустила крик торжества:

— Смотри! Сундук!

Да, не что иное, как сундук, стояло перед ними: кедровый ящик, рассохшийся и потрескавшийся, вздувшийся, но сохранивший свои формы. Медные оковки и замок и поныне ясно виднелись в свете факела, который поднес к сундуку инженер, пусть их тронули прозелень и ржавчина за эти невероятно долгие годы. Одного усилия могучих рук Стерна оказалось достаточно, чтобы перевернуть сундук. И, опрокинувшись, тот развалился, стал грудой изъеденных червями щеп, окутанных облачком трухи. Наружу выкатились меха. Великое множество. Черные, желтые, в полоску, шкуры гризли, барса, рыси и даже бенгальского тигра.

— Ура! — вскричал инженер, подхватив первый, второй, а затем и третий. — Почти нетронуты. Некоторые небольшие изъяны не в счет. Теперь у нас есть одежда и постели. Каково? Может, это слишком тепло для нынешней погоды, но нам выбирать не приходится. Как тебе понравится такое? — И он накинул на плечи Беатрис тигровую шкуру. — Великолепно, — изрек он, отступив на шаг-другой и подняв факел, чтобы лучше ее разглядеть. — Если я найду большую золотую фибулу, чтобы скрепить это у плеча, вы будете точь-в-точь как царица джунглей. Разве что великолепней.

Он попытался рассмеяться своим словам, но веселье вышло натужным, ибо к нему не располагала обстановка. Но необычный наряд подчеркнул красоту женщины и придал ей первозданный варварский оттенок. Ее серые глаза ярко сияли в свете факела. Чистые, глубокие и суровые, они глядели на инженера. Чудесные волосы, в беспорядке разбросанные поверх рыжего в темную полосу наряда, волнующе с ним контрастировали. Ее безупречное тело, теперь полускрытое, наводящее на мысли о дриадах и прочих языческих образах, воспламенило в инженере атавистическую страсть. С мгновение он не посмел изречь ни слова, а лишь вновь склонился над обломками сундука и продолжил поиски. Его внимание привлекла шкура полярного медведя. Он отобрал ее. Бросив ее себе через плечо, он встал.

— Пошли, — произнес он, приложив усилие, чтобы голос прозвучал тверже. — Пошли, нам пора. Света надолго не хватит. А нам нужно найти еду и питье, прежде чем спирт иссякнет, для нас сейчас важнее всего практические вопросы, что бы и как ни обернулось. Идем.

Судьба им благоприятствовала. В том, что осталось от маленького бакалейного киоска ближе к концу аркады у почтового отделения, они наткнулись на ряд съестных припасов в стеклянных банках. Консервы в жестянках давным-давно сгинули. Но неподвластное времени стекло сохранило самые отменные фрукты и овощи, мелко наструганную говядину и прочее в превосходном состоянии. А что еще лучше, они отыскали упаковку с минеральной водой. Сама упаковочная клеть рассыпалась прахом, но четырнадцать бутылок с водой были как новенькие.

— Положи три или четыре в мой мех сюда, — распорядился Стерн. — А теперь эти банки. Вот так. Завтра спустимся и все приберем. А пока что нам достаточно. Что же, пошли опять к лестнице. — И они двинулись в обратный путь.

— А костер ты так и оставишь? — спросила Беатрис, когда они проходили середину аркады.

— Да, он не может причинить вреда. Здесь ему не распространиться, вокруг только старый металл и цемент. Кроме того, потушить его — много мороки.

Они покинули это унылое место и начали изнурительный подъем. Не менее полутора часов прошло, пока они не вернулись к себе. Оба устали до предела. Прежде чем они поднялись чуть более чем наполовину, иссякла последняя капля спирта. Последние несколько сот футов пришлось одолевать медленно, осторожно, на ощупь, в неверном свете неполной луны, проникавшем сквозь паутину на окнах или бреши в стенах.

Наконец, ибо все однажды приходит к концу, измотанные и почти бездыханные, они отыскали свое убежище. И вскоре, облаченные в наряды дикарей, сели ужинать. Аллан Стерн, инженер-консультант, и Беатрис Кендрик, стенографистка, ныне король и королева владений, охвативших, как они боялись, весь белый свет, сидели вместе у маленького огонька из гнилых деревяшек, мерцавшего на разрушенном полу. Они ели руками и пили из горлышка без стеснения. И предавались странным рассуждениям, мечтам, проектам, то развивая мысль ровно и отрешенно, а то вдруг, чуть повысив голос от волнения, внезапно вырвавшимися сбивчивыми словами. Так прошел час. Ночь сгустилась вокруг, ведя их к новому дню. Огонь поник и угас, они мало что могли в него подбросить. Луна зашла. Ее бледный свет все слабел и слабел, пробегая по захламленному полу. И наконец, Стерн у себя в кабинете, а Беатрис в приемной завернулись в меха и устроились на ночлег. Несмотря на многолетний транс, из которого они лишь недавно вынырнули, их сморила необычайная усталость. И все же долго после того, как Беатрис крепко уснула, Стерн лежал, одолеваемый необычными мыслями, пылкими и страстными, здесь, в непроницаемой тьме.

Инженер пробудился еще до рассвета, бодрый и энергичный. Теперь в лучах утреннего солнца, перед лицом тысячи трудностей и сложностей, обступивших их со всех сторон, он отстранил от себя все грезы, причуды и желания. Как и подобает человеку науки, он сосредоточился на самом неотложном и практическом.

«Беатрис на какое-то время здесь в полной безопасности, — подумал он, взглянув на нее, спящую безмятежно, как дитя, уютно завернувшись в тигровую шкуру. — Мне надо выйти самое меньшее на два-три часа. Надеюсь, она так и проспит до моего возвращения. А если нет, то что?»

Он поразмыслил с мгновение, подошел к пепелищу вчерашнего костерка, подобрал головешку и написал большими округлыми буквами на ровном участке стены: «Скоро вернусь. Все в порядке. Не беспокойтесь». Затем покинул контору и начал долгий, утомительный спуск на уровень земли. Теперь то, что там осталось от былых времен, видимое более отчетливо в брезжащем рассвете, казалось куда более гнетущим и тревожащим. Будучи сызмальства крепким и телом, и духом, он не мог не содрогаться при виде бессчетных следов внезапной и безжалостной смерти, представших ему повсюду. Везде лежали горстки праха, здесь с зубами, там с кольцом или еще каким украшением. Он видел их в течение всего своего пути вниз по лестнице, в каждом помещении, в какое ни заглядывал, и в самом низу, во ввергнутой в хаос аркаде. Но едва ли имело смысл сейчас на этом сосредоточиваться. Его звали жизнь и работа, чувство долга было сильнее, чем скорбь о погибшем мире или даже изумление и потрясение трагедией, которая столь таинственно обрушилась некогда на Землю. И, прокладывая себе путь посреди следов всеобщего разрушения, инженер обсуждал ситуацию сам с собой. «Прежде всего вода, — думал он. — Мы не можем полагаться на запас в бутылках. Конечно, тут у нас целый Гудзон. Но он соленый, и, пожалуй, даже чересчур. Надо бы найти источник чистой пресной воды где-нибудь неподалеку. Это самое главное, если мы хотим выжить. Есть консервы, и я смогу добыть какую-никакую дичь, так что еды предвидится достаточно на первое время. Но воду нужно отыскать. И немедленно». И все же, благоразумный скорее ради Беатрис, нежели ради себя, он решил, что не стоит выбираться немедленно и безоружным в новый одичавший мир, о котором он пока не располагал мало-мальски достоверными знаниями. Некоторое время он искал какое-нибудь оружие. «Мне нужен топор. Да, для начала топор, — сказал он. — Ничто так не важно для человека в диком краю. Где бы его разыскать? — Призадумался на миг. — А! В подвале! Пожалуй, мне вполне удастся определить, где там ремонтная мастерская, кладовые или что еще. И, конечно, в такого рода месте должны быть инструменты». Сняв медвежью шкуру, инженер приготовился обследовать подземелья.

Ушло более получаса, чтобы хитрыми способами и затратив немало трудов добраться до вожделенного места. Древнюю лестницу вниз он не нашел. Спустившись по одной из шахт для лифта, цепляясь пальцами рук и ног за отверстия металлической сетки и провалы в бетоне, он смог наконец приземлиться в сводчатом подвале, декорированном паутиной, сыром, гулком и мрачном. Некое подобие света проникало сюда из разбитой решетки перехода наверху и сквозь неровную брешь в конце помещения, под которой валялся массивный неровный камень. Как решил инженер, камень свалился с башни и остановился только здесь. И это пробудило в нем новое чувство постоянно присутствующей опасности. В любой миг ночи или дня может стрястись что-либо подобное. «Неусыпная бдительность», — прошептал он себе. Затем, отогнав бесполезные страхи, приступил к насущной задаче. При неясном свете сверху он смог узнать это пропахшее плесенью место. В целом оно оказалось в лучшем состоянии, чем аркада. Первое помещение не порадовало его никакими ценными находками. Но, проникнув во второе через низкую дверь под сводом, он попал явно в один из небольших вспомогательных отсеков машинного отделения. Там обнаружилась батарея из четырех динамо, небольшой насос и осыпавшаяся мраморная панель управления, где сохранилась еще часть устройства с проводами. При виде всей этой драгоценной техники, полуразрушенной и проржавевшей, брови его нахмурились от тоскливого чувства. Инженер любил всякого рода механизмы, всю свою жизнь заботился о них и ими пользовался. И теперь эти жалкие останки, как ни странно, взволновали его куда больше, чем горстки праха на местах, куда упали пораженные внезапной и вездесущей смертью люди. И все же времени на переживания не было.

— Инструменты! — вскричал он, вглядываясь в полутемное сводчатое помещение. — Инструменты. Хоть какие-нибудь. Пока я их не найду, я беспомощен.

Как он ни рылся, а топора в этом помещении не обнаружил, но зато раскопал кувалду. Пусть тронутую коррозией, но вполне годную для дела. И, самое странное, дубовая рукоять почти не пострадала. «Вероятно, древесину пропитали сулемой, — подумалось ему, и, отложив кувалду в сторону, он принялся рыться в пыли в том месте, где когда-то стоял верстак. — А вот и долото. И гаечный ключ. И куча старых ржавых гвоздей. — И он с восторгом осмотрел эти сокровища. — Они значат для меня больше, чем все золото между этим местом и руинами Сан-Франциско», — признался он себе. Больше ничего ценного он в хламе на полу не нашел. Все прочее слишком заржавело, чтобы на что-то годиться. И, убедив себя, что больше тут ничего не осталось, он собрал добычу и подался восвояси. После четверти часа тяжких трудов ему удалось переправить находки наверх в аркаду. «А теперь выглянем-ка наружу!» — разрешил он себе. И, покрепче ухватив кувалду, через беспорядочные нагромождения обломков пробрался наружу. Как бы ни было все вокруг преображено, перемешано, лишено жизни и цельности, затушевано бессчетными годами, он все же узнавал здешние окрестности. Тут когда-то стояли телефонные будки, там было справочное бюро. Чуть дальше он хорошо помнил небольшой изогнутый прилавок, за которым продавали билеты желающим посетить башню. Прилавок тоже стал пылью, а продавец билетов отличной от нее горсткой, более тонкой и светло-серой. Стерн чуть вздрогнул и заспешил дальше. Приближаясь к выходу, он заметил, что множество пучков травы и ползучих побегов укоренились меж плит аркады, разломав и выворотив их, разрушив некогда великолепный пол. А дверной проем заполонила дивная норвежская сосна, выросшая близ него, почти не оставив свободного места там, где когда-то каждый день проходили тысячи мужчин и женщин. Но Стерн одолел и это препятствие, проверяя пол кувалдой, выставленной перед собой, чтобы не провалиться в угольный погреб, если где-то вдруг окажется слабое место. И вскоре целым-невредимым очутился на улице. «Но… Но тротуар? — в изумлении произнес он. — Улица? Площадь?» И остановился, озираясь. Хотя обзор с башни и давал представление о случившихся здесь переменах, но далеко не полное. Стерн все-таки ожидал, что земля сохранит хоть какие-то намеки на человеческую жизнь, и здесь, на улице, останется какое-то напоминание о мегаполисе. Но нет, ничего подобного. Ни единая мелочь не свидетельствовала, что он в центре великого города. Правда, там и сям ему на глаза попадались здания. Сквозь зеленую чащу, подступившую к самым стенам башни, ему удалось разглядеть несколько останков сооружений, высившихся некогда на южной стороне тогдашней Двадцать третьей улицы. Но от самой улицы не осталось и следа: ни от мостовой, ни от тротуаров, ни от бордюра. И даже столь близкое и привычное сооружение, как Флэтайрон-билдинг, теперь полностью скрывала густая чаща. Эту почву словно утрамбовывали и ничем не покрывали. Дубы и сосны разрослись здесь, точно в заповедных лесах штата Мэн, соперничая за место с ясенями и буками. А под ногами инженера, хотя он и стоял у самого здания, густо оплетенного плющом и поросшего папоротниками и кустами, использовавшими каждую расселину, душистый дерн устилали опавшие иглы. Береза, клен, тополь — все уроженцы американских лесов — яростно подпирали друг друга плечами. Судя по состоянию свежей молодой листвы, явно недавно вырвавшейся из почек, была середина мая. Сквозь колышущиеся ветви крохотными яркими вспышками проглядывало солнышко, и яркие пятна падали, дрожа и меняя место, на лесной мох и прошлогодние шишки. Даже на огромных угловатых камнях, лежавших там и сям и, как догадывался Стерн, упавших с башни, мох рос весьма густо, и не один и не два из таких камней раскололи зимние морозы и вездесущие растения. «Как давно это случилось, боже, как несказанно давно!» — вырвалось у инженера, и внезапный страх пробрался в его сердце. Ибо это возрожденное господство природы явило ему куда более могучую силу, нежели любая другая, с какой он сталкивался. Он оглядывался, пытаясь собраться с духом в таком необычном окружении. «Ну, — сказал он себе, — это все равно как если бы некий космический шутник, наделенный сверхъестественным могуществом, подобрал то, что осталось от разрушенного города, и забросил в сердце Адирондакса[10]! Жуть. Невероятно. Сдуреть можно». Испытывая головокружение, он стоял, как во сне, сам на себя не похожий с этой гривой, колышущейся бородищей, в жалких лохмотьях, ибо медвежью шкуру он оставил в аркаде, крепко держа в приподнятой, со вздувшимися мускулами руке закинутую на плечо кувалду. То вполне мог быть дикарь стародавних времен, один из ранних обитателей Британии, скажем в изумлении взирающий на руины какого-нибудь покинутого римского лагеря. Лопотанье белки где-то высоко в ветвях дуба вернуло его к действительности. Вниз по спирали полетело несколько мелких кусков коры и скорлупок от желудей — весьма знакомо по прежним дням. Чуть дальше раздалась гортанная утренняя трель малиновки, несомая в эту сторону душистым ветром. Крапивник, без всякого страха прыгая в каких-то десяти футах от человека, деловито чирикал. Стерн понял, что птичка впервые в жизни видит такое создание и бояться его просто не может. Кустистые брови инженера сдвинулись, когда он наблюдал за маленьким бурым комочком, перепрыгивающим с ветки на ветку на ближайшей сосне. Стерн вздохнул, глубоко, полной грудью. И стал задирать голову все выше. Сквозь густой полог листвы он рассмотрел далекие бирюзовые крупицы, намекавшие на небесный свод. И внезапно, он и сам не понял, с чего, суровые глаза инженера увлажнили слезы, и вот соленая влага побежала, ничем не сдерживаемая, вниз по скрытым в густой растительности щекам.

Слабость, как воспринял это Стерн, одолела его лишь на минуту. Затем, еще полнее осознав, что немедленно нужно посвятить все силы исследованию, он покрепче ухватил кувалду и вступил в чащу на Мэдисон-сквер. Прочь от него поскакал кролик. Змея, шипя, скользнула и скрылась под сенью папоротников. Бабочка, серовато-бурая с охрой, уселась на ветку в солнечном свете и принялась медленно складывать и раскрывать крылышки.

— Гм, да это не иначе как Данаус Плексипус! — сказал себе человек. — Но как странно он изменился. Да, в самом деле, это какой-то особый вариант эволюции. И впрямь порядочно времени промчалось с тех пор, как мы уснули. Пожалуй, куда больше, чем я смел догадываться. Ну и ну. Над этим придется поработать, и лучше начать поскорее.

Но пока что и это стоило отложить, дабы заняться кое-чем весьма насущным. И, раздвигая подлесок, он с треском принялся пролагать себе путь через лес. Он прошел несколько сотен ярдов, когда с губ его сорвался возглас изумления и восхищения.

— Вода! Вода! Как? Ручей так близко? Совсем рядом заводь? Боже мой, вот это повезло, и в самом начале!

И, замерев на месте, с искренней радостью воззрился на воду. Здесь, так близко к громаде полуразрушенной башни, тень которой нависала над лесом, Стерн внезапно набрел на водный поток, прекрасней любого, какой мог когда-либо журчать под тисами Арденн или плескаться под ивами Гесперид. Инженер созерцал близкую по форме к кругу низинку в лесу, обрамленную папоротником и усеянную пурпурными цветами, в глубине которой искрился родник, затененный листьями, прохладный, точно в Элизиуме[11]. И отсюда по руслу, которое вода мало-помалу промыла себе сама, ручей тек, расширяясь, к заводи примерно пятнадцати футов в поперечнике, а затем, перелившись через край, уносился прочь мимо ростков аира и тростников, издающих манящий шелест.

— Вот это находка. — И инженер шагнул вперед. — А это что? Никак след оленя? — Он заметил несколько слабых отпечатков копыт на песчаной кромке. — Великолепно! — И в возбуждении упал на берегу ручья. Склонился над водой. Опустив заросший волосами рот к чистой воде, стал пить огромными глотками. Наконец, вдоволь напившись, он встал и вновь огляделся. И немедленно разразился ликующим смехом.

— Да это никак мой старый приятель, если я только не путаю! — вскричал он. — Этот источник ни больше ни меньше как отдаленный потомок фонтана на Мэдисон-сквер! Но, господи, до чего он изменился! Великолепная была бы тема для статьи в «Анналах прикладной геологии»! Только, увы, никаких анналов больше нет и, что еще печальней, нет читателей.

Он приблизился к заводи.

— Стерн, мальчик, — сказал он себе, — вот тебе и первоклассная купальня!

Мгновение спустя, раздевшись донага, он неистово плескался в воде. Затем основательно поскреб себя от макушки до пят чистым белым песком. Смыл песок. И, когда вновь поднялся минуту-другую спустя, радость жизни переполняла каждую его клетку.

С минуту он высокомерно глядел на тряпки, валяющиеся близ водоема. Затем, крякнув, отпихнул их ногой. «Полагаю, можно обойтись без этой дряни, — пробормотал он, — медвежьей шкуры там, в здании, будет достаточно». Он подхватил кувалду и, мощно, с облегчением вздохнув, двинулся к башне.

— Ах, до чего это было прекрасно, — произнес он. — Я словно помолодел на десять лет. На десять, но сколько мне стукнуло? Икс минус десять равно…

Шагая по упругому мху и сосновым иглам, он в раздумье погладил бороду.

— А теперь вот бы постричься и побриться! — заметил он. — Ну а почему бы и нет? То-то для нее неожиданность будет.

Утвердившись в этой мысли, он ускорил шаги и вскоре опять был у прохода, где выросла норвежская сосна. Но входить не стал, а вместо этого повернул направо. Пробираясь по лесу, карабкаясь через упавшие колонны и разбитые каменные блоки, вспугнув выводок длиннокрылых куропаток, раздвигая кусты, густо росшие у основания стены, он перемещался вдоль того, что некогда было Двадцать третьей улицей. Никаких признаков мостовой, никаких трамвайных путей, ничего, кроме признаков обветшалых развалин, выстроившихся на той стороне. Пробиваясь вдоль подножия Метрополитен, он высматривал руины скобяной лавки. И только перейдя бывшую Мэдисон-авеню и одолев еще около ста ярдов по ходу Двадцать третьей улицы, он нашел то, что искал.

— А, — произнес он вдруг, — а здесь кое-что есть.

И, перевалив через гряду поросшего травой мусора, из которого торчали два битых временем железных колеса, очевидно оставшихся от древнего трамвая, спустился к зияющей норе в том месте, где провалился тротуар, и через нее попал внутрь магазина.

— А здесь есть чем поживиться, несомненно, есть, — решил он, тщательно осмотрев место, — и если это не бывшее заведение Корнера и Брауна, то я не я. Тут должно было что-то сохраниться. А тебе тут что надо? — И, поспешно подобрав камень, запустил им в гремучую змею, начавшую издавать сухой и скрипучий стук с бывшего прилавка. Змея исчезла, а камень, отскочив, разбил стекло. Стерн развернулся с радостным возгласом. Ибо увидел у задней стены магазина стародавнюю витрину, внутри которой уловил тусклый отблеск металла. Стерн устремился вперед, споткнувшись об отвалившийся порог, поросший мхом и травой. Там в витрине, сохраненные, подобно артефактам Древнего Египта, которые попали в музеи две-три тысячи лет спустя, инженер увидел бесценные сокровища. И весь впал в дрожь от неистового восторга. Один удар кувалдой, и стеклянная преграда рухнула. Дрожа от возбуждения, он отбирал то, в чем более всего нуждался.

— Теперь я понимаю, — сказал он себе, — почему новозеландцы приняли от капитана Кука обручи от бочек и отказались от наличных. Здесь то же самое. За все деньги в городе не увидишь ржавого ножичка, — и схватил поддавшееся коррозии лезвие, вправленное в роговую рукоять, пожелтевшую с годами. Затем с воодушевлением продолжил охоту. Пятнадцать минут спустя он завладел также ножницами, двумя каучуковыми гребнями, еще одним ножом, револьвером, автоматом, несколькими пригоршнями боеприпасов и бутылью «Космоса». И сложил все это в бесформенный и потрепанный, пораженный гнилью гладстоновский портфель, извлеченный из угла, где валялась среди кучи хлама разбитая стеклянная табличка «Кожаные товары».

— Полагаю, я добыл достаточно для первого раза, — решил он, куда в большем волнении, чем если бы обнаружил жилу, изобилующую отборными бриллиантами. — Да, начало положено. А теперь что-нибудь для Беатрис.

Радостный, как школьник с полным карманом выигранных шариков, он выбрался из руин магазина и двинулся обратно к башне. Но едва прошел сотню футов, как внезапно отпрянул, испустив резкий крик тревоги. У его ног, на самом виду, под молодым кленовым сеянцем, лежало нечто, от чего его пробрало ледяным холодом. Он подхватил этот предмет, уронив свою кувалду.

— Что? Что? — пролепетал он, взирая на свою находку расширенными, непонимающими глазами. — Боже милосердный, да как это? Да что это? — вскричал он. Ибо держал на ладони не что иное, как широкий и толстый кремневый наконечник копья.

Стерн взирал на зловещую находку с куда большим беспокойством, чем если бы увидел подлинное изделие марсиан с их товарным знаком. Он не мог подобрать слов, и даже сколько-нибудь подобающей случаю мысли не возникало, он только и мог что стоять, точно громом пораженный, с гнилым кожаным портфелем в одной руке и каменным наконечником в другой. Затем вдруг проорал проклятие и собрался уже метнуть находку прочь. Но опомнился, прежде чем сделать это.

— Нет, это бесполезно, — протянул он. — Если каменный осколок у меня в руке то, чем кажется, а не просто игра природы, то это означает… Боже, да что же это означает? — Он содрогнулся и с опаской огляделся. Казалось, все его расчеты рушатся и все его планы обращаются в ничто. Стерн пристально изучал кусок кремня у себя на ладони. Вполне осязаемый, безупречный образчик неолитического искусства, не длинней трех с половиной дюймов, а шириной в один с четвертью в самом широком месте. Отверстия для ремней, которыми его надлежало приторочить к рукояти, также были хорошо заметны. Небольшая, умело обработанная вещица. Окажись время и место иными, инженер счел бы находку сулящей благо. Но теперь…

— И все-таки, — произнес он вслух, словно пытаясь себя убедить, — это просто кусок камня. Что он доказывает? — И его сознание немедленно выдало ответ: «А знак, который Робинзон Крузо нашел на берегу, был всего-навсего следом стопы человека. Не обманывай себя».

Инженер стоял в глубоком раздумье мгновение или два. А затем вскричал:

— Ха! Ну и ладно! Пусть будет что будет, что бы там ни было!.. — И он бросил кусок кремня в портфель к прочей добыче. Вновь подхватил свою кувалду и двинулся дальше, но с большей осторожностью. «Все, что я могу, — думал он, — это просто идти вперед, как будто ничего не случилось. Если грянет беда, значит, грянет, вот и все. Полагаю, я смогу с ней справиться. До сих пор я со всем справлялся. Посмотрим. Какие бы ни выпали карты, выигрывает в конце концов более умелый». Он вернулся к источнику, где тщательно вымыл и наполнил бутыль «Космоса». Затем вернулся в Метрополитен, подобрал свою медвежью шкуру, которую скрепил проволочной булавкой, и приступил к долгому подъему. Свою кувалду он припрятал на втором этаже в помещении слева от лестницы. «В конце концов, не стоит придавать этому молоту слишком большое значение, — решил он. — Что мне нужно, так это топор. Не исключено, что позднее, днем, я опять смогу прогуляться до той лавки и найти его. Если топорище утрачено, вполне смогу изготовить новое. С этими двумя револьверами, пока не отыщу какие-нибудь ружья, полагаю, мы в безопасности от чьих угодно копий».

Он огляделся, обозревая повсеместное запустение. Помещение, куда он попал, было некогда обширной и роскошной конторой, ввергнутой ныне в жалкое состояние. В пыли у окна что-то смутно блестело. Как выяснилось, то был осколок настенного зеркала, которое висело здесь когда-то с наклоном и упало, когда сгнила рама. Он протер его и с нетерпением всмотрелся в отражение. У него вырвался изумленный возглас.

— Это что же, у меня такой вид? Ну, это ненадолго! — Он приставил зеркало к стальной полосе оконного отверстия и достал из портфеля ножницы. Десять минут спустя лицо Аллана Стерна приобрело некоторое сходство с тем, к какому он привык. Правду сказать, подстригся он несколько неровно, особенно сзади, брови и бороду также не удалось подровнять как следует. Но тем не менее, образ дикаря сменился образом человека мало-мальски цивилизованного и накинутая на плечи белая шкура стала выглядеть вдвойне странно. Однако Стерн был доволен. Он торжествующе улыбнулся. — Посмотрим, что она на это скажет, — пробормотал он, вновь подхватив портфель и приступив к нелегкому восхождению.

Обильно вспотев и едва дыша, ибо он не стал особенно тратить время на отдых по пути, инженер добрался до своей конторы наверху. Еще на подходе он окликнул стенографистку по имени:

— Беатрис! А Беатрис! Вы проснулись? Вас уже можно видеть?

— Все в порядке, заходите, — радостно отозвалась она. И вышла ему навстречу. Протянула руку, приветствуя, и от улыбки, которой она его наделила, сердце его гулко забилось. Ему бы посмеяться ее изумлению и наивному восхищению переменами в его внешности, но его глаза непрерывно поглощали ее красоту. Ибо теперь, вновь пробудившаяся, полная жизни и бодрости после крепкого ночного сна, она была великолепна. Утренний свет выявил новые оттенки в ее дивных волосах, густым шелком ниспадавших на тигровую шкуру. А шкуру она скрепила у горла и на талии кусочками металла, найденными среди обломков туалетного шкафчика. Стерн пообещал себе, что не замедлит отыскать для нее гору золотых булавок и цепочек в каких-нибудь магазинах на Пятой авеню, пока она не сможет обзавестись настоящей одеждой. Когда она протягивала ему руку, бенгальская шкура соскользнула с округлого, теплого, кремово-белого плеча. При виде его вкупе с пышной гривой волос и серыми, пристальными, вопрошающими глазами его дыхание участилось. Но он поспешил отвести взгляд, не то как бы Беатрис не прочла его мысли. И заговорил. О чем? Едва ли он сам понимал. О чем угодно, лишь бы воспользоваться отсрочкой и овладеть собой. Но при этом его не покидало чувство, что всю свою предшествовавшую жизнь он, сосредоточенный на себе холодный аналитик, никогда не испытывал такого подлинного и непосредственного счастья. Прикосновение ее пальцев, мягких и теплых, начисто развеяло его беспокойство. Мысль, что он теперь работает для нее, служит ей, посвящает себя заботам о ней, наполнила его трепетной радостью. И, как только смутное видение будущего поманило его, страхи отпрянули, как упали ветхие лохмотья, которые он бросил в лесу у воды.

— Итак, мы оба встали и готовы действовать, — заметил он достаточно обыденно, правда, голос его прозвучал чуть неуверенно. Ему доводилось когда-то шагать по узким мосткам на высоте в шестьсот футов, работать в кессоне под водой прилива с включенными на полную мощность воздушными насосами, уберегавшими его от смерти. Он качался в люльке, спускаясь с небоскреба. Но никогда не испытывал ничего, подобного нынешнему чувству. И это изрядно его изумило.

— Мне повезло, — сообщил он, — взгляните на это. — Он показал ей свои сокровища. Все содержимое портфеля, кроме копейного наконечника. Затем, передав ей бутыль, предложил утолить жажду. Она сделала это с благодарностью, а он тем временем рассказал ей о роднике. С лицом, полным любопытства и душевного подъема, она слушала. А когда речь зашла о купании, ее лицо выразило нескрываемую зависть.

— Это несправедливо, — заявила она, — нехорошо, что вы присвоили это открытие себе. Если вы покажете мне то место и немного подождете чуть поодаль в лесу, посторожите на всякий случай…

— Вы тоже не прочь выкупаться?

Она уверенно кивнула, и ее глаза просияли.

— Просто умираю, до чего охота освежиться, — призналась она. — Подумать только, я не принимала ванну столько лет!

— Я к вашим услугам, — провозгласил инженер. И на миг между ними воцарилось молчание, столь глубокое, что оба слышали слабый, отдаленный щебет ласточек выше по башенной лестнице. На задворках сознания Стерна все еще таился неуемный страх перед лесными опасностями, на которые намекал каменный наконечник, но он отогнал это чувство.

— Что же, идемте, — согласился он. — День прибывает, но сперва надо еще раз взглянуть на окрестности при утреннем свете с платформы там, наверху.

Она охотно согласилась. Вместе, обсуждая свои насущные дела, планы на новый день и ту удивительную жизнь, которая им теперь предстоит, они опять полезли вверх по лестнице. И опять выбрались на полуразрушенную растениями платформу из красной плитки. Там они стояли, вглядываясь в обширную, безмолвную и удивительную картину жизни в смерти. Внезапно инженер заговорил:

— Скажите, откуда те стихи, которые вы цитировали мне вчера вечером? Об огромном городе, погруженном в безмолвие?

— Ах, это? Ну конечно же Водсворт. Сонет, посвященный Вестминстерскому мосту, — улыбнулась она. — Вы теперь вспоминаете, не правда ли?

— Нет, — признался он с некоторым сомнением. — Я… видите ли, я никогда особенно не разбирался в поэзии. Как-то у меня жизнь сложилась иначе. Но я ничего против нее не имею. Как там говорится? Я очень хотел бы услышать.

— Я не помню все целиком, — задумчиво ответила она. — Но твердо знаю часть сонета:

На миг она призадумалась. Солнце, бросавшее низкие и длинные лучи наискось над водами залива и безбрежным вымершим городом, озаряло ее лицо. Оглядывая эту чудесную панораму, она непроизвольно подняла обе руки и, облаченная в одну лишь тигровую шкуру, стояла, подобно жрице древних парсов, приветствуя на башне молчания боготворимое светило. Стерн оторопело глядел на нее. Да впрямь ли это молоденькая женщина, которую он нанял в былые дни, в давно минувшие дни рутины, уныния, ордеров и спецификаций, сухой диктовки в конторе?

— Продолжайте, — потребовал он. — Что там дальше?

— А? Простите, я почти забыла. Я задумалась. А дальше там, кажется, так:

Она завершила этот грандиозный классический отрывок почти шепотом.

Оба стояли мгновение, ничего не говоря, поглощенные зрелищем этого странного и необъяснимого исполнения видения поэта. К самой их площадке в хрустальном утреннем воздухе поднимался едва уловимый ропот вод от ручейка в лесу. Птицы, гнездившиеся ниже их, были поглощены пением и утренними заботами, а в золотом небе наверху ласточка стремительно неслась наискось к некой цели, скрытой листвой. Далеко впереди на реке кружились и парили белые пятнышки, не иначе как чайки, белоснежные, прекрасные и свободные. Они метались туда-сюда, вились по спирали и садились отдохнуть на колышущуюся воду.

Стерн глубоко вздохнул. Его правая рука обвила упругое, облеченное в мех, тело его спутницы.

— А теперь идем, — сказал он, вернувшись к практической стороне жизни. — Ванна для вас, завтрак для нас обоих, а затем работы невпроворот. Пошли.

Полдень застал их изрядно продвинувшимися в нелегких трудах. Совместная работа, уверенная и дружная, когда прошлое на время забылось, а будущее еще не обозначилось, укрепила их дружбу. Эти несколько часов явственно доказали, что если только не случится что-нибудь неожиданное и неблагоприятное, у них есть более чем верный шанс победить.

Для начала они убедились, что их обиталище на сорок восьмом этаже весьма непрактично, ведь это означало каждый раз тратить уйму времени и сил на подъемы и спуски по захламленным лестницам, и они поспешили найти себе другой лагерь. Для этого вполне годилась анфилада служебных помещений на пятом этаже, выходящая прямо на прекрасные зеленые кроны Мэдисонского леса. Примерно за час они изгнали всех пауков и летучих мышей, убрали мусор и пыль и придали этому месту вполне пристойный вид.

— Что же, для начала неплохо, — заметил инженер, отступив и придирчиво оглядев работу. — Не вижу, почему бы нам не устроить себе здесь вполне уютную квартиру. Не слишком высоко, чтобы сюда возвращаться, но достаточно высоко для безопасности, сюда вряд ли заберутся медведи и волки, да и… кто угодно еще, кто шастает по ночам. — Он рассмеялся, но воспоминания о каменном наконечнике окрасили его веселье некоторой тревогой. — Через день-два я сооружу что-нибудь вроде наружной двери. Или баррикаду. Но сперва мне нужен топор и кое-что еще. Обойдетесь без меня ненадолго?

— Я предпочла бы пойти с вами, — задумчиво ответила она с подоконника, где присела отдохнуть.

— О нет, прошу вас, не теперь, — взмолился он. — Первое: мне надо залезть наверх и принести химический набор и все прочее. Затем я пойду на охоту за посудой, лампой, маслом и всяким прочим. А вы поберегите силы. Побудьте здесь, позаботьтесь о нашем новом доме.

— Так и быть, — уступила она, немного печально улыбнувшись. — Но я и в самом деле вполне в состоянии идти.

— Позднее, пожалуй, но не сейчас. Пока. — И он направился к двери. Тут его поразила новая мысль. Он вернулся.

— Кстати, — сказал он, — неплохо бы изготовить что-нибудь вроде кобуры для револьвера. — Он кивнул на гладстоновский портфель. — Из лучшего куска этой кожи мы сможем сделать что-нибудь мало-мальски годное.

Они обсудили этот проект, он вырезал заготовку ножом, а она изготовила тонкие кожаные тесемки, чтобы нести чехол. Вскоре изделие было готово. Как и ремень, на котором кобура вешалась у талии. Грубое и нехитрое, но вполне подходящее для своих целей.

— Сделаете такую же для себя к моему возвращению, — предложил он, подхватив оружие и пригоршню боеприпасов. Он проворно наполнил магазин. Патроны позеленели от времени. Множество ржавых пятен обезобразили былой блеск оружия. Стерн подошел к окну, прицелился и спустил курок. Тут же раздался знакомый резкий звук. Несколько листьев отлетели от дуба в лесу и зигзагом поплыли вниз в ярком и теплом солнечном свете.

— Похоже, револьвер в порядке! — рассмеялся инженер, отправляя старое оружие в новую кобуру. — Вот видите, порох и капсюль запечатаны в патроны и практически не пострадали. А теперь давайте-ка зарядим и ваш. Если хотите чем-то заняться, можете поупражняться на вон том мертвом сучке. И не бойтесь тратить боеприпасы. В этом древнем городище должны сохраниться миллионы патронов. Миллионы. И все наши. — Он опять рассмеялся и, вручив ей другой револьвер, удалился. Прежде чем одолеть сто футов вверх по башенной лестнице, он услышал приглушенные хлопки и с удовлетворением понял, что Беатрис уже учится стрельбе из револьвера.

«И ей это тоже может пригодиться. Нам обоим. Еще как. И не угадаешь когда», — подумал он, нахмурившись и продолжая путь. Эта мысль так неприятно давила на него из-за кремневой находки, что он придумал в тот день новый повод, позволивший ему не брать Беатрис в лес в исследовательскую вылазку. Повод был тем более убедителен, что Стерн оставил ей дома достаточно работы: изготовить для них обоих какую-нибудь одежду и сандалии. Теперь, когда Беатрис заполучила ножницы, такая задача не была невыполнима. Стерн принес большие охапки мехов из магазина в аркаде и оставил ее, счастливую и поглощенную делом.

Он провел остаток дня в разведке окрестностей от Шестой авеню до Третьей на восток и от Двадцать седьмой улицы на юг до Юнион-сквер. С револьвером в левой руке и ножом в правой, обрубая мешавшие проходу кусты, лозы и колючие побеги, он медленно двигался вперед и внимательно высматривал крупную дичь. Но, хотя ему и удалось отыскать лосиные следы на углу Бродвея и Девятнадцатой, он не нашел ничего крупней рыси, которая зарычала на него с дерева, нависавшего над горестными руинами памятника Фаррагату[12]. После одного выстрела рысь, скача и вопя от боли, умчалась прочь. Стерн с удовлетворением заметил, что остался кровавый след.

— А я все-таки не разучился стрелять за все эти годы! — обронил он, склонившись и рассматривая пятна крови. — Это еще может здорово пригодиться.

Затем, по-прежнему бдительный и настороженный, продолжил разведку.

Он установил, что город, как таковой, полностью прекратил существование.

— Ничего, кроме следов улиц и беспорядочно нагроможденных руин, — подвел он итоги, — и повсюду лес и разнообразная дикая растительность. Деревянные строения исчезли полностью. Кирпичные и каменные почти рассыпались. Держится только сталь, и ту тронула ржавчина. Ничто не осталось неповрежденным, разве кое-какие бетонные сооружения. — Ха-ха! — язвительно рассмеялся он. — Если бы строители двадцатого века могли предвидеть подобное, не стали бы так заноситься. И они еще болтали об инженерии!

И, как ни бесполезно это было, он испытал известную гордость, заметив, что одно здание на Семнадцатой улице сохранилось несколько лучше, чем большинство других.

— Моя работа, — изрек он, кивнув с мрачным удовлетворением. И двинулся дальше. Он проник в подземку на Восемнадцатой улице, с большим трудом сойдя по лестнице, пробиваясь через кусты и массы обломков, свалившихся с крыши. Огромная труба, которую он увидел, была почти закупорена мусором. В ней было скользко и влажно, в нос било ядовитыми испарениями, пространство меж древних рельс изобиловало отвратительными лужами. Сами рельсы местами начисто отсутствовали, в других местах сохранились лишь их ржавые куски. Пучеглазая жаба бесстыдно воззрилась на человека из длинной гряды покореженных обломков, оставшихся от поезда и теперь нагроможденных здесь, словно памятник торжеству смерти. Сквозь проломы сводов потолка бессчетные дожди и бури обрушивались вниз, и буйная трава разрослась там и тут, куда только проникал свет солнца. Здесь отсутствовали холмики людского праха, в отличие от аркады. Их давным-давно стерло время. Стерн содрогнулся, более подавленный здешним зрелищем, нежели в каком-либо ином месте, которое успел посетить.

— А их прямо распирало от гордости за свою работу, — прошептал он, пораженный ужасом. — Их распирало не меньше, чем финансистов, церковников, торгашей. И всех прочих. От напыщенной гордости за свои учреждения, свой город, свою страну. Ну и вот…

Он не замедлил выбраться наружу, чудовищно подавленный тем, что увидел. И занялся добычей новых припасов из развалин магазинов. Теперь, когда его изумление почти улеглось, он начал испытывать страх одиночества.

— Ни одной живой души. Не с кем словом перемолвиться. Кроме Беатрис! — воскликнул он вслух, и его собственный голос так пугающе прозвучал в этом лесу смерти. — Все сгинули! Никого и ничего! О Господи, а если бы у меня и ее не было? Как долго я выдержал бы один и не лишился разума?

Эта мысль обожгла его страхом. Он решительно отбросил ее и приступил к работе. Натыкаясь на что-нибудь ценное, он с жадностью подхватывал это. Труд, как он заметил, удерживал его от неосознанной боязни того, что могло случиться с Беатрис или с ним, если вдруг что-то пойдет не так. Последствия гибели любого из них двоих, как он понимал, будут поистине чудовищны.

Пробираясь по Бродвею, он много чего нашел. И собрал находки в полу своей медвежьей шкуры. Ему попались вещицы самого разного рода и назначения. Он отыскал глиняную трубку, все деревянные давно канули в небытие. И стеклянную банку табака. Он взял их как бесценные сокровища. А еще ему попались новые банки со съестным. И запас редких вин. Кофе. Соль. В маленькой французской лавочке медных товаров напротив Флэтриона ему попалось немало чашек и тарелок и вполне годная лампа. Как ни странно, в ней даже сохранился керосин. Герметически запечатанный, он не смог испариться.

Наконец, когда удлиняющиеся тени Мэдисонского леса предостерегли Стерна, что день близится к концу, он подался, тяжело нагруженный, обратно мимо источника и далее по тропе, которая уже сделалась заметной, в их убежище в Метрополитен.

«То-то она удивится, — думал он, с усилиями взбираясь по лестнице, отягощенный своей ношей. — Хотел бы я знать, что она скажет, когда увидит все эти бесценные для домашнего хозяйства сокровища?» И он радостно поспешил вперед. Но не успел добраться до третьего этажа, как услыхал сверху крик. Затем несколько раз прогремел револьвер. Стерн остановился, прислушиваясь в тревоге.

— Беатрис! О, Беатрис! — возопил он, голос его поник и заглох в разрушенных проходах. Новый выстрел.

— Откликнись! — взмолился Стерн. — Что случилось? — Он поспешно избавился от своей ноши и, подгоняемый великим страхом, рванулся по разбитой лестнице. Он мчался в их убежище, в их дом, выкликая ее имя. Ответа не последовало. Он замер как вкопанный. Лицо его посерело.

— Милосердные небеса! — пролепетал он. Беатрис исчезла.

Снедаемый тошнотворным липким страхом, таким, какого не испытывал ни разу в жизни, Стерн с мгновение стоял столбом, вконец оторопелый. Затем повернулся. Выбежал в коридор. Его голос, сопровождаемый неистовым эхом, разнесся под давно заброшенными сводами. И почти немедленно услышал позади себя смех. Он резко развернулся, дрожа и едва дыша. И распахнул руки для страстных объятий. Ибо Беатрис, смеющаяся и раскрасневшаяся, спускалась по лестнице. Никогда еще инженеру не открывалось зрелища более впечатляющего, чем эта женщина в наряде из шкуры бенгальского тигра, которая с улыбкой спешила ему навстречу.

— Что? Вы испугались? — спросила она, внезапно перестав улыбаться, ибо увидела, что он стоит перед ней бледный и лишенный дара речи. — Почему? Что здесь могло со мной случиться?

Вместо ответа он крепко обнял ее и прошептал ее имя. Но она поспешила высвободиться.

— Перестаньте, что вы делаете? — вскричала она. — Я вовсе не собиралась вас пугать. И даже не знала, что вы уже здесь.

— Я услышал выстрелы. Позвал. Вы не ответили. Тогда…

— Вы обнаружили, что я ушла? Я не слышала вас. Ничего особенного, в конце концов. Так, ерунда…

Он повел ее обратно в комнату.

— Что случилось? Расскажите.

— Да поистине какая-то нелепица.

— А именно?

— Я занималась ужином, как видите. — И она кивнула на припасы, выставленные на чисто выметенном полу. — И вдруг…

— Да?

— Вдруг огромный ворон вплыл в окно, описал круг, прянул на нашу говядину и попытался с ней улететь.

Стерн испустил вздох облегчения.

— И всего-то? — спросил он. — Но что за стрельба? И куда ты отлучалась?

— Я на него набросилась. Он стал защищаться. Я закрыла окно. Он твердо решил улететь с пищей. А я твердо решила, что этого не будет. Пришлось схватить револьвер и открыть огонь.

— И что дальше?

— Это его испугало. Он вылетел в коридор. Я пустилась в погоню. Он стал кругами подниматься над лестницей. Я опять выстрелила. Побежала вперед. Полезла по лестнице. Но он, скорее всего, выбрался через какое-нибудь отверстие. И пропала наша говядина! — Вид у Беатрис стал весьма грустный.

— Не беда. Я принес много чего еще. Там, внизу. Но скажи, ты его ранила?

— Боюсь, что нет, — призналась она. — Правда, на лестницу упало перо или два.

— Хорошо! — со смехом вскричал он. Его страх превратился в ликование, что он видит ее вновь, целую и невредимую. — Но, пожалуйста, больше так меня не пугай, ладно? А пока что… впрочем, все в порядке. Теперь если ты немного подождешь и не станешь сражаться еще с какой-нибудь дикой тварью, я спущусь и принесу мою новую добычу. Я рад, что ты не растерялась, — медленно добавил он, серьезно посмотрев на нее. — Но я не рад мысли, что ты кого-то преследуешь в этих развалинах. Кто знает, в какую дыру ты можешь провалиться. Или что еще может стрястись.

Ее улыбка, когда он ее покидал, была задумчивой. Но ее глаза, необычайно яркие, следили за ним, пока он не исчез, спускаясь по лестнице.

Энергичные штрихи. Линия там, линия здесь, и много оставлено воображению. Именно так это можно выразить на картине. На картине, воспроизводящей разрушение всех обычных связей человеческой жизни, распад человеческого общества. Где все стремится воспрянуть из праха. Где будущее, если таковое возможно, однажды произрастет на пепелище прошлого. Энергичные штрихи, выражающие движения энергичных людей, заполнили бы слишком большое пространство. Невозможно описать и десятую долю действий Беатрис и Стерна за последующие четыре дня. Даже перечисление всего с трудом раздобытого ими превратило бы эту главу в каталог. Так что стоит кое-что пропустить. День за днем мужчина, выходя иногда один, иногда с женщиной, трудился, словно титан, среди руин Нью-Йорка.

Хотя более девяноста процентов былого богатства этого города давно исчезло да и самые стандарты благополучия полностью изменились, все же немало осталось для собирателей урожая. Они приносили в свое убежище бессчетные вещи, более или менее поврежденные. А ведущую туда лестницу Стерн починил там и сям, срубив в лесу несколько подходящих деревьев. Ибо у него теперь был топор, найденный в той самой сокровищнице Карриера и Брауна, заточенный на влажном плоском камне у родника и насаженный на топорище из молодого деревца. Это орудие, как и полагал инженер, оказалось бесценным и немало воодушевило нового владельца. Оно стоило больше, чем тысяча тонн золота в слитках. В той же лавочке удалось отыскать хорошо сохранившееся эмалированное ведро и несколько посудин поменьше. Раздобыли они и ножи, гвозди, кое-какие небольшие инструменты, а также превосходный карабин и дробовик — оба, как рассудил Стерн, можно привести в полный порядок с помощью масла и тщательного ремонта. Что до боеприпасов, то инженер не сомневался, что поблизости можно откопать их целые горы. «С помощью стали и моей кремневой находки, — размышлял он, — я смогу когда угодно разводить огонь. Древесины больше, чем достаточно, о щепах и говорить не приходится. Так что первый шаг к возрождению цивилизации обеспечен. Будет огонь, и все остальное не за горами. А через какое-то время я, возможно, налажу новое производство спичек. Но пока что мои несколько унций фосфора, а также сталь и кремень хорошо мне послужат».

Беатрис, как истинная женщина, с воодушевлением приступила к задаче превращения заброшенных контор пятого этажа в настоящий дом. Энергии у нее оказалось не меньше, чем у инженера. И очень скоро их обиталище сделалось вполне уютным. Стерн изготовил для Беатрис метлу, нарезав ивовых прутьев и связав их кожаными тесемками. Исчезли и пауки, и пыль. Быт налаживался. Чтобы их питание не сводилось к консервам, банки которых выстроились вдоль одной из стен, инженер охотился на дичь, какая ему попадалась: белок, куропаток и кроликов. Посуда из металла, в первую очередь из чистого золота, раздобытая в магазинах на Пятой авеню, заняла почетное место на грубом самодельном столе. Они теперь ценили золото не за красоту и не воздавая дань обычаю, а просто за то, что этот металл отлично противостоит натиску времени. В руинах великолепного торгового заведения близ Тридцать первой улицы Стерн нашел подвал, отворенный морозами и медленной порчей стали. Там валялось свыше кварты алмазов, больших и маленьких, круглых и ограненных, они просто были повсюду рассыпаны. Но ни одного из них Стерн не взял. Они стоили теперь не больше, чем речная галька. Но он отобрал увесистую золотую брошь для Беатрис, чтобы та закалывала свою одежду. И еще кое-какие кольца и дорогую некогда бижутерию с камушками. В конце концов, Беатрис тоже дочь Евы.

Мало-помалу у них много чего набралось, включая и зубные щетки, которые Стерн нашел запечатанными в стеклянных контейнерах, и ряд золотых туалетных принадлежностей. Польза была теперь первой заботой. А красота постольку поскольку.

В одном из углов квартиры со временем появился недурной подбор инструментов: одни уже годные для дела, другие нуждались в чистке, правке и насаживании на рукоять. А в некоторых случаях в новой закалке. Появились в доме и два грубых стула. Северное помещение использовалось для приготовления пищи, оно же служило мастерской. Ибо там, у окна, через которое мог уходить дым, Стерн сложил круглый каменный очаг. Здесь Беатрис царствовала над своими медными кастрюлями и сковородами из небольшой лавочки на Бродвее. Здесь же Стерн помышлял, изготовив со временем пару кожаных мехов, воздвигнуть алтарь Вулкану и Каину.

Оба они благодарили неведомых богов, кто бы те ни были, за то, что Беатрис оказалась хорошей стряпухой. Она изумляла инженера разнообразием кушаний, которые умудрялась приготовить из припасенных консервов, дичи, которую подстреливал Стерн, и свежей зелени, собранной у родника. Эта еда, наряду с самым что ни на есть черным кофе, позволяла им поддерживать себя в хорошем состоянии.

— Я, безусловно, начал прибавлять в весе, — засмеялся Стерн после обеда на четвертый день, раскуривая трубку с ароматным табаком с помощью горящей бересты. — Мне становится тесна моя медвежья шкура. Тебе придется либо найти мне новую, либо прекратить творить чудеса на кухне.

Она ответила ему улыбкой, удобно расположившись на солнышке у окна и потягивая кофе из золотой чашки с ложкой из такого же чистого золота. Стерн, ощущая майский ветерок у себя на лице и слушая птичьи песни из глубины леса, ощутил блаженство, прилив здоровья и радость, такую, какой не испытывал за всю жизнь. Здоровье того, кто трудится на свежем воздухе, крепко спит и отменно переваривает пищу, и радость от свершений и присутствия очаровательной женщины.

— Полагаю, мы живем очень недурно, — ответила она, окидывая взглядом остатки обеда. — Язык и горох из баночки, жареная белка, куропатка и кофе кого угодно удовлетворят. Но вот только…

— Что?

— Не хватает тостов с маслом и сливок к кофе, ну и сахара.

Стерн от души расхохотался.

— Не многого же ты хочешь! — воскликнул он, порядком развеселившись, и выпустил облако дыма из трубки. — Наберись терпения, всему свой срок. Я отнюдь не волшебник. Вряд ли за четыре дня мне хватило бы времени разыскать отдаленного потомка древних коров, не так ли? Или вырастить тростник и изготовить сахар. Или найти зерно для посева, расчистить участок под пашню, вспахать его, проборонить, засеять, присмотреть за посевами, сжать, развеять, смолоть и преподнести тебе мешок первосортной муки! Вот уж в самом деле задачка!

Беатрис нахмурилась в ответ на его болтовню. На миг воцарилось молчание. Он затянулся своей трубкой. Некоторое время глядел на Беатрис. Затем, отведя взгляд, заметил тоном, которому постарался придать небрежность:

— Кстати, Беатрис, мне пришло в голову, что мы довольно неплохо справляемся для старых людей. Очень старых.

Она непонимающе подняла взгляд.

— Очень? — переспросила она. — Насколько старыми ты нас считаешь?

— Очень, — ответил он. — Да, у меня появилось на этот счет кое-какое представление. Надеюсь, оно тебя не встревожит.

— С чего бы это? Как это оно меня встревожит? — спросила она со странным выражением лица.

— Видишь ли, прошло довольно много времени с тех пор, как мы погрузились в спячку. Именно так. Я проделываю небольшие расчеты снова и снова, когда есть время. Ну, и удалось кое-что сопоставить. Во-первых, существенной отправной точкой оказалась пыль на укрытых участках. Уровень накопления ее в доступных для наблюдения местах не может указывать на что-то меньшее, чем космическую или звездную пыль. Это очевидно. Далее, уровень разрушения камня и стали дает еще один индекс. А минувшей ночью я взглянул на Полярную звезду в свой телескоп, пока ты спала. Добрая старая звезда, разумеется, сместилась. Кроме того, я наблюдал известные эволюционные изменения в растениях и животных вокруг нас. Это мне тоже помогло.

— И… и что же оказалось? — спросила она с любопытством, но не без дрожи в голосе.

— Думаю, я получил более или менее верный ответ. Конечно, результат пока лишь приблизительный, как говорится у инженеров. Но данные по различным пунктам более или менее сходятся. И я не сомневаюсь, что подсчитал дату в пределах ста лет в ту или в эту сторону. Не такая уж большая погрешность, учитывая ограниченность средств для работы.

Глаза Беатрис расширились. Пустая золотая чашка выпала из ее руки и покатилась по дочиста выметенному полу.

— Как? — вскричала она. — В пределах ста лет? Так, значит, вы имеете в виду, что прошло много больше столетия?

Инженер снисходительно улыбнулся.

— Ну-ну, — умоляюще произнес он. — Попробуйте догадайтесь, например, сколько вам в действительности лет, учитывая, что с каждым днем вы становитесь все моложе?

— Двести, может быть? Ой, нет, неужели так много? И подумать страшно.

— Послушайте, — продолжал он. — Если исходить из того, что вам было двадцать четыре, когда вы впали в спячку, то теперь вам…

— Сколько?

— Вам теперь, по самым скромным подсчетам, около тысячи двадцати четырех. Порядочно, не так ли? — И, видя, как она на него таращится, со смехом добавил: — Не стоит оспаривать факт. Или увиливать от него. Он так же верен, как и тот, что вы самая прекрасная женщина на всем белом свете.

Проходили дни, полные дела, дни тяжкого труда и достижений, богатые опытом и уроками, в счастье, в мечтах о том, что принесет будущее. Беатрис соорудила порядочный гардероб для них обоих. Одежда, после того как мех был коротко сострижен ножницами, не казалась чрезмерно теплой, хотя в некоторые дни не вполне удобной, но мужчина и женщина мирились с этим, ибо ничего другого у них не было. Обильные купания и хорошая пища обеспечили им великолепную физическую форму, этому содействовали и активные физические упражнения. А между тем, отчасти по состоянию листвы, отчасти по высоте солнца, которую Стерн определял с известной точностью, пользуясь простым самодельным квадрантом, они поняли, что май заканчивается и близится июнь.

Домоводство никоим образом не отнимало у Беатрис все время. Она часто выходила с ним в походы, которые он называл пиратскими вылазками. Порой они заходили довольно далеко, до развалин верфей и пирсов или до ввергнутого в плачевное состояние Нижнего Бродвея и некогда оживленных ульев городка газетчиков, а то и до Центрального парка или того, что осталось от двух больших железнодорожных терминалов. Эти два места, некогда главные ворота города, произвели на Стерна особенно мучительное впечатление. Развалившиеся рельсы, крошево из останков локомотивов и роскошных пульманов, поросших буйными травами, солнечные лучи, бьющие через провалы в крышах вокзала «Пенсильвания», где когда-то миллионы людей спешили и суетились, поглощенные своими мелкими и тщетными заботами. Все это ввергло его в скорбь, и он с радостью покинул это место, ныне занятое джунглями, птицами и зверями. «Sic transit gloria mundi, — пробормотал он, в печали оглядывая опрокинутые колонны у фасада, заросший вход, потрескавшиеся и упавшие арки. — Так проходит мирская слава. А болтали, что это возведено на века». Именно во время одной из таких экспедиций инженер нашел и припрятал незаметно для Беатрис еще один тревожный артефакт. То была кость, разбитая и расколотая, не такая уж и старая, обглоданная, с отчетливыми следами зубов. Он подобрал ее случайно у западной стороны развалин Городской ратуши. Стерн распознал манеру, в которой кость раскололи камнем, чтобы добраться до мозга. Вид этой мрачной находки оживил его страхи, удесятерив их против прежнего, и наполнил его ощущением некоего затаившегося поблизости зла, гибельной опасности для них обоих. Хуже того, инженер с первого взгляда распознал верхнюю часть бедренной кости человека, или, по меньшей мере, некоего высокоразвитого антропоида. А следа каких-либо обезьян, не говоря уже о человекообразных, он пока не находил в лесах Манхэттена. Он долго размышлял о находке. Но не сказал Беатрис ни слова ни о ней, ни о кремневом наконечнике. Только старался держать глаза и уши открытыми на случай каких-то новых свидетельств. И никогда не решался покинуть здание без ружья и револьвера с магазинами, полными лучших патронов. Беатрис ходила тоже хорошо вооруженная и вскоре стала таким ловким стрелком, что могла сбить белку с вершины ели или попасть в цаплю на лету. Как-то ее зоркий глаз усмотрел оленя в зарослях бывшего Грэмерси-парка, давно утратившего аккуратную железную ограду и свободно разросшегося во все стороны, буйно и неистово. Беатрис мгновенно выстрелила и ранила зверя. Стерн выстрелил следом за ней и промахнулся. Олень умчался прочь по лесу и вскоре был за пределами досягаемости. Они не без труда поспешили похожим на узкую долину участком леса, когда-то бывшим Ирвинг-плейс[13]. В двухстах ярдах к югу от парка они опять заметили зверя. И от одного-единственного выстрела Беатрис он с шумом рухнул наземь.

— Браво, Диана! — возликовал Стерн и с воодушевлением побежал вперед. Охотничий азарт охватил его не меньше, чем в былые дни у Гудзонова залива. Каким жарким было удовольствие убивать, если это означало пищу. На бегу он извлек свой нож из кожаных ножен, которые изготовила для него Беатрис. Теперь у них было свежей оленины сколько душе угодно. Они жарили ее на раскаленных добела угольях своего очага, такую сочную и ароматную, что словами не описать. Немало мяса они закоптили и засолили на будущее. Шкуру Стерн решил выдубить, используя кору ивы и яму с водой, вырытую близ родника. Он также добавил туда коры дуба, чернильных орешков и побегов сумака.

— Полагаю, эксперимент удастся, — заметил он, погружая в яму шкуру и придавливая ее камнями. — Это как общие предписания давным-давно сгинувших докторов: всего понемногу, и так или иначе совершится желаемое действие.

Огромное многообразие задач, возложенных на него ныне, начало уже не на шутку испытывать его изобретательность. Несмотря на богатство своих практических знаний и отработанные умения, он поразился, какие огромные требования предъявляет самая простая человеческая жизнь. Теперь им с Беатрис приходилось обходиться без общественного сотрудничества, которое прежде казалось само собой разумеющимся. Изменение условий начало менять представления Стерна почти обо всем. До него теперь полностью дошел смысл пословицы «Один в поле не воин». Он на своей шкуре ощутил, что мир был таким, каким был, вследствие сложной системы взаимных отношений и взаимной зависимости огромных количеств людей. Он стал видеть исчезнувшие социальные проблемы в их истинном свете теперь, когда все, чему требовалось противостоять, было неразумным и всепоглощающим доминированием природы. И это принесло гигантскую пользу инженеру. Твердый индивидуализм, в основе своей анархический, которому он с гордостью следовал тысячу лет назад, стал мишенью для сокрушительных ударов с самых первых дней их новой жизни вне общества. Но ни у него, ни у его спутницы не было особенно времени для отрешенных размышлений. Каждый миг требовалось срочно решить какую-то задачу, и каждый день казался насыщенней делами, чем предыдущий. Однако за едой или вечерами, когда они сидели рядышком при свете лампы в обжитой ими конторе, оба находили удовольствие в сумбурных гаданиях о том да о сем. Они часто обсуждали катастрофу и свое спасение. Стерну пришли на ум кое-какие опыты профессора Рауля Пикте с животными, француз на долгие периоды погружал их в анабиоз внезапным замораживанием. Кажется, здесь угадывался ответ на вопрос, как они избежали смерти в ходе столь многих зим, с тех пор как их охватила спячка. Они пытались вообразить себе и картины, последовавшие за катастрофой, ужас давно миновавшего дня и медленное необратимое разрушение памятников рода людского. Часто разговоры при сиянии каменного очага затягивались за полночь, и они касались великого множества сторон предмета. Стерну эти часы представлялись счастливейшими в жизни. Ибо он и эта прекрасная женщина в такие часы становились близки как никогда, это волновало, завораживало, и Стерн мало-помалу стал чувствовать, что любовь, зародившаяся в глубине его сердца, не осталась без взаимности. Но пока Стерн сдерживался и не заговаривал в открытую о своих чувствах. Он понимал, что это немедленно все изменит, а их постоянно ждала срочная работа.

— У меня нет сомнений, — промолвил он как-то, когда они сидели и беседовали, — что мы с вами последние представители человечества, я имею в виду цивилизованного, оставшиеся где-либо в мире. Если бы уцелел кто-то еще, где-нибудь в Чикаго или Сан-Франциско, Лондоне, Париже или Гонконге, они сделали бы уже какую-нибудь ощутимую попытку связаться с Нью-Йорком. Этот город, ведущий центр финансового и промышленного мира, был бы их первой целью.

— Но предположим, — заметила она, — что были и другие, совсем немногие, здесь и там, и они лишь недавно пробудились, как мы. Разве они смогли бы успеть так быстро дать нам о себе знать?

Он с сомнением покачал головой.

— Может быть, где-то есть кто-то другой, — медленно ответил он, — но, в любом случае, в этой части света нет никого. Нет, никого нет в этом отдельном Эдеме, кроме вас и меня. Как бы там ни было, а я Адам. Вы, разумеется, Ева. А древо? Мы его не нашли. Пока.

Она быстро и ошеломленно взглянула на него. Затем уронила голову, чтобы он не мог видеть ее глаза. Но на ее щеке, шее и висках, там, куда отлетели великолепные густые волосы, он увидел приливающую краску. На некоторое время он забыл о трубке. Он глядел на Беатрис со странным блеском в глазах. И некоторое время ни слова не было сказано между ними. Но мысли…

Мысль о том, что могут быть и другие им подобные в отдаленных уголках земли, не покидала ум Беатрис. На следующий день она опять завела об этом беседу со своим спутником.

— А что, если в мире есть еще несколько горсточек таких, как мы, может, несколько сотен, рассеянных тут и там? — рассуждала она. — Они могли проснуться один за другим лишь для того, чтобы умереть, ибо оказались в куда менее благоприятных условиях, чем довелось нам с вами? Может, тысячи лежали в спячке, как и мы, а проснувшись, стали голодать, пока не умерли?

— Трудно сказать, — взвешенно ответил он. — Вне сомнений, такое не исключается. Кто-то мог избежать великой погибели на большой высоте. Скажем, на Эйфелевой башне. Или где-нибудь в горах. На плато. Самое большее, что мы можем сейчас, это предполагать такую вероятность. И…

— Но если где-то еще есть люди, — в нетерпении перебила она с озарившимися надеждой глазами, — разве нет способа войти с ними в контакт? Почему мы не пытаемся? А что, если только один или два в каждой стране уцелели, если бы мы все могли объединиться и образовать общую колонию… Как вы думаете?

— Вы имеете в виду, что разные языки, искусства и прочее может пока еще быть не утрачено? Колония могла бы расти и процветать, человечество вновь овладело бы Землей и стало на ней господствовать через несколько десятилетий? Да, конечно. Но даже если больше никого и нет, у нас нет причин отчаиваться. Об этом, впрочем, мы пока говорить не станем.

— Но почему бы нам не попытаться что-то установить? — настаивала она. — Если есть хотя бы ничтожный шанс…

— Черт возьми, я попробую! — вскричал инженер, захваченный новой мыслью, загоревшийся новой целью. — Как? Пока не знаю, но посмотрим. Скоро способ найдется, если только я буду об этом думать.

В тот же день он отправился по Бродвею мимо медной лавки к развалинам телеграфа напротив Флэтриона. Внутрь он проник не без трудностей. Горестное зрелище являл собой этот некогда оживленный узел нервной системы страны. Скамьи и прилавки исчезли полностью, инструменты были разрушены коррозией до неузнаваемости, все в отвратительном беспорядке. Но в заднем помещении Стерн нашел большое количество медной проволоки. Деревянные катушки, на которые она была намотана, пропали, но сами мотки сохранились.

— Прекрасно! — воскликнул исследователь, подобрав несколько мотков. — Как только я доставлю их в Метрополитен, думаю, первый шаг к цели будет сделан.

К ночи он собрал достаточно проволоки для своего первого опыта. На следующий день они с Беатрис обследовали развалины древней радиостанции на крыше со стороны Мэдисон-авеню. Они попали на крышу, выбравшись из окна на восточной стороне башни и воспользовавшись пятнадцатифутовой лестницей, изготовленной Стерном из необработанных сучьев.

— Смотрите, она почти не тронута, — заметил инженер, обведя рукой круг, — только падающие камни пробили дыры там и тут. Видите эти пробоины в помещениях ниже? Ладно, вперед. Я поработаю топором, и если крыша выдержит меня, то вас и подавно.

Чуть погодя они отыскали другую дорогу на маленькую станцию. К счастью, это крохотное зданьице построили из бетона и оно по-прежнему стояло почти неповрежденное. Они попали внутрь через искрошенную дверь. Ветра небесные за столетия унесли весь до единой пылинки прах оператора. Но аппарат стоял на прежнем месте, заржавевший, иззубренный и в беспорядке, а Стерн высмотрел наметанным глазом признаки надежды. Час тщательного ремонта убедил инженера, что здесь можно чего-то добиться. И тогда они взялись за дело. Сперва с помощью Беатрис Стерн натянул антенну из медной проволоки от платформы башни до крыши станции. Грубая работа, но их цели она вполне соответствовала. С этой антенной он соединил починенный аппарат. Проверил, все ли в порядке. Затем провел провод по стене здания, чтобы соединить его с одной из динамо-машин в подвале. Все это отняло два с половиной дня напряженного труда в перерывах меж добыванием пищи, стряпней и домашними делами. И вот наконец…

— Теперь нужна энергия! — воскликнул инженер. И, взяв лампу, спустился вновь осмотреть динамо и удостовериться, что не ошибся и одну или две из машин можно запустить. Три машины мало что обещали, ибо вода просочилась внутрь и они заржавели настолько, что не подлежали восстановлению. Четвертая, ближайшая к Двадцать третьей улице, в силу прихоти обстоятельств оказалась защищена брезентовым чехлом. Теперь чехол превратился в груду гнилых обрывков, но он, по крайней мере, так долго защищал машину, что она не получила серьезных повреждений. Стерн работал добрую часть недели, пользуясь инструментами, которые смог найти или сделать, ему потребовалось изготовить гаечный ключ для самых крупных гаек, разобрать машину, смазать, почистить, поправить и наладить часть за частью. Коммутатор был в скверной форме, щетки подверглись изрядной коррозии. Но он паял и латал, стучал молотком, пилил и нагревал. И наконец с большими усилиями вновь собрав машину, решил, что она заработает. «Пар» было следующее важное слово, когда он проводом соединил динамо со станцией на крыше. А это случилось на восьмой день работы. Осмотр бойлерной, куда он попал, разобрав массу упавших камней, вдохновил его на дальнейшее. Проникнув туда со слабо светящей лампой, он в нетерпении огляделся и понял, что до успеха не столь уж и далеко. В глубинах, сопоставимых с недрами Великих пирамид Гизы, хотя здесь стояли сырость и духота, время во многом потеряло свою разрушительную силу. Стерн выбрал котел, который выглядел крепким, и стал искать уголь. И нашел обильный запас, хорошо сохранившийся в бункерах. Он работал несколько часов, возя уголь в стальной тачке и сгружая перед топкой. Куда ведет дымоход и в каком он состоянии, Стерн не знал. И не мог бы угадать, куда и как вырвутся продукты сгорания, но решил довериться удаче. Его передернуло при виде заржавевших жаровых и паровых труб, связанных с трубами динамо-отсека, лишившихся асбестовой оболочки и текущих в нескольких местах сочленений. Он являл собой некое подобие сказочного гнома, когда вертелся и возился в этих мрачных местах при тусклом свете керосиновой лампы. Пауки, черви и большая серая крыса были единственным его обществом. И, конечно, с ним оставалась надежда.

— Не знаю, может, я и дурак, что затеял такую возню, — сказал он, с сомнением осматривая устройство. — Не исключено, что запущу здесь нечто такое, что не смогу остановить. Водяные часы протекают, водомеры заклинило, клапан безопасности ржав до основания. О, дьявол… — Но он продолжал работу. Что-то неудержимо вело его вперед. Ведь он был инженер. И американец. Следующей задачей было наполнить котел. Для этого требовалось носить воду в двух ведрах от источника. Это отняло три дня. И вот после одиннадцати дней тяжкого, изнурительного труда в мрачном подземелье, испытывая недостаток в инструментах, возясь с испорченными материалами, обнаженный и потный, угрюмый, изнуренный, едва живой, он подготовил все для опыта, несомненно самого чудного в истории рода людского.

Он воспламенил топку обломком сухого дерева, затем набил ее до отказа углем. Полтора часа спустя сердце его наполнило волнение, смешанное со страхом и чувством усталости, при виде пара, сперва белого, затем голубого и редкого, который стал, шипя, выходить из мест протечек в длинной трубе.

— Никакого способа определить давление или что-то еще, — заметил он. — Не угадаешь, попаду я в преисподнюю или нет. — И он отступил от слепящего полыхания топки. Обнаженной рукой вытер пот со лба. И повторил: — Не угадаешь. Но с помощью Всевышнего я отправлю это послание, и точка.

Едва дыша от усталости и волнения, Стерн вернулся в машинный отсек. Наступил решающий момент, он взялся за ржавое колесо тормоза, чтобы запустить динамо. Его заклинило, оно не поддавалось. Ожесточенно выругавшись, инженер схватил большой гаечный ключ, пропихнул через спицы и приналег. Застонав, колесо поддалось. Повернулось. Инженер опять приналег.

— Пошла! — заорал он. — Давай! Трогай!

С шипением, словно выражая неудовольствие, что ее разбудили после многовекового сна, машина понемногу пришла в движение. Несмотря на всю смазку Стерна, каждая деталь визжала в мученьях. Неровная дрожь охватила машину, когда та начала прибавлять обороты. Динамо загудело, неистово, протестующе заскрежетало и заскрипело. Привод из просмоленной конопли натянулся и задрожал, но выдержал. И, точно запряженный старым конягой драндулет, готовый развалиться, это древнее устройство, текущее, свистящее, трясущееся, голосящее на сто ладов, тем не менее заработало. Пусть оно казалось жалкой насмешкой над стародавним образом прекрасного рукотворного чуда, но оно работало. Свидетель свершившегося, инженер, вся жизнь которого прошла в благоговейном служении технике, испытал странное щемящее чувство. Он сел, вконец измученный, на пол. Лампа подрагивала в его руке. И все же, покрытый грязью, потом и ржавчиной, он испытал в этот миг торжество, какого ему не выпадало прежде. И тут же понял, что прохлаждаться рано. Много чего еще оставалось. Он опять встал и приступил к работе.

Сперва он удостоверился, что динамо двигается без серьезных нарушений. И что провода присоединены как должно. Затем опять до отказа набросал угля в топку и закрыл дверцу, оставив лишь достаточную тягу, чтобы обеспечить устойчивое нагревание примерно в течение часа. Покончив с этим, он вновь полез туда, где Беатрис в нетерпении ждала в маленькой радиостанции на крыше. Он ввалился на станцию едва живой. Тяжело дышащий, с безумными глазами, простерев черные от угля руки из белизны своей медвежьей шкуры, он являл собой необычайное зрелище.

— Она пошла! — вскричал он. — Есть ток. На некоторое время порядок. А теперь — проверка.

На миг он тяжело оперся о бетонную скамью, к которой был прикреплен аппарат. День уже близился к концу. Сияние вечера начинало гаснуть у дальнего горизонта, а за стенами сгущался угрюмый пурпурный покров. При неясном свете, проникавшем в дверной проем, Беатрис разглядывала его осунувшееся бородатое лицо, потное, покрытое угольной пылью. Безобразное лицо. Но не для нее. Ибо ей оно представилось лишь маской, за которой она усматривала могучую волю, отвагу и неутомимую изобретательность непобедимого человека.

— Итак, — рассмеялся вдруг Стерн, — итак, вызываем оператора с Эйфелевой башни? — И опять в угасающем свете пристально воззрился на аппарат перед собой.

— Полагаю, машинка не подведет, — рассудил он, надевая тронутые ржавчиной наушники. Положил руку на ключ и выдал на пробу несколько первых точек и тире. Едва дыша, Беатрис наблюдала за ним, не смея задавать вопросов. В диэлектрике зеленые искорки и пляшущие огонечки затрещали и зашипели, точно живые существа, духи неведомого рода. Стерна, который опять ощутил, что прикасается к животворной силе этого мира, наполнило новое бурное ликование. И все же, как бы ни преклонялся он перед наукой, а некое благоговение перед высшей силой прибавилось к этому могучему торжеству. Странный блеск сиял в его глазах, а дыхание выходило изо рта так торопливо, словно он саму свою душу отправлял в эфир вместе со знаками азбуки Морзе. Потянулся к волномеру. Тщательно и медленно стал проверять диапазон, увеличив до пяти тысяч, а потом обратно, прочесывая эфир по всей шкале. Наружу, наружу, в сгущающуюся тьму через пустыню мертвого мира, он запускал свои огоньки в неистовой мольбе. Его лицо стало суровым и страстным.

— Есть хоть что-то? Есть ответ? — спросила Беатрис, положив руку ему на плечо. Ее рука дрожала.

Он покачал головой. Опять включил ток. Опять запустил в эфир свой крик отчаяния, надежды и мольбы. Последний зов человека к человеку, который по чистой случайности мог взять да и услышать его среди руин иных городов в иных странах. «SOS! — потрескивали зеленые огоньки. — SOS! SOS!»

Ночь окончательно вступила в свои права, пока они ждали и вслушивались, пока вместе в крохотном сооружении на крыше лежащей в руинах громады рассылали по всей земле и небесам свой призыв, но тщетно. Прошло полчаса. Инженер, мрачный как смерть, вновь и вновь выпускал в пространство цепочки огоньков.

— Ничего, — вырвалось наконец у Беатрис. — Ты уверен, что не можешь…

Она не закончила вопрос. Ибо внезапно под ними, словно из самых недр земных, послышался сдавленный, мощный, негодующий рев. Задрожала каждая гнилая балка, каждое волоконце огромного полуразрушенного здания. Кое-где стали осыпаться и оседать участки стен, испуская долгие глубокие громовые раскаты, постепенно переходящие в более прерывистые и затихающие звуки.

— Котел! — догадался Стерн. Сбросив наушники, он вскочил и схватил Беатрис. Немедленно выволок ее со станции. Она завопила, когда огромная глыба откуда-то сверху, ревя, пробила крышу, и в сопровождении более мелких камней продолжила путь вниз через бесчисленные захламленные полы с такой же легкостью, с какой пуля проходит через листы бумаги. Они потеряли равновесие и покатились. Вся крыша закачалась и затряслась, точно изъеденная льдина в весеннюю оттепель. Далеко внизу что-то прогремело, проскрежетало и наконец затихло. Оба они только того и ожидали, что все сооружение разлетится, словно карточный домик, и станет грудой обломков, под которой они окажутся погребены. Но, хотя башня качалась и содрогалась, точно при землетрясении, она выдержала. Стерн обхватил Беатрис рукой.

— Смелее, — велел он. — Наберитесь мужества. Ну же! Ну!

Скрежет и гул летящих вниз камней и кусков стен прекратился, успокоилось и эхо. Стремительно взлетевшее вверх облако пара и дыма расползлось за краем крыши и пропало в густой ночи, наполненной резким северным ветром.

— Пожар? — предположила Беатрис.

— Нет. Там нечему гореть. Но идем, идем. Надо выбираться. Здесь больше нечего делать. Конец. Оставаться здесь теперь слишком большой риск.

Молчаливые и подавленные, они осторожно покинули поврежденную крышу. Им теперь много где приходилось двигаться в обход, дабы избегать вновь образовавшихся проломов и провалов.

Для Стерна это происшествие было особенно горестным. После почти двух недель изнурительного труда такая неудача просто с ума сводила.

— Взгляните! — внезапно воскликнул инженер, указывая под ноги. Огромная черная пропасть разверзлась перед ними, злобная пасть в сорок футов длиной и десять-двенадцать шириной с угрожающе иззубренным краем, еще шаг, и сорвешься в бездну.

Стерн уставился на нее, озадаченный, но миг спустя воззрился вверх, в ночную темноту.

— Понятно, — сказал он. — Одна из полутонных стрелок больших часов там наверху не выдержала и свалилась, только и всего. Хотя для нас это, пожалуй, слишком. А если бы мы или наше жилище как раз были прямо внизу? То-то вышел бы номер, а?

Они обогнули провал и приблизились к стене башни. Стерн подобрал примитивную лестницу, которая свалилась со своего места, и опять приставил к окну, из которого они сюда попали. Но как только Беатрис поставила ногу на первую перекладину, раздался ее крик. Стерн почувствовал, как дрожит ее рука у него на плече.

— Что такое? — удивился он.

— Смотри! Смотри!

Замерев в изумлении и страхе, она указывала далеко на запад в сторону Гудзона. Взгляд Стерна проследил за ее рукой. Стерн тоже чуть не закричал, но лишь пробормотал, запинаясь, нечто несвязное.

Там, невероятно далеко, крохотные, но вполне различимые, перемещались по чернильной шири вод скопления световых точек, сотни или тысячи.

Стерн и Беатрис простояли несколько секунд близ своей лестницы, лишившись дара речи и даже возгласами неспособные выразить то смятение чувств, которое возбудило это необъяснимое явление.

Но чуть погодя Беатрис с бессловесным криком упала на колени рядом с круто вздымающейся стеной башни. Она закрыла лицо ладонями, и сквозь ее пальцы заструились слезы радости.

— Спасены, о, мы спасены, — твердила она. — Там люди. И они идут за нами!

— Есть вероятность, и очень небольшая, — отозвался он, — что эти лодки, каноэ, пироги или что там еще принадлежат белым людям, отдаленным потомкам немногих, чудом переживших катастрофу. Есть ничтожная вероятность, что эти люди цивилизованны или близки к тому. Почему они идут сюда через Гудзон в такую темную пору, с какой целью и в какое место, мы и догадываться не можем. Мы можем только ждать и наблюдать, готовые ко всему.

— Ко всему? — переспросила она. — Ты видел, как я стреляю. Ты знаешь.

Он взял ее руку и сжал. И опять воцарилось молчание, ибо началось долгое бдение здесь, в тени башни на крыше. Ни один из них не произносил ни слова около четверти часа. Наконец Стерн произнес:

— Смотри-ка. Огоньки гаснут. Каноэ не иначе как вплотную приблизились к берегу острова. И теперь их прячут под деревьями. Люди, кто бы они ни были, высаживаются на берег.

— А потом?

— Подождем и посмотрим.

Они постарались набраться терпения. Беатрис, поглощенная наблюдением, учащенно дышала. И даже инженер чувствовал, что его сердце бьется ускоренно. Между тем далеко на востоке над плоскими и унылыми руинами Лонг-Айленда небо засеребрилось за тончайшим покрывалом перистых облаков. Всходила бледная луна. Далеко внизу ветер заиграл густыми кронами в Мэдисонском лесу. Летучая мышь неуверенно закачалась у стены башни, а затем унеслась по дуге во мглу. Где-то высоко над головой сова разразилась горестной жалобой. Беатрис содрогнулась.

— Они будут здесь довольно скоро, — прошептал ее голос. — Не лучше ли нам спуститься и взять оружие? В случае чего…

— Ваша правда, — согласился он. — Погоди немного.

— Слышишь? Что это? — воскликнула она внезапно, задержав дыхание.

К северу от башни глухо и едва слышно раздавалось дробное биение, до странного дикарское.

— О небеса! — вырвалось у Стерна. — Боевая тревога. Тамтамы, будь я проклят!

— Тамтамы? Значит, они дикари? — И Беатрис торопливо перевела дух. — Но что тогда?

— Пока не знаю. Известно наверняка лишь то, что они дикари. Два племени: одно с факелами, другое с барабанами. Два разных народа, как я полагаю. И эти с реки явились, чтобы вести переговоры, или биться, или еще что. Пау-вау[14], да и только. Близится беда, кто бы ни взял верх.

— Для нас?

— Смотря что и как. Может, нам удастся затаиться, пока все это безобразие не кончится. Если нет, да они еще и отрежут нас от воды, тогда… — и, не найдя слов, он промычал. Этот ответ вызвал у Беатрис странное ощущение. Секунду-другую она хранила молчание, затем заметила:

— Они где-то поблизости от Центрального парка, те, с барабанами. Вам не кажется? Как это далеко, по-вашему?

— Почти две мили. Ладно, пошли.

Они в молчании полезли по своей подрагивающей лесенке, добрались до ступеней в башне и спустились, миновав множество этажей, в свое жилище.

И здесь первое, что сделал Стерн, было зажечь свет, который он укрыл в углу за шкурой, натянутой, подобно экрану, от стены к стене. При таком освещении, слабом, но вполне пригодном, Стерн с минуту осматривал все их огнестрельное оружие. Он зарядил все стволы и удостоверился, что все в рабочем состоянии. Затем убедился, что боеприпасы в изобилии. И аккуратно сложил их у окон, выходящих на Мэдисонский лес, у двери, ведущей в анфиладу, и у лестничной площадки, открывающей доступ на пятый этаж. Затем опять задул свет.

— Два револьвера, карабин и дробовик, все на месте, — заметил он. — Все с магазинами. Полагаю, это ненадолго остановит нападающих, если дойдет до столкновения. Как боевой дух, Беатрис?

— Высок, как никогда, — прошептала она из темноты. Он различил неясное бледное пятно в том месте, где должно было находиться ее лицо, и вдруг почувствовал, как оно ему дорого, неизмеримо дороже, нежели он когда-либо подозревал.

— Хорошая девочка, — произнес он, вручая ей карабин. На миг его пальцы коснулись ее ладони. Затем, сделав быстрый вдох, он шагнул в сторону окна и опять прислушался. Она последовала за ним.

— Теперь значительно ближе, — заметил он. — Слышишь?

Они вновь прислушались. Барабаны звучали громче, глухо, зловеще, торопливой дробью, точно отголосок сердца под черепом больного лихорадкой. Смятенный и гневный гул, какой мог бы издавать пчелиный рой, летя по ветру.

— Может, пронесет? — прошептала Беатрис.

Стерн взглянул на нее с непроницаемым лицом, полным суровости и решимости. Губы его шевельнулись, но с них не сорвалось ни звука. Затем совершенно внезапно он испустил безрадостный смех. Он ярко и отчетливо вспомнил кремневый наконечник копья и обглоданную кость, расколотую так, чтобы добраться до мозга, изобилующую следами дикарских зубов. И по его позвоночнику пополз неприятный холодок. Он ощутил покалывание у загривка, волосы там явно встали дыбом. Непроизвольно он потянулся к своему револьверу.

— Итак, — насмешливо заявил он себе, — это нас все-таки настигло? И все мои оценки мира как начисто опустошенного никуда не годятся? Ну что же, это интересно. О, вот оно нагрянуло, так дружно, так обильно и так скоро.

Но Беатрис прервала мрачные мысли своего спутника, стоявшего и напряженно вглядывавшегося во тьму.

— Как великолепно! Как восхитительно! — вскричала она. — Подумать только, мы вот-вот опять увидим людей! Можете себе такое вообразить?

— Едва ли.

— Как? В чем дело? Вы говорите… как если бы это не было спасением!

— Я не это имел в виду. Просто… Полагаю, меня ошеломила неожиданность.

— Ну же! Дадим им знак огнем с вершины башни. Я помогу нести топливо. Или поспешим вниз им навстречу!

Крайне возбужденная, она опять вскочила на ноги и в пылком нетерпении вцепилась в руку инженера.

— Идемте. Идемте немедленно. Сейчас же.

Но он удержал ее.

— Неужели вы и впрямь думаете, что это было бы благоразумно? — спросил он. — Не лучше ли выждать?

— Но почему?

— А вы не понимаете? Мы… видите ли, я не знаю, как объяснить.

— Но они пришли, чтобы спасти нас, разве вы не видите? Каким-то образом и где-то они поймали наш сигнал. А мы станем ждать, и, возможно, они нас просто-напросто потеряют!

— Разумеется нет. Но сперва мы… нам нужно удостовериться, что все в порядке, сами понимаете. Что они и впрямь цивилизованные.

— Но так и должно быть, раз они поймали радиосообщение.

— О, так вы из этого исходите? Это лишь зыбкое предположение. Оно не доказано. Нет, нам не стоит торопиться ввязываться в игру. Надо ждать. Ждать и наблюдать. И хранить спокойствие.

Он пытался говорить твердо и бесстрастно, но чуткие уши Беатрис уловили тревогу в его голосе. С минуту Беатрис хранила молчание. А тем временем дрожащие огоньки плыли вперед и вперед медленно, но верно, точно огромная стая светлячков в ночи.

— Почему вы не возьмете телескоп? — спросила Беатрис наконец.

— Бесполезно. Это не прибор ночного видения. Через него мне их не разглядеть.

— Но так или иначе эти огоньки означают, что идут люди?

— Естественно. Но пока мы не узнаем, каковы они, лучше оставаться здесь. Я охотно поприветствую гостя, если он пришел с миром. А если нет, то для него приготовлены порох и пули, кипяток, камни и все прочее!

Она уставилась на инженера, переваривая его слова.

— Вы… уж не имеете ли вы в виду, — с запинкой произнесла она, — что это могут быть дикари?

Он вздрогнул.

— С чего вы так подумали? — спросил он, ища, как бы избавить ее от ненужной тревоги. Она сосредоточилась на своих мыслях. Огненные точки, подобно могучему течению Млечного Пути, медленно приближались по манхэттенскому берегу.

— Скажите мне, они дикари?

— Откуда я знаю?

— Достаточно легко понять, что у вас есть об этом свое мнение. Вы считаете их дикарями, не правда ли?

— Я думаю, что это весьма возможно.

— И если так… что тогда?

— Что тогда? Ну, если они только не милы и не кротки, этот старый город ждет жаркое время, вот и все. И кому-то сделают больно. Хорошо бы, чтобы не нам.

Больше Беатрис не спрашивала ни о чем минуты две. Но инженер чувствовал, как ее пальцы вцепились ему в руку.

— Я буду с вами до конца, — прошептала она.

Новое глубокое молчание. Ночной ветер стал играть с ее волосами и донес до его ноздрей теплый аромат женственности. Стерн глубоко вдохнул. Некоего рода головокружение, вроде того, что вызывает бокал вина натощак, накатило на него. Зов женственности манил его, но он стряхнул с себя его чары. И, наблюдая за ползущими огоньками, Стерн заговорил, больше для того, чтобы не думать слишком много:

— Так вот куда они идут, в Мэдисонский лес. Видите? — И указал на запад.

Там, далеко, по заросшей Четырнадцатой улице, среди деревьев вдруг полыхнул свет, исчез, появился вновь, к нему присоединилось два огонька, десять, сотня. И теперь на подступах к Мэдисонскому лесу несколько улиц сплошь засияли блуждающими огоньками, которые, колыхаясь и мерцая, приближались к площади. Здесь, там и везде сквозь густые массы листвы наблюдателю уже была видна неясная движущаяся масса, озаренная факелами, которые то горели ровно, то вздрагивали и едва не гасли от порывов ночного ветра.

— Словно чудовищные светляки ползут по деревьям! — воскликнула Беатрис. — Мы отсюда уже могли бы косить их! Боже, сделай так, чтобы нам не пришлось биться!

— Тсс. Подождем и посмотрим.

Теперь с севера, откуда шло второе воинство, еще громче раздались звуки, выражающие готовность к бою. Ритм ударов в тамтамы участился, оставаясь таким же печальным, гулким и недобрым. А затем вдруг тамтамы полностью умолкли. В ночном воздухе проплыл напев, вой, который взлетел и стал затихать, пока не прекратился, раздался опять, опять заглох и вновь зазвучал, но теперь к нему присоединилось много новых голосов. А с площади внизу ответил пронзительный, высокий, полузвериный крик. У инженера по спине пуще прежнего побежали мурашки.

«Что мне нужно теперь, — подумал он, — так это около ста фунтов качественного динамита. Или галлон нитроглицерина. А еще лучше десяток капсул моего изобретения, “пульверита”. Пожалуй, это весьма быстро решило бы дело. Стало бы джокером в игре. Гм, а почему бы не изготовить? У меня остались реактивы, разве я не состряпаю полпинты? В стеклянных фляжках. Полагаю, это было бы здорово».

— Они на вид черные, — внезапно ворвался в его мысли голос Беатрис. — Вон там. И там.

Она указала в сторону источника. Стерн увидал движущиеся тени. Затем в проеме веток обозначилась рука, держащая факел. Тело получеловеческое. Видение пропало. Но он видел достаточно.

— Черные, да. Иссиня-черные. Так, по крайней мере, кажется. И вы видели, какого они роста? Не крупнее обезьян. О господи!

Он невольно содрогнулся. Ибо теперь существа, точно орава отвратительных призраков из недоброго сна, рассыпались по всему лесу у подножия Метрополитен. Толпа распространилась за ручей и далее до Пятой авеню. Там гуще, здесь реже, без какого-либо порядка или последовательности, перемещающаяся, ропщущая, бесформенная, кажется не имеющая никакого плана по причине своего животного состояния. Здесь и там, где раздавались на миг ветви деревьев, колышущиеся огни позволяли увидеть часть большой массы. Нигде ни пятнышка белизны. Всюду темно и неясно. Точно в колеблющемся видении проступают на миг там и сям темные головы. На миг красноватое свечение выхватит нагую руку, и вновь та пропадет. Где-то обозначится блестящая спина, где-то выставленная вперед нога, небольшая, кривая. До отвращения обезьянья. И вновь инженер увидел уродливую руку, длинную, худую, жилистую, сжимающую копье. Но едва увидел, та уже пропала, как не бывало.

— Кажется, эти уродливые человекообразные, черные и дикие, возникли в жутком калейдоскопе, который вертит безумец, — прошептал Стерн. Беатрис ничего не ответила, захваченная жутким зрелищем.

И опять до наблюдателей донесся нарастающий грозный гул с севера. И все громче, все отчетливей звучала боевая песнь. Опять вступили барабаны. Пронзительный смех вызвал эхо и угас среди лесов за руинами Двадцать восьмой улицы. Но на западных подступах к площади возникало все больше и больше огней. Толпа делалась все гуще и гуще. Теперь свет факелов стал достаточно ярким, чтобы мрачные отблески упали на стены с провалами на месте окон и дверей, подобные разбитым черепам давно не существующей цивилизации. До ноздрей мужчины и женщины донесся едкий, густой запах вара. Птицы, разбуженные шумом, заметались в воздухе бесцельными зигзагами, испуганно вскрикивая. Одна даже ударилась о стену здания и упала, трепещущая, наземь.

Стерн, выразив в кратком слове жгучий гнев, поднял револьвер, но Беатрис положила руку ему на плечо.

— Рано, — напомнила она. Он оглянулся на нее. Она стояла рядом в пустом оконном проеме. Неясный свет с обширного и пустого свода небес, усеянного россыпью звезд, явил ему очертания ее лица. Она была бледна и задумчива, но держалась бодро. В Стерне всколыхнулась внезапная нежность. Он обвил ее рукой, на миг ее голова склонилась ему на грудь. Но лишь на миг.

Ибо вдруг свирепый рев пронесся по лесу и с севера нахлынули приливом факелоносцы, тут же началось общее смятение с криками, визгом, воем, глухими ударами и невнятным бормотаньем. Там внизу, в лесной тьме, завязался бой меж двумя странными огромными силами.

Как долго это продолжалось, что значило, каковы были подробности, наблюдатели не могли бы сказать. Это нельзя было определить с такой высоты в таком мраке, нарушаемом лишь случайным отблеском света выглянувшей из-за несущихся мимо облаков луны. Стерн и Беатрис мало что поняли в сути этой примитивной войны. Они не знали, как развивались события, кто, где и когда одолевал или уступал. Понимали только, что факелы мечутся взад-вперед, военные барабаны отчаянно грохочут и две оравы демонов с воплями, в кровожадном упоении истребляют одна другую. Шло время. Барабаны убывали. Но число факелов не уменьшалось. И как только забрезжил несмелый рассвет, бой оборвался и началось бегство и безжалостное преследование. Мужчина и женщина наверху видели, как странные твари бегут и вопят, как их сваливают ударами, как их убивают, и они испускают дух там в лесу, и горестные стоны павших сливаются с торжествующими воплями их погубителей.

— Фу! Звериная война! — Инженер содрогнулся. И наконец отвел Беатрис от окна. — Пошли, светает. Прочь отсюда.

Она подчинилась, шагая так, словно не могла избавиться от жутких чар. Села на свою меховую постель, закрыла руками глаза и некоторое время не двигалась. Стерн наблюдал за ней. И вновь его рука нащупала рукоять револьвера.

«Я давно мог бы угодить в эту толпу, — размышлял он, — а то и мы оба. К чему все это, кто может сказать? Но это выступление против самой ночи, против мира, каким бы мертвым он ни был. Если бы это не означало тратить добрый боеприпас почем зря…» Загадочный гортанный стон внизу в лесу привлек его внимание. Он шагнул к окну и опять поглядел вниз. Там все переменилось буквально до неузнаваемости. Никаких звуков, свидетельствующих о битве, а лишь унылый жалобный ропот, как если бы победители готовились к некоему мрачному обряду.

В середине леса у родника уже горел небольшой костер. Под взглядом Стерна нечеткие фигуры носили к огню топливо. Инженер видел, как вверх по спирали то и дело взметываются снопы искр, как дым стал гуще, а затем и пламя возросло. Вокруг, бросая зловещий отсвет, скопилось несколько сотен факелов. С одной стороны инженер различал группу, явно занятую какой-то деятельностью, но какой именно, определить не мог. И вдруг оттуда вырвался крик боли, а затем резкий стон, который быстро оборвался. Еще один вопль. Третий. И вот в пляшущее пламя полетели какие-то темные уродливые предметы, и поднялся могучий рев. К нему вскоре прибавился пронзительный напевный стон. Внезапно загремели барабаны, но иначе, нежели прежде.

— Слышите? — спросил инженер. — Факельщики не иначе как истребили другое воинство и завладели барабанами. Теперь они сами в них бьют. И прескверно.

В свете костра возникали и пропадали неясные силуэты. Их огромные искаженные тени падали на экран листвы. Существа ускоряли шаг и телодвижения. Затем, внезапно вскричав, принялись за дело. Все они находились у костра. Стерн видел, как они кружатся, толпятся, топчутся, черные и жуткие.

— Свиньи! — выдохнул он. — Погодите, вот я изготовлю пинту-другую пульверита!

Пока он говорил, суета улеглась, и в лесу настала тишина, полная ожидания. Что-то влекли к костру, и все прочие тут же расступились. Ветер окреп. Гуще повалил дым. Зачирикала новая перепуганная птица, трепеща крыльями над верхушками деревьев. Затем раздался вопль, пронзительный, протяжный и жуткий. Он все взлетал, пока не оборвался булькающим и сдавленным звуком. Резкий лязг, торопливая возня, кряканье. И опять всеобщее молчание. И вот дружно вступили барабаны. Возобновился танец, куда безумней, отвратительней и жутче прежнего.

— Колдовство! — вырвалось у Стерна. — Шаманство! Чем быстрее я пущу в ход пульверит, тем лучше!

Окончательно избавившись от неуверенности, настроенный теперь на вполне определенную деятельность, инженер повернулся спиной к окну. На его лбу выступил холодный едкий пот. Его переполняли ужас и отвращение. Но он заставил себя улыбаться, когда в первом отблеске алой утренней зари приблизил лицо к лицу Беатрис. Но тут, к своему безмерному облегчению, обнаружил, что та спит. Вконец измученная долгим напряжением, бдением и трудом последних тридцати шести часов, она прилегла и провалилась в сон. И теперь безмятежно распростерлась, такая прелестная, лишь наполовину видимая в утреннем сумраке. Одна рука пересекала ее грудь, другая была подложена под голову. Склонившись, Стерн наблюдал за ней в течение долгой минуты. Со странным чувством он слушал ее ровное дыхание, ловил аромат теплой зрелой женственности. Никогда она не казалась ему такой совершенной, столь безмерно любимой и столь желанной.

И мысль об этой ораве в лесу внизу, о том, что может случиться, если их все-таки вдруг обнаружат и захватят, заставила отвердеть его лицо. Взгляд стал свирепым, и он крепко сжал кулаки. На краткий миг, склонившись еще ближе, он бесшумно и нежно тронул губами ее волосы. И, когда снова поднялся, его взгляд сулил мало добра любому, кто посмел бы угрожать его спящей подруге.

— Теперь за работу, — провозгласил он. И тихо вступил в свою комнату, где находилось его оборудование и реактивы. Прежде всего он выставил на пол двухквартовый медный чайник, а рядом, тщательно отбирая, выложил ингредиенты для приготовления своего особого взрывчатого вещества.

— Теперь воду для промывания, — сказал он, взяв еще одну крупную посудину. Подошел к ведру с водой. И тут остановился, внезапно в тревоге нахмурившись.

— Как! — воскликнул он. — Но у нас и пинты не осталось. Вот так-так. Нечего сказать, положение.

Он быстро вспомнил, как великие труды предшествующего дня, опыт с радио и прочее не дали ему сходить к роднику и пополнить запасы воды. Теперь, как бы горько он ни упрекал себя за это упущение, толку не было. Как ни взгляни, а воды у них нет.

— Может, пинта и наберется, — произнес он. — А мне нужен галлон, самое малое. Не говоря уже о питье для двух человек. А там, у ручья, разбила лагерь вся эта орава. О боже всемогущий!

Он негромко присвистнул. Затем, пытаясь найти решение столь важной задачи, принялся расхаживать по комнате. День, проникнув через окна, осветил его суровые и твердые черты. Совсем рядом дуновение утреннего ветерка всколыхнуло верхушки деревьев. Но обычного оживленного щебета птиц, прыгающих по ветвям, сегодня не слышалось. Ибо ниже, под деревьями, все еще не унялись празднующие победу бесноватые твари. Стерн с досады пылко, пусть и едва слышно выругался. Затем вдруг принял решение.

— Я спущусь, — произнес он. — Спущусь и посмотрю.

Теперь, когда стала ясна ближайшая задача, он ощутил огромное облегчение. Каковы бы ни были риск и опасности, это все же лучше, чем полное бездействие на башне, осажденной оравой отвратительных существ.

Прежде всего, как и в первое утро после пробуждения, когда он оставил Беатрис спящей, он написал для нее краткое сообщение, чтобы не беспокоилась. Записка, сделанная углем на куске гладкой кожи, гласила: «Мне нужно спуститься, чтобы добыть воды и кое-чего еще. Крайне необходимо. Не бойтесь. Я между вами и ими, хорошо вооруженный. Оставляю вам и карабин, и дробовик. Никуда не отлучайтесь и не бойтесь. Вернусь, как только смогу. Аллан». Он оставил это нехитрое письмо на видном месте. Затем, вновь удостоверившись, что все их оружие полностью заряжено, он положил карабин и дробовик рядом со своей запиской и посмотрел, насколько легко и наверняка можно выхватить каждый из револьверов из кобуры, изготовленной ее руками.

Еще раз он изучил картину внизу из переднего окна. А потом подхватил ведро и стал ровным шагом спускаться по лестнице. Бесшумно, словно кошка. На каждой площадке он останавливался и внимательно прислушивался. Вниз, вниз, вниз, этаж за этажом.

К его огорчению, хотя он ожидал и худшего, обнаружилось, что взрыв котла минувшей ночью сделал путь непроходимым. Было не спуститься с третьего этажа. Нижние лестничные пролеты так сильно пострадали, что не позволяли попасть в аркаду. От лестницы осталось беспорядочное нагромождение обломков за зияющим провалом в полу на площадке третьего этажа.

— Это означает, — сказал себе Стерн, — что мне надлежит найти другой путь вниз. И немедленно.

Он ревностно принялся решать эту задачу. Обследование нескольких боковых коридоров не дало ничего. Но наконец удача вывела его к лестнице, оставшейся сравнительно неповрежденной. По ней он и пробрался вниз с ведром в одной руке и револьвером наготове в другой, приглядываясь, прислушиваясь, ни на миг не теряя бдительности. Он оказался наконец посреди того, что осталось от некогда знаменитого Мраморного дворика. Теперь столбы с резьбой и позолотой были повалены, а чудесная балюстрада пропала, разве в некоторых местах сохранились фрагменты. Одна из гигантских колонн лежала внизу на треснутых мраморных плитах, другая, со все еще сохранившимся металлическим канделябром, изрядно накренилась, хотя и стояла. Но у Стерна не было ни времени, ни желания изучать эти горестные перемены. Он ускорил шаг и, после некоторых усилий и небольшой задержки, вновь попал в аркаду. Здесь взрыв оставил заметные последствия. Зиял безобразный пролом в полуподвал, массы рухнувшего потолка заблокировали путь, все витрины разлетелись. Все вокруг почернело от копоти. Пепел и грязь довершали умножившийся хаос, насколько позволял рассмотреть недостаточный утренний свет. Но Стерна это не взволновало, более того, даже малость взбодрило. «В случае стычки, — подумал он, — нет лучшего места для засады на этих адских каннибалов, их можно будет косить, точно траву, пусть летят себе стаями к своему Тофету[15]!» И с мрачной улыбкой он стал осторожно пробираться к Мэдисонскому лесу, начинавшемуся сразу же за сосной в воротах. По мере продвижения его бдительность усиливалась, пальцы все крепче охватывали рукоять револьвера. «Первое, они не должны меня заметить», — сказал он себе. Он молча проник в разрушенное и захламленное помещение справа от выхода. Он знал, что здесь имеются глубокие трещины в наружной стене. И надеялся отыскать место, через которое, невидимый, сможет подглядывать. Он поставил ведро и на четвереньках, едва дыша, изо всех сил стараясь не произвести шума, задев что-либо на полу, чтобы не загремел камень и даже не хрустнула осыпавшаяся штукатурка, пополз вперед.

Да, из трещины в стене пробивался свет. Стерн бесшумно вклинился меж тронутой коррозией стальной балкой и треснувшим блоком гранита, за края которого зацепились зеленые усики лозы. Он так и эдак выворачивал шею. И вдруг с резким вдохом оцепенел и стал весь внимание. «Господи, — прошептал он. — Да что такое?»

Хотя с верхних этажей в свете факелов он уже составил себе некоторое представление о воинстве, это не подготовило его должным образом к тому, что теперь предстало его взору. «Как? Как? Да быть не может, — думал он. — Не иначе как в бреду мерещится. А? Я не сплю? Какого черта!» Побледневший, с вытаращенными глазами и разинутым ртом, инженер долгую минуту не желал верить собственным глазам. Ибо теперь ему, единственному белому мужчине, живущему в двадцать восьмом веке, довелось стать свидетелем самого странного зрелища, на какое когда-либо взирало цивилизованное существо за всю историю мира. Ни видения Де Квинси[16], ни вызванные наркотиками грезы Эдгара По не могли бы соперничать с этой жутью. Франкенштейн, Орля[17] Мопассана, все фантастические чудища литературы прошлого казались пошлыми детскими страшилками по сравнению с тем, что наблюдал Стерн, инженер, человек науки, привыкший полагаться на факты. «Что это? Кто они? — спрашивал он себя, содрогаясь от зрелища того, что творилось в лесу. — Это люди или животные? Ни то, ни другое? Боже, помоги мне, да что все это означает?»

Почти неодолимое отвращение, всеохватывающая брезгливость, больше духовная, чем телесная, мигом охватили наблюдателя при виде тех немногих из ночного воинства, что попались ему на глаза. Он полагал, что они непривлекательны, карикатурны, нелепы, но оказался не готов к степени безобразия этих существ, явленного в прибывающем свете дня. И пока он глядел, до него дошло, что имеется еще одна чудовищная проблема, куда более значительная и неотложная, чем он предвидел. «Я, конечно, ожидал, что это небольшое племя, — думал он. — Небольшое и, вероятно, уродливое, потомки немногих уцелевших в катаклизме. Но это…» И опять, зачарованный мрачным зрелищем, приник к трещине в камне и стал смотреть.

Слабый туман медленно плыл среди лесных деревьев, заволакивая дальние планы. Но на том ограниченном участке, который был доступен взгляду инженера, все можно было неплохо различить. Некоторые из тварей (так он назвал их мысленно, не найдя лучшего выражения) присели на корточки, лежали или копошились буквально в двух шагах. Костер у ручья почти угас. Судя по всему, шабаш кончился, и его участники располагались на отдых, пресыщенные сырой и кровавой плотью побежденного врага. Стерн запросто мог бы прицелиться из револьвера сквозь трещину в стене и застрелить многих из них. На миг он испытал сильное искушение избавиться от одного, а то и двух десятков, но благоразумие возобладало.

— Бессмысленно, — сказал он себе. — Это ничего не даст. Но когда я получу возможность ими заняться…

И опять, стремясь к наблюдению холодным и расчетливым взглядом приверженца науки, он изучал картину, лежащую перед ним. Он осознал, что более всего прочего поражает его в них и кажется зловещим и неестественным: цвет их кожи. «Не черный и даже не смуглый, — заметил он. — Ночью так казалось, но дневной свет показывает иное. Даже не красные и не медные. Что это за цвет? О небо, как это назвать?» Едва ли он подобрал бы слово. Сквозь туман они показались ему уныло-серыми, почти синими. Он вспомнил, что когда-то видел детский пластилин, порядочно использованный и грязный, того же оттенка, для которого явно не было определения на хроматической шкале. Некоторые твари были темней, некоторые малость светлей, вне сомнений молодые, но всех отличал этот особый оттенок. Их кожа производила впечатление нездоровой, вялой, с пятнами, отталкивающей, точно у мексиканских псов. Вдобавок она поросла беловатой щетиной. Там и сям на телах тех, что крупнее, виднелись выпуклые бородавки. Вроде тех, что на спинах у жаб, и щетина на этих наростах была особенно густой. Стерн увидел, как волосы на шее у одной из тварей шевелятся и поднимаются, точно у шакала, когда сосед пихнул его, и из горла задетого исторглось дробное кряканье, негодующее и звериное.

— Милосердные небеса, что они такое? — вновь спросил себя Стерн, вконец озадаченный. — Чем они могут быть?

Еще одно существо в группе рядом привлекло его внимание. Оно лежало на боку, возможно, спало, спиной к инженеру. Стерн явственно увидел узкие плечи и длинные тонкие руки, покрытые знакомой щетиной. Одна простертая, похожая на лопатку цепкая рука покоилась на лесном мху. Вывернутые маленькие ножки, вроде обезьяньих, были подогнуты, стопы, хваткие, с хорошо выделенными большими пальцами, то и дело слегка подергивались. Голова, непропорционально большая и соединенная с несоразмерно маленьким телом тонкой шеей, была покрыта редким и тонким вьющимся пушком тусклого грязно-желтого оттенка. «Хорошая мишень, — подумал инженер. — С такого расстояния из моего тридцать восьмого я с ходу могу его продырявить!» Тут один из группы сел, отпихнул догоревший факел и зевнул, шумно, по-собачьи, и Стерн смог бросить короткий, но уверенный взгляд на острые собачьи зубы. Он увидел, что бесплотные губы и вялый подбородок существа покрыты запекшейся кровью. Язык был длинный, гибкий и покрытый жесткими пупырышками. Затем тварь встала, пытаясь обрести равновесие, на свои нелепые короткие ноги, с копьем в лапе, увенчанным кремневым наконечником грубой работы. При виде ее в полный рост Стерн содрогнулся. «Мне попадались дикари вроде этого, — подумал инженер. — Я их понимаю. И знаю животных. Они животные, вот и все. Но эти существа, о небеса!» И от осознания, что это не зверь и не человек, кровь инженера застыла в жилах. И все же он вынудил себя продолжать наблюдение и соблюдать осторожность. Лба почти не было. Нос бесформенный, хрящеватый, уши большие, отвислые и волосатые. Под тяжелыми надбровными дугами тусклые похотливые глаза, тупо мигающие, налитые кровью и жестокие. Стерн заметил, как рот закрывается, как нижние резцы накрывает верхняя губа, и при этом мелькает на миг желтизна, и слюна по-собачьи падает из уголка рта. Стерн опять содрогнулся и отпрянул. Он окончательно убедился, что перед ним некий неведомый вид получеловека, вероятнее всего ничего общего не имеющий с каким-либо из ранее существовавших. И его потрясло не столько их безобразие, сколько безнадежное отступление вниз от стандарта человека. От кого они произошли? Он не мог и догадываться. Ему показалось, что есть что-то отдаленно монгольское в области глаза, скулы и в общих очертаниях того, что отдаленно напоминало лицо. Имелись также признаки негроида, и довольно сильные. Но откуда этот цвет? А общие характеристики разве не явно обезьяньи? Он снова взглянул. Теперь одно из маленьких пузатеньких чудищ, неуклюжее, с узловатыми коленями, почесывая черными когтями синюю в наростах шкуру, тащилось через лес. Подняло взгляд, ухмыляясь и лопоча. Стерн увидел, что у него явно молочные зубы. С крайней брезгливостью подметил, что они не плоские, а острые, как у собаки. «Никаких признаков травоядного, — подумал инженер. — Они питаются только мясом. И кто знает каким?» Его ум быстро оценил проблему. Он знал наверняка, что эти твари по уровню ниже, чем любое современное ему людское племя. Куда ниже бушменов, едва умевших считать до пяти. И все же более чем странно, они умеют пользоваться огнем, тамтамами, имеют некого рода шаманскую религию, обрабатывают кремень и грубо дубят кожу, о чем свидетельствовали белые набедренные повязки, которые они носили. «Хуже любых троглодитов, — сказал он себе. — Куда ниже, чем неандерталец четвертичного периода, судя по строению черепа, хуже, чем обладатели черепа с Явы, питекантропос эректус. И я наблюдаю их собственными глазами». Едва слышный звук позади него в комнате заставил бешено заколотиться его сердце. Пальцы онемели на рукояти револьвера, когда он отпрянул от своей щели в стене и, сощурив глаза, развернулся, готовый выстрелить. И тут же вновь отпрянул. Челюсть его отвисла. Глаза расширились, рука безвольно упала. Пистолет свободно закачался у бедра.

— Вы? — беззвучно выдохнул он. — Вы здесь?

В дверях большой пустой комнаты, великолепная в своем тигровом одеянии, держа в гибкой руке винтовку, стояла Беатрис.

Беатрис радостно глядела на него с мгновение, словно стремясь удостовериться, что он точно и наверняка жив, здоров и невредим. Затем с небольшим вздохом облегчения побежала к нему. Ее нога в сандалии слегка потревожила мусор на полу, подняв пыль. Стерн удержал Беатрис, подняв руку.

— Назад. Назад. Возвращайтесь быстро, — возникли на его дрожащих губах слова приказа. Мысль о том, что Беатрис находится так близко от оравы уродов, привела его в ужас. — Назад! Что вы здесь делаете?

— Я проснулась и обнаружила, что вас нет, — прошептала она.

— Да, но разве вы не прочли мою записку? Вам здесь не место.

— Я не могла не прийти. Как бы я осталась там одна, в то время как вы… Вы, быть может, в опасности… может, нуждаетесь во мне!

— Идемте, — велел он, в смятении не замечая, каким взглядом она на него смотрит. Взял ее за руку. — Идемте, мы должны выбраться отсюда. Мы слишком близко к…

— К чему? Что это, Аллан? Скажите мне, вы их видели? Вы знаете, кто они?

Как бы взволнован ни был инженер, а до него дошло, что она впервые назвала его по имени. И даже отчаянное положение не могло убавить того трепета, который охватил все его существо. Но он только сказал в ответ:

— Нет, не знаю, как их назвать. Пока не имею представления. Я их видел, да, но что они такое, одним небесам ведомо!

— Позвольте мне тоже взглянуть, — взмолилась она. — Вы глядели в эту щель в стене? Отсюда хорошо видно?

Она двинулась вперед, бледная от волнения, с горящими глазами и приоткрытыми губами. Стерн остановил ее, взяв за плечо.

— Нет. Нет, малышка, — прошептал он. — Нельзя. Действительно нельзя. Это слишком ужасно.

Она взглянула на него, не зная, что подумать или сказать. Их глаза встретились в этом убогом и сокрушенном временем месте, освещенном лучами унылого, туманного, серого утра. Затем Стерн заговорил, ибо в ее взгляде зарождались бессчетные вопросы.

— Я предпочел бы, чтобы вы туда не смотрели, по меньшей мере сейчас, — сказал он едва слышно, боясь, как бы звук его голоса не донесся за стену. — Отсюда ничего нельзя сказать.

— Вы имеете в виду…

— Идите обратно в аркаду. Там меньше опасность, что нас обнаружат. И мы сможем поговорить. Не здесь. Идите.

Она повиновалась. Они вернулись вместе во внутренний дворик.

— Видите, — кивнул он на пустое ведро для воды, — я еще не побывал у родника. И маловероятно попасть туда в скором времени. Если только… Ну, скажем, внезапно не случится что-то значительное. Думаю, эти типы заявились сюда довольно надолго и не станут спешить покинуть место такой удачной охоты после боя и пира. Насколько мне удалось понять, это место является для них некоей древней культовой территорией.

— Вы имеете в виду из-за башни?

Он кивнул.

— Да, если у них вообще есть какие-то религиозные представления или хотя бы предрассудки, таковые должны с высокой вероятностью сосредоточиваться вокруг наиболее примечательных объектов в их краях. Вероятно, источник для них священен. И схватка минувшей ночи — это род регулярно проводимого состязания за право доминирования на последующий период.

— Но, — произнесла она в тревоге, — если они задержатся, что станет с нами? Нам не обойтись без воды!

— Справедливо. И поскольку мы соленую воду пить не можем и не знаем, есть ли где поблизости другой источник, нам останется либо замаскироваться под этих типов, либо пробиться сквозь них. Но мы добудем воду наверняка, не бойтесь. А прямо сейчас мне нужно немного собраться с духом и взяться за дело. Кажется, они устроили отдых после приятной вечеринки. Если они только уснут, дело будет много легче.

Беатрис поглядела на него очень серьезно.

— Вы не должны выходить один, что бы ни случилось! — воскликнула она. — Я вас не пущу. Но скажите мне, — задала она новый вопрос, — как много вы о них успели узнать, чем бы они ни были?

— Не много. Кажется, они принадлежат к кочевому племени полулюдей, это все, что я пока могу сказать. Возможно, все белые и желтые люди полностью погибли в катаклизме и осталось лишь немного черных. Как вы знаете, черные устойчивы к некоторым опасным инфекциям, смертельным для других рас.

— Да. И вы имеете в виду…

— Вполне вероятно, что эти создания — отдаленные деградировавшие потомки людей иного времени.

— И тогда весь мир должен был развалиться, как произошло в Либерии, Гаити и Сан-Доминго, когда там перестали править белые?

— Да, только вышло много хуже. А вы, как я вижу, знаете историю. Если моя гипотеза верна и спаслось лишь несколько тысяч черных, легко можете себе вообразить, что случилось. Некоторое время, может быть пятьдесят лет или сто, они могли жить в условиях упадка цивилизации. Вероятно, английский язык сохранялся какое-то время в более или менее испорченном виде. Они могли кое-как поддерживать школьную систему, железные дороги, судоходные линии, газеты и церкви, банки и все прочее из той чудесной сложной системы, к которой мы привыкли. Но чуть погодя…

— Да? Что?

— Пустая оболочка разрушилась, вот и все. Это было неизбежно, как показывает история. Не прошло и ста лет после Туссена-Лувертюра[18] и Дессалина[19] на Гаити, как была забыта французская цивилизация и вернулись хижины из травы и человеческие жертвоприношения. Остров стал второй маленькой Центральной Африкой, во всяком случае его отдаленные районы. А у нас, Беатрис, прошла тысяча лет с тех пор, как погибли белые.

Она поразмыслила с мгновение и покачала головой.

— Какая грустная повесть, — пробормотала она. — Какая неправдоподобная, ужасная, захватывающая повесть вышла бы, если бы ее кто-то знал или написал. Представляю себе, как все пришло в запустение. Как разваливались покинутые железные дороги, разрушались города, перестали ходить корабли, забывались язык, искусства и письменность, сельское хозяйство все больше сводилось к нескольким видам зерновых и картофелю, а затем его и вовсе не осталось. Все менялось, умирало, останавливалось. Множащиеся, но деградирующие люди покинули руины городов, которые не могли восстановить, устремились в поля, леса и горы, катясь вниз, вниз, к примитивному состоянию, через варварство, через дикость, к чему?

— К тому, что мы видим, — ответил инженер с горечью. — К животным, сохранившим, в силу жуткой насмешки судьбы, использование огня и примитивных орудий. Все это согласуется с одной теорией.

— А другой нет? — нетерпеливо спросила она.

— Да, и я хотел бы, чтобы с нами была тень Дарвина, или Геккеля, или Клода[20], чтобы помочь нам ее развить!

— Как вы это себе представляете?

— Ну, вроде следующего. Может быть, вся черная раса тоже оказалась сметена вместе с прочими. Может быть, мы с вами и впрямь единственные представители рода людского, оставшиеся на свете.

— Да, но тогда как?..

— Как появились они? Послушайте. А не могут ли они быть итогом некоего совершенно иного процесса развития? Не могли ли какие-нибудь животные в изменившихся условиях существования привести к их появлению? Не мог ли какой-нибудь другой человекообразный вид сделать новый шаг к человеку в ходе эволюции, с тем чтобы в конечном счете заселить и подчинить себе всю землю?

С мгновение она не отвечала. Ее дыхание несколько участилось, пока она пыталась проникнуться до конца значением этой мрачной концепции.

— За миллион лет, скажем, — продолжал инженер, — потомки этих тварей вполне могли бы опять стать людьми или чем-то на них похожим. Другими словами, мы вполне можем быть свидетелями повторного сотворения рода людского. Но могут ли это быть настоящие питекантропы эректус, а не существа с бурой кожей и рыжеватыми волосами из учебников биологии? Вот какова наша проблема.

Она не ответила, но внезапное любопытство, одолев все прочие ее чувства, вспыхнуло в глазах.

— Дайте мне самой на них посмотреть! Я должна! Я хочу!

И, прежде чем он смог ее удержать, она устремилась обратно в комнату, которую они покинули.

— Нет, нет! Нет, Беатрис! — прошептал он. Но она не обратила на него ни малейшего внимания. И стала пробираться по захламленному полу. К тому времени, когда Стерн смог добраться до нее, она уже приложила лицо к длинной осыпающейся трещине в стене и с увлечением всматривалась в лес.

Стерн положил руку ей на плечо, пытаясь увести. Такое зрелище, как ему казалось, не подходило для нее. Но она пожала плечами, словно заявляя: «Я не ребенок. Теперь мы с вами на равных, и я должна видеть!» Так что инженер отступил. И тоже приблизил глаз к извилистой трещине.

При виде небольшого участка леса, доступного взгляду, и нескольких представителей дикой оравы его опять охватило мощное отвращение. В сознание приливом хлынула глубоко укоренившаяся любовь к роду мужчин и женщин, таких как они, к людям иных дней. Стерн, казалось, почти видел их снова, высоких, атлетически сложенных, с прямыми конечностями мужчин, гибких, с высокой грудью женщин, светлокожих, с густыми волосами, и все они вот уже тысяча лет как низвергнуты в бездну погибели и вечного забвения. Никогда прежде инженер не осознавал, как бесконечно близки для него ему подобные. Никогда он так не восхищался различными типами силы и красоты, как теперь, когда все они стали воспоминанием. «Фу, — думал он, бесконечно раздраженный тем, что видит. — А все эти твари похожи на муравьев из одного муравейника! Хотел бы я знать, имеется ли у них столько сообразительности и социальных навыков, сколько у муравьев». Он слышал учащенное дыхание Беатрис, тоже наблюдавшей за происходящим вовне. Там произошла заметная перемена. Туман поредел, ибо его разгоняли крепчающий ветер, проникший в Мэдисонскую чащу, и все выше поднимающееся солнце. Наблюдатели могли теперь видеть дальше, и оба обнаружили, что большая часть сообщества погружается в сон. Лишь немногие неуверенно блуждали тут и там вялым шагом, свидетельствующим о слабости в коленях. В ближайшей группе, которую у Стерна уже была возможность тщательно изучить, улеглись все, кроме одного. Теперь мужчина и женщина отчетливо слышали грубый звериный храп примерно десятка тварей.

— Уходите. Вы видели достаточно. Более чем достаточно, — прошептал он на ухо Беатрис. Она покачала головой и ответила едва слышно:

— Нет, нет! Как ужасно. И все же как захватывающе.

Затем случилось несчастье. Тривиальное, но так давно грозившее произойти! Стерн, пытаясь изменить положение на более удобное, положил правую руку на стену над головой. Небольшой осколок мрамора, давно готовый упасть, освободился и с резким щелчком отлетел от стальной балки, у которой они оба устроились. Звук был, наверное, не громче, чем когда в пальцах сломается карандаш, и все же в один миг три создания подняли огромные несуразные головы, внимательно и настороженно прислушиваясь. И стало ясно, что чуткостью они превосходят не только людей, но, пожалуй, и собак. Особь, которая, единственная из всех, стояла, мгновенно развернулась и сделала шаг-другой к зданию. Оба наблюдателя с ужасной отчетливостью увидели это существо среди сумрака и берез, красота которых находилась с ним в таком разительном контрасте. Ясно были видны и обезьяньи черты, и походка вперевалку, и сутулая спина, и кривые ноги, и длинные болтающиеся руки, и унылое злобное лицо. Прислушиваясь, тварь выставила вперед уродливую обезьянью голову, а волосы у нее встали дыбом. Разверзлась пасть, явив собачьи зубы и синие сморщенные десны. Морщины пересекли низкий унылый лоб. Наблюдая, как завороженные, за этой жутью, Стерн и Беатрис услышали, как тварь шмыгнула носом, словно учуяв опасность или добычу. Затем поднялась правая рука, когтистая лапа, сжимающая копье, замерла на миг. Из разверстой пасти с ужасающей силой и внезапностью вырвался нечленораздельный рык, исступленный и жуткий, не поддающийся описанию. Миг спустя возбуждение охватило весь лес. Наблюдатели видели только небольшой, подобный вееру участок, непосредственно примыкающий к зданию. Но по смятенному шуму, который возник, они поняли, что всполошилась вся орава. Вопль повторялся то здесь, то там. Затем возник пронзительный перемещающийся звук. В ближайшей группе твари вставали на свои рукоподобные ноги, держась нетвердо и тревожно озираясь, воя и пощелкивая, что звучало поистине отвратительно.

Внезапно немой страх охватил Беатрис. Впервые она осознала всю меру опасности и пожалела о настойчивости, с которой желала увидеть эту орду вблизи. Она побледнела и стала дрожать, ее трепещущая рука стала искать руку инженера. Он с мгновение, не двигаясь, продолжал глядеть в щель, завороженный самим ужасом явленной ему картины. Затем в поле зрения вдруг оказалась еще одна фигура. «Самка», — понял он с содроганием. Слишком уродлива, чтобы ее вид можно было вынести. У Стерна перехватило дыхание, он отпрянул от щели и обхватил рукой Беатрис. Вместе, беззвучно, как два призрака, они стали удаляться через помещение, через проход в неясно освещенную аркаду. Здесь они хотя бы ненадолго были в безопасности. Ясное дело, дальше требовалось отступить в Мраморный дворик и подняться по лестнице. Имелся лишь один вход в аркаду из леса, тот, где росла сосна. А доступу через него настолько мешала большая пробоина, что Стерн знал: большая толпа не сможет прорваться через этот вход, он сможет сдерживать нападение столько времени, сколько им с Беатрис хватит боеприпасов. Так что теперь они дышали свободно. Суматохи снаружи отсюда, из аркады, было почти не слышно. Они помедлили, чтобы обдумать дальнейшие действия. Беатрис в нетерпении глядела на Стерна.

— О, Аллан, как ужасно, — шептала она, — а ведь все я виновата со своим упрямством, со своим желанием непременно на них посмотреть. Простите меня.

— Тсс, — снова предостерег он ее. — Теперь это неважно. Главное теперь решить: напасть нам или выждать.

— Напасть? Сейчас?

— Не думаю, что есть смысл подниматься наверх без ведра воды. Нам предстоит ужасное время в муках жажды, не говоря уже о том, что я не смогу изготовить пульверит. Нужна вода! Если бы не было вас, я бы просто-напросто вломился в их ораву и посмотрел бы, кто победит. Но… увы, у меня нет права так рисковать…

Беатрис схватила его руку и потянула его к дверям.

— Идемте! — воскликнула она. — Если мы с вами не сможем им противостоять, у нас нет права жить, вот и все. Вы знаете, как я теперь умею стрелять. Идемте же!

Ее глаза сияли, она рвалась в бой. В бой за свободу, за жизнь. Щеки девушки пылали от прилива благородной крови. Никогда Стерн не видел ее столь прекрасной, столь царственной в этом облегающем варварском бенгальском наряде из желтого и черного, перехваченном у горла массивной золотой пряжкой.

Внезапный порыв охватил его, властный и всепоглощающий. На миг он попытался ее удержать, остановить, его рука крепко-накрепко обхватила гибкое тело. Она подняла лицо в изумлении. Он склонился и страстно поцеловал ее в лоб.

— Благодарю тебя, Боже, за такого союзника и друга, — произнес он.

Несколько минут спустя они вместе приблизились к Сосновым воротам, напрямую ведущим к ораве.

Беатрис, разрумянившись против прежнего, свободно держала свой карабин под обнаженным и теплым правым плечом. Один из револьверов Стерна покоился в кобуре. Другой был наготове в правой руке. А в левой драгоценное ведро для воды, столь важное теперь для их планов и надежд.

Женщина в меховом наряде, подпоясанная и в сандалиях, великолепный мужчина выше шести футов и широкий в плечах. Коротко подстриженные рыжая борода и усы придавали ему грозный вид, который теперь вполне ему подходил. Ибо он чувствовал себя обезумевшим. Вконец обезумевшим. Мысль, что Беатрис придется страдать от жажды, долго или сколь угодно недолго, возбудила в нем бурное негодование. Мысль, что они не смогут добраться до источника, что эти гнусные твари способны их осаждать до самой их смерти, всей тяжестью обрушилась на него. О себе он не беспокоился. Но судьба этой женщины теперь всецело занимала его. И пока они прокладывали себе путь к выходу через мусор, образовавшийся в итоге взрыва, медленно и осторожно, он осматривал каждый фут впереди на предмет возможной опасности.

Он знал: если придется биться, бой будет жесток, беспощаден, беспределен, кровав до самого конца. Но едва ли сейчас было время думать. Они уже видели дневной свет, проникающий через ворота сквозь хвою мощного, точно колонна, дерева. Дневной свет, а с ним вместе тонкий и едкий дым и шум потревоженной оравы в Мэдисонском лесу.

— Медленней, медленней, — прошептал Стерн. — Пусть они ничего не знают, пока мы на них не обрушимся. Если мы застигнем их врасплох, кто знает, а вдруг вся эта адская банда бросится в бегство? Не стреляй, пока не понадобится, но как только начнешь…

— Знаю, — еле слышно отозвалась она.

Затем в единый миг оба очутились у ворот, у большого дерева, стоящего снаружи и окруженного густым ковром опавшей хвои. А перед ними лежали затененные ветвями мшистые проходы, и по всему этому мирному и дивному месту расползся ужас присутствия злобных тварей.

— О, — вырвалось у Беатрис. Инженер замер как вкопанный. Его рука все крепче сжимала рукоять револьвера, пока не побелели костяшки. И так, лицом к лицу с притихшей толпой, они стояли долгую минуту. Ни один из них не уловил подробностей того первого впечатления. Тот ограниченный обзор, который позволила им наблюдать трещина в стене, недостаточно подготовил их к представлению о том, каково воинство все целиком. Но даже в этот первый миг Беатрис и Стерн понимали, что затеяли поистине отчаянное предприятие, конец которого предвидеть невозможно, что им предстоит нечто куда более серьезное, чем они когда-либо помышляли. Прежде всего они недооценили численность дикарей. Они полагали, что здесь собралось, вероятно, сотен пять. Ибо факелы указывали примерно на такое количество. Но теперь стало понятно, что факелоносцы составляли лишь небольшую часть целого, ибо теперь, когда их взгляды прощупывали лес, откуда почти полностью исчез туман, они везде и повсюду замечали движущуюся, роящуюся массу этих созданий. Казалось, она уходит в бесконечность. Она двигалась, крякала, рычала, ссорилась, дурно пахла. Масса испуганных безобразных созданий, таящих в себе неведомую угрозу.

Первым побуждением Беатрис было развернуться и отступить в здание. Но ее удержала прирожденная храбрость. Ибо у Стерна, как она видела, нет такого желания. До предела потрясенный, он все же стоял как скала, высоко подняв голову, с револьвером наготове, каждый мускул напряжен и готов ко всему, что ни случится. И по всему естеству Беатрис пронеслась волна бурного восторга этим твердым решительным мужчиной, готовым преодолеть любую трудность и взглянуть в лицо любой опасности. Ради нее.

Однако слова, которые он проронил, не имели отношения к традиционному героизму. Они были просты, обыденны и даже грубы. Ибо он, сверкая глазами, только и проговорил:

— Худо дело, подружка. Беда. Нужно блефовать. Блефовать дьявольски.

Случалось ли вам видеть стадо в прериях, тысячи коров и быков, которое, вдруг встревожась, повернулось в одну сторону и, повинуясь инстинкту, наклоняет рогатые головы в сторону некоего врага, скажем стаи волков? Тогда вы представляете себе, как орава этих мелких синеватых бородавчатых уродцев пробудилась в присутствии неведомого врага.

Теперь вся орава пришла в бурное движение. Стерн и Беатрис наблюдали за перемещениями этой смятенной массы. И услыхали боевой клич. Толпа ощетинилась длинными тонкими копьями. Как только поднялся глухой, похожий на шмелиный гул, шум, они поняли, что пора действовать.

— Вперед! — провозгласил Стерн. — Посмотрим, каково придется этим бестиям! — С лицом, искаженным страстной и жгучей ненавистью, он воздел револьвер. Он не целился ни в кого из оравы, ибо, как бы ни был зол, а понимал, что еще не настало время убивать, ибо не исчерпаны другие средства обеспечить себе безопасность. И тогда он указал зловещим дулом на клен, под которым особенно густо расположились эти создания, теперь глазевшие на него в упор. Затем его палец тронул курок. Пять трескучих вспышек пламени вырвалось в спокойное туманное утро. Несколько листьев поплыло вниз, лениво колыхаясь в воздухе. Их обогнал, падая, сломанный прутик.

— Боже, взгляните-ка! — вскричал Стерн. Испуганный вскрик сорвался с губ Беатрис. Оба ожидали неких последствий внезапной стрельбы. Но ничего подобного. Ибо, как только смолкло эхо выстрелов и настала тишина, до того еще даже, как первый из кружащих листьев коснулся земли, все эти зверообразные человечишки замерли и не смели издавать ни звука, охваченные глубочайшим ужасом. Одни стояли на своих кривых ногах, держась за ближайшее дерево или куст и ошеломленно пялясь в пространство перед собой. Другие падали на колени. Но куда большее количество, тысячи и тысячи, простерлись ниц в немой мольбе. Безобразные лица, подобные адским маскам, оказались скрыты, ибо все они уткнулись в мох и подлесок, истоптанный, разоренный, измятый подлесок Мэдисонского леса. А позади их Стерн тут же увидел вьющийся синий дым, оставшийся от костра у родника. Он знал, что на несколько кратких, крайне опасных мгновений путь освободился. И можно набрать ведро воды, чтобы спасти Беатрис и себя самого от мучений жажды и обеспечить возможность изготовить пульверит. Сердце у него так и подскочило.

— Смотри, Беатрис! — вскричал он. — Смотри! Мы боги. На какое-то время боги. Идем, другого случая не будет. Идем.

Вместе, точно в страшном сне, ошеломленные, сами тому не верящие, они двигались с ведром по затененным проходам меж деревьев.

— Не смотри на них! — вскричал Стерн, содрогаясь при виде вызывающего безобразия тварей, равно как и обглоданных костей, ошметков недоеденной плоти и сгустков крови на лесном мху и дерне. — И не думай. Просто вперед. Пять минут, и мы в безопасности. Туда и обратно. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, шагом марш!

Вот они в десяти ярдах от башни, вот в двадцати. Выпрямившись в полный рост, они отважно шагали среди деревьев, то огибая кого-нибудь из синих, то целую их группу. Стерн твердо держал ведро. И не выпускал из другой руки револьвер. Карабин в руках Беатрис был готов к стрельбе. Вдруг Стерн вновь сделал три выстрела.

— Кое-кто шевелится, — заметил он скрипуче. — Полагаю, если свинец пролетит мимо чьего-нибудь уха, это ненадолго их удержит. — Голос его упал до хриплого шепота. — Боги, — произнес он. — Не забывай ни на миг, не расставайся с этой мыслью, она может нас спасти. У этих созданий, если они произошли от черных, может существовать некое предание или традиция, некая память о белом человеке. О его мастерстве и могуществе. И мы воспользуемся ею, клянусь небом, так, как она никогда не использовалась. — Он опять начал считать, и так в напряжении, с суровыми сверкающими взглядами и напряженными мышцами, мужчина и женщина проделали свой путь, словно по канату над пропастью.

Раздался гнусавый вой.

— А ну прекратить! — вскричал Стерн, метко лягнув одно из этих созданий, осмелившегося приподнять голову и взглянуть на них, когда они приблизились. — Лежать, обезьяна! — И с лязгом ударил металлическим ведром по безобразному черепу. Беатрис ахнула от ужаса. Но прием подействовал. Создание жалобно простонало, и пара вновь зашагала вперед, как хозяева положения. Им надлежало идти только таким образом. Или совсем не идти. Быть хозяевами положения или умереть. Ибо нынче все заключалось в этом суровом, грозном, стальном духе господства.

Перед глазами Беатрис образовалась некоего рода дымка. Ее сердце билось тяжело и часто. Счет Стерна звучал словно из дальнего далека. Она едва ли узнавала этот голос. Образы внешнего мира доходили до нее туманными, искаженными. Костлявая нескладная спина, обезьянья голова, группа приникших к земле, насмерть перепуганных тварей. Затем она мигом увидела перед собой лесную тропу, которая чуть под уклон шла мимо большого дуба, который Беатрис так хорошо знала, к кромке заводи.

— Держись, подружка, держись, — долетело до нее предупреждение инженера, натянутое, как струна фортепьяно. — Почти пришли. Что это? — На краткий миг он заколебался. Беатрис почувствовала, что мышцы на его руке стали еще тверже, и услышала, как у него перехватило дыхание. Она тоже посмотрела. И увидела. Зрелища было достаточно, чтобы ужас охватил самого отважного человека из когда-либо живших. Ибо перед ними близ тлеющих угольев большого праздничного костра, усеянных костями и неописуемыми отбросами, сидело на корточках нечто, принадлежащее к ораве, но существенно отличающееся от прочих, куда более отвратительное и опасное. Стерн сразу понял, что перед ним не простертый и даже не павший на колени вождь синей орды. Это явно следовало из того, насколько он превосходил остальных размерами и силой. Из почти человечьих черт его горилльего лица, из проблеска разума в покрасневших глазах, неумело сплетенного из листьев клена венка на его голове и ожерелья из пальцевых костей на шее. Но в первую очередь об этом свидетельствовала одна-единственная мелочь, которая потрясла Стерна больше, чем сцена сколь угодно отвратительного каннибализма. Мелочь, нечто нехитрое и обыденное, но крайне зловещее. Она говорила о человеческом в этом образчике отхода от человеческого, и при виде ее вдоль спинного хребта инженера обильно пробежали мурашки. Ибо вождь, повелитель всей этой оравы, поднимавшийся ныне со своего места у огня с невнятным лепетом и звериной злобой во взгляде, сжимал в клыках перекрученный бурый лист. Стерн с первого взгляда узнал продукт грубой обработки некоего дегенерировавшего табачного растения. Красноватый уголек светился на конце плотно скатанного листа. Из приоткрытого рта вождя струился дымок.

— Боже правый, да он же курит, — запинаясь, проронил инженер. — А это значит… значит, мозг у него почти человеческий. Быстрей, Беатрис, набери воды, я этого не ожидал. Думал, все они на один лад. Наполни ведро и обратно к башне. Я отвлеку этого. — Он повел револьвером, нацелив его в обнаженную мускулистую грудь повелителя. Беатрис передала Стерну карабин, затем, подхватив ведро, погрузила его в воду и наполнила до краев. Стерн услышал плеск и журчание. Он понимал, что прошло лишь несколько секунд, но ему они показались часом, и это самое меньшее. Его мозг работал напряженней, чем когда-либо в жизни, и картины, которые он видел внутренним зрением, сменялись с быстротой молнии. И в его сознание впечаталось гибкое, худощавое жуткое тело, свидетельствующее о своем неоспоримом человеческом происхождении, правая рука, держащая копье со стальным наконечником, отвратительное украшение, покачивающееся на левом запястье на шнуре из плетеного волокна: иссохшая и прокопченная кисть небольшой руки. Стерн отчетливо увидел и глубокий шрам, сбегавший от правого глаза, унылого, рыбьего, явно пострадавшего при том давнем ранении, по загрубелой щеке и далее через выступающую челюсть. Пурпурный рубец на синеватой, точно глина, коже производил неимоверно отталкивающее впечатление.

Вождь крякнул и двинулся к ним. Стерн увидел, что походка у того почти человеческая, а не шаркающая и неуверенная, как у прочих, но твердая и энергичная. Рост его Стерн оценил в более чем пять футов восемь дюймов, а вес в приблизительно сто сорок фунтов. Даже в такое мгновение его аналитический ум приверженца науки непроизвольно зафиксировал эти данные наряду с прочими.

— Эй ты, а ну вали отсюда! — заорал Стерн, меж тем как Беатрис вновь поднялась с наполненным ведром. Это у него само сорвалось, и, уже выкрикивая свои слова, он отдавал себе отчет, что их не поймут. Тысяча лет быстрой деградации давно изгладила всяческий след английской речи из мозгов нынешних человекообразных, бормотавших теперь невесть что. Тем не менее предупреждение гулко прозвучало по Мэдисонскому лесу, и вождь заколебался. Может быть, мозг за покатым лбом воспринял угрожающий тон. Может быть, некая туманная родовая память еще обитала в мозгу этого странного существа, который в силу прихоти атавистического развития отбросил почти все человеческое, вернувшись к звериному состоянию. Что бы там ни было, но вожак остановился. Он нерешительно стоял с мгновение, опираясь о копье, потягивая жалкую пародию на сигару. Стерн вспомнил, как видел Консула, дрессированного шимпанзе, курившего в точности так же, и эта издевка над мертвым и погребенным прошлым вызвала у Стерна новый приступ исступленного негодования.

— Я понесу ведро, — сказал он. — Надо спешить, пока не поздно.

— Нет, нет, воду понесу я, — ответила она, тяжело дыша. — У вас обе руки должны быть свободны. Пошли!

Они повернулись и, с содроганием бросив взгляд назад, направились обратно к башне. Но вожак, жалобно провыв, отбросил в сторону свой табачный лист. Они услышали топот ног. И опять обернувшись, увидели, что он перешел ручей. Он стоял, воздев правую руку с ладонью вверх и наружу. Губы его искривились в жутком подобии улыбки. Синие десны и желтые зубы представляли собой зрелище, от которого чья угодно кровь застыла бы в жилах. Но тем не менее значение происходящего было более чем очевидно.

Беатрис, удерживавшая тяжелое ведро с водой, более ценное для них теперь, чем все сокровища мертвого мира, отступила бы, но ее спутник своим властным приказом побудил ее ждать. Он резко остановился. И велел:

— Ни шагу. Держаться. Если он намерен подружиться с нами, с богами, это в миллион раз лучше чего угодно. Держаться. Сейчас его ход.

Он посмотрел прямо в лицо повелителю. Левая рука сжимала карабин, правая по-прежнему держала револьвер в готовности к немедленному действию. Дуло ни на миг не отклонялось от цели: сердца вожака.

На миг в лесу воцарилось молчание. Не считая похожего на шелест листьев бормотания оравы и журчания ручья, лес словно вымер. И все же погибель таилась в нем. И жребий. Жребий всего мира. Будущего. Рода людского, дабы он воскрес и жил отныне вечно. Нити судьбы расплелись для нового плетения. Стерн и Беатрис стояли неколебимо и грозно, точно воплощение самой человеческой жизни, и ждали. И медленно, шаг за шагом, по заглушающему любой шум податливому лесному мху к ним приближался ухмыляющийся, одноглазый, жуткий вожак.

Теперь тварь была близко, очень близко, а гомон, производимый оравой по всему лесу, улегся. Все внимательно наблюдали. А Стерн теперь даже слышал прерывистое дыхание, испускаемое уродливыми губами вожака и видел подергиванье сморщенного века над блестящим черным глазом, моргание это напоминало о шимпанзе. Вдруг повелитель остановился. И ощерился, вытянув голову вперед, точно выходец из загробного мира. В Стерне опять всколыхнулся гнев. Еще бы: его задерживает, осматривает и, кажется, пытается выставить на посмешище существо, являющееся человеком не более чем на три четверти. Может ли такое не уязвить?

— Чего тебе надо? — заорал он, увы, недостаточно твердо. — Может, я могу что-то для тебя сделать? Если нет, то я пошел.

Вожак покачал головой. Не иначе кое-что из сказанного Стерном пробилось в это тлеющее сознание. Ибо он поднял голову. Указал на ведро воды. Затем на свою пасть. Опять на ведро. И затем протянул длинный безобразный палец ко рту Стерна. Более чем ясно. Хотя Стерн и пребывал в гневе и в изумлении из-за неустрашимости этой сверхобезьяны, но намек уловил.

— Он, похоже, пытается спросить, — объяснил он Беатрис, — не намерены ли мы отпить этой воды. Не иначе как она сейчас отравлена или что еще. Возможно, он пытается нас предостеречь.

— Предостеречь? С чего бы?

— Откуда я знаю? Не исключено, что у него сохранились какие-то понятия о его человеческих предках. Возможно, каким-то образом передавалась и все еще существует традиция в виде грубой полузвериной религии.

— Да, но тогда…

— Возможно, он хочет вступить с нами в контакт, чему-то научиться, попытаться выбраться из трясины дегенерации, кто знает. Если это так, а это возможно, то для него естественно предупредить нас об отравленной воде.

Чтобы проверить свою гипотезу, Стерн кивнул. И подкрепил кивок движениями рук. Да, мол. Да, мы с этой самкой намерены пить воду. Вожак, ухмыляясь, выказал непринужденный интерес. Глаза его озарились, и в черты лица пробрались признаки смышлености, граничащей с мудростью. Затем он поднял голову, испустив долгий, пронзительный, гортанный вопль, улюлюкающий и крайне зловещий… Что-то зашевелилось в лесу. Стерн услыхал шорох и вкрадчивый нарастающий ропот. Страх заледенил его сердце. Ему показалось, что к нему обращается голос, возможно тайный внутренний голос его же существа. И голос этот объявил: «Вы, которым нужно пить воду, теперь он знает, что вы не боги, а смертные. Он спросил, вы ответили, и теперь вас ждет погибель. Бегите». Голос умолк. Стерна вдруг переполнил необычайный ревностный пыл, со звоном пробежавший по всему его телу. Встретить вожака лицом к лицу и ни за что не показывать ему спину. Он понимал, они должны отступить. И немедленно. Как он чувствовал, по всему лесу уже поднимались головы, прислушивались звериные уши, всматривались дикие глаза, а обезьяньи руки сжимали небольшие, с кремневыми наконечниками копья. Им с Беатрис уже следовало одолеть полпути до башни, но поведение вожака, неторопливого, ухмыляющегося, пялящегося на них, помешало их планам. В следующий же миг чары развеялись. Ибо с хриплым и страстным воплем повелитель прыгнул не хуже иной огромной и ловкой перепуганной обезьяны, покрыв одним махом все расстояние. Его отсвечивающие красным глаза сосредоточились на Беатрис. В этих глазах отчетливо читалась адская похоть. И как только раздался полный ужаса женский крик, Стерн выстрелил, крепко, от души выругавшись. Раздался грохот. А миг спустя, хотя Стерн и не почувствовал боли, его рука упала вдоль туловища. Он в изумлении огляделся. Что-то было не так. Что же? Палец на курке отказывался двигаться. Он потерял всякую силу. Он не слушался. Боже правый, да как же это?

Но секунду спустя Стерн понял, что к чему. Вглядываясь, бледный и в ужасе, он понял. Мякоть предплечья в итоге молниеносного удара насквозь прошило копье противника. В тугих мускулах препротивно подрагивало. Стальное острие и все восемнадцать футов древка были красны, и с них капало. И все-таки инженер не чувствовал и подобия боли. Револьвер выпал из онемевшей руки. И бесшумно упал на мох. И с исступленным ревом, полным жажды убийства, Стерн бросился на вожака с карабином. Казалось, сердце его вот-вот разорвется от ненависти. Он даже не вспомнил о втором револьвере в кобуре на боку. Теперь, когда для боя годилась только левая рука, оружие лишь кое-как могло бы послужить ему. И человек двадцатого века внезапно сам скатился на уровень джунглей с его законом когтя, клыка, дубины и камня. Крик любимой женщины, отдаваясь в ушах, сводил его с ума. Подхватив карабин за дуло, он взметнул его вверх и что есть силы опустил на ненавистный череп, такого удара хватило бы, чтобы вышибить дух из быка. Вожак, заверещав, покатился прочь. Но он не был мертв, его только оглушило на миг. А Стерн обнаружил в ужасе, что в руке у него только металлический ствол, деревянная часть раскололась, разлетелась и пропала в высоких качающихся папоротниках.

Беатрис подхватила упавший револьвер. Она спотыкалась. Ведро было пустым. Драгоценная вода разлилась, расплескалась. Времени больше не было ни на что. Ибо повсюду вокруг зашевелились твари и стали к ним подступаться. Они видели кровь и слышали крик вожака. И теперь они знали, что это не боги, а простые смертные. Не боги…

— Беги, беги, — выдохнула Беатрис.

С копьем, все еще висящим у него на руке, Стерн развернулся и устремился следом. Он неистово размахивал ружейным дулом, точно боевой дубиной. Теперь они не считали шагов и не играли божественные роли. Едва дышащие, потрясенные, разъяренные до предела, роняя на мох и траву кровь, они бежали. Шла охота, охота за двумя последними из людей, затеянная дикой оравой.

Впереди, казалось, плясала и подрагивала неясная синяя масса, заполонившая лес, дождь копий и небольших стрел начал со стуком падать вокруг беглецов. Тут револьвер Беатрис испустил краткую, но стремительную очередь, и вновь на некоторое время настало молчание. Путь опять был свободен. Но на дороге, тихо и неподвижно или отчаянно корчась, лежало несколько тварей. И сосновая хвоя и мох местами явственно покраснели.

Стерн теперь тоже достал свой револьвер. Ибо впереди и с обеих сторон, точно хорьки, не желавшие упустить крупную добычу, смыкались синие твари. Инженер с белым и напряженным лицом и вздувшимися на потном лбу венами услышал, как ему что-то кричит Беатрис, но не мог разобрать слов. На бегу он видел, как она поднимает оружие и щелкает затвором дважды, трижды без всякого итога. И это щелканье звучало для него точно предвестье смерти.

— Пуст! — вскричал он. — Возьми-ка этот. Теперь ты можешь стрелять лучше меня. — И вложил ей в руку второй револьвер. Что-то сильно ударило его в левое плечо. Он скосил глаза. Там застрял дротик. С резкой бранью инженер развернулся. Перед глазами у него расплылось. Губы раскрылись, явив прекрасные белые зубы. Затем, придя в себя от удара, который десять раз мог бы убить человека, он увидел, что вожак с рычанием преследует его. Он с воем спешил по тропе, лупя себя по груди обоими кулачищами. И теперь, не испытывая ни страха, ни боли, Стерн присел, чтобы встретить нападение.

Все произошло в единый миг, но, казалось, он длится целый час. Револьвер Беатрис выстрелил позади Стерна. И он увидел, как небольшая синеватая дырка возникла в ухе вожака, брызнули алые капли. Затем, жутко возвопив, тварь набросилась на него. Инженер ударил своим дулом. Он вложил в удар всю силу своих великолепных мускулов. Тварь пыталась уклониться. Но Стерн отличался быстротой. И, пока противник прыгал, нацелив когти на горло инженера, стальное дуло попало по его челюсти. Лесной воздух огласил пронзительный вопль. И далее Стерн увидел, как его противник с перекошенной челюстью, нелепо болтая конечностями и подрагивая, валится ничком на тропу. Но прежде, чем инженер смог опять ударить, дабы попасть по основанию черепа, стон Беатрис призвал его к ней на помощь.

— О боже! — вскричал он и упал рядом с ней на колени. На лбу у женщины, открытым ртом хватающей воздух, лежа среди кустов, он увидел отвратительную рану. Камень. Они угодили в нее камнем. Возможно, убили. Стоя на коленях, он схватил револьвер и один за другим, не глядя, куда придется, произвел несколько последних отчаянных выстрелов по смыкающейся толпе. Вскочил. Дуло заполыхало в его руке, стремительно развернувшись, он скосил несколько синих уродов. Вопли, кряканье, рычанье слились с его гневным проклятием. Затем он запустил запятнанным кровью стволом в бормочущее обезьянье лицо. Лицо упало и сгинуло, точно страшный призрак во сне. И Стерн с силой, о которой в себе доселе и не подозревал, вскинул бесчувственную подругу на левое плечо, легко, точно ребенка. Все еще волоча копье, пронзившее правую руку, правую, которая еще могла ее защищать, он побежал.

Камни, дротики, копья посыпались вокруг, он слышал свист рассекаемого воздуха, звон, стук падения, трепет листвы, потревоженной полетом этих орудий убийства. Удар. В него опять попали? Он не знал, и ему было безразлично. Он думал только о том, как уберечь Беатрис. Ни о чем более, об одном этом. Ворота. О, дай мне добраться до ворот, Господи! Ворота. И внезапно, непонятно каким образом, он увидел ворота прямо перед собой. Могло ли такое быть? Не чудится ли ему? Неужели это лишь жестокая насмешка над его расстроенными чувствами? Но нет, ворота должны быть здесь. Он узнал огромную сосну в миг прояснения. Затем все опять заколыхалось и задрожало в неверном солнечном свете.

— Ворота, — прошептал он снова и, шатаясь, побрел вперед. Позади него на втоптанные в землю листья падал кровавый след из раненой руки. Что-то задело его склоненную голову. Возникла слепящая боль. Тысячи прекрасных разноцветных огоньков задрожали, запрыгали и закружились. «Они подожгли здание», — подумал он, хотя и понимал, что это невозможно, что ему это лишь мерещится. Он услышал, как в лесу шелестит ветер. Этот звук вмешался в кряканье, щелкающие выкрики, скрежет зубов и протяжные вопли.

— Ворота, — прохрипел Стерн сквозь крепко сжатые зубы и заковылял вперед, вперед, прочь от дикарей. И не переставал бережно прижимать к себе прекрасное тело в шкуре тигра. Жива? Жива ли она? Великое щемящее изумление охватило его. Сможет ли он с ней вместе добраться до лестницы и поднять ее наверх? Отогнать этих синюшных бесов и спасти ее, вопреки всему? Боль в голове все нарастала. Там что-то барабанило, мерно и непрестанно, точно докрасна раскаленный молот бил по наковальне из добела раскаленной стали. Ему казалось, что сотни, тысячи маленьких синих бесенят прыгают, вопят, кружат перед ним. Десять тысяч. И он обязан прорваться. «И дружно прорвемся». Где он слышал эти слова? Ах, да… Внезапно к нему вернулся отголосок песни Гарвардской футбольной команды. Он когда-то запомнил ее. Теперь она зазвучала почти вслух. Гарвард 17, Нью-Хэйвен, 1898. Тысячи ликующих болельщиков. Шляпы, взлетающие в воздух. Развевающиеся флаги. Большей частью красные. Алые. Точно кровь. Раздавался гром и треск старого Гарвардского оркестра, здоровяк Джо Фоли лупит в барабан, того и гляди шкура лопнет, а Марш во всю мощь легких трубит в корнет, и прочие неистовствуют на пределе. Рев. Ликование. И опять музыка. Теперь все поют, все объединились в дружный боевой хор. «Все вместе сметем их и дружно прорвемся!» Смотри! Вот оно! Гол!

Видение изменилось в один миг, непонятно и неведомо как. Победа, как выяснилось, еще не была окончательной. В чем же дело? Что шло не так? Где он? А, ворота. Сквозь бесноватый пляс синих он опять видит ворота, совершенно ясно, и уверен, что это они и есть. Опорные столбы, кажется, чуть сблизились, они, безусловно, сделаны из крошащегося камня, а не из прямых деревянных брусьев. Как странно. Не мог он понять и почему руководство позволило, чтобы деревья росли на поле, деревья и кусты. И почему огромная сосна стоит прямо у левой опоры. Безусловно, этот вопрос надо расследовать и позднее подать жалобу. Но сейчас некогда.

«Вероятно, какой-нибудь фокус синих — неважно, им это ничего хорошего не принесет». О, проход. Голова Стерна склонилась еще ниже. Он изготовился к прыжку. «Ну же, ну же!» — с вызовом повторял он. И вновь услышал возгласы. Вновь ветер завыл, точно бесовский хор. Проход? Нет, он ошибся. Синие столпились у самых ворот. Он яростно выругался. Крепче охватил рукой мяч. Побежал.

Что? Они пытаются ему помешать?

— Ах, будьте вы прокляты! — вскричал он в клокочущем гневе. — Я покажу вам номер или два!

Остановился, покружил, увернулся от кулаков, задействовал для маневров тактику, о которой давно и думать забыл, и по прямой стремительно припустил к опорам. На бегу он вопил:

— Сметем их и дружно прорвемся!..

Его почти исчерпанные силы удесятерились для этого рывка. Но как невероятно он устал. И каким тяжелым сделался мяч. Что с его головой? А с правой рукой? И та, и другая препротивно болят. Не иначе как он ушибся, пострадал от ударов в стычках, чья-то грязная работа! Кто-то ведет себя не по-спортивному!

Он бежал. Никогда за все игры, в которых участвовал, он не видел такого нелепого поля, настолько заросшего чем ни попадя. И чтобы столько типов ему мешало. Их тут сотни! А где же красные? Что? Никто его не поддержал, не вмешался? Проклятье! И все-таки ворота здесь, прямо перед ним. Он бежал.

— Мразь! — неистово возопил он, когда один из синих налетел на него, затем второй, а затем множество других. Он ощутил вкус крови на языке. Сплюнул.

— Мразь!

С силой великана он растолкал их вправо и влево. Они рассеялись в панике со странными неразборчивыми криками.

— Гол!

Вот он и у ворот. Пересек линию, упал.

— Не зачтут! — прорыдал он.

Час спустя Стерн и Беатрис сидели, слабые и потрясенные, в своей крепости на пятом этаже. Они пытались отдохнуть, собраться с силами, чтобы быть готовыми к сопротивлению осаждающим.

Когда к инженеру вернулся разум, а кровотечение в конце концов снизило жар, они начали фрагмент за фрагментом восстанавливать картину своего отступления. Теперь Стерн забаррикадировал лестницу двумя этажами ниже, и на какое-то время они находились в относительной безопасности, так что смогли собраться с мыслями, вспомнить бегство и заняться планами на будущее — будущее, таящее в себе мрачную угрозу и, на первый взгляд, полностью безнадежное.

— Если бы не ты, — говорила Беатрис. — Если бы ты не подобрал меня и не унес, когда в меня попал этот камень, я бы…

— Болит? — поспешно прервал ее Стерн слабым, но живым голосом, который заставил, как мог, прозвучать непринужденно. — Конечно, то, что у нас нет воды, не считая прежней полупинты, это прямо гнусность. Но чего нет, того нет. Пока мы не сможем вновь с ними сразиться.

— О, Аллан! — воскликнула она, дрожа. — И ты еще думаешь обо мне? Когда у тебя на спине порез от копья, голова разбита, рука пронзена, а у нас ни воды, ни бинтов, вообще ничего, что нужно для обработки ран!

— Перестань, не стоит беспокоиться обо мне, — возразил он, пытаясь улыбнуться, превозмогая боль. — Все будет как надо. И очень скоро. Безупречное здоровье и что угодно еще. Я прямо сейчас исцелюсь. Голова уже опять ясная, несмотря на тот удар дубиной, или чем они мне заехали. Но некоторое время мне мерещилось всякое. И еще как! Достаточно странные картины. Спина? Царапина, да и только. Уже начало засыхать. Кровь свертывается. — И он попытался поглядеть на порез через плечо. Но боль вынудила остановиться. Он с трудом сдержал стон. Лицо непроизвольно дернулось.

Беатрис упала на колени с ним рядом. Ее рука обняла его, ладонь стала гладить его лоб, она с тревогой принялась осматривать его неестественно бледное лицо.

— Твоя рука меня беспокоит более всего. Надо найти какое-то лекарство. Скажи, она очень сильно болит, Аллан?

Он попытался рассмеяться, глядя вниз на раненую руку, перетянутую ременным жгутом у отверстия от копья и поддерживаемую куском сыромятной кожи, на вид посиневшую и распухшую.

— Да ничуть не болит. Чепуха. Я вот-вот буду бодр и здоров. Единственная беда, я пока что не такой хороший боец. Пальцы правой не действуют, а левой стреляю весьма паршиво. А то бы ничего страшного.

— Стрельба? Ну, в этом положись на меня! — воскликнула она. — У нас остались два револьвера, дробовик и уйма боеприпасов. Стрелять буду я. Если придется.

— Ты молодец, Беатрис! — вырвалось у раненого. — Что бы я делал без тебя? И, подумать только, как близко ты была… Ладно, неважно. Все позади, забудем.

— Да, но что дальше?

— Не знаю. Может, будет лучше, а может, и хуже. Может оказаться, что у меня сломана рука или что еще. Осада на много недель. Медленная смерть от голода и жажды. Но если там просто проколото? Это ничего. Теперь, когда копье удалено, рука уже начинает залечиваться. Но, спорю на миллион, что этот, как бишь его, Великий Обезьяний Владыка, так легко не отделается. Его рожа пострадала, или я что-то путаю. Ты прострелила ему ухо, кстати. Знаешь? Навылет. Чуть правее — и заполучила бы как трофей. Но неважно, нам много чего еще предстоит, если вообще что-то будет.

— Думаешь, они вновь попробуют драться?

— Не могу сказать. Они потеряли много бойцов убитыми и ранеными. И получили хорошее представление о наших возможностях. Это должно сдерживать их какое-то время. В любом случае посмотрим. И если очень повезет, может быть, мы покажем им номер-другой, если вздумают ошиваться там, где им не положено.

Ненадолго настало молчание. Беатрис сидела рядом со Стерном, поддерживая его своей твердой белой рукой. Жажда начала одолевать обоих, особенно Стерна, у которого из-за ран уже начала подниматься температура. Но воды не было. И, по-прежнему не имея никаких планов, обрадованные лишь небольшой передышке, которую предоставила им орава, ненадолго отступив, они ждали. И в ожидании думали. Мысли Беатрис были только о Стерне, а он, образцовый мужчина, пытался уточнить, что и как случилось, дать какую-то оценку происходящему, определить, что теперь самое насущное для них обоих.

После удара по голове у него развился бред, и реальность доходила до него какими-то обрывками впечатлений. Но с тех пор как Стерн пришел в себя в здании, он все воспринимал отчетливо. Он знал, что синие, временно напуганные его внезапным прорывом, дали ему время взобраться наверх с Беатрис на плече, прежде чем решились сунуться хотя бы в аркаду в поисках добычи. Он помнил, что копье в скором времени пропало. Не иначе как он сломал его, а конец выдернул. Кровь, как он помнил, текла свободно, когда он нес Беатрис до первой площадки, где к ней отчасти вернулось сознание. Далее он содрогнулся, вспомнив разведчиков оравы, по-обезьяньи ловко и осторожно пробиравшихся среди руин, принюхиваясь к кровавому следу. Они стремительно перемещались на четвереньках, раскачиваясь, как шимпанзе, взбираясь стаей вверх. Он уходил от них с этажа на этаж. Беатрис, теперь способная идти, помогала ему скатывать вниз камни и куски балюстрад, выворачивать плохо держащиеся ступени и метать обломки; блокировать проход, выводя из строя преследователей, но видя, как их сменяют все новые, они добрались до площадки, где с помощью карабинного дула, задействованного как рычаг, смогли опрокинуть вниз целую стену. Это привело к тишине. Хотя бы на время преследование прекратилось. Когда стена слетела в лестничный пролет, подняв тучи пыли, Стерн понял по воплям и стонам, что кое-кто из врагов погиб под стеной, сколько именно, он не мог сказать. Двадцать, а то и сорок особей, как он надеялся. И в любом случае страх на время поразил остальных. Ибо атака не возобновилась. Снаружи в лесу не наблюдалось ни признака синих. Ни звука. Насыщенное мрачной тревогой безмолвие упало, как занавес. Даже птицы, оправившись от испуга, запрыгали и зачирикали, обсуждая домашние дела. Инженер, словно обретя дар ясновидения, понимал, что передышка продлится до ночи. То есть им дадут спокойно отдохнуть. Но как только стемнеет, начнется нечто. «Если бы они только показались», — думал он. Налитые свинцом веки медленно падали на усталые глаза, сказывалась слабость от изнурения и кровопотери. Даже иссушающая горло жажда, превратившаяся в пытку, не смогла удержать его мысли от блуждания. «Если бы они вновь пошли на приступ, я мог бы посчитаться с ними с помощью… свинца… да о чем я думаю? Я ведь не брежу?» На миг он опять привел себя в чувство, резко и властно, к полному осознанию реальности. Но опять нахлынула дремота. «У нас есть оружие. И боеприпасы, — думал он. — Мы можем высматривать их. В окна. Высматривать… высматривать…» И уснул. Так, как часто спят раненые солдаты, видя тревожные сны в преддверии боя, который может обернуться для них смертью, вечным покоем без сновидений. Он уснул. И Беатрис, осторожно положив его разбитую голову на груду мехов, склонилась над ним с беспредельным состраданием. Долгую минуту, едва дыша, она наблюдала за ним. Ее дыхание участилось. Странный новый свет загорелся в ее глазах. «Только из-за меня эти раны, — медленно прошептала она. — Только из-за меня». Взяв его голову обеими ладонями, она поцеловала его, ничего не почувствовавшего. Дважды поцеловала. А потом и в третий раз. После чего поднялась.

Быстро, как если бы у нее имелся верный план, она отобрала из их утвари большой медный чайник, тот, который Стерн принес неделю назад из маленькой лавки на Бродвее. А еще длинную веревку из сыромятной кожи, сплетенную Стерном в их долгие совместные вечера. И крепко привязала ее конец к дужке чайника. Тщательно осмотрела револьверы, полностью их перезарядив. Один положила близ спящего. Другой убрала на свою мягкую теплую грудь, где плотно стянувшая тело шкура тигра удерживала его, чтобы в любой момент можно было легко выхватить. Затем Беатрис бесшумно прошла к двери в коридор. Оттуда, задержавшись на секунду, оглянулась на раненого. Слезы застили ей глаза. Слезы радости. «А теперь ради тебя я сделаю все, — прошептала она. — Все на свете. О, Аллан, если бы ты только знал. Ну что же, прощай». И она его покинула.

В тиши комнаты их дома, который они соорудили для себя посреди хаоса и руин, лихорадящий больной лежал молча и неподвижно, и его учащенный пульс отдавался в горле. Снаружи в лесу, очень далеко и очень слабо, опять приглушенно забил барабан. И медленные тени, удлиняясь наискось через пол, сообщили, что день клонится к вечеру.

Инженер пробудился внезапно и обнаружил, что дневной свет угас и воцарились сумерки, погрузив все помещение в полутьму. Он пришел в смятение и готов был заговорить, но благоразумие его от этого удержало. С мгновение он не мог вспомнить, что, собственно, случилось и где он, но над ним уже нависло могучее ощущение таящегося рядом зла и грозной опасности. Оно побуждало его не нарушать тишины. Не кричать. Исступленная жажда ускорила возвращение памяти. И вот он вспомнил все. По-прежнему слабый и разбитый, но отдохнувший благодаря сну, он сделал несколько шагов к двери. Где Беатрис? Он один? Что бы это значило?

— Беатрис, о, Беатрис! — хрипло позвал он, стараясь делать это не слишком громко. — Где ты? Ответь!

— Здесь! Иду! — услышал он ее голос. И вот неясно увидел ее в дверном проеме.

— Где ты была? Как долго я спал?

Она не ответила на вопрос, но быстро подошла к нему, взяла его руку, а своей погладила его лоб.

— Теперь лучше? — спросила она.

— Намного. Скоро я буду в полном порядке. Это не беда. Но что ты делала все это время?

— Идем. Сейчас покажу.

И она повела его в другую комнату. Он последовал за ней с растущим изумлением.

— Приступа не было?

— Нет. Но барабаны бьют уже давно. Слышишь?

Они прислушались. До них донесся глухой однообразный звук, предвестник войны. Стерн невесело рассмеялся и закашлялся, сказывалась жажда.

— Много добра принесет им этот концерт, — заметил он, — когда дойдет до встречи этих мягконосых с тридцать восьмым калибром. Но скажи, что ты хочешь мне показать?

Она быстро подошла к грубому столу, взяла блюдо и вернулась к нему.

— Сперва выпей, — предложила она. Он в изумлении взял блюдо.

— Что? Кофе? Но…

— Пей. Я свой уже выпила. Ну!

Ошеломленный, он повиновался. И осушил всю порцию единым глотком, затем долго и протяжно вздохнул.

— Но это означает, что есть вода, — воскликнул он с новым пылом. — И…

— Посмотри, — указала она. На угольях круглого очага стоял медный чайник, полный на три четверти.

— Вода? Ты добыла воды? — Он вытаращился перед собой в изумлении. — Пока я спал? Но где…

Она рассмеялась, ликуя всей душой.

— Да это же пустяки, — заверила она его. — После того что ты сделал для меня, это сущие мелочи, Аллан. Помнишь тот большой провал, возникший при взрыве котла? Да? Когда мы туда заглядывали до того, как рискнуть пойти к роднику, я заметила, что внизу порядочно воды. Стоячей воды, которая вылилась из котла и осталась на твердом глиняном полу среди треснувшего цемента. Я всего-навсего подняла немного, отфильтровала и вскипятила. Вот и все. Как видишь…

— Но, боже мой, — вырвалось у него, — ты хочешь сказать, что ходила туда одна?

Она опять рассмеялась. И ответила:

— Не одна. Один из револьверов был так добр, что составил мне компанию. Конечно, по главной лестнице не пройти. Но я нашла другой путь в восточном конце здания, там есть лестница, которой мы еще не пользовались. Она, кстати, может еще пригодиться в случае… скажем, отступления. Как только я добралась до аркады, остальное было легко. Я, видишь ли, привязала к ручке чайника конец кожаной веревки. Ну, тогда только и осталось, что…

— Но орава синих?

— Там никого из них нет. В смысле живых. Пока я спускалась, точно. Полагаю, все на военном совете. Мне повезло, я угадала. Ничего особенного. Просто нам требовалась вода, ну я пошла и принесла немного, вот и все дела.

— Все дела? — переспросил Стерн в дрожью в голосе. — Все дела! — Затем, чтобы она не увидела его лицо в неясном свете из окна, отвернулся на минуту. Ибо счел слезы у себя в глазах проявлением слабости, которую не хотел обнаруживать. Но вскоре вновь поглядел в лицо Беатрис.

— Беатрис, — сказал он, — слова так ничтожны, так безнадежно мертвы, они так не подходят для случая вроде этого, и я их все отметаю. Без толку благодарить тебя, или анализировать происшедшее, или говорить любую глупость или банальность. Ты добыла воды, и этого достаточно. Ты хорошо справилась там, где я провалился. Итак… — Его голос вновь оборвался. Он умолк. Но она, глядя на него с удивлением, положила руку ему на плечо.

— Будет, — произнесла она. — Тебе бы сейчас поесть. У меня уже готов ужин. А далее — как насчет пульверита?

Он так и вскочил.

— Вот именно! Теперь-то я его изготовлю! — вскричал он, чувствуя, как его наполняет новая жизнь и энергия. — Даже одной рукой, если ты мне поможешь. Я-то могу. Ужин? Нет, нет. За работу!

Но она по-женски настояла, чтобы он поел, и он уступил. Когда ужин закончился, они занялись приготовлениями для работы над страшным взрывчатым веществом, тайным изобретением Стерна, которое, если бы не помешал катаклизм, десять раз сделало бы его миллионером. Теперь этот секрет был для него дороже, чем все обильные клады канувшего в небытие мира.

— Придется рискнуть, — заметил он. — Нужен свет. Если сделать его слабым и затенить, может, они и не узнают о нашем местонахождении. Но, так или иначе, мы не можем работать в темноте. Это смертельно опасно. Одно неверное движение, чуть не та комбинация, даже добавка ингредиента в неподходящий миг, и, сама понимаешь…

Она кивнула.

— Да, — ответила она. — А нам с жизнью кончать рано. Пока что.

И они засветили самую маленькую из медных ламп и сосредоточенно принялись за дело.

На столе, откуда они убрали всю посуду и еду, Стерн расставил по порядку восемь стеклянных бутылей, содержащих восемь основных реактивов, необходимых для процесса. По левую руку от себя он поставил большое металлическое блюдо с тремя квартами воды, еще теплой. Перед ним возвышался медный чайник, безусловно, самая странная реторта, в которой когда-либо изготовлялась адская смесь.

— Теперь наши стулья и лампу, — сказал он. — И можно приступать. Но сперва, — и он серьезно посмотрел на нее, — сперва скажи мне откровенно, не предпочла бы ты все-таки, чтобы я проводил этот опыт один? Ты можешь подождать в другом месте, сама знаешь. С неизвестно как сохранившимися материалами, в этих грубых условиях, в каких приходится работать, нельзя сказать, что случится. Я не встречал еще человека, будь то мужчина, а тем более женщина, который согласился бы стоять рядом и смотреть, как я изготовляю пульверит. Это жуткое вещество. Не стыдись и скажи мне: боишься?

Она смотрела на него долгое мгновение.

— Бояться? С тобой? — произнесла она.

Прошел час. И теперь в кругу света, отбрасываемого затененной лампой на столе, посреди пустой бывшей конторы, их дома, рождался могучий и грозный пульверит.

На дне металлического блюда уже лежал тонкий желтый слой чего-то похожего на лондонские туманы в декабрьское утро. Покрытый водой, он осторожно взвихривался и свертывался, когда Беатрис золотой ложкой шевелила его по команде инженера. Мгновение за мгновением он ронял ничтожное количество глицерина из стеклянной пробирки с делениями в сотую унции. И в свете лампы внимательно всматривался, наблюдая реакцию; лицо его, бледное и осунувшееся, еще напоминало о стрессе, который он недавно перенес. На столе перед ним, подвязанная, безвольно лежала бесполезная раненая рука. И все-таки левой он сооружал на блюде спящего гиганта. И всякий раз, капая глицерин, считал.

— Десять, одиннадцать, двенадцать, пятнадцать, шестнадцать, двадцать! Пора. Слей воду. Быстро.

Она немедленно выполнила приказ. Вода побежала, зловеще дымясь, в стеклянную банку, подставленную для нее. Руки Беатрис не дрожали, и она не колебалась. Только складка возникла меж ее бровей, а сдерживаемое дыхание тихо вырвалось сквозь губы.

— Стоп! — Его голос прогремел, как выстрел. — Теперь перелей через воронку в склянки.

Опять обеими руками для верности она исполнила повеление. И одну за другой, по мере того как она наполняла маленькие склянки дремлющей смертью, инженер затыкал их левой рукой. Когда была готова последняя, Стерн испустил мощный вздох и стер пот со лба движением победителя. В то, что осталось на блюде, он налил немного азотной кислоты.

— Теперь в блюде нет ничего опасного, — удовлетворенно произнес он. — Аш эн о три достаточно быстро его усмиряет. Но насчет фляжек осторожней. Не опрокинь ни одну, если тебе дорога жизнь.

Он медленно встал и на миг оставался неподвижен, опираясь о край стола здоровой рукой. Беатрис глядела на него.

— И теперь? — начала она. — Теперь…

Она не успела завершить вопрос. Ибо в этот самый миг что-то быстрое и маленькое влетело в окно позади них. С резким треском оно ударилось о стену напротив. Затем, соскользнув, упало на пол. Они услыхали снаружи удар о стену здания, и еще один. И тут же второй снаряд пронесся по воздуху. Он попал в лампу. Стерн схватился за абажур и поправил ее, а Беатрис наклонилась и подняла предмет, лежащий у стола. Длинный стебель тростника с крепко примотанным к нему хлопковыми волокнами наконечником из рыбьей кости, и на этом наконечнике тусклое красное пятно, сгусток чего-то сухого и поблескивающего.

— Дротик из духовой трубки! — вскричал он. — С ядом. Они все-таки увидели свет и поняли, где мы. Залезли на деревья и стреляют по нам.

Одним дуновением он погасил свет. Схватил запястье Беатрис. И поволок ее к передней стене, к краю, чтобы она была вне опасности.

— А пульверит? Что, если дротик попадет в одну из фляжек? — спросила она.

— Твоя правда. Подожди. Я их уберу.

Но она не отставала от него в кромешной тьме, пока он осторожно, на ощупь искал смертоносные бутылочки, и нашел их, не позволив руке дрожать. И хотя там и сям маленькие ядовитые жала проносились над ними и мимо них, ударяясь о дальнюю стену, она помогла ему унести фляжки, все девять, в безопасное место, в передний левый угол, где в них уж точно не могли попасть. Вместе, бесшумно, как призраки, они прокрались в соседнюю комнату и оттуда из окна, еще не обстреливаемого, стали рассматривать верхушки деревьев во тьме, плотной массой почти подступавшие к стенам.

— Видишь? Вон там, — прошептал Стерн на ухо Беатрис. И указал туда, где в десяти ярдах далее и ниже, казалось, движется по ветке некая более темная тень. Он забыл о своих ранах. Забыл о потере крови, о жаре и слабости. Самый вид этой атаки вдохнул в него новые силы. И на глазах у Беатрис взялся за револьвер. Без лишних слов он уверенно выставил руку с оружием за подоконник. Тщательно вгляделся, насколько позволяла мгла, нарушаемая одними звездами. Холодно, точно на мишень, он навел прицел оружия на эту густую ползущую тень. А затем внезапно огонь полыхнул в ночи. Треск прогремел и затих. С невнятным воплем тень сорвалась с ветки, точно созревший плод. Они видели, пусть неясно, это падение, движение вниз по спирали, удар о ветку, скольжение, исчезновение. И немедленно ливень дротиков засвистел вокруг них. Один раз Стерн почувствовал, как стрелка ударила по его меховой одежде и отскочила. Еще одна задела голову Беатрис. Но для них было важно их дело, и они не дрогнули. Теперь говорил ее револьвер, отвечая голосу его оружия, и с ветвей упали два, три, пять, восемь подобий обезьян.

— Зададим им! — вскричал инженер, словно командовал полком. — Зададим им! — И опять спустил курок. Револьвер был пуст. Вскрикнув, он отбросил револьвер, побежал туда, где стоял дробовик, и схватил его. Затем набрал пригоршни зарядов из ящика, где они лежали наготове, и, устремившись к окну, взвел оба затвора. «Паф-паф!» Стволы грозно рявкали, выбрасывая парные вспышки пламени. На миг Стерн прекратил стрельбу и вновь зарядил оружие. Опять начал стрелять.

— О небеса, сколько же их там на деревьях! — вскричал он.

— Попробуй пустить в ход пульверит! — отозвалась Беатрис. — Может, тебе удастся их достать.

Стерн отбросил оружие. И помчался в угол, где стояли его склянки, и схватил одну. Он не посмел брать две, чтобы они не стукнулись на ходу одна о другую.

— Вот, вот, а ну получайте! — взревел он. И прицелившись из окна в сосну, ветви которой были, судя по всему, густо увешаны стрелками синюшной оравы, Стерн со всей силы здоровой рукой метнул склянку. Склянка растворилась во мраке — крохотный метеорит, несущий дремлющие до поры смерть, ужас и разрушение.

— Если их заденет, они все же подумают, что мы боги, не так ли? — вырвалось у инженера, в нетерпении вглядывающегося во тьму. Но с мгновение ничего не случалось.

— Промазал! — простонал он. — Если бы я только мог действовать правой рукой, уж тогда бы…

Но тут внизу под окном, сотней футов ниже их жилища, в стороне от основания башни, ночную тьму озарила могучая вспышка адского пламени. Огонь огромным конусом вознесся над землей. На долю секунды каждое дерево со всеми сучьями, ветвями и прутиками высветилось во всех подробностях, озаренное дивным иссиня-белым светом. И по всему лесу Стерн и Беатрис увидели на миг приникших к стволам и припавших к земле уродливых синюшных тварей. Затем в небеса взметнулся гигантский гейзер сокрушения, мощнейшая детонация вызвала неистовый смерч, который оглушил и сотряс все окрест, отбросив заодно и обороняющихся от окна. Опять вернулась тьма, словно закрылась громадная пасть. И повсюду вокруг здания попадало, рассекая воздух, проламывая кроны деревьев и далее вниз то, что недавно было камнями, землей, корнями, деревьями и существами, а теперь стало добычей разрушения и смерти. А затем, уже по отдельности, начали сыпаться, трещать в ветвях и с глухим стуком ударяться о землю небольшие темные объекты. Как если бы некий космический садовник потряс деревья в своем саду и те сбросили сливы и груши, перезрелые и уже начавшие гнить.

— Есть! — вскричал инженер в неистовом возбуждении.

И почти как эхо его возгласа, раздался слабый хриплый вой из коридора снаружи. Затем послышалось щелканье, скольжение, прочие зловещие звуки, и оба они в один миг поняли, в чем дело.

— Синие как-то пробрались сюда! — вскричал Стерн. — Еще миг, и они вцепятся нам в глотки. Заряжай! Будешь стрелять, а я угощу их пульверитом.

Теперь было не до осторожности. Пока Беатрис в темпе снаряжала магазины, Стерн подобрал все оставшиеся фляжки со взрывчаткой. Находясь у его раненой руки, прижимающей их к телу, они производили шорох, казавшийся шепотом самой смерти. Правую руку он оставил свободной, чтобы метать свои стеклянные снаряды.

— Вперед! Вперед! Встретим их. Здесь мы будем как в западне!

Вместе они бесшумно пробрались в другую комнату, а через нее к выходу в коридор. Выглянули.

— Смотри, факелы, — прошептал он.

В дальнем конце коридора уже плясали по стенам на повороте у шахты лифта красные отсветы. И шаркающие звуки, производимые противником, раздавались все ближе.

— Им удалось так или иначе подкопаться под баррикаду, — произнес Стерн. — И теперь они готовы к делу: дубинки, ядовитые дротики, а также когти и клыки. Сколько их? Одному богу ведомо. Целый рой, да и только!

Во рту у него было жарко и сухо от повышенной температуры и неистового возбуждения, вызванного близостью боя. Кожа словно натянулась, особенно на лбу. Стоя в ожидании, он слышал частое дыхание Беатрис. Едва видя ее во мраке, он чувствовал ее присутствие и был переполнен любовью к ней.

— Беатрис, — проронил он, и его рука на миг отыскала ее руку. — Беатрис, маленькая моя, если это конец и если мы оба сгинем и не будет завтра, я хочу сказать тебе сейчас…

Его слова оборвал истошный визг. Беатрис схватила его за плечо. Отсветы факелов стали ярче.

— Аллан, — прошептала она. — Уходим, уходим отсюда. Прочь. Надо подняться по лестнице в том конце коридора. Здесь неподходящее место, чтобы их встретить. Здесь мы беззащитны. У нас нет прикрытия.

— Ты права, — ответил он. — Идем!

Точно призраки, они бесшумно скользнули прочь в окутавшую их тьму. Как только они добрались до своего убежища, винтовой лестницы, показались синюшные разведчики, светя факелами в каждое помещение, мимо которого шли.

Сопящие, безобразные до неописуемости в отблесках огня, сутулые, сморщенные существа катились навстречу им однородной колышущейся массой, воплощением ужаса. Два человека наверху, выглядывая из-за сломанной балюстрады, слышали гортанную невнятицу, отдаленно напоминающую речь, щелканье клыков, видели вытянутые шеи, когтистые лапы, держащие копья, дубины, духовые трубки и даже иззубренные камни. И надо всем этим колыхались чадящие огни, вызывавшие мрачную игру тьмы и света. Нелепые тени прыгали по плоскостям стен. Бесовские образы, казалось, выползали из каждого угла, углубления и пустого черного дверного проема. В воздухе повисло напряжение.

Внезапно инженер наклонился вперед, всматриваясь.

— Вождь, — прошептал он. И в тот же миг Беатрис прицелилась.

Теперь они увидели его, вперевалку бредущего в синюшном потоке. В этом неверном и тревожном свете он смотрелся куда отвратительнее прежнего. Стерн увидел, и это обрадовало его как ничто на свете, что челюсть вожака сломана и болтается вкривь и вкось. Часто моргающие сощуренные глаза бросали взгляд то туда, то сюда в поисках врагов. Ноздри расширялись в попытках учуять запах человека. Не бога более, но лишь смертного. В одной лапе был стиснут увесистый треснувший сосновый сук. Другая стискивала рукоять каменного топора, удар которого мог сокрушить самый прочный череп. Стерн заметил все это, как при вспышке молнии; в следующий миг грянул выстрел из револьвера женщины, стоящей с ним рядом.

Тяжелый рев наполнил тесное пространство вокруг. На миг вожак остановился. На его лице сменялись выражения дикой боли, изумления и безмерной ярости. Содрогающаяся яростная ухмылка еще более изуродовала провал обезображенного раной рта. Вожак возопил. Взметнул каменный топор.

— Еще! — крикнул Стерн. — Стреляй еще!

Она мгновенно выстрелила. Но вожак с прерывистым воем уже мчался вперед. А за ним, визжа, рыча, брызгая пеной, так что губы у всех перепачкались слюной, ринулась и вся орава. Стерн оттащил свою спутницу обратно на площадку.

— Вверх, вверх! — крикнул он. Затем, обернувшись, метнул вторую бомбу.

Ослепительная вспышка, повергающая в оцепенение. Содрогание, как если бы вдруг рядом пробудился вулкан. Стерн едва не рухнул на пол. С идущей кругом головой, задыхаясь от дыма, облако которого заклубилось по коридору и вверх по лестнице, он, пошатываясь, побрел вперед. При этом он крепко прижимал к телу оставшиеся фляжки. Где Беатрис? Он не знал. Все гудело и выло. Сперва ему казалось, что он оглох. Но вот внизу раздались громовые раскаты. Это обрушивались стены и полы. И все гуще и гуще делался удушающий дым.

Затем, неведомо сколько спустя, он обнаружил, что, припав к окну, хватает ртом воздух.

— Беатрис! — позвал он, как только смог. Всюду царила неестественная тишина. Никакого шума преследования, никакого воя. Все как вымерло. Не было даже барабанного боя вдалеке в чаще.

— Беатрис! Где ты, Беатрис?

Его сердце радостно подскочило, когда он услышал ответ:

— О! Ты цел? Слава богу! Я… я боялась… я не знала…

И побежала к нему по темному проходу.

— Хватит, — вырвалось у нее. — Хватит взрывать твой пульверит в этом здании. А не то башня целиком упадет. И завалит нас. Хватит.

Стерн рассмеялся. Беатрис невредима. Он ее нашел.

— Я рассею свое послание снаружи, — ответил он в бурном упоении, почти в безумии после невероятного напряжения этих ужасных темных часов, слабости, лихорадки и кровопотери. — Возможно, другим, там внизу, это пригодится. Получайте!

И одну за другой он метнул все семь бомб далеко прочь из окна, направо, налево, прямо, послав каждую по широкой параболе с высоты.

И раз за разом, когда они, одна за другой, ударялись о землю или еще обо что-то, ночь в мире озарялась полуденным сиянием, а гремящее эхо долетало до Райских врат.

Лес, точно сметенный гигантской метлой, стал полем расщепленных пней и обломков веток. Он перестал существовать.

Когда взорвалась последняя бомба и тишина вновь набросила свой мягкий плащ на окрестные земли, вернулась великая и торжественная темная ночь «в сопровождении прекрасных бдительных звезд».

— Боги! — в воодушевлении воскликнул Стерн. — Теперь мы боги для них, для тех из них, кто еще жив. Мы боги и пребудем богами вечно! Что бы отныне ни случилось, они знают нас. Великих Белых богов Ужаса. И станут бежать от одного нашего взгляда. Безоружные, даже при встрече с тысячью, мы будем в безопасности. Мы боги!

Новое молчание. Затем внезапно он понял, что Беатрис плачет.

И, забыв обо всем кроме этого, забыв о своей слабости и ранах, он стал ее утешать, как только мужчина способен утешать женщину, которую любит, женщину, которая тоже любит его.

Чуть погодя, немного придя в себя, оба вновь посмотрели из высокого окна.

— Гляди! — воскликнул инженер, указывая вниз.

Там, далеко на западе, несколько неверных огоньков, совсем мало, медленно и осторожно совершали путь через широкую гладь реки. На глазах у мужчины и женщины один исчез. Затем другой замигал, потух и не появился вновь. Не более пятнадцати, казалось, добрались до берега Джерси, а там робко выбрались на сушу, медленно поползли прочь и скрылись в густых первозданных лесах.

— Пора, — сказал наконец Стерн. — Мы тоже уходим. Полночи уже миновало. К утру мы должны быть как можно дальше отсюда.

— Как? Нам нужно покинуть город?

— Да. Теперь не может быть и речи о том, чтобы оставаться здесь. Башня уже полностью непригодна для жилья. Она настолько пострадала, что может рухнуть в любую минуту. Но если бы даже она для нас и годилась, здесь нельзя больше жить.

— И куда теперь?

— Не знаю. Куда-нибудь подальше, это наверняка. Здесь в окрестностях все погибло. Нет родника. Ничего не осталось от леса, ничего, кроме ужаса и смерти. Да еще и какая-нибудь зараза непременно прокатится через эти края в завершение таких… таких событий. Зрелище тут везде и повсюду такое, что тебе не стоит его видеть. Мне тоже. Ни о чем таком лучше и не думать. Так или иначе, попробуем найти спуск отсюда. И прочь, прочь.

— Но, — с тревогой проговорила она, — но все наши сокровища? Инструменты и посуда, вся еда и одежда, все остальное? Все эти драгоценные, с трудом добытые вещи?

— От них ничего не осталось. Они были внизу, на пятом этаже, в том конце здания. Я убежден, что там теперь огромная пробоина в стене здания. Так что нечего подбирать. Абсолютно нечего.

— Мы сможем все это чем-то заменить?

— Почему бы и нет? Как только где-нибудь обоснуемся, мы сможем несколько дней жить за счет дичи, которую поймаем или подстрелим, расходуя немногие оставшиеся патроны. А потом…

— Да?

— А потом, как только все малость утрясется, я смогу возвращаться в город в поисках добычи. То, что мы утратили, сущие пустяки по сравнению с тем, что осталось в Нью-Йорке. В самом деле, обильнейшие ресурсы этого громадного скопления руин еще даже не тронуты. Мы сберегли свою жизнь. Это единственное по-настоящему важное. Благодаря этому возможно и многое другое. Пока что будущее представляется тебе мрачным и суровым, Беатрис, но подожди несколько дней и сама увидишь.

— Аллан!

— Что, Беатрис?

— Я доверяю тебе во всем. Моя участь в твоих руках. Веди меня.

— Тогда идем, ибо перед нами долгая дорога. Пошли!

Два часа спустя, не устрашенные воем стаи волков на молодой месяц, который как раз восходил на ясном небосводе, они добрались до кромки воды почти строго на запад от южной оконечности бывшего Центрального парка. Они сочли, что именно такой маршрут поможет им избежать случайной встречи с какими-нибудь отбившимися от оравы синими. Они не пошли через Мэдисонский лес, точнее, через то, что от него осталось, а взяли на восток от здания, затем на север и так, совершив широкий обход, избежали любых ужасов, которые, как они знали, затаились близ руин башни.

Река, текущая к морю так спокойно, как если бы смерть, боль и разрушение и все мрачные события нынешней ночи и минувших столетий не существовали, наполнила их утомленные души и тела желанным покоем. Медленно, осторожно плескали ее воды о лесистый берег, откуда давно пропали все причалы и корабли, став частью природы. Пляшущие на водной ряби штрихи лунного света напоминали о красоте, жизни, надежде, любви.

Хотя эту соленую воду нельзя было пить, путники омыли в ней лица и руки и почувствовали себя много лучше. Затем некоторое время в молчании они следовали берегом на север, прочь от сердца мертвого города. А месяц поднимался все выше и выше, и великие мысли стали зарождаться в сознании. Освежающий ночной ветерок, явившийся с безмерных просторов соленого моря, отныне лишенного судов, охладил их разгоряченные лица и умерил горячность души. Там, где мрачные руины Великой Гробницы гляделись в реку, они наткнулись на странное и грубое подобие лодки. Затем на другое, третье. Целая флотилия была пришвартована плетенными из травы канатами к деревьям вдоль берега.

— Это, конечно же, каноэ тех, кто явился с севера, тех, кто бился с синюшной оравой ночью накануне того, как ввязались мы. Они потерпели поражение в бою, и их пожрали, — сказал Стерн. И опытным глазом, мудрый и спокойный, несмотря на боль в раненой руке, он осмотрел три или четыре лодки, насколько это позволял лунный свет. Они с Беатрис легко пришли к согласию, которой воспользоваться.

— Да, это кажется наиболее годным, — рассудил инженер, указывая на челнок вроде банка, что были в ходу на Филиппинах, футов шестнадцати длиной, вырубленный, выскобленный и выжженный из цельного бревна.

Он помог Беатрис сесть, затем отдал швартовы. На дне лежало шесть гребков самой жалкой и неумелой работы. Без признаков каких-либо украшений. А самые примитивные племена человеческой эры непременно пытались хоть как-то выразить себя эстетически во всем, что ни делали.

Беатрис взяла один из гребков.

— Куда? Вверх по течению? — спросила она. — Нет, нет, даже не пытайся действовать этой рукой.

— Зачем вообще грести? — спросил Стерн. — Видишь? — И указал туда, где лежала вдоль борта неустановленная короткая кривая мачта. К ней был примотан парус из сыромятных шкур, неумело соединенных ремнями, тяжелый, но все же годный для своей задачи. Стерн рассмеялся.

— Опять назад, к кораклу[21], — заметил он. — Назад, к эпохе Цезаря и дальше. — И он приподнял конец мачты. — Вот оно, «севиа пеллис про веллис», шкуры вместо парусов, как когда-то давным-давно. Только еще давнее. Неважно. Пошла!

Вдвоем они установили мачту и развернули парус. Инженер занял место на корме с гребком в левой руке. Погрузил его в воду. Рябь, поблескивая, заскользила прочь.

— А теперь, — произнес он тоном, не терпящим возражений, — а теперь ты завернешься в свою шкуру тигра и уснешь. Это работа для меня.

Парус поймал дыхание ветра. Суденышко медленно двинулось вперед, за его кормой потянулись в лунном свете разбегающиеся линии серебра. И Беатрис, полная неколебимого доверия к своему спутнику, надежды и любви к нему, легла и уснула, предоставив ему, раненому, править, охранять ее и беречь. А над ними звезды, краса и гордость летнего неба, молча несли дозор.

Забрезжила заря, точно вспыхнуло золотое с алым пламя, когда люди высадились в укромной бухточке у западного берега. Хотя лес и стоял здесь нетронутый, куда ни взгляни, он не занял склон, поднимавшийся от галечного пляжа. И через буйные заросли того, что было некогда прекрасным плодовым садом, они увидели белые стены, поросшие неистовым обилием диких роз, глициний и водосбора.

— Здесь когда-то в стародавние времена была загородная усадьба Гаррисона Ван Амбурга, с большим бетонным бунгало и прочими строениями. Помнишь такого миллионера? Он занимался пшеницей и выстроил это жилище на веки вечные из материала, над которым не властно время. Все здесь принадлежало ему. А теперь это наше. Наш дом.

Вдвоем они стояли на отлогом пляже, на который набегали волны. Где-то позади них в лесу чисто и нежно, как ей и положено, пела малиновка. Стерн втащил грубое судно на сушу. Затем, глубоко вздохнув, оборотился лицом к восходу.

— Я и ты, Беатрис, — произнес он и взял ее руку. — Просто я и ты.

— И любовь, — прошептала она.

— И надежда, и жизнь. И возрожденный мир. Искусства и науки, язык и письменность, истина, «вся слава мирская, дарованная нам свыше». Возвращенная через нас. Послушай. Род людской, люди, такие же, как мы, должны жить и будут жить. Вновь леса и равнины будут завоеваны нашими соплеменниками. Опять заблистают, возносясь к небу, города, корабли станут бороздить моря, и мир придет к большей мудрости, к лучшим достижениям. Он будет добрей и разумней прежнего. В нем не будет нищеты, убожества, войны, горя, распрей, слепой веры, угнетения, слез, ибо мы мудрее, чем были все прочие, и здесь не возникнет ошибки.

Он остановился. Его лицо сияло. Это его касалось пророчество Ингерсолла[22], величайшего оратора иных времен. И очень медленно он заговорил вновь:

— Беатрис, это будет мир, где троны рухнули и короли обратились в прах. Аристократия праздных не будет больше править. Это будет мир без рабства. В нем человек будет свободен. В нем будет вечный мир, его украсит всякая форма искусства, музыка будет звучать мириадами трепетных голосов, а с губ станут сходить несметные слова любви и правды. В этом мире не вздохнет ни один изгнанник, не застонет ни один узник, на него не падет и тень слабоумного. Племя, не ведающее болезней плоти или сознания, разумное и прекрасное, пребывающее в нерасторжимой гармонии формы и функции. И, как я верю, жизнь удлинится, радость углубится, а превыше всего на гигантском своде засияет вечная звезда людской надежды.

— И любви? — Она опять улыбнулась, слова ее были полны высокого и священного смысла. В ней пробудился дух материнства, надежда всего, зов нерожденных, настойчивый голос племени, которому суждено прийти.

— И любовь, — ответил он, голос его теперь звучал очень нежно и весомо. Утомленный, но сильный, он взглянул на нее. Нежно, точно мед Гимета[23], благоухал заброшенный сад, весь в белом и розовом цвету, над которым пчелы, осыпанные пыльцой, трудились, выполняя свою радостную и плодотворную задачу. Дул свежий утренний ветерок. Светило яркое, теплое, лучезарное солнце июня. Летнее солнце, поднимающееся далеко за сияющими холмами.

Везде жизнь. И любовь. И для них есть любовь. Ибо они мужчина и женщина. Любовь, тайна, блаженство и вечная боль.

Он обнял ее здоровой рукой. Склонился, привлек ее к себе, и она подняла лицо к его лицу. И впервые его губы коснулись ее губ. Давно голодавшие по этому безумию, губы мужчины и женщины встретились и соединились в поцелуе ликующей страсти.

Годива (980–1067) — англосаксонская графиня, жена Леофрика, эрла (графа) Мерсии, которая, согласно легенде, проехала обнаженной по улицам города Ковентри в Великобритании ради того, чтобы граф, ее муж, снизил непомерные налоги для своих подданных (здесь и далее прим. ред.).

Рип Ван Винкль — новелла (1819) и легендарный персонаж американского писателя Вашингтона Ирвинга. Рип Ван Винкль — житель деревушки близ Нью-Йорка, проспавший 20 лет в американских горах и спустившийся оттуда, когда все его знакомые умерли. Персонаж стал символом человека, полностью отставшего от времени и даром пропустившего свою жизнь.

Здесь и далее — районы Нью-Йорка.

Названия нью-йоркских небоскребов.

Уильямсбургский мост — мост через пролив Ист-Ривер в Нью-Йорке. Он соединяет районы Нью-Йорка Манхэттен и Бруклин. Открыт мост 19 декабря 1903 г.

Мост через Ист-Ривер, соединяющий Манхэттен и Лонг-Айленд, с центральными опорами на острове Блэкуэлл (ныне остров Рузвельта). Открыт ок. 1910 г.

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) — британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик викторианской эпохи.

Мэдисон-сквер — площадь, названная, как и улица, в честь четвертого президента США Джеймса Мэдисона. Там же расположен торговый комплекс, о котором идет речь.

Флэтайрон-билдинг — небоскреб в Манхэттене, расположенный на месте соединения Бродвея, Пятой авеню и 23-й Восточной улицы. Название переводится с английского как Утюг из-за его формы, напоминающей утюг. Флэтайрон-билдинг — один из символов Нью-Йорка.

Адирондакс — крупнейший в США национальный парк.

Элизиум — в античной мифологии страна блаженных, находящаяся далеко на западе, в которой царит вечная весна.

Дэвид Глазго Фаррагат (1801–1870) — американский военно-морской деятель, адмирал.

Ирвинг-плейс — тихая, засаженная деревьями улица, которая начинается у Четырнадцатой улицы. На севере Ирвинг-плейс упирается в Грэмерси-парк, который дал название всему району и остается единственным частным садом в Нью-Йорке, ворота которого открываются лишь для жителей окрестных шикарных домов.

Пау-вау — собрание североамериканских индейцев.

Тофет — место в долине сынов Еннома (в Новом Завете: Геенна, долина Еннома) на юге Иерусалима. Здесь стоял некогда идол Молоха, которому приносили в жертву детей, сжигая их на огне. Позже долина Еннома стала мусорной свалкой, где сжигались городские отбросы Иерусалима.

Томас Де Квинси (1785–1859) — английский писатель, автор знаменитой «Исповеди англичанина, употребляющего опиум».

Орля — чудовище из одноименной новеллы Ги де Мопассана.

Франсуа-Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803) — лидер Гаитянской революции, в результате которой Гаити стало первым независимым государством Латинской Америки.

Жан-Жак Дессалин (1758–1806) — основатель независимого гаитянского государства, первый правитель (император Жак I) и национальный герой Гаити.

Естествоиспытатели XIX века.

Коракл — небольшая легкая традиционная лодка, используемая в основном на реках Уэльса, но также местами на территории Западной и Юго-Западной Англии.

Роберт Грин Ингерсолл (1833–1899) — американский оратор, политический и общественный деятель, вольнодумец, популяризатор науки; агностик.

Гимет — гора в Аттике, Аркадия. Почти лишена лесной растительности, но покрыта пахучими травами и потому населена дикими пчелами, дающими превосходный мед.