Она приближалась к нему медленно, шаг за шагом. Она протягивала руку вперед; но все равно не могла до него дотянуться. А он улыбался ей издалека, призывно махал рукой, но от этого ближе не становился. у него были светло-голубые глаза и веснушки. Когда он смотрел на нее и улыбался, как теперь, ей казалось, что еще секунда — и он рядом, но секунды шли, а он был по-прежнему далек.

Ноги были, как ватные, она шла, не отрывая взгляда от незнакомца, и думала «Как странно, мне ведь совсем не нравятся такие… Но он… Он — совсем другое дело». Она чувствовала к нему, такую любовь, что слезы наворачивались на глаза. Она твердо знала, что перед ней стоит тот, ради кого только и стоит жить.

«А знает ли он? — спрашивала она себя. — Узнал ли меня?»

— Тебе пора, — сказал незнакомец, у него был приглушенный, бархатный голос. — Лиза, тебе пора, а то опоздаешь!

Лиза открыла глаза и, часто моргая, целую минуту смотрела на папу, все еще ничего не понимая.

— Яичница уже остыла, а мама отчаялась тебя будить, — сказал папа. — Скорее вставай, а то Антон съест заодно и твою порцию.

Антон, младший брат Лизы, был вредным и прожорливым, И папа знал, о чем говорил.

— Эх, папа, — со вздохом сказала Лиза, садясь на кровати. — Если бы ты только знал, какой мне сон снился… — Лиза потянулась и зевнула. — То ты бы ни за что не стал меня будить!

— А что тебе снилось? Наверное, прекрасный незнакомец?

Сон как рукой сняло, Лиза удивленно посмотрела на папу и спросила:

— А ты откуда узнал?

— Нетрудно догадаться, — рассмеялся папа. — А что еще может сниться в твоем возрасте? Уж конечно, не банковские вклады и не мировая революция. Жду тебя на кухне.

Лиза встала, босиком прошлась по ковру, слегка приплясывая, подошла к зеркалу и стала кривляться перед ним. У нее было хорошее настроение, приподнятое и чуть-чуть тревожное, как будто сегодня случится что-то очень-очень важное. Она тряхнула волосами, отчего стала похожа на маленькую рыжеволосую ведьму и скорчила рожу. Сегодня она себе очень нравилась, потому что только тот человек, который считает себя красивым, может позволить себе так обезьянничать.

— Вылезай из ванной, — кричала она Антону, стуча в дверь. — Вылезай, я опаздываю.

— Ты бы лучше не кричала, а позавтракала, строго сказала мама. — Все уже остыло!

Лизе не хотелось есть, потому что аппетит еще не проснулся, но она, пританцовывая, прошла к кухонному столу и схватила зефир в шоколаде.

— Хоть бы чаю выпила, — посетовала мама, но Лиза даже не взглянула на нее. — И перестань дергаться!

А Лиза не могла перестать. Ей казалось, что внутри у нее звучит ритмичная музыка и она только двигается ей в такт.

Наконец Антон вышел из ванной и показал Лизе язык.

— Все равно опоздаешь, — сказал он. — Потому что ты — лоботряска!

— Лиза легонько стукнула его по мокрому затылку и поскорее закрыла за собой дверь ванной.

— Мама, она меня ударила, — заныл Антон. Однако душевная боль не помешала ему схватить бутерброд с паштетом, положить сверху кусок сыра и приняться за яичницу — сначала за свою, а потом и за Лизину.

— С ней что-то странно е сегодня, — сказала мама. — Не знаешь, что случилось?

— Знаю. — Папа хитро заулыбался в усы. — Ей приснился какой-то сон, вот она и пляшет.

— Сон? — удивил ась мама. Она разливала чай по чашкам, но рука у нее дрогнула, и она чуть не облила Антона, который вовремя успел уклониться. — Какой еще сон?

— Наверное, про любовь, — сказал папа и прислушался. — Точно — про любовь.

— Из ванной раздавалось Лизино пение.

— Сердце, тебе не хочется покоя, сердце, как хорошо на свете жить… — во всю глотку орала она.

— Какая старая песня, — мечтательно сказал папа.

— Какой ужасный голос, — недовольно поморщилась мама.

— Сердце, как хорошо, что ты такое, спасибо, сердце, что ты умеешь так любить… — Лизин крик перекрывал даже плеск воды. Она стояла под душем и чувствовала себя оперной певицей. Пела она и тогда, когда сушила волосы феном, укладывая непослушные локоны в гладкое каре, и тогда, когда подкрашивала ресницы, и тогда, когда замазывала веснушки тональным кремом.

— Ты похожа на клоуна, — сказал ей Антон, когда она снова появилась на кухне. — Такая же размалеванная.

— Быть клоуном — не так уже плохо. — Лиза была в благостном настроении, поэтому ни с кем не хотела ссориться, даже с Антоном. — Клоуны несут людям радость.

Лиза надела черные расклешенные брюки, красную шелковую блузку и приталенный пиджак. Ей хотелось, чтобы ее внешний вид соответствовал настроению, хотелось быть нарядной и заметной.

Лиза вышла на улицу и зажмурилась от яркого зимнего солнца. Снежинки кружились в лучах света, как большие белые мухи. Лизе было так весело следить за их полетом, что тоже захотелось раскинуть руки и закружиться вместе с ними, но она не стала этого делать.

«Я ведь уже не маленькая, — с досадой и гордостью подумала она. — Это только маленьким все можно, а меня примут за сумасшедшую».

Она пришла в школу почти вовремя. Туся сидела на банкетке в раздевалке и, вытянув ноги, любовалась своими новыми туфлями.

— Привет! — Лиза поцеловала подругу. — Меня ждешь?

— Ой, какая ты холодная! — Туся поежилась. — Ну, жду. Как тебе мои туфли? Вчера купила.

— Красивые, — сказала Лиза. Туфли были лаковые, черные, на широком каблуке. — Похожи на маленькие галоши. Наверное, очень удобные?

— Как же! — Туся посмотрела на подругу с упреком и болью. — Хожу, как Русалочка. Каждый шаг причиняет невыносимое страдание.

— Туся, зачем же тогда…

Туся не дала ей договорить.

— Это ничего. Не первый раз. Так недельку помучаюсь, потом привыкну. Зато они ужасно модные и стильные, да?

Лиза кивнула, хотя туфли не казались ей больше красивыми.

— А ты что такая нарядная? — спросила Туся. — Идешь сегодня куда-нибудь?

— Нет, не иду, — загадочно улыбнулась Лиза. — Мне просто сегодня сон приснился…

— Подумаешь, — перебила ее Туся. — Мне вот, например, сны каждый день снятся. И по нескольку штук. И все цветные.

— Эго был особенный сон, — настаивала Лиза. — все было, как наяву.

Иона рассказала подруге про свою встречу с незнакомцем.

— Ух ты, — оживилась Туся. — Он был высокий? Брюнет?

Лиза покачала головой.

— Я так и не смогла к нему приблизиться, но кажется, он был небольшого роста и волосы светлые, на прямой пробор, вроде как каре…

— Не мой тип. — Туся потеряла всякий интерес. — Мне такие не нравятся.

— А как ты думаешь, — Лиза пропустила ее замечание мимо ушей, — почему нам снятся незнакомые люди?

— Не знаю. — Туся пожала плечами. — Может быть, ты когда-нибудь видела такого парня, и твое подсознание его запомнило, а потом выдало во сне. — Нет, я его никогда не видела, — сказала Лиза. — А интересно, если ты видишь сон о чужом человеке, значит, он существует?

— Может, и существует. — Туся не отрывала взгляда от новых туфель. — Говорят, нельзя придумать ничего такого, чего бы не было на самом деле.

— А он, ну, этот человек… Может, он тоже видит сон о тебе?

— Может, и видит. — Туся то соединяла, то разъединяла мыски туфель. — Только вряд ли. И вообще не понимаю, почему этот сон так тебя потряс? Ты бы лучше по сторонам смотрела — вон, новенький в класс пришел, его тут же Малышева захомутала. А мы с тобой так и состаримся в одиночестве.

Лиза очень любила Тусю, но иногда ей казалось, что та совсем ее не понимает.

— Ладно, пошли на урок, — сказала она, поднимаясь. — Опять нас ругать будут. Надоело.

— Легко сказать пошли! — Туся сделала несколько шагов, и Лиза заметила, что она действительно прихрамывает. — Ну и пусть ругают, все равно быстрее не могу.

Лиза вздохнула, подставила Тусе локоть, и та благодарно оперлась на подругу. Со стороны они выглядели, как ветераны войны 1812 года, идущие с поля, боя, но на урок они успели вовремя. Вернее, раньше учителя

Дверь порывисто открылась, и на пороге появилась, Людмила Сергеевна Кошкина, завуч школы. Она оглядела класс и поздоровалась кивком головы.

— Садитесь, — сквозь зубы произнесла она.

— Сейчас, наверное, какую-нибудь гадость скажет, — шепнула Туся. — Сердцем чую. Что-нибудь про плохую посещаемость или про родительское собрание.

— У меня для вас радостная новость, — сказала Кошка. — У нас в школе будут проходить практику будущие учителя, которые уже осенью начнут свою преподавательскую деятельность. — Она взглянула на часы. — Что-то они запаздывают… Они будут преподавать литературу, в том числе и в вашем классе. В связи с этим прошу быть предельно вежливыми. Надеюсь, что вы не сорвете практику своими дисциплинарными нарушениями…

— И откуда только она слова такие уродские берет, — шепнула Лиза. — Ни в одном словаре таких не найдешь…

Туся тихонько хихикнула, но Кошка остановила на ней свой немигающий взгляд, и Туся утихла.

В дверь постучали, Кошка сказала: «Войдите!» — и на пороге появились будущие учителя — две девушки и молодой человек.

— Познакомьтесь, эти практиканты будут вести у вас уроки литературы и русского языка, — сказала Кошка. — Пожалуйста, знакомьтесь, а я пойду.

Практиканты стояли около доски перед всем классом, но совсем не смущались. Разве только одна из них, которая казалась и моложе, и стеснительнее других.

— Меня зовут Маргарита Николаевна, — сказала она, приглаживая волосы на виске. У нее была короткая стрижка и светло-русые волосы. — Здравствуйте. — Она кивнула, и весь класс невольно закивал ей в ответ.

У нее были чересчур полные губы, но это ее совсем не портило, даже наоборот — казалось, что человек с такими губами не может быть злым. Она была в джинсах и яркой, расшитой узорами кофте.

— Очень демократично, — сказала Туся, обращаясь к Лизе. — Как ты думаешь, сколько ей лет?

Лиза ничего не ответила, но Туся и не ждала ответа. Она уже думала о чем-то другом; потому что не могла долго задаваться одним вопросом.

— А я — Лилия Анатольевна, — сказала другая девушка. Она была высокого роста и в строгом, деловом костюме. — Надеюсь, что мы сработаемся.

— А вот эта мне нравится куда меньше, — оживленно зашептала Туся. — Сразу видно, что вредная. И физиономия у нее протокольная.

Конечно, Туся была слишком строга к новой учительнице, у той была очень даже привлекательная внешность: смуглая кожа, карие миндалевидные глаза; волнистые волосы до плеч.

— У нее плечи широченные, как у гребца, — продолжала ехидничать Туся. — И на голове наверняка химия.

Но Лиза почему-то ничего не отвечала. Может, не хотела обсуждать учительниц, а может, думала о чем — то своем. А учительницы тем временем прошли и сели за последнюю парту.

— Меня зовут Михаил Юрьевич, — сказал молодой учитель, откидывая назад светлые волосы. Он был небольшого роста и одет в черные джинсы, водолазку и коричневый пиджак. — Буду очень рад познакомиться с вами и узнать вас поближе.

Боря Шустов поднял руку и тут же вскочил:

— Вы тоже будете вести литературу?

— Да, — кивнул учитель. — Если вы, конечно, не возражаете.

В классе засмеялись, но Боря все стоял и смотрел прямо на учителя.

— О, это большая честь — изучать литературу у самого Михаила Юрьевича! — патетически воскликнул Боря. — А фамилия ваша, простите, как?

Весь класс выжидающе смотрел на нового учителя: что он скажет? Как ответит?

Михаил Юрьевич вздохнул с притворной печалью и развел руками.

— Сто двадцать восьмой, — сказал он.

— Что «сто двадцать восьмой»? — не понял Боря.

— А то, что вы, молодой человек, на редкость не оригинальны. У вас было сто двадцать семь предшественников, которые напомнили мне о моем гениальном тезке.

Боря был похож на рыбу, выброшенную на берег, он захватывал воздух ртом и беспомощно оглядывался по сторонам. Так он выглядел каждый раз, когда его шутка не удавалась.

— Друзья мои, — Михаил Юрьевич присел на первую парту и расстегнул пиджак, — на будущее учтите, что если девушку зовут Гуля, не нужно ей говорить: «Гюльчатай, открой личико!», потому что до этого ей так говорили не один раз. Так же и со многими другими именами: если шутка лежит на поверхности, то не стоит ее подбирать, потому что это будет не ново.

— Так ничто не ново под луной, — выкрикнул с места Боря. Он не терял надежды переспорить учителя.

— Это верно, — Михаил Юрьевич поднял вверх указательный палец, — но есть такое понятие, как штамп. Человек с заштампованным сознанием не способен придумать ничего нового. Поэтому надо стараться избегать штампов даже в обыденной жизни.

— Это очень сложно, — с места сказал Максим Елкин. — «Здравствуйте», «До свидания» — ведь эти слова тоже штампы…

— Не совсем, — сказал учитель. — Это формы вежливости. А штампом я называю нашу реакцию на какое-либо понятие… Для наглядности давайте проведем эксперимент.

— Давайте, — кивнул Елкин, как будто от его слов зависело — быть эксперименту или не быть.

— Сейчас я задам вам три вопроса, а вы напишете на листочке свои ответы. Только писать нужно быстро, не задумываясь. Начали?

Все схватились за ручки и напряженно уставились на Михаила Юрьевича.

— Великий писатель.

Были видны только макушки — все строчили ответ. Учитель не дал даже поднять глаз, а задал следующий вопрос.

— Часть лица.

И снова только шелест бумаги и скрип ручек. — И последнее — фрукт.

Задание было выполнено, и все смотрели на Михаила Юрьевича, ожидая от него чего-то. Он подо шел к доске и взял в руки мел.

— А теперь я напишу ваши ответы.

И на доске появилось три слова: «Пушкин, нос, яблоко».

— Откуда вы узнали? — удивленно проговорил Боря. — Я так написал.

— И я, и я тоже, — послышались нестройные голоса.

— Видите, как трудно быть оригинальным? Особенно когда нет времени на размышление. Хорошо, а кто написал иначе? — спросил учитель.

Оказалось, что двоечник Ежов как часть лица написал зуб, потому что зуб ему недавно выбили, а Елкин вместо «яблока» написал «помидор».

— При чем здесь помидоры? А они мне больше. любых фруктов нравятся, — объяснил он странность своего выбора.

Все засмеялись, а учитель спросил:

— Ну, а у кого не совпал ни один ответ?

— У меня. — Лиза робко подняла руку. — Все совсем по-другому.

Она протянула ему свой листок, на котором было написано: «Лермонтов, глаз, авокадо».

— Как тебя зовут? — спросил Михаил Юрьевич.

— Лиза, — ответила она и покраснела. — Лиза Кукушкина.

— Лиза, ты молодец, — сказал учитель и прочитал вслух ее ответы. — Только скажи на милость, почему — авокадо?

— Не знаю. — Лиза улыбнулась и пожала плечами. — Может быть, потому, что я его никогда не пробовала, или потому, что слово красивое…

Неожиданно зазвенел звонок, но никто не торопился вскакивать и убегать.

— Увидимся завтра, — сказал Михаил Юрьевич, улыбаясь. Вблизи было заметно, что у него мелкие веснушки, рассыпанные почти по всему лицу. — Ну как? — спросил он, подходя к своим однокурсницам.

— Здорово, — сказала Маргарита Николаевна, которая для него была, конечно же, Ритой. — Если на твоих уроках дети смеются — это самое главное.

— Поздравляю, — кокетливо проговорила Лилия Анатольевна, она же Лиля. — Сегодня ты принял боевое крещение.

— Что это с тобой? — подозрительно спросила Туся, когда они с Лизой вышли из класса. — По-моему, ты переутомилась, отвечая на эти дурацкие вопросы. Я, между прочим, хотела написать «Некрасов», но мне его стихи не нравятся. А Пушкин — он и в Африке Пушкин.

Туся на секунду замолчала, осознавая глубину этого афоризма, но потом продолжила:

— И еще я хотела написать «губы», но потом подумала, что это слишком эротично, еще смеяться будут. А фрукт Я хотела написать «апельсин», но как-то само собой написалось «яблоко».

Лиза не слушала подругу. Она стояла, бледная и растерянная, и смотрела перед собой так, как будто увидела привидение.

— Эй, да что с тобой? — снова спросила Туся. Вообще-то она могла говорить и без поддержки собеседника, но что-то уж слишком долго Лиза молчала.

— Туся, — наконец проговорила она. — Это он. Понимаешь, он.

Конечно, Туся ничего не понимала. А тут еще Лиза начала улыбаться той нехорошей улыбкой, которую Туся уже видела в больнице для умалишенных.

— Кто он? — спросила она. — О чем ты?

— Это он, — как заколдованная, повторяла Лиза. — Тот, кто мне снился.

— Ты хочешь сказать, что Михаил Юрьевич и твой ночной кошмар — одно и то же?

Лиза кивнула. Идиотская и счастливая улыбка не сходила с ее лица.

— Разве это не чудо? — спросила она, от волнения сжимая руки. — Он приснился мне этой ночью, и вот — я его вижу наяву!

— А ты уверена, что видела именно его? — осторожно спросила Туся. — Может, тебе показалось? Ну, знаешь, так бывает: снится что-то расплывчатое, а потом подгоняешь действительность под этот сон…

— Может, так и бывает, но только не у меня, твердо сказала Лиза. — Этой ночью я видела именно его. И никто не разубедит меня, даже ты.

— А я и не собираюсь тебя разубеждать, — сказала Туся, пожимая плечами. — Просто не хочу, чтобы у тебя было одним разочарованием больше. К тому же Михаил Юрьевич — наш учитель, ты об этом не забыла?

— Нет, — покачала головой Лиза. — Не забыла. Но меня это не волнует.

— Надеюсь, ты не собираешься в него влюбиться?

— А что? — спросила Лиза.

— Это было бы глупо, — сказала Туся.

— А с каких это пор ты стала такой правильной?

— С тех пор, как рассталась с Германом… — На лицо Туси набежала тень. — Хотя, впрочем, поступай как знаешь…

Они больше не говорили ни о новом учителе, ни о Германе. Туся понимала, что бессмысленно уговаривать не влюбляться того, кто уже влюблен. Это все равно что просить заболевшего человека: «Не болей, ну, пожалуйста, перестань…»

Миша влюбился с первого взгляда. Еще на первом курсе, в сентябре, как только начались лекции.

— Ты уже с ней познакомилась? — спросил он Риту, с которой раньше учился в одном классе. — Как ее зовут?

Рита недовольно посмотрела на него и укоризненно покачала головой.

— Еще учеба не началась, а ты уже втюрился! — сказала она. — Ее зовут Лилия.

Рита с Мишей были друзьями еще со школы, и она всегда была поверенной в его любовных делах. А влюблялся Миша часто, даже в Риту он когда-то был влюблен, но они вовремя решили, что лучше им оставаться друзьями.

— Дружба — это нечто гораздо более прочное, чем любовь, — сказала тогда Рита. — А ты мне очень дорог, и я не хочу тебя потерять.

— И не потеряешь,. — сказал Миша, притягивая ее к себе.

— Обязательно потеряю, если мы не остановимся. — И она отстранилась от него. — Потом еще благодарен мне будешь…

И теперь Миша благодарил ее от всей души за то, что она всегда была рядом. В это было трудно поверить, но они действительно были друзьями, каких мало.

— Лилия? — переспросил Миша. — Как цветок? Очень красивое имя.

— А по-моему, довольно безвкусное, — заметила Рита. Ей было слегка неприятно, что Миша говорит с таким восторгом о ком-то другом. Но только слегка. — Я слышала, как другие называют ее Лиля.

— Лиля, — задумчиво проговорил Миша. — Она очень красивая.

— Да, — согласилась Рита. — Ничего.

Было заметно, что Лиля одевается лучше многих своих однокурсниц, и это выгодно отличало ее от других. Она стриглась в салонах, красилась французской косметикой, и от нее всегда пахло дорогими духами.

— Кстати, она профессорская дочка, — предупредила Рита, — так что ты губы особенно не раскатывай.

Но Миша и знать не хотел о том, кто родители Лили. Для него было не важно — плотники они или академики.

— Сегодня в общежитии будет вечеринка, — донеслись до него слова Риты. — Будут первокурсники с разных факультетов. Мы с тобой тоже можем пойти.

— А она там будет?

— Ты, как всегда, тактичен, — заметила Рита. — Впрочем, я, как твоя боевая подруга, совсем не обижаюсь. Наверное, будет. Почему ей не быть? Видишь, какая нарядная.

Миша оглянулся и глазами отыскал Лилю. На ней была белая кружевная блузка, сквозь которую просвечивали загорелые руки, и черная широкая юбка почти до земли. Лиля перехватила его взгляд и слегка кивнула.

«Или это только мне показалось? — подумал Миша, быстро отворачиваясь. — Хотя нет — она кивнула и улыбнулась одними уголками губ. Это точно».

На вечеринке было много народа — в основном девушки. Они готовили бутерброды и собирали стаканы со всего общежития, чтобы всем хватило. Потом все стеклись в одну комнату, уселись кто на кроватях, кто на принесенных стульях, и праздник начался. После первого же тоста откуда-то появилась гитара, ею быстро загалдел пятикурсник Кудрявцев завсегдатай таких вечеринок, и начались песни.

— Где же она? — шепотом спрашивал Миша у Риты. — Как же так?

— Опаздывает, — отмахивалась от него Рита. Ей нравилось, как поет Кудрявцев, и хотелось, чтобы Миша не мешал слушать. — Красивые всегда опаздывают.

— Это почему еще? — не отставал тот.

— Да потому что прихорашиваются, — сказала Рита. — Это нам, страшилам, собраться — только подпоясаться, а у них…

Но договорить ей так и не удалось, потому что дверь комнаты распахнулась и на пороге появилась Лиля.

Вся она дышала свежестью и чистотой. Видимо, она успела зайти домой и переодеться, потому что на ней было темно-зеленое длинное платье с широким прямоугольным вырезом и широкими, как у сказочной царевны, рукавами.

— Добрый вечер. — У нее был негромкий, завораживающий голос.

Ее появление было настолько эффектным, что все замолчали. Даже Кудрявцев перестал петь, он неподвижно смотрел на нее и механически перебирал струны.

— Куда можно сесть?

Кудрявцев тут же вскочил и поставил стул рядом с собой.

— Спасибо, — улыбнулась она. Но улыбка была не для него, а для Миши, который сидел на другом конце стола и не сводил с нее глаз.

Так они переглядывались весь вечер. И когда Лиля, взяв гитару, спела старинные романсы, она смотрела только на него, и он понимал, что каждое слово обращено к нему. В ее пении было все — и волнение, и трепет, и ожидание любви. И все его взгляды в тот вечер — тоже были только для нее, и все его тосты, и шутки.

Поэтому не было ничего странного в том, что он поехал провожать ее до дома от метро они шли пешком и разговаривали о пустяках: о том, как поступали в институт, о том, кто из студентов им понравился, а кто — нет.

— По-моему, этот Кудрявцев — жуткий тип, сказала Лиля. — Такой навязчивый со своими песнями. Ужас.

— А мне понравилось, — добродушно говорил Миша. — Голос у него хороший. И веселый он…

Около самого подъезда, когда Миша уже подбирал слова для прощания, Лиля крепко обняла его и поцеловала в самые губы. От неожиданности он даже не сразу ответил на ее поцелуй. Его поразило, что она сама сделала первый шаг без всяких слов, признаний или обещаний.

«Она любит меня или смеется надо мной?»— пронеслось у него в голове.

Он отстранился и заглянул ей в глаза, пытаясь найти ответ на свой вопрос, но ее глаза были полуприкрыты, и ничего нельзя было понять.

— До завтра, — сказала она, проводя рукой по его шее, отчего мурашки забегали по спине. — Хороший был вечер сегодня, правда?

Миша, хотел что-то ответить, но не мог. От нежданного счастья у него перехватило дыхание, и нужные слова не приходили в голову. Лиля развернулась и пошла, покачивая бедрами, а он очнулся только тогда, когда за ней захлопнулась дверь подъезда.

Он не спал почти всю ночь. Ходил по комнате из угла в угол, припоминая детали прошедшего вечера. «Не может быть, — он ерошил свои светлые волосы обеими руками, — не может быть, чтобы все было так хорошо».

Ему хотелось кому-нибудь рассказать о своем счастье, потому что счастье, как и горе, трудно переживать в одиночку. Но звонить Рите было поздно, а родители уже спали. Да и разве будешь рассказывать такое родителям?

Тогда он сел за стол, достал первую попавшуюся тетрадь и написал:

Полюбовался на это имя, погрыз кончик карандаша и продолжил:

Потом он закрыл тетрадь, бросился на кровать и заснул как убитый.

Этой ночью ему снились какие-то катакомбы, Рита, которая была капитаном небольшого корабля, превратившегося в плот, и еще как будто он опять сдает вступительные экзамены.

«Какая чепуха, — подумал он, вспоминая свои сны. — Жалко, что Лиля мне так и не приснилась».

— Лиля, — сказал он вслух, как будто пробуя на вкус это имя. Оно показалось ему сладким, с привкусом тмина. — Лиля, — повторил он, улыбаясь.

Дверь им открыла Лизина мама. На ней был фартук, и в руке она сжимала поварешку. Она не ожидала увидеть столько незнакомых людей и изумленно смотрела на Михаила и Маргариту, пока за ними не разглядела свою дочь и Тусю.

— Мама, не волнуйся, — сказала Лиза. — Не волнуйся, потому что все в порядке.

Мама побледнела и еще крепче сжала поварешку, потому что все родители боятся этих слов: «Не волнуйся, все в порядке».

Прихрамывая, Лиза вошла в квартиру и позвала остальных.

— Пожалуйста, проходите! Мама, это наши новые учителя — Михаил Юрьевич и Маргарита Николаевна…

Миша и Рита нерешительно мялись на пороге, не зная, войти им или лучше попрощаться. Но тут в коридор выскочил папа и принялся жать руку Михаилу, затягивая его в квартиру.

— Как же это ты умудрилась привести к нам в гости целых двух учителей? — сказал он. — А нельзя, чтобы в следующий раз к нам зашла Людмила Сергеевна Кошкина?

— Она вряд ли ходит на каток, — сказала Рита. — И к тому же мы еще не совсем учителя. У нас практика на пятом курсе.

— Это не важно, — сказал папа, помогая Рите снять куртку. — Все равно — учителя.

— Лизонька, — мама всплеснула руками, заметив, что дочка выставляет ногу вперед, как раненый боец, — ты что, упала?

— Еще как, — с тайной гордостью сказала Лиза. — И сама упала, и учителей свалила.

И, давясь от смеха, она рассказала родителям о своих спортивных достижениях.

— Дай я посмотрю, — сказал Михаил. — Нас учили оказывать первую помощь.

Лиза села на диван, закатала штанину и показала ему опухшее колено. Михаил со знанием дела ощупал ее ногу и вынес заключение:

— Ничего страшного. Сильный ушиб, вот и все.

Нужно приложить грелку со льдом и через пару дней будешь как новенькая.

— Я даже слышать больше не могу про лед, — сказала Лиза, поднимая на него глаза. — Кажется, на сегодня льда достаточно.

— Нет, я этого решительно не понимаю, — сказала мама, когда они все уже сидели на кухне и пили чай из больших чашек с петухами. — Зачем надо было идти на каток, если и кататься-то толком не умеешь?

— А когда умеешь — не интересно, — сказала Лиза и чуть не облилась чаем.

— Да, это парадокс, — сказал Михаил. — Почему, то людей всегда тянет заниматься тем, что они не умеют. Вы замечали, что безголосые любят петь, а люди, лишенные чувства ритма, — сочинять стихи…

— Да ладно, — примирительно сказала Маргарита, — тебе что, жалко? По-моему, когда человек самовыражается — это всегда прекрасно, даже если и не совсем умело…

— Я не против, — сказал Михаил. — Я, между прочим, тоже в юности стихи сочинял.

— В юности? — Лизин папа иронично поднял брови. — А сейчас у вас, простите, какой период?

— Все засмеялись, а Михаил ответил:

— Сейчас у меня поздняя юность, а тогда была ранняя. Хотите, я вам что-нибудь почитаю?

— Конечно, хотим, — сказала Туся, выражая общее мнение.

Лицо Михаила посерьезнело, и он начал читать заунывным голосом:

Читать дальше ему не пришлось, потому что все стали хохотать и хвататься за животы.

— Вот видите, как хорошо, что я вовремя бросил это занятие, — улыбаясь, сказал он. — Можно делать все, что угодно. Главное — вовремя остановиться.

Они долго пили чай, а потом мама спохватилась, что, должно быть, гости проголодались. Гости долго отнекивались, но мама была непреклонна в своем хлебосольстве, и все стали есть борщ, а потом еще домашние котлеты с жареной картошкой. Уходить сразу после еды было неудобно, поэтому все стали пить кофе с мороженым, а потом — опять чай…

Когда Михаил и Маргарита выходили из Лизиной квартиры, был уже глубокий вечер, шел мелкий снежок, и было довольно зябко, но они не чувствовали холода.

— Мне очень понравилось у них дома, — сказала, Рита. — Так тепло; празднично… И папа очень смешной.

— Да, — сказал Михаил, взглядом отыскивая Лизины окна. — Надеюсь, в понедельник она уже сможет прийти в школу…

— Кто? Лиза? Конечно, сможет. А если не сможет прийти, то приползет. Ты что, действительно ничего не понял или притворяешься?

— А что я должен был понять?

— Да то, что девочка влюблена в тебя, — объяснила Рита. — Разве не ясно?

— В меня? Она? Ты с ума сошла!

— Какой же ты глупый! — удивилась Рита. — То умный, умный, а потом — раз, и глупый!

— Это ты глупая, если думаешь, что это так. Всем девочкам нравятся их учителя. Это нормально. Только не надо путать это с любовью.

— Время покажет, кто из нас прав, — сказала Рита.

Их споры часто заканчивались этой фразой. — Время покажет.

В понедельник после уроков, когда подруги возвращались домой, Туся торжественно произнесла:

— Ну, Лизка, готовься. Сегодня у тебя очень ответственный день.

— Это еще почему? — рассеянно спросила Лиза.

Она внимательно смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться, и на душе было неспокойно. За весь день Михаил Юрьевич ни разу не посмотрел на нее, ни разу к ней не обратился. Он не спрашивал ее на уроке, а в коридоре, как она ни старалась попасться ему на глаза, обходил ее стороной. Ей казалось, что случай на катке ей приснился, что Михаил никогда не переступал порога ее дома, никогда они не смеялись за чаем… Коленка, как по мановению волшебной палочки, совсем перестала болеть, так что Лиза почти не хромала. И ей было жаль, что хотя бы своей хромотой она не может привлечь его внимание.

— Это почему еще сегодня? — повторила она свой вопрос.

— Да потому, что сегодня ты идешь на свидание. — Глаза Туси светились. — Я все устроила, можешь не беспокоиться.

— На свидание? — Лиза горько улыбнулась. — Ты что, издеваешься?

С тех пор как она рассталась с Максимом Елкиным, никто не приглашал ее на свидания. Сначала ей это даже нравилось. Нравилось быть одной, ни от кого не зависеть, не ждать телефонных звонков. Но потом ее стало угнетать это одиночество, особенно тогда, когда Туся встречалась с Германом..

— Вот именно — на свидание, — сказала Туся. — Поэтому тебе нужно как следует одеться, понимаешь?

— А можно узнать, с кем? — спросила Лиза, по-прежнему улыбаясь. — Мне нравится сама идея ходить на свидания, но все-таки хотелось бы узнать — с кем?

— Как с кем? — оторопела Туся. — Разве не один человек завладел всеми твоими мыслями? Конечно, с Михаил Юрьевичем. С кем же еще?

— Опять издеваешься. — Лиза недовольно посмотрела на подругу. — Конечно, легко смеяться над убогими.

— Почему это я смеюсь? Да я серьезна как никогда!

— Может, я и помутилась рассудком, но не до такой степени, — сказала Лиза. — Я еще из ума не выжила и помню, что он меня никуда не приглашал. Он даже не смотрит на меня! — Голос Лизы задрожал, и она была вынуждена замолчать. Только этого не хватало — расплакаться на морозе.

— Может, он тебя и не приглашал, — сказала Туся. — А вот ты его очень даже приглашала…

— Я? — Лиза истерично засмеялась. — И когда же?

— Сегодня, после уроков. Доставая перчатки из кармана пальто, он обнаружил записку. От тебя. В ней ты назначаешь ему встречу. В шесть часов около памятника Есенину. По-моему, очень романтично.

— Туся, — всплеснула руками Лиза. — Да ты с ума сошла! Он же не придет! Он же будет надо мной смеяться! Да как ты могла!

От возмущения у Лизы перехватило дыхание.

Просто в голове не укладывалось, как Туся посмела принимать за нее такое ответственное и важное решение.

— Не суетись. — На лице Туси не было и тени раскаяния. — Думаю, он придет. И смеяться вряд ли станет. Потом еще будешь меня благодарить.

Лиза задумалась. Сама она никогда бы не отважилась написать ему записку, это точно. Но уж если так произошло, если свидание назначено, то было бы глупо от него отказываться.

— А разве это удобно? — все еще сомневаясь, спросила она. — Разве девушка может сама пригласить на свидание?

— Еще как может! — уверенно сказала Туся. Надо не теряться и брать быка за рога. Или ты так и будешь стоять и смотреть, как у тебя из-под носа уходит самое лучшее?

Лизе не нравилось то, что говорила Туся, хотя она понимала; что доля правды в этом есть. Она видела, как не очень красивые и не слишком добрые девушки завоевывали самых милых юношей, в то время как другие, хорошие, застенчиво стояли в стороне.

— Хорошо, — кивнула Лиза. — Я пойду. Только учти, — поспешно добавила она, — если он не придет, то виновата во всем будешь ты.

— Мне не привыкать. — Туся возвела глаза к небу. — Я всегда во всем виновата.

На часах было без пятнадцати шесть, когда Лиза оказалась около памятника Есенину.

«Как глупо получилось, — думала она, переступая с ноги на ногу, — боялась опоздать, а пришла даже раньше».

Она тревожно оглядывалась по сторонам, но никого из прохожих не был даже отдаленно похож на Михаила. Было уже начало седьмого, и Лиза вдруг испугалась, что он не придет Она представила, как горько ей будет ехать домой в одиночестве, и чуть не заплакала.

«Только бы он пришел, — думала она, до боли сжимая руки. — Только бы он пришел…»

— Лиза, — Михаил Юрьевич появился из-за памятника, — ты давно ждешь?

— Нет, — пролепетала она, не сводя с него восхищенных глаз. — Я только что пришла…

Лиза соврала и тут же пожалела об этом, потому что невооруженным глазом было видно, что она уже давно стоит на месте: у нее покраснел кончик носа и почти не гнулись колени.

— Извини, задержали срочные дела, — сказал Михаил, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Это ничего, я понимаю, — сказала Лиза. Ей было приятно, что он оправдывается перед ней так, как будто их связывают какие-то отношения.

Михаил молчал, разглядывая памятник, как будто пришел на свидание к Есенину, а Лиза не знала, с чего начать. Теперь она жалела, что заранее не придумала несколько фраз, чтобы начать разговор. А сейчас у нее в голове не было даже отдельных слов.

— Я получил твою записку, — сказал Михаил. — Ты бы лучше сама ко мне подошла, а то я ее случайно выронил из кармана, когда доставал перчатки… Получилось бы не очень-то хорошо, если бы ее увидел кто-нибудь посторонний.

— Это точно, — сказала Лиза и улыбнулась.

Она представила, как Тусину записку прочитала бы Людмила Сергеевна и закричала бы: «Это безнравственное отношение к процессу обучения!» Лиза представила, как от возмущения у Кошки очки бы скакали на переносице, и засмеялась.

— Чему ты смеешься? — удивился Михаил и сам невольно заулыбался. — Я сказал что-то смешное?

— Нет! — замотала головой Лиза. — Просто я смешное подумала.

Они опять немного помолчали.

— Ты о чем-то хотела со мной поговорить? — спросил Михаил, когда молчание уже становилось — тягостным.

— Да, наверное, — неуверенно сказала Лиза и после паузы спросила:…— А я что, написала об этом в записке?

Михаил непонимающе посмотрел на Лизу и протянул ей сложенный вчетверо тетрадный листок.

— Ты не помнишь, о чем писала сегодня днем? — осторожно спросил он. — Держи, прочитай.

Лиза развернула листок и увидела несколько фраз, написанных ровными, печатными буквами:

Она сложила записку, не смея поднять на него глаз.

«Ай да Туся, — думала она, — и о чем же мне с ним говорить?»

Ей казалось, что ее загнали в угол и у нее нет другого выхода, кроме как рассказать Михаилу о своих чувствах.

— Лиза, — окликнул он ее. — Что с тобой?

— Ничего, — сказала Лиза, поднимая на него глаза, полные слез. — То есть — все. Только то, что я влюбилась… Влюбилась в своего учителя…

Большие соленые слезы покатились из ее глаз. Ей было стыдно, что она призналась ему в любви, было стыдно своих ярко накрашенных губ и короткой юбки.

Михаил почему-то не спешил ее утешать. Он стоял неподвижно и молча смотрел в сторону, как будто ему и дела не было до того, что кто-то так по нему убивается.

— Лиза, — наконец сказал он. — Не надо этого говорить. Не надо даже так думать.

— Только, пожалуйста, не говорите, что у меня вся жизнь впереди и что скоро я полюблю Какого-нибудь мальчика, — всхлипнула Лиза. — И не говорите, что это все мне только кажется…

— Ты просто читаешь мои мысли, — улыбнулся Михаил и осторожно коснулся ее плеча. — Тебе это действительно только кажется. Ты придумала и меня, и свое чувство ко мне. Вот увидишь…

Она не дала ему договорить.

— У меня не такая богатая фантазия, чтобы я могла такое придумать! — Эти слова она сказала так громко, что люди, проходящие мимо, начали оборачиваться на них. — Ничего я не придумала!

— Ну, хорошо, хорошо, — он говорил так, как говорят с неизлечимо больным, — только успокойся…

Внезапно Лизу озарила страшная догадка. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела Михаилу прямо в глаза.

— Ага, — с непонятным торжеством сказала она, — значит, это правда!

— Что — правда? — заинтересовался Михаил.

— Значит, ты… то есть вы… Короче, у вас роман с Маргаритой?

Он рассмеялся так громко, добродушно и искренне, что прохожие опять стали оборачиваться на них.

— Ну, во-первых, кому Маргарита, а кому и Маргарита Николаевна, — с притворной строгостью сказал он. — А во-вторых, ты это сама придумала или подсказал кто?

— Сама, — смутилась Лиза. Ей вдруг показалось, что она сказала несусветную глупость. — А разве это не так?

— Конечно, не так, — улыбка все еще не сходила с его лица. — Но то, что ты так думаешь, только подтверждает, что ты еще очень маленькая и очень глупая.

— Я не маленькая, — упрямо сказала Лиза. И глупая только с вами.

Почему-то ей было приятно, что он назвал ее маленькой и глупой. В этом было что-то настоящее и близкое, как будто он погладил ее по голове или крепко обнял.

— А я… Я вам совсем-совсем не нравлюсь? — спросила она, внутренне удивляясь, что задает этот вопрос.

— Ну почему же, очень даже нравишься, — сказал Михаил Юрьевич без улыбки. — Но правила игры таковы, что ты — моя ученица, а я — твой учитель. Понимаешь?

Лиза кивнула, хотя на самом деле ей было непонятно, какое отношение это имеет к тому, что она жить без него не может.

— Вот видишь, как хорошо, — как будто успокоился Михаил. — Я знал, что ты все правильно поймешь и не обидишься…

«Не обидишься»— эти слова эхом отозвались в ней. Совсем недавно она обидела Борю и сказала ему: «Не обижайся», а сейчас обидели ее.

«Как странно все связано в жизни, — подумала она. — Наверное, нужно попрощаться?»

— Все в порядке, — сказала она. — Я пойду?

Ей хотелось, чтобы он попросил ее остаться, чтобы успокоил, сказал, что скоро все изменится…

Но он только кивнул ей в ответ.

Она шла, повесив голову на грудь, и ей было неважно, что он смотрит ей вслед и видит ее уныние. Ей было наплевать, как она выглядит, потому что, когда вся жизнь идет кувырком, совсем не до этого. Она вдруг увидела себя со стороны, и ей стало стыдно. Лиза достала из кармана носовой платок, вытерла слезы, а заодно стерла помаду. «Вот так-то лучше», — подумала она. Ей хотелось закрыть глаза и очутиться дома, в своей постели, под одеялом. Когда ей было плохо, она всегда закрывалась одеялом с головой и ей казалось что так можно спрятаться от горестей и боли.

Едва она переступила порог своей квартиры, как раздался телефонный звонок.

— Да, — устало сказала Лиза. — Я слушаю.

— Лизка, ну как? — от любопытства Туся захлебывалась словами. — Уже вернулась? Видела его?

Лизе хотелось поскорее забыть о своем позоре, но она понимала, что от Туси не так-то просто отделаться.

— Видела, — нехотя ответила она.

— Ну, и как? Он был рад? Что сказал? — вопросы так и сыпались из Туси.

— Удивился. — Лиза отвечала односложно. — Сказал, что он — учитель, а я — ученица, что таковы правила игры…

— А куда ходили? — не унималась Туся.

— Никуда. — Слезы зазвенели в Лизином голосе. Никуда мы не ходили. Так и стояли рядом с Есениным, как два памятника. А я еще, дура, напялила короткую юбку, и все коленки отморозила, пока он мне объяснял, почему его не надо любить.

— Да-а. — По Тусиному голосу чувствовалось, как она разочарована. — Бывают же странные люди…

— Это я странный человек! Я! — крикнула Лиза. — Не надо было мне тебя слушаться! И что я себе возомнила, думала, могу быть современной, смелой, решительной… Вот что из этого получилось!

Лиза была очень зла, и не столько на Тусю, сколько на себя.

— Пожалуйста, — со слезами сказала она, — в следующий раз не назначай свиданий от моего имени. Договорились?

— Договорились, — со вздохом сказала Туся. Ей было жаль, что все так закончилось. — Больше не буду. — Пока, — буркнула Лиза и, не дожидаясь ответа, бросила трубку.

Она пошла на кухню, открыла холодильник и отпила молока прямо из пакета. Мама всегда сердилась, когда Лиза так делала, но теперь ничто не имело значения. Потом она взяла глазированный сырок и откусила сразу половину.

За окном было темно, как ночью, шел мокрый и крупный снег. Лиза смотрела на зажженные окна соседних домов, и ей казалось, что все люди на земле счастливее, чем она.

«Не пойду завтра в школу, — решила она— И послезавтра тоже не пойду. Вообще туда не буду ходить, пока у них практика».

Но в глубине души она знала, что не сдержит своего обещания.

Зимой все время хочется спать. К концу шестого урока за окнами была непроглядная темень, но Лиза не могла сразу пойти домой, потому чТо дежурила по классу. Последним уроком была литература, поэтому Михаил Юрьевич еще заполнял журнал, сидя за учительским столом.

Лиза на него даже не посмотрела, она ровняла парты и подбирала фантики и бумажки, разбросанные одноклассниками. Ей нравилось изображать равнодушие и трудолюбие, нравилось чувствовать, что время от времени Михаил Юрьевич поднимает на нее глаза и смотрит пристально и удивленно.

— Как ты вчера доехала? — вдруг спросил он, продолжая делать записи в журнале.

— Вчера? — Лиза сделала вид, будто что-то припоминает. — А, вчера… Спасибо, хорошо.

Он никогда не узнает, что она проплакала всю ночь. Ну, не всю, а часов до трех, пока не заснула. Он никогда не узнает, что, когда она возвращалась с этого злосчастного свидания, ее целых два раза чуть не сбила машина, потому что она была слишком несчастна, чтобы смотреть по сторонам.

Лиза нагнулась, чтобы поднять чью-то затоптанную шпаргалку, когда дверь распахнулась и в класс вошла Лилия Анатольевна. Она почти подбежала к Михаилу и уселась на учительский стол прямо перед ним.

— Миха, привет! Ну, на сегодня я отмучилась. Она улыбалась, показывая крупные белые зубы. Тупее класса, чем этот одиннадцатый, мне встречать не приходилось… Все идиоты, как на подбор…

Лиза вылезла из-под парты, и Лилия от удивления даже присвистнула.

— Что ты здесь делаешь? — недовольно спросила она, ведь ей казалось, что они с Михаилом наедине.

— Убираюсь, — сказала Лиза, показывая ей грязные бумажки. — Я сегодня дежурная.

Лилия посмотрела на нее оценивающе, как всегда смотрела на женщин, девушек и девочек. Посмотрела и… отвернулась, не найдя в Лизе ничего привлекательного.

— Ну, ты идешь? — продолжила она разговор. с Михаилом. — Ты скоро?

— А что?

— Могли бы вместе пойти, — сказала Лилия. — Мой папа давно хотел с тобой повидаться…

— Зачем это? — спокойно спросил Михаил. — По-моему, он был не в восторге от прошлой встречи.

— Ой, ну какой ты злопамятный. — Лиля опять улыбнулась. — Он хотел поговорить с тобой о планах на будущее. Про аспирантуру и все такое…

— Спасибо, — натянуто улыбнулся Михаил. Как-нибудь в другой раз.

Тем временем Лиза залезла на стул, чтобы дотянуться до цветка, стоящего на шкафу. Она понимала, что не всем приятно ее присутствие, но уходить не спешила. Ей было интересно, о чем может говорить эта расфуфыренная училка с Михаилом. У цветка некоторые листья пожелтели, и Лиза взяла его в руки, чтобы их оборвать.

«Бедный, — думала она, ласково касаясь его листьев, — и тебе плохо оттого, что зима. И тебя никто не любит».

Неожиданно у Лизы возникло сильное желание обернуться. Она обернулась и увидела, как Лиля что-то шепчет на ухо Михаилу, держа его за отворот пиджака. Лизу жутко возмутило, что они вели себя так, как будто ее здесь и в помине не было, и горшок выпал у нее из рук.

Испуганная неожиданным грохотом, Лилия отпрянула от Михаила и злобно посмотрела на Лизу.

— Что случилось? — спросила она голосом, поразительно похожим на голос Кошки. — Что ты делаешь?

Лиза стояла на стуле с разведенными руками, в которых секунду назад был цветок, и не знала, что ответить.

— Я… — начала она слабым голосом. — Я уронила горшок…

Ей казалось, что всем понятно, как она любит Михаила. Лиля недобро ухмылялась, как будто хотела сказать: «Ну ты и дурочка! Разве не ясно, что он — мой?»

— Ничего страшного, — сказал Михаил. — Бывает…

«Конечно, ничего страшного, — с обидой подумала Лиза. — Он сердце мое разбил и тоже — ничего страшного…»

— Я за веником, — только и успела сказать Лиза и выбежала в туалет, чтобы там ей никто не мешал поплакать.

Она плакала и умывала лицо холодной водой, потом снова плакала и снова умывалась. Дверь открылась, и заглянула Лиля.

— Мы ушли, — сказала она. — Закрой класс и подмети землю.

Лиза только молча кивнула, стараясь не поднимать заплаканных глаз.

«Мы ушли, — с горечью подумала Лиза. — Наверное, нечто подобное испытывала Золушка, когда ее сестры уезжали на бал, а она оставалась заниматься хозяйством».

И Лиза снова заплакала, потому что ей стало жаль, Золушку, разбитого цветка, но больше всего себя и своей напрасной любви.

— Лиля, — сказал Михаил, когда они спускались по лестнице, — ты ставишь меня в неудобное положение.

— Да? — игриво заулыбалась она. — И что же это за положение?

— Ты не должна была заводить личные разговоры при моей ученице. Так никто не делает.

— Ну, никто не делает, а я делаю, — беззаботно рассмеялась Лиля. — Видел, как она на меня смотрела? Так и пожирала глазами. По-моему, она от тебя без ума, а ко мне ревнует…

Михаилу были неприятны эти слова, потому что он понимал их справедливость. Ему хотелось заступиться за Лизу, но, зная мстительный Лилин характер, он решил не заострять внимание на этом вопросе.

— Глупости, — отрезал он. — Просто девочка не привыкла к тому, чтобы учителя при ней выясняли отношения.

— Выясняли отношения? — Лиля взяла его за руку. — Значит ты признаешь, что нам есть что выяснять?

Михаил посмотрел на ее лицо, которое сейчас было так близко, и подумал: «Когда-то я ее любил. Когда-то. думал, что она особенная». Он помнил сладость ее четко очерченных тонких губ, он даже по-прежнему видел, как они прекрасны, но все это не вызывало в нем волнения и дрожи, как раньше. Лилия казалась ему призрачной и нереальной, как сан, который забывается, если его кому-нибудь не расскажешь, как только проснешься.

— Лиля, — он осторожно вынул руку из ее руки, — мы с тобой все давным-давно выяснили. Разве ты не помнишь?

— Глупый, — Лиля сладко улыбнулась и сузила глаза, как дикая кашка, — ты до сих пор на меня дуешься?

— Нет, — искренне ответил Михаил. — Конечно, нет.

Он действительно больше не обижался на Лилю. Теперь он не испытывал к ней не только любви, но и обиды, потому что не был злопамятным.

— Вот ты меня отталкиваешь, а зря, — сказала она, облизывая губы. — Между прочим, многие почли бы за счастье встречаться со мной…

Михаил добродушно рассмеялся, и она с удивлением посмотрела на него.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Ты девушка видная. Поэтому и не хочу стоять на пути у этих «многих».

Он стал спускаться вниз по лестнице, а она осталась стоять. Но, увидев, что он и не думает ее дожидаться, Лиля побежала за ним.

— Знаешь, — запыхавшись от бега, начала она, — в этом одиннадцатом классе есть один парень, так он все уроки с меня глаз не сводит. Представляешь? Я прямо обалдела, когда поняла, что он в меня втрескался.

— Лиля, — с наигранной строгостью сказал Михаил, — а как же учительская этика? Неужели ты способна на то, чтобы закрутить роман со своим учеником?

— А почему бы и нет, — ее тон стал холодным и самоуверенным, — ты меня и знать не хочешь… думаешь, я буду скучать?

— Эта вряд ли, — сказал Михаил. — Таким, как ты никогда не бывает скучно. Тем более несколько минут назад ты сказала, что в этом одиннадцатом все идиоты, как на подбор.

Он спускался все ниже па лестнице, и Лиля уже не побежала за ним.

«Ты еще пожалеешь, — думала она, то расстегивая то застегивая часы на руке. — Еще вспомнишь, как меня оттолкнул, еще заплачешь горючими слезами. Толька будет уже поздно».

Когда она вышла на улицу, на ходу надевая перчатки на заячьем меху, на крыльце ее поджидал Егор. Он учился в одиннадцатом, но выглядел старше своих лет. Высокий, широкоплечий, с каштановыми волосами и карими глазами, которые свели с ума не одну девчонку в шкале. Обычно он держался самоуверенно. и даже чуть-чуть нагло. Но только не на этот раз, Егор курил, пуская кольца густого дыма, и с беспокойством поглядывал на дверь.

— Лилия Анатольевна! — окликнул он ее и бросил недокуренную сигарету. — Вы очень торопитесь? — Нет, а что? — Она взглянула на него строго, почти враждебно, как будто ожидала подвоха.

— Я просто хотел задать вам несколько вопросов, — смущаясь, сказал Егор. — Может, я вас провожу, а заодно и поговорим?

Лиля смотрела сквозь него, как будто что-то подсчитывала в уме.

«Мальчишка, — пренебрежительно подумала она. Конечно, не то, о чем нужно мечтать, но для начала…»

— Ну, хорошо, пойдем, — сказала она. — Можешь понести мою сумку.

Она небрежно кинула ему сумку с учебниками, и Егор успел подхватить ее уже у самой земли.

«Какая женщина, — подумал он с восхищением. Если бы мы стали встречаться, все в школе умерли бы от зависти!»

Уж так был устроен Егор, что всегда в первую очередь думал о том, какое впечатление он производит на окружающих.

— С превеликим удовольствием, — сказал он. — Учителя не должны носить такие тяжелые сумки. Особенно такие красивые учителя…

Лиза сидела в кафе и ждала Тусю, чтобы пойти с ней в кино. Туся, как всегда, опаздывала, и Лиза с нарастающим беспокойством посматривала на большие часы под самым потолком. Она сидела за столиком одна, помешивала ложечкой остывающий чай и жевала дольку лимона. Жизнь казалась ей такой же кислой, как этот лимон, но она не морщилась.

Неожиданно входная дверь распахнулась, и в кафе, отряхиваясь от снега, вбежал Егор, а с ним какая-то девушка. «Только этого не хватало», — грустно подумала Лиза. Несмотря на то, что она давным-давно не любила Егора, видеть его с другой было не самым лучшим развлечением. Спутница Егора сняла отороченный мехом капюшон длинной дубленки, и Лиза узнала Лилию.

«Ничего себе, — подумала она. — Вот это поворот». Лиза старалась на них не смотреть, чтобы не привлекать внимания, но они были так заняты друг другом, что даже не взглянули в ее сторону. Лиля и Егор сели за самый дальний столик в темном углу и стали о чем-то беседовать.

«У них роман? — думала Лиза. — Вряд ли. Может, какие-нибудь дела… Может, им надо было встретиться…»

Но Лиза не верила сама себе. Во-первых, Егор никогда не отличался особой любовью к литературе, да и вообще к учебе, поэтому было трудно представить, чтобы он встретился с учительницей для обсуждения спорных мест в творчестве Гоголя. А во-вторых, было в их лицах, в их глазах и в том, как они склонились друг к другу; что-то такое, что не оставляло никаких сомнений — это роман. Это не случайная встреча учительницы и ученика — это свидание.

Туся опоздала почти на два часа и вбежала в кафе, в раскаянии прижимая руку к груди. Лиза привыкла к ее бесконечным опозданиям, но все равно посмотрела на подругу с упреком.

— Лизочка, ну прости. — Туся положила перед ней на стол увесистую плитку белого шоколада. — По дороге встретила Волкова и Малышеву. А она такая болтливая, так меня заговорила, что не заметила, как время пролетело…

— Да ладно, — улыбнулась Лиза. — Я здесь тоже не скучала.

И Лиза рассказала подруге о том, что видела.

— Наш Егор с этой Лилией? — Было непонятно, то ли Туся радуется, то ли возмущается; — Ты уверена, что это именно свидание?

— И ребенку ясно, что когда держат друг друга за руку или целуются на прощание, то это именно свидание, — недовольно сказала Лиза. — Неужели ты думаешь, я не могу отличить свидание от деловой встречи? И потом, какие у них могут быть дела?

— Это точно, — кивнула Туся, разглядывая бычок в пепельнице. — Ты говорила с Егором?

Лиза рассмеялась.

— От тебя ничего не скроешь, друг мой Шерлок! Да, потом он подсел ко мне, и мы, как всегда, поругались.

— Кажется, с ним по-другому нельзя. — Легкая печаль пробежала по лицу Туси. — По крайней мере, у нас с тобой не выходит.

— Он сказал, что со взрослой женщиной встречаться гораздо интереснее, чем с такими малявками, как мы с тобой, — подлила масла в огонь Лиза.

— Ничего себе! — возмущенно воскликнула Туся. Можно подумать — взрослая женщина! Да там и посмотреть не на что!

Лиза не стала с ней спорить, потому что знала, что у Туси такая привычка — критиковать всех, даже самых красивых девушек. А Лилия была очень красивой. Наверное, родители дали ей такое экзотическое имя, зная, что она вырастет красавицей.

— Кажется, она по уши влюблена в Михаила, — с горечью сказала Лиза. — Зря я ревновала к Маргарите.

— Да-а, — протянула Туся. — Беда часто приходит с самой неожиданной стороны.

— Знаешь, — сказала Лиза, отламывая кусочек шоколада, — я хочу написать ему письмо.

— Письмо? — удивилась Туся. — Письмо Михаилу? А разве он уезжает?

— Нет, — сказала Лиза. — Я вижу его каждый день, но он все равно так, далеко от меня… Может быть, если я ему напишу, мне станет легче?

— Ну, не знаю. — По тону Туси можно было догадаться, что она не одобряет этой идеи. — Как-то это несовременно… Еще подумает, что ты не в себе.

— Конечно, не в себе. — Лиза отломила еще кусочек. — Я чувствую, что способна на любую глупость.

Туся посмотрела на часы и сказала:

— В кино мы, конечно, опоздали, — и вздохнула так, как будто в этом был виноват кто-то другой. Пойдем домой?

— Пойдем, — рассеянно кивнула Лиза. — А письмо я все-таки напишу. Только ты не говори никому, ладно?

— Не скажу, — пообещала Туся. — Только учти, что девушка должна писать такие письма, чтобы в том случае, если они попадут третьему лицу, это не могло бы ее скомпрометировать.

— С чего ты это взяла? — улыбнулась Лиза. Ее удивило, что Туся говорила как по писаному.

— В книжке одной прочитала. Про этикет, — стайной гордостью сказала Туся.

Дома Лиза отказалась от ужина и заперлась в своей комнате. Она села за письменный стол, включила настольную лампу, открыла первую попавшуюся школьную тетрадку и стала сосредоточенно грызть карандаш. Самое трудное — начать письмо. Лиза перебрала тысячу вариантов, но ни один ей не понравился, и листок в клетку по-прежнему оставался чистым. Как к нему обратиться? На «ты» или на «вы»? Назвать по имени-отчеству или только по имени? Написать «дорогой», «любимый» или как-нибудь еще?

На все эти вопросы не было ответов.

Наконец Лиза решила просто записывать свои мысли, как если бы она вела дневник, а потом выбрать лучшие и запечатать их в конверт.

Егор закрылся в своей комнате и включил музыку на полную мощность. Он залез под свой письменный стол и оторвал от его задней стенки конверт, приклеенный скотчем. Никто не знал о существовании этого конверта, это была тайна Егора, его мечта. Уже несколько месяцев он откладывал деньги на покупку мотоцикла, и накопил довольно много, но все равно недостаточно.

Конечно, можно было просто попросить родителей, но Егор не хотел ни у кого одалживаться. К тому же отец обязательно скажет, что надо думать о поступлении в институт, вместо того чтобы бессмысленно гонять по улицам с дружками, а мать схватится за сердце или за голову, говоря, что на мотоциклах ездят только самоубийцы и что у ее сына будет эта машина смерти только через ее труп.

Для Егора мотоцикл был чем-то большим, чем средством передвижения, но им этого было не понять. В прошлом году он несколько раз одалживал мотоцикл у своего приятеля. Он знал, что человек на мотоцикле — это что-то особенное. Такому человеку все по плечу. Такого человека боятся и уважают, перед ним заискивают, на него оборачиваются — а девушки, все, как одна, мечтают прокатиться, и крепко прижимаясь к его спине в кожаной куртке.

Он попросил родителей дарить на праздники не подарки, а деньги, экономил на развлечениях — почти не ходил в кино, не дарил девушкам цветов, даже почти бросил курить. Егор пробовал работать курьером, но такая работа была ему не по вкусу, к тому же платили катастрофически мало, и тогда он продал свои почти новые часы и кожаную сумку, привезенную родителями из Лондона.

И все это для того, чтобы было что положить в конверт, скрытый от людских глаз. Каждый раз, бережно приклеивая его скотчем к задней стенке письменного стола, Егору казалось, что он все явственнее слышит рычание мотоцикла и чувствует запах бензина. Это было похоже на любовь, но только гораздо лучше, потому что никто не мог его обмануть или посмеяться над ним.

Но когда Лилия заговорила о своей любви к рыжим персам, Егор почувствовал, что должен что-то предпринять. Он позвонил в кошачьи клубы и узнал об их стоимости. Тот котенок, который был нужен Лилии, стоил очень дорого, но Егору хватило бы денег на его покупку.

«Что же, — думал он, открывая драгоценный конверт, — может, так будет даже интересней. В конце концов живая девушка гораздо лучше, чем мертвая машина».

А в том, что Лилия будет с ним, если он исполнит ее желание, Егор не сомневался ни секунды. Он перебирал в руках хрустящие купюры, скопить которые ему стоило большого труда, и ему было совсем не жаль расставаться с ними.

Ученики редко радовали Людмилу Сергеевну.

В основном они ее мучили или раздражали, но она и не думала уходить из школы. «Такова нелегкая доля учителя» — вздыхая, говорила она на педсовете ивозводила глаза к давно не крашенному потолку. Ей нравилось играть роль мученицы, но еще больше ей нравилась та власть, которую она имела над этими «неуправляемыми созданиями с уголовными наклонностями». Но то, что Людмила Сергеевна обнаружила как-то вечером, проверяя тетради, превзошло ее самые мрачные ожидания. Она поставила тройку за домашнее задание в тетрадь Кукушкиной и принялась в задумчивости переворачивать страницы, когда наткнулась на записи, которые показались ей занятными. Она углубилась в чтение и с каждой строчкой ужасалась все больше и больше.

Лиза Кукушкина писала своему новому учителю Михаилу Юрьевичу. При этом тон письма был фамильярным, как если бы их связывали длительные отношения. К тому же Лиза упоминала о какой-то встрече на катке, о свидании около памятника и о том, как Михаил Юрьевич был у нее в гостях.

Этого оказалось достаточно, чтобы Людмила Сергеевна пришла к страшному, но очевидному выводу — ее несовершеннолетняя ученица и новый учитель вступили в неподобающие отношения.

«Как я могла не уследить. — Людмила Сергеевна сняла очки и стала покусывать дужку, как делала всегда в минуты задумчивости. — Значит; их роман развивался у меня под носом, а я ничего не замечала».

Но раздумывала она недолго, потому что была человеком действия, особенно в таких критических случаях, как этот.

На следующий день она вызвала в свой кабинет Михаила Юрьевича и, сверля его глазами, сказала:

— Мне надо с вами поговорить; Но может, вы хотите сами мне все рассказать?

Она считала себя очень справедливым человеком и не могла не дать ему последней возможности раскаяться. Но Михаил Юрьевич, смотрел на нее как-то особенно безмятежно и непонимающе, и это еще больше разозлило ее.

— О чем, Людмила, Сергеевна? — спросил он и улыбнулся. — О чем рассказать?

— Ну, например, о том, как вы нарушаете педагогическую этику, — багровея, сказала она. — О своем романе с ученицей…

— Ах, это! — Он махнул рукой и облегченно вздохнул. — Вы все неправильно поняли. С Аней Малышевой я задержался после урока для того, чтобы обсудить тему ее доклада. Ну, мы разговорились и просидели почти до закрытия школы, но я вас уверяю…

Она не дала ему договорить.

— Да как вы смеете надо мной издеваться? — прошипела она, выгибая шею, как кобра, готовая к прыжку. — При чем тут Малышева? Я говорю о вашем романе с Кукушкиной!

— С Лизой? — удивился Михаил, — О моем, романе с Лизой?

— Не надо по сто раз переспрашивать! — возмутилась Кошка. — Так вы только тянете время…

— Я переспрашиваю, потому что удивлен. — Голос Михаила звучал так искренне, что было трудно ему не поверить. Но Людмилу Сергеевну никогда не пугали трудности. — Я встречался с Лизой только однажды, да и то — по делу.

— Знаю я эти ваши дела, — отрезала Кошка. — А на катке? А у нее дома?

Михаил озадаченно смотрел на нее, соображая, как можно одним словом ответить на такое количество дурацких вопросов.

— Да, я случайно встретил их с Тусей на катке, потом Лиза упала, и мы с Маргаритой Николаевной проводили ее домой… Но я не понимаю, откуда…

— Откуда мне все стало известно? — Кошка испытывала радость следователя, поймавшего преступника с поличным. — Вот, полюбуйтесь, что пишет ваша ученица! Прямо в тетради по физике, вы только подумайте!

И она протянула Михаилу Лизину тетрадь, открытую на нужной странице. Он пробежал глазами несколько первых строчек и сказал:

— Я не получал этого письма.

— Да, — подтвердила Кошка. — К счастью, его получила я.

— Но ведь оно адресовано мне. И если вы это поняли, то должны были мне и передать.

— Вот еще, — возмутилась Людмила Сергеевна. — Что же вы мне прикажете — быть почтовым голубем вашей любви?

Но Михаил Юрьевич не слушал ее. Он читал Лизино письмо, каждая строчка которого дышала такой любовью и преданностью, что У него сжалось горло и защипало в глазах. Ему стало нестерпимо больно от мысли, что кто-то чужой, злой и равнодушный, прочитал это письмо раньше, чем он.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он, сжимая в руках тетрадь.

— Вы должны отдавать себе отчет, что такое поведение — аморально. Поэтому, во-первых, я вызову Лизиных родителей и поставлю их в известность, во-вторых, я сделаю внушение ей самой, а в-третьих, я бы попросила вас впредь…

— Вы не должны этого делать, — как можно спокойнее сказал Михаил, хотя внутри у него все дрожало от возмущения. — Это недоразумение. Первая детская влюбленность, над которой нельзя смеяться. Лучше оставьте все как есть. Поверьте, так будет лучше…

— Лучше для кого? — Кошка сузила глаза. — Для вас?

— Для всех, — твердо сказал Михаил.

— Отдайте мне тетрадь, — сказала Кошка, требовательно протягивая руку. — Мне нужен фактический материал для серьезного разговора с родителями.

— Не отдам, — без малейшего колебания ответил Михаил, убирая тетрадь во внутренний карман пиджака. — Раз письмо написано для меня, оно и должно оставаться со мной, не так ли?

Людмила Сергеевна чуть не задохнулась от злости, потому что мало кто осмеливался разговаривать с ней в таком тоне. А пока она приходила в себя, Михаил вышел из кабинета и побежал вниз по лестнице, чтобы встретить Лизу и предупредить о нависшей над ней угрозе.

А в это время Лиза поднималась наверх по другой лестнице и разговаривала с Тусей. Вдруг кто-то схватил ее за локоть так, что она чуть не потеряла равновесие и не упала.

— Боря, — заныла она, — ну сколько раз я тебя просила — не подкрадывайся со спины!

— Кукушкина, — Боря про пустил мимо ушей ее слова, так он поступал со всеми просьбами, — тебя Кошка вызывает. Срочно поднимайся в ее кабинет. — А зачем это? — насторожилась Туся.

— Она мне не докладывает, — и он потрепал Лизу по голове, портя ее прическу. — Не дрейфь, Кукушкина, может, на этот раз обойдется.

— Что обойдется? — спросила Лиза, но Шустов, отмахиваясь, побежал дальше. — Зачем я ей понадобилась? — пожала плечами Лиза. — Этого еще не хватало.

Они уже поднялись выше на следующий этаж, когда Туся спросила:

— Кстати, ты написала письмо? Ну, помнишь, ты хотела?

Лиза остановилась, как вкопанная, и остановила немигающий взгляд на Тусином лице.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, — попросила Туся, помахав рукой у нее перед глазами. Когда на меня так смотрят, я чувствую себя последним кроликом.

— Ой, дура! — Лиза схватилась за голову и села прямо на ступеньки. — Это надо же быть такой идиоткой!

— Ну, ты полегче, полегче, — несколько обиженно проговорила Туся. — Что я такого сделала?

Лиза подняла на нее полные слез глаза и сказала:

— Не ты. Только я. Я во всем виновата: Письмо было написано в тетради по физике, понимаешь?

— Ты что, сдала тетрадь на проверку вместе с письмом? — расширяя и без того большие глаза, спросила Туся.

Лиза только обреченно кивнула.

— Да-а, хуже не придумаешь, — сказала Туся, садясь с ней рядом.

— Теперь Кошка меня убьет. Точно убьет, а потом еще выгонит из школы. Но перед этим опозорит на весь район.

— Да? Опозорит? — ехидно переспросила Туся. — Да если она только начнет читать тебе лекцию о морали, ты ей напомни, что она увела отца у Марины. — Туся, — с упреком сказала Лиза. — Разве так можно? Об этом не говорят…

— Не говорят, — вздохнула Туся, — а очень жаль. Терпеть не могу, когда такие вяленые воблы учат других жизни. Знаешь, как это называется? Двойная мораль. Это когда самой себе разрешается все, а другим — ничего!

Лиза понимала справедливость Тусиных слов, но ей сейчас было просто страшно, И никто не мог разделить с ней этот страх.

— Сколько раз нужно вам говорить, что нельзя сидеть на бетонных ступенях! — услышали они за спиной голос Кошки. — Немедленно поднимайтесь!

Девочки переглянулись и одновременно встали, оправляя юбки.

— Интересно, давно она стоит у нас за спиной? — шепнула Туся.

— Твои взгляды, Крылова, мне в общих чертах ясны, — сказала Кошка, как будто отвечая на Тусин вопрос. — Теперь можешь быть свободна, а ты, Лиза, пройди в мой кабинет.

— Я пропала, — шепнула Лиза одними губами, но Туся поняла.

— Держись, — сказала она. — Если ты не вернешься, я съем твой завтрак.

Когда за Лизой захлопнулась дверь Кошкиного кабинета, к Тусе подбежал запыхавшийся Михаил Юрьевич.

— Она там? — спросил он, кивая на дверь.

— Там. — Туся посмотрела на него с одобрением и интересом. — Правда, она сумасшедшая?

— Нет, не надо так говорить, — сказал Михаил, с тревогой глядя на дверь. — Она очень хорошая, а таким всегда трудно.

— Да я про Кошку! — усмехнулась Туся, догадавшись, что Михаил говорит о Лизе. — Какая-то ненормальная. До всего ей есть дело.

Оставшись с завучем наедине, Лиза старалась на нее не смотреть. Она чувствовала себя так, как будто и вправду была в чем-то виновата. Людмила Сергеевна, напротив, не сводила с нее глаз, отчего Лизе все больше и больше делалось не по себе.

— Так, так, Кукушкина. — По тону Кошки можно было догадаться, что она настроена на долгий и не для всех приятный разговор. — От кого другого, а от тебя не ожидала подобной выходки.

Людмила Сергеевна выдержала длинную театральную паузу, и в наступившей тишине было слышно, как зловеще гудит лампа на потолке.

— Подруга твоя — другое дело. Такая на все способна, но ты… — Кошка покачала головой, а У Лизы от обиды за Тусю слезы навернулись на глаза. Она терпеть не могла, когда при ней ругали тех, кого она любит. — Я прочитала твое письмо фривольного содержания, — продолжала Кошка. — И должна тебе сказать, что разочарована. Да, да, разочарована и в тебе, и в своем педагогическом методе. Что это за метод, который не смог объяснить, как подобает вести себя девушке, а как не подобает?

— Пожалуйста, отдайте мое письмо, — сказала Лиза дрожащим голосом.

— Письмо? А у меня его больше нет, — Людмила Сергеевна злорадно улыбнулась. — Михаил Юрьевич забрал его.

— Как забрал? — упавшим голосом спросила Лиза, садясь на стул, хотя Кошка и не предложила ей сесть. — Я же не хотела отдавать ему это письмо, понимаете? Я писала его для себя, как дневник…

Людмила Сергеевна недоверчиво посмотрела на нее и пожала плечами.

— Ну, не знаю, Кукушкина, чего ты там на самом деле хотела, а только из письма я поняла, что у вас с учителем роман: Поэтому я вынуждена вызвать в школу твоих родителей.

— При чем тут мои родители? — спросила Лиза.

— А при том. Я просто обязана поставить их в известность для того, чтобы они приняли меры. Мы обсудим тебя и сложившуюся ситуацию, а потом решим, что делать.

— Ну, знаете — сказала Лиза, вставая, — не придут мои родители!

Кошка удивленно посмотрела на Лизу. Обычно скромная и воспитанная, теперь она была похожа на разъяренную фурию — рыжие волосы разметались во все стороны, глаза смотрели бесстрашно и ожесточенно.

— Мои родители ни с кем не будут меня обсуждать! — громко сказала Лиза. — А если у них возникнут вопросы, они решат их со мной, а не с посторонним человеком!

И не дожидаясь, пока Кошка скажет, что с завтрашнего дня она больше здесь не учится, Лиза выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.

Она побежала на пятый этаж и забилась в угол, где никто не смог бы ее: найти. Вокруг было тихо, потому что начался урок, и только из классов раздавались мерные голоса учителей. Прислонившись щекой к холодной стене, Лиза горько заплакала. Она даже не вытирала слезы, потому что забыла носовой платок дома и еще потому что слез было слишком много. Она чувствовала себя растоптанной, как если бы по ней прошлось стадо слонов, и оплеванной, как если бы она слишком долго стояла у клетки с верблюдами.

«Из школы выгонят, это ясно, — думала Лиза. Михаил прочитал мое письмо и теперь меня презирает. Да и Кошка, после того как я ей нахамила молчать не будет. Завтра вся школа узнает, что я влюбилась в учителя. Вот они посмеются! Особенно Егор и эта его Магнолия».

Злые мысли отвлекли Лизу, и на минуту она перестала плакать, но потом, когда слезы почти высохли, начала рыдать с новой силой.

— Лиза. — Голос, окликнувший ее казался таким знакомым, как будто звучал не снаружи, а изнутри.

Лиза подняла заплаканное лицо и увидела прямо перед собой Михаила. Он подошел к ней и тронул за плечо.

— Лиза, — его голос звучал успокаивающе, — что ты здесь делаешь?

«Дурацкий вопрос, — подумала Лиза. — Неужели не видно? Я здесь плачу. Я здесь горюю».

Она наскоро вытерла слезы и сказала:

— Ничего. Отхожу от разговора с Кошкой.

— А разве кошки говорят? — улыбаясь, спросил Михаил. Он понял, оком идет речь, но хотел развеселить Лизу, и это ему удалось.

— Еще как говорят. — Лиза не хотела улыбаться, потому что считала, что от улыбки ее лицо глупеет, но не могла удержаться. — Так говорят, что мало не покажется.

Михаил посмотрел на нее и как будто увидел впервые: ее раскрасневшееся, опухшее от слез лицо было таким милым, к ее спутанным, растрепанным волосам так и хотелось прикоснуться, а ее губы, дрожащие то от смеха, то от слез, хотелось поцеловать.

«Какая она… — подумал Михаил. — И как я только раньше не замечал?»

— Лиза, — сказал он, удивленный своим открытием, — вот твоя тетрадь, возьми.

И он протянул ей тетрадь по физике, свернутую трубочкой.

— Спасибо, — буркнула она, почти выдергивая тетрадь у него из рук. — Вы… прочитали… ну, то, что там написано?

— Прочитал, — сказал Михаил, стараясь говорить как можно спокойнее и мягче.

— Так вот, — сказала Лиза, — то, что там написано — это все неправда.

— Как это — неправда? — Он хотел, но не мог удержаться от улыбки…

— А так. Это я все нарочно придумала. Понимаете, я хочу стать писательницей и писать женские романы, вроде «Унесенных ветром». Вот я и нафантазировала…

Михаил перестал улыбаться и смотрел на нее серьезно и недоверчиво.

— Но там было мое имя, — сказал он. — И про каток. И про нашу встречу…

Лизе стало досадно, что она настолько не умеет врать.

«Эх, была бы на моем месте Туся, — подумала она. — Уж она бы как-нибудь выкрутилась!»

— Как же ты сможешь стать писательницей, если даже соврать как следует не умеешь? — спросил Михаил и опять улыбнулся.

«Он смеется надо мной», — подумала Лиза, и от бессильной ярости ей захотелось броситься на него с кулаками.

— Так делают все писатели, — вместо этого сказала она. — Используют какие-то факты из жизни, только немного их приукрашивают.

— Приукрашивают? — Ей показалось, что блеск в глазах Михаила погас. — А жаль. Мне ведь никто не писал таких писем.

И вдруг Лиза опять заплакала, да так, что слезы брызнули у нее из глаз прямо на Михаила. Ей вдруг стало так больно оттого, что он ее не любит, что Кошка ее обругала, что родителей вызовут в школу… Но больше всего оттого, что она вынуждена врать, как будто ее поймали на чем-то стыдном.

— Лизочка, ты что? — Михаил испугался не на шутку. — Чем я тебя обидел?

Было непонятно, кто первым шагнул навстречу, но только через секунду Лиза уже рыдала, прижимаясь к его груди, а он, бережно обнимал ее за трясущиеся от рыданий плечи..

— Ниче-е-ем, — плакала она, — ничем ты меня не обидел! Я сама… Сама виновата…

Михаил осторожно гладил ее по голове, и ему казалось, что теперь он в ответе за эту хрупкую и ранимую девочку. А Лиза плакала и не хотела перестать, потому что боялась, что тогда он больше не будет гладить ее по голове.

— Ну, перестань, перестань, — уговаривал он ее, как непослушного ребенка. — А то сейчас позову Людмилу Сергеевну, она тебя быстро утешит!

О! этих слов ей стало смешно, и она засмеялась тихим, гортанным смехом. От Михаила пахло сладкой туалетной водой и мелом, у Лизы даже закружилась голова — то ли от этого запаха то ли оттого что он был так близко.

Потом он достал из кармана большой клетчатый носовой платок и сам вытер ей слезы.

— Что теперь со мной будет? — спросила она. — Меня выгонят? А тебя она ругала?

— Немножко, — ответил он. — Сказала, что мы ведем себя аморально.

— Правда? — Лиза засмеялась истеричным смехом, как всегда смеются люди, которые только что горько плакали. — Вот глупость, да?

— Ага, — согласился Михаил. — Видела бы она нас сейчас, у нее были бы хоть какие-то основания так говорить.

И он еще крепче обнял Лизу и поцеловал ее в щеку.

— Хочешь, я поговорю с твоими родителями перед тем, как они пойдут в школу? — предложил он. — Объясню им, что нет ничего страшного.

Лиза посмотрела на него с благодарностью.

— Было бы хорошо. Конечно, они бы и мне поверили. Но если ты придешь — будет еще лучше. К тому же ты очень понравился папе. Он у меня такой чуткий — сразу все понял про чашку, из которой ты пил.

— Значит, про чашку — это правда? — Михаил шутливо стукнул ее по носу. — Эх ты! Тоже мне Маргарет Митчелл! Шарлотта Бронте!

Дома Лиза все рассказала родителям. Все как есть, ничего не утаивая. И ей показалось, что огромный, неподъемный камень свалился у нее с души и, падая, рассыпался в песок.

— Не бойся, — сказал папа, — мы всегда тебя защитим. Я сам схожу в школу.

— А когда к нам придет твой мальчик? — обеспокоенно спросила мама. — Надо же что-то приготовить… — Мама, он не мой мальчик. Он мой учитель, с упреком сказала Лиза.

Мама с папой переглянулись, но ничего не сказали.

— Слушай, — папа сел рядом с Лизой, — а может, тебе и впрямь сделаться писательницей?

— Ага, вроде Стивена Кинга; — кивнула Лиза. — Буду писать всякие ужасы про своих домашних. Согласны?

Лиза состроила жуткую гримасу и ушла в свою комнату, чтобы как следует все обдумать и перечитать письмо, которое сделало ее сначала очень несчастной, а потом — очень счастливой. Она листала тетрадь по физике, но никак не могла найти страницы, исписанные любовными признаниями.

«Он вырвал их, — наконец догадалась она. — Он оставил письмо у себя. Он любит меня?»

От этой мысли ей делалось и жутко, и сладко.

О романе Лилии и Егора знала вся школа. Несмотря на то что она просила его скрывать их отношения, Егор сделал так, что очень скоро об этом заговорили. Все относились к их роману по-разному. Одноклассники завидовали Егору, спрашивали у него совета по вопросам общения с противоположным полом, а девочки не одобряли и с нетерпением ждали, когда же наконец Лилия его бросит.

— Нет, я Егора совершенно не понимаю, — возмушенно говорила Туся. — Ведь за версту видно, что эта Лилия — самая натуральная змея!

— А может, именно это ему и нравится, — со смехом отвечала ей Лиза. — Может, как раз змея-то ему и нужна.

— А если нужна змея, — быстро нашлась Туся, то не надо было так далеко ходить. У нас у самих здесь целый террариум.

И она кивнула на одноклассниц, которые шушукались в сторонке.

Закончилась практика, закончилась четверть, закончилась еще одна история. Молодые учителя провели открытые уроки, получили отличные отметки и распрощались со своими учениками. Но только не со всеми.

Михаил и Лиза шли по заснеженным улицам и каждый смотрел себе под ноги, как будто там было что-то интересное. Так всегда происходит: когда нужно сказать слишком многое, не знаешь, с чего начать, и потому молчишь.

— Скоро Новый год, — тихо сказала Лиза, украдкой взглянув на него. — Ты где будешь его справлять?

Лиза очень волновалась, что он ответит. Потому что если скажет: «В компании» или «С друзьями», то она ему этого никогда не простит. Близкие люди на праздники всегда должны быть вместе — в этом Лиза была уверена.

— Еще не знаю, — ответил Михаил. — Это зависит от одного обстоятельства…

— От какого? — подозрительно спросила Лиза.

— От того, где будешь на Новый год ты.

Они одновременно остановились и оказались лицом к лицу.

— Ты знаешь, что мы с тобой ужасно похожи? — спросил Михаил; внимательно вглядываясь в ее черты. — Замечала?

Лиза молча кивнула. Она действительно часто ловила себя на мысли, что они с Михаилом похожи, как родственники: оба рыжие, правда, она — гораздо сильнее, оба — веснушчатые, у обоих — голубые глаза…

— А может, мы родственники? — сказала она вслух: — Как в сериале. Только кого-то из нас потеряли, а вообще-то мы — братья.

— Ага, — кивнул Михаил, — или сестры. Только я бы этого не хотел. Уж лучше так, как есть…

Лиза смутилась, отвела глаза, и они пошли дальше. Ей казалось, что все прохожие смотрят на них и понимают, что Михаил — гораздо старше, чем она, и ей это было приятно. Она сама взяла его под руку и почувствовала, какая у него сильная и надежная рука. Рука, на которую можно безбоязненно опереться, даже когда скользко.

— А знаешь, ты мне совсем перестал сниться, сказала она. — С тех пор как… ну, с тех пор как Кошка нас обругала, я так ни разу и не видела тебя во сне.

— Наверное, я тебе наяву так надоел, что во сне ты от меня отдыхаешь, — сказал он и положил свою руку на ее ладонь в перчатке.

— Нет, что ты, — поспешно заговорила она. — Я бы хотела видеть тебя всегда, все двадцать четыре часа…

Ей показалось, что она сказала что-то совсем неприличное, и она замолчала. Потом выдернула свою руку, сняла перчатку и снова вернула руку на место.

— Ты что? — спросил он. — Надень перчатку. Холодно.

— Но ты же без перчаток, — хитро улыбнулась она.

— Я — другое дело. У меня руки никогда не мерзнут.

— Это потому, что тебя любовь греет, — сказала Лиза. — Моя любовь. А я хочу, как ты. Во всем. Потому что я тебя люблю.

— Не-а, — мотнул головой Михаил. — Ничего подобного. Ты хочешь все делать, как я, не потому, что ты меня любишь.

— А почему?

— Да потому, что ты — обезьяна. А они во всем пытаются подражать людям.

Лиза засмеялась, запрокидывая голову так, что небо качнулось у нее перед глазами, но потом послушно встало на место.

«Может ли человек быть более счастливым? подумала она. — Нет, наверное, не может».

— Когда-нибудь, лет через десять, — сказала Лиза со смехом, — я тоже стану училкой. И тогда ты на мне женишься. И мы будем ходить в одну школу, как ходили весь этот месяц. Правда, здорово?

Ей казалось, что ему можно сказать все, что угодно. А если что-то не понравится — всегда можно сделать вид, что это была шутка.

— Да уж, — лицо его почему-то посерьезнело. — Это было бы действительно здорово. Только ты, Лиза, расти быстрее. А я тебя подожду…

Тихий снег падал на их сомкнутые руки. Прохожие бежали, съежившись от мороза. Но Лиза и Михаил не чувствовали холода. Они все шли и шли, продолжая держаться за руки, и говорили о своих чувствах, и строили планы на будущее.

— Подумать только! Я влюбился в ребенка! — время от времени восклицал Михаил.