Лисбет Саландер, великий хакер и неутомимый борец за справедливость, столько раз глядела в лицо смерти, что и сама уже не вспомнит. Столько раз она шла навстречу своей гибели, без страха и раздумий, – и всякий раз оставалась жива. Но в этот раз смерть сама решила прийти к ней. И она отнюдь не безлика – у нее лицо… родной сестры Лисбет. Камилла решила раз и навсегда покончить с той, кого она ненавидела всю свою жизнь. Она долго готовилась, копила силы и ненависть. Выжидала. И наконец дождалась. Лисбет Саландер должна умереть…
v 1.0 – создание fb2 – (Alesh)
David Lagercrantz
HON SOM MÅSTE DÖ
© Боченкова О.Б., перевод на русский язык, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
Этим летом в квартале объявился новый нищий.
Никто не знал его имени. Последнее вообще никого не заботило, даже молодую пару, которой он попадался на глаза каждое утро. Они называли его «сумасшедший карлик», и это было несправедливо по крайней мере наполовину. Рост нищего – сто пятьдесят четыре сантиметра, при довольно пропорциональном сложении вполне укладывался в рамки медицинской нормы. Зато привычка бросаться на людей, выкрикивая нечто невразумительное, явно указывала на отклонения в психике.
В перерывах между приступами, то есть бо́льшую часть дня, нищий просил подаяния на площади Мариаторгет, рядом с фонтаном и статуей Тора. Он умел делать это с гордо поднятой головой, поэтому имел неплохие сборы. Его полный достоинства взгляд внушал прохожим почтение и мысли о поруганном величии, совсем недалекие от истины.
На щеке нищего чернело пятно, словно отметина самой смерти. Но самым примечательным была его куртка – дорогой пуховик «Монклер», некогда голубого цвета. Она нисколько не приближала нищего к миру нормальных людей, и не только потому, что была покрыта слоем грязи. В Стокгольме стояло лето, и по щекам попрошайки струился пот. Один его вид навевал мысли о страданиях под палящим солнцем. При этом, похоже, никакая африканская жара не смогла бы заставить беднягу снять это сокровище.
Таких называют ходячими мертвецами. Верилось с трудом, что малыш с Мариаторгет мог представлять собой опасность для кого бы то ни было. Впрочем, в начале августа в нем появились признаки некоторого оживления. А вечером одиннадцатого числа нищий приклеил на автобусной остановке, неподалеку от станции Сёдра, листок формата А4 с отпечатанным на принтере текстом. Это было описание некоего кошмарного шторма. Совершенно бредовое; тем не менее молодому врачу Эльсе Сандберг, ожидавшей на остановке автобус четвертого маршрута, удалось расшифровать отдельные фразы, где, помимо прочего, упоминался известный политик.
В целом доктор Сандберг сосредоточилась на медицинской стороне проблемы и была готова диагностировать параноидальную шизофрению, когда вдруг подошел автобус, и случай забылся сам собой, оставив в душе неприятное послевкусие. Текст напоминал мутные пророчества Кассандры[1]; истина, если и была в нем, облекалась таким слоем невразумительного бреда, что не вызывала никакого доверия.
Тем не менее шизофреническое откровение возымело действие. Во всяком случае, на следующее утро возле автобусной остановки припарковался голубой «Ауди», и вышедший из него парень в белой рубашке сорвал листок со стены.
В ночь на субботу пятнадцатого августа нищий подался в Нурра-Банторгет, за выпивкой. Там он повстречался с другим пьяницей, бывшим заводским рабочим Хейкки Йервиненом, с Эстерботтена.
– Привет, брат. Что, совсем худо? – обрадовался Йервинен.
Ответа он не получил – во всяком случае, сразу. Лишь спустя несколько минут малыш с Мариаторгет разразился невразумительной тирадой, которая показалась Йервинену напыщенной и порядком разозлила. Тот обозвал старого приятеля хвастуном и добавил, сам не зная почему, что тот похож на китайца.
– Я… камба-хен… я ненавижу Китай! – взревел в ответ нищий и двинул Йервинену кулаком в лицо.
Малыш не выглядел ни суперменом, ни бойцом кунг-фу, но удар получился впечатляющим – возможно, из-за внезапности. Утирая кровь с разбитой губы и бормоча финские проклятия, Хейкки ретировался в сторону метро.
В следующий раз нищий появился в своем квартале в сильном подпитии. Изо рта его свисала струйка слюны. Малыш держался за горло и не переставая бормотал на ломаном английском:
– Я очень устал… Нужно найти дхарамсалу и лхаву… хорошего лхаву… вы не знаете где?
Получить ответ на свой вопрос он, похоже, не рассчитывал. Шатаясь на нетвердых ногах, пересек Рингсвеген, после чего бросил на землю наполовину выпитую бутылку без этикетки и скрылся в зарослях кустов в парке Тантолунден.
Что происходило потом, никто не видел. Но утром следующего дня пошел дождь и задул ветер с севера. А часам к восьми, когда небо прояснилось, труп малыша обнаружили в парке прислоненным к березе в сидячем положении.
Город готовился к празднику летнего солнцестояния. Никому не было дела до мертвого бродяги, который прожил жизнь, исполненную страданий, и умер мученической смертью. Еще меньше заботило людей, что покойный всю жизнь любил одну женщину, которая так же, как и он, окончила свои дни всеми брошенной и в жутком отчаянии.
Писательница Ингела Дюва первой осмелилась приблизиться к дереву и поняла, что человек мертв. Это произошло около половины двенадцатого пополудни. Тело распространяло невыносимый запах, вокруг него роились мухи и другие насекомые.
Ингела лукавила, когда говорила позже, что открывшееся ей зрелище было по-своему трогательным и даже внушало почтение. Как видно, малыша хорошо пронесло в последние часы жизни, и он сидел в луже рвоты и кала. Желудок Ингелы чуть не вывернуло наизнанку от омерзения и ужаса, потому что в голову сама собой закралась мысль о собственной смерти.
То же касалось и полиции. Сандра Линдваль и Самир Эман, прибывшие на место происшествия спустя четверть часа после звонка Ингелы, не нашли оснований для возбуждения уголовного дела.
Они сфотографировали труп и обыскали парк до самого спуска к Цинкенс-вег, где лежала наполовину выпитая бутылка с чем-то похожим на мелкий гравий на дне. Полицейские тщательно осмотрели голову и грудь покойного и, не обнаружив следов насилия, после короткого совещания с начальством, решили не устанавливать оцепление.
В ожидании медиков прошлись по карманам окончательно потерявшего форму некогда голубого пуховика. Там обнаружилось много вощеной бумаги, в какую заворачивают сосиски в уличных кафе, несколько монет, двадцатикроновая купюра, кассовый чек из магазина канцтоваров на Хорнсгатан – и ни малейшего намека на личность покойного.
Утешало, что недостатка в особых приметах не было, поэтому опознание не представлялось делом безнадежным, но и здесь полицию ждало разочарование. Труп вскрыли в отделении судмедэкспертизы в Сольне, отпечатки пальцев и рентгеновские снимки зубов пробили по базам – ни единого совпадения. Наконец данные передали в Национальный центр судебной экспертизы, где доктору Фредрике Нюман первой пришло в голову проверить телефонные номера, записанные на бумажке, найденной в кармане брюк мертвеца. Один из них принадлежал журналисту Микаэлю Блумквисту, и это насторожило доктора Нюман, но не более того.
Лишь спустя несколько часов, уже вечером, после громкой ссоры с дочерью-подростком, Фредрика Нюман снова вспомнила о безымянном покойнике из парка. Только за последний год она вскрыла три неопознанных тела, и каждый случай повергал ее в состояние глубокой депрессии.
Доктору Нюман было сорок девять лет. Она в одиночку растила двоих детей, мучилась болями в спине, бессонницей и осознанием бессмысленности жизни.
В тот вечер, сама не зная зачем, она позвонила Микаэлю Блумквисту.
Когда мобильник завибрировал, Микаэль, в льняных брюках и мятой джинсовой рубашке, прогуливался по Хорнсгатан в направлении Шлюза и Гамла Стана. Увидев незнакомый номер, он отклонил вызов. Побродил еще немного по окрестным переулкам, устроился за столиком уличного кафе на Эстерлонггатан и заказал «Гиннесс».
Времени было семь вечера, но жара все еще держалась. Со стороны Шеппсхольмена слышались смех и аплодисменты. Глядя в голубое небо и чувствуя на лице освежающий морской ветерок, Микаэль почти поверил, что жизнь не такая уж глупая шутка. И все-таки убедить себя в этом до конца ему не удалось, даже после двух кружек пива. Блумквист расплатился и решил было вернуться домой, к работе, детективам или какому-нибудь телесериалу, как вдруг передумал – и, сам не заметив как, очутился на пути к Фискаргатан, где в доме номер 9 жила Лисбет Саландер.
Собственно, Микаэль не особенно надеялся застать ее дома. После смерти своего старого опекуна Хольгера Пальмгрена Лисбет отправилась путешествовать по Европе и далеко не всегда отвечала на звонки и эсэмэски. Тем не менее он решил попытать счастья и пошел по поднимающейся от площади лестнице. Стена дома напротив была покрыта граффити. У Микаэля не было времени его разглядывать, но сюрреалистическая картинка поневоле привлекла внимание. Особенно бросился в глаза маленький веселый человечек в брюках в шотландскую клетку, стоявший босиком на крыше зеленого вагона метро.
Блумквист набрал код на двери и вошел в подъезд. В лифте посмотрелся в зеркало. Все такая же бледная кожа, запавшие глаза – непохоже, чтобы это солнечное лето что-нибудь изменило в его жизни. Весь июль Микаэль только и думал, что о крахе фондового рынка. Та еще история, и кризис был вызван не только неоправданным взвинчиванием ставок, но и хакерскими атаками, и намеренной дезинформацией. Едва ли не каждый более-менее заметный журналист так или иначе отметился в этом деле. Но даже если Блумквисту и удалось что-то нарыть – к примеру, выяснить, какая из фабрик троллей[2] в России распространяла самую опасную ложь, – что-то подсказывало ему, что мир выстоял бы и без его, Блумквиста, вмешательства. Наверное, сейчас, как никогда, имело смысл взять отпуск, заняться спортом и… Эрикой, которая, похоже, решилась-таки на развод с Грегером.
Наконец лифт остановился. Открыв стеклянную дверь, укрепленную стальными прутьями, Блумквист вышел на лестничную площадку. Теперь он почти не сомневался, что напрягался напрасно. Лисбет, конечно, не было дома. Она уехала, наплевав на его чувства.
Но в следующий момент его охватило нешуточное беспокойство. Дверь в ее квартиру стояла нараспашку. Микаэлю вдруг вспомнились все ужасы этого лета и похищение Лисбет «гангстершей» Бенито и ее приспешниками, чудом не окончившееся плачевно[3]. Блумквист решительно шагнул через порог. В нос ударил запах краски и моющих средств.
– Привет! Эй…
Дальше он не пошел, потому что за спиной послышались тяжелые шаги. Кто-то, пыхтя, поднимался по лестнице. Обернувшись, Микаэль увидел двух крепких мужчин в голубых комбинезонах. Они втаскивали наверх какой-то тяжелый предмет и выглядели до такой степени озабоченными и серьезными, что Блумквист насторожился.
– Что это вы делаете? – спросил он.
– А вы как думаете? – отозвался один.
Что обо всем этом можно было подумать, в самом деле? Два грузчика пытались втащить в квартиру шикарный голубой диван. Но Лисбет, насколько Блумквист ее знал, не интересовалась дизайнерской мебелью. Вообще, обустройство жилья было последним, что занимало ее в жизни. Не успел Микаэль высказать свои соображения на этот счет, как из квартиры послышался голос. Лисбет – как показалось Блумквисту в первый момент. И он уже обрадовался, когда вдруг понял, что выдал желаемое за действительное. Даже отдаленно этот незнакомый женский голос не имел с Лисбет ничего общего.
– О, какой гость… Чему обязана такой честью?
На пороге квартиры стояла высокая чернокожая женщина чуть за сорок, в джинсах, элегантной серой блузе и с волосами, заплетенными в мелкие косички. Встретив насмешливый взгляд живых раскосых глаз, Блумквист смутился. Неужели они знакомы?
– Нет, нет… – пробормотал он. – Я всего лишь… ошибся этажом.
– Или не знали, что молодая дама продала квартиру?
Этого он не знал. Женщина улыбалась, отчего новость поразила его вдвойне неприятно. Блумквист даже испытал что-то вроде облегчения, когда дама отвернулась от него и стала следить, чтобы грузчики не поцарапали дверную раму.
В любом случае, чтобы переварить сказанное, требовалось время. И по меньшей мере еще одна кружка «Гиннесса».
Тут Блумквист заметил, что над почтовой щелью появилась новая табличка – «Линдер». Что за Линдер, черт ее возьми?
Он достал мобильник.
Как же, вот она… Кади Линдер, психолог. Микаэль судорожно вспоминал; собственно, его занимала скорее Лисбет, чем эта Кади. Она снова возникла в дверях, едва он успел собраться с мыслями. И теперь глядела скорее настороженно.
Глаза женщины блестели. От нее пахло духами. Она была стройной, с тонкими запястьями и четко обозначенными под блузой ключицами.
– Ну, теперь вы должны мне все рассказать. Так вы и в самом деле заблудились? – спросила она.
По ее улыбке Микаэль понял, что женщина видит его насквозь. Ему нужно было исчезнуть, и как можно скорее. Ничто не заставило бы Блумквиста открыть, что Лисбет жила здесь под вымышленным именем – вне зависимости от того, что уже было известно этой Кади.
– Тем не менее вы раздразнили мое любопытство.
Он рассмеялся, пытаясь обратить все в шутку.
– Неужели вы явились сюда не для того, чтобы следить за мной? – продолжала она. – Ну… если учесть, что квартиры здесь совсем не дешевые…
– Не беспокойтесь, – отозвался Блумквист. – Чтобы заинтересовать меня, вам нужно по меньшей мере подсунуть кому-нибудь в постель лошадиный труп.
– Не помню, чтобы когда-нибудь делала нечто подобное. – Она наморщила лоб. – Хотя…
– Ну вот и прекрасно! – воскликнул Микаэль с напускной легкостью. – В таком случае, всего хорошего.
Он медлил, потому что рассчитывал дождаться грузчиков, с тем чтобы задать им пару вопросов. Но Кади Линдер продолжала стоять, нервно теребя блузку и поправляя косички. И Блумквист вдруг понял, что вся ее самоуверенность – маска, за которой скрывается нечто совершенно противоположное.
– Вы ее знали? – спросил он.
– Кого?
– Девушку, которая здесь жила?
Она замотала головой.
– Н-нет… Не знаю даже, как ее зовут. Тем не менее она мне нравится.
– То есть? – не понял Блумквист.
– За эту квартиру шла настоящая война, несмотря на весь хаос на бирже. И у меня не было бы никаких шансов, но… «молодая дама» пожелала, чтобы здесь жила я, так сказал адвокат.
– Забавно.
– Еще бы…
– Вы, наверное, сделали что-нибудь такое, что понравилось «молодой даме»? – предположил Блумквист.
– У меня бывали разногласия с правительством, о которых я не стеснялась заявлять в прессе.
– Да, такое вполне могло ей понравиться.
– Думаю, здесь другое… Может, войдете? Угощу вас пивом по случаю новоселья… – Она снова замялась. – И вообще… я читала ваш репортаж о близнецах… Очень, очень захватывающе…
– Спасибо, – ответил Блумквист. – Приятно слышать, но мне надо идти.
Она кивнула, выдавила из себя что-то вроде «пока» и «всего хорошего». Остальное Микаэль помнил плохо. Он вышел из подъезда в летний вечер, не заметив ни воздушного шара, стоявшего в небе прямо над его головой, ни двух новых камер слежения над дверью.
И только на Урведерсгренд, почти у перекрестка с Гётгатан, замедлил шаг и почувствовал страшный упадок сил. Она съехала – всего-то… Собственно, он должен был приветствовать это решение, принятое Лисбет из соображений собственной безопасности. Но вместо этого у Блумквиста возникло чувство, будто ему только что влепили пощечину. Глупо, конечно…
Саландер – это Саландер, стоит ли обижаться? Могла бы намекнуть по крайней мере… Он хотел послать ей эсэмэску и достал было мобильник, но передумал. Пусть делает, что считает нужным.
На Хорнсгатан самые юные уже начали традиционный полуночный забег. Блумквист смотрел на родителей по обе стороны дороги. Их воодушевление оставалось за гранью его понимания. Не говоря о трудностях, которые оно создавало для пешеходов.
На Бельмансгатан мысли снова вышли из-под контроля, и Микаэль вспомнил последнюю встречу с Лисбет. Это было в ресторане «Кварнен», вечером после похорон Хольгера. Разговор за столом не клеился, это было понятно. Но одна фраза Лисбет запала Блумквисту в память.
– Что ты теперь намереваешься делать? – спросил он.
– Теперь я буду кошкой, – ответила Лисбет. – Надоело быть крысой.
Вот так.
Напрасно Блумквист пытался вытянуть у нее хоть какое-нибудь объяснение. Лисбет была в черном костюме – ни дать ни взять озлобленный мальчишка, которого заставили вырядиться на свадьбу. И случилось-то все в начале июля, а кажется, так давно…
Блумквисту не хотелось больше об этом думать. Дома он сел на диван и не успел налить себе «Пилснер Урквел», как зазвонил мобильник.
Это была патологоанатом Фредрика Нюман.
Лисбет Саландер сидела перед включенным ноутбуком в номере отеля на Манежной площади в Москве и наблюдала, как Микаэль Блумквист выходил из подъезда дома на Фискаргатан. Лисбет смутил его растерянный вид. Она испытала даже нечто вроде угрызений совести. Оторвала взгляд от монитора и посмотрела за окно, на переливающийся всеми цветами радуги стеклянный купол.
Город, к которому Лисбет первые дни оставалась равнодушна, затягивал все больше. Уже хотелось, наплевав на все, напиться и удариться во все тяжкие. Глупые мечты, не более. Лисбет должна была держать себя в руках.
Бóльшую часть времени она проводила за ноутбуком, иногда ночами напролет не смыкала глаз. И выглядела при этом на удивление подтянутой – со свежей стрижкой и без пирсинга, в белой рубашке и черном костюме, который носила с похорон Хольгера. И это не было знаком траура; просто Лисбет успела привыкнуть к одежде, которая, помимо прочего, позволяла ей более-менее вписаться в обстановку отеля.
Лисбет сменила тактику. Решила идти в наступление, вместо того чтобы, загнанной в угол, ждать нападения. Для этого она и приехала в Москву, и установила камеры у входа в подъезд своего дома на Фискаргатан. Но все оказалось сложней, чем она рассчитывала. Враги шли по пятам. Сделав шаг, приходилось часами заметать следы. Лисбет жила, как сбежавший из заключения преступник. Ничто не давалось легко, лишь после нескольких месяцев работы ей удалось хоть как-то приблизиться к цели. Но даже этот успех мог в любой момент обернуться иллюзией. Потому что никогда не было уверенности, что враг не идет на шаг впереди.
Вот и сегодня, проведя разведку и подготовившись к следующей операции, Лисбет не могла избавиться от ощущения, что за ней следят. Ночами вслушивалась в доносившиеся из коридора шаги. Некто – очевидно, мужчина, хромой или подволакивавший ногу – часто останавливался возле ее двери.
Лисбет еще раз прокрутила запись. Посмотрела на обиженное лицо Блумквиста, допила виски и перевела взгляд за окно. Темные тучи проносились над зданием Государственной думы в сторону Красной площади и Кремля. Собирался дождь, и, похоже, сильный. Лисбет встала. Самое время было принять душ или даже залечь в ванну.
Она ограничилась тем, что сменила рубашку. Выбрала черную, более подходящую ситуации. Из потайного отделения в дорожной сумке достала «Беретту», которую купила из-под полы уже на следующий день после приезда в Москву. Убрала оружие в кобуру с внутренней стороны пиджака и оглядела комнату.
Ей не нравился этот до неприличия дорогой отель. И не только из-за обилия надутых толстосумов, слишком напоминавших об отце. Здесь даже двери имели глаза, а стены – уши. Понимая, что каждое ее слово может быть незамедлительно передано гангстерам или сотрудникам спецслужб, Лисбет не расслаблялась ни на минуту.
Она прошла в ванную и плеснула себе в лицо холодной водой. Помогло не особенно. Бессонница сдавливала виски, глаза слипались. Лисбет прислушалась – в коридоре все тихо. Значит, можно идти.
Ее номер располагался на двадцатом этаже. Возле лифтов стоял мужчина лет сорока пяти, с коротко стриженными волосами, в джинсах и кожаной куртке, из-под которой выглядывала черная рубашка. Стильный, и Лисбет точно где-то видела его раньше. Что-то было не так с его глазами, которые не только имели разный цвет, но и блестели по-разному. Хотя Лисбет это совершенно не заботило.
Опустив глаза в пол, она спустилась с ним в фойе и вышла на площадь, со светившимся в сумерках стеклянным куполом с расчерченной на квадраты вращающейся картой мира. Чуть поодаль горел огнями торговый центр с пятью подземными этажами. Стеклянный купол венчала бронзовая статуя Святого Георгия, покровителя Москвы. В этом городе он был повсюду. И Лисбет инстинктивно завела руку за спину, словно хотела защитить своего дракона от его занесенного меча.
Движение отдалось болью в плече. Время от времени давала о себе знать старая огнестрельная рана. Она да шрам от ножа на бедре стали для Лисбет постоянным напоминанием о тех, кто причинил боль. Кроме того, она думала о матери и всем том, что той пришлось пережить. И при этом оставалась настороже, опасаясь попасться в объектив камеры наблюдения. Поэтому Лисбет передвигалась нервно, стреляя по сторонам глазами. Она направлялась в сторону Тверского бульвара – с его деревьями, арками и причудливо украшенными парадными подъездами, – пока не остановилась возле ресторана «Версаль»[4].
Здание выглядело как дворец XVII века. Колонны, золоченый орнамент, хрусталь – полный набор барочных побрякушек. При одном только взгляде на все это Лисбет захотелось бежать, и как можно дальше. Между тем здесь намечалось торжество. Приготовления, по крайней мере, шли полным ходом. Из гостей пока подоспела одна красивая молодая особа – вне сомнения, девушка по вызову. Персонал так и метался по залу, наводя последние штрихи. Приблизившись, Лисбет увидела и хозяина праздника – Владимира Кузнецова.
Он стоял у входа, в белом смокинге и лакированных туфлях. Седой, бородатый, с круглым животом и тонкими ногами, Кузнецов походил на рождественского гнома. При том что стариком он, конечно, не был – чуть за пятьдесят, не больше. И имел свою историю успеха – историю проколовшегося вора, у которого вдруг открылись выдающиеся кулинарные способности, особенно по части медвежьих стейков под грибным соусом.
На самом деле Кузнецов представлял сеть троллинговых фабрик, распространявших ложные слухи, нередко с антисемитским подтекстом. Он не только сеял хаос и влиял на политические выборы. Руки этого «гнома» были запятнаны кровью. Он стоял за массовыми убийствами, угрожал крупному бизнесу. Лисбет напряглась, коснулась кобуры «Беретты» под пиджаком и огляделась.
Кузнецов нервно дернул бороду. Это был его вечер. В зале играл струнный квартет, который, насколько было известно Лисбет, позже должен был сменить джаз-банд «Русский свинг». Из-под струящегося черного балдахина вытекала красная ковровая дорожка, по сторонам которой тянулось веревочное оцепление и стояли вооруженные до зубов телохранители в серых костюмах и с наушниками. Никого из гостей пока не было. Похоже, затевалась какая-то игра.
Никто не хотел входить первым. Зато на улице не было недостатка в любопытных и желающих поглазеть. Очевидно, прошел слух, что в ресторане соберутся «звезды» бизнеса. Что ж, тем лучше. Значит, легче будет проникнуть в зал. Но тут пошел дождь, сначала моросящий, а потом сильный. Вдали над домами блеснула молния, прокатился гром, и народ начал расходиться. Лишь немногие, самые стойкие, остались и раскрыли зонты. Они были вознаграждены. Вскоре прибыли первые лимузины и гости. Кузнецов раскланивался. Дама возле него что-то отмечала в черной записной книжке. Постепенно зал заполнялся мужчинами среднего возраста и юными дамами. Причем численный перевес был явно на стороне последних.
Лисбет вслушивалась в доносящийся изнутри шум, смешанный с музыкой струнного оркестра. То там, то здесь мелькали знакомые лица. Она замечала, как менялось лицо Кузнецова в зависимости от статуса гостя. Каждый получал ту улыбку, которой заслуживал по мнению хозяина праздника. Перед самыми значительными Кузнецов даже упражнялся в остроумии, при этом смеялся только он.
«Гном» вилял хвостом, как заправский придворный лизоблюд, пока Лисбет, промокшая и замерзшая, любовалась спектаклем. Она увлеклась. Один из охранников заметил девушку и кивнул коллеге. Это было некстати, совсем некстати. Лисбет притворилась, что уходит, но вместо этого укрылась под ближайшей аркой. Руки ее дрожали, и вряд ли от холода.
Она напряглась до предела. Достала мобильный и еще раз все проверила. Один неверный шаг – и все пропало. Лисбет прокрутила в голове весь сценарий, потом еще и еще раз. Но время шло, и ничего не происходило. Лил дождь. Похоже, все приглашенные уже собрались в ресторане. Наконец ушел и Кузнецов, и Лисбет осторожно приблизилась и заглянула в зал. Праздник начался. Мужчины быстро расслабились, теперь они были заняты только девушками.
Саландер уже решила вернуться в отель, когда к ресторану причалил еще один лимузин. Одна из дам у входа устремилась за Кузнецовым, который появился весь взъерошенный, с блестевшими на лбу каплями пота и бокалом шампанского в руке. Должно быть, прибыла важная птица. Лисбет поняла это по глупому виду Кузнецова, поведению охраны и витающему в воздухе общему беспокойству.
Она отступила в свое укрытие, но из лимузина никто не выходил. Кузнецов то поправлял «бабочку», то утирал пот или нервно приглаживал волосы. Он втянул живот, осушил бокал, и Лисбет перестала дрожать. Она прочитала во взгляде Кузнецова нечто хорошо знакомое, что придало ей уверенности начать хакерскую атаку.
Запустив программные коды, Лисбет сунула мобильник в карман и снова сосредоточилась на наблюдении. Ни напряжение в позах охранников, вот-вот готовых выхватить оружие, ни красная дорожка за их спинами, ни пузырящиеся лужи на асфальте – ничто не должно было выпасть из поля ее зрения ни на долю секунды.
Наконец из лимузина показался водитель, сложил зонтик и открыл заднюю дверь. Медленно, почти кататонически[5], Лисбет сделала несколько шагов в сторону улицы и остановилась, нащупывая под пиджаком пистолет.
Ничто не раздражало Микаэля так, как его мобильник. Собственно, давно было пора обзавестись секретным номером, и Блумквист не делал этого только потому, что, как журналист, не хотел закрываться от общества. Но никчемные разговоры становились все невыносимее, звонившие – грубей и нетерпеливей, их советы – все безумней. Наконец Микаэль перестал отвечать на вызовы с незнакомых номеров. Просто игнорировал жужжание мобильника в кармане, пока тот не умолкал. А если по какой-то причине и брал трубку – как получилось и на этот раз, – инстинктивно морщился, предчувствуя недоброе.
– Микаэль. – Он дернул дверцу холодильника и достал бутылку пива.
– Простите… – ответил смущенный женский голос. – Мне перезвонить позже?
– Нет, нет, всё в порядке, – успокоил даму Блумквист. – Я слушаю вас.
– Меня зовут Фредрика Нюман, я врач Центра судебной экспертизы в Сольне.
Микаэль похолодел.
– Что случилось?
– Собственно, ничего необычного… Вряд ли это покажется вам интересным, но у нас труп…
– Женщина? – перебил собеседницу Блумквист.
– Нет, нет, мужчина, с большой долей вероятности. Звучит странно, тем не менее… Это мужчина, лет шестидесяти или чуть моложе, и то, через что он прошел… это ужасно. Я никогда не видела ничего подобного.
– Гм… а если ближе к делу?
– Простите, так неудобно вас беспокоить… Видите ли, он бездомный, это очевидно. Необыкновенно жалкий, даже для этой среды. Мне и в голову не пришло бы заподозрить в нем вашего знакомого, если бы…
– Так при чем здесь я? – Микаэль чувствовал, что начинает терять терпение.
– У него в кармане бумажка с вашим номером.
– Ну, мало ли у кого есть такая бумажка, – оборвал ее Блумквист и тут же застыдился своей бестактности.
– Понимаю вас, – продолжала женщина. – Но здесь особый случай – по крайней мере, для меня лично…
– То есть?
– Я вдруг поняла, что даже последние из нас имеют право на уважение после смерти.
– Само собой, – согласился Микаэль.
– Именно, – продолжала женщина. – И Швеция всегда была в этом отношении цивилизованной страной. Но неопознанных трупов год от года все больше, и я уже не знаю, что делать. И теперь вот еще один человек, еще одна жизнь, выброшенная на помойку…
– Все так. – Микаэль окончательно растерялся и, плохо понимая, что делает, подошел к столу с компьютером.
– Это так тяжело, понимаете… Но нам вечно чего-то не хватает… ресурсов, времени… А скорее всего, желания… Вот и теперь я не вижу в этом случае никакой перспективы.
– Почему вы так говорите?
– Потому что не обнаружила в наших базах и намека на этого мертвеца. Потому что, судя по всему, он не имел никакого веса… Он – ноль, никто, понимаете?
– Печально, – вздохнул Микаэль, листая файлы, которые в течение нескольких лет собирал для Лисбет.
– Надеюсь, что я все-таки ошибаюсь… Я только что отправила пробы на анализ. Быть может, скоро мы узнаем об этом человеке больше. Но сейчас я дома, и мне вдруг захотелось ускорить процесс… Вы живете на Бельмансгатан, ведь так? Это совсем не далеко от того места, где его нашли. Просто мне подумалось… вы ведь могли встречаться, даже разговаривать по телефону…
– Где его нашли?
– В Тантолундене. Если вы его видели… его невозможно забыть. Кожа смуглая… очень смуглая и грязная, с глубокими морщинами. Лицо, которое знало и палящее солнце, и жестокие зимние морозы… Редкая борода… На теле следы обморожений, на нескольких пальцах на руках и ногах не хватает фаланг. Мускульные связки хранят следы крайнего напряжения. Он похож на выходца из Юго-Восточной Азии и, наверное, когда-то выглядел совсем не плохо. Черты лица правильные, я бы даже сказала, благородные, это видно, несмотря ни на что… Из-за больной печени кожа имеет желтоватый оттенок. На щеках черные пятна – участки мертвой ткани. Вы, конечно, знаете, что на этой стадии определить возраст можно разве приблизительно. Около шестидесяти, как я уже сказала. И еще… организм долго находился в состоянии крайнего обезвоживания. Он довольно невысок, максимум полтора метра…
– Ни о чем не говорит, – перебил собеседницу Микаэль. – Не помню, чтобы когда-нибудь встречал такого.
Он искал сообщения от Лисбет и не находил ни одного. Похоже, на этот раз она решила обойтись без него, и эта неизвестность беспокоила Блумквиста больше всего. Он будто чувствовал, что Лисбет в большой опасности.
– Но я не закончила, – продолжала Фредрика Нюман. – Я не сказала о самом интересном – о его куртке.
– Что же в ней такого интересного?
– Она такая объемная и теплая… в такую-то жару, вы меня понимаете?
– То есть, по-вашему, он должен был броситься мне в глаза…
Блумквист выключил компьютер, выглянул в окно на Риддарфьерден и вот уже в который раз подумал о том, что Лисбет поступила мудро, сбежав отсюда.
– Тем не менее не бросился, – печально подытожила она.
– Нет… – Микаэль задумался. – Можете переслать мне снимки?
– Но… – Фредрика, в свою очередь, замялась. – Не знаю, насколько это этично…
– Отчего он умер, как вы думаете?
Блумквист все еще не мог сосредоточиться на разговоре. Мыслями он был с Лисбет, по крайней мере, отчасти.
– Первое, что приходит в голову, – алкогольное отравление; во всяком случае, он вонял спиртом, и не исключено, что успел принять что-нибудь еще… Я сделала скриниг-анализ, который охватывает больше восьмисот веществ… В ближайшие несколько дней получу результаты из лаборатории, тогда буду знать больше. Но есть и другие причины – больные органы, увеличенное сердце…
Микаэль сел на диван, глотнул из бутылки «Пилснера».
– Вы меня слышите? – раздался в трубке голос медэксперта.
Очевидно, журналист молчал слишком долго.
– Да, конечно… Извините, задумался.
– О чем?
О Лисбет, конечно.
– О том, что, это, наверное, к лучшему, что у него оказался мой номер.
– То есть? – удивилась женщина.
– Похоже, вашему бездомному было что рассказать, и этим он может заинтересовать полицию… Знаете, правоохранительные органы не в восторге от сотрудничества со мной… такое впечатление, что они меня боятся.
Фредрика Нюман хихикнула:
– Еще бы.
– …или иногда я их раздражаю.
«Иногда я сам себя раздражаю», – мысленно добавил Блумквист.
– Будем надеяться, что они все-таки заинтересуются.
– Будем.
Микаэль хотел завершить этот разговор как можно скорее и остаться наедине со своими проблемами, но у Фредрики Нюман, похоже, были на этот счет другие планы.
– Он из тех, кого стараются забыть как можно скорее, – продолжала она. – Вычеркнуть, сделать вид, что ничего не было, так?
– Именно.
– Только не для меня. У меня возникло такое чувство…
– Какое?
– Будто его тело хочет нам что-то сказать.
– Тело? Каким образом?
– Он прошел огонь и воду, прежде я не видела ничего подобного.
Она повторялась.
– Крутой парень, – усмехнулся Блумквист.
– Возможно, но я не об этом. Он был потаскан и невообразимо грязен. Он жутко вонял, и тем не менее… В нем чувствовалось благородство, понимаете? Нечто такое, что заставляло уважать его, несмотря ни на что… Он сражался, боролся…
– Старый солдат?
– Не знаю. Следов боевых ранений я, по крайней мере, не нашла.
– Тогда что? Выходец из какого-нибудь дикого племени?
– Вряд ли. Он лечился у стоматолога и, судя по всему, умел читать и писать. На левом запястье татуировка в виде колеса Сансары… Знаете, такой буддистский символ?
– Ясно.
– Что вам ясно?
– Что этот бродяга чем-то зацепил вас. Думаю, мне стоит проверить голосовую почту. Что, если он все-таки пытался со мной связаться?
– Спасибо, – отозвалась Фредрика Нюман.
Наверное, она говорила что-то еще. Блумквист не слушал, целиком уйдя в свои мысли. Когда она завершила разговор, он в задумчивости сидел на диване. С улицы доносились аплодисменты и крики ликования. Микаэль провел рукой по волосам. Прошло верных три месяца с тех пор, как он в последний раз был в парикмахерской. В конце концов, так нельзя. Пора заняться собой. Хватит работать на износ. Он должен жить и наслаждаться жизнью, как другие, и даже время от времени отвечать на звонки. К черту репортажи…
Блумквист вошел в ванную, но ее вид не улучшил ему настроения. На сушилке висело белье. Раковина пестрела пятнами засохшей зубной пасты. Он подумал о теплой куртке мертвого бродяги. В самый разгар лета это выглядело по меньшей мере странно, но сосредоточиться как следует все равно не получалось. Слишком много мыслей теснилось в голове. Микаэль взял полотенце и вытер зеркало. Потом сложил белье, достал мобильник и открыл голосовую почту.
Тридцать семь пропущенных вызовов – это невероятно. Кем надо себя возомнить, чтобы допустить такое? Пристыженный Микаэль стал открывать сообщения одно за другим. Но боже мой, что это были за люди? Одни обращались к нему с предложениями и советами и выглядели более-менее дружелюбно. Но большинство вопили как разъяренные монстры – «Что-то ты там недоговариваешь насчет мигрантов!» «Ты темнишь с мусульманами, признайся!» «Ты покрываешь евреев-финансистов»…
Микаэль будто с головой окунулся в вонючую болотную жижу. Несколько раз хотел все бросить, но продолжал слушать дальше, пока не наткнулся на нечто такое, что заметно выбивалось из общего потока агрессии и недовольства. Блумквист даже растерялся от неожиданности.
–
Интонация позывных в «уоки-токи»[7], за которыми последовала еще пара непонятных слов, похоже, на каком-то другом языке. В них отчетливо звучало отчаяние. Был ли это бездомный Фредрики Нюман? Не исключено.
Но с тем же успехом странный голос мог принадлежать кому угодно. Микаэль нажал кнопку отбоя и подумал было позвонить Малин Фруде или кому-нибудь другому, кто мог бы поднять ему настроение, но вместо этого отправил шифрованное сообщение Лисбет. В конце концов, какое для него имеет значение, что она не хочет его знать?
Он был и остается с ней связан.
На Тверской бульвар обрушился ливень. Камилла – или Кира, как она себя здесь называла, – села в лимузин с водителем и телохранителями и посмотрела на свои длинные ноги.
На ней было платье от «Диор», красные туфли на высоком каблуке от «Гуччи» и ожерелье с бриллиантом «Граф Виттельсбах», мерцавшее голубым в низком декольте. Камилла была ослепительна, и именно поэтому не спешила покидать заднее сиденье. Она предвкушала привычное удовольствие – наблюдать, как мужчины теснятся и глазеют со всех сторон, как некоторые из них застывают на месте, когда она выходит из машины. Редко кто осмеливался сделать Камилле комплимент или посмотреть в глаза.
Блистать – это она любила больше всего на свете. Но сегодня Камилла сидела, прикрыв глаза, и слушала дождь, барабанивший по капоту. Потом посмотрела сквозь тонированное стекло – ничего интересного. Жалкая кучка мужчин и женщин под зонтами. Похоже, им нет никакого дела ни до шикарного лимузина, ни до того, кто в нем приехал. Она перевела взгляд на ресторан. За стеклом веселились гости, играла музыка – скрипка и виолончель… Вот и он здесь, слава богу. Кузнецов выбежал на улицу, выпучив свиные глазки. Жалкий паяц… Стоило выйти только ради того, чтобы влепить ему пощечину.
Но до такого Кира-Камилла не могла опуститься. Она должна была оставаться во всем королевском блеске, ни единым мускулом не выдавая ни глубины падения, ни крайней степени раздраженности по поводу того, что до сих пор так и не нашла сестру. Камилла думала, это будет несложно, после того как узнала ее адрес. Но Лисбет как сквозь землю провалилась, и никакие связи в ГРУ[8], ни даже сам Галинов не помогли напасть на ее след. Там знали только о хакерских атаках на кузнецовские фабрики троллей и другие объекты и что все это могло иметь отношение к Лисбет. Но ни о том, где она, ни о других участниках акций не имели ни малейшего представления. Со всем этим давно было пора разобраться. В конце концов, она устала…
Послышался отдаленный раскат грома. Мимо проехала полицейская машина. Камилла достала зеркальце и улыбнулась себе – это всегда придавало ей силы. Потом снова перевела глаза на Кузнецова. Тот дергался, постоянно поправляя то «бабочку», то воротник. Что ж, идиот нервничает, уже неплохо. Пусть попотеет – все лучше, чем его дурацкие остроты.
– Пора… – Камилла выжидательно посмотрела на водителя Сергея, открывавшего дверцу заднего сиденья.
Телохранители тут как тут. Она медлила, пока Сергей доставал зонт. Потом поставила на асфальт ногу, ожидая реакции толпы. Но ничего не было слышно за дождем, надрывным пением струнных и гулом веселья, и Камилла решила держаться отстраненно и холодно.
Она успела увидеть, как просиял Кузнецов, как распахнул объятия, собираясь ее приветствовать, прежде, чем заметила кое-что еще, что заставило ее поежиться, словно от вдруг подступившего холода. А именно, нечто движущееся в ее сторону из-под арки справа. Камилла разглядела темную фигуру, державшую руку за пазухой пиджака. Тут бы крикнуть охрану или просто броситься на землю, но вместо этого она застыла на месте, словно нутром поняла, что малейшее неосторожное движение может стоить ей жизни.
Между тем фигура приближалась. И Камилла уже догадывалась, кто это, хотя под аркой вырисовывался лишь нечеткий контур, тень. Слишком узнаваема была эта зловещая целеустремленность. И, еще не успев сформулировать для себя этот неутешительный вывод, Камилла поняла, что пропала.
Могли ли они встретиться как-нибудь иначе, не стать врагами? Не исключено, несмотря ни на что. В конце концов, одно время кое-что их объединяло – ненависть к отцу, Александру Залаченко, и страх того, что он убьет их мать Агнету.
Сестры делили похожую на одиночную камеру комнатку в квартире на Лундагатан в Стокгольме. Все было слышно, когда отец – пьяный, пропахший спиртом и табаком – насиловал мать в спальне. В эти страшные минуты Лисбет и Камилла сидели, прижавшись друг к дружке. Какое-никакое, а утешение. За неимением лучшего, разумеется, и все-таки… Их сблизил ужас и ощущение полной незащищенности. Потом у них отобрали и это.
Когда девочкам исполнилось по двенадцать лет, Залаченко еще больше ожесточился. Когда он жил в их квартире, насиловал Агнету каждый вечер. Но и сестры тоже изменились; это чувствовалось по странному блеску, появившемуся в глазах Камиллы, и вышколенной «модельной» грации, с которой она теперь двигалась, когда выходила встречать в дверях отца.
Именно тогда все решилось. Когда битва стала смертельной, сестры взяли враждующие стороны, и пути к примирению оказались отрезаны. Особенно после того как Агнета, после избиения на кухонном полу, получила неизлечимое повреждение мозга, а Лисбет облила Залаченко «коктейлем Молотова» и смотрела, как отец заживо сгорал на переднем сиденье своего «Мерседеса».
Тогда все стало всерьез, не на жизнь, а на смерть. Прошлое превратилось в бомбу, готовую взорваться в любой момент. И теперь, когда спустя столько лет Лисбет выходила из-под темной арки на Тверском бульваре, жизнь на Лундагатан промелькнула в ее памяти с быстротой молнии в виде отдельных, сменявших друг друга сцен.
Лисбет была здесь и сейчас. Она видела перед собой просвет, куда стрелять, и не сразу осознавала свои действия. Передвигалась, как в замедленной съемке, и только когда Камилла, в черном платье и туфлях на высоком каблуке, ступила на красную ковровую дорожку, прибавила шагу, оставаясь бесплотной тенью.
В ресторане играли струнные, звенели бокалы, а снаружи все время лил дождь. Капли плясали на мокром асфальте. Мимо проехала полицейская машина. Лисбет перевела взгляд на охрану и спросила себя, когда они ее заметят, до выстрела или после? Предугадать было невозможно, тем не менее все затягивалось. Сумерки сгущались, на улицы опустился туман, и Камилла наконец привлекла к себе всеобщее внимание.
Сестра оказалась в своей стихии. О, она всегда была мастерицей немых сцен… Глаза Кузнецова загорелись, совсем как у мальчишек на школьном дворе много лет назад. Эту силу Камилла получила с рождения. Лисбет следила за каждым ее шагом, за Кузнецовым, который вдруг подтянулся и развел руки в приглашающем жесте, за столпившимися в окнах любопытными гостями.
В этот момент со стороны улицы раздался голос, которого Лисбет, можно сказать, ждала – «вон там, смотрите». Один из телохранителей, блондинистый крепыш с плоским носом, указывал на нее пальцем. Дальше ждать было нечего.
Лисбет поднесла руку к кобуре «Беретты». Сразу стало холодно внутри – совсем как в тот день, когда она метнула в отца молочный пакет с бензином. Камилла застыла в ужасе. По меньше мере три охранника уставили на Лисбет черные дула. Оставалось действовать – молниеносно и безжалостно.
Тем не менее Лисбет медлила – и сама не понимала почему. Чувствовала только, что она не только упустила свой единственный шанс, но и оказалась лицом к лицу перед целой армией врагов, и возможности отступить не оставалось.
Камилла не заметила ее колебаний. Она слышала лишь собственный крик и видела, как телохранители рванули оружие. Инстинктивно поняла, что все кончено и в любую секунду ее грудь может разорваться в клочья под градом пуль. Но атака задерживалась, и Камилла спряталась за спину Кузнецова. На какое-то время стихло все, кроме его тяжелого дыхания, а потом вдруг стало ясно, что колесо закрутилось в другую сторону.
Теперь опасности подвергалась не она, а темная фигура впереди, лица которой Камилла все еще не видела. Фигура склонила голову, занимаясь мобильником, и это была не кто иная, как ее сестра Лисбет. Ненависть обожгла Камиллу волной, запульсировала в горле. Увидеть, как Лисбет умирает в мучениях – это стоило больше, чем минута смертельного ужаса.
В общем, все складывалось лучше некуда. В то время как Камилла стояла окруженная стеной охранников в пуленепробиваемых жилетах, Лисбет одиноко мокла на тротуаре под дулами направленных на нее пистолетов. Это был миг, в котором хотелось остаться навсегда. По крайней мере, возвращаться к нему снова и снова. Лисбет была раздавлена, почти уничтожена. И Камилла крикнула, чтобы развеять последние сомнения охраны:
– Стреляйте же! Она хотела меня убить!
Секунду спустя и в самом деле прогремело нечто похожее на выстрел. Этот звук отозвался в теле Камиллы пронизывающей дрожью. Сестры она больше не видела, потому что вокруг сразу забегали люди. Но отчетливо представляла себе, как та истекает кровью на тротуаре под градом пуль.
Камилла ошиблась. То, что она приняла за выстрел, оказалось… Собственно, что это было – бомба, взрыв? У входа в ресторан творился невообразимый хаос. Как ни боялась Камилла пропустить момент гибели Лисбет, а не могла оторвать глаз от бушующего человеческого моря. Она ничего не понимала.
Виолончелисты перестали играть и с ужасом смотрели на улицу. Многие в зале зажали ладонями уши. Другие держались за сердце или просто кричали от страха, но большинство устремились к выходу. И только когда двери распахнулись и первые гости выбежали на дождь, Камилла поняла все. Никакой бомбы не было. Причиной паники стала музыка, такой сумасшедшей громкости, что она не воспринималась как звук. Вибрирующая на немыслимой частоте воздушная волна – вот что превратило праздник Кузнецова в хаос.
– Что это… что это было? – захлебываясь, кричал лысый толстяк.
Особа лет двадцати в коротком темно-синем платье рухнула на колени, прикрывая руками голову, как будто на нее обрушивалась крыша. Кузнецов, который все еще стоял рядом, пробормотал что-то невнятное, и в этот момент Камилла осознала свою ошибку. Она упустила из вида сестру! И теперь ту не догнать, сколько ни пялься на тротуар и в окрестные подворотни.
Лисбет как сквозь землю провалилась. Камилла в отчаянии оглядела мечущуюся толпу, выругалась и заревела. Ее толкнули в плечо, она упала, стукнувшись головой и локтями о тротуар. Лежа на асфальте, посреди мелькающих ног, с кровоточащими губами и пылающим от боли лбом, услышала откуда-то сверху знакомый ледяной голос: «Пришло время расплаты, сестра! Месть близко!» – но была слишком ошеломлена, чтобы отреагировать.
Когда же Камилла подняла голову и огляделась, вокруг не было ничего, кроме людской мешанины. Она крикнула куда-то в толпу: «Убейте же ее!» – уже не надеясь быть услышанной.
Владимир Кузнецов не заметил, что Кира упала на землю. Он вообще не воспринимал творившегося вокруг безумия, потому что расслышал в нем нечто такое, что напугало его больше, чем все остальное, вместе взятое. Обрывки слов, пульсирующий ритм которых заставил Кузнецова усомниться в реальности происходящего.
– Нет, нет… это не может быть правдой… – бормотал он.
Но зловещий рефрен настигал его снова и снова, как ударная волна от взрыва гранаты.
Никакая другая песня в мире не нагоняла на Кузнецова такого ужаса, как эта. В сравнении с ней все остальное было ничто – включая сорванный праздник и едва не полопавшиеся барабанные перепонки обезумевших олигархов. Теперь Кузнецов мог думать только о ней, и неудивительно. Сам факт, что эта песня прозвучала здесь и сейчас, ясно указывал на то, что кто-то «наверху» разнюхал его главную тайну.
Теперь на кону стояла его репутация. Кузнецов рисковал быть опозоренным перед всем миром, и мысль об этом наполнила его грудь таким паническим страхом, что стало трудно дышать.
Тем не менее он сумел взять себя в руки. И даже изобразил на лице нечто вроде облегчения, когда кому-то из парней удалось наконец выключить дьявольскую сирену. После чего как ни в чем не бывало объявил:
– Прошу прощения, дамы и господа. Техника – явно не то, на что сегодня можно положиться. Еще раз тысяча извинений. Праздник продолжается; обещаю не экономить ни на выпивке, ни на…
Он оглядел толпу в поисках девушек по вызову, рассчитывая, что женская красота поможет разрядить обстановку. Но немногие попавшиеся на глаза юные особы вжались в стену и выглядели до смерти напуганными. Поэтому фраза Кузнецова повисла в воздухе, оборванная на полуслове. Его голосу не хватило уверенности ее закончить, это заметили все.
Он был в растерянности и как будто даже обрадовался, когда гости стали разъезжаться, а музыканты демонстративно прошли мимо него, объявляя тем самым конец веселью. Кузнецов хотел остаться наедине со своими мыслями и страхами. Позвонить в Кремль или кому-нибудь из адвокатов, лишь ради того, чтобы услышать утешительные заверения в том, что завтра он не будет опозорен на страницах западных газет как военный преступник…
Владимира Кузнецова защищали могущественные покровители, да и сам он был достаточно крупной шишкой, чтобы совершать задуманное, не испытывая угрызений совести. Но он оказался слаб, и это лучше всего продемонстрировала песня, исполненная на его празднике.
Она вернула его в прошлое, сделала Кузнецова тем, кем он был в самом начале, – уголовником низшего ранга, лишь благодаря исключительному стечению обстоятельств оказавшемуся в одной турецкой бане с двумя депутатами Госдумы. Он развлекал их воровскими историями. Кузнецов не блистал ни талантами, ни образованием, но умел рассказывать глупые истории, и этого оказалось достаточно.
Он пил и врал с три короба. В результате обзавелся влиятельными друзьями и стал работать как вол. И вот сегодня у него сотни подчиненных, и большинство из них умнее и образованнее его самого – математики, психологи, консультанты из ФСБ и ГРУ, хакеры, компьютерщики, инженеры, специалисты по IT[10] и робототехнике. Он богат и могущественен, и при этом как будто не связан ни с информационными бюро, ни с ложью.
Он сумел спрятать концы, остаться незапятнанным и до сих пор благодарил за это свою счастливую звезду. И даже не причастность к краху биржи – которой Кузнецов, по правде сказать, гордился, – а подрывная работа в Чечне, некогда взорвавшая СМИ и приведшая к массовым протестам и скандалу в ООН, стала причиной создания этого «хита» в стиле хард-рок.
Отныне без этой песни не обходилась ни одна демонстрация, а Кузнецов каждый раз дрожал от страха услышать в ней свое имя. Накануне праздника все как будто улеглось, и жизнь почти вернулась в нормальное русло. Кузнецов снова шутил и смеялся, принимал гостей, как сегодня вечером. И не успел как следует насладиться их обществом, как вдруг опять это…
– К дьяволу их всех.
– Вы что-то сказали?
Благородного вида господин в шляпе и с тростью глядел на него будто с насмешкой. Откуда здесь взялся этот тип? Послать его подальше Кузнецов побоялся, мало ли кто мог затесаться среди гостей… Оставалось дать вежливый ответ:
– Я просто выругался, извините.
– Вам следует уделять больше внимания вопросам IT-безопасности.
«Черт бы тебя подрал, ничем другим я и не занимаюсь», – мысленно ответил на это Кузнецов, а вслух сказал:
– Это здесь ни при чем.
– Что тогда?
– Что-то… с электричеством.
Ответ, рассчитанный на идиота. Может, это короткое замыкание запустило «
Феликс обнаружился возле сцены, где разговаривал по телефону. Эта дурацкая бородка клинышком и смокинг, делавший юношу похожим на мешок с сеном, и раньше раздражали Кузнецова, а сегодня просто вывели из себя. Черт, или пройдоха не обещал ему, что все пройдет как по маслу? Кузнецов жестом велел Феликсу подойти. Тот отмахнулся, и это показалось Кузнецову слишком. Однако шеф успел остыть, пока Феликс наконец доковылял к нему неспешной походкой. Инженер выглядел совершенно беспомощным.
– Ты слышал песню? – спросил его Кузнецов.
– Да, слышал.
– Значит, кто-то из них пронюхал.
– Именно так.
– И что теперь будет?
– Не знаю.
– Думаешь, нас будут шантажировать?
Феликс молча кусал губу, и Кузнецов перевел пустой взгляд в сторону улицы.
– Думаю, нужно быть готовыми к самому худшему.
«Только не это, – мысленно возразил ему Кузнецов, – только не это…»
– Но почему?.. – Голос Владимира сорвался.
– Потому что мне только что звонил Богданов.
– Богданов?
– Да, человек Киры.
Кира, как же… Прекрасная, омерзительная Кира. Кузнецов вспомнил, что все началось с нее. Ее божественное лицо исказила ужасная гримаса, а изо рта вырвался крик: «Стреляйте!» Взгляд Киры был устремлен на темную фигуру возле стены, а потом началось это…
– И что сказал Богданов?
– Сказал, что знает, кто нас взломал.
«Что-то с электричеством», – вспомнил Владимир. Придет же такое в голову!
– То есть нас взломали?
– Очень похоже на то.
– Ты не должен был допустить этого, идиот.
– Конечно, но этот человек…
– Что за человек, черт его дери?
– Она – мастер экстра-класса.
– То есть это еще и женщина?
– Да. И деньги – не главное, что ее интересует.
– Что же в таком случае ее интересует?
– Месть.
Кузнецов зашатался, будто получил удар по голове. А когда вернулся в состояние равновесия, влепил Феликсу пощечину и пошел прочь, заглушать горе водкой и шампанским.
Лисбет выглядела спокойной, когда вернулась в свой номер в отеле, и даже как будто не особенно торопилась. Выпила бокал виски, взяла орехов из вазочки на ночном столике и собрала вещи, без нервов и спешки.
Только потом, отставив в сторону сумку, Саландер заметила, что тело ее неестественно напряжено, а взгляд ищет, что бы разбить – вазу, картину за стеклом, хрустальную люстру на потолке… Она ограничилась тем, что вошла в ванную и встала напротив зеркала, словно внимательно изучала собственное лицо, но на самом деле смотрела в никуда.
Мыслями Лисбет оставалась на Тверском бульваре, трогала оружие под пиджаком и тут же отдергивала руку. Ей казалось, это будет легко, но вышло иначе, и Лисбет впервые за это лето не знала, что делать. Она запуталась, и даже вид дома Камиллы в «Гугле» не придал ей уверенности.
Это выглядело как окруженный садами большой каменный особняк, с многочисленными террасами, статуями и бассейнами. Лисбет попыталась представить, как все это будет гореть – совсем как отец в «Мерседесе» на Лундагатан, – но и это не помогло. Некогда стройный план рухнул. Саландер понимала, что колебаться в ее положении опасно, что нерешительность делает ее уязвимой, но в результате лишь бормотала про себя что-то невнятное да пила виски.
Расплатившись через Интернет, она покинула номер. Пистолет выбросила в канализационный колодец в нескольких кварталах от отеля. Потом взяла такси, забронировала рейс на Копенгаген на один из своих фальшивых паспортов и номер в «Шератоне» – отеле совсем неподалеку от аэропорта «Шереметьево».
Утром она обнаружила в мобильнике эсэмэску от Микаэля. Он беспокоился. Лисбет вспомнила его лицо в объективе камеры на Фискаргатан и решила заглянуть в его компьютер. Она и сама толком не знала зачем. Быть может, просто из потребности задать мыслям другое направление.
Саландер села за стол. Спустя некоторое время обнаружила пару зашифрованных документов, очевидно, важных для него. Файлы содержали множество отсылок и намеков, понятных только ей. Похоже, Блумквист хотел, чтобы Лисбет с ними ознакомилась. Покопавшись еще немного в его сервере, наткнулась на длинную статью о крахе биржи и фабрике троллей. Кое в чем Микаэль разобрался, но далеко не во всем. Перечитав репортаж дважды, Лисбет добавила к тексту пару абзацев и прикрепила файл с документами и электронными адресами. У нее не хватило сил подстраиваться под стиль Блумквиста. Кроме того, от усталости она не заметила, что неправильно записала по-шведски фамилию Кузнецова. Саландер вышла из системы и легла на кровать, не потрудившись снять ни костюм, ни туфли.
Ей снился отец в языках бушующего пламени. Он упрекал Лисбет в слабости и доказывал, что против Камиллы у нее нет ни малейшего шанса.
В воскресенье Микаэль проснулся в шесть утра – от жары, как ему показалось. Было душно, как перед грозой. Простыня и наволочка промокли насквозь.
В голове звенело. Блумквист уже задался вопросом, не заболел ли он, но потом вспомнил, как пил вчера вечером. Выругался, закрылся одеялом с головой и попытался снова уснуть.
Спустя пару минут ему вздумалось проверить, нет ли в мобильнике сообщений от Саландер. Не обнаружив, как и следовало ожидать, ничего подобного, Блумквист снова выругался, на этот раз в адрес Лисбет, понял, что успокоиться будет не так просто, и сел в кровати.
Бросил взгляд на груду недочитанных книг на ночном столике, но потом решил, что надо дописать статью. В результате вышел на кухню и сделал себе капучино. Потом просмотрел свежие газеты, ответил на несколько мейлов, немного прибрался в квартире и пошел в ванную.
В половине десятого поступило сообщение от Софи Мелкер – молодой сотрудницы «Миллениума», не так давно переехавшей в их квартал с мужем и двумя сыновьями. Софи хотела обсудить заголовок репортажа, на что Блумквист совсем не был настроен. Вместо этого он предложил встретиться в кафе-баре на Санкт-Паульсгатан через полчаса и получил смайлик с выставленным вверх большим пальцем.
Микаэль терпеть не мог смайлики. Он полагал, что человеческого языка вполне достаточно для выражения любой мысли. При этом не хотел выглядеть ретроградом, поэтому собирался послать в ответ веселую рожицу, но в результате кликнул на красное сердце и задумался. Сердце – это могло быть неправильно истолковано. Почти признание в любви, хотя… Какая, к черту, любовь? Сегодня все это значит не так много – объятия, поцелуйчики, привет-привет… Успокоившись, Блумквист принял душ, побрился и надел джинсы и голубую рубашку.
Он вышел в город, под безоблачное голубое небо. По каменной лестнице спустился на Хорнсгатан, свернул на площадь Мариаторгет и огляделся. Удивительно, но Блумквист не видел вокруг никаких следов вчерашнего праздника. На гравийных дорожках не валялось ни единого окурка. Мусорные корзины были пусты, а чуть в стороне, слева, девушка в оранжевом жилете с шестом в руке выбирала из травы бумажки и мусор. Микаэль направился мимо нее к статуе Тора.
Он проходил здесь каждый день, даже несколько раз в день, но никогда не задумывался о том, кого это изобразил скульптор. Микаэля это просто не заботило, как и все то, что постоянно находится у нас перед глазами. Спроси его об этом кто-нибудь, возможно, Блумквист назвал бы святого Георгия. Тем не менее это был Тор, убивающий Змея Мидгарда[11].
Микаэль вообще никогда не обращал внимание на статуи и не читал табличек на постаментах. Вот и теперь глядел мимо Тора в сторону детской площадки, где отец со скучающим видом раскачивал качели, на которых сидел его сын. Народ загорал, развалившись кто на скамейках, кто на траве, – обычное воскресное утро. На какое-то мгновение картина показалась Микаэлю неполной. В ней будто недоставало какой-то детали. Блумквист встряхнулся, прогоняя наваждение, и ускорил шаг.
Только на Санкт-Паульсгатан он понял, в чем дело. На площади не хватало одной фигуры, еще неделю назад неподвижно, словно медитирующий буддистский монах, сидевшей на куске картона возле статуи. Этот мужчина в объемной голубой куртке и с обветренным морщинистым лицом давно стал для Блумквиста частью городского пейзажа, и именно поэтому до сих пор оставался незамеченным. Исчезнув из действительности, он всплыл из глубин подсознания, постепенно, деталь за деталью, воскрешавшего его облик. Микаэль уже припоминал черные пятна на щеках, потрескавшиеся губы и спокойные, полные достоинства черты, так не соответствующие его жалкому положению. Как можно было его забыть? Ответа на этот вопрос Блумквист не знал.
Были времена, когда каждый нищий смотрелся как открытая рана на теле города. Теперь же и пятидесяти метров невозможно было пройти, не встретив какого-нибудь бедолагу, клянчащего пару крон. Они были везде – мужчины и женщины, – на тротуарах и у дверей магазинов, на помойках, площадях, в переходах метро… Обездоленный Стокгольм вырос, и люди сами не заметили, как смирились с этим. Такова горькая правда.
Нищих стало больше, когда стокгольмцы перестали иметь при себе большие наличные деньги и, подобно жителям других больших городов, научились отворачивать глаза. Да и сам Микаэль больше не чувствовал вины, повстречав попрошайку. Скорее, что-то вроде меланхолии, связанной даже не с конкретным человеком, а с внезапным осознанием быстротечности времени и переменчивости жизни, протекающей где-то мимо нас и совершенно без нашего участия.
Вход в кафе-бар загораживал неловко припарковавшийся грузовик, а внутри, как всегда, было слишком людно. Микаэль этого не любил, тем не менее вежливо поздоровался, заказал двойной эспрессо и тост с лисичками, сел к окну, выходящему на Санкт-Паульсгатан, и погрузился в свои мысли.
Вскоре он почувствовал на своем плече чью-то руку. Это была Софи – в зеленом платье, с распущенными волосами и улыбкой на губах. Она заказала чай с молоком и бутылку «Перрье». Затем поднесла к лицу Блумквиста мобильник.
– Это флирт или забота о подчиненных?
Увидев на дисплее смайлик в виде красного сердечка, Микаэль покачал головой.
– Просто мои неуклюжие пальцы.
– Ответ неверный.
– Тогда – забота о подчиненных, распоряжение Эрики.
– Опять неверно, но уже лучше.
– Как семья?
– Матери семейства каникулы всегда кажутся слишком длинными. Дети все время требуют развлечений.
– Как давно вы здесь живете?
– Уже пять месяцев, а ты?
– Сотни лет.
Она рассмеялась.
– Очень давно, я имел в виду. Когда живешь так долго в одном месте, многое перестаешь замечать. Просто передвигаешься по городу, как лунатик.
– Ты имеешь в виду себя?
– Конечно. У вас, новоселов, взгляд более цепкий.
– Возможно.
– Не помнишь нищего с Мариаторгет, в такой объемной голубой куртке? У него еще было черное пятно на лице…
Софи грустно улыбнулась.
– Как же, прекрасно помню.
– Почему ты так говоришь?
– Потому что его трудно забыть.
– У меня это получилось.
Взгляд Софи сделался удивленным.
– Что ты имеешь в виду?
– Я видел его десятки раз и ни разу не заметил. И только после смерти он стал для меня существовать.
– Так он умер?
– Да, вчера мне звонила врач судмедэкспертизы.
– С какой стати?
– Надеялась, что я помогу с опознанием. У него в кармане обнаружилась бумажка с моим номером.
– И ты помог?
Микаэль вздохнул.
– Нет.
– Но он, похоже, заинтересовал тебя, этот бедняга.
– Возможно.
Софи отпила чая. Некоторое время оба молчали.
– Он напал на Катрин Линдос неделю тому назад.
– Правда?
– Вел себя как безумный. Я стояла в сторонке, на Сведенборгсгатан.
– Что ему от нее было нужно?
Софи пожала плечами.
– Наверное, видел ее по телевизору.
Катрин Линдос время от времени мелькала на телеэкране. Она была журналистом консервативного толка и принимала участие в дебатах о законах и правопорядке, дисциплине и школьном образовании. Миловидная, подтянутая женщина, всегда элегантно одетая и с простой прической. Микаэль находил ее образ слишком строгим и лишенным фантазии. Время от времени она критиковала его в «Свенска дагбладет».
– Так как он себя вел? – спросил Блумквист.
– Вцепился ей в рукав и кричал.
– Что кричал?
– Не помню. Но при этом он размахивал какой-то веткой или палкой. Катрин после этого долго не могла успокоиться. Я помогала ей вывести пятно с пиджака.
– Должно быть, оно сильно ее расстроило.
Микаэль произнес это без тени иронии, но Софи все равно не поверила.
– Она никогда не нравилась тебе, ведь так?
– Ну, почему… С ней всё в порядке. Разве что слишком правый уклон, на мой вкус, и вообще…
– Фрёкен Совершенство, ты хотел сказать?
– Этого я не говорил.
– Но подумал. Знал бы ты, сколько грязи выливают на нее в Сети… Этакая фифа из высшего общества, которая только и знает, что прогуливаться по Лунсбергу да задирать нос перед простыми людьми… Кому придет в голову поинтересоваться, каково ей приходится на самом деле?
– О… только не мне.
Тут Софи разозлилась не на шутку – Микаэль так и не понял, из-за чего.
– Ну, так я тебе расскажу…
– Сделай одолжение.
– Катрин выросла в Гётеборге, в семье наркоманов. Героин, ЛСД – ее родители не слезали с иглы… представляешь, что творилось у них дома? И эта… классическая манера – часть ее борьбы, понимаешь? Она – борец. Бунтарь, в своем роде.
– Интересно.
– Я знаю, ты считаешь Катрин слишком консервативной, но… весь этот нью-эйдж, все эти хиппи давно ей поперек горла. Она положила все силы на борьбу с дерьмом, в котором выросла, и, как личность, гораздо интересней, чем кажется многим.
– Вы подруги?
– Мы подруги.
– Спасибо, Софи. Я попробую взглянуть на Катрин другими глазами.
– Что-то не верится.
Софи рассмеялась, словно пытаясь обратить бестактность в шутку, а потом спросила Блумквиста, как продвигается его репортаж. Он ответил, что поздравлять пока не с чем. Похоже, дело застопорилось в русском направлении.
– И что же твои надежные источники?
– Источники ничего не понимают, я – тем более.
– Тогда, может, имеет смысл съездить в Санкт-Петербург? Навести на месте справки об этой фабрике троллей, как она там теперь называется…
– «Нью-Эйдженси-Хаус», – подсказал Блумквист.
– «Нью-Эйдженси-Хаус»… что-то вроде штаб-квартиры?
– За закрытыми дверями, насколько я понимаю.
– Микаэль Блумквист – известный пессимист.
Он и сам все понимал, но уж больно не хотелось ехать в Петербург. Город и без него кишел журналистами, и никто из них понятия не имел, кто стоит за фабрикой троллей и насколько в этом деле замешаны правительство и секретные службы. Блумквист устал. От новостей в целом и событий в мире политики, развивающихся в самом нежелательном направлении. Поэтому допил кофе и спросил Софи, что там с ее репортажем.
Она хотела написать об антисемитском подтексте дезинформационных кампаний. В самой постановке проблемы не было ничего нового. Тролли всех мастей только тем и занимались, что намекали на еврейский заговор и его след, в том числе и в обрушении биржи. Тема исследовалась и анализировалась бесчисленное количество раз, и все-таки Софи сумела выбрать неожиданный ракурс.
Она задалась целью показать, как это все повлияло на жизнь простых людей. Учителей, врачей, школьников, нередко забывавших в суете повседневности о своих еврейских корнях. Микаэль одобрил – «действуй», дал несколько советов, расспросил кое о чем. Они поговорили о популистах, экстремистах и ненависти, пронизывающей общество. Блумквист рассказал об идиотах, оставляющих сообщения на его автоответчике. Потом обнял Софи, попросил у нее прощения, сам толком не зная за что, и отправился домой переодеваться для пробежки.
Утром Кире сообщили, что с ней хочет поговорить шеф команды хакеров Юрий Богданов. Все произошло в особняке на Рублевке, к западу от Москвы. Кира лежала в постели и велела подождать. Потом швырнула массажной щеткой в домработницу Катю и с головой накрылась одеялом.
Это была ночь в аду. Дьявольская сирена эхом отдавалась в ушах, перед глазами стоял темный силуэт сестры. И толчок в плечо, поваливший Киру на тротуар, словно застрял в теле.
Когда же это наконец закончится? Кира сама сделала свою жизнь и многого достигла. Но прошлое возвращалось, и каждый раз в новом образе. Кире выпало безрадостное детство, тем не менее в нем были моменты, которые она любила вспоминать. Теперь у нее хотели отнять и это.
С ранних лет она мечтала вырваться из каморки на Лундагатан. Нищета и убожество не для нее, она заслуживала лучшего и рано поняла это. Как-то раз, прогуливаясь по универмагу NK в Юргордене, увидела женщину в мехах и брюках с узорами – смеющуюся, счастливую и невообразимо красивую. Кира приблизилась, встала рядом с ней. Это было как ветерок из другого мира. Потом появилась подруга женщины, такая же элегантная, поцеловала ее в щеку и с удивлением посмотрела на Киру.
– Это твоя дочь?
Дама печально улыбнулась:
–
Этих слов Камилла-Кира не поняла, но почему-то почувствовала себя польщенной. Удаляясь, она услышала еще одну брошенную ей в спину фразу:
– Какая милая девочка. Если б только мать могла одеть ее лучше…
Кира перевела взгляд на Агнету – уже тогда она называла мать только по имени. Та стояла в стороне и разглядывала с Лисбет рождественские открытки. Разница бросилась в глаза, и это было подобно предательскому удару. Какой безобразной и жалкой показалась ей в этот момент Агнета… Кира вспыхнула от обиды. В этот момент она поняла, что судьба сыграла с ней злую шутку, забросив не в ту семью.
И это был не единственный случай, когда Киру словно приподнимали над землей, а потом с высоты бросали в грязь. Ее называли маленькой принцессой, но восхищенные возгласы были полны сочувствия.
И тогда Кира стала воровать. Так, по мелочи – горстка монет, пара купюр из кошелька, старая бабушкина брошь, русская ваза на полке… ей приписывали гораздо больше. Вообще, с тех самых пор у девочки возникло чувство, будто мать и сестра сговорились против нее.
Так она становилась чужой в собственном доме, будто содержалась там под надзором, как преступница. И даже Зала обращался с ней как с провинившейся дворняжкой.
Хотелось бежать, но куда? Один за другим просачивались в ее жизнь робкие лучики света. Вероятно, ложного, и все же на него можно было идти. На глаза все чаще попадались разные интересные вещи – то золотые наручные часы, то свернутые рулоном купюры в кармане брюк. Постепенно Кира стала понимать, что Зала – это не только насилие и страх. Что он излучает силу, которую она почувствовала лишь теперь.
Наконец настал день, когда и он разглядел дочь. Теперь Зала все чаще останавливал на девочке взгляд, иногда даже улыбался, и это было по-своему приятно. Кира сразу заметила, что улыбка у отца особенная. В такие моменты девочка оказывалась словно в лучах софитов. И тогда она перестала бояться Залу. Ей стало даже казаться, будто именно он должен забрать ее отсюда в лучший, богатый мир.
Однажды, когда Агнета и Лисбет куда-то ушли, отец сидел на полу на кухне и пил водку. Кире было лет одиннадцать-двенадцать. Она подошла к нему, он погладил ее по волосам. Потом налил ей в стакан «отвертки» – смесь водки и сока – и стал рассказывать о детском доме в Свердловске, где его били каждый день. И о том, как научился потом давать сдачи, как стал богатым и могущественным, заслужив тем самым уважение всего мира.
Это было как сказка. Кира слушала, зачарованная. Зала приложил палец к губам – «тсс… тайна – никому…» И тогда она не выдержала и выложила ему все про Лисбет и Агнету.
– Они тебе завидуют, – объяснил отец. – Люди всегда завидуют таким, как мы.
А потом пообещал, что с этого дня все изменится, и сестра с матерью будут ее уважать. И все действительно изменилось.
Зала стал ее окном в большой мир. Кира полюбила его, и не только как спасителя. Теперь ни широкоплечие мужчины в серых плащах, ни даже заявившиеся однажды в квартиру полицейские – ничто не могло ее больше напугать.
Кира сделала его нежным и заботливым – и не сразу поняла, какую цену заплатила. Быть может, она обманывала себя, но, так или иначе, вспоминала те дни как лучшее, что в то время выпало на ее долю.
Постепенно Кира привыкла и стала чувствовать себя счастливой. Теперь она ждала его и радовалась каждому его визиту, деньгам и подаркам. Она стояла на пороге новой, счастливой жизни, когда вдруг появилась Лисбет и отняла у нее все. С тех пор Кира возненавидела сестру всеми силами своей души, и эта ненависть стала главным в ее жизни. Она выжидала момент для ответного удара и не собиралась медлить только потому, что сестра оказалась почему-то на шаг впереди.
Сквозь жалюзи в комнату просачивались лучи солнца – такого ослепительного после ночного дождя. Из сада доносился стрекот газонокосилки и отдаленные голоса. Кира прикрыла глаза. Вспомнила сон, в котором снова была в квартире на Лундагатан и слышала зловещий звук приближающихся шагов за дверью. Сжала в кулак правую руку и лягнула пышное одеяло.
Она ударит первой.
Юрий Богданов ждал вот уже почти час. Он сидел с ноутбуком на коленях и только теперь поднял голову в сторону террасы и раскинувшегося за ней сада. Главный хакер явился с тревожными новостями. Для себя он не ожидал ничего, кроме напряженной работы, но ее-то как раз не боялся. Потому что был хорошо мотивирован и сумел мобилизовать всю свою сеть.
Зазвонил мобильник – снова он, глупый, истеричный Кузнецов. Юрий отклонил вызов.
Часы показывали десять минут двенадцатого, садовники только что ушли на обед. Время шло. Богданов посмотрел на свои ботинки.
Он был богат. Носил сшитые на заказ костюмы и дорогие часы, но в душе оставался все тем же маленьким бродяжкой с улицы. Беспризорное детство наложило неизгладимый отпечаток и до сих пор проступало в каждом его взгляде и движении.
Богданов был высок и худощав. Его угловатое лицо украшали шрамы, а руки – любительские татуировки. И хотя Кира по-прежнему не желала видеть его в салонах, он гордился тем, что остается для нее незаменимым человеком. Вот и теперь приосанился, заслышав стук каблуков по мраморному полу. Кира появилась перед ним красивая, как всегда, в голубом костюме и красной блузе, застегнутой под самым подбородком. Опустилась в кресло.
– Что у тебя?
– У нас… – поправил Богданов. – Проблемы.
– Выкладывай.
– Женщина…
– Лисбет Саландер.
– Точно не установлено, но, судя по уровню хакерской атаки…
– Она.
– Кузнецов сошел с ума со своими IT-системами. Он перепроверил все несколько раз – такое просто невозможно.
– Тем не менее.
– Мы до сих пор не понимаем, как у нее это получилось. Хотя внешне все выглядит не так сложно. Она подсоединилась к «Спотифай»[13] и динамикам и поставила известную песню.
– Видел бы ты, что там творилось…
– Там был эквалайзер, к сожалению, цифровой и параметрический, и подсоединен к вай-фай-системе…
– Ты можешь говорить понятней?
– Эквалайзер настраивает звук, регулирует высокие и низкие частоты. Саландер подключилась к нему. Самое неприятное, что этот диапазон воздействует на сердце. Поэтому многие хватались за грудь и не сразу поняли, что все дело в звуке.
– Да уж… Конец света.
– Она хотела послать нам сообщение. Песня называется «
– Эти рыжие шлюхи?
– Именно.
Богданов прокашлялся. Он был поклонником «Пусси страйк».
– Продолжай.
– Поводом для ее создания послужили первые сообщения об убийствах гомосексуалистов в Чечне, но адресована она не убийцам и даже не госаппарату… речь идет о главном режиссере кампании ненависти, которая за некоторое время до того развернулась в социальных СМИ.
– То есть о Кузнецове?
– Точно. Вот только…
– Об этом никто не знал, – закончила Кира его фразу. – По крайней мере, не должен был… Как, в таком случае, узнала Саландер?
– Посмотрим, как будет развиваться ситуация, а пока надо успокоить всех причастных. Кузнецов в шоке.
– Но почему? Он впервые столкнулся с шантажистами?
– Нет, но в Чечне действительно получился перебор… Говорят, людей хоронили заживо.
– Его проблемы.
– Разумеется, но вот что меня беспокоит…
– Выкладывай.
– Саландер преследует не только Кузнецова, и даже не его в первую очередь. Я не исключаю даже, что ей известно и о нашем участии в информационных кампаниях… Она ведь хочет тебе отомстить, так?
– Ее давно следовало убить.
– Есть еще кое-что…
– Что?
И тут Богданов понял, что должен был начать разговор с того, что собирался сообщить только сейчас.
– Вчера, после того как тебя толкнули, она тоже упала. Потеряла равновесие и рухнула лицом вперед – так, по крайней мере, это выглядело со стороны… Потом ползком пробралась к твоему лимузину и приложила руку поверх заднего колеса, вот так… – Богданов сделал движение, выставив вперед ладонь. – Сначала я подумал, что она ищет опору, чтобы подняться, но потом, когда как следует пересмотрел материалы камер наблюдения… Она действительно кое-что прицепила. Вот это.
Богданов вытащил из кармана маленькую прямоугольную коробочку.
– Что это?
– Передатчик GPS.
– То есть теперь она знает, где я живу? – Камилла в задумчивости прикусила губу и ощутила во рту привкус железа или крови.
– Я боюсь, – сказал Богданов.
– Идиоты, – пробормотала она.
– Мы приняли все меры предосторожности, – продолжал Богданов, возвысив голос. – Усилили наблюдение, прежде всего за IT-системами, конечно…
– То есть заняли оборонительную позицию, я правильно понимаю?
– Нет, нет… я всего лишь перечислил, что сделано.
– Так найдите ее.
Он вздохнул.
– Это не так просто, к сожалению. Мы проверили камеры наблюдения в окрестных кварталах – ничего. Ее не удается отследить ни через мобильник, ни через компьютеры.
– Проверьте отели. Пошлите запросы, переверните все вверх дном.
– Мы работаем. Уверен, что рано или поздно результаты будут.
– Ты недооцениваешь эту ведьму.
– Неправда. Тем не менее она упустила свой шанс, и все повернулось в нашу пользу.
– Как ты можешь говорить такое, когда она знает, где я живу?
Богданов замялся, очевидно, подбирая слова.
– Но… она ведь хотела тебя убить, разве ты сама об этом не говорила?
– Я была в этом уверена. А теперь мне кажется, что она замышляет кое-что пострашней.
– Что может быть страшнее? Хотя… думаю, ты ошибаешься.
– То есть? – не поняла Камилла.
– Похоже, она и в самом деле хотела пристрелить тебя. Другого смысла в этой атаке я просто не вижу. Но в результате лишь нагнала страху на Кузнецова, и только.
– Ты хочешь сказать…
Камилла посмотрела через окно и спросила себя, куда подевались садовые рабочие.
– Я хочу сказать, что она не выдержала, сорвалась. Что она не такая сильная, как кажется.
– Хоть одна хорошая новость.
– Я просто уверен в этом. Другого объяснения здесь быть не может.
– Но у нее есть друзья, защитники…
– Только ее любовницы.
– И Калле Блумквист. Прежде всего, у нее есть Блумквист.
В половине восьмого вечера Микаэль сидел в ресторане «Гондола», что неподалеку от Шлюза, в компании Драгана Армански, владельца охранного бюро «Милтон секьюрити». Ноги болели после пробежки в Остравикене. Блумквист уже не раз успел пожалеть, что согласился на эту встречу. Так ему наскучили эти вечные разговоры об упущенных возможностях, Востоке, Западе, что даже анекдот про лошадь, угодившую на вечеринку в Юргордене, не сумел спасти положения.
– И тогда эти идиоты спустили в бассейн рояль, представляешь?
Микаэль не мог взять в толк, какое отношение это имеет к лошади, но слушал не перебивая. За одним из соседних столиков устроилась группа коллег из «Дагенс нюхетер», среди них Миа Седерлунд, с которой у Микаэля был опыт неудачного сотрудничества. Тут же неподалеку мелькал драматический актер Мортен Нюстрём, не с лучшей стороны упомянутый в репортажах «Миллениума» о злоупотреблениях властью в театральном мире. Ни у кого из них не было особых причин любить Микаэля, который молча пил вино, глядел в стол и думал о Лисбет.
Лисбет – вот единственное, что связывало его с Драганом. Несколько лет назад она устроилась к нему в агентство, что, собственно, было частью проекта по ее социализации. И Драган оставался единственным, с кем она сработалась. Сотрудничество получилось на редкость удачным. Похоже, одно время Армански даже был влюблен в Лисбет, хотя даже ему так и не удалось раскусить ее, что неудивительно.
– Рояль… представляешь? – продолжал Армански.
– Звучит безумно, – согласился Микаэль. – То есть о переезде Лисбет ты ничего не знаешь?
Драгану было не так легко сменить тему. Он даже немного обиделся, что история лошади так и не увлекла Микаэля. Все-таки рояль, в бассейне… Такое могло заставить любую рок-звезду кусать локти от зависти. Армански посерьезнел.
– Я действительно не должен был об этом говорить.
Микаэль, решив, что это хорошее начало, перегнулся через стол.
Лисбет проснулась в полдень. Приняла душ, села за ноутбук и обнаружила шифрованное сообщение от Чумы – приятеля по «Республике хакеров». Всего один короткий вопрос, но здесь было отчего смутиться.
«Все полетело к чертям», – мысленно ответила ему Лисбет, но написала другое:
Лисбет сидела в номере копенгагенского отеля. Самым правильным сейчас было бы выйти на улицу и обо всем забыть.
«Пока, Чума», – подумала она.
«Это тебя не касается», – прошептала она.
Шаги, шепот отца, свои колебания, неспособность понять… Сестру, которая поднималась с кровати и исчезала в соседней комнате вместе с Залой.
Лисбет захотелось швырнуть ноутбук в стенку.
«Заткнись», – подумала Лисбет.
Чума молчал. Ответ появился спустя несколько минут:
Стоящий человек – вот что это значило.
Лисбет выключила ноутбук и поднялась, чтобы переодеться. Но в следующий момент решила оставить черный костюм, несмотря на пятно на правом рукаве и полную потерю формы после вчерашнего дождя и других приключений. В конце концов, она в нем так хорошо выспалась… Саландер решила не краситься и вообще оставить все как есть. Провела рукой по волосам, вышла из номера и спустилась в лифте на первый этаж выпить пива в баре.
За окнами расстилалась Кунгенс-Нюторв, а на небе, похоже, собирались темные тучи. Но Лисбет не видела ничего этого. Мыслями она все еще была на Тверском бульваре и тянулась рукой к «Беретте» под пиджаком.
Время от времени эти воспоминания прерывались сценами из детства, пока голос над ухом не вернул ее к действительности тем же, что у Чумы, вопросом:
– Как жизнь?
Лисбет почувствовала раздражение и даже не подняла головы. Новое сообщение от Микаэля – вот и все, что она видела в этот момент.
Драган Армански перегнулся через стол и взял доверительный тон:
– Она звонила мне весной, просила переговорить с кем-нибудь из жилищного кооператива насчет установки камер наблюдения возле подъезда на Фискаргатан. Мне понравилась эта идея.
– То есть ты позаботился о том, чтобы это было сделано?
– Там не все так просто, Микаэль. Требуется разрешение муниципалитета и куча всего другого. Но на этот раз все получилось быстрее. Я подключил Бублански, и он составил рапорт.
– Честь ему и хвала.
– Нам обоим пришлось постараться. Зато уже в начале июля двое парней смогли установить пару дистанционно управляемых «Нетгиэр». Тщательно зашифрованных; объяснять почему, думаю, излишне. Никто, кроме нас, не должен был видеть эти материалы, и я строго-настрого приказал своей команде из центра наблюдения не спускать глаз с мониторов. Я очень беспокоился за Лисбет. Боялся, что они до нее доберутся.
– Все мы этого боялись.
– Тем не менее я не рассчитывал, что это случится так быстро, – продолжал Армански. – Уже спустя шесть дней в половине второго ночи дежурный оператор Стене Гранлунд услышал в динамике звук мотоциклетного мотора. И только он собрался развернуть камеру, как его кто-то опередил.
– Интересно.
– Еще бы. Но у Стене не было времени гадать, что да как… В общем, двое в кожаных куртках, люди из «Свавельшё МК».
– Черт…
– Именно! Адрес Лисбет уже не был тайной. А «Свавельшё» редко когда приходит с булочками и кофе.
– Только не в этот раз.
– И все-таки парни обернулись, когда заметили камеры. Мы тут же связались с полицией, и она их опознала. Одного звали Ковик… да, Петер Ковик, насколько я помню. Но проблема даже не в этом. Я тут же позвонил Лисбет, предложил встретиться, и она пошла на это, хотя и неохотно. Заявилась ко мне в офис и выглядела… как бы это сказать… В общем, не девушка, а мечта свекрови.
Блумквист рассмеялся.
– Ты явно перебарщиваешь.
– Переборщила она. Короткая стрижка, никаких пирсингов… И я… черт, мне так не хватало ее прежней… я даже не нашел в себе силы накричать на нее. Потому что понимал, что это она хакнула наши камеры. Только попросил ее быть осторожней. «Они охотятся за тобой», – сказал я. «Они всегда охотились за мной», – ответила Лисбет. И тогда я не выдержал, зашипел, что она должна искать помощи, что иначе они убьют ее… И тут произошло нечто, что по-настоящему меня напугало.
– Что же?
Лисбет ответила, глядя в пол: «Не раньше, чем я сделаю первый шаг».
– Что она имела в виду?
– Я и сам ломал голову над этим вопросом, пока не вспомнил историю с ее отцом.
– Он-то здесь при чем?
– Потому что тогда она выбрала нападение в качестве защиты, и на этот раз решила сделать то же самое – ударить первой. Я заглянул ей в глаза – и то, как она выглядит, потеряло для меня всякое значение… Она была напугана, Микаэль. Глаза были черные, без блеска.
– Думаю, ты преувеличиваешь. Лисбет не идет на риск без необходимости. Чего-чего, а расчетливости ей не занимать.
– Да, она расчетлива… до безумия.
Микаэль вспомнил, что Лисбет говорила ему в ресторане «Кварнен», – что отныне она не крыса, а кошка.
– И все-таки, что произошло? – спросил он Армански.
– Ничего. Она исчезла, и с тех пор я про нее не слышал. Только ждал, что с минуты на минуту клуб «Свавельшё» взлетит на воздух или ее сестра сгорит в машине в Москве.
– Камилла под защитой русской мафии. Лисбет не сумасшедшая, чтобы воевать с ними.
– Ты сам-то в это веришь?
– Неважно. Я знаю только, что Лисбет никогда…
Блумквист запнулся.
– Что? – ехидно переспросил Армански.
– Ничего.
Журналист прикусил губу. Он чувствовал себя глупо.
– Это не закончится так просто, Микаэль. Ни одна из них не успокоится, пока другая не умрет.
– Ты знаешь, что говоришь, – заметил Блумквист.
– Ты думаешь?
– Уверен.
С этими словами он достал мобильник и послал Лисбет эсэмэску. К удивлению Микаэля, ответ пришел тут же:
Говоря об отпуске, Лисбет, конечно, преувеличивала. С другой стороны, ее представление об удовольствии всегда было связано с болью. С тем моментом, когда боль отпускает, по крайней мере. И сейчас, попивая пиво в баре отеля «Англетер», она чувствовала невероятное облегчение. Как будто тяжкая ноша свалилась с плеч, и Лисбет вдруг поняла, в каком напряжении прожила это лето и до какого безумия чуть не довела ее гонка за сестрой.
Не что чтобы Лисбет совсем расслабилась или ее перестали тревожить призраки детства. Просто она вдруг посмотрела на себя со стороны, и увиденное не только нагнало на нее тоску, но и каким-то образом освободило.
– Как жизнь?
Снова этот вопрос, на этот раз по-английски. Обернувшись, Лисбет увидела незнакомую молодую женщину.
– Почему вы спрашиваете?
На вид ей было около тридцати; внимательные, чуть раскосые глаза, черные вьющиеся волосы, джинсы, темно-синяя блуза, туфли на высоком каблуке. Незнакомка излучала уверенность в себе, в то же время как будто просила о чем-то. На ее правой руке была повязка.
– Я не знаю, – ответила она на вопрос Лисбет. – Просто люди иногда спрашивают друг друга об этом.
– У меня всё в порядке.
– Но вы выглядите, как будто у вас что-то случилось.
Сколько раз Лисбет приходилось это слышать! Что она выглядит слишком кисло, озлобленно или так, будто что-то стряслось… Обычно такие замечания приводили Саландер в бешенство, но на этот раз она не вспылила, сама не зная почему.
– Случилось, – почти шепотом подтвердила она.
– Но сейчас как будто стало легче?
– Стало по-другому, во всяком случае.
– Меня зовут Паулина, и со мной тоже кое-что случилось.
Паулина Мюллер была уверена, что женщина по крайней мере захочет познакомиться с ней, но та даже не кивнула. С другой стороны, она не оттолкнула ее. Походка – вот что привлекло в ней внимание Паулины. Женщина передвигалась так, словно ей было наплевать на весь мир, и в этом было что-то настолько притягательное, что Паулине подумалось, что и она, наверное, могла бы ходить так, если б отступился Томас.
Жизнь разрушалась так медленно и постепенно, что Паулина не заметила, как подошла к самому краю. Лишь переехав в Копенгаген, она осознала, насколько далеко все зашло. И вот теперь эта незнакомка углубила ощущение краха. Она излучала абсолютную независимость, и это, казалось, было неотделимо от нее. Паулина острее чувствовала собственную несвободу лишь оттого, что стояла рядом с ней.
– В городе живете?
– Нет, – ответила женщина.
– А мы только что переехали из Мюнхена. Мой муж – менеджер фармацевтической компании «Англер» по Скандинавии, – с неожиданной для себя гордостью пояснила Паулина.
– Вот как.
– Но вчера я ушла от него.
– Вот как.
– Я была журналисткой, работала в естественно-научном журнале «Гео»… вы знаете, наверное. Но я уволилась, после того как мы сюда переехали.
– Вот как.
– Я писала в основном на медицинские темы.
– Здорово, – равнодушно заметила женщина.
– И мне нравилось, – продолжала Паулина. – Но потом муж получил работу, и все изменилось. Теперь я фрилансер.
Паулина говорила и говорила, выслушивая в ответ односложные реплики, пока наконец женщина не спросила, что она будет пить. И, когда Паулина ответила, что ей все равно, заказала виски, «Талламор Дью», и даже улыбнулась – по крайней мере, сделала попытку.
Черный костюм незнакомки нуждался в чистке, а белой рубашки, похоже, давно не касался утюг. На ее лице не было и следов косметики. Судя по темным кругам вокруг глаз, женщина не высыпалась вот уже много ночей. Тем не менее взгляд ее излучал уверенность и силу. Паулине стало не по себе, и она принялась шутить и смеяться.
Получилось плохо. Правда, женщина придвинулась ближе. Паулина заметила, что понравилась ей, поэтому опасливо покосилась на окно, словно ожидала, что из-за угла вот-вот появится Томас. И тогда женщина предложила допить у нее в номере.
Паулина категорически отказалась, ее муж точно бы этого не одобрил. Но потом они поцеловались, и все-таки поднялись в номер, и любили друг друга. Паулина не помнила никого, в ком было бы столько ненависти и нежности одновременно. Когда Паулина рассказала ей о Томасе, женщина посмотрела на нее так, словно вот-вот собиралась не то расправиться с Томасом, не то уничтожить весь мир.
На следующей неделе Микаэль так и не появился в редакции и даже не заглянул в свою статью о фабрике троллей. Он только и занимался тем, что убирался в квартире да читал романы Элизабет Страут, а если и обедал с сестрой Анникой Джанини, то только потому, что та была адвокатом Лисбет Саландер. И Анника сообщила ему, что Лисбет действительно объявлялась и интересовалась юристами по семейным делам в Германии.
В остальном жизнь текла своим чередом. Микаэль мог часами разговаривать по телефону со старой подругой Эрикой Бергер. Обычно они обсуждали детали ее развода, но при этом оба чувствовали себя подростками, доверяющими друг другу любовные тайны.
Тем не менее развод стоил Эрике немалых нервов. В четверг она звонила снова, уже по работе, и задала совсем другой тон. Оба они курили. Эрика злилась и обвиняла Микаэля в тщеславии.
– Ты ошибаешься, Рики, – возразил он. – Я без сил, мне нужен отпуск.
– Но ты же говорил, что репортаж почти готов. Пришли его мне, и покончим с этим.
– Забудь. Там нет ничего нового.
– Так я тебе и поверила.
– Тем не менее. Почитай обзор «Вашингтон пост», они камня на камне не оставили от моей работы.
– Тебе совсем не обязательно каждый раз делать открытия, Микаэль. Твоя точка зрения ценна сама по себе. А погоня за новостями как таковыми – порочная практика.
– Но это просто плохо написано. Слишком вяло.
– Ну, хорошо. Пусть пока полежит. Я и без твоей статьи соберу номер.
– Не сомневаюсь.
– А ты чем думаешь заняться?
– Уеду в Сандхамн.
Это был не лучший их разговор, тем не менее с плеч Блумквиста будто свалилась тяжкая ноша. Он вытащил дорожную сумку из гардероба в спальне и начал собирать вещи.
Дело продвигалось медленно, в мыслях Микаэль снова и снова возвращался к Лисбет. Похоже, он не переставал о ней думать ни на минуту. Потому что волновался, несмотря на все ее заверения, и, возможно, злился. Блумквисту не нравилась эта ее таинственность. Ему хотелось знать больше и о Камилле, и о камерах слежения, и о «Свавальшё».
Он прокручивал в голове сцену за сценой, возвращался к их разговору в ресторане «Кварнен» в поисках ответа на один-единственный вопрос: что можно сделать? Потом прервал сборы, вышел на кухню и выпил йогурт прямо из упаковки. Зазвонил мобильник, на дисплее высветился неизвестный номер. Блумквист считал себя в отпуске, тем не менее решил ответить. Его даже развеселила эта идея –
Когда судмедэксперт Фредрика Нюман вернулась в свой дом в Тронгсунде, под Стокгольмом, обе ее дочери-подростки сидели на диване и пялились в телефоны. Фредрике эта картина была так же привычна, как вид озера под окном. Все свободное время девочки посвящали «Ютьюбу», или что еще там смотрят в мобильниках.
Наверное, Фредрике следовало накричать на них. Спросить, когда они в последний раз брались за книгу, играли на фортепиано или посещали баскетбольную секцию. Но сил на это не осталось. У доктора Нюман был безнадежный день. Буквально только что она разговаривала с полицейским, из числа тех, кто одним своим видом внушает неколебимое доверие. «Я разобрался с этим делом», – заверил он. И это означало, что он полистал «Википедию» и стал экспертом по буддизму.
– Так, одну вещь.
Одну вещь! Удивительно все-таки, что Фредрика не закричала. Она вышла на кухню, вытерла стол и мойку, села и открыла Фейсбук в мобильнике; возможно, тем самым хотела показать, что умеет управляться с этим не хуже их. Кликала на разные страницы, пока, сама не заметив как, не зависла на каком-то туристическом сайте с видами Греции.
Помимо прочего там была фотография пожилого мужчины за столиком уютного кафе, которая, вероятно, и напомнила Фредрике о Микаэле Блумквисте. Доктору Нюман не хотелось выглядеть навязчивой, но Блумквист был единственный, кто проявил хоть какую-то заинтересованность судьбой ее последнего клиента. Поэтому Фредрика глубоко вздохнула и набрала его номер.
– Добрый вечер, – поздоровался Блумквист. – Хорошо, что вы обо мне вспомнили.
Его голос звучал так радостно, что Фредрике невольно подумалось, что этот разговор – лучшее, что случилось с ней за день.
– Я просто решила…
– Знаю, – перебил ее Блумквист. – Я вспомнил вашего нищего… как мне кажется, по крайней мере.
– Правда?
– Все совпадает – голубая куртка, пятна на щеках, отсутствие пальцев. Это мог быть только он.
– Где вы его видели?
– На Мариаторгет… Не пойму, как я вообще мог его забыть. Хотя… он сидел так неподвижно… на куске картона, возле статуи… Должно быть, я видел его не один десяток раз.
Его энтузиазм воодушевил Фредрику.
– И… как он вам показался?
– Ну… как бы это объяснить… Я ведь совсем не обращал на него внимания. Тем не менее мне бросилась в глаза его… гордость, что ли… Именно таким вы и увидели его после смерти. Спину держал прямо, голову высоко… как вождь индейского племени в кино… Я еще удивлялся, как он может так сидеть часами.
– Может, он был накачан?.. ну, таблетки, спирт…
– Не могу сказать, – ответил Блумквист. – Конечно, такое вполне вероятно. Но в этом случае он вряд ли смог бы сохранять такой исполненный достоинства вид, или как?
– Сегодня утром я получила результаты скрининг-теста. Два с половиной миллиграмма зопиклона на грамм крови из области бедра… Это очень высокая доза.
– Зопиклона?
– Это вещество используется в некоторых снотворных препаратах – например, имоване. По моим оценкам, он принял не меньше двадцати таблеток, смешанных с алкоголем и декстропропоксифеном – опиатом, который применяется как обезболивающее.
– И что говорит полиция?
– Передозировка. Самоубийство.
– Причина?
Фредрика хмыкнула:
– Их нежелание работать. Просто эта версия вполне устраивает следователя.
– Как его зовут?
– Кого? Следователя?
– Да.
– Ханс Фасте.
– О нет…
– Вы знакомы?
Микаэль Блумквист знал Ханса Фасте, и даже очень хорошо. Это он без всяких оснований причислил Лисбет к сатанинской лесбийской группировке и подозревал в убийстве из одного только женоненавистничества и ксенофобии. Бублански считал Фасте наказанием Божьим за грехи полицейских.
– Это страшный человек, – ответил Микаэль на вопрос доктора Нюман.
– Он назвал нашего нищего буддистским наркоманом.
– Как это похоже на Фасте…
– Когда пришли результаты из лаборатории, он сказал, что таблетки доставили этому наркоману хоть какую-то радость в жизни.
– И вы с этим, похоже, не согласны.
– Передозировка – первое, что здесь напрашивается, но смущает, что это был именно зопиклон. С ним легко переборщить, с бензопрепаратами это вообще дело обычное. Но, когда я вспоминаю, что он был буддист, кое-что не стыкуется…
– Что именно?
– Фасте позвонил мне спустя несколько часов после того, как получил результаты. Оказалось, он успел провести исследование… А попросту прочитал в «Википедии», что просветленные буддисты имеют право лишать себя жизни. Фасте это очень рассмешило. «Наш парень отбыл в Нирвану» – так он сказал.
– О боже…
– Я не стала с ним спорить, просто ушла домой в расстроенных чувствах.
– Но почему?
– Я все вспоминала его тело… До сих пор мне не приходилось видеть ничего подобного… Жизнь этого человека была сплошная борьба, на пределе возможностей. Каждая жилка, каждый мускул свидетельствуют об этом. Трудно поверить, что он кончил тем, что просто наглотался таблеток. Думаю, здесь нельзя исключать умышленное убийство.
Микаэль задумался.
– Вы должны сказать им об этом… Я имею в виду, не один же Фасте им занимается.
– Разумеется. Мне просто нужно было подстраховаться, ну… на случай, если полиция проигнорирует мою версию. Поэтому я позвонила вам.
– Я благодарен вам за это.
Микаэль вспомнил Софи и их беседу в кафе-баре на Санкт-Паульсгатан. Не пора ли связаться с Катрин Линдос? Возможно, было бы правильнее, если б ее допросили в полиции, но Ханс Фасте…
– И вы все еще не знаете, кто он? – спросил Микаэль доктора Нюман.
– Нет, ни единого намека. Человек с такими приметами не объявлялся в розыск, но этого я как раз ожидала. Результаты секвенирования ДНК – вот и все, что у меня пока есть. И это аутосомная ДНК, а мне, чтобы двигаться дальше, нужен анализ митохондриальной и игрек-хромосомы…
– И все-таки, многие должны его помнить, как вы думаете? – перебил ее Блумквист.
– Что вы имеете в виду?
– Он был заметной фигурой. Этим летом я замкнулся в своих проблемах, но другие-то должны были его видеть. Полиции стоит опросить людей в окрестностях Мариаторгет.
– Я им передам.
Микаэль задумался.
– И еще одно, – снова раздался голос Фредрики.
– Да?
– Не думаю, чтобы эти таблетки ему прописал врач, – продолжала она. – Парень явно не из тех, кто любит ходить на прием к психиатру. Полагаю, существует черный рынок таких препаратов… Полиция должна знать об этом больше.
Фредрика Нюман замолчала на пару секунд.
– Черт… – выругалась она.
– Что такое?
– Я идиотка.
– Не согласен.
– Нет, правда… Вы ведь его вспомнили, а я совсем забыла об этом.
Микаэль оглянулся на наполовину собранную дорожную сумку. Похоже, поездка в Сандхамн откладывалась.
Он успокоил Фредрику Нюман, сказав ей что-то ласковое. Она не разобрала, что именно, и завершила разговор. Фредрика почти не слушала Аманду, хотя извинилась за кислый вид, когда та спросила, как быть с ужином. Пробормотала что-то насчет того, что нужно заказать еду по Интернету.
– Что именно?
– Что угодно – роллы, пиццу, чипсы…
Фредрику нисколько не заботило, что девочки уставились на нее, как на ненормальную. Она закрылась у себя в кабинете и тут же написала в лабораторию судмедэкспертизы. Нужен сегментарный анализ ДНК волоса, и немедленно. Рано или поздно это все равно пришлось бы сделать. Он должен был показать, сколько зопиклона и декстропропофиксена было в крови мужчины за неделю, две, несколько месяцев до смерти. Другими словами, принимал ли он эти препараты более или менее регулярно, что, безусловно, многое прояснило бы в его истории.
Мысли об этом заставили Фредрику Нюман забыть не только о бессоннице, дочерях и болях в спине, но и о бессмысленности ее затеи. В самом деле, всю жизнь Фредрика только и занималась тем, что расследовала подозрительные случаи смерти, но такое непреодолимое желание во всем разобраться испытывала впервые. И это было по меньшей мере странно.
Покойник не просто разбудил ее любопытство. Фредрика даже дала волю воображению, придумывая романтическую биографию, какой, по ее мнению, заслуживало его истерзанное тело. Часами разглядывая полицейские снимки, она обнаруживала все новые и новые детали.
Микаэль Блумквист собирал информацию о Катрин Линдос в Сети. Ей было тридцать семь лет, она преподавала в Стокгольмском университете политологию и экономику, выступала со статьями в «Свенска дагбладет», журналах «Аксесс» и «Фокус» и имела репутацию последовательного консерватора, выступая за запрет на попрошайничество, говоря о вреде денежных пособий и недостатках шведской школы. Она была монархисткой, сторонницей сильной власти и традиционной семьи – каковой, как кажется, сама не имела. Ее считали феминисткой, при этом Линдос нередко настраивала феминисток против себя. Она вообще, похоже, обладала незаурядной способностью вызывать одинаковую ненависть и правых и левых. Список ее работ оказался довольно длинным. «Мы должны выдвигать требования, – писала она, – это заставляет нас расти».
Линдос ненавидела ханжество, лицемерие и религиозный фанатизм. С последним, впрочем, была осторожна. В статье о конструктивной журналистике в «Свенска дагбладет» она писала, что Микаэль Блумквист «на словах выступает против популистов, но на деле льет воду на их мельницу, показывая наше общество с самой невыгодной стороны».
Ее беспокоило, что молодые журналисты ему подражают. Что Блумквист склонен видеть в человеке жертву и слишком легко берет сторону противников сильных мира сего. Что он ищет проблемы, а не пути их решения.
«Что ж, одно к другому, – думал Микаэль. – Все это вполне в ее духе».
Он не считал себя ангелом и готов был признать за собой и худшие преступления, но… В этой «консерваторше» и в самом деле было что-то пугающее. Одним своим взглядом она будто обвиняла Блумквиста в том, что тот не моется, не застегивает штаны, ест из грязной посуды и пьет йогурт прямо из пакета. На дне глаз Катрин Линдос лежало по ледышке, но это лишь подчеркивало ее холодную красоту.
Микаэль думал о ее странной встрече с покойником. Ледяная принцесса и нищий – что могло их связывать? В конце концов он узнал ее номер, позвонил и, не дождавшись ответа, вздохнул с облегчением. Нет так нет. Откровенно говоря, вся эта история не стоила выеденного яйца. Блумквист направился к гардеробу, выбрал еще пару рубашек и жилет, на случай если вздумается подольше поторчать на корме Плавучего отеля в Сандхамне… В этот момент зазвонил телефон. Это была Катрин Линдос, и ее голос оказался таким же холодным, как и глаза.
– В чем дело?
Микаэль размышлял, что бы такое лестное сказать насчет ее газетных колонок, чтобы хоть немного расположить к себе. Но в голову не пришло ничего подходящего, и тогда он удовлетворился тем, что спросил, не помешал ли ей.
– Да, я работала, – раздраженно ответила Катрин Линдос.
– Может, в таком случае отложим разговор?
– Возможно, но прежде я хотела бы узнать, в чем дело.
«Я пишу про тебя ругательную статью», – мысленно ответил ей Блумквист.
– Софи Мелкер говорила, что на этой неделе у вас была одна неприятная встреча… я имею в виду того нищего в голубом пуховике.
– У меня часто бывают неприятные встречи, – ответила Линдос. – Это часть моей работы.
«Бог ты мой…» – подумал Блумквист.
– Не припомните, что вам говорил этот человек?
– Пьяный бред, не более.
Микаэль еще раз взглянул на ее фотографию в Сети.
– Вы на работе? – спросил он.
– А что?
– Подумал, не заглянуть ли мне к вам на минутку. Вы ведь на Мэстер-Микаэльсгатан, так?
Блумквист и сам не понял, как ему пришло в голову такое предложить. Но если он и в самом деле хотел что-то узнать, им нужно было встретиться.
– Хорошо, – коротко согласилась она. – Через час.
За окнами пражского отеля по площади Республики прогрохотал трамвай. Лисбет слишком много пила, не отрывая глаз от монитора, экранированного клеткой Фарадея[15]. Время от времени ей действительно удавалось расслабиться, но всякий раз лишь благодаря алкоголю и сексу. И только для того, чтобы потом снова погрузиться в работу.
Прошлое крутилось в голове, подобно центрифуге, и это была не жизнь, а чистое безумие. Лисбет только и делала, что ждала чего-то, напряженно вслушиваясь в каждый звук, пока наконец не решила перенять инициативу. Но ничто не давалось легко.
Катя Флип, которую рекомендовал Чума, в самом деле оказалась сущим дьяволом. Хотя дело долго не шло дальше обычного трепа. Катя требовала денег и повторяла, что никто не воюет с мафией с дубинкой в руках. Особенно после того как в дело вмешался Иван Галинов.
О Галинове вообще говорили много, почти как о Кузнецове. Лишь после длительных препираний в секретной Сети Лисбет уговорила Катю спрятать IMSI-перехватчик в кустах рододендрона в сотне метров от особняка Камиллы на Рублевке. С еще большим трудом далось поймать номер отслеживания – так называемый IMEI – в мобильнике. Но даже это ничего не гарантировало и еще меньше помогало против призраков прошлого, все так же роившихся в голове. И Лисбет все дольше засиживалась в баре за бутылкой водки или виски и смотрела на особняк Камиллы, транслированный на дисплей мобильника при помощи спутникового канала, который она взломала.
В таком оцепенении Лисбет пребывала бóльшую часть дня. Она забросила тренажеры и перестала выходить на улицу. Вот и на этот раз только стук в дверь заставил ее подняться. Вошла Паулина. Лисбет не воспринимала ее болтовню, пока не расслышала обращенный к ней вопрос:
– В чем дело?
– Ни в чем.
– Но ты выглядишь…
– … как будто у меня что-то случилось, – закончила Лисбет за нее фразу.
– Ну да, что-то в этом роде. Могу я что-нибудь для тебя сделать?
«Держаться от меня подальше», – мысленно ответила ей Лисбет, прошла в комнату, легла на кровать и спросила себя, решится ли Паулина лечь рядом.
Микаэль взял ее ладонь. Рукопожатие Катрин Линдос оказалось крепким, но смотреть ему в глаза она избегала. В голубом жакете с юбкой и белой блузой, застегнутой у самого подбородка, с шалью в шотландскую клетку и черными туфлями на высоком каблуке, Катрин походила на учительницу из английской школы. Похоже, она была здесь одна. На доске объявлений висела ее фотография в компании Кристин Лагард, директора Международного валютного фонда. Они смотрелись как мать и дочь.
– Впечатляет, – заметил Микаэль, кивая на снимок.
Катрин оставила эту реплику без комментариев. Указала Блумквисту на кресло и устроилась напротив, с прямой, как палка, спиной и скрещенными ногами. Микаэль почувствовал себя словно на аудиенции в королевском дворце.
– Спасибо, что согласились встретиться.
– Не стоит благодарности.
Она смотрела так, словно хотела спросить, почему он так плохо о ней думает.
– Начну с того, что я не собираюсь писать о вас, – сказал Блумквист. – Поэтому не стоит так напрягаться.
– Пишите, что вам угодно, – холодно отозвалась она.
Микаэль улыбнулся:
– Ловлю на слове.
Катрин улыбнулась в ответ.
– Я и в самом деле взял отпуск, – продолжал он.
– Что ж, это хорошо.
– Вы даже не представляете насколько…
Блумквист вдруг почувствовал непреодолимое желание спровоцировать ее.
– Итак, – начал он, – меня интересует тот нищий. Его нашли мертвым несколько дней назад, с номером моего телефона в кармане. – Мысленно добавив: «Хотя какое дело тебе до его смерти…»
Катрин Линдос кивнула.
– Подозреваю, ему было что рассказать мне. Поэтому интересуюсь вашей встречей.
– Он только кричал и размахивал у меня перед носом какой-то веткой, – ответила Катрин. – До смерти меня напугал.
– Что же он кричал?
– Какую-то чушь.
– Что за чушь?
– Что Юханнес Форселль – подлый тип… что-то вроде этого.
– То есть так прямо и кричал?
– Что-то о Юханнесе Форселле, во всяком случае. Честно говоря, я думала, как бы поскорей улизнуть, ни о чем другом. Но он вцепился мне в рукав… Простите, наверное, я должна была проявить больше интереса к его версии теории заговора.
– Понимаю вас. – Блумквист разочарованно вздохнул.
Он и без того был наслышан о министре обороны. Личность Юханнеса Форселля давно и активно обсуждалась в Сети, и накал страстей не спадал. Отчасти все объяснялось бескомпромиссностью Форселля по отношению к правым экстремистам, ксенофобам и все более агрессивной политике России, отчасти его имиджем. Форселль был прекрасно образован, богат, занимался плаванием и бегал марафон. В голосе такого политика слишком легко расслышать нотки превосходства, а это всегда раздражало людей.
Но Микаэлю Форселль нравился. Время от времени они встречались в Сандхамне и обменивались вежливыми фразами. Из профессионального долга Блумквист тщательно проверил упорные слухи о том, что Форселль немало заработал на биржевом крахе и даже якобы в немалой степени ему способствовал. Подтверждений тому не нашлось. Состояние Форселля управлялось скрытыми рычагами, но никаких крупных сделок ни до, ни во время краха не совершалось. Да и сам обвал, похоже, не особенно его обогатил.
Так или иначе, Юханнес Форселль оставался самым ненавидимым политиком в правительстве. Единственным, что ему пока удалось провести, оставалось увеличение ассигнований МУСТ, шведской военной разведки, и МСБ – управления защиты населения. Что, с другой стороны, было вполне объяснимо с учетом сложившейся ситуации.
– У меня нет привычки идти на поводу уличных сплетников, тем более истеричных, – сказала Картин.
– У меня тоже.
– Рада, что нас хоть что-то объединяет.
Блумквист заерзал в кресле.
– Трудно разговаривать с человеком, который размахивает веткой перед вашим носом, – согласился он.
– Спасибо. Это так великодушно с вашей стороны.
– Но иногда имеет смысл выслушивать даже глупости. Даже они порой содержат в себе зерно истины.
– Вы решили дать мне профессиональный совет?
Этот тон раздражал Блумквиста все больше. Так хотелось в конце концов поставить ее на место…
– И знаете, – как ни в чем не бывало продолжал Микаэль, – я верю, что человек может сделаться безумцем оттого, что его никто не слышит.
– Что?
– Легко сойти с ума, когда тебя игнорируют, – повторил Блумквист.
– Хотите сказать, что такие, как я, никогда не станут слушать бездомного психопата на улице?
– Этого я не говорил.
– Но прозвучало именно так.
– Прошу прощения в таком случае.
– Спасибо.
– Вам ведь тоже пришлось нелегко, как я слышал, – продолжал Микаэль.
– Какое отношение это имеет к делу?
– Никакого, полагаю.
– В таком случае, была рада встретиться.
«Черт, – выругался про себя Блумквист. – Что это на меня нашло?»
У него возникло ощущение дуэли или боксерского поединка. Как будто на ринге он, сам не заметив как, чуть ли не вплотную приблизился к сопернику. И чувствовал на себе его дыхание, видел блеск в глазах, и то, как поднималась под блузой грудь, как клонилась набок голова. Блумквист поцеловал Катрин Линдос, поняв на какое-то мгновенье, что совершает непоправимую глупость, и она ответила на его поцелуй. А потом несколько секунд оба недоуменно смотрели друг на друга, пока Катрин не привлекла его к себе, обхватив за шею, и не повалилась с ним на диван, а потом на пол, и Блумквист наконец осознал, что хотел Катрин с той самой минуты, когда впервые увидел ее лицо на мониторе ноутбука.
В лаборатории судмедэкспертизы Фредрика Нюман думала о девочках и о том, что пошло не так.
– Ничего не понимаю, – пожаловалась она коллеге Маттиасу Хольстрёму.
– Чего ты не понимаешь, Фредрика?
– Что на меня нашло. Откуда во мне столько злобы по отношению к Жозефине и Аманде.
– А в чем причина?
– Они были со мной слишком высокомерны. Даже не поздоровались.
– О боже, Фредрика… Они же подростки. Вспомни себя в их возрасте.
Фредрика помнила. Она была образцовой девочкой. Хорошо училась, играла на флейте и в волейбол, пела в хоре. Не говоря о безукоризненной вежливости. «Да, мама… конечно, папа…» Не школьница, а маленький солдат. Она, конечно, была невыносима на свой лад, но все-таки… Как можно не замечать мать!
Подобное Фредрике казалось немыслимым. Неудивительно, что настроение день ото дня падало, а вечерами она кричала, как безумная. Просто она устала. Ей бы успокоиться, уснуть… Имело смысл прописать себе снотворное, может, даже какой-нибудь наркотик. Почему нет, если другое не помогает? Будь она сейчас таким же послушным подростком, непременно подсмотрела бы, как это делается. Растворила бы пару таблеток в красном вине, смешала бы со средствами от головной боли… Фредрика рассмеялась и поделилась своими мыслями с Маттиасом. И тот ответил такой вежливой улыбкой, что на него тоже захотелось накричать.
Потом Фредрика вспомнила нищего с Мариаторгет. Он был единственным, что до сих пор заставляло ее работать, закрыв глаза на то, что полиция давно наплевала на это дело. Фредрика заказала радиоуглеродный анализ пробы с зубов. Углерод-14 поможет установить возраст покойника, а углерод-13 расскажет о пищевых привычках детства, когда зубы только формировались, и укажет на воздействие кислоты и стронция.
Фредрика уже сопоставила фрагменты аутосомной ДНК с всемирной базой и установила, что мужчина, по всей видимости, прибыл из южной части Центральной Азии. Правда, это мало что давало, поэтому доктор Нюман так ждала результатов сегментационного анализа ДНК волоса. Процедура могла занять несколько месяцев, и Фредрика нажимала на химическую лабораторию судмедэкспертизы. Вот и сейчас решила в очередной раз побеспокоить секретаря.
– Ингела, – сказала она в трубку. – Неудобно тебе надоедать, но…
– Обычно ты надоедала меньше всех, – перебила Фредрику Ингела. – Только в последнее время исправилась.
– Как мои пробы?
– Того неопознанного, ты имеешь в виду?
– Да, ДНК волоса.
– Погоди, загляну в рапорт.
Фредрика нервно постукивала по столу. Оглядывалась на часы на стенке. Двадцать минут одиннадцатого – скоро обед.
– Как ни странно, все готово, – послышался в трубке радостный голос Ингелы. – Я тебе пришлю.
– Прочитай, что там написано.
– Погоди-ка…
Фредрика заерзала на стуле.
– Похоже, у твоего бездомного были длинные волосы, – продолжала Ингела. – У нас целых три фрагмента, и результаты… все отрицательные. Никаких следов опиатов или бензола.
– То есть он не употреблял…
– Только алкоголь. Или нет, погоди… арипипразол… это ведь нейролептик, верно?
– Именно, применяется для лечения шизофрении.
– Употреблял, но достаточно давно… Это всё.
Фредрика положила трубку и задумалась. Итак, покойник не принимал психотропных препаратов – кроме арипипразола много лет назад. Что это значит? Фредрика прикусила губу и раздраженно посмотрела на Маттиаса, с лица которого не сходила глупая улыбка.
С другой стороны, это естественно, или как? Однажды мужчина, возможно, по неосторожности, проглотил горсть таблеток, которые каким-то образом вдруг попали к нему в руки… Или кто-то намеренно подмешал снотворное ему в алкоголь? Интересно, каково это на вкус? Наверное, не очень… Но бездомный, похоже, не отличался особой придирчивостью. И все же, кому понадобилось его убивать? Этого никто не знает. Пока, во всяком случае. Однако, с учетом всех обстоятельств, этот сценарий исключать нельзя. Причем вряд ли это было сделано в спешке. Подмешать таблетки в содержимое бутылки, да еще добавить опиатов – это требует, как сказала бы Фредрика, некоторой изощренности. И потом, этот декстропропоксифен…
Декстропропоксифен.
Он смущал доктора Нюман больше всего. С десктропропоксифеном коктейль выглядел совершенным. Как будто его готовил квалифицированный фармацевт. Почувствовав возбуждение в теле, Фредрика задумалась. Что делать? Звонить Хансу Фасте не хотелось. Она дописала отчет и набрала номер Блумквиста.
Катрин Линдос сидела в летнем домике Микаэля Блумквиста под Сандхамном и пыталась скомпоновать передовицу для «Свенска дагбладет». Получалось плохо. Катрин не чувствовала никакого воодушевления, только усталость. По большому счету ей было наплевать на все и вся, кроме Блумквиста, что самой ей казалось сущим идиотизмом. Но ничего не помогало. Ей бы вернуться домой, заняться кошкой, цветами… показать свою независимость, так или иначе.
Но Картин не двигалась с места, она словно приклеилась к Блумквисту. Странно, но теперь они даже не спорили, только любили друг друга да разговаривали часами. Вечность тому назад Катрин уже была влюблена в него, как и все молодые журналистки в то время, и все-таки находила в высшей степени удивительным то, что приключилось с ней теперь. Катрин не сомневалась в том, что Блумквист ее презирает, более того – хочет подставить. Нередко она демонстрировала раздражительность – как всегда, когда чувствовала, что на нее давят, – и не раз собиралась выставить его из своего кабинета, но ничего не могла с собой поделать.
Катрин Линдос стала полной противоположностью тому, что о ней думали люди. Теперь ее не заботило даже, что коллеги могли нагрянуть в любой момент. Она просто набросилась на Блумквиста, не переставая себе удивляться. А потом они вышли выпить вина – то, чего она до сих пор себе не позволяла. А поздно ночью прибыли на Сандхамн на водном такси и ввалились к Блумквисту в дом. И теперь дни напролет только тем и занимались, что лежали в обнимку, сидели в саду или совершали морские прогулки на катере.
И все-таки до сих пор Катрин не могла поверить, что все это всерьез. И не проронила ни слова о том, что на самом деле чувствовала, – о не отпускавшем ни на минуту страхе. Теперь она твердо решила, что уедет домой завтра утром, если не сегодня вечером. С другой стороны, сколько раз она уже собиралась это сделать… И в результате оставалась на месте.
Часы показывали половину одиннадцатого, с моря дуло. Катрин взглянула на небо и зеленого воздушного змея, чей хвост нервно бился на ветру. Рядом что-то зажужжало.
Это был мобильник Микаэля. Сам Блумквист совершал утреннюю пробежку, и Катрин поначалу решила не отвечать. Но потом взглянула на дисплей. Фредрика Нюман – врач судебной экспертизы. Микаэль много рассказывал о ней. Катрин подумала еще пару минут и взяла трубку.
– Алло.
– Мне нужен Микаэль, – сказала женщина.
– Он на пробежке. Что-нибудь передать?
– Передайте, чтобы перезвонил мне, – ответила доктор Нюман. – Скажите, что я получила результаты анализов.
– Это насчет того нищего…
– Именно.
– Вы знаете о нашей с ним встрече?
– О какой встрече? – В голосе доктора Нюман слышалось удивление.
– Он набросился на меня на улице.
– Простите, но кто вы?
– Катрин, подруга Микаэля.
– Так что случилось?
– Он напал на меня на Мариаторгет и стал кричать.
– Чего он хотел?
Катрин уже жалела, что завела этот разговор. Холод, словно неизжитый ужас прошлого, снова подступил к сердцу.
– Видимо, поговорить о Юханнесе Форселле.
– Министре обороны?
– Да. Похоже, хотел его в чем-то обвинить, как многие… Я не стала слушать, убежала.
– Откуда он вообще взялся? Что вы об этом знаете?
Катрин подумалось, что доктор Нюман, во всяком случае, знает об этом гораздо больше ее.
– Не имею ни малейшего представления, – ответила она. – Так что за анализы?
– Об этом мне будет лучше поговорить с Микаэлем.
– Что ж, он скоро вернется. Я передам ему, чтобы перезвонил вам.
Катрин дала отбой, но страх не отпускал. Она хорошо помнила того нищего возле статуи на Мариаторгет. Каждая встреча с ним оставляла ощущение дежавю и будила смутные воспоминания из детства. В тот раз Катрин улыбнулась ему, возможно, несколько нервно. Она часто улыбалась при виде бродяг и попрошаек, словно хотела их таким образом подбодрить. Но мужчина повел себя странно. Он вскочил, схватил ветку, которая лежала рядом с ним, и бросился на Катрин.
–
Катрин так и остолбенела на месте. А потом разглядела обрубки вместо пальцев, черные пятна на его щеках, отчаяние в глазах и желтую кожу – и ноги словно приросли к земле. И только когда он схватил ее за рукав и принялся кричать что-то о Юханнесе Форселле, увернулась и пустилась наутек.
– Ты так и не вспомнила, что именно он кричал? – спрашивал Микаэль.
«Пьяный бред, не более», – повторяла Картин, и это было не совсем правдой. Вспоминая его слова, она больше не воспринимала их как нечто невразумительное или то, что обычно говорят о Форселле. Теперь Катрин слышала в них совершенно иное.
Вспотевший и запыхавшийся, Микаэль возвращался домой. Оглядевшись в очередной раз и убедившись, что вокруг никого нет, он снова решил, что всему виной его разыгравшееся воображение.
В последнее время Блумквиста не покидало чувство, что за ним следят. Уж слишком часто, как ему казалось, на глаза попадался мужчина лет сорока, с бородой, забранными в «хвост» волосами и татуировками на руках. На первый взгляд обыкновенный турист, только уж очень напряженный.
Не то чтобы он особенно беспокоил Блумквиста. Закрывшись в доме с Катрин, тот забывал обо всем. Разве время от времени его вдруг охватывало беспокойство, и в такие моменты Микаэль почти всегда думал о Лисбет. Вот и теперь в голову полезли разные ужасные мысли, и дыхание его участилось. Но небо оставалось все таким же безоблачным. В ближайшие дни, как читал Блумквист, жара не спадет. Хотя, похоже, ветер усиливался, даже попахивало штормом. Микаэль остановился у порога своего дома, взглянул на сад, где не так давно посадил две виноградные лозы, перевел взгляд на море и пляж, потом согнулся, уперев руки в колени, и тяжело задышал.
В доме ему снова стало не по себе, и на память пришел мужчина с «хвостом». Обычно Катрин смешила его тем, что встречала с распростертыми объятьями, как вернувшегося с войны солдата, даже если Микаэль отсутствовал не более десяти минут. Но на этот раз она даже не поднялась с кровати, на которой сидела.
– Случилось что-нибудь? – спросил Микаэль.
– Что?.. нет… – ответила она.
– К нам кто-нибудь приходил?
– А ты кого-нибудь ждешь?
Встретив взгляд Катрин, Блумквист немного успокоился. Погладил ее по голове и спросил, как она.
Катрин ответила, что все хорошо, но он все равно ей не верил. С другой стороны, сколько раз смущали Блумквиста перепады ее настроения… И поэтому, стоило Катрин рассказать о звонке Фредрики, как Микаэль тут же забыл о своих сомнениях, перезвонил доктору Нюман и узнал о результатах анализа ДНК волоса.
– Ясно, – подытожил он. – И какие выводы вы сделали из всего этого?
– Честно говоря, сама не знаю, – ответила Фредрика. – Но выглядит все это подозрительно.
Микаэль посмотрел на Катрин, которая сидела, сложив руки на животе, и улыбнулся ей. Та улыбнулась в ответ. Он перевел взгляд за окно – море пенилось белыми барашками. Его катер с подвесным мотором прыгал на волнах, плохо закрепленный на причале. Блумквист вернулся к прерванному разговору:
– И что говорит Фасте?
– Он еще об этом не знает. Но в отчете я все написала.
– Вы должны поставить его в известность.
– Конечно. Ваша подруга сказала, что нищий упоминал Юханнеса Форселля.
– Форселль, опять Форселль… Все идиоты в округе только о нем и думают. Это похоже на вирус.
– Не знала.
– Массовый психоз, как после убийства Пальме. В чем только не обвиняют беднягу Форселля…
– Но почему?
Микаэль поднял глаза на Катрин. Та встала и пошла в туалет.
– Сам толком не знаю. Есть такой тип публичных людей, которые… в общем, дают работу воображению. С другой стороны, все эти его выпады против России и ее участия в биржевом крахе, и вообще его непримиримая позиция в отношении Кремля… в общем, не исключено, что Форселль – жертва продуманной дезинформационной кампании.
– И он что, в самом деле ни в чем таком не замешан? Разве он не авантюрист?
– Честно говоря, как мне кажется, с ним всё в порядке. Я проверял… Так что, вы все еще не знаете, откуда взялся этот бездомный?
– Анализ углерода-тринадцать позволяет предположить, что он вырос в большой нищете, в основном на растительной пище. Возможно, родители придерживались вегетарианской диеты.
Блумквист перевел взгляд в сторону ванной, куда удалилась Катрин.
– Разве это не странно? – спросил он в трубку.
– Что именно?
– Что мужчина, возникший вдруг из ниоткуда, обнаруживается мертвым, с адским коктейлем в крови.
– Возможно.
И тут Микаэля посетила одна идея.
– Знаете, – сказал он Фредрике Нюман, – у меня есть друг в отделе убийств, который работал с Фасте и держит его за полного идиота.
– Мудрый человек, по-видимому.
– Могу переговорить с ним, вдруг поможет… Если он не особенно занят, конечно.
– Да, хорошо бы.
– Приятно было пообщаться. На связи.
Микаэль дал отбой, радуясь, что есть повод позвонить Бублански. Они с комиссаром знали друг друга уже много лет и в последнее время стали настоящими друзьями, притом что их отношения не всегда были одинаково безоблачными. Рассудительность Бублански словно примиряла Микаэля с жизнью, заставляя признать хоть какой-то смысл в этом хаотичном потоке новостей, сенсаций и сумасбродства. В последний раз они виделись на похоронах Хольгера, где обсуждали выступление Лисбет в церкви и то, что она говорила о драконе. Договорились встретиться в скором времени, но, как это часто бывает, не сложилось. Микаэль взял мобильник, потом задумался, подошел к ванной и постучал в дверь.
– Всё в порядке?
Катрин с трудом нашла в себе силы ответить – просто поняла, что надо было что-то сказать. Потом поднялась с унитаза, ополоснула лицо водой, чтобы глаза не были такими красными, вышла и села на кровать. Ей было неприятно, когда Блумквист погладил ее по волосам.
– Как статья?
– Оставь, пожалуйста, – отмахнулась Катрин.
– Что с тобой?
– Этот бездомный…
– Бездомный?
– Он не идет у меня из головы.
– Понимаю.
– Но ты не понимаешь почему.
Блумквист рассеянно кивнул. Катрин помолчала еще, а потом стала рассказывать, глядя на свои руки:
– Когда мне было девять лет, родители вдруг сообщили, что на целый год освобождают меня от уроков. Руководству школы они сказали, что будут заниматься со мной дома. Подозреваю, учителя выдали им кучу разных материалов, которых я в глаза не видела. Мы полетели в Индию и на Гоа. Спали в гамаках или прямо на песке. Я бегала с другими детьми, училась вырезать из дерева разные украшения, играла в футбол и волейбол, а вечерами танцевала вокруг костра. Папа играл на гитаре, мама пела. Одно время мы держали кафе в Арамболе, и я готовила и подавала чечевичную похлебку на кокосовом молоке, который мы называли «супом Катрин». Но со временем все изменилось. Все чаще в кафе появлялись совершенно голые люди со следами уколов на руках. Некоторые из них сидели за столиками в полной отключке. Другие приставали ко мне, даже лапали…
– Ужасно.
– И вот однажды, проснувшись посреди ночи, я увидела, как горят в темноте глаза матери. Она всадила в себя шприц. Папа сидел в стороне и раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то сонным голосом. Я сразу поняла, что теперь-то у нас начались серьезные проблемы. «Папа болен… у папы галлюцинации…» Мы все время куда-то переезжали, словно пытались таким образом убежать и от его галлюцинаций. Помню, как по многу часов я толкала перед собой тележку со сломанными колесами, груженную разным тряпьем, которым мама пыталась торговать. Потом не стало и этого, и мы налегке сели в поезд, и дальше автостопом добрались до Бенареса и Катманду, где жили на Фрик-стрит – улице хиппи. Теперь у мамы с папой был другой бизнес. Они не только употребляли героин, но и торговали им. К нам постоянно ходили люди. Я помню их умоляющие взгляды –
– И этот бездомный напомнил тебе о них.
– Я как будто снова туда вернулась.
– Прости.
– Что делать? Я давно с этим живу.
– Не знаю, станет ли тебе легче, но этот человек с Мариаторгет не был наркоманом. Он даже не принимал таблеток.
– Тем не менее выглядел, как они. С таким же отчаянием в глазах.
– Судмедэксперт полагает, что его убили, – продолжал Блумквист уже совсем другим тоном.
Он будто успел забыть ее рассказ. Катрин больно кольнуло сердце. Захотелось выйти, некоторое время побыть одной на улице. Блумквист пытался ее удержать, но как-то нерешительно. Он ушел в свои мысли.
Оглянувшись в дверях, Катрин увидела, что он снова взялся за мобильник. В этот момент ей подумалось, что совсем не обязательно выкладывать ему все. В сложившейся ситуации было бы, пожалуй, правильней попытаться самой навести ясность в этом деле.
Ян Бублански был из числа вечно сомневающихся. Вот и теперь раздумывал, стоит ли уходить на обед. Может, ограничиться бутербродом из автомата в коридоре или даже обойтись без него? Салат – вот самое большее, что он мог сейчас себе позволить. За время отпуска в Тель-Авиве, куда Бублански ездил с невестой Фарах Шариф, он прибавил в весе. А вот волос на макушке явно поубавилось.
Хотя какая в конце концов разница? Ян Бублански вернулся к работе и погрузился в протокол – из рук вон плохо написанный. И в результаты криминалистической экспертизы из Худдинге, проведенной на редкость непрофессионально.
Возможно, именно это и мешало ему сосредоточиться. И поэтому, когда позвонил Блумквист, Бублански искренне ему обрадовался.
– Здорово, Микаэль, я только что о тебе вспоминал.
Последнее было не совсем правдой. Бублански вспоминал скорее о Лисбет Саландер. Такое у него возникло чувство, по крайней мере.
– Как поживаешь? – продолжал комиссар.
– Отлично, несмотря ни на что.
– Ты отдыхаешь, как я слышал?
– Пытаюсь, по крайней мере.
– Плохо пытаешься, если решил позвонить мне. Дело касается твоей девушки, верно?
– Она никогда не была моей девушкой.
– Согласен. Ее вообще трудно представить чьей-нибудь девушкой. Лисбет, как падший ангел в раю – никому не служит, не принадлежит…
– Уму непостижимо, что держит тебя в полиции, Ян.
– Вот и раввин говорит, что мне пора на пенсию… Серьезно, Микаэль, есть новости от Лисбет?
– Она утверждает, что взяла отпуск и не собирается совершать глупостей. Более того, на сегодняшний день я склонен ей верить.
– Это радует. Не терплю, когда людям угрожают. Именно за это я не люблю «Свавельшё»… они преследуют ее, как я слышал?
– А кто их любит, Ян?
– Ты, конечно, знаешь, что мы предлагали ей защиту?
– Я слышал об этом.
– И о том, что она не пошла на это и с тех пор отказывается даже обсуждать этот вопрос.
– Да, но…
– Что «но»?
– Ничего… Я только хотел сказать, что не знаю никого, кто бы умел так хорошо прятаться.
– Ты имеешь в виду перехват сигнала и тому подобное?
– До сих пор мне ни разу не удавалось отследить ее через базовую станцию или IP-адрес.
– В таком случае, ждать – все, что нам остается.
– Именно это мы и делаем. Но я хотел поговорить с тобой о другом.
– Слушаю.
– Хансу Фасте поручили дело, в котором он ни черта не смыслит.
– Что ж, было бы хуже, если б он вел расследование по-настоящему.
– Хм… возможно. Речь идет о бездомном, которого, по мнению доктора Фредрики Нюман, убили.
Выслушав рассказ Микаэля, комиссар Бублански вышел в коридор, достал из автомата два бутерброда с сыром и шоколадный кекс и позвонил инспектору Соне Мудиг.
Катрин в садовых перчатках вырывала крапиву в саду. Подняв глаза, она увидела мужчину в джинсовой куртке, с собранными в «хвост» волосами и угрожающего вида широкой спиной. Но тут же забыла о нем, стоило ему исчезнуть в направлении моря.
Микаэль был прав, нищий с Мариаторгет мало чем походил на наркоманов с Фрик-стрит. Хотя Катрин почти не сомневалась, что он приехал из той же части света и прошел через руки таких же немилосердных врачей. Она помнила его обрубленные пальцы и манеру передвигаться, как будто не имея под ногами надежной опоры, его цепкую хватку, его невнятный английский: «
Все это Катрин знала слишком хорошо. Из потоков электронных писем с угрозами, в том числе и в свой адрес. Поэтому и замерла, парализованная страхом. А нищий отпустил ее руку и продолжал, теперь уже скорее горестным тоном:
– Я доберусь до него… Я оставил Мамсабива… ужасно, ужасно…
Быть может, не совсем «Мамсабива», но что-то в этом роде. Нищий произнес это слово невнятно, с ударением на втором и третьем слоге. И оно отдавалось эхом в голове Катрин, когда та побежала прочь и на Сведенборгсгатан столкнулась с Софи Мелкер.
Эпизод забылся сам собой, потому что жить с этим Катрин не могла. Вероятно, все так и осталось бы, если б не этот разговор с судмедэкспертом. Катрин спрашивала себя, что все это значит. В любом случае разобраться стоило.
Она сняла перчатку и открыла «Гугл». Попробовала так и этак – ни одного совпадения. Система спросила, не имела ли Катрин в виду Матса Сабина? Что ж, возможно, если только произнести это сочетание в одно слово… Во всяком случае, эта версия показалась Катрин вполне логичной, особенно после того, как она узнала, что Матс Сабин одно время служил в прибрежном флоте в чине майора, а потом стал военным историком в Высшей школе национальной обороны. Не исключено, что именно там и пересеклись их пути с офицером разведки и экспертом по России Форселлем.
Набрав их имена вместе, Катрин узнала, что Сабин и Форселль не только знали друг друга, но и были врагами. Во всяком случае, имели серьезные разногласия по некоторым вопросам. Катрин подумала было поделиться своими открытиями с Микаэлем, но потом все это показалось ей слишком надуманным. Поэтому она снова надела перчатку и продолжила борьбу с крапивой, мучась противоречивыми мыслями и время от времени поглядывая в сторону моря.
Лисбет сидела в пражском отеле «Кингс Курт» за письменным столом у окна и следила за особняком Камиллы на Рублевке к западу от Москвы. Дом все больше походил на укрепленную крепость или центр управления боевыми действиями. Люди выходили и заходили, включая «шишек» вроде Кузнецова. Охранников прибывало. Вне сомнений, компьютерная безопасность была под усиленным контролем.
Благодаря базовой станции, которую установила Катя Флип, а потом убрала, Лисбет могла контролировать каждый шаг Камиллы. Но взломать IT-систему до сих пор не удалось, поэтому оставалось лишь строить догадки о том, что происходило внутри. Одно было ясно: активность возросла.
Весь дом так и пульсировал энергией, словно готовился к крупной операции. Вчера Камиллу доставили в так называемый «Аквариум» – штаб-квартиру ГРУ на Ходынке, – и это также не предвещало ничего хорошего. Очевидно, сестра рассчитывала на помощь, которую вполне могла получить.
Тем не менее место нахождения Лисбет до сих пор оставалось ей неизвестно, и это вселяло надежду. Пока Камилла оставалась на Рублевке, они с Паулиной были вне опасности. Хотя ничего нельзя знать наверняка.
Лисбет закрыла спутниковую съемку и решила посмотреть, чем занимается муж Паулины. Ничем, похоже. Томас смотрел в веб-камеру все с тем же оскорбленным выражением лица.
Не сказать чтобы в последнее время Лисбет стала общительней, но вечерами она часами слушала рассказы Паулины и знала о ее жизни более чем достаточно. Особенно запомнилась история с утюгом. В Германии Томас – тот самый, который сейчас крутился перед веб-камерой, – сдавал свои рубашки в химчистку. Но в Копенгагене стал стирать дома, а жене велел гладить. Якобы желая хоть чем-то занять ее в течение дня. И вот однажды Паулина взбунтовалась. Она не стала ни гладить, ни мыть посуду, а только расхаживала по квартире в одних трусах и мятой сорочке мужа да пила вино и виски.
В тот вечер он разбил ей губу, и на следующий день Паулина решила напиться в стельку, чтобы набраться смелости и довести дело до конца. Она умудрилась, якобы по неосторожности, разбить вазу и несколько тарелок, пролить вино на его рубашку и виски на простыню и ковер. А потом заснула, совершенно пьяная и готовая послать все к черту.
Когда Паулина проснулась, Томас сидел на ее руках и бил по лицу. Потом встал, подошел к гладильной доске и сам погладил рубашку. Дальше Паулина ничего не помнила. Кроме разве запаха паленой кожи, страшной боли да звука собственных шагов, когда бежала к входной двери. Лисбет снова и снова прокручивала в голове эту историю. В лице Томаса все явственней проступали черты отца.
После нескольких часов непрерывной работы все сливалось воедино – Камилла, Томас, детство, Зала – и словно стальным обручем сдавливало виски и грудь. Лисбет хватала ртом воздух.
Между тем на улице пели под гитару и смеялись. Собрав последние силы, Саландер подошла к окну. Возле торгового центра «Палладиум» собралась большая толпа. Смонтировали белую сцену – как видно, готовился концерт. Возможно, была суббота или какой-нибудь праздник – какая разница? Интересно, где пропадает Паулина? Наверное, как всегда, гуляет по городу. Чтобы развеяться, Лисбет вошла в электронную почту.
От хакеров известий не поступало, несмотря на все те запросы, которые посылала им Лисбет в течение дня. Зато были два шифрованных документа от Микаэля. «Нашел-таки время прочитать собственную статью», – улыбнулась Саландер. Но нет, файлы не имели к Кузнецову никакого отношения. Это было… боже мой…
Перед глазами Лисбет замелькали бесконечные ряды букв и цифр – XY-11–12–13–19… Это была ДНК-последовательность, но чья? Лисбет просмотрела прилагавшийся отчет о вскрытии. Судя по результатам углеродного анализа, мужчине, уроженцу юга Центральной Азии, было 54–55 лет. Ампутированные фаланги пальцев на руках и ногах, повреждения на коже, алкоголь в значительных дозах… Причина смерти – отравление зопиклоном и декстропропоксифеном.
Микаэль писал:
«Черт бы тебя подрал, – подумала Саландер. – Я собиралась идти искать Паулину, а не ковыряться в отчетах с какими-то ДНК».
Но идти не пришлось. Вскоре в коридоре послышались шаги, вне сомнения, Паулины. Лисбет достала из мини-бара две маленькие бутылки шампанского и похлопала себя по щекам, чтобы не выглядеть такой изможденной.
Микаэль все понимал; тем не менее ему взгрустнулось, когда Катрин объявила, что уезжает домой заниматься кошкой и цветами. То, что она променяла его на цветы, особенно возмущало. Проводив ее в гавани, Блумквист вернулся домой в расстроенных чувствах и позвонил Фредрике Нюман.
Он сообщил, что знает женщину-генетика, которая, возможно, могла бы помочь с ДНК-анализом. Фредрика поинтересовалась, что за генетик и чем именно она занимается. Микаэль ответил, что его протеже профессор из Лондона, весьма авторитетная особа, специализирующаяся на вопросах индивидуальной истории человека.
Эту легенду он придумал сам, но Саландер и в самом деле понимала толк в ДНК-анализах. В свое время она предприняла безумную попытку навести ясность в генетических хитросплетениях своей семьи. Ведь не один Зала отличался экстравагантными способностями. Был еще сводный брат Рональд Нидерманн, человек необычайной физической силы и неспособный чувствовать боль. Да и сама Лисбет с ее фотографической памятью… Людей с исключительными способностями в ее семье было более чем достаточно. Микаэль так и не узнал, насколько далеко продвинулась Саландер в своих изысканиях, но методику она освоила. Поэтому, после непродолжительных уговоров, Фредрика Нюман выслала все имеющиеся у нее материалы, которые Блумквист не замедлил переправить своей юной подруге.
Честно говоря, Микаэль и сам не особенно верил в эту затею. Не исключено, что таким образом он всего лишь хотел возобновить с ней контакт. Так или иначе, дело было сделано. Блумквист посмотрел на море. Ветер усиливался. Немногие остававшиеся на пляже собирали вещи.
Микаэль подумал о Катрин. Что с ней стряслось? Или он слишком много себе вообразил за эти несколько дней? Всё глупости. Они как день и ночь и никогда не станут близки по-настоящему. Ему следует отпустить Катрин и позвонить Эрике, перед которой он, помимо прочего, виноват. Это ведь на его статью она рассчитывала, и вот теперь у Эрики сложности с комплектованием номера.
Блумквист взял телефон и позвонил… Катрин. Он и сам не понял, как это получилось. Разговор вышел в том же тоне, что и на пристани, когда он ее провожал. Микаэль словно передвигался ощупью – робел, смущался… Наконец она попросила прощения.
– За что? – удивился Блумквист.
– За то, что я тебя оставила.
– Ни один твой цветок не должен засохнуть из-за меня.
Она печально рассмеялась.
– Чем собираешься заниматься? – спросил Микаэль.
– Не знаю точно. Попробую писать, наверное.
– Звучит не слишком весело.
– Да.
– Но тебе нужно было уехать, так?
– Да, как мне кажется.
– Я видел в окно, как ты вырывала сорняки.
– Правда?
– Ты выглядела неважно.
– Наверное.
– Случилось что-нибудь?
– Ничего особенного.
– И все-таки?
– Я все думала о том нищем.
– Что же ты о нем думала?
– Я не рассказала тебе, что именно он кричал о Форселле.
– Ничего нового, насколько я понял.
– Не совсем.
– Но почему ты заговорила об этом только сейчас?
– Потому что вспомнила.
– И что же он такое кричал?
– Что-то вроде, что «я доберусь до Форселля… Я оставил Мамсабива… ужасно, ужасно»… по-английски.
– Да… странно звучит, что и говорить.
– Еще бы.
– И что это значит?
– Точно не знаю. Но я набирала в «Гугле» «Мамсабив», «Мансабин» и другие варианты, какие только приходили в голову. В результате вышла на Матса Сабина…
– Военного историка?
– Ты его знаешь?
– Я слышал о нем. Одно время он читал лекции по истории Второй мировой войны.
– А тебе известно, что Матс Сабин умер четыре года назад во время прогулки в горах Абиску?
– Нет.
– Кровоизлияние в мозг. Он попросту замерз.
– Не знал.
– А о том, что одно время он водился с Форселлем?
– И?.. – Микаэль все еще не мог понять, на что она намекает.
– Они переругивались в прессе.
– Из-за чего?
– Из-за России. Не знаю, как так получилось, но после выхода на пенсию Матс Сабин занял пророссийскую позицию. Стал публиковать в газетах, в том числе «Экспрессен», статьи о «русской паранойе» и том, что Швеции надо проявить больше понимания в отношении восточного соседа. В ответ Форселль обозвал его «проплаченным лакеем»… Перепалка кончилась судом, вынудившим Форселля принести публичные извинения.
– И при чем здесь нищий?
– Не знаю, только…
– Что «только»?
– «
– Да, это кое-что…
– Полный идиотизм, я понимаю.
– Совсем не обязательно.
Оба замолчали. Блумквист смотрел из окна на воду.
– А знаешь что? – сказал он. – Возвращайся. Бери катер, обсудим это и все, что захочешь.
– В следующий раз, Микаэль.
Блумквист не стал ее уговаривать. И без того все выглядело слишком патетично. Он открыл холодильник, вытащил бутылку пива и задумался. Что теперь делать? Самым правильным было бы, наверное, забыть и о Катрин, и о нищем и вернуться к репортажу о фабриках троллей и биржевом крахе – или же действительно уйти в отпуск.
Но Микаэль был тем, кем он был, – упрямым ослом. Поэтому, вымыв посуду и прибравшись в кухонном углу, отправился в «Гугл» наводить справки о Матсе Сабине и вскоре вышел на некролог в «Норрландском социал-демократе».
Уроженец Лулео, Матс Сабин был майором прибрежного флота. В восьмидесятые годы выслеживал подводные лодки, изучал историю и в конце концов стал выступать в Уппсале с лекциями о нападении Гитлера на СССР. Доцент Высшей школы национальной обороны, он опубликовал несколько популярных книг о Второй мировой войне. Выступал за членство Швеции в НАТО, будучи убежден, что все подводные лодки, на которые он охотился в Балтийском море, – русские.
В последние годы жизни с ним явно что-то произошло, потому что из ярого противника России Матс Сабин вдруг стал ее сторонником. Теперь он одобрял и вмешательство в дела Украины, и аннексию Крыма, и превозносил Россию как миротворческую силу в Сирии.
О причинах этой странной метаморфозы не говорилось. Разве сам Сабин утверждал, что «точки зрения на то и существуют, чтобы менять их по мере взросления». Матс увлекался бегом по пересеченной местности и подводным плаванием, ему было шестьдесят семь лет. Новоиспеченный вдовец, он совершал классический переход между Абиску и Никкалуоктой, когда замерз насмерть, несмотря на начало мая, благоприятный прогноз погоды и «хорошую форму» – так говорилось об этом в газете. Все произошло в ночь со второго на третье. Утром четвертого мая группа спасателей из Сундбюберга обнаружила его неподалеку от реки Абискуйокка. Похоже, Сабина хватил удар, от которого он не смог оправиться. Подозрений на умышленное убийство у полиции не возникло.
Микаэль попытался выяснить, где в это время находился Юханнес Форселль, который тоже был спортсменом-любителем, но ничего не вышло. Несчастный случай с Сабином произошел в мае 2016 года, почти за полтора года до того, как Форселля назначили министром обороны. А в то время он жил у себя в Эстерсунде, где не вызывал интереса даже у местной прессы. И все-таки Микаэлю показалось, что Форселль мог иметь коммерческие интересы на Севере, в частности в районе Абиску.
Как бы то ни было, все это представлялось слишком надуманным. Микаэль встал и направился к книжному шкафу в спальне, но там были одни детективы. Тогда он позвонил дочери Пернилле и Эрике, но не застал на месте ни ту ни другую и отправился обедать в отель на воде, откуда вернулся поздно вечером совершенно без сил.
Паулина спала. Лисбет глядела в потолок. Таков был обычный порядок, если только не спали обе. Ночь выдалась беспокойной. Вечером они утешали друг друга шампанским, пивом и сексом, после чего уснули почти сразу. Но вскоре Лисбет снова проснулась. Вопросы, воспоминания детства, эпизоды жизни на Лундагатан так и роились в голове. Что все это значило?
Еще до увлечения наукой Лисбет подозревала мутацию в семейном генетическом материале. Иначе как получилось, что у них в роду столько людей с серьезными отклонениями в психике и не только? Несколько лет назад она решила дойти до конца в этом вопросе и, взломав генетическую базу лаборатории в Линчёпинге, вышла на расшифровку Y-хромосомы Залаченко.
Несколько ночей подряд Лисбет только и занималась тем, что вникала, анализировала да читала все, что могла найти о гаплогруппах. Небольшие мутации обнаружились во всех поколениях. Гаплогруппы показывают, к какой мутационной ветви человечества принадлежит индивид, и Лисбет нисколько не удивило, что отцовская оказалась очень необычной. Генетическая история изобиловала многочисленными случаями не только высокого интеллекта, но и тяжелой психопатии.
Само по себе это открытие мало что дало ей, тем более не сделало счастливее, но Лисбет освоила технику ДНК-анализа. И сейчас, в третьем часу ночи, глядя на красный глазок пожарной сигнализации на потолке, она подумала наконец о том, что могла бы заняться и материалами Микаэля. Почему бы и нет, если это хоть ненадолго отвлечет от грустных мыслей?
Лисбет осторожно поднялась с кровати, подошла к столу с ноутбуком и открыла файлы. Посмотрим, посмотрим… Но что это? На мониторе возникла прелиминарная аутосомная ДНК с расставленными в разных местах STR-маркерами[19], и Лисбет открыла «Бам вьювер»[20].
Некоторое время она не могла сосредоточиться и все отвлекалась на спутниковую съемку особняка Камиллы, но постепенно в материале проступило нечто такое, что по-настоящему увлекло ее, пока в конце концов окончательно не утвердило в предположении, что мужчина не имел ни родственников, ни отдаленных предков на Севере Европы. Он прибыл издалека.
Лисбет углубилась в протокол вскрытия, особенно в результаты углеродного анализа и описание повреждений на теле умершего. Ее посетила мысль, до того необычная, что на некоторое время Саландер так и застыла, чуть склонившись вперед, держа руку на месте старого пулевого ранения возле плеча и не отрывая глаз от монитора.
Оправившись, она еще немного поискала в Сети, бормоча что-то невнятное. Это не могло быть правдой. Взломать сервер судмедэксперта казалось самым естественным в сложившейся ситуации, но Лисбет почему-то решила для начала попробовать традиционный способ и написала письмо. Потом достала бутылку колы и коньяк – все, что еще оставалось в мини-баре, – выпила и уснула прямо на стуле.
Но как раз в тот момент, когда Паулина открыла глаза, а в коридоре послышались первые звуки, на мобильный поступил сигнал, и Лисбет снова подсоединилась к спутниковой трансляции. То, что она увидела на этот раз, немедленно заставило ее пробудиться.
На экране Камилла и трое мужчин – один необыкновенно высокого роста – садились в лимузин, припаркованный возле особняка на Рублевке. Лисбет следила за ними всю дорогу до международного аэропорта Домодедово, под Москвой.
Фредрика Нюман перевернулась на другой бок и посмотрела на будильник на ночном столике. Двадцать минут пятого – она опять спала меньше пяти часов. Фредрика выругалась вслух. По опыту она знала, что больше уснуть не удастся, поэтому пошла на кухню и заварила зеленого чая.
Утренние газеты еще не принесли. Доктор Нюман села за стол и взяла мобильник. За окном щебетали птицы. Она скучала по городу. Ей не хватало мужчины, взрослого человека, которому, по крайней мере, можно было пожаловаться на бессонницу и боли в спине.
После порывистого ночного ветра на озере установился штиль. Вдали мелькала пара лебедей, скользивших рядом по темной глади. Фредрика завидовала им, и вовсе не потому, что лебединая жизнь представлялась ей такой веселой. Просто их было двое, и если они и спали плохо, то вместе. А потом, наверное, жаловались друг другу на своем птичьем языке.
В электронной почте Фредрика обнаружила сообщение от некоей Осы.
«
«Что за тон? – возмутилась доктор Нюман. – Сама и секвенируй, раз тебе надо». Таким же торопыгой был ее муж, совершенно безнадежный тип.
Однако, дочитав письмо, Фредрика успокоилась. Как бы ни было оно возмутительно, а шло в направлении ее собственных мыслей. Вот уже неделя как доктор Нюман отправила пробы в Генетический центр в Уппсале с просьбой провести полное секвенирование генома. И она нажимала на них, прося пометить красным все необычные мутации. Результатов можно было ждать в любой момент. Поэтому Фредрика написала им, вместо того чтобы отвечать нетерпеливому генетику из Лондона, и, сама не заметив как, вошла в раж и тоже взяла возмущенный тон.
Время приближалось к пяти утра, и это тоже должно было их впечатлить. Даже лебеди на озере передвигались как сонные, и то, что их было двое, похоже, не спасало положения.
Магазин электроники Курта Видмаркса на Хорнсгатан еще не открылся. Но инспектор Соня Мудиг, заметив в торговом зале пожилого мужчину, осторожно постучала в окно.
– Вы рано. – Он встретил ее в дверях с натянутой улыбкой. – Тем не менее добро пожаловать.
Соня представилась и изложила суть дела. Мужчина опешил от неожиданности, потом завздыхал и заохал. В глазах блеснула искорка раздражения, у рта залегла горестная складка.
– Выживать все труднее, – пожаловался он. – Нас теснят торговые сети и крупные магазины.
Соня улыбнулась, демонстрируя сочувствие. На днях она собирала информацию в окрестных кварталах, и парень из парикмахерского салона вспомнил, что нищий, о котором говорил Бублански, подолгу стоял возле витрины этого магазина и глазел на телевизоры за стеклом.
– Когда вы увидели его в первый раз? – спросила Соня.
– Несколько недель тому назад. Он буквально вломился в салон и долго торчал перед одним из моих телевизоров.
– И что шло по телевизору?
– Новости. Помню, говорили о Юханнесе Форселле и биржевом крахе… Довольно нервно.
– С какой стати нищий этим заинтересовался?
– Ни малейшего понятия.
– Ни малейшего?
– Да, черт… А почему я должен об этом знать? Я пытался его выдворить, вот и всё. Возможно, не слишком вежливо. Все намекал, что он отпугивает покупателей.
– Каким образом?
– Он бубнил все время, плохо пах и вообще производил впечатление больного на голову.
– Вы слышали, что он бубнил?
– Да, конечно. Он спросил меня по-английски, известный ли человек этот Форселль. И я ответил, что да, конечно. Он теперь министр обороны и сказочно богат.
– То есть, похоже, этот нищий знал Форселля до того, как тот стал известным человеком?
– Этого я сказать не могу. Помню только одну его фразу:
– И что вы сказали?
– Что да, у Форселля определенно очень большие проблемы. Что он мухлюет с акциями и играет по-крупному.
– Откуда такая информация?
– Все говорят.
– Так что с тем нищим?
– Он словно взбесился. Стал кричать и все показывал на свое лицо…
– О ком это вы?
Теперь Соня буквально физически ощущала исходившую от него агрессию.
– Об этой Линдос. Вот кто держит нос по ветру. Но бродяга уставился на нее, словно увидел ангела, и все бормотал по-английски: «Очень, очень красивая женщина… и она тоже критикует Форселля?» Я пытался объяснить ему, что этот сюжет не имеет никакого отношения к предыдущему, но он, похоже, не понимал. Вскоре ушел…
– Но потом вернулся?
– После этого случая он возвращался каждый день в одно и то же время, как раз перед самым закрытием. Он всю неделю торчал у меня под дверью и расспрашивал людей, как можно позвонить журналистам. В конце концов я вызвал полицию, но им, конечно, не было дела до всего этого.
– То есть имени его вы так и не узнали?
– Он говорил, что его зовут Сардар.
– Сардар?
–
– Это уже кое-что.
Соня поблагодарила продавца, вышла и направилась в сторону Мариаторгет.
В метро, на пути к площади Фридхемсплан и полицейскому участку, она набрала «Сардар» в «Гугле». Оказалось, это древнее персидское слово, обозначающее принца, аристократа или главу рода. Используется на Среднем Востоке, в Центральной и Южной Азии, в различных местных вариациях: «Сардар», «Сардаар», «Сердар»… «Принц, – подумала Соня. – Принц в обличье нищего, как в сказке».
Вот только жизнь никогда не бывает похожей на сказку.
Прошло время, прежде чем дело сдвинулось с мертвой точки. И не только потому, что до сих пор им так и не удалось напасть на след Лисбет Саландер. Иван Галинов, старый агент ГРУ, был занят другим, а Камилла хотела работать только с ним. Шестидесятитрехлетний Галинов имел огромный опыт службы в разведке.
Прекрасно образованный, он говорил на одиннадцати языках и свободно владел множеством диалектов и наречий. Его принимали то за уроженца Великобритании, то за немца, то за француза. Наконец, многие считали его красавцем, несмотря на что-то птичье в его чертах.
Галинов был высок, худощав, с белыми бакенбардами, сединой и безукоризненными аристократическими манерами. Он имел привычку пугать людей рассказами из своей жизни, которая казалась закономерным следствием его характера.
Одна из историй была о глазе, который Галинов потерял в Чечне. Он заменил его искусственным, из лучшей эмали, какая только нашлась на рынке. Суть истории – вдохновленной, как видно, старым анекдотом о клиенте и банковском служащем – состояла в том, что якобы никто не мог определить, какой глаз у Галинова искусственный, а какой настоящий. Сам Галинов шутил по этому поводу, что искусственный тот, в котором хоть изредка мелькает искра человечности.
В другой истории говорилось о крематории на минус втором этаже Главного управления ГРУ на Ходынке. Галинов утверждал, что заманил туда одного своего коллегу, продавшего секретные материалы британской разведке, и кремировал заживо. Ходили слухи, что когда Галинов пытает врагов в застенках управления, его движения становятся замедленными, а единственный глаз перестает моргать. Разумеется, здесь не обходилось без мифологизации и преувеличений.
Камилла использовала все доступные средства для достижения своего и все-таки имела особые причины обратиться именно к Галинову. А именно, он был близок ее отцу. Восхищался им, как она, и пережил такое же разочарование. Возможно, их сблизил этот совместный опыт. Во всяком случае, Камилла находила у Галинова только заботу и отеческое сочувствие и никогда не затруднялась определить, какой глаз у него настоящий.
Этот седовласый разведчик научил Камиллу забывать прошлое и двигаться дальше. Узнав, какой бойней обернулось для него переселение Залаченко в Швецию, она поинтересовалась, как он вообще выжил.
– Так же, как и ты, Кира, – ответил Галинов.
– А что сделала я?
– Стала таким, как он.
Этих слов Камилла не забыла. Они напугали ее и одновременно придали силы. И каждый раз, когда вдруг воскресали призраки прошлого, Камилле хотелось, чтобы Галинов был рядом с ней. С ним она не боялась быть слабой. Он один видел ее слезы, еще когда была жива мать. И теперь, сидя рядом с Галиновым в своем личном джете на пути к Стокгольму и Арланде, она высматривала на лице разведчика хотя бы намек на улыбку.
– Спасибо, что согласились мне помочь.
– Мы найдем ее, моя радость. Мы обязательно до нее доберемся.
И Галинов ласково похлопал ее по руке.
Предоставив Камилле и ее покровителю скучать в самолете, Лисбет прилегла на кровать и только теперь заметила записку от Паулины на ночном столике. Подруга извещала, что вышла купить еды. Часы показывали десять минут двенадцатого. Ресторан внизу еще не открыли, а в мини-баре не осталось ничего съестного.
Лисбет выругалась. Плеснула в лицо водой в ванной, смахнула со стола остатки чипсов и высыпала в рот. Потом приняла душ, надела джинсы и черную футболку, села за ноутбук и открыла почту. Там обнаружились два новых файла, больше десяти гигабайтов каждый, и письмо от судмедэксперта Фредрики Нюман.
Лисбет не заметила между строк ни гнева, ни раздражения Фредрики. Она не смогла сосредоточиться на письме, так как Камилла и ее спутник к тому времени успели прибыть в Швецию и теперь направлялись из Арланды в Стокгольм по трассе Е4. Лисбет сжала кулаки. Ей захотелось немедленно оказаться рядом с ними. Но вместо этого она осталась сидеть за письменным столом, скачала присланные Фредрикой файлы и прокрутила их на мониторе. Перед глазами, как на бесконечной кинопленке, замелькали буквы и цифры. Насколько разумней было бы с ее стороны послать все это к черту?
С другой стороны, ей было чем заняться, пока в голове не созрел план действий. Расшифровка генома – ее конек, Саландер знала об этом.
И здесь, как правильно угадала Фредрика Нюман, она предпочитала иметь дело с необработанными данными, а не руководствоваться чужими замечаниями и отметками. Поэтому открыла программу «Сэм тулз» и преобразовала исходный файл в формат. bam, который давал представление о геноме в целом, а это было уже кое-что.
В целом это походило на секретное послание, в основе шифра которого лежали всего четыре буквы: A, C, G, T. Таким образом обозначались четыре нуклеотида – азотистых основания, при помощи которых кодировалась информация в ДНК: аденин, цитозин, гуанин и тимин. На первый взгляд беспорядочное нагромождение букв и цифр, но это был ключ к человеческой жизни и личности со всеми ее особенностями.
Именно поиск особенностей и отклонений и составлял суть работы Саландер. При помощи «Бам вьювера» ей предстояло сравнить выбранные отрезки ДНК Залаченко с соответствующими участками генома других людей. В ее распоряжении находились базы проекта «1000 геномов», содержавшие генетическую информацию со всего мира.
Первой ласточкой оказалась аномалия в так называемом гене EPAS1, регулирующем выработку в организме гемоглобина. И она оказалась настолько примечательной, что Лисбет немедленно полезла в базу «ПабМед»[24], после чего громко выругалась и присвистнула. Собственно, она предвидела что-нибудь в этом роде, но не ожидала нащупать больное место так быстро. Лисбет погрузилась в работу, да так увлеклась, что забыла и сестру в Стокгольме и не заметила Паулину, которая вошла в номер, сказала «привет-привет» и заперлась в ванной.
Лисбет погрузилась в изучение этого нового для нее варианта гена EPAS1. У него и в самом деле оказалась впечатляющая история, которая прослеживалась вплоть до денисовского человека – ветви хомо сапиенс, вымершей около сорока тысяч лет назад.
Денисовский человек долгое время оставался неизвестным науке, но вошел в базу после того, как российские археологи в 2008 году обнаружили фрагмент кости и зуб первобытной женщины в Денисовской пещере на Алтае. Очевидно, эта разновидность хомо сапиенс на протяжении достаточно длительного времени спаривалась с представителями вида из Южной Азии, передавая им таким образом особенности своего генома. В частности, эту разновидность гена EPAS1.
Этот вариант EPAS1 позволял организму утилизировать даже незначительные дозы кислорода в крови. Благодаря ему кровь становилась более жидкой и быстрее циркулировала, а риск образования тромбов и отеков заметно снижался. Чрезвычайно полезное генетическое приобретение для тех, кто живет высоко в горах, где воздух разрежен и концентрация кислорода меньше. И это вполне согласовывалось с первыми предположениями Лисбет относительно повреждений на теле мертвого нищего и результатов углеродного анализа ДНК его волоса.
И все же полной уверенности не было. При всей своей необычности этот вариант был разбросан по всеми миру. Поэтому Лисбет посмотрела Y-хромосому и митохондриальную ДНК мужчины. И только когда выяснила, что тот принадлежит C4ab1 гаплогруппе, последние сомнения развеялись окончательно.
Представители этой группы жили только на склонах Гималаев, в Непале и Тибете. Нередко они нанимались в высокогорные экспедиции проводниками.
Этот человек был шерпа.
На море дуло, и Микаэль сидел за компьютером в своем доме в Сандхамне. Он рыскал по Сети на первый взгляд бесцельно, но останавливаясь на всем, что касалось Юханнеса Форселля.
Они не раз встречались здесь летом, в продовольственных магазинах и в гавани; Микаэль как-то даже брал у него интервью. Это произошло три года назад, как раз когда в октябре 2017-го Форселль был назначен министром обороны. Блумквист помнил, как ждал его в просторной комнате, с картами на стенах, и как Форселль просунул в дверь голову – совсем как мальчишка, объявившийся вдруг на празднике взрослых:
– Добрый день, Микаэль. Боже, как здорово…
Редкий политик приветствовал его таким образом. Микаэль прекрасно понимал, чего на самом деле стоит этот доверительный тон и как легко иные журналисты теряют бдительность в таких случаях. Но порыв Форселля выглядел настолько искренним, что не поддаться его энтузиазму было невозможно.
Он оказался острым на язык и прекрасным импровизатором. Быстро вникал в суть вопроса, демонстрировал компетентность, увлеченность беседой и полное забвение своих партийных интересов. Но больше всего Блумквисту запомнилась внушительных размеров корзинка с венскими булочками. Она стояла на столе, притом что Форселль меньше всего походил на того, кто злоупотребляет выпечкой к кофе.
Он был высок и спортивен – совершенный экземпляр мужского тела, достойный стать моделью. Каждое утро совершал пятикилометровую пробежку и двести раз подтягивался на турнике. Так, по крайней мере, Форселль говорил журналистам, и у Блумквиста не возникло ни малейших оснований ему не верить. Возможно, венские булочки были не более чем намеренной демонстрацией человеческих слабостей, которые, как известно, не чужды и великим. Так, однажды в «Афтонбладет» Форселль заявил, что обожает фестивали популярной песни, и при этом не смог назвать ни одного исполнителя.
Они с Микаэлем, как выяснилось, были ровесники, притом что Форселль выглядел намного моложе и, конечно, дал бы Блумквисту сто очков вперед при любой проверке здоровья и физической формы. Министр так и искрился энергией и оптимизмом.
– Тучи все еще закрывают нам солнце, но мы идем вперед. Мы знали и более ожесточенные войны, не следует забывать об этом, – напутствовал он Микаэля и подарил на прощанье книгу Стивена Пинкера, которую Блумквист с тех пор так и не удосужился открыть.
Юханнес Форселль родился в Эстерсунде. Его родители содержали небольшой отель и управляли туристическим поселком в Оре. Он рано проявил выдающиеся способности и был отдан в лыжную школу в Соллефтео. Потом, выдержав нелегкие вступительные испытания, попал в школу военных переводчиков, выучил русский язык и стал офицером внешней разведки. Годы работы в МУСТе оставались, по понятным причинам, наиболее скрытой частью его биографии, но, по всей видимости, Форселль занимался расследованием деятельности ГРУ на территории Швеции. Это подтверждала информация, просочившаяся в газету «Гардиан» осенью 2008-го, когда Форселль был выслан из России, где официально работал при посольстве.
Год спустя, в феврале 2009-го, умер его отец. Форселль унаследовал родительский бизнес, в мгновение ока превратив скромное предприятие в крупную компанию. Он построил отели в Оре, Сэлене и Вемдалене, потом в Йервшё и даже в Гейло и норвежском Лиллехаммере. Все это Форселль сумел продать одному немецкому концерну за двести миллионов крон, сохранив за собой незначительную активность в туристическом бизнесе в районе Оре и Абиску.
В том же году он стал членом партии социал-демократов и, не имея никакого опыта в политике, был избран в совет коммуны в Эстерсунде. Популярность Форселля быстро росла не только благодаря его неутомимости, но и не в последнюю очередь безоговорочной любви к местной футбольной команде. Так Форселль стал министром обороны. Его назначение первое время казалось удачным выбором. Репутацию романтика и авантюриста укрепляли «подвиги», имеющие к политике самое отдаленное отношение. Так, летом 2002 года он переплыл Ла-Манш, а в мае 2008-го совершил восхождение на Эверест.
Ветер переменился неожиданно. Возможно, это произошло после настойчивых заявлений Форселля о том, что Россия поддерживала на выборах ксенофобскую партию «Шведские демократы».
Нападки на него участились. После биржевого краха в июне обвинения хлынули потоком. Норвежская жена Форселля Ребека в интервью газете «Дагенс нюхетер» назвала их бесстыдной ложью и заявила, что к обоим их детям недавно пришлось приставить телохранителей.
Час от часу борьба становилась все более жесткой. На последних фотографиях Форселль выглядел усталым и измотанным. Ходили слухи, что недавно он был вынужден взять незапланированный недельный отпуск, говорили даже о его полном крахе. При этом, как ни искал Микаэль, он не мог взять в толк, что на самом деле двигало этой закулисной борьбой. И главное – откуда взялось это его навязчивое желание обнаружить связь между Форселлем, нищим с Мариаторгет и, возможно, Матсом Сабином.
Понятно, все держалось не на одном только энтузиазме. Противники Форселля утверждали, что и пересечь Ла-Манш ему помогла некая лодка с гребцами, и на Эверест он никогда не поднимался. И все же оснований для более серьезных обвинений Микаэль не усматривал. Притом что драма на Эвересте представлялось более чем мутной – настоящая греческая трагедия, где за накалом страстей невозможно было докопаться до истины.
Собственно, Форселль там был почти ни при чем. Он находился далеко от эпицентра событий, завершившихся гибелью состоятельной американки Клары Энгельман и руководителя экспедиции Виктора Гранкина на высоте более восьми тысяч метров над уровнем моря. Поэтому Блумквист оставил Эверест в покое и углубился в офицерскую карьеру Юханнеса Форселля.
Разумеется, одно то, что тот был агентом внешней разведки, предполагало полную засекреченность деятельности в данном направлении. Но после его высылки из России эта информация просочилась в СМИ. И теперь, несмотря на самые немыслимые обвинения, полковник Ларс Гранат все так же настойчиво твердил о достойном поведении Форселля во время московского скандала и называл его «человеком чести».
В целом заслуживающих доверия фактов отыскалось не так много. Зато Блумквисту удалось установить, что Юханнес и Ребека Форселль на сегодняшний день действительно имеют двоих сыновей, Самуэля и Юнатана, одиннадцати и девяти лет. Что семья проживает в Стоксунде, под Стокгольмом, и владеет загородным домом на юго-восточном побережье острова Сандён. Что, если именно там они сейчас и находились?
У Микаэля сохранился его личный номер, переданный самим Форселлем – «просто позвоните, если возникнут вопросы». Но Блумквист не видел необходимости беспокоить старого знакомого прямо сейчас. Вместо этого он решил залечь спать, потому что страшно устал. А когда отдохнуть тем не менее не получилось, позвонил Бублански, поговорил с ним о Лисбет и сообщил, что нищий, возможно, упоминал Матса Сабина.
– Хотя толком еще ничего не ясно, – на всякий случай добавил он.
Паулина Мюллер вышла из ванной в белом халате, посмотрела на Лисбет, все так же погруженную в работу, осторожно положила руку ей на плечо и перевела взгляд на монитор.
Лисбет на время забыла о Камилле и большом особняке под Москвой. Теперь она читала статью, и Паулина, как всегда, не поспевала за ней. В жизни она не встречала человека, который воспринимал бы информацию с такой скоростью. Строчки так и мелькали перед глазами.
Тем не менее и Паулина кое-что поняла. Денисовский человек, геном, Центральная Азия… Она заинтересовалась. В «Гео» Паулина писала о происхождении хомо сапиенс и его родстве с неандертальцами и денисовским человеком.
– Я писала об этом, – сказала она.
Лисбет не ответила, и это возмутило Паулину. Как ни щедра была ее новая подруга, Паулина нередко чувствовала себя одинокой рядом с ней. Она не могла смириться с молчаливостью Лисбет и многочасовыми сидениями за ноутбуком. Ночи были сплошное сумасшествие, но потом Паулина мучилась воспоминаниями о Томасе и мыслями о мести и воздаянии, и в такие часы особенно нуждалась в Лисбет.
У Саландер был свой ад. Иногда Паулина ощущала такую напряженность в ее теле, что не решалась приблизиться. Как можно так мало спать? Когда Паулина просыпалась посреди ночи, Лисбет лежала рядом с открытыми глазами или сидела перед монитором, на котором мелькали кадры, отснятые камерой наблюдения или транслированные со спутника.
Их с Саландер словно разделяла невидимая стенка. Все чаще Паулина не выдерживала. Так хотелось закричать: «За кем ты охотишься, наконец? Чем занимаешься?»
– Что ты делаешь? – спросила она, но ответа не получила.
Лисбет тем не менее обернулась, и в ее взгляде Паулина прочитала поддержку. Саландер словно протянула ей руку – в глазах появился теплый свет.
– Что ты делаешь? – повторила Паулина.
– Пытаюсь установить личность человека, – ответила Лисбет.
– Это мужчина?
– Шерпа, около пятидесяти лет, недавно найден убитым. Похоже, выходец из долины Кхумбу, в северо-восточном Непале. Не исключено, что из Сиккима или Дарджилинга в Индии, но больше указаний на Непал и окрестности Намче-Базара. Восточный Тибет. Похоже, он сильно недоедал в детстве.
Для Лисбет это была целая лекция. Тронутая ее многословностью, Паулина воодушевилась и опустилась рядом на стул.
– Еще что-нибудь? – спросила она.
– У меня его ДНК и отчет о вскрытии. Повреждения на теле указывают на то, что убитый работал носильщиком или проводником в высокогорных экспедициях. Думаю, он хорошо делал свое дело.
– Почему ты так думаешь?
– Необыкновенно много мышечных волокон первого типа. Это значит, он мог носить тяжести, не потребляя при этом много энергии. Но главное – необычная разновидность гена, регулирующего выработку гемоглобина в организме. Похоже, он был очень сильным и выносливым, даже в условиях высокогорной нехватки кислорода. С другой стороны, тяжелые обморожения и отсутствие пальцев на руках и ногах… Уму непостижимо, что ему пришлось вынести.
– У тебя есть данные его Y-хромосомы?
– У меня весь его геном.
– Тогда, может, стоит обратиться в «Y-фулл»?
«Y-фулл» – русская фирма, о которой Паулина писала несколько лет назад. Это была команда математиков, биологов и программистов, собиравшая данные Y-хромосом со всего мира. Некоторые их клиенты сами участвовали в академических исследованиях, другие добровольно сдавали ДНК, чтобы больше узнать о своем происхождении.
– Я думала связаться с «Семейным древом» или «Родословной», а это… «Y-фулл», ты сказала?
Паулина кивнула:
– Они лучшие. Ботаники, вроде тебя.
– Хорошо, – сказала Лисбет. – Хотя с этим человеком, похоже, не все так просто.
– В смысле?
– Полагаю, шерпы не из тех, кто часто сдает ДНК на анализ.
– А в отчетах нет информации о родственниках? Ученых давно интересует вопрос, почему шерпы так ловко лазают по горам, я знаю много исследований на эту тему, – гордо объявила Паулина.
– Всё так, – отозвалась Саландер. Теперь она не казалась такой отсутствующей.
– И что, это действительно такая маленькая популяция?
– Во всем мире их едва ли наберется двадцать тысяч.
– Вот как?
Паулина радовалась, что у них с Лисбет наконец обнаружился хоть какой-то общий интерес, но Саландер открыла новую страницу, и на мониторе появилась карта Стокгольма.
– Почему это так важно для тебя? – не отставала Паулина.
– Это совсем неважно, – ответила Лисбет.
Ее взгляд снова стал непроницаемым. Расстроенная, Паулина встала из-за стола, оделась и отправилась гулять к Пражскому замку.
Ребека Форселль, в девичестве Луев, полюбила Юханнеса за его силу и неиссякаемый оптимизм. Когда-то она работала врачом в экспедиции Виктора Гранкина на Эверест, хотя в целом относилась к его миссии довольно скептически. В те времена тема коммерциализации Эвереста была на слуху. Говорили о клиентах, которые покупали место на вершине, словно дом или машину. Тем самым они не только дискредитировали романтический образ высокогорного альпиниста, но и подвергали всю группу дополнительному риску. Ребеку очень беспокоило такое количество новичков, прежде всего сам Юханнес, который, похоже, в жизни не поднимался выше пяти тысяч метров над уровнем моря.
Но на стоянке, где все мучились кашлем и головными болями, за Юханнеса Ребека волновалась меньше всего. Он как ни в чем не бывало бегал по морене и сразу стал лучшим другом всем, включая местных проводников. Прежде всего потому, что не выказывал им никакого особенного уважения. Просто болтал, как со всеми остальными, да развлекал своими историями.
Похоже, его ничто не смущало, но Ребека не знала, стоит ли этому верить. Она видела в Юханнесе кабинетного интеллектуала, выбравшегося наконец посмотреть мир, и его восторженность была так заразительна, что иногда ей хотелось броситься вместе с ним в пропасть или просто закричать от счастья.
После гибели Виктора и Клары он сник, по какой-то причине приняв эту трагедию ближе, чем остальные. Долго ходил мрачнее тучи, пока снова не стал весел и энергичен, возил Ребеку в Париж и Барселону, после чего в апреле – спустя всего несколько месяцев после смерти ее отца – они поженились в Эстерсунде. Ребека оставила свой дом в Бергене, в Норвегии, и ни разу не пожалела об этом. Ей нравился Эстерсунд. Она любила Форселля и нисколько не удивлялась тому, что его компания растет, что он привлекает людей, богатея не по дням, а по часам.
Юханнес и в самом деле оставлял впечатление уникума. Каждый раз он с головой бросался в новое дело, успевая рефлектировать на ходу, и одно это сводило Ребеку с ума. Он всегда оказывался чуть выше остальных, полагал, что любую проблему можно решить засучив рукава, и порой требовал от мальчиков слишком многого.
– Вы можете лучше, – была его любимая поговорка.
При этом он редко находил время для Ребеки. Чаще ограничивался поцелуем на лету и подбадривающим пожеланием или заверением вроде: «Ты выкрутишься… я знаю, ты справишься».
Став министром, Юханнес и вовсе выпал из ее жизни. Все чаще засиживался за работой допоздна, а чуть свет снова был на ногах, бежал традиционные полмили и выполнял «комплекс морского котика»[25] – так он это называл. Таков был его темп. Юханнеса, похоже, совсем не заботило даже то, что ветер переменился, и он, кого так любили, оказался беззащитен перед обрушившейся вдруг волной ненависти.
Зато Ребека переживала за двоих. Вечерами, набрав в «Гугле» его имя, все глубже погружалась в трясину самых нелепых обвинений. И все чаще винила во всем себя и свои еврейские корни. Иначе каким образом Юханнес, при всей безупречности своей «арийской» внешности, мог стать жертвой антисемитских кампаний?
С него же все было как с гуся вода.
– Все переменится, Бека, – повторял он. – И лишь сделает нас сильнее…
Но любая невозмутимость имеет предел прочности. Юханнес не умел ни ныть, ни жаловаться, неиссякаемый оптимизм словно нес его по жизни на автопилоте. Тем не менее в пятницу, ничего не объяснив, он взял недельный отпуск – что, помимо прочего, должно было доставить коллегам из штаба лишние заботы.
Так они снова оказались на острове Сандён, в большом доме у самой воды. Мальчиков отправили к бабушке, с телохранителями, конечно, – ох уж эти парни, с которыми Ребека так любила поболтать…
Юханнес закрылся в кабинете на втором этаже. Ребека слышала, как вчера он кричал по телефону, а сегодня утром даже пропустил пробежку. Быстро позавтракал и, ни слова не говоря, снова скрылся за дверью.
Что-то шло не так, Ребека это чувствовала. Снаружи дуло. Она делала на кухне салат из свеклы с сыром фета и кедровыми орешками. Близилось время обеда, Юханнеса следовало по крайней мере предупредить.
Когда Ребека заглянула в дверь, постучавшись – хотя обычно проникала в кабинет мужа без лишних церемоний, – он спешно собрал на столе какие-то документы. Не веди Юханнес себя так подозрительно, она и не взглянула бы на них. Среди бумаг мелькнула история болезни пациента психиатрической клиники, и Ребека на мгновение опешила. Но потом решила, что это может быть связано с проверкой какого-нибудь нового сотрудника, и попробовала улыбнуться, как раньше.
– В чем дело? – раздраженно спросил он.
– Обед, – ответила Ребека.
– Но я не голоден.
«Ты вечно голоден», – мысленно возразила она.
– Ты можешь сказать, что произошло?
– Ничего.
– Я тебе не верю. – Теперь Ребека тоже начинала нервничать.
– Ничего, я тебе говорю, – повторил он.
– Ты болен?
– С чего ты так решила?
– Ты читал историю болезни, что я должна была решить? – прошипела Ребека и сразу поняла, что совершила ошибку.
Юханнес взглянул на жену с такой ненавистью, что той не оставалось ничего другого, как только покинуть его кабинет, бормоча извинения, и снова спуститься на кухню.
«В чем дело? – недоумевала она. – Еще совсем недавно мы были счастливы».
Лисбет знала, что Камилла находится в квартире на Страндвегене в Стокгольме, вместе с хакером Юрием Богдановым и старым агентом ГРУ Иваном Галиновым. Ситуация требовала немедленных действий, Саландер не могла понять только, каких именно. А потому, пока суть да дело, продолжала заниматься шерпой Микаэля Блумквиста.
Возможно, это было бегство от действительности. «Бам вьювер» выдал шестьдесят семь маркеров в сегменте ДНК. Саландер проходила их один за другим, пока в конце концов не вышла на одну примечательную гаплогруппу предков по отцовской линии.
Она называлась DM174 и тоже была достаточно редкой. Дальнейшее зависело от того, что скажут московские специалисты. Саландер набрала название гаплогруппы в поисковом окошке на сайте «Y-фулл» и стала ждать.
Время тянулось так медленно, что она успела выругаться, а когда пришел ответ, не поверила своим глазам. Лисбет вообще не понимала, чем она занимается. Ей нужно было следить за Камиллой, а не раскапывать родословную бездомного с Мариаторгет.
Так или иначе, система выдала 212 совпадений, сгруппированных по 156 фамилиям. Саландер присвистнула – это было лучше, чем она ожидала. Прикрыла глаза и, взбодрив себя парой пощечин, продолжила поиски. Теперь Лисбет проверяла каждого из списка фамилий на наличие других необычных вариаций в сегментах. Она понимала, что делает не то, что у нее есть проблемы более насущные. Тем не менее одно имя повторялась снова и снова. Некто Роберт Карсон из Денвера, штат Колорадо.
В его внешности определенно чувствовалось что-то азиатское. В остальном же он был американцем до мозга костей – марафонцем, слаломистом и геологом из местного университета. Роберт Карсон, сорока двух лет, отец троих детей и сторонник Демократической партии, активно противостоял лобби Национальной стрелковой ассоциации, НСА, после того, как его сын чуть не попал под пули во время инцидента в школе в Сиэтле.
Свободное от работы время он посвящал генеалогическим изысканиям и два года назад провел масштабный Y-хромосомный анализ, выявивший ту же мутацию, что и у нищего с Мариаторгет, а именно в гене EPAS1.
«У меня есть суперген», – гласила хвастливая подпись под снимком, на котором Роберт Карсон, в кепке с хоккейным логотипом, торжествующе улыбался, играя бицепсами, на фоне пейзажа со скалами.
Ниже он писал, что его дед по отцовской линии, Дава Дордже, жил в Южном Тибете, не так далеко от Эвереста, откуда бежал в 1951 году от китайской оккупации. Он поселился у родственников в долине Кхумбу, неподалеку от буддистского монастыря Тенгбоче в Непале. Сохранилась и фотография деда с церемонии открытия больницы в поселке Кунде, на которой он был с Эдмундом Хиллари[26].
Дава Дордже оставил после себя шестерых детей, в их числе Лобсанга – «милягу и сумасброда, – как писал о нем Роберт, – и – вне зависимости от того, поверите ли вы мне или нет – страстного поклонника “Роллинг стоунз”».
В сентябре 1976-го Лобсанг Дордже участвовал в английской экспедиции, намеревавшейся покорить Эверест с западного склона. В группе была одна американка, Кристин Карсон, – орнитолог, изучавшая жизнь птиц в Гималаях. Сорокалетняя Кристин, бездетная и незамужняя, преподавала в Мичиганском университете. На стоянке перед восхождением у нее разболелась голова, да так, что она решила вернуться в Намче-Базар и поискать там врача. Девятого сентября она узнала, что шестеро участников экспедиции, включая Лобсанга Дордже, погибли при сходе лавины, совсем немного не дойдя по конечной цели.
Кристин вернулась домой, беременная ребенком Лобсанга. История вышла романтическая. Лобсанг был на двадцать один год моложе американки и помолвлен с девушкой из Кхумбу, тем не менее Кристин оставила этого мальчика. Так в апреле 1977 года в Анн-Арбор, штат Мичиган, родился Роберт.
Хотя ничего нельзя было утверждать наверняка – в вопросах генеалогии всегда нужно оставлять место случайности, – тем не менее Роберт Карсон и нищий с Мариаторгет, похоже, были кузенами в третьем или четвертом колене. Как будто в девятнадцатом веке существовал даже их общий пращур. Не бог весть как близко, но Лисбет подумалось, что Микаэлю имело смысл дополнить картину при помощи Роберта. Тем более что тот производил впечатление общительного, обаятельного и, что главное, – заинтересованного собеседника.
Она нашла фотографии Роберта с родственниками в долине Кхумбу в прошлом году и прикрепила их к письму следующего содержания:
Последнее предложение Лисбет тут же вычеркнула. Какое ей дело, в конце концов, до работы Микаэля? Саландер отправила письмо и вышла поискать Паулину.
Ян Бублански прогуливался вдоль Норр-Мэларстранд с Соней Мудиг, таков был его новый способ проводить совещания. «На ходу думается лучше», – так объяснял это комиссар. На самом деле причина скорее заключалась в естественном, при его тучной комплекции, стремлении совмещать работу хоть с какими-то физическими нагрузками.
Бублански тяжело дышал, ему было трудно поспевать за Соней. До сих пор они болтали о чем угодно, только не о деле, и вот теперь наконец перешли к тому, о чем в последний раз говорил Микаэль. Когда Соня рассказала о посещении магазина электроники на Хорнсгатан, комиссар завздыхал. Что это все так помешались на этом Форселле? Такое впечатление, что с некоторых пор люди видят в нем одном причину всех своих бед. Бублански надеялся, что это не связано с женой-еврейкой.
– Понимаю, – отозвался он.
– Грязная, похоже, получается история.
– И все-таки, каковы мотивы?
– Зависть, возможно.
– Зависть? – удивился Бублански. – В чем можно было позавидовать этому бедолаге?
– Зависть пронизывает все общество сверху донизу.
– Это так.
– Я беседовала с одной женщиной из Румынии, ее зовут Мирела, – продолжала Соня. – По ее словам, он собирал больше денег, чем кто-либо другой в этом квартале. В нем было нечто, что внушало людям уважение. Думаю, это могло сильно озлобить конкурентов, особенно тех, кто промышляет здесь давно.
– Тем не менее вряд ли могло послужить мотивом убийства.
– Возможно, но наш клиент, похоже, много перемещался по городу. Он покупал колбасу-гриль в передвижном кафе на Бюбисторгет и был завсегдатаем «Макдоналдса» на Хорнсгатан. Ну и, конечно, «Систембулагета»[27] на Росенлундсгатан, и…
– Что еще?
– Несколько раз, похоже, он встречал рассвет на Волльмар-Укскюлльсгатан, где покупал спиртное из-под полы.
– Ого! – Бублански замолчал.
– Догадываюсь, о чем ты думаешь, – сказала Соня. – Мы должны поговорить с теми, кто продавал ему спиртное.
– Да, непременно, – подтвердил комиссар и сделал глубокий вдох перед тем, как начать восхождение по склону холма на Хантверкаргатан. Его мысли вернулись в прежнее русло – о Форселле и его жене Ребеке, с которой он встречался на собраниях еврейской общины и которой был очарован.
Она была высокой, верных сто восемьдесят пять сантиметров. Тонкая кость, легкие движения, большие темные глаза. Рядом с такими, как Ребека и ее супруг, люди нередко чувствуют себя маленькими и ничтожными, а это злит.
Микаэль читал письмо Лисбет и бормотал про себя: «Что за черт…» Часы показывали начало шестого. Блумквист поднялся из-за стола и посмотрел на воду. Ветер не стихал. Вдали между фьордами мелькал парус. «Шерпа, – думал Микаэль. – Это должно что-то значить, ведь так?»
Блумквист был далек от обвинений в адрес министра обороны, но не мог закрыть глаза на очевидное. Юханнес Форселль поднимался на Эверест в 2008 году, и именно поэтому Микаэль решил дойти в этом деле до конца, несмотря ни на что. Свидетельств разыгравшейся драмы сохранилось более чем достаточно, прежде всего потому, что речь шла о Кларе Энгельман, будто специально созданной для газетных сплетен.
Эффектная блондинка с прооперированными губами и грудью, она была женой промышленного магната Стана Энгельмана, владевшего отелями и другой недвижимостью в Нью-Йорке, Москве и Санкт-Петербурге. Когда-то Клара приехала из Венгрии и работала моделью. Она уехала в Лас-Вегас, где выиграла конкурс «Мисс Бикини». В жюри входил Стан Энгельман – еще одна пикантная деталь в стиле таблоидов.
Но в 2008 году Кларе было тридцать шесть лет, а их со Станом дочери Джульетте – двенадцать. Клара имела диплом специалиста по связям с общественностью колледжа Святого Иосифа в Нью-Йорке – долгожданное свидетельство ее состоятельности и финансовой независимости. Теперь, спустя десятилетие, не так-то легко было представить себе, с какой ненавистью столкнулась она в альпинистском лагере в Гималаях.
Журнал «Вог» публиковал фотографии Клары, но уничижительно-сексистский стиль текстов прояснился только сейчас. И в Гималаях репортеры представляли ее прежде всего гламурной куклой, вульгарной европейской дурочкой, плохо понимающей, где она, собственно, оказалась.
Клара Энгельман участвовала в той же экспедиции, что и Юханнес Форселль и его друг и секретарь Сванте Линдберг. Каждый из них заплатил по семьдесят пять тысяч долларов за удовольствие покрасоваться на вершине, и это тоже могло стать последней каплей в чьей-нибудь чаше гнева. Как будто высочайшая вершина мира не имела другого предназначения, кроме как тешить тщеславие толстосумов. Экспедицию организовал русский, Виктор Гранкин, подключив трех проводников, одного человека на стоянку и четырнадцать шерпов-носильщиков. Только такими – немалыми – силами и можно было поднять наверх изнеженных новичков.
Мог ли нищий с Мариаторгет быть одним из носильщиков? Эта мысль пришла в голову Микаэля неожиданно. Для начала Блумквист решил познакомиться поближе с каждым из четырнадцати шерпов и стал набирать их имена в «Гугле». Прежде всего, Микаэля интересовала их связь со Швецией и Юханнесом Форселлем. И первым, у кого обнаружилось нечто похожее, оказался молодой шерпа Джангбу Чири.
Чири и Форселль встречались в Шамони три года назад. Пили пиво – что, конечно, не могло помешать им стать впоследствии смертельными врагами. Хотя на фотографии в Сети оба выглядели довольными и держали кулаки с выставленными вверх большими пальцами. Вообще, ни один шерпа из экспедиции не помянул Форселля плохим словом – насколько было известно Микаэлю, по крайней мере. Анонимные обвинители писали о причастности Форселля к гибели Клары Энгельман – якобы он намеренно задержал группу в горах. При этом свидетельские показания, напротив, сходились на том, что виновницей промедления стала сама Клара, а Форселль с Линдбергом успели к тому времени уйди далеко вперед, оставив позади остальную группу.
Нет, все-таки Микаэль не мог в это поверить. Или же просто не хотел? Сколько раз предостерегал он себя от предубеждений, так часто сводящих на нет объективность журналистского расследования. Тем не менее у него не укладывалось в голове, что человек, на которого устроили облаву сетевые тролли, отравил стокгольмского бездомного. Хотя…
Блумквист еще раз перечитал письмо Лисбет, просмотрел фотографии во вложении. Все-таки он чем-то походил на Форселля, этот Роберт Карсон из Колорадо. Такой же счастливый и в то же время пристальный, исследовательский взгляд. Микаэль сосредоточился на номере в самом конце письма Саландер и потянулся за мобильником.
– Боб, – ответил мужской голос.
Блумквист представился и решил для начала польстить собеседнику.
– У вас тут, я вижу, суперген…
Роберт Карсон рассмеялся:
– Впечатляет, да?
– Очень. Надеюсь, я вам не помешал.
– Вовсе нет, я читал один скучный доклад… Про ДНК мне гораздо интересней. Вы из какого-нибудь научно-популярного журнала?
– Не совсем. Я расследую убийство.
– Правда? – Карсон как будто разволновался.
– Убит бездомный, пятидесяти четырех-шести лет. Найден мертвым в парке в Стокгольме. У него ампутировано несколько пальцев на руках и ногах и обнаружен тот же вариант гена EPAS1, что и у вас.
– Как его зовут?
– В том-то и дело, что этого мы не знаем. Но вы с ним родственники – это последнее, что нам удалось установить.
– Чем я могу вам помочь?
– Честно говоря, плохо пока себе это представляю. Но моя коллега полагает, что убитый мог работать носильщиком в высокогорных экспедициях и, судя по следам на теле, побывал в тяжких передрягах… Нет ли у вас на примете шерпы, который подходил бы под это описание?
– Боже мой, многие подходят, стоит только взглянуть на наше родовое древо… Мы все экстремалы.
– То есть никаких конкретных указаний?
– Ничего такого, что вот так, сразу, пришло бы на ум. У меня целое семейное древо, на котором я, где знал, проставил даты рождения и смерти. У вас есть что-нибудь еще об этом человеке? Я мог бы подумать, по крайней мере…
На несколько секунд Микаэль замолчал.
– Есть, – ответил он наконец. – Если только пообещаете никому об этом не рассказывать, я вышлю вам отчет о вскрытии и результаты ДНК-анализа.
– Обещаю.
– Сейчас вы всё получите. Буду бесконечно благодарен, если найдете время просмотреть это внимательнее.
Роберт Карсон как будто о чем-то задумался.
– А знаете, – объявил он, – ведь это здорово, иметь в Швеции родственника. Этим можно гордиться, даже если он так плохо кончил.
– Похоже, что плохо, – печально подтвердил Микаэль. – Одна моя подруга встречалась с ним незадолго до смерти.
– И что?
– Он был страшно возбужден и все говорил о Юханнесе Форселле, нашем министре обороны, который поднимался на Эверест в мае две тысячи восьмого года.
– Вы сказали, в мае две тысячи восьмого?
– Да.
– Это когда погибла Клара Энгельман?
– Именно.
– Забавно…
– Что здесь забавного?
– У меня действительно был один родственник, который участвовал в этом. Можно сказать, легендарная личность. Но он умер три или четыре года назад.
– И вряд ли когда-нибудь бывал в Стокгольме…
– Крайне маловероятно, – подтвердил Роберт.
– Я вышлю вам имена всех четырнадцати шерпов, которые были там. Может, узнаете еще кого-нибудь…
– Было бы хорошо.
– Не то чтобы я возлагаю на эту экспедицию большие надежды, – продолжал Микаэль. – Между министром обороны и этим бродягой лежит пропасть.
– То есть вы не имеете никаких предубеждений?
– Надеюсь на это… Я видел вашу биографию в Сети – захватывающее чтение.
– Спасибо, – ответил Роберт Карсон. – На связи.
Микаэль дал отбой и написал Лисбет письмо, в котором, кроме благодарности за помощь, была информация о Форселле, Эвересте, Матсе Сабине и многом другом. Саландер тоже не мешало лучше представлять себе картину в целом.
Лисбет увидела письмо в почте в десять вечера, но не открыла. У нее и без того голова разбухла от мыслей. Кроме того, у них в номере назревала ссора.
– Ты можешь не пялиться в этот долбаный ноут? – прошипела Паулина.
Лисбет обернулась. Подруга стояла возле стола с распущенными по плечам длинными вьющимися волосами. Ее широко раскрытые, раскосые глаза были полны слез и сверкали злобой.
– Томас убьет меня.
– Поезжай к родителям в Мюнхен, – посоветовала Лисбет.
– Он приедет за мной и будет вить из них веревки. Они любят его. Думают, что любят, по крайней мере.
Саландер кивнула и попыталась рассудить здраво. Должна ли она охранять Паулину? Нет и нет. С какой стороны ни посмотри – это непростительная глупость. Лисбет не может ни отступить, ни забрать Паулину с собой в Стокгольм. Как ни крути, некоторое время подруге придется поскучать в одиночестве. Ведь Лисбет решила действовать. Продолжить охоту, теперь уже в зоне обитания дичи. Иначе могут пострадать другие, особенно сейчас, когда за дело взялись люди вроде Галинова.
– Может, мне самой поговорить с ними? – предложила она.
– С моими родителями? Никогда в жизни.
– Почему?
– Потому что ты – социальное НЛО, Лисбет. Ты об этом знаешь?
Паулина схватила сумочку и хлопнула дверью.
Лисбет спросила себя, стоит ли ее догонять. В результате осталась, не в силах оторваться от монитора, на который шла трансляция с камер слежения, установленных возле квартиры на Страндвеген. Но сосредоточиться получалось плохо. Слишком много всего встало между ней и Камиллой. Теперь это была не только ссора с Паулиной, но и письмо от Блумквиста – не самое приоритетное направление в сложившейся ситуации, что и говорить.
«
«Ого!» – мысленно воскликнула Саландер. Закрыла письмо и переключилась на камеры слежения, но пальцы, похоже, жили своей жизнью. Полчаса спустя она вошла в «Гугл», набрала «Форселль» и «Эверест» – и увязла в бесконечных репортажах о женщине по имени Клара Энгельман.
На фотографиях в Сети она выглядела как дешевая копия сестры Камиллы. Та же сияющая улыбка и стремление всегда находиться в центре внимания. Решив, что Клара не стоит ее внимания, Лисбет вернулась к камерам, потом написала Чуме и безуспешно попыталась дозвониться до Паулины. И при этом краем глаза все время косилась на статьи о Юханнесе Форселле и его историческом восхождении.
Он и его друг Сванте Линдберг достигли вершины в час дня 13 мая 2008 года. Небо было чистым. Оба вдоволь налюбовались видами, сделали снимки и сообщили вниз, на стоянку. Проблемы начались вскоре после этого, на Ступени Хиллари[28], на пути к Южной вершине.
В половине четвертого, еще до так называемого Балкона на высоте 8500 метров, друзья вдруг заволновались, что им не хватит кислорода, и вообще усомнились в том, что смогут добраться до лагеря. Видимость все ухудшалась, и, прежде чем Форселль успел понять, в чем дело, ситуация и в самом деле стала серьезной.
Уже тогда Форселля должны были насторожить крики, доносившиеся по рации. Но он был слишком измотан, чтобы хоть как-то реагировать на них. Так он, по крайней мере, вспоминал позже. А тогда Форселль просто шагал по снегу, с трудом передвигая ноги.
Вскоре после этого в горах начался невообразимый хаос. Поднявшийся ветер сбивал с ног, температура упала ниже минус шестидесяти по Цельсию. Оба мерзли и едва ли что-нибудь различали перед собой. Неудивительно, что позже ни один из друзей так и не смог дать более-менее подробного отчета о том, как им удалось достичь палатки на юго-восточном склоне. Но более всего настораживал промежуток между семью и одиннадцатью часами вечера. Здесь кое-что не стыковывалось, и прежде всего в отношении Форселля.
А именно, он будто воспрял духом. Позже на эту перемену не обратили внимания. Ее заслонили события у стены Лхоцзе, где в это время разыгралась главная драма, приведшая к гибели Клары Энгельман и Виктора Гранкина. Неудивительно, что об этом так много писали. Всех волновал вопрос: почему погибла именно Клара? Та, над которой больше всех насмехались и которую менее других воспринимали всерьез?
Первое время поговаривали о классовой ненависти и зависти. Но когда страсти более ли менее улеглись, стало ясно, что для спасения Клары было сделано все возможное и даже более того, и что она была обречена – с того самого момента, когда упала в снег. Помощник Гранкина Роберт Хэмилл так писал об этом: «Усилия по ее спасению прилагались экстраординарные. Для Виктора и остальных не было ничего важнее. Мы рисковали многими жизнями».
Лисбет это свидетельство показалось вполне заслуживающим доверия. Пиар-ценность Клары Энгельман была настолько высока, что ее и в самом деле не спешили отправлять вниз. В результате она задерживала всю экспедицию.
Около часу дня, похоже, в приступе депрессии, Клара сорвала с себя кислородную маску и очки. Ее колени подкосились, она рухнула лицом вперед, возможно, ослепшая от снега. Поднялась паника, и Виктор Гранкин – тоже, похоже, действовавший на пределе возможностей – приказал всем остановиться. Далее все силы экспедиции оказались брошены на то, чтобы спустить Клару вниз. Но буран усиливался. Ветер дул им в лицо. Другие участники группы, прежде всего датчанин Мадс Ларсен и немка Шарлотта Рихтер, тоже ослабели и нуждались в помощи. Спустя пару часов всем стало ясно, что катастрофа неминуема.
Шерпы, включая их сирдара Ниму Риту, показали себя с самой лучшей стороны. Несмотря на шторм, они спускали людей при помощи веревок и волокли на себе тех, кто не мог идти. В результате к вечеру были спасены все, кроме Клары Энгельман и Виктора Гранкина, отказавшегося оставить свою подопечную. Начальник экспедиции повел себя подобно капитану тонущего судна.
Трагедия была расследована вдоль и поперек, и большинство вопросительных знаков со временем удалось снять. Осталось неясным только, почему Клара была обнаружена километром ниже, чем Виктор, притом что, как единодушно утверждали все свидетели, они погибли вместе, прижавшись друг к другу. Но и это можно было объяснить сильным реактивным ветром вблизи вершины.
Лисбет думала обо всем этом, а также о сотнях непогребенных тел на склонах Гималаев. И чем больше вникала она в подробности позднейших расследований и показаний очевидцев, тем темней представлялась ей история в целом. Саландер переключилась на Матса Сабина, о котором говорил Микаэль, но быстро его оставила. Занялась слухами и сплетнями в Сети, которые неожиданно навели на новую мысль, развить которую она не успела.
Дверь хлопнула. Ввалившаяся в номер пьяная Паулина с порога обозвала Лисбет выродком и получила достойный ответ. Страсти быстро накалялись, перебранка вылилась в громкую ссору, кончившуюся тем, что женщины набросились друг на друга и повалились на кровать.
С утра Микаэль пробежал вдоль берега целую милю, возвратился в дом, и тут раздался звонок. Это была Эрика Бергер. Последний номер «Миллениума» отправлялся в типографию завтра. Он не вызывал у Эрики ни особенного восторга, ни недовольства.
– Мы возвращаемся к своему обычному формату, – заявила она и спросила, чем Микаэль собирается заняться.
В ответ Блумквист напомнил, что находится в отпуске, поэтому ближайшие дни намерен посвятить спортивным тренировкам. Не исключено, что в промежутках между ними ему захочется почитать что-нибудь о министре обороны и всей той грязи, которая была на него вылита в последнее время. Эрика нашла его планы забавными.
– В самом деле? – удивился Блумквист.
– Именно о нем будет следующий репортаж Софи Мелкер, – объяснила Эрика.
– То есть?
– Она собирается писать о нападении на детей Форселля и патрулях, которые полиция выставила возле еврейской школы.
– Я читал об этом.
– Ты… – Эрика всегда нервничала, когда речь заходила о ближайших репортажах. – Может, у тебя получится вернуть Форселлю доброе имя, если только снова займешься темой биржевого краха. Вы с ним, как я слышала, хорошо спелись.
Она как в воду глядела.
– Да, похоже на то.
– Я только хотела сказать… ты поможешь читателю понять, что и с Форселлем не все так однозначно. Подбросишь материала для размышлений.
Микаэль замолчал.
– Что ж, не такая глупая идея.
Он думал о шерпах и экспедиции на Эверест.
– Как я слышала, Форселль тоже взял недельный отпуск. Разве вы не соседи?
– Его дом на другой стороне острова.
– Ну вот…
– Я подумаю об этом.
– Раньше ты так много не думал. Просто делал.
– У меня отпуск, – повторил Микаэль.
– У тебя не может быть отпуска.
– Почему это?
– Старые трудоголики вроде тебя не понимают, что это такое.
– Я пытаюсь, по крайней мере.
– Плохо пытаешься, – рассмеялась Эрика.
Блумквист рассмеялся в ответ, скорее из вежливости. Он был рад, что Эрика не напрашивается в гости. Не стоило усложнять ситуацию с Катрин. Дав отбой, Микаэль перевел взгляд на волнующееся под ветром море. Что теперь делать? Доказывать Эрике, что он понимает толк в отпуске, или в самом деле поработать?
Имело смысл встретиться с Форселлем, но перед этим хорошенько ознакомиться с тем, что о нем пишут. Блумквист долго вздыхал, а потом принимал душ, мысленно готовясь погрузиться в трясину, знакомую ему по работе над фабриками троллей.
Но сев за стол, Микаэль и сам не заметил, как втянулся. Он изучал каждое обвинение по пунктам. Не без труда отслеживал первоисточники и слухи, которыми обрастали факты, и так постепенно подошел к событиям на Эвересте.
Сигнал мобильника заставил его вздрогнуть. На этот раз это была не Эрика, а Боб Карсон из Денвера. И, судя по голосу, он был взволнован.
Чарли Нильссон сидел на скамье в пункте помощи лицам, страдающим алкогольной и наркотической зависимостью – попросту говоря, в «сушилке», – и морщил лоб. Беседы с полицией доставляли Чарли мало удовольствия, особенно на глазах у знакомых. Он согласился встретиться с женщиной по фамилии Мудиг или Старк[29] лишь потому, что та здорово напугала его. Чарли совсем не хотелось из-за нее осложнять себе жизнь.
– Подождите, подождите… – Он успокаивающе выставил ладонь. – Я никогда не продам бутылку, в которую чего-то подмешали.
– Хотите сказать, что пробуете их все?
– Не шутите так со мной.
– Шучу? Я? – Мудиг или Старк выпучила глаза. – Да вы даже не представляете себе, насколько я серьезна.
– Хватит, – рассердился Чарли. – Он мог получить это от кого угодно. Знаете, как называется в народе этот квартал?
– Нет, Чарли, не знаю.
– Бермудский треугольник. Между Систембулагетом и «сушилкой» пропала масса людей.
– То есть как пропала?
– В том-то все и дело, что никто ничего толком не знает. Время от времени неизвестно откуда возникают темные личности и предлагают кто спиртное, кто таблетки счастья. Но мы люди серьезные и не имеем к этому никакого отношения. Нам мутить ни к чему, у нас дело. Мы крутимся день и ночь и заинтересованы продавать самую качественную продукцию. Качество для нас – первое условие выживания. Иначе прогорим.
– Не верю ни единому слову. – Мудиг или Старк решительно замотала головой. – Всем давно известно, какие вы честные, и вы, Чарли, сегодня здорово влипли. Видите тех господ в форме?
Чарли их видел. Он с самого начала косился на них, и теперь ему показалось, что один из полицейских ему подмигнул.
– Мы заберем вас немедленно, если не расскажете, как все было, – продолжала Мудиг или Старк. – Итак, вы говорили, что продавали спиртное этому человеку…
Чарли вздохнул.
– Да, я продавал ему спиртное, – признался он. – Но это был жуткий тип, поэтому в остальном я старался держаться от него подальше.
– Что же в нем было такого жуткого?
– Глаза. И потом… эти обрубки вместо пальцев и чертово пятно на щеке… он все время бормотал что-то… о луне, что ли… «Луна, луна», – повторял он… а потом совсем взбесился.
– Как это, взбесился? – не поняла она.
– Он выл на луну… По крайней мере, создавалось такое впечатление. Он вынырнул откуда-то со стороны Крюкмакаргатан, ударил себя кулаком в грудь и сказал, что Луна одинока, а потом позвал или назвал кого-то по имени «Мам Сабиб», или уж не знаю как… у меня поджилки затряслись от страха. Конченый шизик. Денег у него не хватало, но я не спорил… А потом он совсем озверел… но я не удивился.
– Озверел?
«Черт бы тебя подрал, – подумал Чарли. – Я ведь обещал молчать… Но теперь поздно, чего уж…»
– Озверел, да. Он набросился на Хейкки Йервинена.
– Кто это?
– Один из моих клиентов, стильный мужчина, на свой лад… Так вот, Хейкки встретил его на Нура – Банторгет в полночь. Судя по тому, что говорил Хейкки, это мог быть только он. Маленький китаец без пальцев и в большой куртке, который рассказывал, что побывал на небе или на Луне… что-то в этом роде. Хейкки не поверил ему, и китаец его ударил, да так, что у Хейкки зазвенело в голове. Потому что китаец был сильный, как медведь.
– Как найти этого Хейкки Йервинена?
– С Йервиненом не все так просто… Никогда не знаешь, откуда он появится.
Женщина по фамилии Мудиг или Старк кивнула и что-то записала в свои бумаги. Потом задала еще пару вопросов и исчезла. Чарли вздохнул с облегчением. Ему с самого начала казалось, что с китайцем неладно. Нужно было срочно предупредить Хейкки, пока до него не добралась полиция.
Микаэль сразу расслышал, как изменился голос Боба Карсона. Словно тот только что проснулся или сильно простудился.
– У вас ведь сейчас день, вы не спите? – поинтересовался американец.
– У нас почти утро, – успокоил его Микаэль.
– А у нас почти ночь, и моя голова раскалывается на кусочки… Насколько я помню, в прошлый раз вы говорили о моем родственнике, предположительно участвовавшем в экспедиции на Эверест в мае две тысячи восьмого.
– Точно, – подтвердил Блумвист.
– Его как будто убили?
– Именно так.
– Да, похоже, это он… Хотя обо всем по порядку.
– Да, так будет лучше.
– В общем, я позвонил дяде в Кхумбу… Он там нечто вроде местного информационного агентства. Вместе мы прошлись по вашему списку и действительно обнаружили там одного нашего родственника. Вот только… знаете, я уже хотел сдаться, но потом подумал, что, собственно, мешало ему умереть там, а потом воскреснуть в Стокгольме ради того, чтобы умереть снова… А потом я узнал, что его тело так и не нашли. И обратил внимание, что возраст и рост – все совпадает, и…
– Как его звали?
– Нима Рита.
– Он был там кем-то вроде начальника, ведь так?
– Он был сирдар, начальник группы шерпов. И в тот день поработал больше всех остальных, вместе взятых.
– Похоже на то… Это ведь он спас Мадса Ларсена и Шарлотту… как там ее…
– Совершенно верно. Если б не он, жертв было бы намного больше. Но Нима Рита заплатил за это высокую цену. Он сделал много рейсов вверх-вниз, мотался на этой веревке, как проклятый… и в результате отморозил кожу на лице и груди. Ему пришлось ампутировать несколько пальцев…
– То есть вы и в самом деле думаете, что это был он?
– У него была татуировка на руке… Колесо Сансары…
– Боже мой… – вырвалось у Микаэля.
– Да, именно так. Как видите, все сходится. Нима Рита – мой кузен в третьем поколении. Поэтому неудивительно, что у нас с ним общие особенности Y-хромосомы, на которые указала ваша коллега-генетик.
– Как он попал в Швецию? У вас есть какие-нибудь предположения на этот счет?
– Никаких. Но я еще не закончил…
– Так выкладывайте скорей, что там у вас еще…
– Начну с того, что все лавры за спасение людей достались Роберту Хэмиллу и Мартину Норрису – обоим помощникам начальника экспедиции. Хотя в первых репортажах с места событий недвусмысленно говорилось, что решающую роль в этом сыграли шерпа, и прежде всего Нима Рита. Не уверен, правда, что это признание заслуг сильно его обрадовало…
– Почему нет?
– Потому что уже в то время его жизнь стремительно летела под откос. Нима получил обморожения четвертой степени, страшно болезненные, и врачи до последнего медлили с ампутацией. Они ведь понимали, что тем самым лишат его возможности зарабатывать на жизнь. Нима Рита, конечно, кое-что получил за то восхождение, возможно, даже не так мало для жителя долины Кхумбу. Но по европейским меркам это были гроши. И они утекали, как песок сквозь пальцы, потому что Нима Рита стал много пить, не имея при этом никаких сбережений. Но самым страшным все-таки была клевета и… его собственные демоны.
– То есть?
– Нима Рита втайне признался семье и близким людям, что Стан Энгельман заплатил ему некую сумму сверх положенного, с тем чтобы Нима заботился о Кларе. Но Клара погибла, и Нима не смог ей помочь. За это его обвинили в том, что он сам способствовал ее смерти. Не думаю, что это правда, Нима был человек чести. Но в высшей степени суеверный, как и все шерпы. А они… знаете, считают Эверест чем-то вроде живого существа, которое наказывает людей за их грехи. А Клара…
– Я в курсе, – перебил его Микаэль, – читал отчеты.
– Она настроила против себя всех шерпов. Многие шептались за ее спиной, что Клара принесет группе несчастье. И Нима, конечно, тоже верил в это. Так или иначе, из-за нее он прошел через все муки ада. Страдал галлюцинациями и, похоже, чем-то неврологическим. Там, на высоте больше восьми тысяч метров, он получил повреждение мозга и с каждым днем вел себя все более странно. Людям все тяжелей давалось выносить его общество. От него отворачивались друзья. И только жена, Луна, была с ним до конца.
– Луна Рита, если я правильно понимаю? Где она сейчас?
– Именно так. Луна выхаживала Ниму после операций. Она пекла хлеб, возделывала картофель. Иногда уезжала в Тибет, где покупала соль и шерсть, чтобы продать в Непале. Но денег все равно не хватало, и тогда Луна тоже начала осваивать профессию высокогорного проводника. Она была намного моложе Нимы, сильна и вынослива, поэтому довольно быстро из умелой стряпухи превратилась в ловкую шерпани. В две тысячи тринадцатом Луна принимала участие в голландской экспедиции на Чо Ойю – шестую вершину мира – и упала в расщелину. Там тоже случилась катастрофа. Поднялся буран. Альпинисты были вынуждены спуститься, оставив Луну умирать в расщелине. Нима едва не сошел с ума от горя. Он усмотрел в действиях группы расистские мотивы. «Сахиба они обязательно подняли бы!» – кричал он.
– Но это была всего лишь бедная туземная женщина…
– Честно говоря, не уверен, что в данном случае это имело значение, – ответил Боб. – Расизм совсем не в стиле скалолазов, на таких высотах все равны. Но Нима совсем потерял голову. Он хотел организовать свою экспедицию, с тем чтобы устроить Луне достойные похороны, но не нашел себе в команду ни единого человека. Поэтому в конце концов отправился сам, с отмороженными пальцами на руках и ногах и не совсем здоровой головой. Помимо прочего, к тому времени он был слишком стар для таких восхождений.
– О боже…
– И в Кхумбу, если вы поговорите с моими тамошними родственниками, Ниму почитают прежде всего за это его последнее восхождение, а потом уже за все остальные. Он поднялся и увидел Луну в расщелине. В глыбе льда, она навсегда осталась молодой и красивой. Нима спустился и лег было рядом с ней, но тут ему явилась богиня гор и сказала, что он должен снова спуститься в долину и обо всем рассказать людям.
– Звучит…
– …безумно, согласен. Тем не менее Нима поднялся из расщелины и пошел к людям. Но, где бы он ни рассказывал о Луне, его никто не понимал. По крайней мере, в Катманду… Со временем его история все больше походила на бред. Уже тогда его видели плачущим под флагами возле ступы в Боднатхе. Иногда он развешивал листовки на плохом английском в торговом квартале в Тамеле. Помимо прочего, они были написаны от руки, совершенно неразборчиво. Но он продолжал и продолжал говорить людям о Кларе Энгельман.
– О Кларе?
– К тому времени в его больной голове все смешалось – Луна, Клара и все остальное… Однажды Нима напал на английских туристов и сутки просидел под арестом. Наконец родственники поместили его в психиатрическую лечебницу в Джитджунг Марге, в Катманду, где он и содержался, время от времени, по крайней мере, до конца сентября семнадцатого года.
– И что случилось потом?
– То же, что и много раз до того. Нима отлучился выпить пива и водки. По отношению к врачам и лечению он всегда был настроен скептически, говорил, что алкоголь – единственное, что заставляет молчать голоса в его голове. Полагаю, персонал был вынужден идти у него на поводу в этом вопросе. Они отпускали Ниму, поскольку знали, что тот вернется. Но теперь он пропал, и в больнице забеспокоились. У Нимы была назначена встреча, которой он очень ждал.
– Что за встреча?
– Точно не знаю, но, похоже, с кем-то из журналистов. К десятилетию гибели Клары и Виктора готовилась серия статей и документальных фильмов. Можно себе представить, как радовался Нима тому, что его хоть кто-то захотел выслушать.
– Но вы не знаете, что именно он хотел им рассказать?
– Судя по всему, нечто совершенно неудобоваримое, с большим количеством духов и прочих призраков.
– И ничего о Форселле?
– Ничего такого, что было бы мне известно, по крайней мере. Притом что я располагаю информацией из вторых рук, не думаю, что журналы придавали большое значение репортажу из психбольницы.
– Итак, в больницу Нима не вернулся, – напомнил Блумквист. – Что происходило с ним дальше?
– Его искали, конечно. Но в тех местах, где обычно бывал Нима, на этот раз его не обнаружили. Потом пронесся слух, что его тело якобы видели неподалеку от реки Багмати, где кремируют мертвых. Его не оказалось и там, но розыск прекратили. Родные потеряли надежду и организовали нечто вроде поминок в Намче-Базаре. Это… как бы вам объяснить… совместная молитва о душе покойного. Она вернула Ниме доброе имя и достоинство в глазах людей, ведь за последние годы он порядком опустился. А ведь Нима Рита одиннадцать раз поднимался на Эверест, на Чо Ойю, и это было…
Боб Карсон говорил и говорил, но Микаэль не особенно его слушал. В «Гугле» много писали о Ниме, в «Википедии» о нем были страницы на английском и немецком языках, при этом фотографий отыскалось всего две. На одной Нима был с австрийским альпинистом Хансом Мозелем, после восхождения на Эверест с северной стороны в 2001 году. На другой, более поздней, он стоял в профиль на фоне каменного дома в поселке Пангбоче в долине Кхумбу. Хотя за давностью, по крайней мере первый из снимков точно не годился для объявления о розыске, у Микаэля не возникло никаких сомнений. Он узнал и волосы, и глаза, и черное пятно на щеке.
– Вы еще здесь? – раздался голос Боба.
– Просто немного шокирован, – ответил Блумквист.
– Понимаю, задал я вам задачу…
– Можно сказать и так. Честно говоря, Боб…
– Да?
– Вы гений. Теперь я точно готов поверить в ваш суперген.
– Мой суперген помогает в скалолазании, не в детективных расследованиях.
– Ну, значит, у вас есть еще один, детективный.
Боб Карсон рассмеялся.
– Могу я еще раз попросить вас хранить молчание? – продолжал Микаэль. – Нежелательно давать всему этому огласку, пока мы не узнаем больше.
– Но я уже успел рассказать жене.
– В таком случае постарайтесь, чтобы информация не вышла за пределы вашего дома.
– Обещаю.
Распрощавшись с Бобом, Блумквист написал об услышанном Фредрике Нюман и Яну Бублански. Потом снова переключился на Форселля и ближе к вечеру позвонил ему в надежде договориться об интервью.
Юханнес затопил камин, Ребека почуяла запах на кухне. А потом наверху раздались его шаги.
Ей не нравилось, что Юханнес так расхаживает по кабинету. Еще более невыносимым было его молчание и странный блеск в глазах. Ребека решила сделать все возможное, чтобы снова увидеть мужа улыбающимся.
«Что с ним?» – недоумевала она. Когда Ребека вышла из кухни, Юханнес спускался по винтовой лестнице. Поначалу Ребека обрадовалась. Спортивный костюм, кроссовки «Найк» – самое время было побеспокоить охрану. При этом в движениях мужа она уловила нечто пугающее, по крайней мере настораживающее. Встала перед ним и погладила по щеке.
– Я люблю тебя, – сказала Ребека.
Его взгляд заставил ее отшатнуться.
– Я тоже люблю тебя.
Это прозвучало как прощание. Когда она поцеловала Юханнеса, он вздрогнул и спросил, где охрана. Ребека ответила не сразу. В доме было две террасы, и парни сидели на западной, той, что выходила к воде. Обычно они сопровождали Юханнеса во время пробежки, как бы ни было им трудно придерживаться его темпа. Иногда Юханнес возвращался на несколько метров назад, чтобы парни экономили силы.
– На западной террасе, – ответила Ребека на вопрос мужа.
Он как будто хотел сказать что-то еще. Во всяком случае, его грудь ходила ходуном, плечи казались напряженнее, чем обычно, а на шее были красные пятна, которых Ребека раньше не видела.
– Что это? – спросила она.
– Я хотел написать тебе письмо, – сказал Юханнес вместо ответа, – но ничего не получилось.
– Письмо? – воскликнула она. – Зачем, во имя всего святого, писать мне письма, когда я здесь?
– Но я…
– Что?
Ребека зашаталась и вцепилась ему в руку. Она поняла, что не должна отпускать Юханнеса, пока не узнает всей правды. Заглянула ему в глаза – и тут произошло самое страшное, чего только можно было ожидать.
Он вырвался, пробормотал «прощай» и исчез. И не в том направлении, где была охрана, а в противоположном. Ребека закричала. Подоспевшие парни не смогли вытянуть из нее ничего, кроме невнятного бормотания:
– Он убежал… он от меня убежал…
Юханнес Форселль бежал так, что стучало в висках. Он прокручивал в голове свою жизнь, подобно старой кинопленке, но даже самые светлые ее моменты не приносили утешения. Форселль стал вспоминать Беку и сыновей и видел в их глазах лишь стыд и отчаяние.
Отдалившись от дома на достаточное расстояние, Юханнес словно переместился в другую вселенную. Здесь щебетали птицы, и ему казалось непостижимым, как еще кто-то может оставаться таким живым и счастливым.
В мире Форселля больше не было ни надежды, ни радости. Будь он в городе, непременно бросился бы под грузовик или поезд в метро. Здесь же его тянуло к воде, притом что Форселль осознавал, что он слишком хороший пловец. Как бы ни было велико отчаяние, в глубине его пульсировала все та же жизненная сила, и Юханнес не знал, что с этим делать. Поэтому он продолжал бежать, но не так, как делал это обычно. Он будто задался целью оставить далеко позади собственную жизнь.
Как так вышло? Этого он не понимал. Юханнес думал, все образуется. Он ведь был сильным, как медведь, но совершил ошибку и постепенно оказался втянут в нечто такое, с чем теперь не мог жить. Это правда, что поначалу он собирался сопротивляться, но они связали его по рукам и ногам. Вокруг кружили птицы, в кустах мелькнул вспугнутый олень. Эх, Нима, Нима…
А ведь он любил его. Или нет, «любил» – не совсем то слово. Тем не менее между ними существовала несомненная связь. Это ведь Нима первым заметил, что Юханнес по ночам ходит в палатку к Ребеке. И это его встревожило. Потому что секс на священных склонах Эвереста мог оскорбить богиню. Он так и сказал:
Другое дело Виктор и Клара, у которых дома остались семьи. С ними все вышло намного хуже, во всех смыслах. Юханнес вспоминал Луну, маленькую храбрую Луну, которая появлялась по утрам со свежим хлебом, козьим сыром и маслом из молока яка. Форселль решил помочь им и стал давать деньги. Возможно, тогда все и началось. Как будто таким образом он покрывал свою вину, сам толком не понимая, в чем она состояла.
Юханнес и сам не заметил, как оказался на берегу. Снял обувь, разделся и вошел в воду. Он так отчаянно работал конечностями, будто плыл стометровку. Поэтому долго не замечал ни холода, ни белых барашков на волнах, ни даже самих волн. Все ускорял темп, потому что только так и можно было забыться.
Охранники запросили подкрепление. Ребека, все еще плохо представляя, что делать, поднялась в кабинет Юханнеса. Возможно, подсознательно она все еще надеялась понять, что же произошло. Но в кабинете не обнаружилось ничего, за что можно было бы ухватиться. В камине догорали какие-то бумаги. Ребека хлопнула ладонью по столу, и тут совсем рядом что-то заверещало. В первый момент она подумала, что случайно нажала какую-то кнопку. Но это оказался мобильник Юханнеса. «Микаэль Блумквист» – высветилось на дисплее.
Ребека решила не реагировать. С кем ей точно не хотелось сейчас разговаривать, так это с журналистом. Их братия и без того достаточно отравляла ей жизнь. Глаза Ребеки наполнились слезами. «Вернись, – мысленно воззвала она. – Мы все тебя любим».
Что было потом, Ребека не помнила. Похоже, у нее подкосились колени. Так или иначе, она обнаружила себя сидевшей на полу в молитвенной позе. Это показалось ей тем более странным. Последний раз она молилась маленькой девочкой.
Между тем мобильник смолк и зазвонил снова. Блумквист, это опять был он. Ребеке вдруг пришло в голову, что журналист мог бы оказаться ей полезен. Что, если он больше ее знает о том, что стряслось с Юханнесом?
Она поднесла трубку к уху:
– Телефон Юханнеса. Это Ребека.
Микаэль сразу понял: что-то стряслось. Но это могло быть что угодно, вплоть до обычной супружеской измены, поэтому он спросил как ни в чем не бывало:
– Я не помешал?
– Да… или… нет.
Похоже, она и в самом деле была в замешательстве.
– Может, мне перезвонить позже?
– Он убежал! – закричала Ребека. – Просто убежал, один, без охраны…
– Вы на Сандёне?
– Что?.. Да.
– Что с ним, как вы думаете?
– Не знаю… я так боюсь, что он с собой что-нибудь сделает…
В ответ на это Блумквист пробормотал что-то ободряющее, вроде того что «все образуется». А потом со всех ног помчался к своей моторной лодке, отвязал ее от мостика и отчалил. Но площадь острова составляла пятьдесят четыре гектара, и дом Форселля находился на противоположном его конце. К тому же сильно дуло, а судно у Блумквиста было довольно утлое, не говоря о том, что не быстрое. В лицо летели брызги, но что оставалось делать? Микаэль не знал, поэтому просто действовал. Таков был его обычный способ выхода из кризисных ситуаций. Он прибавил скорости.
Где-то совсем неподалеку послышался шум вертолетного мотора. Блумквист подумал, что это тоже может быть связано с Форселлем, и вспомнил его жену Ребеку. Она как будто взывала ко всем сразу и ни к кому конкретно: «Что произошло?» Страх мешал ей говорить, заглушал ее голос. Микаэль окинул взглядом воду. Ветер дул в спину, и это немного облегчало его положение. Лодка подходила к южному берегу, когда мимо, поднимая встречную волну, пронесся спортивный катер. Микаэль из последних сил сохранял спокойствие. Стоило ли сердиться на малолетних несмышленышей?
Он зажег фонарь и оглядел берег, не особенно многолюдный. Плавать в такую погоду – небольшое удовольствие. Блумквист хотел было причалить и поискать в лесу, как вдруг заметил в фарватере нечто подозрительное – круглый предмет, который то терялся в волнах, то вновь показывался на поверхности.
– Эй, эй! – закричал Микаэль. – Я уже иду!
Но ветер заглушил его крик.
Да и Юханнес Форселль едва ли был способен воспринимать звуки извне. Мышцы обмякли, спазматическое напряжение отпустило. Его охватило чувство приятной расслабленности, почти блаженство. Форселль сопротивлялся, он собрал силы для последнего рывка, но в результате погрузился в воду, все стремительней отдаляясь от дневного света и жизни.
Все оказалось сложней, чем он думал. Юханнес не хотел жить, но совсем не был уверен, что хочет умереть из-за всего этого. Надежда иссякла, остались стыд и пульсирующая злоба, которая была не что иное, как его преобразившаяся жизненная сила, меч, направленный острием вовнутрь. И Форселль понял, что больше не выдержит.
Он вспомнил сыновей, Самуэля и Юнатана. Мог ли он обмануть их, позволив себе умереть? Или все-таки остаться жить и стать ходячим позором? И то, и другое было одинаково невозможно. Поэтому Форселль продолжал плыть, словно надеясь, что вода даст ему ответ на главный вопрос. Где-то высоко застрекотал вертолет, а потом вдруг стало очень холодно. Форселль решил, что его накрыло волной. Так или иначе, силы стремительно таяли.
Держаться над поверхностью давалось все трудней, и он перешел на брасс. Это не особенно помогло, потому что ноги словно налились свинцом и все равно потянули его вниз. Под водой Форселля снова охватила паника. Он не хотел умирать, только не здесь и не сейчас. Поэтому задвигал руками, ощущая резь в мышцах. После чего что-то снова вытолкнуло его на свет, и он задышал, глотая ртом воздух, и обернулся в сторону берега, до которого оставалось не менее пяти и не более десяти метров.
Он погрузился снова, но желание жить уже окончательно пробудилось. А вместе с ним – ужас разверстой под ногами черной пропасти. Форселль из последних сил работал конечностями, но ничего не помогало. Тело уходило все дальше в глубину. Началась гипервентиляция, и вода хлынула в легкие и желудок.
Грудь и голова взрывались от боли. Форселль потерял сознание, но оно быстро вернулось. Опускаясь на дно, он думал – насколько вообще был способен думать в таком состоянии – о семье, жизни, обо всем и ни о чем. Губы сформировали какое-то слово – не то «прости», не то «помогите».
Голова показалась над водой и снова пропала.
– Эй! – закричал Микаэль. – Сейчас я вам помогу!
Но лодка передвигалась слишком медленно. Взглянув на море в следующий раз, Блумквист не увидел ничего, кроме покачивающейся на волнах чайки и паруса вдали. Он попытался сообразить, где в последний раз над волнами мелькала черная точка, и растерялся окончательно. Оставалось последнее. Блумквист отключил мотор и посмотрел на воду. Она была мутной. Он читал об этом – дожди, водоросли, химикаты и частички гумуса. Над головой все так же стрекотал вертолет. Блумквист помахал ему рукой, хотя и плохо представлял себе, куда и зачем его подзывает. Снял обувь, носки и несколько секунд стоял в лодке, которую так и шатало из стороны в сторону. Потом прыгнул.
Оказалось холодней, чем он думал. Блумквист плыл, вглядываясь сквозь мутную толщу и ничего не видя. Безнадежная затея. Когда несколько минут спустя Микаэль вынырнул, чтобы набрать воздуха, лодка была довольно далеко. Он нырнул еще раз и поплыл в противоположном направлении. И тут наконец заметил тело. Безжизненное и окоченевшее, оно погружалось на дно подобно мраморной колонне.
Блумквист быстро приблизился, подхватил мужчину под мышки и потащил. Это было как поднимать наверх свинцовую болванку, но Микаэль толкал себя выше и выше, медленно, сантиметр за сантиметром, приближаясь к свету.
Он думал, что на воздухе станет легче, но ошибся. Мужчина оставался неподвижным и холодным, и не подавал никаких признаков жизни. Оглядевшись, Микаэль понял, как далеко они заплыли. Казалось немыслимым дотащить до берега такую тяжесть. Тем не менее он продолжал бороться. Когда-то в молодости Блумквист прошел курс спасения на водах и теперь пробовал разные техники, пытаясь ловчее ухватить свою ношу.
Но она будто тяжелела с каждой секундой. Микаэль и сам коченел, чувствуя, как спазматически сжимаются мышцы. Его нужно было бросить – только так, иначе оба уйдут на дно. Понимая, что сдаться в этой ситуации самое разумное, Микаэль тем не менее продолжал сопротивление, пока не потемнело в глазах.
По окончании рабочего дня Ян Бублански задержался в полицейском участке просмотреть новостные сайты. Министр обороны Юханнес Форселль лежал в коме в Каролинской больнице. Он едва не утонул, его состояние оценивалось как критическое. Несмотря на то что сознание вернулось, оставался риск серьезных травм мозга. Писали об остановке сердца, осмотическом отеке легких и гипотермии, об аритмии и церебральных повреждениях.
Даже журналисты серьезных СМИ подозревали попытку самоубийства. Одно это свидетельствовало об утечке какой-то информации, не подлежащей огласке. Всем было известно, какой Форселль искусный пловец, поэтому версия самоубийства казалась самой разумной. Тем не менее мелькали другие – о том, что министр переоценил свои возможности, забрался слишком далеко и попал в холодное течение. При этом ни одно из предположений, конечно, не исчерпывало всей правды. Писали, что Форселля спасло некое частное лицо, что их обоих подобрала спасательная команда на катере, а потом подоспел и вертолет, доставивший пострадавших в Каролинскую больницу.
Среди заметок попадались уж слишком похожие на некрологи, воспевавшие Форселля как «сильного и несгибаемого политика, до конца стоявшего за общечеловеческие ценности». В них говорилось, что Форселль «боролся против интолерантности и деструктивного национализма» и был «неисправимым оптимистом, всегда искавшим пути к взаимопониманию». Что он стал жертвой «несправедливой кампании ненависти, следы которой уводят на русские фабрики троллей».
– Теперь самое время поговорить об этом. – Кивнув, Бублански переключился на колонку Катрин Линдос в «Свенска дагбладет», где утверждалось, что произошедшее – вполне естественное следствие демонизации человека в общественном сознании.
Дочитав колонку, Бублански повернулся к Соне Мудиг, дремавшей в потертом кресле с ноутбуком на коленях.
– Ну, что? – спросил ее комиссар. – Хоть что-нибудь прояснилось?
Соня подняла голову и рассеянно посмотрела в его сторону.
– Пока ничего нового. Мы даже не вышли на Хейкки Йервинена. Зато я поговорила с врачом, которая занималась Нимой Ритой в психиатрической лечебнице в Катманду.
– И что?
– Она говорит, что у Нимы был тяжелый психоз, что он слышал голоса и крики о помощи. При этом чувствовал, что помочь не в силах, и это повергало его в отчаяние. Он как будто снова и снова переживал какое-то событие.
– Какое именно?
– Нечто ужасное, что произошло в горах. В такие минуты он полностью отключался. Врач применяла медикаментозное лечение, даже воздействие электрическим током – все безрезультатно.
– Ты спрашивала, он говорил что-нибудь о Форселле?
– Врач вспомнила это имя, но не более того. По большей части он говорил о своей жене и Стане Энгельмане, которого как будто боялся. Что-то вроде навязчивой идеи, но, думаю, здесь есть в чем покопаться. Этот Энгельман никогда не отличался щепетильностью, насколько я поняла. Но меня заинтересовало другое.
– Что именно?
– После катастрофы в мае две тысячи восьмого многие журналисты хотели поговорить с Нимой Ритой, но интерес их поостыл, лишь только пронесся слух, что Нима не дружит с головой. Так о нем постепенно забыли. Однако к десятилетию гибели Клары и Виктора Лилиан Хендерсон, репортер журнала «Атлантик», решила написать об этом книгу и по телефону связалась с Нимой.
– Что же он ей рассказал?
– Ничего особенного, насколько я поняла. Лилиан собралась в Непал, чтобы провести свое расследование, и они с Нимой договорились встретиться. Но к тому времени, когда Лилиан приехала, его уже не было. Он исчез бесследно. А потом издательство испугалось судебных исков и передумало выпускать книгу.
– Чьих именно исков?
– Прежде всего, Стана Энгельмана.
– Почему?
– Думаю, именно это нам и предстоит выяснить.
– То есть теперь мы исходим из того, что нищий с Мариаторгет и этот Нима – одно и то же лицо?
– Похоже, так… – Соня вздохнула. – Слишком много деталей совпадает, к тому же очевидное портретное сходство…
– Как Блумквист вообще вышел на этого Ниму?
– Об этом мне известно не больше, чем тебе. Я пыталась связаться с Микаэлем, но никто не знает, где он, даже Эрика Бергер. Она беспокоится, звонила ему уже много раз. Они ведь собирались писать о Форселле.
– У него ведь тоже дом на Сандёне? – спросил Бублански.
– Да, в Сандхамне.
– Тогда, может, МУСТ или СЭПО велели ему молчать… Уж очень темная история.
– Похоже на то. Мы проинформировали Министерство обороны, но ответа нет.
Бублански кивнул.
– И потом, – продолжала Соня, – как можно быть уверенными, что Микаэль рассказал нам все? Что, если он и в самом деле обнаружил связь между шерпой и Форселлем?
– Этот шерпа тоже льет воду на чью-то мельницу, тебе не кажется?
– Еще бы. Стоило Форселлю заговорить о вмешательстве России в шведскую предвыборную кампанию, как его тут же все возненавидели, и СМИ вылили на его голову тонны невесть откуда взявшейся грязи. А потом, как черт из табакерки, появился этот шерпа и тоже стал указывать на Форселля. Сдается мне, кто-то его подставил.
– Даже твой образный пересказ здесь вряд ли что изменит.
– Это так, – согласился Бублански. – Так что, мы все еще не знаем, как он появился в Швеции?
– Я получила ответ из миграционного ведомства; его нет ни в одном из их списков.
– Странно.
– Он должен был как-нибудь проявиться и в наших базах.
– Не иначе, секретные службы об этом позаботились.
– Не удивлюсь, если так.
– А с женой Форселля тоже еще не связались?
Соня Мудиг покачала головой.
– Ее мы должны были допросить в числе первых; это они, конечно, понимают. Они не имеют права мешать нашей работе, – продолжал Бублански.
– К сожалению, они полагают иначе, – вздохнула Соня.
– Что, и ее тоже?
– Похоже на то.
– Что ж, мы должны уважать законы и работать с тем, что имеем.
– Безусловно.
Комиссар перевел взгляд на новостные сайты. Состояние Юханесса Форселля все еще оценивалось как критическое.
Томас Мюллер вернулся с работы поздно. Войдя в просторную квартиру на мансарде копенгагенского дома по Эстерброгаде, он первым делом достал из холодильника бутылку пива. В глаза бросились захламленная мойка и стол, загроможденный чашками и тарелками после завтрака. Томас громко выругался и направился в гостиную, потом в спальню. Похоже, квартира так весь день и стояла неубранной.
Значит, дамы из клининговой компании его проигнорировали. Как будто ему мало досталось на работе! Томас так кричал на секретаршу, что заболели виски, и, конечно, во всем виновата только она, Паулина. Нет, как она только могла, после всего, что он для нее сделал… Когда они познакомились, Паулина была никем. Так, дешевая журналисточка из местной газетенки. Томас дал ей все и даже не потребовал брачного контракта. Он, конечно, жалеет, да что теперь…
Когда она вернется, вся в слезах и такая жалкая, он будет ласков с ней. Но потом она свое получит. Он никогда не простит ее, особенно после той открытки: «
Томас снял пиджак и устроился в кресле с пивом. Хотел было позвонить Фредрике, своей любовнице, но сил не осталось даже на это. Пришлось включить телевизор. Шведский министр на грани жизни и смерти… вот уж кто действительно меньше всех заботит Томаса, так это он. Конченый идиот, жулик и выскочка. Томас переключил на канал «Блумберг» и финансовые новости, но информация текла мимо ушей. Он успел просмотреть еще с десяток каналов, когда в дверь позвонили.
Томас выругался. Что за гости в десять вечера? Самым разумным казалось проигнорировать, но потом ему подумалось, что это может быть Паулина. Томас прошел в прихожую и рывком открыл дверь.
Это была не Паулина. На пороге стояла маленькая черноволосая девица в джинсах и куртке «монах». Она держала в руке сумочку и смотрела перед собой в пол.
– Мне уже ничего не нужно, – сказал Томас.
– Я насчет уборки, – ответила она.
– В таком случае, передай привет своему шефу и пошли его в задницу, – продолжал Томас. – Мне не нужны уборщицы, которые пренебрегают своими обязанностями.
– Шеф здесь ни при чем, – перебила она.
– То есть?
– Я не от компании.
– Ты слышишь, что я тебе говорю? Мне не нужна уборка, исчезни.
Он хотел закрыть дверь, но девушка поставила на порог ногу и шагнула в прихожую. Только теперь Томасу бросилось в глаза, какая она странная. Малышка передвигалась заторможенно, слегка склонив голову набок и глядя куда-то в одну точку, в направлении окна. И вообще, скорее походила на психбольную или наркоманку под кайфом. Но больше всего Томаса напугал ее взгляд – холодный, как у змеи. Он был какой-то отсутствующий. Поэтому Томас собрал в кулак всю свою решительность и выпалил:
– Если ты немедленно не исчезнешь, я вызову полицию.
Малышка не отвечала. Похоже, она вообще его не слышала. Только нагнулась и вытащила из сумки длинную веревку и моток скотча. И тут у Томаса словно язык отсох.
– Ой! – только и закричал он и схватил ее за руку.
При этом почему-то получилось так, что не он, а она вцепилась в него мертвой хваткой. Когда малышка прижала его к столу, Томас испугался по-настоящему. Он хотел вырваться, впечатать ее в стену, но ничего не получалось. Девушка толкнула его – и Томас оказался лежащим на спине. Пару секунд она нависала над ним, пронизывая все тем же ледяным взглядом, потом с быстротой молнии привязала к столу веревкой.
– Сейчас я поглажу тебе рубашку, – прошептала малышка.
Когда она залепила ему рот скотчем и уставилась, как хищный зверь на добычу, Томаса затрясло, как никогда в жизни.
Микаэля, сильно простуженного и наглотавшегося воды, тоже затащили в вертолет. Когда колоритный мужчина в военной форме попросил у него мобильник, Блумквист подчинился без возражений. Ему объяснили, что это делается в его же интересах: «Есть опасность, что за вами будут следить, а ваши разговоры – прослушиваться».
Только после врачебного осмотра и трех бесед с представителями военной разведки Блумквисту вернули его вещи. Его отпустили домой, поставив в известность, что прокурор по фамилии Матсон наложил запрет о разглашении на последнюю информацию, связанную с Форселлем. Блумквист хотел было протестовать и уже собирался звонить сестре Аннике Джаннини, как вдруг задумался.
Он понимал, что прокурорский запрет имеет под собой шаткую основу и представители секретных ведомств догадываются, что превысили полномочия. Но и сам журналист не собирался писать ни слова об этой истории, прежде чем расследует все до конца. Он сидел на койке, пытаясь собраться с мыслями, когда в дверь снова постучали.
На этот раз вошла высокая женщина лет сорока, с русыми волосами и глазами в красных прожилках. Занятый своим мобильником, Микаэль не сразу узнал в ней Ребеку Форселль. На ней был серый жакет и белая блуза, ее руки дрожали. Она решила поблагодарить Микаэля, прежде чем тот исчезнет.
– Ему лучше? – спросил Блумквист.
– Худшее позади, – ответила Ребека. – Но мы всё еще не знаем, насколько сильно он пострадал.
– Понимаю, – кивнул Микаэль и показал Ребеке на стул рядом с койкой.
– Говорят, вы сами были на волосок от смерти.
– Они преувеличивают.
– Тем не менее… Понимаете ли вы, что для нас сделали?
– Я тронут, – сказал Микаэль. – Спасибо.
– Чем мы можем вам помочь?
«Выложить всю правду о Ниме Рите», – мысленно ответил он.
– Позаботьтесь, чтобы Юханнес скорей поправился и нашел себе работу поспокойней.
– Мы пережили страшное время. – Она кивнула.
– Понимаю.
– Вы знаете…
– Да?
– Я только что читала про Юханнеса в Интернете. Люди вдруг сразу стали такими добрыми… не все, конечно, но многие. Это почти невероятно. С каждым днем я все больше понимаю, в каком кошмарном сне все мы живем.
Микаэль взял ее за руку.
– Я позвонила в «Дагенс нюхетер» и сказала, что это была попытка самоубийства, хотя толком ничего не знаю. Это ужасно, да?
– Видимо, у вас имелись на то свои причины.
– Я просто хотела, чтобы они поняли, насколько далеко все зашло.
– Что ж, звучит разумно.
– Но парни из МУСТа сообщили мне нечто странное.
Микаэль насторожился:
– Что же такого они вам сказали?
– Что вы узнали о смерти Нимы Риты в Стокгольме.
– Да, это странная история… – Блумквист следил за тем, чтобы ничем не выдать своего волнения. – Вы его знали?
– До сих пор мне запрещали говорить на эту тему, – ответила Ребека. – Боюсь сказать лишнее.
– Теперь мне тоже запретили, – кивнул Блумквист. – Но разве нам обязательно быть такими послушными?
Она печально улыбнулась:
– Не думаю.
– Итак, вы были с ним знакомы?
– Мы немного общались на стоянке в горах. Я и Юханнес любили Ниму, он нас, похоже, тоже. «Сахиб, сахиб… – говорил он про Юханнеса. – Очень хороший человек». У Нимы была такая милая жена…
– Луна.
– Да, Луна. Она баловала нас своей заботой и все время была чем-то занята. Позже мы помогли ей построить дом в Пангбоче.
– Хорошо.
– Не знаю… Мы чувствовали себя виноватыми перед ней.
– Не догадываетесь, каким образом он мог исчезнуть из Катманду, а потом объявиться в Стокгольме?
Ребека посмотрела на Блумквиста с недоумением.
– Я боюсь даже думать на эту тему.
– Понимаю. – Микаэль кивнул.
– Видели бы вы, как боготворили Ниму его сыновья. Ведь он спасал жизни и пострадал за это.
– Его карьера скалолаза закончилась.
– И его имя втоптали в грязь.
– Хотели втоптать, – поправил ее Микаэль. – Не все ведь поверили клевете.
– Поверили многие.
– Кто эти многие?
– Те, кто был близок к Кларе Энгельман.
– Вы имеете в виду ее мужа?
– Да, его прежде всего. – Голос Ребеки дрогнул.
– Странный ответ, – заметил Блумквист.
– Возможно. Но, видите ли… история и в самом деле крайне запутанная. В ней замешано множество адвокатов… В этом году одно крупное издательство отказалось выпускать книгу о событиях на Эвересте.
– И об этом позаботились адвокаты Энгельмана, не так ли?
– Именно так. Официально Энгельман – бизнесмен. Но на самом деле он гангстер, мафиозо. Так мне это видится, по крайней мере. И в последние годы у него были серьезные проблемы с женой.
– Почему вы так думаете?
– Потому что Клара влюбилась в Виктора Гранкина и хотела оставить Стана. Она сама говорила нам, что хочет развестись. Более того, планировала рассказать журналистам о том, какой свиньей был Стан по отношению к ней. И это он в конце концов заставил ее замолчать, что бы ни писали на эту тему в Сети.
– Понимаю. – Блумквист кивнул.
– Страсти кипели еще те.
– Нима знал об этом?
– Думаю, да. Он хорошо сошелся с Кларой.
– И тоже молчал?
– Пока был в здравом уме, во всяком случае. Но после смерти Луны Нима совсем помешался. Не удивлюсь, если в таком состоянии он кричал об этом на каждом углу… Об этом и многом другом, – тише добавила она.
– О вашем муже, например, – докончил ее мысль Блумквист.
Ребека Форселль задрожала и опустила глаза.
В ней пробуждалась злоба, над которой Ребека была не властна. Она ведь понимала, что Блумквист делает свою работу и что он спас жизнь ее мужу. Но слова Микаэля пробудили давние подозрения, что Юханнес не открыл ей всей правды о событиях на Эвересте и Ниме Рите. По правде говоря, Ребека с самого начала не верила, что причиной его последнего срыва стала кампания ненависти.
Ведь Юханнес был борец, неисправимый оптимист, бросавшийся в драку, несмотря на плохие шансы. И Ребека всего два раза видела его другим: в доме на Сандёне и на Эвересте, после случая с Нимой Ритой. Поэтому она подозревала, что эти два эпизода как-то связаны в его жизни. И Микаэль всего лишь озвучил ее подозрения. Но за одно это Ребека была готова вцепиться ему в глотку.
– Я вас не понимаю, – прошептала она.
– Что, совсем не понимаете?
Она молчала. А потом неожиданно для себя сказала, о чем тут же пожалела:
– Думаю, вам лучше поговорить об этом со Сванте.
– Сванте Линдбергом?
– Именно.
Ребека не любила Сванте. Когда Юханнес назначил его своим секретарем, она закатила скандал. Сванте казался ей дешевой копией Юханнеса. Та же энергия, тот же боевой задор, но под всем этим – тонкий расчет и продуманная стратегия.
– И что мне расскажет Сванте Линдберг?
«Только то, что в его интересах», – мысленно ответила Ребека.
– Он в курсе того, что на самом деле произошло на Эвересте.
Ребеке вдруг подумалось, что она только что предала своего мужа. С другой стороны, разве он не предал ее, не открыв в свое время всей правды? Она встала, обняла Микаэля, еще раз поблагодарила его и снова отправилась к мужу, в палату интенсивной терапии.
Инспектор криминальной полиции Ульрика Йенсен проводила первый допрос с Томасом Мюллером, поступившим в десять минут двенадцатого в государственную больницу Копенгагена с ожогами в области груди и предплечий.
Ульрике было сорок четыре года, и она долгое время работала в отделе сексуальных преступлений. Но недавно ее перевели в отдел преступлений, связанных с применением насилия в отношении личности. Ульрика часто работала в ночную смену – только так у нее и оставалась возможность немного побыть с семьей и маленькими детьми. Теперь она полагала, что уже получила от господина Мюллера полагавшуюся порцию бреда и пора наконец приступить к делу.
– Понимаю, что вам очень больно, – сочувственно начала она, – и вы находитесь под действием морфина. Тем не менее постарайтесь сосредоточиться. Итак, что вы видели?
– Я никогда не встречал таких глаз, – пробормотал Томас Мюллер.
– Это я уже слышала. Вы должны дать мне конкретные наводки. Были у этой женщины какие-нибудь особые приметы?
– Она молода, очень маленького роста, черноволосая и говорит, как привидение.
– То есть?
– Без каких-либо эмоций, совершенно. Как будто думает о чем-то другом.
– Что именно она говорила, не припомните?
– Что никогда не гладит свою одежду, поэтому, возможно, не сумеет сделать это хорошо. И что в моих интересах лежать тихо.
– Звучит устрашающе, – согласилась Ульрика.
– Она больная.
– Что-нибудь еще?
– Что она вернется, если я…
– Если вы что?
Томас Мюллер заворочался на койке и уставился на инспектора как безумный.
– Если вы что? – повторила Ульрика Йенсен.
– Если не оставлю свою жену в покое, – закончил фразу Томас. – Я не должен искать с ней встречи ни при каких обстоятельствах, дать ей развод, и…
– Ваша жена путешествует? – перебила инспектор.
– Да, она… – Томас пробормотал что-то невнятное.
– Что «она»? Что за проблемы у вас с женой?
– Клянусь, я ничего ей не сделал. Она сама…
– Что?
– Оставила меня.
– Почему она это сделала, как вы думаете?
– Потому что она чертова…
Томас Мюллер осекся. Он оказался достаточно разумным, чтобы не договорить фразу. А Ульрика Йенсен, в свою очередь, поняла, что у преступления имеется некрасивая предыстория, которой тем не менее решила пока не касаться.
– Больше ничего, что могло бы нам помочь? – спросила она.
– Она сказала, что мне не повезло.
– В каком смысле?
– Что этим летом на нее свалилось слишком много дерьма, и поэтому она зла.
– Что она имела в виду?
– Откуда мне знать…
– Как вы расстались?
– Она сорвала скотч с моих губ и еще раз все повторила.
– Что вы должны держаться подальше от своей жены?
– Да. И я ответил, что больше не хочу ее видеть.
– О’кей, звучит вполне разумно. То есть с женой после этого вы не говорили?
– Я понятия не имею, где она находится, я же сказал. И потом… Вы должны действовать, поймите. Эта женщина больна, она опасна.
– Мы сделаем все возможное, – заверила Ульрика Йенсен, – это я вам обещаю. Правда, тут есть одна странность…
– Что за странность? – насторожился Томас.
– Похоже, все камеры наблюдения в квартале вышли из строя. Поэтому нам практически не за что зацепиться.
Ульрика Йенсен вздохнула. Никогда еще она не чувствовала себя такой измотанной после допроса.
После полуночи, в такси, на пути из Арланды в город, Лисбет набрала в «Гугле» фамилию адвоката по бракоразводным процессам, которого ей посоветовала Анника Джаннини, как вдруг мобильный сигнализировал поступление эсэмэски от Блумквиста по секретной линии. Саландер слишком устала, чтобы читать его, поэтому продолжала заниматься адвокатом, поминутно переводя взгляд за окно. Что с ней случилось?
Она думала о Паулине. Похоже, Лисбет и в самом деле любила ее на свой лад, но в чем это выражалось? Она не моргнув глазом отправила бы Паулину к родителям в Мюнхен, несмотря на все ее отчаяние и реальную угрозу жизни. А потом так накинулась на ее мужа, словно местью хотела возместить недостаток любви. Лисбет не смогла убить Камиллу, несмотря на все то зло, которое та ей причинила, зато едва не лишила жизни Томаса Мюллера в Копенгагене…
Когда Лисбет нависла над ним с утюгом в руке, перед глазами возникло лицо Залаченко, а потом адвоката Бьюрмана и психиатра Телеборьяна – и она словно взорвалась. Собрала в кулак всю свою волю, благодаря которой только и смогла справиться с приступом ненависти. И это был редкий случай, когда она совладала с собой. В последнее время все чаще было наоборот: сомнения охватывали ее, когда нужно было действовать, а безумное желание действовать – когда требовалось сохранять спокойствие.
И все началось на Тверском бульваре, когда переживания прошлого вылились наконец в некое новое качество и заставили Лисбет взглянуть на свою жизнь по-другому. Она вспоминала, как лежала, парализованная страхом, когда Зала по ночам приходил за Камиллой. Но главное – мать. Что знала тогда она? Неужели тоже закрывала глаза на правду?
Последняя мысль изматывала Саландер больше всего и наполняла душу страхом. Лисбет боялась собственной нерешительности, особенно сейчас, когда надвигалось неминуемое – главная битва ее жизни.
После того как Чума помог ей хакнуть камеры слежения вокруг дома на Страндвеген, Лисбет узнала, что Камиллу навещает «Свавельшё». Камилла выслеживала сестру всеми доступными ей средствами и при случае не стала бы сомневаться ни секунды. А значит, и Лисбет нужно было обуздать лишние эмоции, стать решительной и целеустремленной, как прежде. Но для начала предстояло определиться, где жить. Ведь в Стокгольме у нее больше не осталось собственного угла.
Саландер продумывала варианты, одновременно читая мейл от Микаэля. Речь в нем шла о Форселле и шерпе. И эта тема по-прежнему интересовала Лисбет, но вникать в нее не было сил.
«
Это выглядело как признание собственной беззащитности. Лисбет стало стыдно. С другой стороны, отчаявшись напасть на ее след, Камилла со своим покровителем могли запросто переключиться на друзей Лисбет, первым в списке которых шел Блумквист. И на этот случай ему было бы безопасней находиться рядом с ней, в отеле.
Хотя что мешало Микаэлю затаиться где-нибудь в другом месте? Лисбет набрала его номер и, когда не получила ответа ни через пять, ни через десять, ни через двадцать минут, прикрыла глаза, готовая проспать все на свете. Но раздавшийся в трубке голос пробудил ее в мгновение ока.
Вернувшись домой на Бельмансгатан, Микаэль думал было залечь в постель, но вместо этого почему-то сел за компьютер и стал искать информацию о Стане Энгельмане.
Бывшему супругу Клары шел семьдесят пятый год. Он был женат вторым браком и находился под следствием по обвинению во взяточничестве и незаконных угрозах в связи с продажей трех отелей в Лас-Вегасе. Притом что его империя, похоже, разваливалась – чего, конечно, нельзя было знать наверняка, да и сам Энгельман утверждал скорее обратное.
Так или иначе, Стан Энгельман искал поддержки в России и Саудовской Аравии.
Ниму Риту он нигде не помянул ни единым словом. При этом подал иск на «Эверест адвенчер турз» покойного Виктора Гранкина и добился суда в Москве, обернувшегося для компании банкротством. Не последнюю роль в этом сыграла злоба на Ниму Риту, которого Гранкин нанял в качестве сирдара. Тем не менее само по себе это не объясняло, с какой стати шерпа вдруг объявился в Стокгольме.
Микаэля быстро утомили бесконечные махинации с недвижимостью, любовные истории и, главное, глупый гонор Энгельмана. Поэтому, оставив его в покое, он переключился на Сванте Линдберга, который, конечно, лучше кого бы то ни было знал, что произошло с Форселлем на Эвересте.
Сванте Линдберг был генерал-лейтенант и тоже ветеран прибрежного флота. Не исключено, что при этом еще и офицер разведки, и что совершенно точно – друг Юханнеса Форселля с ранней юности. Кроме того, Линдберг имел впечатляющий опыт в скалолазании и до Эвереста покорил три «восьмитысячника» – Броуд-Пик, Гашербрум и Аннапурну. Именно поэтому Виктор Гранкин и позволил ему и Юханнесу идти к вершине, не дожидаясь остальной группы. Но что на самом деле произошло на Эвересте, Микаэлю предстояло узнать завтра. Пока же он мог утверждать только, что организованная в СМИ травля была направлена против Линдберга в не меньшей степени, чем против Форселля.
Похоже, именно Линдберг и был настоящим хозяином военного департамента. При этом он редко давал интервью. Единственное, что удалось найти, была статья в журнале «Мир бегунов» с фотографией трехлетней давности, которую Блумквист, похоже, уже видел. Во всяком случае, одна фраза из нее показалась ему знакомой: «Когда чувствуешь, что совсем выдохся, вспомни, что у тебя еще семьдесят процентов».
Микаэль задремал перед монитором. Во сне ему виделось бледное тело Юханнеса Форселля в толще мутной воды. Кошмар привел его в чувство. Журналист с трудом добрался до кровати, полагая, что сон придет сразу, но мысли продолжали крутиться в голове без его участия. Тогда он взял мобильник и открыл сообщение от Лисбет:
«
Микаэль так устал, что был вынужден перечитать его дважды. Далее ему захотелось сделать вид, будто он вообще не открывал этого сообщения, но Блумквист знал, что обмануть Лисбет таким образом не удастся. Кого угодно, только не ее.
Что же оставалось делать? Он не мог ответить ей «нет», но сил на то, чтобы согласиться, в себе не чувствовал. Блумквист прикрыл глаза и попытался сосредоточиться. Итак, она в Стокгольме и немедленно желает видеть его у себя в отеле. Что на самом деле все это значит?
«К черту Лисбет», – проворчал он.
Потом встал с кровати и принялся бродить по комнате, как будто ее сообщение вывело его из равновесия еще больше. Выглянув в окно, заметил странную фигуру возле ресторана «Бишопс армс», которую тут же узнал. Это был тот самый тип с «хвостом», что крутился возле его дома в Сандхамне. Микаэль инстинктивно пригнулся, будто от удара в живот. За ним следили, теперь у него не осталось на этот счет никаких сомнений.
Блумквист выругался. Во рту пересохло, кровь била в виски. Он должен был срочно связаться с Бублански или кем-нибудь другим из полиции. Вместо этого написал Лисбет:
«
«
Микаэль едва не закричал. Ему не хотелось никого скидывать, потому что он вымотался вконец. У него отпуск, черт бы всех подрал!..
«
Меньше всего Кире хотелось с ними связываться. Ей порядком надоели эти бандиты в жилетках с нелепыми застежками, их маскарадные куртки с капюшонами и татуировки. Но обойтись без помощи «Свавельшё», к сожалению, пока не получалось. Поэтому Кира все так же осыпала их деньгами и ссылалась на Залаченко и вообще представила все как акт возмездия и дело чести.
Они давно стали ей поперек горла. Так хотелось наорать, обозвать их недотепами и лузерами, а еще больше – отправить в парикмахерскую или к портному. Но Кира оставалась невозмутимой и хранила достоинство. Слава богу, что Галинов согласился находиться при ней и на этот раз. В белом льняном костюме и коричневых кожаных туфлях, он сидел в красном кресле напротив и читал статью о родстве шведского языка с нижненемецким, или как там он теперь называется. Как будто прибыл в Стокгольм проводить лингвистические исследования. Впрочем, даже таким он внушал ей чувство защищенности, а главное – пугал «Свавельшё».
Поначалу парням было неловко подчиняться приказам женщины, пусть даже такой красивой. Но Галинову оказалось достаточно пару раз сверкнуть глазами поверх очков, чтобы привести их к порядку. Они ведь догадывались, на что способен этот человек, поэтому Кире не было никакого дела до того, что до поры он не вмешивался в их беседу.
Галинов заговорил позже, когда речь зашла о Лисбет Саландер. Ею занимался Богданов, и до сих пор безуспешно. Это была погоня за тенью. А нынешней ночью, как будто остального было мало, из их рук выскользнула еще одна путеводная нить.
Кира вызвала Марко Сандстрёма, президента «Свавельшё», который вошел в гостиную вместе с другим бандитом – Крилле, как будто так его звали.
– Мне не нужны ваши извинения, – начала Кира. – Говорите по делу: что произошло?
Марко неуверенно улыбался, и ей это нравилось. Он был рослый, брутальный мужчина, как и большинство в «Свавельшё». При этом, в отличие от коллег, не носил ни бороды, ни длинных волос и не имел большого живота. А лицо, достойное рекламного плаката, и широкие плечи порой внушали Камилле мысли, далекие от мести.
– Вы требуете от нас невозможного, – начал Марко.
Он постарался вложить в эту фразу весь свой авторитет, но Галинов даже не поднял глаз от книги, и это тоже понравилось Камилле.
– Я всего лишь поручила вам следить за ним, – сказала она. – Что же здесь невозможного?
– Да, но круглые сутки… – возразил Марко. – Это требует ресурсов.
– Как… как такое могло получиться? – возмущенно возвысила голос Кира.
– Этот черт… – вмешался тот, кого предположительно звали Крилле, но Марко оборвал его:
– Я им занимаюсь, Камилла.
– Кира, – поправила она.
– Простите, Кира… В полдень Блумквист куда-то исчез вместе со своей моторной лодкой. У нас не было ни малейшего шанса увязаться за ним. А потом ситуация и вовсе изменилась не в нашу пользу. Через час весь остров кишел полицией и военными. Мы плохо представляли себе, куда он мог подеваться, поэтому разделились. Юрма остался в Сандхамне, Крилле отправился на Бельмансгатан.
– А Блумквист?
– Он вернулся в город поздно вечером, на такси. Таким измотанным, что трудно было представить, куда он может еще отправиться в таком состоянии. Разве что в кровать, спать. Тем не менее Крилле никуда не ушел, и за это честь ему и хвала. Блумквист погасил свет, но около часа ночи вышел из подъезда с сумкой в руке и направился в сторону метро «Мариаторгет». За всю дорогу даже не оглянулся ни разу. В вагоне сидел, уронив голову на руки.
– Как будто не слишком хорошо себя чувствовал, – вставил Крилле.
– Именно так, – продолжал Марко. – И мы расслабились. Блумквист прислонил голову к стеклу и прикрыл глаза. Он выглядел вконец обессилевшим, но потом…
– Да?
– На станции «Гамла Стан», как раз перед тем, как закрылись двери, он вылетел из вагона как пушечное ядро и скрылся где-то на перроне. Мы потеряли его.
Кира молчала. Только переглянулась с Галиновым, и Марко заметил это. Потом посмотрела на свои руки и будто задумалась. Иногда молчание действует посильней любых угроз, она знала это. Поэтому, подавив желание закричать, выдержала паузу и сухо проговорила:
– А та женщина, которая жила у него в Сандхамне, вы знаете, кто она?
– Разумеется. – Марко оживился. – Некая Катрин Линдос, проживает по Нюторгет, шесть. Тоже журналистка как будто…
– И она для него что-нибудь значит?
– Как сказать… – снова начал Крилле.
Он носил бороду, а длинные волосы собирал на затылке в «хвост». С такими маленькими водянистыми глазками Крилле меньше всего походил на эксперта по любовным отношениям, тем не менее составил свое мнение и на этот счет.
– Думаю, да, – уверенно подтвердил он. – Они много времени проводили вместе в саду.
– Хорошо, – кивнула Кира. – С сегодняшнего дня я хочу, чтобы вы установили слежку и за этой особой тоже.
– Но, Камилла… то есть… Кира… – возмущенно залепетал Марко. – Это же три адреса!
Она не удостоила его ответом. Поднялся Галинов, сухой и высокий, и пошел проводить гостей. Он знал, что сказать им на прощанье. Всего пару, на посторонний взгляд, ничего не значащих вежливых фраз, от которых у понимающих людей мороз пробегал по коже.
Галинов, как никто, умел это делать, потому что был профессионалом. Поэтому Кира, предоставив ему заниматься «Свавельшё», поднялась на второй этаж. Квартира площадью сто семьдесят квадратных метров была куплена через подставных лиц два года назад, но была все так же скудно меблирована и оставляла впечатление необжитой.
Приходилось довольствоваться тем, что есть. Кира выругалась и без стука вошла в угловую комнату, всю пропахшую пóтом. Здесь работал Юрий Богданов.
– Что с компьютером Блумквиста? – спросила она.
– Я взломал сервер, как уже говорил.
– Ничего нового?
Богданов заерзал на стуле.
– Блумквист пытался связаться с Форселлем, что по-своему интересно, поскольку Форселль всегда был мишенью для ГРУ, и Галинов…
– Плевать я хотела на Форселля, – перебила Кира. – Меня интересуют шифрованные сообщения, которые получал или отправлял Блумквист.
– Я не смог их взломать.
– То есть? – удивилась Кира. – Но ты ведь продолжаешь работать?
Богданов закусил губу и опустил глаза в стол.
– Я больше не в системе.
– О чем ты?
– Сегодня ночью кто-то вышвырнул мой «троян».
– Как это?
– Я не знаю.
– До сих пор никто не мог справиться с твоими «троянами».
– Тем не менее… – Он в задумчивости грыз заусеницу.
– Снова этот чертов гений, ты хочешь сказать?
– Похоже на то.
Этот ответ поверг Киру в ужас, но в следующий момент ей пришла в голову мысль, позволившая увидеть ситуацию в новом свете. Как бы то ни было, а Лисбет оказалась ближе, чем она могла надеяться.
Микаэль лежал на кровати в номере отеля «Хелльстен» на Лунтмакаргатан, а Лисбет сидела в кресле возле окна, плотно завешенного шторами, и глядела куда-то в глубь комнаты. Если этой ночью Микаэлю и удалось заснуть, то не более чем на пару часов. Он вообще не был уверен, что поступил правильно, приехав сюда. Меньше всего их с Лисбет встреча походила на романтическое свидание.
Уже когда Блумквист появился на пороге ее номера, Саландер посмотрела так, словно была готова немедленно сорвать с него одежду. И Блумквист решил не сопротивляться, хотя всю дорогу думал только о Катрин. Только потом он понял, что на самом деле так ее возбудило – его ноутбук и мобильник. И то, и другое Лисбет тут же убрала за черные защитные козырьки, которые разложила на полу, а сама присела рядом на корточки.
Она почти не двигалась, работали только пальцы. Оба они молчали, и это продолжалось так долго, что Блумквист не выдержал. Он зашипел, что и без того дошел до края, что чуть не утонул, спасая чертова министра, что им обоим нужно выспаться или по крайней мере объясниться, что…
– Сиди тихо, – оборвала его Лисбет.
– Черт с тобой…
Блумквист обезумел. Все, чего он теперь хотел, – уйти отсюда и никогда больше ее не видеть. Но потом решил наплевать на все, разделся, лег на двуспальную кровать и уснул сном младенца.
Уже на рассвете Лисбет подползла к нему и прошептала на ухо, будто хотела тем самым соблазнить:
– У тебя был «троян», умник.
Блумквист перепугался; теперь он не мог поручиться за свои источники. Поэтому потребовал, чтобы она немедленно выложила, что и как. Но Лисбет, как всегда, оставалась немногословна, легла рядом на подушку, как была, в трусах и длинной черной рубашке, и почти сразу отключилась. Она не уснула, скорее погрузилась в промежуточное состояние между сном и бодрствованием. Микаэль посмотрел на ее мускулистые ноги, на черные круги вокруг глаз и только отвернулся к входной двери, как услышал над ухом ее голос:
– Там завтрак.
– Отлично.
Блумквист принес в спальню два подноса. Он приготовил кофе при помощи установленной у окна кофеварки «Неспрессо» и сел на кровати. Лисбет смотрела на него одновременно участливо и отчужденно, и Микаэль ощущал это острей, чем когда бы то ни было. Он тоже понимал и не понимал ее.
– Почему ты сомневаешься? – спросил он.
Лисбет не нравились ни его вопросы, ни тем более выражение лица. Ей сразу захотелось бежать – или повалить Блумквиста на кровать и заткнуть ему рот. Но потом она вспомнила Паулину, ее мужа и себя с утюгом в руке. Тут же ожили картинки из детства. Лисбет совсем не была уверена, что должна отвечать Микаэлю, тем не менее сказала:
– Так, вспомнила кое-что.
И тут Блумквист взглянул на нее так, что Лисбет тут же пожалела о своей несдержанности.
– Что именно? – спросил он.
– Так, ничего.
– Ничего?
– Свою семью.
– И что ты такое вспомнила?
«Отвяжись, – мысленно взмолилась она, – только отвяжись, прошу тебя».
– Я вспомнила… – начала Лисбет.
Она не могла понять, зачем вообще заговорила с ним на эту тему. Как будто кто-то внутри, вопреки ее воле, формулировал ее мысли.
– Что? – не отставал Блумквист.
– Мама знала, что Камилла крадет у нас вещи, и лгала полиции, чтобы выгородить Залу. А Камилла лгала социальной службе, и от этого…
– Я знаю, – перебил Блумквист.
– Откуда?
– Хольгер рассказывал.
– Но и это не всё.
– Что еще?
Боже, зачем она это делала?
– В конце концов мама не выдержала и пригрозила вышвырнуть Камиллу вон.
– Вот об этом я впервые слышу.
– Именно так.
– Она ведь была совсем ребенок.
– Двенадцать лет.
– Все-таки…
– Возможно, в тот раз мама просто вспылила. Но она всегда была на моей стороне. Она не любила Камиллу.
– Что ж, так бывает в семьях с несколькими детьми, – рассудил Блумквист. – Одних родители любят больше, других меньше.
– Именно это, – продолжала Лисбет, – и ослепило всех нас.
– В смысле? – не понял Микаэль.
– Мы не видели того, что происходило на самом деле.
– Что же происходило?
«Прекрати, – приказывала себе Саландер. – Немедленно прекрати».
Почему она продолжала сидеть, когда так хотелось закричать и выбежать? Что за сила удерживала ее на месте?
– Нам казалось, что Камилла и Зала заодно, – объяснила Лисбет. – Что соотношение сил – двое против двоих. Но мы ошибались. Камилла была одна.
– По-моему, каждый из вас был сам по себе, – возразил Микаэль.
– Ей приходилось хуже всех.
– Почему?
Лисбет отвела глаза.
– Иногда ночью к нам в комнату заходил Зала, – продолжала она. – Тогда я еще толком не понимала зачем. С другой стороны, не особенно и задумывалась – он ведь всегда делал у нас что хотел. Тогда я была озабочена совсем другим…
– Ты хотела, чтобы он наконец прекратил издеваться над твоей матерью, – предположил Микаэль.
– Я хотела убить Залу и думала, что Камилла на его стороне. Поэтому меня совершенно не волновало, что он с ней делает.
– Что ж, это понятно.
– При этом, конечно, я не могла не заметить, как изменился Зала.
– И как он изменился?
– Он все чаще оставался у нас на ночь. Мне это казалось странным, ведь Зала привык к роскоши. Что заставило его вдруг свыкнуться с нашим убожеством? И только на Тверском бульваре я поняла причину: в игре появилась новая фигура. Его влекло к Камилле, как и других мужчин.
– То есть это ради нее он приходил по ночам?
– Каждый раз он уводил ее в гостиную. Я думала, они вместе замышляют недоброе против мамы. Иногда, правда, случалось нечто такое, что в то время не укладывалось у меня в голове. Они вместе уезжали куда-то на машине.
– Они стали любовниками.
– Он насиловал ее.
– В любом случае твоей вины здесь нет.
Лисбет подавила подступивший к горлу крик.
– Я всего лишь ответила на твой вопрос, – сказала она. – Тогда, на Тверском бульваре, я вдруг поняла, что ни я, ни мама не сделали ничего, чтобы ее спасти. И это меня остановило.
Микаэль молчал, будто пытался осмыслить то, что услышал. Потом положил на плечо Лисбет руку, которую она тут же сбросила и отвернулась к окну.
– Знаешь, что я обо всем этом думаю? – спросил Блумквист.
Она не отвечала.
– Просто мне кажется, что ты не тот человек, который запросто расстреливает людей на улице.
– Ерунда.
– Мне всегда так казалось, Лисбет.
Саландер взяла круассан с подноса и пробормотала, скорее обращаясь к самой себе, чем к Микаэлю:
– Но теперь я должна убить ее. Иначе все мы погибнем.
Ян Бублански прихватил с собой бутылку «Грантс» двенадцатилетней выдержки, которая вот уже несколько лет стояла нетронутая у него дома. Разумеется, он пошел против собственных принципов, но чего не сделаешь, когда ценный свидетель просит виски. Со вчерашнего дня все мысли Бублански занимал погибший Нима Рита, а этот человек, похоже, был последний, кто видел шерпу живым. Поэтому комиссар решил ни на что не скупиться.
Он отыскал желтый дом по Клокарледен, в Ханнинге. За годы работы в полиции комиссару приходилось бывать и не в таких трущобах. В квартире стоял затхлый запах, повсюду валялись бутылки, переполненные пепельницы и тарелки с засохщими остатками пищи. При этом сам свидетель был по-своему элегантен. Он встретил комиссара в белой рубашке и богемном берете.
– Господин Йервинен…
– Комиссар…
– Годится?
Бублански вытащил из кармана бутылку, и они с Йервиненом расположились на голубых деревянных стульях на кухне.
– Итак, – начал Бублански, – тот, кого мы с некоторых пор знаем под именем Нимы Риты, встретился вам в ночь на восьмое августа…
– Именно так, – подтвердил Йервинен. – Это была сумасшедшая ночь… Собственно, я ожидал увидеть того, кто обычно продает спиртное у ворот Нурра-Банторгет, но вместо него появился этот бродяга. Сразу было видно, что он не в себе, поэтому мне, конечно, вообще не стоило с ним заговаривать. Но я по натуре человек общительный, поэтому поинтерсовался у него, что и как… И тут он раскипятился.
– На каком языке он с вами говорил?
– По-английски и по-шведски.
– Он знал шведский?
– Как вам сказать… Несколько слов, во всяком случае. Понять его было невозможно. Он кричал, что поднимался за облака, что разговаривал с богами, с мертвыми…
– Он упоминал Эверест?
– Вполне возможно… Признаюсь, я не слишком внимательно его слушал.
– То есть ничего конкретного из того, что он говорил, вы вспомнить не можете?
– Он хвастал, будто спас много людей.
– Он не вспоминал министра Форселля?
Хейкки Йервинен удивленно посмотрел на комиссара и плеснул себе виски.
– Странно от вас такое слышать, – заметил он, одним глотком осушив рюмку.
– Почему странно?
– Потому что он действительно что-то лепетал о Форселле. Хотя…
– Что именно он лепетал?
– Что был знаком с ним, если я правильно его понял. Он кричал, что знал многих известных людей, и мне в это, конечно, слабо верилось… У меня сразу разболелась голова от его болтовни, и я вспылил. Конечно, я тоже повел себя неправильно…
– Каким же образом вы себя повели?
– Ну… я не имел в виду ничего расистского, хотя, конечно, это было не слишком умно с моей стороны…
– Так что вы все-таки ему такого сказали?
– Что он «чертов китаец»… Да, именно так я его и обозвал. И тогда он набросился на меня и ударил…
– Могу себе представить. – Бублански вздохнул.
– Кровь так и хлынула, – продолжал Йервинен. – До сих пор… вот, смотрите…
Он показал на свою губу, на которой и в самом деле виднелась запекшаяся рана. С другой стороны, Йервинен был весь покрыт синяками и шрамами, так что царапина на губе не слишком впечатлила Бублански.
– Что было потом? – спросил комиссар.
– Ему страшно повезло, – оживился Йервинен, – если, конечно, такое можно сказать о человеке, которого на следующее утро нашли мертвым. Тем не менее… он столкнулся с ним почти сразу, на Васагатан…
– С кем? – не понял комиссар.
– С продавцом спиртного.
– С продавцом спиртного? – Бублански перегнулся через стол. – И что вы можете сказать об этом парне?
– О продавце?
– Да.
– Ничего, кроме того, что он был худой, черноволосый и рослый. Одет в черную куртку и джинсы, на голове кепка… А вот лица его я не видел.
– По-вашему, он был похож на преступника?
– Не думаю. Передвигался он как-то…
– Как?
– Легко как-то, ловко…
– То есть как спортсмен?
– Возможно.
Некоторое время Бублански молча смотрел на Йервинена и думал о том, что человек, который умеет даже в таком глубоком падении сохранять стиль, безусловно, заслуживает уважения.
– Вы видели, куда он ушел? – спросил комиссар.
– В сторону метро «Сентрален». Я подумывал увязаться за ним, но мне его было не догнать.
– То есть он появился не ради торговли спиртным, а всего лишь для того, чтобы отдать бутылку Ниме Рите, – сделал вывод Бублански.
– Уж не намекает ли господин комиссар на…
– Я ни на что не намекаю. Но Нима Рита умер от отравления, и, с учетом состояния его печени, не исключено, что яд был подмешан именно в алкоголь. Поэтому вас не должно удивлять, что меня так интересует тот парень.
Хейкки Йервинен осушил очередную рюмку.
– В таком случае, я должен сказать вам еще кое-что.
– Что же?
– Этот ваш Нима, или как там его… говорил, что его пытались отравить и раньше.
– Правда? И как же?
– Ну… как я уже сказал, понять его было трудно… Он все время кричал, и ругался, и хвалился, что знаком со всеми знаменитыми людьми, но… у меня сложилось такое впечатление, будто его от чего-то лечили, и он отказывался принимать лекарства. «
– С горы к озеру?
– Да, как будто так.
– Могло ли это значить, что он лежал в больнице в Швеции или где-то за границей? – спросил Бублански.
– В Швеции, я думаю. – Йервинен кивнул. – Он показывал куда-то за спину, как будто это находилось где-то совсем рядом. С другой стороны, он все время куда-то показывал, то в небо, то в стороны, как будто боги, с которыми он якшался, поджидали за ближайшим углом.
– Понятно. – Бублански снова вздохнул.
Это значило, что он получил от Хейкки Йервинена все, что только было возможно, и теперь хотел убраться отсюда как можно скорей.
Лисбет видела, как люди из «Свавельшё», в их числе Марко Сандстрём, выходили из дома на Страндвеген. Она смотрела на монитор своего ноутбука и понятия не имела, что теперь делать.
Микаэль, уже одетый, сидел на кровати с мобильником в руке. Лисбет решила его не беспокоить. Она не чувствовала в себе сил ни отвечать на его вопросы, ни выслушивать советы или – что того хуже – теории, совершенно бесполезные, при всей своей глубине.
– Чем ты занимаешься? – спросила она.
– Что?
– Над чем ты сейчас работаешь?
– История с шерпой, – ответил Блумквист.
– И как продвигается дело?
– Сейчас навожу справки о Стане Энгельмане.
– Симпатичный парень, правда?
– Да, как раз в твоем вкусе.
– А как же Матс Сабин?
Блумквист кивнул.
– И им тоже.
– И что ты о нем думаешь?
– О нем я знаю пока не так много.
– В таком случае, тебе лучше забыть о нем совсем.
Микаэль поднял удивленное лицо.
– Почему ты так говоришь?
– Потому что есть такие истории, которые затягивают. Тебе кажется, что кое-что сходится и что ты кое-что начинаешь понимать, но это не так. Подозреваю, здесь именно такой случай.
– То есть? – не понял Микаэль.
Она подошла к окну и выглянула на Лунтмакаргатан через дырочку в гардине. В этот момент Лисбет пришла в голову одна мысль насчет Камиллы и «Свавельшё».
– Ты не ответила на мой вопрос, – раздался за спиной голос Блумквиста.
– Ты слишком быстро его нашел, тебе не кажется? – отозвалась Лисбет.
– Да, действительно, – согласился Микаэль.
– Советую тебе углубиться в историю, в колониальные времена.
– То есть? – еще больше удивился Блумквист.
– Что такое этот Эверест, если не база отдыха для белых людей, за которыми таскают чемоданы люди с другим цветом кожи?
– Ну, допустим.
– Советую тебе подумать над этим, а заодно над тем, с какой стати Нима Рита должен был выражаться иначе, чем его товарищи по несчастью.
– Не могла бы ты говорить понятней… ну хотя бы на этот раз, в виде исключения?
Микаэль сидел на кровати в ожидании ее ответа, когда вдруг заметил, что Лисбет отключилась. Она ушла в свои мысли, как сегодня утром. Потом Блумквисту подумалось, что он с тем же успехом мог бы заняться всем этим один, и журналист принялся собирать вещи. Он решил, что будет очень приятно встретиться с Саландер когда-нибудь потом, позже, убрал ноутбук в сумку, встал и уже собирался попросить ее быть осторожнее, может, даже обнять на прощанье. Но Лисбет не отреагировала, даже когда он приблизился.
– Хьюстон, Хьюстон, я Земля, – попробовал пошутить Блумквист, но сразу почувствовав себя глупо.
И тут Лисбет вскинула голову, как будто на нее каким-то образом подействовал вид его сумки.
– Ты не поедешь домой, – сказала она.
– Хорошо, я поеду куда-нибудь в другое место.
– Ты никуда отсюда не выйдешь, потому что они за тобой следят.
– Я в состоянии сам о себе позаботиться.
– Нет. Дай мне свой мобильник.
– Ради бога, Лисбет… не начинай…
– Дай его мне.
Микаэлю подумалось, что она и без того достаточно провозилась с его мобильником, поэтому он сунул чертову штуку в карман. Но Лисбет выхватила ее у него, чем страшно разозлила. Не успел Блумквист и слова вымолвить, как она уже вовсю нажимала кнопки. Сопротивляться этому было бессмысленно. Саландер всегда делала что хотела, и с его компьютерами тоже.
– Чем это ты занимаешься? – тем не менее спросил Микаэль.
Лисбет подняла глаза. В них мелькнуло подобие улыбки.
– Мне нравится эта фраза.
– Какая фраза? – удивился Блумквист.
– «Чем это ты занимаешься?» Но не мог бы ты употребить это местоимение во множественном числе? Тем же тоном, если не трудно.
– Чего ты хочешь?
– Просто сделай это.
Она поднесла мобильник к его лицу.
– Что сделать?
– Задай тот же вопрос во множественном числе.
– Чем это вы тут занимаетесь?
– Отлично!
Саландер еще немного повозилась с телефоном и вернула его Блумквисту.
– Что ты с ним сделала?
– Теперь я буду следить за тобой, где бы ты ни находился, и слышать, что происходит вокруг тебя.
– Какого черта, Лисбет…
– Да, именно так.
– Но это значит… никакой личной жизни?
– Твоя личная жизнь интересует меня меньше всего. Не беспокойся, я не буду прослушивать тебя без необходимости. Пока ты не произнесешь ту самую фразу… во множественном числе.
– То есть болтать о тебе гадости я могу сколько угодно?
– Не поняла.
– Это шутка, Лисбет. – Микаэль улыбнулся.
Она тоже улыбнулась, а может, нет. Блумквист забрал мобильник и сказал «спасибо».
– И не слишком высовывайся, – напутствовала Саландер.
– Постараюсь.
– Вот и отлично.
– Хорошо все-таки, что я не какая-нибудь звезда, вроде Форселля.
– Что ты сказал?
Блумквист обнял ее на прощанье, вышел за дверь и попробовал влиться в городскую жизнь. Если это ему и удалось, то ненадолго. Уже на Тегнергатан незнакомый парень захотел сделать рядом с ним селфи. Микаэль свернул на Свеавеген, но потом присел на скамейку возле библиотеки, достал мобильник, снова набрал имя Нимы Риты и погрузился в длинную статью в журнале «Аутсайд» за август 2008 года.
Особенность ее заключалась в том, что ни в каком другом журналистском материале не приводилось столько закавыченных реплик самого Нимы. По большей части они касались Клары Энгельман и на первый взгляд, по крайней мере, не сообщали ничего нового. Тем не менее Микаэля кое-что смутило, он не сразу понял, что именно.
Ему бросилась в глаза одна полная отчаяния, незамысловатая фраза:
Мэмсахиб.
Тут все ясно. «Мэмсахиб» – так в колониальные времена в Индии называли белых женщин. Но почему Микаэль не вспомнил об этом раньше? Он ведь читал в других источниках, что шерпы употребляли такие выражения, когда говорили о белых альпинистках…
Клара и Юханнес находились достаточно далеко друг от друга. Она уже погибла к тому времени, когда Форселль оказался в затруднительных обстоятельствах. Но так ли оно было на самом деле? Ведь события могли развиваться и по другому сценарию.
Отпуск был испорчен окончательно – вот единственное, что понял Микаэль. И еще – что он не успокоится, пока не докопается до истины в этой истории.
«
Паулина Мюллер в пижаме сидела на кровати в бывшей детской, попивала теплый шоколад и разговаривала по мобильнику. Она вернулась в Боденхаузен, в Мюнхен, в объятия мамы, которая обращалась с ней, как с десятилетней девочкой.
Собственно, Паулина не имела ничего против. Ей хотелось жаловаться на жизнь и плакать, сбросив с себя груз ответственности за свои проблемы. К тому же она допустила ошибку. На самом деле родители, похоже, давно раскусили Томаса. В их глазах не промелькнуло и искры сомнения, когда Паулина рассказывала о том, что ей пришлось пережить. Но сейчас она закрылась от них в комнате и попросила не беспокоить.
– Итак, вы не догадываетесь, кто была та женщина, – допытывалась инспектор Ульрика Йенсен, словно не верила ни единому слову Паулины и имела на это все основания.
Ведь Паулина не только сразу поняла, кто наказал Томаса. Она уловила мрачную логику событий и была страшно напугана тем, что сама стала их причиной. Сколько раз после этого она повторяла, что никогда в жизни не должна больше встречаться с Томасом, ни при каких обстоятельствах…
– Нет, – ответила она Ульрике Йенсен. – Ума не приложу, кто это мог быть.
– Но Томас говорил, что вы встретили женщину и влюбились, – продолжала инспектор.
– Да, так я написала, чтобы позлить его.
– Тем не менее, судя по всему, преступница как-то связана с вами. Складывается впечатление, что она вообще действовала по вашему поручению. Она взяла с вашего мужа клятву, что он больше не будет искать с вами встреч.
– Это странно.
– В самом деле? Соседи говорили, что вы ходили с забинтованной рукой, прежде чем съехать от него. И вы объяснили это тем, что обожгли руку утюгом, так?
– Именно так.
– К сожалению, этому не все верят, Паулина. Из вашей квартиры доносились крики. Крики и грохот, как будто там была драка.
Паулина задумалась.
– В самом деле? – удивленно повторила она.
– Так может, это все-таки Томас прижег вам руку утюгом?
– Возможно.
– Я имею в виду, что та женщина могла действовать из соображений мести, понимаете?
– Возможно.
– И в этом случае она – кто-то из близких вам людей. Так кто же она?
– Я не знаю.
– Вы не знаете…
Беседа продолжалась примерно в таком духе, пока наконец Ульрика не сменила тон.
– Хотя… – уже мягче начала она.
– Да? – насторожилась Паулина.
– Полагаю, вам не о чем беспокоиться.
– Что вы имеете в виду? – не поняла Паулина.
– Ваш муж очень боится той женщины. Похоже, теперь он и в самом деле будет держаться от вас подальше.
На несколько секунд Паулина замолчала, а потом спросила:
– Это всё?
– Пока да.
– В таком случае, я хочу сказать «спасибо».
– Кому?
– Я не знаю.
Паулина добавила еще, что надеется, что Томасу в скором времени полегчает, и дала отбой.
Она сидела на кровати, пытаясь переварить полученную информацию, когда мобильник зазвонил снова. Это была Стефани Эрдман, адвокат по семейным делам. Паулина встречала ее имя в газетах. Эрдман вызвалась представлять интересы Паулины в суде и сразу предупредила, что беспокоиться о гонораре не стоит: этот вопрос уже улажен.
Соня Мудиг встретила его в коридоре полицейского участка и покачала головой. Имя Нимы Риты не упоминалось ни в одном документе миграционной службы, вот что это должно было значить. Тем не менее им выдали ордер на дальнейшие розыскания, и это была хоть маленькая, но победа. Потому что расследование и без того стопорилось из-за множества внешних помех. Разговор с секретными службами давно вылился в монолог, и это все больше раздражало Бублански. Он задумчиво посмотрел на Соню.
– Возможно, теперь у нас есть подозреваемый.
– И кто он?
– Имени я не знаю.
– Тем не менее он подозреваемый?
– Кое-что указывает на него.
Бублански рассказал Соне о мужчине, которого Хейкки Йервинен видел на Нурра-Банторгет между часом и двумя ночи на субботу пятнадцатого августа и который, по всей видимости, и передал Ниме отравленную бутылку.
Соня делала отметки в блокноте. Так они дошли до его кабинета, где устроились в креслах друг напротив друга и замолчали. Бублански волновался. Он чувствовал, что история с бутылкой говорит ему нечто большее, нежели он пока в состоянии понять.
– Итак, на сегодняшний день мы не располагаем сведениями о каких-либо контактах погибшего с врачами или клиниками в Швеции? – спросил комиссар.
– Пока нет, – отвечала Соня. – Но я продолжаю поиски. Он ведь мог быть зарегистрирован и под каким-нибудь другим именем, верно? Нужен ордер на более обстоятельное обследование тела.
– Как долго он пробыл в городе? Что нам об этом известно?
– Ничто не указывает на то, что он пробыл в квартале больше пары недель.
– И где он находился до того, в другом городе или в другом квартале?
– Это всего лишь мои догадки, – ответила Соня. – Ничего не известно.
Бублански откинулся на спинку кресла, посмотрел в окно на Бергсгатан и понял вдруг, что именно мучило его последние полчаса.
– «Сёдра Флюгель», – произнес он.
– Что? – не поняла Соня.
– «Сёдра Флюгель» – закрытая психиатрическая лечебница. Если он где и лежал, то наверняка там.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что все сходится.
– Что сходится?
– Туда обычно увозят тех, о ком стараются забыть. Это закрытое учреждение, и с ним давно работают военные. Помнишь Андерссона, того солдата из Конго, который бросался на людей в городе? Его тоже лечили в «Сёдра Флюгель».
– Я помню его, – ответила Соня. – Тем не менее все выглядит несколько надуманно, согласись.
– Я еще не закончил.
– Простите, комиссар.
– Йервинен говорил, что Нима спустился с какой-то горы к озеру – и здесь тоже все сходится. Ведь «Сёдра Флюгель» стоит на живописной скале, нависающей над Орставикеном. И потом, оттуда не так недалеко до Мариаторгет.
– Отлично, – восхитилась Соня.
– Разумеется, это всего лишь мои предположения.
– Я немедленно наведу справки.
– Конечно, но…
– Что еще?
– Это по-прежнему не объясняет, как Нима оказался в Швеции и прошел паспортный контроль, не попав ни в один из списков.
– Такое невозможно, – согласилась Соня, – его должны были зарегистрировать. Впрочем, нам надо с чего-то начать.
– Неплохо было бы для начала поговорить и с Ребекой Форселль.
– С этим все так же глухо, – покачала головой Соня. – Правда, есть еще одна женщина, которая знала и Ниму, и Клару.
– Кто такая?
Соня рассказала.
Прогуливаясь по Гётгатан, Катрин Линдос безуспешно пыталась дозвониться до Микаэля. Она возмущалась и спрашивала себя, зачем он, собственно, ей понадобился? Дел и без Блумквиста было невпроворот. Катрин только что закончила запись радиодиспута с министром культуры Алисой Франкель и профессором журналистики Юргеном Вригстадом о травле Юханнеса Форселля в СМИ, но от этого ей не стало легче. Она вышла из равновесия, как это бывало с ней всегда после записи на радио.
Чаще всего в таких случаях Катрин не давала покоя какая-нибудь брошенная ею реплика или чей-нибудь вопрос. На этот раз ее мучили сомнения, не выглядела ли она чересчур жесткой, односторонне-пристрастной, как СМИ, которые сама критиковала. Хотя Катрин всегда умела взглянуть на себя со стороны, и на этот раз тема диспута сильно ее задела. Возможно, рассуждая о Форселле, Катрин имела в виду прежде всего себя.
Она знала, что ложь имеет обыкновение усугубляться и множиться, обрастая самыми немыслимыми вариациями. Катрин никогда не думала лишить себя жизни, но в последнее время все чаще чувствовала, как уходит из-под ног почва. В день записи она пробудилась на рассвете, как от кошмарного сна. Словно темная тень из прошлого встала вдруг за ее спиной.
Так или иначе, она сумела с этим справиться. Гётгатан была как никогда многолюдна. Перед Катрин на тротуаре появилась группа малышей детсадовского возраста с воздушными шариками. Линдос свернула на Бондегатан и стала пробираться к Нюторгет, где наконец перевела дух.
Нюторгет была одной из самых фешенебельных площадей в Сёдере, притом что само слово «фешенебельный» происходило из лексикона СМИ и воспринималось многими едва ли не как ругательство. Тем не менее Катрин чувствовала здесь себя вполне комфортно и каждый раз возвращалась сюда, будто к себе домой. Она подошла к самому краю, это так. Но с тех пор как ее программа на радио приобрела такой успех – а на сегодняшний день это была самая известная площадка для диспутов в Швеции, – Катрин стала чувствовать себя намного увереннее. Во всяком случае, имела возможность в любой момент развязаться со всем этим и переехать куда-нибудь в пригород. А о том, что успех недолговечен, Катрин помнила всегда.
Она убыстрила шаг. Неужели за ней и в самом деле кто-то шел? «Все это глупости, – подумала Катрин. – Призраки прошлого». Тем не менее ей захотелось домой, и как можно скорей. Просто закрыть за собой дверь и погрузиться в мир какой-нибудь романтической комедии или чего-нибудь другого, что не имело бы прямого отношения к ее собственной жизни.
Микаэль сидел на балконе дома в Эстермальме и беседовал с женщиной, на которую ему указала Соня Мудиг. Утро журналист провел в библиотеке, где перечитал все, что нашел о событиях на Эвересте. Кое-что как будто начинало проясняться. Во всяком случае, теперь Блумквист лучше понимал, чего ему недостает.
Именно поэтому он и явился сюда, на Юнгфругатан. В свои тридцать девять лет Элин Фельке выглядела элегантно, хотя, возможно, слишком строго. У нее были правильные черты и спортивная фигура. Но в 2008 году, будучи еще Мальмгорд, а не Фельке, Элин принимала участие в экспедиции на Эверест американца Грега Долсона. Тогда она была известной звездой в мире фитнеса и вела колонку вопросов-ответов в «Афтонбладет».
Группа Долсона начала восхождение к вершине в тот же день, что и Виктор Гранкин, а именно тринадцатого мая. В период акклиматизации обе команды жили бок о бок, каждая своим лагерем. Элин навещала земляков Форселля и Сванте Линдберга и была дружна с Кларой Энгельман.
– Спасибо, что согласились со мной встретиться, – начал Микаэль.
– Не за что, – отозвалась Элин. – Но вы должны понять, что я порядком устала от этой темы. Так или иначе, я рассказывала об этом не меньше двухсот раз.
– Ого! – воскликнул Блумквист. – Звучит так, будто вы хорошо заработали на этом.
– Был финансовый кризис, если вы помните. Поэтому вышло не так много, как ожидалось.
– Мне жаль, но давайте перейдем к Кларе Энгельман. Мне известно, что она и Виктор состояли в любовной связи, поэтому вам нет необходимости смущаться по этому поводу.
– Вы будете меня цитировать?
– Нет, если вы того не захотите. Мне важно всего лишь установить истину.
– Хорошо. Да, они были любовниками, но тщательно скрывали это. Даже в лагере об их отношениях знали немногие.
– Но вы знали.
– Клара рассказала, – Элин кивнула.
– Вас не удивляет, что Клара Энгельман примкнула к экспедиции Виктора Гранкина? Разве не было бы логичней, с ее деньгами и связями, предпочесть ему американца – я имею в виду Долсона, не в пример более авторитетного?
– Гранкин тоже пользовался популярностью у толстосумов, – ответила Элин. – К тому же, они со Станом Энгельманом знали друг друга. Их связывали какие-то дела, это точно.
– И это не помешало Гранкину соблазнить жену Энгельмана.
– Полагаю, это стало неожиданностью для самого Гранкина.
– В интервью вы говорили, что Клара выглядела несчастной первое время пребывания в лагере.
– Я разглядела это не сразу. Поначалу я не видела в ней ничего, кроме упрямства, но потом поняла, что авантюра с Эверестом была для нее чем-то вроде освобождения. Клара надеялась, что восхождение придаст ей мужества для развода. Однажды вечером, когда мы пили вино у нее в палатке, Клара призналась, что наняла адвоката.
– Черлза Местертона, если не ошибаюсь?
– Да, кажется, так его звали. Кроме того, она связалась с издательством и собиралась писать не только о восхождении, но и о Стане, его связях с проститутками и прочем.
– То есть Стан Энгельман мог почувствовать угрозу с ее стороны?
– С трудом себе такое представляю.
– Почему?
– Потому что на каждого адвоката Клары он мог выставить своих двадцать. «Он раздавит меня в лепешку» – так она сама говорила.
– Но потом что-то произошло?
– Да, потом в игру вступил наш герой и всеобщий любимец.
– Виктор Гранкин?
– Именно.
– Как он это сделал?
– Точно сказать не могу, но Виктор умел вскружить голову. Он излучал невозмутимое спокойствие при любых обстоятельствах. Нам было достаточно посмотреть на него, чтобы поверить, что все образуется. В нем чувствовалось что-то добродушно-медвежье, а смех прогонял любые страхи. Помню, я завидовала его группе, потому что тоже хотела бы иметь такого проводника.
– И Клара в него влюбилась?
– По уши.
– Почему, как вы думаете?
– Позже я задавалась вопросом, не было ли это связано со Станом? С таким союзником, как Виктор, Клара имела все шансы выиграть битву с мужем. Не удивлюсь, если она так думала, по крайней мере. Потому что Виктор… он улыбался бы даже стоя под градом пуль.
– Но потом что-то изменилось.
– Да.
– Рассказывайте.
– Даже Виктор стал проявлять признаки нервозности, и это вывело группу из равновесия. Представьте, что стало бы с пассажирами, если б стюардесса впала в истерику во время полета?
– Что же случилось, как вы думаете?
– Не знаю, но, как мне кажется, Виктор испугался собственной смелости. Возможно, он осознал, что с Энгельманом шутки плохи, и, честно говоря…
– Да?
– Здесь я его прекрасно понимаю. Все мы когда-то были молоды и верили, что романтикам принадлежит мир. Но позже, вспоминая события на Эвересте, я думала не столько о Викторе, Кларе и Стане, сколько об остальных. И о том, насколько безответственно было со стороны Виктора выделять кого-то из группы. Как руководитель экспедиции, он был обязан заниматься всеми одинаково. То, что он сосредоточился на Кларе, можно назвать предательством. Он любой ценой хотел протащить ее на вершину, поэтому все так плохо и кончилось.
– Ему следовало спустить ее вниз.
– Безусловно, но он медлил. И не только из-за красивых снимков и статей в глянцевых журналах. Он хотел обелить Клару после всей той грязи, которую на нее вылили. Показать всему миру, на что она способна.
– Говорят, Гранкин был сам не свой накануне восхождения из четвертого лагеря?
– Я тоже об этом слышала. Возможно, он просто устал. Он ведь из последних сил держал группу.
– Как он относился к Ниме Рите?
– Виктор? С большим уважением.
– А Клара?
– Как вам сказать… Они были… с разных планет.
– Она насмехалась над ним? Презирала?
– Нима ведь был страшно суеверен.
– И что, она подтрунивала над ним?
– Возможно, но до этого Ниме уж точно не было никакого дела. Он был сосредоточен на своей работе. Нет, их отношения испортило другое.
– Что же?
– У Нимы была жена…
– Луна?
– Именно, Луна. И она была для Нимы всем. Ему можно было говорить что угодно и держать за кого угодно – пока дело не касалось жены, ему было все равно. Но стоило Ниме услышать худое слово в адрес Луны – и он сразу мрачнел. Однажды Луна появилась в лагере со свежим хлебом, сыром, манго и личи. Все это она разносила в красивой плетеной корзинке и делила между всеми, и все улыбались и благодарили. Но возле Клариной палатки Луна не то поскользнулась на кошках, не то споткнулась об одну из многочисленных сумок Клары, которые та неизвестно зачем потащила за собой наверх… Так или иначе, Луна упала на гравий, ободрала руки, и все, что было в корзинке, рассыпалось. Не бог весть какая трагедия, но Клара оказалась рядом. И, вместо того чтобы помочь, она пробурчала только: «Надо смотреть под ноги». Видели бы вы Ниму в этот момент! Я испугалась, что он не выдержит, вспылит… Хорошо, что подоспел Юханнес Форселль, помог Луне подняться на ноги и собрал ее хлеб и фрукты.
– То есть это Форселль разрядил тогда обстановку?
– Он умел делать это, как никто другой. Вы встречались с ним?.. Ну, я имею в виду, до того, как началась эта кампания в прессе.
– Я брал у Форселля интервью сразу после того, как он стал министром обороны.
– Тогда вам, наверное, будет трудно это представить. В те времена все его любили. Юханнес был как порыв свежего ветра – в любой компании, при любых обстоятельствах. И с Нимой у него сложились особенно теплые отношения, здесь вы правы.
– Он отблагодарил его за это?
– Что вы имеете в виду?
Микаэль подыскивал подходящую формулировку. Он не хотел, чтобы это прозвучало как беспочвенное обвинение.
– Я только подумал, не мог ли Нима оказать в горах предпочтение Форселлю перед Кларой Энгельман?
Элин посмотрела на него с недоумением.
– Вы вообще представляете себе, как все происходило? – сказала она. – Нима остался с Кларой и Виктором, а Юханнес и Сванте отправились к вершине одни.
– Это я знаю. Но потом, что случилось потом?.. Клара была обречена, так везде пишут. Но что это значит? Где она на самом деле вдруг оказалась?
И тут лицо Элин вспыхнуло:
– В аду, – прошипела она. – Я так устала от всего этого… От всех идиотов, которые видели горы только на картинке, но почему-то лучше всех обо всем знают… И вот что я вам скажу. – Элин как будто вдруг нашла нужные слова. – Вы вообще имеете представление о том, каково там, наверху? Какими усилиями там дается каждый шаг, каждое движение… В лучшем случае, у вас есть силы позаботиться о себе. Не отстать, не задерживать группу. И никто, будь то сам Нима Рита, – никто не может спустить вниз человека, который лежит в снегу с лицом, покрытым ледяной коркой, на высоте восемь тясяч метров. А Клара лежала именно так. Я собственными глазами видела ее, когда мы возвращались обратно. Вы ведь читали об этом? Они с Виктором лежали в обнимку, в снегу.
– Да, я читал.
– Это конец, понимаете? Никакая сила на Земле не могла вернуть Клару к жизни. Она была мертва.
– Я всего лишь пытаюсь собрать кусочки пазла… – оправдывался Микаэль.
– А я не верю ни единому вашему слову, – продолжала Элин. – Вы хотите очернить Форселля, как и все остальные.
Блумквисту захотелось закричать, что это не так, но он сдержался.
– Прошу прощения, – начал он вместо этого. – Просто мне показалось…
– Что вам показалось?
– Что в этой истории кое-что не стыкуется.
– Что именно?
– Мне не понравилось то, что говорит обо всем этом Сванте Линдберг. Такое впечатление, будто он чего-то недоговаривает.
Элин успокоилась и взглянула на двор внизу.
– Вот это как раз мне хорошо понятно, – согласилась она.
– Почему вам это понятно?
– Потому что Сванте был самой большой загадкой в лагере.
Катрин Линдос сидела на диване, поджав ноги, рядом со своей кошкой и с мобильником в руке. Она была зла. Весь день безуспешно пыталась дозониться до Блумквиста – и в итоге не получила в ответ ничего, кроме этого дурацкого шифрованного сообщения:
«
«Мэмсахиб» – ну конечно… Уважительное обращение к белой женщине в колониальной Индии. Но кто такая эта Клара Энгельман? И главное – ни единого человеческого слова. Ни даже формального вежливого вопроса, вроде «как живешь?». Ничего похожего на то, что писала ему сама Катрин в минуты тоски и одиночества. Неужели Микаэль совсем по ней не скучает?
Мысленно отправив к черту и Блумквиста, и нищего, и Клару, Катрин пошла на кухню поискать чего-нибудь съестного. Но голода она не чувствовала. Хлопнула дверцей холодильника, взяла яблоко из вазочки на столе – и тут ее осенило. Клара Энгельман, ну конечно… Эта гламурная кукла. Катрин набрала ее имя в «Гугле» – и тут же вспомнила всю историю.
Когда-то она читала об этом репортаж в журнале «Ярмарка тщеславия». И теперь наткнулась в Сети на снимки горного лагеря в Гималаях. Клара была там с Виктором Гранкиным – проводником, который тоже погиб. Миловидная женщина, хотя и немного вульгарна на иной вкус. Катрин вгляделась в лицо Клары Энгельман. Та улыбалась вымученно, через силу. Как будто улыбка была для нее лишь средством удерживать на расстоянии депрессию. А этот Гранкин… Инженер и профессиональный скалолаз, проводник, гид, консультант в индустрии приключений – кем он был на самом деле? На снимках у Виктора Гранкина стать военного… Да, солдат элитного подразделения. А вот и Юханнес Форселль. Катрин выругалась и тут же забыла о своей злобе на Блумквиста.
«
Только что Элин Фельке была возмущена и зла. Теперь же она выглядела неуверенно, будто наконец задалась вопросом: как могло получиться, что до сих пор она только и делала, что бросалась из одной крайности в другую?
– Боже мой, Сванте… – пробормотала Элин. – Что я могу о нем сказать? В нем не было ничего, кроме необыкновенной уверенности в себе. Он мог уговорить человека на что угодно. И мы шли у него на поводу, и ели этот его дурацкий суп из черники всем лагерем… Думаю, из него получился бы хороший продавец. Но что ему понадобилось на Эвересте…
– То есть?
– Сванте оказался в числе немногих посвященных в тайну Виктора и Клары. И это как будто его смущало.
– Почему вы так думаете?
– Просто у меня возникло такое ощущение. Быть может, он ревновал или… знаете что… я думаю, Виктор это заметил. Более того, мне кажется, что именно это и стало главной причиной его нервозности накануне восхождения.
– Но с какой стати это так на него подействовало?
– Его что-то пугало, я бы так сказала. Неколебимый как скала, он вдруг стал задумчивым и робким. И я все думаю, не было ли это связано со Сванте?
– Со Сванте?
– Да. Что, если Виктор боялся, что Сванте разболтает обо всем Стану Энгельману?
– У вас есть основания подозревать, что они общались?
– Возможно, но…
– Что?
– Сванте производил впечатление вероломного человека. Он все чаще говорил об Энгельмане как о хорошем знакомом, даже имя его произносил так, будто намекал на что-то. Хотя не исключено, что все это не более чем мои фантазии… И потом, под конец изменился даже Сванте…
– Что, тоже занервничал?
– Мы все нервничали. – Элин кивнула.
– Это понятно. Но вы назвали его самой большой загадкой в лагере?
– Именно так. Сванте держался королем, но при этом… как будто все время за тобой подглядывал. На первый взгляд та же расточительность и щедрость, что и у Юханнеса, но под ней… что-то гадкое и противное. Он мог опутать человека лестью лишь для того, чтобы в следующий момент больно подколоть.
– И какие у него были отношения с Форселлем?
– Сложные, как мне кажется. Безусловно, какая-то часть Сванте была влюблена в Юханнеса.
– А остальные части?
– Он как будто следил за ним, все время был настороже.
– С чего это вы так решили? – удивился Блумквист.
– Не знаю… – Элин вздохнула. – Может, так на меня подействовала последняя газетная кампания против него?
– То есть?
– Все это ощущалось как несправедливость, – пояснила Элин. – Как будто Сванте причиняет Юханнесу какие-то страдания… Похоже, я слишком разговорилась.
Микаэль осторожно рассмеялся.
– Да, похоже на то. Но я благодарен вам за это. Насчет моего репортажа можете не беспокиться, как я уже сказал. Я тоже люблю фантазировать и домысливать, но в моей работе важно придерживаться фактов.
– Скучно. – Элин снова вздохнула.
– Возможно, но это все равно что лазать по горам. Я должен знать, где находится следующий выступ. Знать – а не полагать или верить. Иначе плохо кончу.
– Это так.
Взглянув на свой мобильник, Микаэль обнаружил сообщение от Катрин Линдос. Она ответила вопросом, и это была одна из причин немедленно проститься с Элин Фельке. Блумквист подхватил дорожную сумку и покинул дом в Эстермальме, не имея ни малейшего представления о том, куда теперь направится.
Вернувшись домой поздно вечером, Фредрика Нюман обнаружила в электронном ящике длинное письмо от психиатра Фарзада Мансура – главного врача закрытой клиники «Сёдра Флюгель».
Мансур подтверждал, что Нима Рита был его пациентом, но Фредрике все равно не верилось в это. Не убеждали и следы антипсихотических препаратов в крови шерпы – уж очень убогим и грязным выглядел он для такого учреждения. Фредрика была заинтригована, возможно, это и заставило ее с таким напряжением несколько раз перечитать письмо Фарзада.
По телефону у Мансура был такой приятный голос, что Фредрике сразу захотелось отыскать его фотографию в Сети. На его страничке в Фейсбуке она обнаружила множество снимков приветливо улыбающегося мужчины, в том числе и на фоне парусников и моря. При этом текст на мониторе, адресованный ей и Бублански, больше походил на объяснительную записку и не соответствовал возвышенному образу любителя парусного спорта.
«
Что за событие? Фредрика Нюман ничего не понимала. Она была так огорчена и разочарована, что плохо воспринимала написанное. И все же, пробежав глазами текст, поняла, что Нима Рита и в самом деле лечился в «Сёдра Флюгель», хоть и под другим именем. И что однажды, а именно вечером двадцать седьмого июля этого года, он сбежал из клиники и не был даже объявлен в розыск, поскольку все руководство находилось в отпуске.
Но и это не всё. Ниме Рите были прописаны особые процедуры, которые – не то по халатности, не то из соображений заботы о пациенте – проводились крайне нерегулярно.
«
Фредрика посмотрела на дочерей, как всегда, сидевших на диване с мобильниками, и вернулась к письму.
«Да, конечно, – думала Фредрика Нюман. – Но Нима Рита мертв, а значит, руководство клиники просчиталось. То, что они позволили пациенту пребывание на террасе, с учетом общей картины заболевания, вопросов не вызывает. Но он находился там один, а это явное нарушение правил».
Нима Рита сбежал двадцать седьмого июля вечером. В узком промежутке между ограждением и крышей террасы был обнаружен кусочек ткани от его брюк. Очевидно, пациент умудрился протиснуться в эту щель, после чего спустился с крутой скалы к Остравикену и нашел пристанище в кварталах в окрестностях Мариаторгет.
Самым возмутительным при этом было то, что в клинике не предпринимали никаких действий по его розыску, вплоть до возвращения из отпуска Кристера Альма четвертого августа. Но и тогда сообщили не в полицию, а некоему контактному лицу, которого предписывалось ставить в известность обо всем, что касалось Нимы Риты.
Фредрике Нюман не нравилась ни эта таинственность, ни канцелярский стиль доктора Мансура. Она еще порылась в Сети в надежде узнать больше о клинике «Сёдра Флюгель», поговорила с комиссаром Бублански, а потом сделала то же, что и в первый день знакомства с историей Нимы Риты.
Она позвонила Блумквисту.
Микаэль еще не успел ответить Катрин. Он сидел в «Тюдор Армс» на Гревгатан, пил «Гиннесс» и продумывал план дальнейших действий. Первое – добраться до Сванте Линдберга. Блумквист убеждался все больше, что именно Линдберг был ключом ко всей истории. С другой стороны, не менее ценным источником оставался Юханнес Форселль.
Как он себя чувствовал? Не имея возможности связаться ни с Форселлем, ни с его женой, ни с пресс-секретарем Никласом Келлером, Блумквист решил взять паузу и определиться с жильем. Прежде всего, ему требовалось место для работы и сна. Но не успел Микаэль всерьез озадачиться этой проблемой, как зазвонил мобильник.
Это оказалась Фредрика Нюман, которой тоже удалось нарыть много интересного. Блумквист извинился, дал отбой и послал ей сообщение, в котором советовал скачать приложение «Сигнал», с тем чтобы они могли общаться по секретной линии.
«
«
«
«
«
Блумквист глотнул пива и посмотрел на улицу, где две женщины возились с детскими колясками. Он отпустил мысли на волю, пока сигнал мобильника не возвестил получение очередного сообщения:
«
Он послал им селфи с выставленными в виде буквы «V» пальцами.
«
«
«
«
Он прикрепил смайлик, изловчившись на этот раз не попасть на красное сердце, и далее объяснил девочке по имени Аманда, что именно она должна делать. Спустя пятнадцать минут Фредрика Нюман перезвонила Блумквисту по секретной линии. К тому времени он уже вышел на улицу и продолжил беседу на ходу.
– Даже не представляете себе, как я выросла в глазах дочерей! – похвасталась доктор Нюман.
– Значит, сегодня я сделал хоть что-то разумное, – ответил Микаэль.
Фредрика Нюман отпила белого вина из бокала и рассказала Блумквисту о том, что узнала из письма доктора Мансура.
– То есть как он туда попал, по-прежнему неизвестно, – резюмировал Микаэль.
– Все окутано тайной, – подтвердила Фредрика. – Военной тайной, я бы сказала.
– Вопрос национальной безопасности?
– Откуда мне знать?
– …или же речь идет скорее о безопасности отдельных лиц, – продолжал рассуждать Блумквист.
– И такое вполне возможно.
– Странно, вы не находите?
– Еще бы… – Фредрика Нюман вздохнула. – Человек годами сидел взаперти, не имея возможности даже лечиться у дантиста, – это же готовый скандал. Или я что-то не так понимаю… Вы вообще слышали об этой клинике?
– Я читал программную декларацию ее основателя Густава Ставшё.
– Да, там все здорово написано, – подхватила Фредрика. – Что самые больные должны пользоваться наибольшим вниманием. Что главный критерий развитости общества – его забота о самых слабых.
– Он сгорел на своей работе, не так ли?
– Именно так, – подтвердила Фредрика. – Но тогда было другое время. Сегодня его представления об обществе и терапии многим кажутся наивными. Психиатрия пошла по другому пути, медикаментозных средств и принудительного лечения. И учреждение на живописной скале, так похожее на благоустроенный пансионат, превратилось в место изоляции самых безнадежных. Вы слышали, что у них проблемы с кадрами? Набирать людей все труднее, ведь у клиники плохая репутация.
– В это легко поверить.
– Одно время ее вообще хотели расформировать, а пациентов распределить по муниципальным больницам. Но последователи Густава Ставшё воспротивились и не дали осуществиться этим планам. Они пригласили доцента Кристера Альма, психиатра с хорошей репутацией, занять директорское кресло. Доктор Альм начал процесс модернизации, и тут ему на глаза попался Нима, или Нихар Раваль, как он значится в журналах.
– По крайней мере, они не изменили инициалы.
– Это так, но тумана от этого не убавилось. Право на информацию из первых рук узурпировало некое контактное лицо, имени которого клиника не открывает. Похоже, некто высокопоставленный, перед кем весь персонал стоит на цыпочках.
– Некто вроде Сванте Линдберга, – подхватил Блумквист.
– Или министра обороны Юханнеса Форселля.
– Тогда все совсем безнадежно.
– Почему?
– Слишком много вопросов.
– В любом случае их более чем достаточно.
– А вы не выясняли, не упоминал ли Нима Форселля во время сеансов их терапии? – спросил Блумквист.
– Ничего об этом не знаю.
– Понятно.
– Бублански вообще считает, что одержимость Форселлем началась после того, как Нима увидел его на экране телевизора в магазине на Хорнсгатан. Возможно, это связано и с тем, что у шерпы в кармане оказалась бумажка с вашим номером.
– Я должен расследовать эту историю до конца.
– Что ж, удачи, – напутствовала Фредрика.
– Благодарю, она мне понадобится.
– Могу я спросить у вас еще одну вещь?
– Конечно.
– Ваш генетик из Лондона, кто она?
– Моя хорошая знакомая, не более.
– Тоже таинственная особа…
– У нее на это свои причины.
Они пожелали друг другу хорошего вечера, и Фредрика выглянула в окно, где в окутавшем озеро тумане снова угадывались силуэты двух белых лебедей.
Саландер получила шифрованное сообщение от Блумквиста, но оно ее почти не заинтересовало. Лисбет была озабочена другим. За день она успела не только справить себе новую «Беретту-87», в точности такую, какая была у нее в Москве, но и новый IMSI-перехватчик, а также забрать свой мотоцикл «Кавасаки Ниндзя» из гаража на Фискаргатан, где он стоял до сих пор.
Она повесила в гардероб черный костюм и снова надела джинсы, куртку «монах» и обула спортивные туфли. Сейчас Лисбет сидела в номере отеля «Нобис» на Норрмальмторг, не так далеко от Страндвеген, где находилась квартира Камиллы, и просматривала материалы с камер слежения. Она старалась разжечь в себе жажду мести, какую чувствовала прошлым летом, но ничего не получалось. Мешали призраки прошлого, с которыми у Лисбет не осталось времени разбираться.
Ей нужно было сосредоточиться, любой ценой. Особенно сейчас, когда в игру вступил Галинов. Собственно, Лисбет толком ничего о нем не знала – ничего, кроме слухов, роившихся в секретной Сети. Но Галинов был близок к ее отцу, начинающему сотруднику ГРУ, и это говорило о многом.
Иван Галинов покрывал повстанцев в странах третьего мира и торговцев оружием. При этом его личный статус оставался неопределенным, а имя всплывало в Сети в самых разных контекстах и амплуа. И объяснялось это не выдающимся актерским талантом, совсем напротив. Галинов, как никто другой, всегда оставался самим собой. Именно это в нем и внушало доверие и составляло его главное преимущество.
Он свободно говорил на одиннадцати языках. Благодаря выразительной внешности сразу оказывался в центре внимания в любом обществе. У людей просто не укладывалось в голове, что человек с таким запоминающимся лицом может оказаться русским шпионом. При этом Галинов с легкостью менял маски. Безжалостность перетекала в столь же безоглядную доброжелательность и заботливость.
Он пытал в застенках ГРУ своих лучших друзей и как будто не видел в этом никакой моральной проблемы. Сейчас Галинов, давно вышедший в отставку, работал неофициально. Под маской бизнесмена или переводчика он оставался тем, кем был всегда, – гангстером. И, будучи связан с преступным синдикатом, много помогал Камилле. Он был ее главным козырем. Одно имя Ивана Галинова наводило на ее врагов ужас.
Но что больше всего беспокоило Лисбет, это его контакты в ГРУ. Саландер понимала, что из этого следует: рано или поздно они к ней постучатся. Именно поэтому она не могла себе позволить быть нерешительной. Надавить на них – вот и все, что ей оставалось. Толкнуть их на неверный шаг, вынудить совершить ошибку.
Лисбет перечитала сообщение Блумквиста:
«
Саландер не ответила. Взяла со стола «Беретту» и сунула в серую сумку на ремне. Потом натянула капюшон на голову, надела солнечные очки, вышла из номера и направилась к лифту.
Над площадью нависало хмурое небо. Было довольно людно – на улицах, в кафе и магазинах. Лисбет решительно повернула на Смоландсгатан, вышла на Биргерярлсгатан, спустилась в метро на станции «Эстерммальсторг» и села в электричку до «Сёдермальма».
Ребека Форселль сидела на койке мужа в палате Каролинской больницы, когда Микаэль Блумквист снова позвонил. В тот момент, когда она собиралась ответить, Юханнес вздрогнул, как от кошмарного сна. Ребека погладила его по голове. Мобильник продолжал сигналить, трое военных в коридоре следили за каждым ее движением.
Ее лишили права находиться с ним наедине, заботиться о нем. Как так можно? Они нанесли визит даже его маме, какое бесстыдство! И хуже всех был Клас Берг, шеф МУСТа. Но и Сванте Линдберг… боже, Ребеке не хотелось и думать об этой лисе. Он явился с шоколадом, цветами и слезами в глазах. Но при этом слишком много потел и все интересовался, что говорил ей Юханнес на Сандёне и кого упоминал в бреду. Ребеке хотелось закричать: «Что ты от меня скрываешь?», но она сдержалась. Поблагодарила за поддержку и попросила его уйти.
У Ребеки не осталось сил на визитеров, так она и сказала. Линдберг исчез, и незадолго после этого Юханнес очнулся. Это было счастье. Он сказал «прости», что, помимо прочего, показалось ей справедливым. Потом они поговорили о сыновьях, и Юханнес снова впал в забытье. На ее вопрос: «Почему, Юханнес, почему?» он уже не ответил.
Быть может, на это просто не хватило сил. Или же таким образом он хотел скрыться, уйти от всего этого. Теперь Юханнес спал или лежал в забытьи, но и это состояние едва ли можно было назвать счастливым. Ребека взяла мужа за руку – и тут просигналил мобильник. Эсэмэска от Блумквиста. Он извинялся и просил поговорить с ним по секретной линии или встретиться где-нибудь наедине. Только не сейчас. Ребека в отчаянии смотрела на мужа, который что-то бормотал в полудреме.
Юханнес Форселль вернулся на Эверест. Он шел по склону под свистящим ветром, таким холодным, что тот выдувал из головы все мысли. Юханнес просто переставлял ноги, слыша, как скрипят альпинистские кошки, как гудит тяжелое небо, сливающееся с белой далью. Сколько еще так можно выдержать?
Иногда он воспринимал проступающую из метели фигуру Сванте или собственное дыхание под кислородной маской, но потом пропадало и это.
Время от времени все вокруг становилось черным – быть может, оттого, что он шел с закрытыми глазами. Когда впереди возникала скала, Юханнес просто взбирался на нее и падал вниз. В такие моменты стихал даже реактивный ветер. Юханнес двигался в тишину и мрак, в ничто. Он даже не вспоминал отца, много лет назад поставившего его на лыжи: «Тебе предстоит еще много пройти, мой мальчик».
Он подошел к последнему рубежу. Пока ужас держал сердце в ледяных когтях, Юханнес из последних сил цеплялся за отцовские слова. Но теперь все дороги закончились. И только Юханнес посмотрел на свои ботинки и подумал о том, что самое время сдаться и просто упасть в снег, как раздался крик о помощи, почти нечеловеческий, как будто исходивший от самой горы…
Ребека четко расслышала этот вопрос, хотя и совсем не была уверена, что это не бред.
– Ты слышишь?
Она не слышала ничего особенного. Только гул улицы за окном, жужжание аппаратов, шаги и голоса в коридоре. Поэтому она не ответила, просто утерла пот с лица мужа и поправила ему челку. В этот момент он открыл глаза – и она тоже ожила. «Поговори со мной, – мысленно попросила Ребека, – расскажи, что произшло».
Заглянув в его глаза, она испугалась.
– Приснилось что-нибудь?
– Опять кто-то кричал…
– Кто-то кричал?
– Да, на Эвересте.
Сколько раз они обсуждали то, что произошло на Эвересте. Но Юханнес никогда не говорил про этот крик. Ребека решила не вдаваться в подробности. Похоже, он все-таки бредил.
– Не совсем понимаю, о чем ты, – сказала она.
– О том шторме, помнишь? О ветрах, которые воют человеческими голосами.
– Нет, любимый, я не помню, – ответила Ребека. – Меня ведь не было с тобой наверху, я осталась в лагере.
– Разве я тебе не рассказывал?
Ребека покачала головой и решила сменить тему. И не только потому, что Юханнес был явно не в себе. Она чувствовала, что с этими криками связано что-то ужасное.
– Не хочешь отдохнуть еще немного? – спросила она.
– Потом я подумал, что это дикие собаки, – продолжал Юханнес.
– Что?
– Дикие собаки на высоте восемь тысяч метров, представляешь?
– Давай поговорим об этом позже, – сказала она. – А теперь помоги мне понять одну вещь, Юханнес. Почему ты убежал из дома?
– Когда?
– На Сандёне, помнишь? Ты уплыл к фьордам.
Его взгляд стал осознанным и сразу потух. Очевидно, с дикими собаками на Эвересте Юханессу было лучше.
– Кто вытащил меня из воды? Эрик?
– Нет, это был не телохранитель.
– А кто?
Ей стало интересно, как он отреагирует.
– Микаэль Блумквист.
– Журналист?
– Именно он.
– Как странно, – ответил Юханнес.
Хотя это и в самом деле было в высшей степени странно.
Он посмотрел на свои руки, и это безразличие еще больше напугало Ребеку. Она ждала вопросов, и они последовали. Хотя в голосе Юханнеса по-прежнему не было и намека на любопытство.
– Как все было?
– Он позвонил мне, когда я была в истерике. Попросил помочь с репортажем.
– Что за репортаж?
– Ты все равно мне не поверишь, – ответила Ребека, хотя и была уверена в обратном.
Лисбет вышла из метро на станции «Цинкенсдамм» и по Рингвеген направилась в сторону Бреннчюркагатан. Ее снова мучили воспоминания прошлого. Может, потому, что это был квартал ее детства или просто немного сдали нервы перед ответственной операцией.
Небо потемнело. Не иначе, собирался дождь, как тогда, в Москве. Воздух потяжелел, как всегда перед грозой. Лисбет увидела молодого человека, который стоял, склонившись над тротуаром, словно неважно себя чувствовал. И повсюду были пьяные, как после большого праздника. Интересно, здесь всегда так на выходные или только после получки?
Лисбет повернула налево и по лестнице поднялась к дому Блумквиста со стороны Тавастгатан. Постепенно она сосредоточилась, взгляд выхватывал из окружения все новые детали. Но того, что Лисбет ожидала увидеть, здесь не было. Неужели она просчиталась? Собственно, она не замечала ничего подозрительного, всего лишь необыкновенное количество пьяных. Пока не посмотрела в сторону перекрестка.
Он стоял спиной – широкоплечий, в вельветовом пиджаке и с книгой в руке. Бандиты не носят вельвет и не читают книг; тем не менее что-то в этом молодом человеке ее насторожило. Лисбет прошла мимо него и оглянулась. Так и есть – пиджак и книга не более чем маскировка. Он был довольно высокого роста, полноват и смотрел в небо, неуклюже разыгрывая местного хипстера. Но Лисбет не только раскусила этого парня, она его узнала.
Это был Конни Андерссон, без пяти минут член мотоклуба и мальчик на побегушках. Не бог весть какая фигура, но как раз это ее не удивляло. Парню доверили самую черную работу – поджидать клиента, который уж точно не планировал здесь объявиться. Не говоря о том, что на роль шпиона, при почти двухметровом росте и крепком сложении, Конни подходил хуже некуда.
Лисбет пошла на него, чуть склонив голову, как будто смотрела совсем в другую сторону. По противоположной стороне улицы шли двое молодых людей лет по двадцать, оба – в стельку. Там же, подозрительно медленно, прогуливалась женщина лет шестидесяти. Саландер все это не нравилось, но времени ждать не было. Когда Конни ее заметил, она злорадно усмехнулась и направилась к нему.
Не доходя до Конни пару метров, резко отскочила вправо. Он хотел вытащить оружие, но не успел. Она ударила его коленом между ног и два раза врезала по голове. Конни согнулся, потерял равновесие, а потом послышался возмущенный крик пожилой дамы:
– Что вы делаете?
У Лисбет не было времени ее успокаивать. Она знала, что дама не решится ей помешать и что она сколько угодно может звонить в полицию. Никто не успеет прийти на помощь Конни, прежде чем все будет кончено.
Он повалился на асфальт. Лисбет с быстротой молнии сняла солнечные очки, вытащила пистолет из сумочки и приставила дуло к его адамову яблоку.
– Я тебя убью, – сказала она.
Конни пробормотал что-то невнятное.
– Я убью тебя, – повторила Лисбет ледяным тоном. – Тебя и других, если ваш чертов клуб не перестанет преследовать Блумквиста. Если вам нужна я, следите за мной, и ни за кем другим. Тебе понятно?
– Мне понятно, – отозвался Конни.
– И еще… Передай Марко, что я приду за всеми вами, и это уже никак не связано с Блумквистом.
Конни Андерссон молчал, и Лисбет еще сильней прижала «Беретту» к его горлу.
– Так что?
– Я передам, – выдавил сквозь зубы Конни.
– Отлично. Ну а теперь…
– Что?
– На нас смотрит женщина, поэтому я не могу бросить на тротуар твой пистолет или сделать что-нибудь другое, что привлекло бы слишком много внимания. Поэтому я просто пну тебя в голову. А если попытаешься вытащить оружие – пристрелю. Это понятно?
Лисбет стукнула Конни по голове и вытащила телефон из кармана его джинсов – новый «Айфон» с функцией распознавания лица владельца, – пояснив:
– Я всего лишь хочу отправить сообщение. Они получат его, даже если ты умрешь. – Ствол скользнул к его подбородку. – Улыбочку, Конни…
– Что?
Саландер поднесла мобильник к его лицу и тем самым включила. Потом еще пару раз стукнула Конни по голове, сняла на камеру и снова надела солнечные очки. Удаляясь в сторону Шлюза и Гамла Стана, она прошлась по телефонной книжке Конни. Известный актер, двое политиков и полицейский из отдела по борьбе с наркотиками, наверняка купленный. Саландер удивилась, но не более того.
Она выбрала номера других членов «Свавельшё», кого нашла, и послала им фотографию поверженного товарища, сопроводив ее коротким сообщением:
«
После чего, скопировав содержимое памяти в свой мобильник, выбросила «Айфон» в воду на Риддарфьорден.
Юханнес Форселль хотел исчезнуть, поэтому искал убежища в снах и воспоминаниях. И только имя Нимы Риты, отчетливо кем-то произнесенное, вернуло его к действительности.
– Как так получилось, что он вообще объявился в Швеции? Я думала, он мертв.
– Кто здесь был? – спросил Юханнес.
И почувствовал раздражение жены оттого, что не ответил на ее вопрос.
– Я только что сказала, – ответила Ребека.
– Я не слышал.
– Мальчики, конечно, и твоя мама. Сейчас она занимается ими.
– Как они?
– Что мне ответить тебе, Юханнес?.. – Ребека вздохнула.
– Прости.
– Спасибо.
Она попыталась взять себя в руки, стать прежней сильной Бекой. Если это и получилось, то лишь отчасти. Юханнес бросил взгляд на военных в коридоре и оживился:
– Я не могу разговоривать с тобой о Ниме, только не сейчас.
– Как хочешь. – Ребека улыбнулась через силу и снова погладила его по голове. Юханнес дернулся. – И о чем же ты можешь говорить?
– Не знаю.
– Одно тебе удалось точно, – заметила она.
– О чем ты?
– Обо всем этом… – Ребека кивнула на прикроватный столик. – Об этих цветах. Похоже, вся ненависть к тебе обратилась в любовь.
– Что-то не верится.
– Открой Интернет. – Ребека протянула мужу свой мобильник. – Сам убедишься.
Юханнес отвел ее руку.
– Это некрологи.
– Нет, это и в самом деле искренне.
– Был кто-нибудь из МУСТа?
– Сванте, Клас Берг, Стен Сиглер… Они уделили тебе много внимания, если тебя это волнует.
Юханнес и сам не знал, волнует его это или нет. Он прочитал недоверие в глазах Ребеки. Рука, только что гладившая его виски, несильно рванула волосы.
И Юханнес решился. Он понял, что должен рассказать все, и это единственный выход.
Их, конечно, прослушивали. Юханнес взвесил все «за» и «против», вспомнил море и отчаяние, едва не стоившее ему жизни…
– У тебя есть бумага и ручка? – спросил он.
– Да, должны быть.
Ребека поискала в сумочке, вытащила шариковую ручку и желтый отрывной блокнот и протянула мужу.
«
Ребека Форселль прочитала фразу на желтом листке и испуганно оглянулась на охранников в коридоре. Те стояли, уткнув носы в мобильники.
Она взяла у мужа ручку и блокнот.
«
«
«
«
«
«
«
«
Юханнес посмотрел на жену. На этот раз в его взгляде читалась не только печаль и растерянность, но и то, чего Ребека так давно в нем не видела, – готовность к битве. От неожиданности она испугалась.
Ребека совсем не собиралась никуда бежать, только не из этой больницы, переполненной охраной и военными. Но ей понравилось то, что сказал Юханнес, которому, помимо прочего, совсем не повредила бы прогулка. Его пульс участился, но оставался равномерным, да и сам Юханнес был достаточно силен. Но как улизнуть отсюда, да еще в такое место, где никто не смог бы их подслушать?
К тому же Ребека не видела никакой необходимости в том, чтобы нарушать больничные правила и самой отключать Юханнеса от капельницы и другой аппаратуры. Поэтому она перевернула страницу в блокноте и написала ответ:
«
И нажала кнопку вызова персонала.
«
О боже…
«
«
«
Юханнес кивнул – так ей, по крайней мере, показалось. «Так я и знала!» – чуть не закричала Ребека. И вывела дрожащей рукой, из последних сил сдерживая волнение:
«
На этот раз Юханнес не ответил и даже не кивнул. Только посмотрел в окно на трассу. Ребека истолковала это как знак согласия.
«
Юханнес посмотрел на жену так, будто хотел сказать, что она ничего не понимает.
«
«На моей стороне», – одними губами повторил Юханнес. Потом взял ручку и нацарапал в блокноте нечто такое, что Ребека не смогла прочитать.
«
«
Ребека смутилась, как будто этими словами Юханнес возвел между ними новую преграду, и теперь они не одно целое, а просто супруги, которым совсем не обязательно быть вместе. Ребеке подумалось даже, что именно ей предстоит от него съехать.
Она оглянулась на охранников в дверях и только собралась поделиться своими планами, как в коридоре послышались шаги. В палату вошел рыжебородый доктор и спросил, что она хотела. Ребека ответила, что Юханнес чувствует себя хорошо и вообще вполне окреп для прогулки.
– Мы спустимся в киоск за газетами и какой-нибудь книгой, – сказала она, не узнавая своего голоса, который тем не менее звучал уверенно.
Часы показывали половину восьмого, и Бублански давно было пора домой. Он задержался в полицейском участке ради беседы с женщиной, лицо которой излучало свойственную молодости самоуверенность, даже не без некоторой агрессии. Но Бублански тепло улыбался – он любил людей с характером. Он и сам был таким в свое время и полагал когда-то, что «старики» относятся к жизни не настолько серьезно, как она того заслуживает.
Гостья ответила натянутой улыбкой, и Бублански решил, что чувство юмора явно не ее конек. Зато с таким задором можно свернуть горы. Женщине по имени Эльса Сандберг было двадцать пять лет, она работала врачом в больнице Святого Георгия, носила стрижку «паж» и круглые очки.
– Спасибо, что уделили мне время, – начал Бублански.
– Не за что, – ответила она.
Все началось с того, что Соне Мудиг сообщили о листовке, пришпиленной на автобусной остановке. Соня послала на место происшествия коллег, которые занялись поисками тех, кто обычно ждет транспорт в этом месте. Так они вышли на доктора Сандберг.
– Даже если вы плохо помните, – продолжал комиссар, – для нас ценно каждое слово.
– Там было трудно что-нибудь разобрать, – ответила Эльса. – Шрифт мелкий, убористый, и вообще, все слишком похоже на параноидальный бред.
– Не исключено, что это и был бред, – сказал Бублански. – Тем не менее попытайтесь вспомнить.
– В целом это смотрелось как исповедь… в общем, как будто автор мучился чувством вины.
– Что именно там было?
– Ну… якобы некий человек поднялся в горы… «еще раз», так там было сказано. Он практически ничего не видел, потому что началась метель, и сильно замерз. Он думал, что заблудился, но потом услышал крик и пошел на него.
– Что за крик?
– Якобы кричали мертвые, я так поняла.
– То есть?
– Его все время преследовали духи, добрые и злые, как будто… – Эльса Сандберг фыркнула, и Бублански оживился. Ему понравился этот внезапный эмоциональный всплеск. – Это как с капитаном Хэддоком из «Тинтина», у которого, когда он хотел выпить, за плечами вставали ангел и демон.
– Именно, – вспомнил Бублански. – Прекрасная метафора.
– Но я не восприняла это как метафору, – пояснила Эльса. – Этот человек описывал то, что с ним действительно происходило.
– Я имел в виду скорее собственные чувства. Знаете, когда стоишь перед каким-нибудь искушением… – Комиссар смутился. – Так что там говорил ему злой дух?
– Что он должен оставить ее там, наверху.
– Ее?
– Да, как будто так. Это была «она», «мадам» или «мэм», которая осталась в горах. Но когда этот человек пришел в Радужную долину… да, именно так там и было,
– Разве для этого обязательно страдать параноидальной шизофренией? – удивился комиссар.
– Что вы имеете в виду? – не поняла молодой доктор.
Что он имел в виду, в самом деле?
– Я имел в виду, что…
– Что?
– Что и я порой чувствую то же самое. Иногда в голове возникает идея или мысль, которая долго не отпускает. И это очень похоже не внутренний голос…
– Это так, – перебила Бублански Эльса Сандберг.
– Подождите, я покажу вам одну вещь…
Эльса кивнула, а комиссар отвернулся к компьютеру и открыл «Гугл».
– Вы видите?
– Это ужасно. – Эльса вздохнула.
– Это и есть Радужная долина на Эвересте. В последние дни я много читал об этом и вот вспомнил, когда вы о ней упомянули… «Радужная долина» – неофициальное название, конечно. Но оно употребляется довольно часто, и нетрудно понять почему. Вот, смотрите…
Бублански показал на монитор и тут же спросил себя, не слишком ли суров с гостьей? С другой стороны, он всего лишь хотел показать ей, насколько это серьезно.
На снимках Радужной долины были мертвые альпинисты. Замороженные во льду на высоте более восьми тысяч метров, они и спустя десятилетия выглядели как живые. Их разноцветные костюмы – красные, зеленые, желтые – хранили свежесть красок. На снегу валялись кислородные маски, изодранные палатки и буддистские флаги – как яркие пятна на ослепительно-белом фоне. Радужный символ человеческой глупости.
– Этот человек, – сказал Бублански, – одно время работал носильщиком и проводником на Эвересте.
– То есть он и в самом деле был там.
– Он был шерпа. Собственно, выражение «радужная долина» – из западного лексикона, так сказать, шутка висельника… Но оно запало ему и соединилось в его сознании с религиозными представлениями о духах гор. На сегодняшний день там побывало более четырех тысяч человек, из которых триста тридцать остались в горах навсегда. В большинстве случаев спустить погибшего вниз невозможно. И этот человек, якобы говоривший с мертвыми, поднимался на Эверест одиннадцать раз.
– Но… – начала доктор Сандберг.
– Я еще не закончил. Жизнь там и в самом деле тяжелая. Слишком много опасностей, специфических заболеваний… К примеру, существует такая штука, как высокогорный отек мозга.
– Мозг разбухает, верно? – оживилась доктор Эльса.
– Именно так, – подтвердил Бублански. – Вы знаете об этом лучше меня. Мозг разбухает, в результате затрудняется членораздельная речь и рациональное мышление. В таком состоянии легко допустить роковую оплошность или стать жертвой галлюцинаций… Человек просто теряет контакт с реальностью. Даже абсолютно здоровые люди, вроде нас с вами, разве только более рисковые, чем я… даже они в таком состоянии видят духов и чувствуют присутствие потусторонних сил там, наверху. А этот человек не использовал даже кислородную маску. В конце концов он обессилел, как ментально, так и физически. В тот день, который он попытался так красочно описать, этот шерпа спас множество людей, он много раз спускался и поднимался… Можно себе представить, что с ним было… Что же удивительного в том, что он видел ангелов и демонов…
– Простите, если мое заключение прозвучало без должного уважения. – Эльса Сандберг смущенно опустила глаза.
– В вашем заключении я, по крайней мере, не услышал ничего оскорбительного, – успокоил девушку комиссар. – Не говоря о том, что оно верно с медицинской точки зрения. Шерпа и в самом деле был болен именно шизофренией. Но это не исключает того, что он мог написать нечто для нас важное. Именно поэтому я вас и спрашиваю: ничего больше не припомните?
– Нет как будто.
– Ничего, кроме того, что в его послании упоминался Форселль?
– Да, хотя…
– Что еще?
– Вы сказали, он спасал людей?
– Именно так.
– Помню, речь как будто шла о том, что Форселль не хотел, чтобы его спасали.
– Вот как? А если конкретнее?
– Даже не знаю… просто у меня возникла такая мысль. Не уверена, что я прочитала правильно. Знаете, автобус… а на следующий день листовки уже не было.
– Да, я знаю. – Бублански кивнул.
Позже, когда девушка ушла, у комиссара возникло странное чувство, будто он занимается толкованием снов. Бублански долго смотрел на фотографии Клары Энгельман, сделанные американской экспедицией спустя год. Реактивные ветры отнесли тело Клары на сотни метров от Виктора Гранкина, но она все так же протягивала к нему руки, как будто умоляла о чем-то. Или нет… в такой позе Клара больше напоминала младенца, который тянется к матери.
Что же там все-таки произошло? Похоже, ничего, кроме того, о чем уже писали сотни раз. Но ни в чем нельзя быть уверенным. В этой истории постоянно всплывали все новые детали. С какой стати, к примеру, этот шерпа так заинтересовал военных, что они заткнули рот врачам психиатрической клиники? Бублански уже связывался с Класом Бергом из МУСТа, и тот обещал все объяснить завтра в первой половине дня, вот только… взамен он собирался, в свою очередь, задать несколько вопросов господину Бублански, а этого комиссар ох как не любил. Не то чтобы слишком высоко задирал нос, а просто не терпел, когда мешают расследованию.
Бублански закрыл снимки Клары Энгельман на мониторе и позвонил секретарю министерства Сванте Линдбергу. Но тот снова не ответил, и тогда комиссар поднялся из-за стола и решил немного прогуляться.
Сванте Линдберг вошел в холл. В прошлый раз Ребека Форселль была с ним не слишком приветлива, поэтому у него и в самом деле не было особых причин возвращаться в больницу. Но охранники сообщили, что Юханнес пришел в сознание, а значит, Сванте должен был поговорить с ним, и как можно скорее, пока… Собственно, он плохо представлял себе эту беседу. Было ясно только, что нужно любой ценой заставить министра молчать.
Не желая создавать лишних проблем, Сванте Линдберг отключил мобильник. Разговаривать с Микаэлем Блумквистом или отвечать комиссару Бублански, который вот уже в третий раз пытался до него дозвониться, – последнее, что ему сейчас было нужно.
В портфеле Линдберга лежали секретные документы о русской дезинформационной кампании. Сами по себе они не представляли большой ценности, но давали прекрасный повод для приватной беседы с министром. Только с глазу на глаз, Сванте верил, что у него это получится.
В нос ударили больничные запахи – аммиак, дезинфицирующие средства. Сванте огляделся, не прячется ли где журналист. Что, если Блумквист уже пронюхал о его главной тайне и поджидает где-нибудь в укромном уголке? Но Линдберг не замечал никого, кроме больных и персонала. Мимо провезли мужчину с бледно-серым лицом, похоже, покойника.
Сванте уставился в пол, чтобы ничего этого не видеть. И тут возле банкомата, напротив аптеки, мелькнула высокая женская фигура в сером жакете. Неужели Ребека? Определенно, она. Сванте узнал ее манеру двигаться, чуть склонив набок голову. Он подумал было подойти поздороваться, но потом решил не выдавать себя. Этот его визит к Юханнесу должен оставаться в тайне как можно дольше.
Сванте направился к лифтам. Потом ему вдруг подумалось, что Ребека стояла там не одна, и он оглянулся. На этот раз женщины в сером возле банкомата не было. Неужели померещилось? В любом случае не стоило утруждать этим голову. Но тут Сванте бросилась в глаза потолочная колонна, как раз в том месте, где только что стояла Ребека. Что, если она от него спряталась? Это было бы странно, хотя… Линдберг направился к колонне, ускоряя шаг, и вскоре снова увидел нечто похожее на ее серый жакет.
Сванте шагал все решительнее, хотя и плохо представлял себе, что ей скажет. Что, в самом деле, за манера – прятаться? Как видно, от возмущения он плохо глядел под ноги, потому что посредине холла вдруг поскользнулся и упал. Сванте сам не понял, как это произошло. Услышал быстро удаляющиеся шаги, поднялся, выругался и пустился в погоню.
Катрин Линдос все еще не ела, только выпила чаю. Она прочитала статью о Форселле и Эвересте и теперь снова подумала о нищем с Мириаторгет.
Этот попрошайка стал для нее загадкой, которую Катрин непременно должна была разгадать. Но вместе с ним возвращалось и другое – детство, Индия и Непал. Когда положение стало совсем плачевным, родители подались из Катманду в Кхумбу. Они не слишком далеко продвинулись в горы, потому что отцовские ломки становились все жестче. Но вполне достаточно, чтобы немного познакомиться с местным населением.
И теперь, после всего того, что написал и рассказал ей Микаэль, Катрин не могла избавиться от мысли, что бродяга с Мариаторгет напомнил ей не столько Фрик-стрит, сколько долину Кхумбу.
«
Ответ пришел тут же:
«
«
«
«
«
«
«
«Прекрати», – подумала Катрин и тут же улыбнулась: «Наконец-то». Правда, решила оставить признание Блумквиста без ответа. Вместо этого прошла на кухню и включила на полную громкость Эммилу Харрис. Вернувшись в гостиную, увидела на мобильнике новое сообщение от Микаэля.
«
«Никогда в жизни, – мысленно испугалась Катрин. – Никогда».
«
«
Минуту спустя он перезвонил ей по секретной линии и предложил отель «Людмар».
«О’кей», – ответила Катрин. Не «давай», не «здорово», а просто «о’кей».
После чего переоделась, попросила соседа позаботиться о кошке и начала собирать вещи.
Камилла стояла на балконе. Собиралась гроза. На ее руки и плечи уже упало несколько капель, но она не спешила уходить в комнату. Там, на Страндвеген и на лодках в море, протекала настоящая жизнь, от которой Камилла оказалась оторвана. Только наблюдая ее со стороны, она и понимала, чего лишилась. «Это невозможно, – думала она. – Пора положить этому конец».
Камилла прикрыла глаза, подставив лоб холодным каплям. Попробовала думать о будущем, но память снова и снова возвращала в прошлое, на Лундагатан. И Камилла снова слышала Агнету, которая велела ей убираться прочь, и видела Лисбет, которая молчала и молчала, словно хотела свести их всех в могилу своей безмолвной злобой.
Она ощутила на плече чью-то руку. Это был Галинов, который тоже вышел на балкон. Камилла посмотрела в его красивое улыбающееся лицо и прижалась к его груди.
– Моя девочка, – сказал Галинов. – Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо.
– Что-то по тебе не заметно.
Камилла посмотрела в сторону набережной.
– Все образуется, вот увидишь, – продолжал Галинов.
Она заглянула ему в глаза.
– Что-нибудь случилось?
– У нас гости.
– Кто на этот раз?
– Твои любимые бандиты.
Камилла кивнула и вошла в комнату. Там уже был Марко и с ним еще один неприятный тип в джинсах, дешевой коричневой куртке и синяком под глазом. Несмотря на почти двухметровый рост и крепкое сложение, выглядел он жалко.
– Конни есть что рассказать нам, – кивнул на него Марко.
– Почему же он молчит?
– Я наблюдал за квартирой Блумквиста, – начал Конни.
– Я вижу, – усмехнулась Камилла.
– На него напали, – вступился за коллегу Марко.
Камилла остановила взгляд на разбитой губе Конни.
– Кто?
– Саландер.
Камилла оглянулась на Галинова.
– Он ведь выше тебя, верно? – спросила она по-русски.
– Уж точно тяжелее, – кивнул Галинов. – И хуже одет.
– Рост моей сестры сто пятьдесят два сантиметра, – продолжала Камилла по-шведски, – при этом она тощая, как палка. И ты… получил от нее взбучку?
– Она напала неожиданно.
– Саландер отобрала у него телефон, – снова вмешался в разговор Марко. – И отправила сообщение всем членам клуба.
– Что за сообщение?
– О том, что Конни есть что нам сказать.
– Мы слушаем тебя, Конни.
– Саландер передала, что придет за всеми нами, если мы не прекратим слежку за Блумквистом.
– Но потом она добавила кое-что еще, – подхватил Марко.
– Что же?
– Что придет за нами в любом случае и уничтожит клуб.
– Какая наглость! – Камилла сама не понимала, как ей удается сохранить спокойствие.
– И еще… – осторожно продолжил Марко.
– Что еще?
– В мобильнике была кое-какая важная информация, которую Саландер стерла. Мы очень переживаем по этому поводу.
– Вам есть о чем переживать и без Саландер, – ответила Камилла.
Она хотела, чтобы это прозвучало с сарказмом и скрытой угрозой, но вышло неубедительно. Камилла была растеряна, слова Марко сбили ее с толку. Предоставив Ивану Галинову продолжать разговор, она удалилась в свою комнату, чтобы остаться наедине с прошлым.
Ребека Форселль плохо понимала, что делает. Когда Юханнес прошептал: «Он не должен меня видеть», она подставила подножку Сванте Линдбергу, а потом оба выбежали через дверь-вертушку на дождь.
На стоянке такси Юханнес выбрал обычную машину, без логотипа транспортной компании и неумолимо тикающего счетчика.
– Поехали, – велел он смуглому водителю с сонными глазами.
– Куда? – спросил тот.
Ребека вопросительно оглянулась на мужа, но тот молчал.
– Через мост Сольнабрун, в город, – ответила за него она.
Шофер нехотя кивнул, и тут Ребека поняла, почему Юханнес выбрал именно эту машину. Парень на водительском сиденье с лицом мигранта был бесконечно далек от политических баталий и знать не знал ни о какой газетной травле. Поэтому вид Юханнеса Форселля не вызвал у него никаких эмоций.
Это избавляло от некоторых дополнительных проблем, но нисколько не спасало ситуацию в целом. Когда машина проезжала мимо кладбища, Ребека попыталась осознать, что же все-таки произошло.
Собственно, она не совершила ничего непоправимого. Ребека была дипломированным врачом, а ее муж нуждался в покое, который ему не могла предоставить суетливая больничная обстановка. Нужно было всего-то предупредить врача и медсестер, пока те не подняли панику.
– Ты должен объясниться, – прошептала она Юханнесу. – Все выглядит слишком безумно.
– Помнишь профессора по международным отношениям, которого мы встречали во французском посольстве? – спросил Юханнес.
– Янек Ковальски?
Юханнес кивнул. Ребека посмотрела на него с недоумением. Ковальски никак нельзя было назвать ни их другом, ни даже добрым знакомым. Даже имя Ребека вспомнила только потому, что не так давно читала его статью о границах свободы слова.
– Ковальски, – подтвердил Юханнес. – Он живет на Далагатан. Переночуем у него.
– Но почему? – почти возмутилась Ребека. – Мы же его почти не знаем.
– Я его знаю, – ответил муж тоном, который Ребеке не понравился.
С Ковальски они здоровались в посольстве. Обменялись несколькими вежливыми фразами, как совершенно чужие люди. Значит, это была игра? Спектакль?
– Переночуем у кого скажешь, – выдавила сквозь зубы Ребека. – Но ты должен мне все объяснить.
Юханнес поднял на нее глаза.
– Я объясню. Сама решишь потом, что тебе делать.
– Что я должна решить? – удивилась Ребека.
– Стоит ли со мной оставаться.
Она не ответила. Взглянула на мост Сольнабрун за окном и попросила водителя ехать на Далагатан.
Ребека думала о том, что могло бы заставить ее бросить Юханнеса.
Что же такое там произошло, если на кон поставлена их любовь?
Катрин Линдос миновала Нюторгет, повернула на Гётгатан и сразу повеселела. Но, боже, какой начался дождь, настоящий ливень! Она почти побежала по улице с дорожной сумкой в руке. Похоже, с вещами Катрин, как обычно, перестраховалась, набрала всего на несколько недель вперед. С другой стороны, кто знает, как долго придется задержаться в отеле… Ведь Микаэлю нельзя возвращаться домой, и он должен работать. Последнего, впрочем, никто не отменял и в ее отношении.
Часы показывали половину десятого вечера, но только сейчас Катрин почувствовала, как голодна. Последний раз она ела утром. Прошла мимо кинотеатра «Виктория» и театра «Гёта-Лейон». Ей было не по себе, несмотря на свежий воздух и непринужденную городскую обстановку. И это неприятное чувство не отпускало.
Она оглянулась на Мариаторгет. Там под дождем выстроилась очередь молодых людей – вероятно, за билетами на какой-нибудь концерт. Катрин поспешила к метро и уже собиралась спуститься в переход, как вдруг остановилась и огляделась.
Ничего подозрительного она не увидела – ни призраков прошлого, ни кого-нибудь, кто хотя бы отдаленно походил на потенциального террориста из Сети. Спустилась по лестнице, миновала турникеты и вышла на платформу. Она всячески пыталась внушить себе, что всё в порядке. Похоже, в конце концов это у нее получилось, хотя бы отчасти.
Но беспокойство снова настигло ее, когда Катрин вышла под дождь на станции «Сентрален». По Хамнгатан миновала парк Кунгстредхольмен, оказалась на Бласихольмене, ускорила шаг и, запыхавшись, вбежала в вестибюль отеля. По винтовой лестнице поднялась к регистрационной стойке, за которой приветливо улыбалась смуглая девушка лет двадцати. Катрин поздоровалась и тут же растерялась, услышав за спиной шаги.
Она не помнила, под каким именем Микаэль Блумквист забронировал номер. Оно как будто начиналось на «Б», – Боман, Бродин, Броден, Бромберг…
– Мы забронировали номер… – начала Катрин и осеклась.
Конечно, можно было заглянуть в мобильник, но это выглядело бы странно. Девушка за стойкой могла заподозрить неладное. Краем глаза взглянув на дисплей и убедившись, что фамилия действительно «Боман», Катрин назвала ее вслух, но так тихо, что дежурная не расслышала. Катрин повторила, уже громче – и тут не выдержала и оглянулась.
За спиной никого не было. Длинноволосый мужчина в джинсовой куртке выскочил из стеклянных дверей, пока Катрин разговаривала с девушкой. Он пробыл в вестибюле несколько секунд, и это было странно. Может, отель не понравился ему с первого взгляда или показался слишком дорогим?
Катрин решила забыть о нем и взяла ключи. Поднялась в номер с широкой двуспальной кроватью, застеленной небесно-голубым бельем, и остановилась в недоумении. Блумквиста не было. Что она должна была делать? Катрин решила принять душ, достать бутылку красного вина из мини-бара и заказать гамбургер с картофелем фри, но ничего из этого не помогло. Ни душ, ни еда, ни алкоголь не смогли заглушить ее беспокойство.
Янек Ковальски жил не совсем на Далагатан. Но со стороны этой улицы они подъехали к его дому по Вестеросгатан через внутренний двор. Потом, преодолев пять лестничных пролетов, поднялись в просторную квартиру – не сказать чтобы совсем неуютную, но чрезмерно захламленную. Типичное жилище холостяка-интеллектуала старой закваски, который, имея достаточно денег и вкуса, никак не может выбрать время немного прибраться.
Бокалов, чашек и фарфоровых фигурок – всего там было в изобилии. В первую очередь, конечно, книг, которые лежали везде. Сам Ковальски, взъерошенный и небритый, без костюма, который был на нем в посольстве, смотрелся богемно – несмотря на семьдесят пять лет и тонкую кашемировую кофту, местами, правда, подпорченную молью.
– Дорогие друзья, я так за вас беспокоился…
Он обнял Юханнеса и поцеловал Ребеку в щеку.
Они и в самом деле общались как старые знакомые. Пошептавшись на кухне, вернулись через двадцать минут с чаем, бутылкой белого вина и английскими сэндвичами. Оба были серьезны.
– Дорогая Ребека, – сказал Ковальски, – ваш муж велел мне быть искренним, и я скрепя сердце подчиняюсь. Признаюсь, подобное дается мне нелегко. Но я попытаюсь быть с вами честным и заранее прошу прощения, если у меня это плохо получится.
Ребеке не понравился его тон – пессимистичный и одновременно кокетливый. Хотя, похоже, старик просто нервничал. Руки дрожали, когда он разливал чай.
– Начну с главного, – сказал он. – В том, что вы познакомились, – моя заслуга.
– То есть? – не поняла Ребека.
– Это я отправил Юханнеса на Эверест. Непростительная дерзость с моей стороны, согласен. Но Юханнес сам того хотел. В конце концов, он дитя природы и привык жить за городом.
– Теперь я вообще ничего не понимаю, – призналась Ребека.
– Нас с Юханнесом свела служба. Мы познакомились в России и быстро стали друзьями. Я рано разглядел его возможности.
– В каком смысле?
– Во всех смыслах, Ребека. Иногда Юханнесу, правда, не хватало терпения, но в целом он был и остается образцовым офицером.
– То есть вы тоже военный?
– Я был… – Ковальски осекся, – маленький польский мальчик, которого привезли в Британию. Польский беженец, спасенный старушкой-Англией, чем я мог ее отблагодарить? Можно сказать, офицером военной разведки я стал из чувства долга.
– Вы служили в МИ-шесть[36]?
– Ну… давайте не будем откровенны сверх необходимого. В конце концов, на пенсии я очутился здесь. И не столько из любви к этой стране, сколько в силу обстоятельств, не в последнюю очередь ставших следствием нашей тогдашней работы. А в ней хватало риска и без Эвереста, это вы, наверное, понимаете, Ребека.
– О чем вы?
– Прежде всего, о перебежчиках и «кротах» из ГРУ. Как реальных, так и подозреваемых… ну и воображаемых, конечно, – понизив голос, добавил Ковальски. – До моих коллег в Лондоне дошли слухи, будто шведские секретные службы вышли на серьезную группировку ГРУ, известную в том числе и благодаря некоей персоне, с которой мы сегодня имеем дело.
– Вы говорите загадками.
– Я предупреждал, что мне будет трудно… Но для вас поясню, что имел в виду Микаэль Блумквист, который открыл для общественности проделки Залаченко. О нем же сегодня сказано слишком много – и ничего. Ничего из того, что мы шептали друг другу на ухо в то время.
– Что же вы такого шептали?
– Ну… как бы это получше сформулировать… Мне следовало бы отрепетировать это для начала. Особый отдел шведской секретной полиции защищал Александра Залаченко всеми доступными средствами, потому что тот якобы предоставил ценную информацию, касающуюся русской военной разведки.
– Все так, – перебила Ковальски Ребека. – И еще Залаченко имел дочь, если я правильно это называю, Лисбет… с которой ужасно обращался.
– Именно, ведь они развязали ему руки. Предоставили делать что угодно – насиловать дочерей, избивать жену, создавать преступные синдикаты… пока он не открыл свое истинное лицо. Но тогда… они шли на любые жертвы ради высшей цели.
– Национальной безопасности.
– Я бы воздержался от высокопарных оборотов. Скорее, ими двигало осознание собственной исключительности и… вседозволенности, по крайней мере некоторыми из них… Но в целом, боюсь, дело было даже не в этом.
– А в чем?
– Мы получили информацию, что Залаченко остался верен России. Он был двойным агентом, вплоть до своей смерти, и сдал ГРУ гораздо больше, чем успел передать СЭПО.
– Боже мой… – вырвалось у Ребеки.
– Именно, и мы чувствовали примерно то же. Но на тот момент это были не более чем догадки, которые требовали надежных доказательств. Спустя некоторое время мы вышли на подполковника русской разведки, который публично был гражданским лицом и работал консультантом по вопросам безопасности в туристическом бизнесе, но на самом деле прикрывал одно внутреннее расследование ГРУ, вышедшее на масштабнейшую коррупционную группировку.
– О чем вы?
– Несколько агентов ГРУ оказались связанными с преступным синдикатом. Но главное, этот человек был возмущен тем, что его начальство закрывало на это глаза. Он хотел порвать с ГРУ и полностью посвятить себя любимому делу – альпинизму.
– Мы говорим о Гранкине? – догадалась Ребека.
– Совершенно верно, мы говорим о доброй памяти Викторе Гранкине. В высшей степени интересной личности, не правда ли?
– Ну… да, пожалуй, – смущенно согласилась она.
– Вы являлись врачом в той экспедиции, и это было для нас удивительно само по себе.
– Для меня тоже, – призналась Ребека. – Помню, как в то время ни с того ни с сего возжаждала приключений, и на конференции в Осло коллеги посоветовали мне Гранкина.
– Мы знаем.
– Тогда продолжайте.
– Гранкин производил впечатление человека, не знающего сомнения, не так ли? Этакий рыцарь без страха и упрека. Но на самом деле он был крайне противоречивой натурой – интеллектуал и романтик с большими комплексами. Мы вышли на него в феврале две тысячи восьмого и были уверены, что он не только знает о том, какую игру ведет Залаченко, но и тяжело переживает этот сговор своего начальства с мафией. Что он боится ГРУ и нуждается в защите и новых друзьях. Именно поэтому я и решился послать Юханнеса в экспедицию Гранкина на Эверест. Мы полагали, что эта авантюра, как ничто другое, укрепит будущий союз.
– Боже мой… – воскликнула Ребека. – Так ты отправился туда с целью завербовать Гранкина?
– Это был сценарий мечты, – ответил за него Ковальски.
– Ну а что Сванте?
– Сванте – самая печальная глава нашей истории, – продолжал Ковальски. – Правда, тогда мы этого не знали. Он попал в экспедицию по настоянию Юханнеса, и это было справедливое требование. Конечно, мы хотели, чтобы рядом с Юханнесом был кто-нибудь из наших. А Сванте знал Россию, работал с Юханнесом в МУСТе и, кроме того, был искусным скалолазом. Идеальная кандидатура, с какой стороны ни посмотри. Кроме того, мы не открыли ему всей картины, чему сегодня остается только радоваться. Моего имени он, к примеру, никогда не слышал и не знал, что наша операция в целом скорее британская, чем шведская.
– Нет, я все равно не понимаю… – растерянно повторила Ребека. – То есть все это была не более чем шпионская операция?
– Разумеется, нет, – успокоил ее Ковальски. – В экспедиции Юханнес познакомился с вами, а мы… ну да, на месте у нас появилась возможность внимательней присмотреться к Виктору.
– Все равно, почему я узнаю об этом только сейчас?
– Мне жаль, что вам приходится выслушивать правду при таких обстоятельствах.
– И что было дальше, ну… я имею в виду до того, как произошла эта катастрофа?
Юханнес всплеснул руками, и слово снова взял Янек.
– На этот счет мы с Юханнесом придерживаемся разных точек зрения. Я считаю, что он проделал гигантскую работу. Он вошел в доверие к Виктору Гранкину, и одно это выглядело многообещающе. С другой стороны, ситуация становилась все более напряженной, и мы непростительно давили на Виктора. Ведь мы озадачили его в самый ответственный момент, как раз накануне восхождения. Юханнесу тоже пришлось нелегко, слишком много было поставлено на карту. Но прежде всего…
– Нам недоставало важной информации, – подсказал Форселль.
– К сожалению, да, – подтвердил Янек. – Хотя откуда нам было это знать? Даже в ФБР не догадывались…
– О чем вы? – не выдержала Ребека.
– О Стане Энгельмане.
– И что с ним?
– Он был связан с русским преступным синдикатом уже в девяностые, когда выстроил отель в Москве. И об этом было известно Виктору, но не нам.
– А ему откуда?
– Стан был частью его работы в ГРУ. Однако, как я уже сказал, с Гранкиным все было не так просто. Он притворялся союзником Стана, но на самом деле считал его подонком.
– И наложил лапу на его жену, – подсказала Ребека.
– Романтика стала их дополнительным бонусом в этой истории.
– Или же главным двигателем сюжета, – поправил Юханнес.
– Не могли бы вы выражаться понятней? – рассердилась Ребека.
– То, что рассказала Виктору Клара, могло воодушевить его на дальнейшие действия, – объяснил Ковальски. – Полагаю, Юханнес имел в виду это.
– То есть?
– Не имея возможности прижать коллег из ГРУ, Виктор мог отыграться на их коррумпированном американском подельнике.
Время от времени Галинов спрашивал: что он для нее значил? Что она думала об отце? Обычно Камилла оставляла этот вопрос без ответа, но однажды сказала: «Он внушал мне чувство исключительности». И это было правдой.
Одно время отцовская ложь оставалась единственным, что было хорошего в ее жизни. И Камилла всерьез полагала, что имеет над ним власть. Что это она очаровала его, а не наоборот. Когда эта иллюзия развеялась, все полетело в пропасть. Осталось чувство избранности, за которое Камилла и прощала Залу, как прощают хищного зверя.
И еще осталось то, что не проходило никогда, – ненависть к Лисбет и Агнете. И сейчас, на кровати в квартире на Страндвеген, Камилла вспоминала, как когда-то, еще подростком, начала войну против сестры. Тогда ей нужно было создать себя заново – новую Камиллу, свободную от всех обязательств.
За окнами лил дождь. Завыли сирены, застучали уверенно приближающиеся шаги. Когда Галинов открыл дверь, Камилла поднялась с постели. Он улыбался, потому что разделял и ее ненависть, и чувство избранности. Они хорошо понимали друг друга.
– Несмотря ни на что, у нас, похоже, обнадеживающие новости, – объявил Галинов.
Камилла молчала.
– Пока ничего особенного, но это только начало, – продолжал он. – Женщина, которую видели с Блумквистом в Сандхамне, переехала в отель «Людмар» в Стокгольме.
– И?..
– Зачем переезжать в отель женщине, у которой есть квартира в городе, как ты думаешь? Конечно, ради того, чтобы встречаться там с кем-то, кто не живет дома и с кем она не может видеться у себя.
– То есть с Блумквистом?
– Именно.
– И что нам теперь делать, как ты думаешь?
Галинов провел ладонью по волосам.
– Не самое удобное место. Слишком людно, особенно по вечерам. Работают уличные кафе, но Марко…
– Облажался? – подсказала Камилла.
– Нет, напротив. Блумквист у него на крючке. Говорит, что может организовать машину за углом, даже «Скорую помощь»… У него есть и такая, угнал при случае.
– А что будешь делать ты, Иван?
– Похоже, я тоже занят в этом спектакле. Ведь, если верить Богданову, у нас с Блумквистом имеются кое-какие общие интересы.
– Это какие же?
– Министр обороны Юханнес Форселль, например.
– Отлично, действуй.
Теперь Камилла чувствовала себя хоть чуточку, но сильнее.
Ребека не успевала переварить информацию, но не расслаблялась. Она понимала, что самое страшное только предстоит выслушать.
– Теперь очевидно, что Стан Энгельман выбрал эту экспедицию для своей супруги потому, что считал Виктора Гранкина своим человеком, – продолжал Янек. – На самом же деле Гранкин внедрился в синдикат совсем с другой целью и теперь мучился противоречивыми чувствами. Полагаю, Юханнес сумел внушить ему доверие и вызвать на откровенный разговор. Заронить, так сказать, зерно будущего союза. И Клара стала для Гранкина последней каплей.
– То есть?
– Она тоже доверилась Гранкину и открыла ему свою тайну. Думаю, эти двое воодушевляли друг друга. Клара рассказывала Виктору, какой свиньей был Стан Энгельман по отношению к ней, и это отлично вписалось в его собственные представления об этом человеке.
– Любовь заставила их открыть друг другу сердце, – подсказала Ребека.
– Да, похоже, так. Такова, по крайней мере, версия Юханнеса. Но на самом деле это все не столь важно. Самое страшное, что все их тайны дошли до Манхэттена, при всей осторожности Виктора и Клары.
– И кто их сдал?
– Представьте себе, наш многострадальный шерпа.
– Шерпа?
– Увы…
– Но он не мог проболтаться.
– Полагаю, он сам не понимал, что делает, – объяснил Ковальски. – Энгельман заплатил Ниме, с тем чтобы тот заботился о Кларе и держал его в курсе всех ее дел. Шерпа считал, что всего лишь выполняет свою работу.
– И что он такое о ней узнал?
– Точно сказать не могу, но достаточно, чтобы и самому оказаться под ударом. Я еще дойду до этого. Факт, что Энгельман узнал о романе Клары с Виктором, и это привело его в бешенство. Потом он дополнил картину сведениями из другого источника – и понял, что на карту поставлено нечто большее, чем его супружеское счастье. Под ударом оказалось его будущее – бизнес, репутация, возможно, даже свобода.
– Что за другой источник?
– Попробуйте догадаться сами. – Ковальски улыбнулся. – Но вы спрашивали о Ниме Рите и о том, как он мог стать доносчиком. Не забывайте, что он был напуган и озлоблен…
– Вы имеете в виду их религиозные предрассудки?
– Я имею в виду его жену Луну. Клара не проявляла к ней должного уважения, ведь так? То есть у Нимы были причины для личной неприязни.
– Ты несправедлив по отношению к нему, Янек, – вмешался Юханнес. – Нима никому не желал зла. Он метался между двух огней, совсем как Виктор. Слишком много легло на его плечи, и в конце концов он сломался. Он спас множество людей – и при этом был единственным, кого мучила совесть.
– Прости, Юханнес. Я наблюдал за всем этим издалека. Конечно, тебе, как непосредственному участнику событий, виднее.
– Не уверен, – возразил Форселль.
– Ты обещал мне все рассказать, – напомнила Ребека.
– И я держу свое слово. Мне только неприятно, когда на Ниму навешивают лишнее. На его долю и без того выпало слишком много.
– Вы видите, Ребека, ваш муж честный человек, – сказал Ковальски. – Он всегда защищает слабых.
– То есть твое уважительное отношение к Ниме не было игрой? – осторожно спросила Ребека.
Она уже ничему не верила.
– Я и в самом деле очень уважал Ниму, – подтвердил Юханнес. – Особенно после того, что нам с ним пришлось пережить…
– О чем ты?
– Я все расскажу. Наберись терпения.
Юханнес сделал паузу, чтобы перевести дух, и продолжил:
– В общем, тебе уже многое известно. По мере приближания к вершине наши с Виктором отношения стали портиться, и я догадывался, что это дело рук Стана Энгельмана. Полагаю, Виктор боялся, что информация о нашем с ним заговоре просочится в ГРУ и в синдикат, и тогда он будет обречен. Поэтому я ушел в сторону. Меньше всего мне хотелось ввергнуть экспедицию в хаос. Ты помнишь, Бека, как в ночь на тринадцатое мая все мы покинули четвертый лагерь и двинулись к вершине. Условия казались идеальными для выступления.
– Но случилась задержка.
– Именно, из-за Клары и Мадса. Не исключено, что и Виктор был не вполне в форме. Но тогда я этого почти не замечал. Все мое внимание сосредоточилось на Сванте, который все старался утянуть меня за собой наверх. Это он предложил оторваться от группы и двигаться к вершине самостоятельно. Иначе мы упустим шанс, говорил он. И в конце концов Виктор пошел у него на поводу. Быть может, он был рад от меня избавиться. Так или иначе, мы ушли.
– Да, я знаю, – нетерпеливо перебила Ребека.
– Прости, мне и в самом деле нет необходимости пересказывать тебе все это. Мы с Линдбергом оторвались от остальных и знать не знали о катастрофе, которая разразилась внизу. Шаг за шагом, мы подошли к вершине. Но на обратном пути, на Ступени Хиллари, у нас начались проблемы. Помню, небо было ясным и дуло в пределах нормы, мы имели достаточный запас кислорода и воды, но потом…
– Вы услышали нечто похожее на раскаты грома, – вспомнила Ребека.
– Да, гром среди ясного неба. Гроза нагрянула неожиданно, с севера. В считаные секунды видимость стала нулевой. Порывы ветра сбивали с ног, температура упала до критического минимума. Несмотря ни на что, мы шли. Несколько раз я падал на колени, и Сванте помогал мне подняться. Так мы преодолевали метр за метром, и вот однажды вечером… Помню, я еще боялся, что скоро стемнеет, потому что совсем обессилел и уже считал, что все кончено, когда увидел…
– Что ты увидел?
– Нечто голубое и бесформенное. Я молил Небо, чтобы это оказалась палатка четвертого лагеря или, на худой конец, какой-нибудь альпинист, который пришел помочь нам. Это голубое пятнышко дало мне силы встать на ноги… Тут-то я и разглядел, что это было на самом деле. Два примерзших друг к другу тела, одно из которых меньше другого.
– Вот об этом я слышу впервые.
– И дальше, Бека, подо мной разверзлась адская пропасть.
– Боже мой…
– Мне трудно об этом говорить. Я дошел до предела. Больше всего хотелось лечь рядом с ними, но тут… Я увидел в них свою собственную судьбу, и ужас заглушил все остальное. Я больше не воспринимал их как погибших друзей. Теперь это были всего лишь трупы, два из нескольких сотен, разбросанных по долине. Я поднялся, сорвал с себя кислородную маску и сказал Сванте, что нам нужно спускаться вниз, подальше отсюда. И мы пошли – по крайней мере сделали первый шаг, – когда…
– Что?
– Трудно сказать; меня накрыло волной самых противоречивых чувств. По рации объявили, что в лагере чрезвычайная ситуация, и это, конечно, тоже на меня подействовало. Или я просто узнал одежду и снаряжение… Так или иначе, мне вдруг стало жутко. Помню, я наклонился к ее лицу. В любом случае мне мало что удалось разглядеть. Капюшон прикрывал шапку и лоб. Очки она так и не сняла. На щеках, носу и губах лежала ледяная корка, а на ней – слой снега. Тем не менее я узнал ее.
– Это была Клара?
– Клара, а рядом Виктор Гранкин. Она лежала немного в стороне, чуть приобняв его за корпус. Я понял, что должен оставить их в таком положении, но что-то меня не отпускало. Похоже, она промерзла насквозь, тем не менее тело словно подавало какие-то неощутимые признаки жизни. И вот я оторвал ее от Виктора и стал сбивать с лица снег. Ничего не получалось, потому что снег и лед смерзлись, а у меня в руках совсем не осталось силы. И тогда я взялся за ледоруб… Понимаю, что вы сейчас обо мне думаете, тем не менее… Я снял с нее очки и ударил ледорубом в лицо. Осколки полетели в разные стороны. Сванте закричал, чтобы я прекратил и шел за ним. Но я был не в себе, хотя и старался действовать осторожно. Пальцы мои оледенели, я уже не владел ими как следует. Встряхнув ее, отколол лоскут ткани от подбородка, и тут заметил в лице некоторое движение или дрожь, – скорее всего, от моих ударов; но я принял это за признаки жизни. Сорвал с себя кислородную маску, приложил к ее лицу и держал так долго, что едва не задохнулся сам. При этом едва ли верил в успех задуманного. Потом послышался вдох, и я сошел с ума окончательно. Я переводил взгляд то на шланг, то на маску. Крикнул Сванте. Тот покачал головой, потому что сразу понял все правильно. Клара была мертва, и то, что она дышала, на высоте восемь тысяч метров не имело никакого значения. Надежда оказалась призрачной, никакая сила на свете не могла бы спустить ее вниз. Зато и мы со Сванте оказались в смертельной опасности.
– Но вы позвали на помощь?
– Мы звали так долго, что потеряли всякую надежду. Помню, как надел кислородную маску, и мы продолжили спуск, метр за метром. Я утратил связь с действительностью, начались галлюцинации. Я видел отца в ванной и мать в бане в Оре. Были и другие картины, о них я уже рассказывал.
– Я помню, – отозвалась Ребека.
– Но я не говорил тебе, что мне явились монахи. Буддистские монахи из Тенгбоче, и с ними человек, чем-то на них похожий и в то же время совсем другой. Он поднимался, а не спускался, и, в отличие от монахов, существовал в действительности. Это был Нима Рита, который двигался нам навстречу.
Микаэль опаздывал и уже жалел, что вытащил Катрин в «Людмар». Ему следовало выбрать другой день. Но не всегда удается оставаться достаточно рациональным, особенно с такими женщинами, как Катрин. Поэтому, несмотря на дождь, Блумквист шел к отелю на Бласиехольмене.
Он отправил ей эсэмэску: «На месте ровно в десять». Но до того произошли еще два важных события.
Во-первых, Блумквист получил сообщение и не успел его прочитать, как раздался звонок. Он немедленно принял вызов. Это мог быть Сванте Линдберг или еще кто-нибудь из тех, до кого Микаэль пытался добраться в тот день. Но в трубке послышался голос пожилого мужчины, изысканно-вежливого и говорившего с британским акцентом. Он не представился, и Блумквист хотел было дать отбой, но почему-то не сделал этого.
– Сейчас я пью чай с одной почтенной парой у себя в квартире, – сообщил незнакомец. – Мы рассказываем друг другу истории, которые вам, думаю, тоже было бы интересно послушать. Охотно повторим их для вас, скажем, завтра утром.
– Я знаю эту пару? – спросил Блумквист.
– Вы оказали им большую услугу.
– Давно?
– Совсем недавно, в море.
Микаэль посмотрел на небо и дождь.
– Охотно повидаюсь с ними. Где?
– Сообщу адрес на другой номер, не привязанный к вашему имени, при условии, что телефон оснащен должным образом.
Журналист задумался. На мобильнике Катрин было установлено приложение «Сигнал».
– Я пришлю вам номер по секретной линии, – ответил Блумквист. – Но для начала хотел бы убедиться, что почтенная пара и в самом деле с вами и хорошо себя чувствует.
– Последнего гарантировать не могу, – сказал мужчина. – Но они здесь по своей воле. Хотите поговорить с кем-нибудь из них?
Микаэль остановился и прикрыл глаза. Он стоял на Лейонбакене, совсем неподалеку от замка, «Гранд-отеля» и Национального музея. Повисла пауза секунд на двадцать-тридцать, которые растянулись в вечность.
– Микаэль, – послышалось наконец в трубке, – я многим вам обязан, спасибо.
– Как вы?
– Лучше, чем тогда.
– Чем когда?
– Когда я тонул в море.
Это определенно был Форселль.
– Вы хотели кое-что рассказать?
– Это все моя жена Ребека. Она настояла на том, чтобы выложить все карты, и мне не оставалось ничего другого.
– Понимаю.
– Не уверен, – возразил Форселль. – Вы покажете мне свою статью, прежде чем она будет опубликована?
Блумквист начал спуск к мосту возле Кунстредгордена.
– Разумеется, вы проверите, не переврал ли я ваши слова и правильно ли изложил факты. Если будете не согласны с чем-то еще, обещаю выслушать и принять во внимание, но не более того.
– Звучит разумно.
– Тогда до встречи?
– До встречи.
Юханнес Форселль еще раз поблагодарил за спасение и передал трубку пожилому мужчине.
Выслав ему номер Катрин, Блумквист ускорил шаг. В голове роились беспокойные мысли и множество так и не заданных вопросов. Почему Юханнес Форселль не в больнице? Не слишком ли рано он встал с койки, с учетом того, что с ним было? Наконец, кто этот британец и что вообще происходит?
Микаэль понимал только, что все вместе должно быть как-то связано с Нимой Ритой и Эверестом. При этом, очевидно, в игре появились новые фигуры, о которых он не имел ни малейшего представления. Возможно, русский след, то и дело мелькающий в биографии Юханнеса Форселля. А может, это Манхэттен и Стан Энгельман?
Блумквист решил не гадать понапрасну. Скоро все прояснится. Он чувствовал, что надвигается нечто значительное, но пытался подавить воодушевление усилием воли. Не при каких обстоятельствах нельзя давать волю эмоциям.
Микаэль написал Катрин:
«
Отправив сообщение через приложение «Сигнал», Блумквист вспомнил еще об одном, которое так и не успел прочитать. И оно показалось ему не менее странным, чем недавний разговор с Форселлем. Возможно, его отправил все тот же незнакомый британец, или же в игру вступило еще одно новое лицо. Так или иначе, текст гласил следующее:
«
Что еще за Чарлз? Похоже, Блумквистом заинтересовалась американская разведка. Хотя это мог быть кто угодно. Микаэлю не понравилось только, что этот тип обосновался в «Гранд-отеле», совсем рядом с «Людмаром». С другой стороны, в этом как раз не было ничего удивительного. Именно там обычно и селились богатые иностранцы, включая Эдварда Сноудена из АНБ.
В любом случае господину Чарлзу придется подождать. День и без того получился сверх меры насыщенным важными событиями. Кроме того, Блумквист чувствовал вину перед Катрин. Поэтому, миновав «Гранд-отель», поспешил в «Людмар» и побежал по лестнице к ресепшен.
Ребека сама толком не знала, что затевает и чем это обернется для мальчиков. Она просто не видел иного пути. Дальнейшее замалчивание грозило обернуться катастрофой. Поэтому ей не оставалось ничего другого, как, опустившись в кресло с бокалом вина, наблюдать за Юханнесом и Янеком Ковальски. О чем они перешептывались на кухне? Что еще от нее утаивали? В том, что ей открыли не всё, Ребека почти не сомневалась. Да и сказанному верила не вполне.
В этой истории кое-что не стыковывалось, но была в ней своя неумолимая логика. Так или иначе, теперь Ребека имела представление о том, что же все-таки произошло на Эвересте. Остальные знали меньше, то есть почти ничего. Об этом она думала, вспоминая альпинистов в четвертом лагере и многочисленных свидетелей, которые впоследствии пытались связать воедино отдельные эпизоды тех событий.
Они знали, что Нима Рита поднимался два раза, чтобы забрать Мадса Ларсена и Шарлотту Рихтер. Но был ведь и третий раз, о котором материалы расследований и интервью умалчивали. Между тем администратор лагеря Сюзан Ведлок не могла найти Ниму в тот вечер и не могла объяснить почему.
Если Ребека правильно поняла Юханнеса, было больше восьми часов. Темнело. Невыносимый холод грозил перейти в нечто более страшное – то, навстречу чему так упрямо шел Нима. Он должен был спустить Клару Энгельман, любой ценой, хотя уже тогда был не в себе. Нима шел сквозь снежную бурю, пригнувшись. Конечно, без кислородной маски, только налобный фонарик мерцал сквозь белую взвесь. Именно таким и увидел его Юханнес Форселль.
Кожа на щеках была обморожена. Нима долго не видел Юханнеса и Сванте, между тем как они, напротив, смотрели на него, как на посланца неба. Юханнес уже почти не держался на ногах. Еще немного – и он стал бы третьей жертвой этого ужасного дня. Но Ниму Риту, похоже, это не заботило.
– Я пришел за мэмсахиб… – повторял он. – Я должен забрать мэмсахиб…
Сванте закричал, что это безумие, что она мертва. Что Нима спасает труп, обрекая живых на смерть. Но шерпа его не слушал.
Он продолжал идти вперед. Когда пуховая куртка Нимы скрылась в белом тумане, Юханнес не выдержал и рухнул на снег. Теперь уже никакая сила не могла поставить его на ноги. Он не помнил, сколько пролежал так. Вокруг него сгустился мрак.
– К черту все, Юханнес! – кричал откуда-то Сванте. – Я не хочу оставлять тебя, но я вынужден это сделать. Иначе мы погибнем оба.
Сванте положил руку на его голову и встал. Юханнес понял, что остается умирать один. И в этот момент он услышал зов. Нечеловеческий, как он говорил, но Ребека этому не верила. Конечно, кричал человек, но там, в горах, все мерится другой меркой. Это мир за гранью, а значит, Юханнес по-своему был прав.
Он не имел силы понять, что произошло. Именно поэтому, независимо от того, как развивались события дальше, Ребека и хотела привлечь к делу Блумквиста. Только такой опытный репортер и мог дойти до дна этой истории и растолковать все видения и заблуждения участников. Не исключено, что она не знала самого страшного и потому ошибалась.
Похоже, так оно и было, потому что Юханнес на кухне в чем-то отчаянно убеждал Янека, а тот в ужасе махал руками. Боже, какой же идиоткой она была! Пусть бы молчал и дальше, ради мальчиков, ради нее самой…
Он один виноват во всем.
Как ты мог, Юханнес?
Катрин бормотала во сне. Было поздно, Микаэль смертельно устал, но мысли все так же роились в голове, а кровь стучала в висках. Блумквист не понимал себя. Он волновался, как неопытный практикант; с чего бы?
Это Катрин первой предположила, что Виктор Гранкин – военный.
– С чего ты взяла? – удивился Блумквист.
– Ну… похоже.
Микаэль вгляделся в фотографию. В самом деле, у Гранкина была офицерская выправка. Принимая во внимание намеки таинственного Чарлза, здесь было отчего насторожиться. Одно то, что Гранкин якобы стал причиной высылки Форселля из России…
Микаэль решил заняться им завтра утром, «погуглить» накануне встречи с супругами Форселль. Но лежать в постели без сна все равно не имело смысла. Главное – не разбудить Катрин. Он и без того виноват перед ней.
Микаэль осторожно встал и на цыпочках проскочил в ванную, прихватив с ночного столика мобильник. Виктор Гранкин… Кто ты такой? Казалось странным, что Блумквист не занялся им до сих пор. С другой стороны, откуда ему было знать, что Гранкин не просто инструктор по альпинизму или ни в чем не повинный бедолага, который втрескался в замужнюю женщину и плохо кончил.
Гранкин действительно оказался альпинистом высокого ранга. Он совершил сложнейшие из всех возможных восхождения на К2, Эйгер, Аннапурну, Денали, Серро-Торе и, конечно, Эверест. В общем, конкретики на эту тему в Сети нашлось не так много. Время от времени Гранкин сопровождал любительские экспедиции в горы, работал консультантом в туристических бюро. Что на самом деле за этим стояло?
Микаэлю бросилась в глаза одна фотография, на которой Виктор был с русским бизнесменом Андреем Косковым. Косков, Косков… о чем говорила Блумквисту эта фимилия.
Косков, ну, конечно… Правдоруб в изгнании, открывший в ноябре 2011-го альянс русских секретных служб с мафией. Незадолго после этого, в марте 2012-го, он упал замертво во время прогулки по лондонскому Кэмдену. Поначалу полиция ничего не заподозрила, но потом в крови Коскова обнаружили следы гельземия изящного – азиатского растения, концентрированный сок которого вызывает остановку сердца.
Это был небезызвестный яд. Еще Конан Дойл в 1879 году писал о нем в «Медицинском журнале». Но долгое время о нем ничего не было слышно, пока в 2012 году он не был найден в крови агента ГРУ Игоря Попова, погибшего в Балтиморе, США. И вот опять – спецслужбы, подозрительный яд, Форселль, который вывел на чистую воду преступников из ГРУ и был выслан из России… Микаэль оживился.
Быть может, связь была иллюзорной, как в случае с военным историком Матсом Сабином. Тем не менее существовал снимок, и на нем Гранкин был с бизнесменом, погибшим при загадочных обстоятельствах. На сегодняшний день это означало только, что встреча Блумквиста с мистером Чарлзом неизбежна.
Микаэль послал ему сообщение:
«
Ответ пришел через десять минут:
«
«Боже мой…» – подумал Блумквист. И вовсе не потому, что так сразу поверил Чарлзу. Для начала предстояло выяснить, с кем он имеет дело.
«
Ответ пришел почти сразу:
«
«
Без комментариев.
«
«
«
«
«
«
«
«
«
«
«
На минуту переписка зависла. Потом пришла фотография удостоверения полковника ГРУ старого образца на имя Виктора Алексеевича Гранкина, с красной гвоздикой на черном фоне. Придраться было не к чему.
«
«
Микаэль выругался вслух.
«
«
«
«
«
Насколько опрометчиво это было с его стороны? Блумквист ничего не знал об этом человеке. Кроме того, что тот хорошо информирован, а ведь к утренней встрече с супругами Форселль нужно собрать как можно больше фактов. Да и чем могла быть опасна небольшая прогулка до «Гранд-отеля»? Часы показывали без двух минут два, но город не спал. Перед «Грандом» круглые сутки стояли такси, насколько помнил Блумквист, а у дверей караулила охрана. Нападение в таком месте представлялось крайне маловероятным.
Блумквист покинул номер, спустился в холл и вышел на мокрую после дождя площадь. Над погруженным в темноту городом мерцало лунное небо.
Прогулка и в самом деле начиналась приятно. По другую сторону воды светился замок, в Кунгстредгордене еще теплилась жизнь. Даже здесь, на набережной, были люди, и это придало Блумквисту уверенности. Мимо прошла молодая пара. Официантка с короткими черными волосами собирала посуду в уличном кафе. В стороне на стуле сидел высокий мужчина в светлом льняном костюме и смотрел на воду. Оглядевшись, Микаэль пошел дальше, но не успел сделать несколько шагов, как его окликнули:
– Блумквист.
Это был высокий господин в белом костюме, на вид за шестьдесят, седой, с правильными чертами и смущенной улыбкой, ответить на которую Микаэль не успел.
Услышав шаги за спиной, он дернулся, и в этот момент по телу словно пробежал электрический разряд. Блумквист упал головой об асфальт. Первое, что он почувствовал, была злоба – на себя, дурака, клюнувшего на такую незамысловатую приманку. Микаэль попробовал пошевелиться – мышцы тут же свело судорогой.
– Боже, что с ним?
Похоже, это была официантка.
– Выглядит как эпилептический приступ, – ответил мужской голос по-английски. – Думаю, нужно вызвать «Скорую».
Это мог быть только незнакомец в светлом костюме. Послышались удаляющиеся шаги, потом приближающиеся. Подъехал автомобиль. Блумквиста положили на носилки и подняли. Все произошло быстро. Хлопнула дверца. Микаэль скатился с носилок. Он попробовал кричать, но не смог выдавить из себя ничего, кроме глухого стона. И тут же зашептал вдруг пришедшую на ум фразу:
«Чем это вы тут занимаетесь? Чем это вы тут занимаетесь?»
Лисбет проснулась от непонятного звука, инстинктивно схватила пистолет на ночном столике и оглядела комнату. Но вторжения не было – тревогу забил мобильник. Неужели Блумквист? Лисбет прикрыла глаза и задержала дыхание. «Ну же, – мысленно обратилась она к Микаэлю. – Скажи мне, что эта фраза вырвалась у тебя случайно, или…»
Она прибавила звук, в телефоне что-то стучало и шаркало. Лисбет все еще надеялась, что ничего не произошло, просто Блумквист куда-то едет в поезде. Но потом послышался стон и тяжелое, затрудненное дыхание, как будто он только что очнулся. Саландер выругалась, поднялась с постели и села за стол. Она жила в отеле «Нобис» на Норрмальмсторг и весь вечер после нападения на Конни Андерссона из «Свавельшё» наблюдала за квартирой на Страндвеген. Вчера там и в самом деле как будто что-то затевалось. Во всяком случае, Лисбет видела, как Галинов выходил на улицу. Само по себе это ничего не означало, поэтому около часу ночи она легла вздремнуть. Завтрашний день не обещал ничего особенного, Саландер надеялась расслабиться и даже отдохнуть. Как она ошибалась…
На мониторе Лисбет видела, что Блумквиста вывозят из города в северном направлении. Сейчас они обыщут его и заберут мобильник. Если здесь замешаны Галинов и Богданов, они сумеют замести следы. Но сидеть и следить за ними толку мало. Нужно действовать. Саландер отмотала запись.
«Чем это вы тут занимаетесь?» – два раза повторил Микаэль.
После чего, очевидно, впал в беспамятство и пропал, при этом продолжая дышать. Похоже, они его чем-то накачали. Лисбет ударила кулаком по столу, отметив, что машина в этот момент находилась на Норрландсгатан, совсем неподалеку от отеля. Но вряд ли они подобрали Блумквиста в этом месте. Лисбет снова отмотала запись к началу. Послышались шаги, дыхание… «Блумквист» – окликнул пожилой мужской голос. После чего кто-то негромко ойкнул, глубоко вздохнул, и женщина испуганно спросила: «Боже мой, что с ним?»
Где все это произошло?
Очевидно, на Бласиехольмене, где-то возле Национального музея и «Гранд-отеля», определить точнее Лисбет затруднялась. Она набрала номер службы спасения и сообщила, что на журналиста Микаэля Блумквиста совершено нападение. При упоминании известного репортера дежурный оживился и попросил рассказать подробней. Но не успела Лисбет раскрыть рта, как на заднем фоне в трубке послышались шаги и другой голос объявил, что возле отеля «Людмар» с мужчиной случился приступ эпилепсии и его увезли на «Скорой».
– Как все было? – спросила Саланден.
В мобильнике что-то зашумело, два мужских голоса о чем-то разговаривали друг с другом:
– То есть его увезли на «Скорой»? – переспросил один.
– На «Скорой».
На какое-то мгновенье Лисбет полегчало, но потом она поняла, что всего лишь выдает желаемое за действительное.
– Вы вызывали туда «Скорую»? – спросила она.
– Да, наверное…
– Наверное?
– Сейчас проверю.
Послышались новые голоса, теперь Лисбет разбирала не всё. А потом снова заговорил дежурный, теперь уже раздраженно:
– Кто вы?
– Саландер, – ответила Лисбет. – Лисбет Саландер.
– Нет, похоже, мы никого не вызывали.
– Тогда сделайте что-нибудь, – зашипела она.
Выругалась, дала отбой и продолжила слушать запись в реальном времени. Там все стихло, кроме гудения мотора и тяжелого дыхания Микаэля, как будто тот находился в фургоне один. Конечно, никакая это не «Скорая». Лисбет подумывала было позвонить в полицию, но оставила эту затею. Полицейские наверняка уже у них «на хвосте», если, конечно, в службе спасения сидят не одни идиоты.
Что касалось самой Саландер, ей нужно было действовать, пока не исчез следовой сигнал. Между тем в мобильнике послышалась сирена, а потом шевеление, как будто чьи-то сильные руки шарили у Блумквиства по карманам. Наконец что-то стукнуло – и сигнал исчез. Похоже, мобильник не просто выбросили, а разбили вдребезги чем-то тяжелым.
Лисбет схватилась за голову, потом встряхнулась и вернулась к камерам на Страндвеген. Разумеется, Камилла была дома. Не исключено, что похищение Блумквиста вообще не имело к ней никакого отношения. Да и черт с ней. Саландер позвонила Чуме и, не переставая, кричала в трубку, пока одевалась и убирала в рюкзак ноутбук, пистолет и IMSI-перехватчик. Затем надела мотоциклетный шлем, очки «Гугл-гласс» и погасила стенную лампу.
Ребека Форселль захотела спать одна. Она сочла разумным предоставить Янеку и Юханнесу немного пообщаться наедине. Правда, это не отменило бессонницы. Лежа на узкой кровати в кабинете, от потолка до пола заваленном книгами, Ребека читала в мобильнике новости, в которых ни слова не говорилось об исчезновении Юханнеса из больницы. С другой стороны, она сама звонила Класу Бергу по секретной линии и объяснила, что забрала мужа под свою ответственность и он может не беспокоиться. Знай Берг, как все обстояло на самом деле, обеспокоился бы еще больше.
В остальном о коллегах Форселля из МУСТа она старалась не думать. Ребека хотела осознать масштаб того, что только что услышала, и понять, почему ничего не знала об этом раньше. Ведь предупреждающих знаков было более чем достаточно. Прежде всего, срыв Юханнеса на базовой стоянке после возвращения и его отказ говорить. Ребека могла бы вспомнить и другие настораживающие моменты, которые теперь складывались в совершенно новое целое.
Однажды, года три назад, когда Юханнес только был назначен министром, он обронил в отношении Клары Энгельман странную фразу:
– Я все спрашиваю себя, о чем она тогда думала.
Был вечер, они с мальчиками отдыхали дома, в Стоксунде. Ребека насторожилась:
– Когда это «тогда»?
– Когда осталась одна.
Ребека ответила, что Клара ни о чем не думала, что, по всей вероятности, к тому времени она уже была мертва. Только сейчас ей стало ясно, что на самом деле имел в виду Юханнес, и это оказалось больше, чем Ребека могла вынести.
Клара Энгельман и в самом деле ни о чем не думала, когда ее оставили в первый раз. Температура ее тела упала до двадцати восьми градусов, а сердце едва билось. Поэтому она не слышала шаги, которые сразу поглотила буря.
Клара была далеко от этого мира. Она не осознавала, что положила руку на тело Виктора, или что тело, на которое она положила руку, принадлежит именно ему. В системе организма отключились последние защитные механизмы, и Клара оказалась на пороге смерти. В чем в чем, а в этом Клара была уверена – быть может, потому, что именно в этом ей так не хотелось сомневаться.
Супруг Стан изменял Кларе, открыто демонстрируя свое презрение, что, конечно, сказывалось и на их двенадцатилетней дочери Джульетте. Из этого ада Клара сбежала на Эверест, где пыталась доказать всем, что счастлива, – что, собственно, делала всегда. Но на самом деле она страдала от тяжелой депрессии, и лишь в последние несколько недель в ее жизни появился хоть какой-то просвет. Это была любовь к Виктору Гранкину и вместе с ней – крепнущая надежда на то, что Стана удастся-таки поставить на место.
Клара снова почувствовала себя сильной – по крайней мере, когда началось восхождение к вершине. Еще бы, ведь она съела так много полезного супа из черники. Но в считаные секунды тело обмякло и глаза слиплись. Клара мерзла все больше, пока не упала на снег. Сознание отключилось почти сразу. Спустя несколько секунд она уже не слышала страшного северного ветра, остановившего экспедицию. И только удары ледоруба снова вырвали ее из мрака и тишины.
Не то чтобы к ней вернулась способность воспринимать происходящее. Это был всего лишь стук, который все приближался, оставаясь при этом где-то по ту сторону. Она открыла глаза в тот момент, когда дыхательные пути освободились от ледяных заторов, а шаги уже стихли. Само по себе это, конечно, было чудом, потому что Клара давно умерла. Теперь же она, объявленная погибшей, снова увидела свет и поначалу ничего не понимала. Ничего, кроме того, что находится в каком-то из кругов ада. Клара смотрела на свои руки, ноги и ботинки и не вполне осознавала, что все это значит. Ничего удивительного, ведь она была в шоке. Но потом рука стала медленно подниматься, и Клара быстро вспомнила, что ее движениями можно управлять. Она попробовала – ничего не получилось. Потому что Клара была мертва, а ее тело насквозь проморожено. Но тут произошло нечто, что подняло ее на ноги.
Клара увидела перед собой дочь, настолько отчетливо, что захотела ее коснуться. И после четвертой или пятой попытки зашагала вперед, как лунатик с негнущимися руками. Клара шла на вой или крик – единственное, что могла теперь различить в окружающем ее мраке. Лишь спустя полчаса она поняла, что этот крик был ее собственный.
Нима Рита находился в мире, который всегда считал заселенным духами и призраками, поэтому на крик не обратил никакого внимания. «Кричи, если тебе так нравится, – подумал он, – кричи». Нима и сам толком не верил в то, зачем сюда поднялся. Похоже, он хотел с ней проститься, взглянуть на нее в последний раз. Надежды не осталось. С другой стороны, он слишком много слушал посторонних людей, и в результате оставил умирать тех, кого следовало бы спасать, а поэтому теперь для Нимы не имело никакого значения, куда он идет. Но он не сдался, это единственное было сейчас важно. Если ему суждено умереть, он сделает это с честью.
Нима обессилел и почти ничего не видел. Он слышал лишь вой ветра да голос по ту сторону белого тумана. Ему и в голову не пришло, что этот звук может быть как-то связан с мэмсахиб. Нима всего лишь остановился, чтобы перевести дух, и тут услышал скрип снега.
А потом из белого тумана появился призрак с вытянутыми вперед руками, как будто хотел забрать что-то из мира живых. Нима пошел ему навстречу, и спустя несколько секунд призрак упал в его объятия. Он оказался таким тяжелым, что оба повалились на снег, и Нима ударился головой.
– Помоги мне… – зашептал призрак, – мне надо вниз, к дочери.
Нима не сразу понял, что произошло. Но постепенно его сознание прояснилось, словно от той радости, которая сразу отогрела его промерзшее тело. Это была она, и теперь Нима не сомневался, что богиня горы его не забыла. Она, конечно, видела, как он старается и каково ему пришлось. И Нима собрал последние силы, обхватил ее за талию и поставил на ноги. Дальше они пошли вместе, в обнимку. При этом она все продолжала кричать, а он все больше утрачивал связь с реальностью.
Его лицо было таким непривычно мертвым и черным… Нима будто все еще оставался в другом мире, тем не менее продолжал ее держать. Он дышал так, словно в любой момент мог исчезнуть. И Клара молила Бога, чтобы он привел ее к дочери, и клялась себе не сдаваться. Главное – не упасть, повторяла она. Тогда они обязательно дойдут.
Снова и снова Клара уверяла себя, что выживет, если только сумеет сделать еще один шаг. А потом внизу появились еще две фигуры, и это прибавило ей жизни.
Катрин проснулась в половине девятого утра на двуспальной кровати в отеле «Людмар» и тут же протянула руку к Микаэлю.
– Блумстерквист…[37]
Это смешное прозвище она придумала вчера, чтобы хоть как-то обратить на себя его внимание. «У тебя в голове одни колокольчики, Блумстерквист», – сказала Катрин, и Микаэль действительно улыбнулся.
Но бóльшую часть времени он был безнадежно серьезен и замкнут в себе. С другой стороны, понять его было несложно. Микаэлю предстояло ответственное интервью с министром обороны, и встреча была обставлена уж слишком таинственно. Чего стоили одни загадочные инструкции, которые Микаэль выслал Катрин на мобильник по секретной линии… Единственным способом пообщаться в сложившихся обстоятельствах было обсудить с ним предстоящее интервью, и Микаэль охотно пошел на это. Он даже попытался завербовать ее в «Миллениум». После этого Катрин расстегнула пуговицы на его рубашке и ниже и попыталась соблазнить его. Потом, похоже, она уснула.
– Блумстерквист, – позвала Катрин еще раз. – Микаэль?
Его не было, и она посмотрела на часы. Времени оказалось больше, чем думала Катрин. Микаэль давно должен был уйти на встречу. Наверное, он уже у Форселля. Странно, конечно, что Катрин ничего не заметила, но иногда она спала на удивление крепко. Снова накрылась одеялом – и тут зазвонил мобильник.
– Катрин, – представилась она.
– Меня зовут Ребека Форселль.
– Здравствуйте.
– Мы волнуемся.
– Разве Микэль не у вас?
– Он опаздывает уже на тридцать минут, его мобильник отключен.
– Странно…
Это было более чем странно. Катрин не так давно была знакома с Микаэлем, но опаздывать на такое важное интервью – это ни на что не похоже.
– То есть вы не знаете, где он? – спросила Ребека Форселль.
– Он ушел рано утром, когда я спала.
– Ушел? – испуганно переспросила Ребека.
– Я беспокоюсь за него, – пролепетала Катрин.
На самом деле она похолодела от ужаса.
– У вас есть какие-то причины для беспокойства, о которых мы не знаем? – допытывалась Ребека.
– Ммм…
Мысли заметались в голове.
– Что такое?
– Он не жил дома последние несколько дней. Говорил, что за ним следят, – ответила Катрин.
– Это как-то связано с Юханнесом?
– Нет, не думаю.
Еще пару минут Катрин сомневалась, стоит ли выкладывать все и сразу, но потом решила быть откровенной до конца.
– Это связано с его подругой Лисбет Саландер, – добавила она. – К сожалению, об этом я знаю не так много.
– О боже…
– Что такое?
– Долгая история. Но вы… – Ребека Форселль замялась; похоже, она была сильно взволнована.
– Да?
– Мне нравится, что вы пишете о Юханнесе.
– Спасибо.
– Думаю, что Микаэль вам доверяет.
– Ммм…
На самом деле все говорило скорее об обратном, но Катрин смолчала.
– Можете подождать немного? – снова послышался голос Ребеки.
Катрин ответила «да» – и сразу пожалела об этом. Что толку вот так сидеть в отеле? Нужно действовать. Звонить в полицию, может, даже Эрике Бергер… Когда Ребека Форселль вернулась, Катрин была готова положить трубку.
– Мы решили… почему бы вам не приехать к нам? – предложила Ребека.
– Мне кажется, было бы логичнее связаться с полицией.
– Это мы, конечно, тоже сделаем. Просто здесь Янек, а у него… в общем… есть свои возможности найти человека.
– Ну, не знаю… – замялась Катрин.
– Мы уверены, что вам здесь будет безопасней. Мы пришлем машину, только скажите адрес.
Она прикусила губу и вспомнила мужчину в куртке, который поджидал ее возле ресепшен, и чувство, что за ней следят, не покидавшее всю дорогу до отеля.
– Хорошо, – согласилась Катрин и продиктовала адрес.
Большего она сделать не успела, потому что в дверь позвонили.
Ян Бублански только что связывался с новостным агентством «ТТ», в надежде побольше узнать о случившемся. Они напряженно работали с раннего утра и до сих пор не имели ни малейшего представления о том, где находится Микаэль. Было известно только, что вечер он провел в отеле «Людмар», где объявился довольно поздно и откуда вышел в третьем часу ночи.
Материалы камер слежения подтверждали, что Микаэль покинул отель в хорошем настроении, выглядел бодрым и постукивал себя пальцами по бедру. Но потом произошло нечто странное – все камеры как одна погасли, просто разом вышли из строя. По счастью, остались свидетели. Прежде всего, Агнес Сольберг, официантка из уличного кафе. Она видела, как мужчина средних лет подошел к столикам со стороны отеля.
Агнес не узнала в нем Микаэля Блумквиста, но слышала, как его окликнул высокий пожилой господин в белом костюме, сидевший спиной к ней за одним из дальних столиков. Вскоре после этого раздался стон или громкий вздох. Оглянувшись, Агнес заметила неподалеку еще одного мужчину – крепкого парня в кожаной куртке и джинсах.
Поначалу она приняла его за услужливого прохожего, который вызвался ей помочь. Но потом увидела, как Блумквист – или тот, кого окликнули как Блумквиста – упал на асфальт. После чего мужчина в белом сказал на британском английском, что это похоже на эпилептический припадок. Агнес убежала вызывать «Скорую» – она не взяла с собой мобильник.
Со временем объявились и другие свидетели, в числе прочих супруги Кристоферсон, которые видели, как «Скорая» выезжала на Ховслагаргатан. Блумквиста втащили в фургон на носилках. Кристоферсоны отметили «вопиющую небрежность» медиков в отношении пострадавшего и то, с каким проворством они потом заскочили в машину.
Эта машина, оказавшаяся угнанной за шесть дней до того из больницы в Норсборге, была замечена потом на трассе Е4, по которой двигалась в северном направлении с включенной сиреной. Потом она пропала. Бублански и его группа не сомневались, что преступники пересели в другую. Хотя ничего нельзя было утверждать наверняка. Кроме разве того, что Лисбет Саландер звонила в службу спасения.
Последнее особенно насторожило Бублански. Даже не то, как быстро она обо всем узнала. Что-то подсказывало комиссару, что это похищение как-то связано с Саландер. Притом что беседа с ней мало что прибавила, он остался благодарен Лисбет за этот звонок, потому что был рад любой информации. Бублански не понравился лишь ее голос, в котором слишком отчетливо проступала ярость.
– Держись подальше от всего этого, – повторял Бублански. – Доверься нам.
Эти слова до нее не дошли. Более того, Бублански почувствовал, что она от него что-то скрывает и как будто ведет свое расследование. Комиссар выругался, положив трубку. И сейчас, в комнате совещаний, в присутствии Сони Мудиг, Курта Свенссона и Аманды Флуд, этот разговор не шел у него из головы.
– Что у вас? – пробормотал Бублански.
– Странно, что Саландер так быстро узнала о похищении, – начал Йеркер.
– Разве я об этом не рассказывал? – удивился Бублански.
– О том, что она что-то сделала с его телефоном?
– Именно сделала, причем с его согласия. Она имела возможность прослушивать Блумквиста и устанавливать это местонахождение, пока мобильник не разбили.
– Я имел в виду, как быстро она отреагировала, – продолжал Йеркер. – Такое впечатление… ну, я не знаю… будто она только и ждала того момента, когда его похитят.
– Саландер опасалась этого, так она сказала, – объяснил Бублански. – Как наиболее нежелательного варианта развития событий. Мотоклуб «Свавельшё» установил наблюдение за квартирой Блумквиста на Бельмансгатан и за его домом в Сандхамне.
– И что говорит «Свавельшё»?
– Сегодня утром мы разбудили их президента Марко Сандстрёма, но он только посмеялся. Сказал, что охотиться за Микаэлем Блумквистом – чистое самоубийство. Мы установили наблюдение за другими членами клуба, но не обнаружили пока никакой привязки к происшествию. Учитывая то, что многие из них остаются недоступны.
– А что Микаэль делал в «Людмаре», так и не прояснилось? – подала голос Аманда Флуд.
– Пока нет, – ответил Бублански. – Наши люди работают над этим, но Блумквист стал подозрительно молчалив в последнее время. Даже в «Миллениуме» не знают, чем он занимался. Эрика Бергер утверждает, что он взял отпуск. При этом все указывает на то, что он активно работал над историей шерпы.
– Которая сильно пересекается с историей Форселля, – добавила Аманда.
– Похоже на то, – согласился комиссар. – Тем самым Блумквист обратил на себя внимание спецслужб, включая СЭПО.
– А что, если это операция иностранных спецслужб? – предположил Курт Свенссон. – Все эти хакерские атаки и сбои с видеонаблюдением… То, что они использовали угнанную «Скорую», выглядит как откровенная провокация. Кроме того…
– Ты связываешь все это с Саландер, – закончила пассаж Соня Мудиг.
– Разве я один? – удивился Йеркер.
– Мы все связываем это с Саландер, – задумчиво резюмировал комиссар, который не переставал задаваться вопросом, что же такого скрывает от полиции его юная подопечная.
Лисбет Саландер не стала рассказывать Бублански о квартире на Страндвеген. Она надеялась, что Камилла выведет ее на Микаэля, и опасалась вмешательства полиции. Но до сих пор ее сестра была дома. Похоже, она выжидала, но чего? Воображение Лисбет рисовало картины одна страшнее другой. Микаэль под пытками, фотографии его искалеченного тела с непременным условием освобождения: она за него. Наконец, самое страшное – фотографии мертвого Микаэля с угрозой добраться и до остальных в ближайшем окружении Лисбет, если она не одумается.
Ночью Саландер обзвонила всех: Аннику Джаннини и Драгана, Мириам Ву и даже никому не известную Паулину. Всем было велено затаиться в надежном месте – это все, что она могла, какие тут шутки.
Она выглянула в окно. Там, похоже, распогодилось. Но Лисбет было все равно, солнце или снежная буря. Она до сих пор ничего не знала о том, куда увезли Микаэля. Куда-то в северном направлении, именно поэтому Лисбет и забронировала номер в «Кларионе» близ Арланды, не поинтересовавшись ни номером, ни отелем и ночью не сомкнув глаз ни на минуту.
Все это время она провела за компьютером, в безуспешных попытках снова напасть на след похитителей. И лишь на следующее утро, ближе к полудню, вздрогнула от сигнала мобильника. Камилла покинула квартиру на Страндвеген. «Отлично, сестренка, – похвалила ее Лисбет. – Теперь будь умницей и приведи меня к нему».
На самом деле на это она не особенно рассчитывала. У Камиллы был Богданов – специалист уровня Чумы или даже выше. Поэтому прорыв при помощи сестры был крайне маловероятен. Разве ловушка, попытка выманить Лисбет из ее убежища. Нужно быть готовой ко всему, хотя… Саландер взглянула на карту. Автомобиль, в котором выехала Камилла, в точности повторял путь вчерашней «Скорой» – по Е4 в северном направлении. Это обнадеживало. Лисбет собрала вещи, сдала ключи на ресепшен и оседлала свой «Кавасаки».
Катрин завернулась в халат и пошла открывать. На пороге стоял парень в полицейской форме, – блондин с косым пробором и лукавыми глазами. Катрин растерянно поздоровалась.
– Мы ищем людей, которые видели журналиста Микаэля Блумквиста или имели контакт с ним, – объяснил полицейский.
Он смотрел подозрительно или даже враждебно и стоял перед ней прямо, словно хотел выглядеть выше и сильнее, чем есть.
– А что случилось? – испуганно спросила Катрин.
Полицейский приблизился и смерил ее неприятным взглядом, как будто хотел раздеть или причинить боль.
– Кто вы? – спросил он.
Это была провокация. Парень узнал Катрин, она видела это по его глазам.
– Катрин Линдос, – ответила она.
Полицейский что-то записал в блокнот.
– Вы ведь виделись с ним, верно?
– Да.
– И провели вместе ночь.
Катрин захотелось послать его к черту, но она испугалась и ответила утвердительно. Потом прошла в комнату и объяснила, что, проснувшись утром, не обнаружила Микаэля в номере.
– Вы ведь зарегистрировались здесь под фальшивым именем? – спросил полицейский.
Катрин старалась оставаться спокойной и только спрашивала себя, насколько было бы разумным с ним спорить. Тем более сейчас, когда неприятный молодой человек самовольно вторгся в ее апартаменты.
– У вас у самого есть имя? – спросила она.
– Что?
– Не помню, чтобы вы мне представлялись.
– Карл Вернерсон, отделение полиции в Норрмальме.
– Отлично, Карл, – в тон ему ответила Катрин. – Может, теперь объясните, что произошло?
– На журналиста Микаэля Блумквиста было совершено нападение. Сегодня ночью его увезли в неизвестном направлении. Думаю, не нужно объяснять, насколько это серьезно.
Катрин показалось, что стены комнаты сдвинулись.
– Боже мой… – прошептала она.
– Именно поэтому так важно, чтобы вы рассказали всю правду, – добавил молодой человек.
Катрин опустилась на кровать.
– Он ранен?
– Этого мы не знаем.
Она продолжала молча смотреть на парня.
– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнил он.
Катрин подыскивала слова.
– Сегодня утром у Микаэля была назначена важная встреча, на которой он так и не появился.
– Что за встреча?
Катрин прикрыла глаза. Ну как можно быть такой идиоткой? Не она ли клялась Микаэлю никому не рассказывать об этом?
– Это конфиденциальная информация, – сказала Катрин.
– То есть вы отказываетесь с нами работать?
Катрин почувствовала, что задыхается, поднялась и на негнущихся ногах поковыляла к окну. Поспешивший на помощь Карл Вернерсон пялился на ее грудь, и это стало для Катрин последней каплей.
– Я с удовольствием буду сотрудничать с вами, – ответила она, – если только ваше начальство пришлет кого-нибудь, кто имеет элементарные представления о защите источников информации. Я только что получила шокирующее известие, я…
– О чем вы? – не понял парень.
– Свяжитесь со своим начальством. И немедленно исчезните отсюда, Карл Вернерсон.
Полицейский смотрел на нее так, будто хотел арестовать на месте.
– Немедленно, – повторила Катрин.
Парень смутился, пробормотал «о’кей» и добавил, чтобы Катрин оставалась на месте.
Она не ответила. Открыла перед ним дверь, села на кровать и ушла в себя, пока сигнал мобильника не вернул ее к действительности. Это было оповещение от «Свенска дагбладет».
«
Катрин погрузилась в новости – ничего, кроме кричащих заголовков. Микаэля увезла «Скорая», которую никто не вызывал, – вот и все, что она поняла из всего этого. Но потом в памяти всплыло одно воспоминание прошедшей ночи – возбужденный шепот из ванной. Катрин на него не отреагировала, пролепетала только: «Что это ты там делаешь?» и перевернулась на другой бок.
А может, ей это приснилось? Хотя какая теперь разница… Был ли этот шепот как-то связан с его исчезновением? Его увезли в два часа – так было написано в газете – от отеля. Катрин пыталась сосредоточиться. Итак, Микаэль вышел из отеля посреди ночи, никого не предупредив, и тут же подвергся нападению. Что это могло значить? Похоже, он угодил в ловушку. О боже… Что же теперь делать?
Катрин снова вспомнила нищего с Мариаторгет, недавний разговор с Ребекой Форселль и нервозность Микаэля накануне злополучного интервью. К черту полицейского Карла Вернерсона. Катрин оделась и собрала вещи. Потом сдала ключи на ресепшен и села в черный автомобиль британского посольства, уже поджидавший на парковке.
Он оказался в темном помещении с высокими потолками, где в огромной газовой печи горел огонь и было жарко. Одиноко мерцал прожектор. Дневной свет сюда не проникал. Большие окна в стенах были закрашены или же покрыты копотью. Взгляд выхватывал из полумрака бетонные балки, металлические конструкции, осколки стекла на полу и печь, сверкающий металлический корпус которой отражал искаженное лицо Микаэля.
Похоже на заброшенный цех стеклянного завода где-нибудь в окрестностях Стокгольма. Путешествие, как показалось ему, заняло много времени, но ведь они меняли автомобили, один или два раза. Микаэля оглушили или накачали наркотиками, поэтому прошедшую ночь и утро он помнил лишь отрывочно. Сейчас журналист лежал рядом с печью на носилках или койке, к которой был привязан кожаными ремнями.
– Эй! Где вы, черт… – закричал Микаэль.
Не то чтобы он надеялся что-нибудь изменить таким образом, но ведь надо же было что-то делать. Печь гудела, как огнедышащий змей, обжигая пятки. Микаэль обливался потом, во рту пересохло. Но вот под чьими-то ногами захрустело стекло, и этот звук не обещал ничего хорошего. Кто-то приближался, осторожно ступая по осколкам и насвистывая.
– Доброе утро, Микаэль.
Тот же английский и тот же голос, который сегодня ночью назначал ему встречу в «Гранд-отеле». Но Блумквист все еще никого не видел. Похоже, так оно было задумано.
– Доброе утро, – по-английски ответил он.
Шаги стихли, свист смолк. Послышалось дыхание, до Микаэля дошел слабый запах лосьона после бритья. Блумквист был готов ко всему, но ничего не происходило.
– Неожиданно бодрое приветствие, – заметил мужчина. Микаэль молчал. – Так меня учили с раннего детства.
– Как?
– Сохранять спокойствие, что бы ни происходило. Хотя здесь это совсем не обязательно. Я всегда предпочитал откровенность, и сейчас мне, признаться, не по себе.
– В смысле? – вырвалось у Блумквиста.
– Обстоятельства вынуждают меня поступать вопреки своей воле. Вы мне нравитесь, Микаэль, я уважаю ваше стремление к правде. Тем более что вся эта история… – он выдержал театральную паузу, – в сущности, дело семейное.
Блумквист почувствовал неконтролируемую дрожь в теле.
– Вы говорите о Зале? – простонал он.
– Товарищ Зала, о да… Но вы ведь с ним не встречались, верно?
– Не имел чести.
– Даже не знаю, сочувствовать или радоваться. Зала был яркой личностью, но общение с ним не проходило бесследно.
– То есть вы его знали?
– Я любил его. Но любить Залу все равно что любить Господа Бога – ты ничего не получаешь взамен… Ничего, кроме слепящего света, который лишает тебя разума.
– Слепящего? – механически повторил Блумквист.
– Именно так, – подтвердил незнакомец. – И я до сих пор этого боюсь, ведь мою связь с Залаченко разорвать невозможно. Иначе ни меня, ни вас здесь не было бы.
– Зачем же вы всё это делаете?
– Месть – вот простой ответ. Ваша подруга могла бы рассказать вам о ее разрушительной силе.
– Лисбет?
– Именно.
– Где она?
– Действительно… Об этом мы хотели спросить вас.
Повисла пауза, Микаэль уже ожидал, что его собеседник собирается представить убедительные доказательства только что сказанного. Но тот вышел из тени, и первое, что бросилось Блумквисту в глаза, был костюм. Тот самый белый костюм, который он видел в уличном кафе ночью. Микаэль тут же представил на нем пятна крови.
Только потом он перевел взгляд на лицо. Оно было выразительным, с правильными чертами, небольшой асимметрией в области глаз и белым шрамом через правую щеку. Тело мускулистое и стройное, густые волосы тронуты сединой. При других обстоятельствах его можно было бы принять за эксцентричного интеллектуала, этакого Тома Вулфа, но только не здесь и не сейчас. Фигура незнакомца излучала леденящее душу спокойствие. Замедленные театральные движения раздражали.
– Вы здесь не один, полагаю? – спросил Микаэль.
– Здесь кое-кто из моих бандитов. – Незнакомец кивнул. – Молодые парни, у которых имеются свои причины не показываться вам на глаза. В потолок вмонтирована камера. – Он поднял палец вверх.
– То есть вы меня снимаете?
– Не думайте об этом, Микаэль, – сказал незнакомец и неожиданно перешел на шведский: – Смотрите на это как на нашу с вами беседу с глазу на глаз… Только вы и я.
Дрожь в теле усилилась.
– Вы говорите по-шведски? – с ужасом спросил Блумквист, как будто способность незнакомца переходить с одного языка на другой подтверждала его дьявольскую сущность.
– Я – полиглот, Микаэль.
– В самом деле?
– Именно. Но наше с вами общение будет происходить за пределами какого-либо языка.
Он развернул черный платок, который держал в правой руке, и выложил на стальную столешницу пару сверкающих металлических предметов.
– Что вы имеете в виду? – не понял Микаэль, который все отчаянней извивался на носилках.
Печь полыхнула огнем. На металлической обшивке Блумквист угадывал искаженное отражение своего лица.
– В языках существует много разных красивых слов, почти для всего в этой жизни, – пояснил незнакомец. – Прежде всего для любви, вы согласны? В молодости вы, конечно, читали Китса и Байрона, которые, как мне кажется, нашли для нее самые лучшие слова. Но боль, Микаэль, она бессловесна. Даже самые великие поэты не в состоянии ее описать. Туда мы с вами и отправимся – в безмолвное…
На заднем сиденье черного «Мерседеса», направлявшегося на север, в сторону Мэрсты, Юрий Богданов показывал Кире фрагменты ролика. Она равнодушно щурила глаза. Вид мучений врага не вызывал у нее никаких эмоций, и это было странно. Иногда по ее лицу пробегало знакомое нетерпеливо-скучающее выражение, и это нравилось Богданову еще меньше.
Он не доверял Галинову и полагал, что тот зашел слишком далеко. Нападение на Блумквиста не сулило ничего хорошего. Слишком много эмоций витало в воздухе, а сдержанное раздражение Киры выглядело угрожающе.
– Тебе плохо? – спросил Богданов.
– И это ты собираешься послать ей? – вместо ответа процедила сквозь зубы Кира.
– Я всего лишь хотел сохранить ссылку. Но, откровенно говоря…
Богданов замялся. Он знал, как Кира отнесется к тому, что он собирается сказать, поэтому избегал смотреть ей в глаза.
– …держись подальше от этого здания, – наконец проговорил он. – Тебе лучше улететь домой, прямо сейчас.
– Я никуда не полечу, пока она не умрет.
– Мне кажется… – начал Богданов и осекся.
…
– Что это? – удивилась Кира.
– Шумовой ящик. Коробка Фарадея. Вставь туда мобильник, нам ни к чему оставлять за собой следы.
Кира посмотрела в окно и сунула телефон в коробочку. Стало тихо. Некоторое время оба смотрели то на водителя, то по сторонам, пока ей наконец не наскучили индустриальные пейзажи Моргонсалы. Они и в самом деле были однообразны, в этом Богданов был с ней согласен.
В Норрвикене сигнал в очках «Гугл-гласс» затух. Саландер выругалась и ударила по рулю. Этого следовало ожидать. Притормозив на стоянке у дороги, с деревянными скамьями, столиками и рощей, она вышла из машины и приготовилась расплатиться за все неудобства, которые причинила Камилле этим летом.
Собственно, эта операция не могла обойтись без команды «Свавельшё». Лисбет понимала, что парни пользуются предоплаченными сим-картами, но не хотела лишать себя надежды окончательно. В очередной раз она проверила их всех – Марко, Юрму, Конни, Крилле и Миро. Безуспешно, хотя взломала всех операторов и получила доступ к сигналам. Саландер была готова сдаться – и тут ей на память пришел Петер Ковик.
Его послужной список впечатлял, даже на фоне парней «Свавельшё». В клубе Ковик имел проблемы с женщинами, спиртным и дисциплиной. Лисбет ни разу не видела его на Страндвеген, зато он был на Фискаргатан в числе мотоциклистов, осаждавших ее квартиру. Поэтому она решила наудачу прощупать и его мобильник – и на этот раз не разочаровалась.
Рано утром Ковик выехал в том же направлении, что и Камилла, но проследовал дальше на север. Сейчас он направлялся в сторону Уппсалы, мимо Стурвреты, Бьёрклинге… Только Лисбет собралась взяться за него всерьез, как раздался звонок.
Увидев на дисплее имя Эрики Бергер из «Миллениума», она решила ответить и поначалу была сильно удивлена. Эрика кричала нечто невразумительное, из чего Лисбет удалось разобрать только одну фразу: «он горит».
– Он горит, горит!
Больше Лисбет ничего не понимала.
– Они хотят затолкать его в огромную печь, – наконец объяснила Эрика Бергер. – Он кричит, а они говорят, они пишут…
– Что такого пишут?
– Что сожгут его живьем, если ты, Лисбет, не придешь в условленное место в лесу, где-то неподалеку от Суннерсты. Но если они обнаружат где-нибудь поблизости полицейских, Микаэль умрет страшной смертью. А потом они займутся другими в твоем и его окружении и не успокоятся, пока ты, так они пишут, им не сдашься. Боже мой, Лисбет, как это ужасно…Его ноги…
– Я найду его, вы слышите? Я обязательно найду его.
– Они велели мне переслать тебе один ролик и мейл, по которому с ними можно связаться.
– Так посылайте.
– Лисбет, что происходит? Ты должна мне все рассказать…
Саландер дала отбой. У нее не было времени успокаивать Эрику. Сейчас ей нужно было вернуться к Петеру Ковику, который продолжал двигаться по Е4 в направлении Тирпа и Йевле, что само по себе выглядело многообещающе.
Но спустя пару минут Саландер снова ударила по рулю и выругалась. В Монкарбу след Петера оборвался. Лисбет посмотрела на проселочную дорогу, да так, что молодой человек на рулем «Рено», только что остановившийся на парковке, в испуге уехал прочь. Сжав челюсти, Лисбет включила ролик Эрики Бергер – и вздрогнула, увидев лицо Микаэля вблизи.
Его выпученные глаза были белыми, словно зрачки растворились в них без остатка. Мышцы лица напряглись, черты исказились до неузнаваемости. Пот тек по подбородку, губам, груди…Скользнув по джинсам, глазок камеры остановился на ногах, на которых были одни только красные носки, потом медленно перешел на кирпичную печь, где гудел огонь. Потом загорелись носки и низ штанины. Не сразу – как будто Микаэль держался до последнего – Лисбет оглушил душераздирающий крик.
Ни один мускул не дрогнул на лице Саландер. Только ногти процарапали на деревянной панели четыре борозды. Лисбет перечитала сообщение, взглянула на мейл – насквозь прошифрованное дерьмо – и переслала все это Чуме вместе с короткими инструкциями, фотографией Петера Ковика и картой трассы Е4 и северного Уппланда.
После чего вытащила ноутбук и оружие, надела очки «Гугл-гласс» и взяла курс на Тирп.
– Ты должна мне все рассказать! – закричала Эрика в трубку.
Но ее услышали только коллеги, собравшиеся в редакции на Гётгатан, и не поняли ничего, кроме того, что начальница не в себе. Софи Мелкер, оказавшаяся ближе всех, поддержала Эрику, чтобы не упала, но та будто ее не заметила.
Собравшись с последними силами, Эрика попыталась сформулировать план действий. Звонить в полицию она не решилась. Злоумышленники ясно предупредили: никакой полиции. Но что в таком случае ей оставалось? Самое худшее Эрика уже видела – Микаэль, ее давняя и самая большая любовь.
Она оказалась не готова к такому повороту событий. Проверила электронный ящик Микаэля, скорее рефлекторно, а потом набрала Лисбет. И все это она сделала прежде, чем успела осознать, что это всего лишь ролик, смонтированная шутка, трюк…Возможно, но голос…Этот крик заглушил в Эрике последние утешительные мысли и заставил наконец осознать главное: произошло то, чего так опасалась Лисбет.
Эрика выругалась, громко и бессвязно, и в этот момент заметила Софи, в объятиях которой каким-то образом оказалась, и вспомнила, что произошло. Она вырвалась из рук Софи и повернулась к коллегам.
– Простите, но мне надо остаться одной.
После чего прошла к себе в кабинет и закрыла дверь.
Ее ошибка могла стоить Микаэлю жизни, чего Эрика точно не пережила бы. Но это не означало, что нужно идти у бандитов на поводу или бездействовать. Она должна была…что, собственно? Прежде всего собраться с мыслями. В конце концов, во всех преступлениях такого рода просматривается один и тот же сценарий.
Злоумышленники боятся вмешательства полиции, но в конце концов всегда оказывается, что полиция была в курсе и управляла процессом со стороны. А значит, нужно звонить Бублански по секретной линии. Поколебавшись еще пару минут, Эрика набрала комиссара, но ответа не дождалась. Она звонила снова и снова и с каждым разом все больше распалялась против Саландер:
– Чертова Лисбет…как ты могла так подставить Микаэля…
Комиссар Бублански долго разговаривал с Катрин Линдос. Потом трубку взял некто Янек Ковальски, якобы как-то связанный с британским посольством. «Этот наведет у нас порядок», – сразу подумал Бублански.
– Есть кое-что, что меня беспокоит, – осторожно начал голос с британским акцентом.
Бублански стал вспоминать правила светской беседы и, не придумав ничего лучшего, в конце концов подчеркнуто сухо произнес:
– Что именно?
– Две совершенно разные истории кое в чем совпадают; возможно, случайно. Блумквист связан с Лисбет Саландер, или как там ее, и с Юханнесом Форселлем.
– И?.. – нетерпеливо спросил комиссар.
– Под конец своего пребывания в Москве, в две тысячи восьмом году, Форселль занимался Александром Залаченко, который переехал в Швецию, так?
– Я полагал, об этом известно только группе СЭПО, которая с ним работала.
– Народ всегда склонен видеть вещи в более таинственном свете, чем на самом деле, комиссар. Но я не об этом. Камилла, другая дочь Залаченко, сохранила самые теплые отношения с одним человеком, некогда близким ее отцу.
– О ком вы?
– О некоем Иване Галинове. По каким-то непонятным нам причинам этот человек остается верен дружбе с Залаченко и после его смерти. Он воюет с его врагами и затыкает рты людям, располагающим провокационной информацией. Этот человек беспощаден и опасен. Сейчас он в Швециии и замешан в похищении Блумквиста. Мы крайне заинтересованы в его поимке, поэтому предлагаем вам помощь. Тем более что у господина министра обороны на этот счет свои планы, которых я, мягко говоря, не одобряю.
– Не понимаю.
– Поймете в свое время, об этом не беспокойтесь. Мы перешлем вам материалы и фотографии Галинова, к сожалению, не совсем свежие. До связи, комиссар.
«До связи», – пробурчал Бублански, когда его собеседник уже повесил трубку. Нечасто комиссару предлагали помощь чиновники такого ранга. Комиссар хотел было рассказать об этом разговоре Соне Мудиг, когда телефон зазвонил снова. На сей раз это была Эрика Бергер.
Катрин сидела в коричневом кресле в гостиной Ковальски в компании Юханесса Форселля и его жены Ребеки и пыталась сосредоточиться. Последнее давалось непросто, Катрин все время думала о Микаэле. Но ей одолжили диктофон – мобильник пришлось отложить, – и постепенно Катрин поверила, что в конце концов все образуется, и втянулась в работу.
– Итак, больше вы не могли сделать ни шагу? – спросила она.
– Нет, – ответил Форселль. – Сразу стало темно и страшно холодно. Я мерз и теперь надеялся только на то, что остальное пройдет для меня незаметно. Что я погружусь в последнее забытье, когда запас тепла в теле окончательно иссякнет, и там все мы встретимся снова. Но в этот момент я услышал вой, поднял глаза и поначалу ничего не увидел. Потом из метели вышел Нима Рита, и у него было две головы и четыре руки, как у какого-нибудь индийского бога.
– Что вы имеете в виду?
– Таким я его увидел. На самом деле Нима кого-то тащил на себе, просто я не сразу это понял. Еще позже разглядел, кого именно. Я слишком обессилел, поэтому не мог больше ни думать, ни надеяться, ни бояться. Я не чувствовал ничего, даже желания быть спасенным. А когда пришел в себя, рядом лежала женщина с вытянутыми вперед руками, как будто хотела меня обнять. И бормотала что-то о своей дочери.
– Что же она говорила?
– Этого я не слышал. Помню только, как она смотрела на меня с отчаянием и удивлением. Мы с ней узнали друг друга. Это была Клара. Я похлопал ее по голове и плечам и подумал о том, что Клара никогда больше не будет красивой. Ее красоту уничтожил мороз, мой ледоруб оставил на ее губах раны…Наверное, я ей что-то сказал. Может быть, она даже ответила, я не помню. Сквозь вой ветра я слышал, как над нами о чем-то спорили Нима и Сванте. Они кричали и налетали друг на друга, как два петуха. Это смотрелось странно. То, что я слышал из их перебранки, и вовсе казалось абсурдным, и я решил, что чего-то не понял. Это были английские слова
Микаэль не был на Эвересте и никогда не желал себе смерти, как Форселль. Он не знал даже по-настоящему глубокого жизненного кризиса. Но сейчас, лежа на носилках с обожженными ногами, хотел одного – забыться и исчезнуть. Для него не существовало ничего, кроме боли, заглушившей все, в том числе его собственный голос. Микаэль только корчился и мычал, между тем как самое страшное было впереди.
Когда мужчина в белом костюме, назвавшийся Иваном, взял со стола скальпель и сделал надрез на обожженном теле, Блумквист все-таки закричал и продолжал кричать, потеряв сознание. Он не сразу воспринимал происходящее. Где-то по ту сторону забытья послышались шаги – на этот раз осторожный цокот каблуков, и над Блумквистом нависло женское лицо неземной красоты, окруженное рыжими волосами. Ее ласковая улыбка повергла Блумквиста в ужас.
– Ты… – пробормотал он.
– Я, – сказала она. – Здравствуй.
Камилла провела рукой по его волосам.
Микаэль не ответил, хотя мысли в голове оживились, как будто он собирался сказать ей нечто важное.
– Лисбет так переживает за тебя, – продолжала Камилла, – и не напрасно. Время идет, Микаэль. Часы тикают – тик-так…Хотя для тебя не существует времени, верно? И все-таки я скажу тебе, что сейчас двенадцатый час, и Лисбет скоро объявится – если, конечно, захочет помочь тебе. Но пока она молчит.
Камилла снова улыбнулась.
– Так ли сильно она тебя любит, Микаэль? Что, если она всего лишь ревнует тебя к другим женщинам? К Эрике и этой твоей…Катрин.
Микаэль задрожал:
– Что вы с ней сделали?
– Ничего, дорогой, пока ничего…Но Лисбет предпочтет видеть тебя мертвым, нежели на нашей стороне. Она пожертвовала тобой, как многими другими.
Блумквист хотел возразить ей. Он закрыл глаза, подыскивая аргументы, но не нашел ничего, кроме боли.
– Это вы пожертвовали мной, – простонал он.
– Мы? Нет, Микаэль, нет…Лисбет получила наше приглашение и не приняла его. Собственно, я ничего не имею против такого поворота событий. Пусть узнает, каково это, потерять близкого человека. Разве ты не был близок ей одно время?
Она еще раз погладила его по голове, и тут Микаэль усмотрел в ней нечто такое, что его удивило, несмотря ни на что. А именно, бешеную искорку в глазах, придававшую Камилле неожиданное сходство с Лисбет.
– Мать и Хольгер… – превозмогая боль, Блумквист выдавливал из себя каждое слово, – вот кто действительно был близок Лисбет…Их обоих она уже…потеряла.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Что Лисбет уже знает, каково это, терять близких. А вот ты, Камилла…
– Что я?
– …ты потеряла нечто большее.
– Что же это?
Блумквист напрягся и буквально выплюнул из себя следующую фразу:
– Часть самой себя.
– Как это?
Камилла театрально округлила глаза, но под притворным ужасом чувствовался настоящий, смешанный с не менее настоящим гневом.
– Ты потеряла отца и мать.
– Я потеряла их, – согласилась Камилла.
– Мать, которая не желала видеть, как ты страдаешь, и отца, который…пользовался тобой…ты знаешь, в каком смысле.
– О чем ты, черт тебя дери?
Блумквист прищурился в отчаянной попытке сфокусировать взгляд.
– Потому что самой большой их жертвой была ты, Камилла. Все они обманывали тебя.
Камилла схватила его за горло:
– Это Лисбет тебе наговорила, да?
Он чуть не задохнулся, и не только из-за ее руки. Казалось, огонь подошел ближе, и Микаэль понял, что допустил ошибку. Он хотел пробудить в Камилле способность думать своей головой, но в итоге привел ее в бешенство.
– Отвечай! – закричала она.
– Лисбет говорила, что…
Блумквист тяжело дышал.
– Что?
– Что она не понимала, зачем Зала ходит к тебе по ночам…Она была слишком сосредоточена на проблемах матери, между тем как…она должна была понять…
Камилла ослабила хватку и пнула носилки так, что ноги Микаэля оказались у самого края печи.
– Это она тебе наговорила?
Кровь бешено колотила в виски.
– Она…не понимала.
– Чушь.
– Нет, нет…
– Она всегда все понимала, это было ясно.
– Успокойся, Кира, – послышался голос Ивана.
– Нет! – закричала Камилла. – Почему я должна спокойно слушать эту чушь?
– Она не знала, – повторил Микаэль.
– Она… – теперь задыхалась и Камилла, – она…Да знаешь ли ты, что было на самом деле? Хочешь знать, да? Это Зала сделал из меня женщину…так он это называл.
Камилла поджала губы, как будто подыскивала слова.
– Он сделал из меня женщину, как я сейчас сделаю из тебя мужчину.
Она наклонилась к его лицу. Взгляд Камиллы оставался таким же безумным, но что-то изменилось. Во всяком случае, Блумквист почувствовал ее ранимость и даже вообразил, что между ними возникло нечто вроде понимания. Что Камилла узнала себя в его отчаянном положении…Похоже, он просто обманывал себя, потому что она развернулась и пошла прочь, бросив в сторону несколько русских фраз, прозвучавших как приказание.
А Микаэль остался наедине с человеком по имени Иван, который заметно напрягался, стараясь выглядеть невозмутимым, и избегал смотреть на огонь.
Разглядев в снежном тумане силуэты людей, Клара упала и покатилась по склону. Там лежал еще один человек, которого она поначалу приняла за мертвого и который оказался живым, пошевелился, взглянул на нее и тряхнул головой. Он был в кислородной маске. Клара не видела, кто он. Человек похлопал ее по плечу, снял кислородную маску и улыбнулся одними глазами. Клара улыбнулась в ответ, как могла. Над ними о чем-то спорили два мужских голоса, Клара услышала их не сразу.
Речь как будто шла о том, чтобы Юханнес – или же Юханнесом назвался тот, кто это говорил? – кое-что должен сделать для Нимы. Построить дом, позаботиться о Луне. Тогда Клара и подумать не могла, что разговор шел, в сущности, о ней.
Она вообще ничего не чувствовала, кроме боли. Лежала на снегу и не могла подняться. Тогда Клара стала молить Бога, чтобы Нима еще раз помог ей встать на ноги. И Нима действительно наклонился, и в тот момент Кларе показалось, что весь мир наклонился к ней. Она уже поверила, что спасена, что увидит дочь, но Нима поднял не ее, а другого человека.
Поначалу Клара приняла это как должное – просто Нима решил поднять его первым. Она задрала голову и увидела, что этот человек повис на Ниме, как только что висела она сама. Тогда Клара перевела глаза на другого мужчину, который только что так отчаянно спорил с Нимой, ожидая, что ее возьмет он. Но мужчина медлил, и в ее душе разверзлась пропасть. А потом все трое удалились, и стало совсем тихо.
– Эй! – закричала Клара. – Пожалуйста, не бросайте меня здесь!
Но они ушли и даже не оглянулись. Некоторое время Клара смотрела в их исчезающие в метели спины, а потом до нее донесся скрип снега, и она поняла все. Сначала Клара кричала, а потом молча заплакала, потому что на большее не осталось сил.
Юрий Богданов с Кирой сидели в небольшой новой пристройке. Кира в кожаном кресле пила дорогое белое бургундское, привезенное сюда специально для нее. Богданов возле компьютера просматривал материалы камер слежения. Не только той, в объективе которой было искаженное лицо Блумквиста, но и другой, чей глазок обозревал равнинный пейзаж снаружи.
Когда-то здесь был стекольный завод, на котором делали уникальные вазы и бокалы. Потом все это пошло прахом, пока несколько лет назад Кира не приобрела помещение в собственность. Здание стояло на краю леса. От ближайшего населенного пункта его отделяло немалое расстояние. В окна, несмотря на их внушительные размеры, ничего не было видно. Богданов с маниакальной тщательностью проверял всех подключенных к операции людей.
Обеспечивать секретность было обязанностью Юрия, с которой он справлялся блестяще. Его смущало другое. Богданов постоянно думал об Осе и обо всем том, что о ней слышал. Говорили, она проникла во внутреннюю сеть АНБ, где читала материалы, к которым не допускали даже президентов. Ей удавалось невозможное, она была легендой своего мира, в то время как Кира…Да что Кира…
Юрий скосил глаза на красавицу в кресле, которой был обязан всем. Кира подняла его из грязи, сделала богатым. И за это Юрий был ей, конечно, благодарен. Но временами в ее присутствии чувствовал в теле непонятную тяжесть, которая могла означать только одно – усталость.
Ему до смерти надоела ее беспощадность, злоба и ненасытная жажда мести. Плохо осознавая, что делает, Богданов кликнул на электронный адрес, который ему недавно удалось заполучить, и на несколько минут выпал из реальности. После чего написал GPS-координаты и подумал о том, что, если они не смогут найти Осу, она прилетит сюда сама.
Уже на другой стоянке, неподалеку от Экесты, где Лисбет устроилась с ноутбуком, на обочине дороги остановился черный «Вольво V90». Лисбет вздрогнула и схватилась за пистолет под курткой. Но это оказалась всего лишь немолодая пара с мальчиком, которому приспичило сходить по-маленькому.
Лисбет отвела глаза. В этот момент поступило сообщение от Чумы, и…нет, это был далеко не прорыв, всего лишь новое направление – на восток.
Произошло то, на что она так рассчитывала. Чертов пьянчужка Петер Ковик из «Свавельшё» засветился в камере наблюдения на бензозаправке на Индустригатан в Рокнё, к северу от Тирпа, в 03.37 ночи. Он выглядел довольно потрепанным. Во фрагменте, который прислал Чума, Петер снял шлем, глотнул из серебристо-серой бутылки и вылил оставшееся на волосы и лицо. Похоже, он только что проснулся или таким образом лечился от похмелья.
«
«
«
«
Это означало, что пьянчужка мог податься куда угодно – дальше, в глубь Норрланда, или повернуть к берегу. Лисбет захотелось кричать. Она по-прежнему не имела ни малейшего представления о том, где находится Микаэль. Оставалось одно: идти на контакт с бандитами, что означало опять же искать дорогу.
В этот момент Лисбет обнаружила в почте еще одно письмо, которое показалось ей любопытным. Весь текст – два ряда цифр и букв – поначалу не вызвал у нее ничего, кроме недоумения. Лишь потом Лисбет разглядела в нем координаты GPS, указывающие на некий объект в приходе Моргонсала, в Уппланде.
Что это значило? Раньше они хотели встретиться с ней где-то возле Суннерсты и там точно не поленились бы расписать во всех подробностях, как ей нужно себя вести. Но к этому адресу не прилагалось никаких инструкций, ни единого слова, кроме указания на конкретный объект, который располагался…Лисбет пригляделась…где-то на равнине, возле леса.
Моргонсала – небольшой приход к северо-востоку от Тирпа. Население – шестьдесят восемь жителей. Разумеется, там имелись церковь и пара памятников архитектуры. Были и заброшенные производственные помещения семидесятых-восьмидесятых годов постройки, когда в этой местности работало много промышленных предприятий.
Лисбет надела очки «Гугл-гласс» и погрузилась в картинки. Координаты указывали на вытянутое четырехугольное здание на отшибе. Чем не прибежище для преступников? С другой стороны, оно ничем не отличалось от сотен других заброшенных строений, разбросанных по всей Швеции. Разве тем, что на него указывали в «Гугл-земле» GPS-координаты, переданные в письме. А значит, с той же вероятностью оно могло быть и ловушкой.
Саландер взглянула на карту. Рокнё, где Петер Ковик останавливался и обливал себя водой из бутылки, располагалось по дороге в Моргонсалу. Неужели у Камиллы утечка? Похоже, команде «Свавельшё» не слишком по нраву это задание. Идти против таких персон, как Микаэль Блумквист, рискованно. Но почему именно Лисбет? Что они хотят получить взамен?
Кое-что не стыковалось, и Саландер решилась на разведку боем.
«
«
Она отправила ему координаты GPS:
«
«
«
«
«
Саландер оседлала «Кавасаки» и взяла курс на Моргонсалу.
Спустя несколько минут погода переменилась. Небо нахмурилось, задул ветер. Лисбет так крепко вцепилась в руль, что под перчатками побелели пальцы.
Иван Галинов смотрел на журналиста на носилках. Боец…Давно он не встречал такой стойкости. Только вот что толку? Времени ждать больше не оставалось. По-видимому, его придется убить, причем совершенно ни за что. Этот человек будет принесен в жертву прошлому. Или огню, можно сказать и так.
Когда двенадцатилетняя дочь Залаченко метнула в отца «коктейль Молотова», коллеги из ГРУ ликовали. Но Галинов воздерживался от эмоций, просто пообещал себе, что когда-нибудь доберется до этой девочки. За несколько лет до того он, как никто другой, был шокирован изменой Залаченко, которого считал другом и ментором. Но в отличие от многих других сразу понял, что с Залой не все так просто, и не порвал с ним.
Все оставалось как прежде, или почти так. Они тайно встречались, обменивались информацией, а потом вместе создали свой синдикат. И никто, включая родного отца, не был так близок Галинову, как Залаченко. Поэтому Иван чтил его память, несмотря на все злодеяния Залы, и даже самое ужасное из них, не укладывающееся в рамки никакой человеческой морали. Но не это привело Галинова в Моргонсалу.
Ради Киры он был готов на все. Галинов видел в ней одновременно и себя, и Залаченко, и изменника, и жертву измены, и истязуемого, и палача. И никогда еще он не был в таком смятении, как после этого разговора с Блумквистом.
Галинов выпрямился. Время перевалило за полдень, и бессонная ночь давала о себе знать. Самое время было поставить в этом деле точку, чего Иван не любил, в отличие от Киры и Залы. Но работа есть работа.
– Сейчас мы закончим, Микаэль. Не бойся, ты ничего не заметишь.
Блумквист молчал, сжав челюсти. Носилки, на которых от лежал, стали мокрыми от пота. В ногах, сожженных и изрезанных ремнями, гудело жерло печи.
Галинову нетрудно было представить себя на месте журналиста. В свое время он тоже прошел через пытки и уже не чаял остаться в живых. Лучшим утешением в такой ситуации было осознание того, что любая боль имеет границы, ту критическую точку, в которой тело становится нечувствительным. Вероятно, это можно считать полезным эволюционным приобретением. Какой смысл человеку страдать, когда всякая надежда потеряна?
– Ты готов? – спросил Галинов.
– Я…я…
Это было все, что мог выговорить Блумквист.
Носилки стояли на рельсах. Иван проверил механизм, подергав туда-сюда, утер пот, мельком взглянул на свое отражение в металлической обшивке печи и сосредоточился перед последним рывком.
Микаэль понимал: нужно что-то делать. Но силы иссякли, а нахлынувшие потоком воспоминания заглушили мысли. Блумквист увидел свою дочь и родителей, Лисбет и Эрику – и всего этого оказалось слишком много. Спина взмокла, он почувствовал дрожь в ногах. Микаэль стал искать глазами Ивана, но вокруг стоял сплошной туман. Где-то наверху замерцал глазок прожектора и потух. Блумквист не мог поручиться за то, что это не было его галлюцинацией.
Некоторое время он думал, что сгустившийся вокруг мрак – следствие неосознанного ужаса смерти, но потом понял, что это не так. Нечто происходило в действительности. Блумквист слышал шаги, и разговоры, и то, как Иван спросил по-шведски:
– Черт возьми, в чем дело?
Ему ответили несколько возбужденных голосов. Что случилось? Микаэль ничего не понимал. Кроме того, что в зале началась паника и вырубилось электричество. Все погасло, кроме огня в печи, пылавшего с прежней угрожающей интенсивностью. А значит, от мучительной смерти Блумквиста по-прежнему отделял один толчок.
С другой стороны, суматоха могла означать надежду. В просвете мелькали странные тени. Что, если это полиция? Дать им знать, крикнуть, что они окружены? Бесполезно, Иван отправит его в печь гораздо раньше. Горло сдавило. С трудом глотая воздух, Блумквист посмотрел на свои ноги.
На них появились новые ремни. Старые сгорели, сплавились с его собственной кожей и торчали клочьями. Микаэль дернулся – икры обожгла боль. Он прикрыл глаза и выдавил сквозь зубы невесть откуда пришедшую фразу:
– Боже мой…потолок обваливается.
Когда человек по имени Иван поднял глаза, Микаэль сделал вдох и рванул ноги из ремней, издав нечеловеческий крик. Потом пнул Ивана в живот и снова провалился в темноту. Последним, что уловило его угасающее сознание, был голос, который четко произнес по-шведски:
– Пристрели его.
На следующий день по дороге в лагерь эти слова снова дошли до него, пробившись сквозь ураганный ветер, и Форселль понял, что отныне обречен слышать их до конца жизни. Это было больше, чем он мог вынести. Тем не менее Юханнес продолжал идти. В нем проснулась опьяняющая жизненная сила, внушившая, что он непременно выкарабкается и в конце концов окажется в объятиях Ребеки. Она-то, эта сила, и позволила ему вынести страшный груз вины. Юханнес хотел жить, и поэтому был благодарен не только Ниме, но и Сванте.
Сванте. Без него Юханнес пропал бы там, наверху. Но сейчас он избегал смотреть ему в глаза и все чаще оглядывался на Ниму Риту. Хотя как раз в этом Форселль не был одинок. Все внимание Сванте тоже было устремлено на Ниму Риту.
Шерпа совсем изнемог. Но отправиться на вертолете в больницу категорически отказался, словно ему претила сама мысль принять помощь Юханнеса и Сванте. Это не могло не беспокоить их обоих. Что расскажет он людям, когда оправится? Похоже, Сванте этот вопрос мучил больше, чем Юханнеса. Напряжение росло, и в конце концов Форселль решил отпустить ситуацию. Пусть все идет как идет.
Но по мере приближения к лагерю радость спасения сменялась усталостью и апатией. И в долгожданный момент встречи с Ребекой Юханнес не почувствовал ничего, кроме невыносимой тяжести в груди.
Он почти не ел и не пил. Сразу лег спать и отключился на четырнадцать часов. А когда проснулся – сновно пепел покрыл головокружительный горный ландшафт. Ни в чем Форселль не находил утешения, даже в улыбке Беки. Жизнь для него угасла. Все, кроме одной-единственной мысли, которая отныне заполняла его целиком: он должен обо всем рассказать. Но Форселль все откладывал и откладывал, и не только из-за Сванте, не спускавшего с него настороженных глаз. Все говорили, что карьера Нимы как проводника закончена. Рассказать о том, что он бросил в горах женщину, означало забить последний гвоздь в крышку его гроба.
Последнее представлялось бессмысленным и несправедливым, ведь Нима спас столько жизней. Тем не менее Форселль так и сделал бы, если б на пути вниз из лагеря к нему не подошел Сванте.
Это случилось недалеко от ущелья, на дне которого бурлила горная река, где-то на высоте Намче-Базара. Ребека ушла вперед и занималась Шарлоттой Рихтер и ее обмороженными ногами. Сванте положил руку на плечо Юханнеса.
– Мы должны молчать, это ты, надеюсь, понимаешь?
– Мне жаль, Сванте, – ответил Юханнес, – но я собираюсь обо всем рассказать.
– Понимаю, друг, но мы оказались в капкане.
И дальше Сванте объяснил ему, что теперь, из-за гибели Виктора Гранкина, на них ополчились еще и русские. Юханнес обещал подождать.
Возможно, он просто ухватился за слова Сванте Линдберга, как утопающий за соломинку, чтобы заглушить в себе голос совести.
С географией все оказалось не так просто. Координаты указывали на реально существующий объект, но Лисбет не решилась ехать по главной дороге. Вместо этого она долго петляла лесными тропками, пока не вырулила к заброшенному заводу и не затаилась в кустах черники за большой елью.
Поначалу Саландер не наблюдала никаких признаков жизни и уже подумала, что кто-то просто-напросто хотел заманить ее в ловушку. Вытянутое здание из кирпича и бетона выглядело как большая конюшня и кое-где начинало разваливаться. Крыша, во всяком случае, явно нуждалась в ремонте. На боковых стенах отслаивалась краска. Ни машин, ни мотоциклов с той точки, где находилась Лисбет, не просматривалось.
Только потом Саландер заметила на крыше дымящуюся трубу и сразу дала команду Чуме и Тринити к началу операции.
Незадолго до этого возле здания появилась мужская фигура в черном с длинными волосами. Деталей Лисбет не разбирала, но парень заметно волновался, и этого оказалось для нее достаточно.
Саландер тут же смонтировала IMSI-перехватчик, маленькую мобильную станцию, и снова подняла глаза. Черная фигура все так же нервничала и как будто высматривала что-то или кого-то. Похоже, это были они. Лисбет сфотографировала здание, послала снимок комиссару Бублански по секретной линии вместе с координатами GPS и вышла из убежища.
Она рисковала – на равнине негде было спрятаться. Но Лисбет хотела заглянуть в большие окна на длинной стене дома, достающие почти до земли. Дул ветер, сгущались сумерки. Саландер передвигалась пригнувшись, с оружием наготове, но вскоре попятилась назад. Окна были тонированы, она не видела ничего, хотя стояла совсем близко. Мобильник сигнализировал поступление перехваченного сообщения:
«
Трудно было сразу понять, что это значит, и Лисбет почувствовала, что снова сомневается, как тогда, на Тверском бульваре. Хотя Конни Андерссону, заметившему ее в этот момент через камеру слежения, показалось, что Саландер, как всегда, настроена решительно. Если, конечно, он вообще узнал ее в маленькой фигурке, стремительно удаляющейся в направлении леса.
Юрий Богданов тоже заметил Лисбет на своем мониторе, но в отличие от Конни не поднял тревоги. Саландер скрылась за деревьями, а потом послышался гул мотора, и Юрий увидел мчащийся через равнину мотоцикл.
Это была она, Оса. Раздались выстрелы, стекло разлетелось вдребезги, а Лисбет свернула к зданию. Богданов не стал дожидаться финала – взял со стола ключи от машины и поспешил к двери. Он не желал участвовать в том, что не могло хорошо кончиться, будь то для них или для Саландер. Пора было освободиться от всего этого.
Микаэль открыл глаза. Сквозь туман он разглядел неопрятного парня лет сорока с лишним, с длинными волосами, мощной челюстью и красными глазами. Парень держал пистолет, его руки дрожали.
– Я должен пристрелить его? – переспросил он.
– Пристрели, я сказал, – послышался голос Ивана. – Пора уходить.
Микаэль извивался угрем, будто надеялся отфутболить пули своими обожженными ногами. Но мужчина медлил и морщил лоб – не то целился, не то старался сфокусировать зрение. Микаэль видел, как напряглись мышцы на его руках, и закричал: «Нет, нет…» – когда все заглушил рев мотора. Что-то – не то автомобиль, не то мотоцикл – приближалось к ним на страшной скорости, и длинноволосый отвернулся.
Вокруг развязалась стрельба, похоже, даже из автоматического оружия. Она приближалась – вот единственное, что можно было утверждать наверняка. Послышался звон стекла, и по залу загулял ветер. Из полумрака вылетел мотоцикл, которым управляла худенькая фигурка в черном, судя по всему, женщина. Мотоцикл полетел на длинноволосого и с грохотом врезался в стену.
Стрельба продолжалась. Теперь огонь открыл длинноволосый. И не по Микаэлю, а по худенькой мотоциклистке, которая с быстротой молнии металась из стороны в сторону, благодаря чему, похоже, только и оставалась жива. Послышались нервные шаги, и Блумквист увидел лицо Ивана – не то испуганное, не то предельно сосредоточенное. Потом раздались новые выстрелы и крики. Тело пронзила боль, и Микаэль снова потерял сознание.
Катрин, Ковальски и супруги Форселль перекусили индийскими блюдами, которые заказали с доставкой, и вернулись в гостиную для продолжения беседы. Катрин пыталась сосредоточиться. Она хотела понять, что говорил Форселлю Сванте Линдберг, когда группа спускалась из горного лагеря.
– Я думал, он желает мне добра, – говорил Юханнес. – Сванте положил мне на плечо руку и повторял, что боится за меня. Что на меня слишком много могут повесить и опасность нависла над нами уже теперь.
– Что он имел в виду?
– Якобы в ГРУ догадывались, кто мы, и задавались вопросом, не связано ли наше участие в экспедиции со смертью Виктора Гранкина. «Ты же знаешь, они хотят упечь тебя давно и надолго», – говорил он своим доброжелательным тоном, и это была правда. Для ГРУ я был как бельмо в глазу, и Линдберг не упустил случая напомнить, что на меня имеется компромат.
– Компромат? – переспросила Катрин.
– Да, компромат. Компрометирующая информация.
– На что он намекал?
– На историю со Стеном Антонссоном.
– Министром торговли?
– Именно. К тому времени Антонссон уже развелся, но в начале двухтысячных был влюблен в русскую девушку по имени Алиса. Потерял голову, бедняга. Как-то в Санкт-Петербурге я был в гостях у него в номере. Шампанское лилось рекой. И вот, в самый разгар праздника, Алиса стала задавать Стену разные настораживающие вопросы, и Стен наконец прозрел. Это была не любовь, а обычная «медовая ловушка». Он закричал, прибежали телохранители, и начался бедлам. Кто-то подал бредовую идею, что я должен допросить женщину, и меня пригласили подняться в комнату.
– И что там произошло?
– На Алисе были кружевные трусы, чулочный пояс и тому подобное обмундирование. С ней случилась истерика, и я попытался ее успокоить. И тогда Алиса заныла, что ей нужны деньги. Иначе она выставит Антонссона извращенцем. Меня затащили в постель. При себе у меня была кипа рублей, я отдал ей все. Понимаю, что это не самый изящный выход из ситуации, но другого мне не предоставлялось.
– И вы испугались, что остались снимки? – догадалась Катрин.
– Да, я боялся этого. Но когда Сванте напомнил о том случае, прежде всего подумал о Беке. Какими глазами я смотрел бы на нее после всего этого?
– И вы решили молчать о том, что произошло?
– Я решил ждать и все время оглядывался на Ниму. Поскольку он тоже не спешил обо всем рассказывать, и я все откладывал и откладывал момент истины. Жизнь шла своим чередом, ну а потом возникли другие проблемы.
– Что за проблемы?
– ГРУ прознало, что Юханнес хотел завербовать Гранкина, – ответил за Форселля Ковальски.
– Как они могли об этом узнать?
– От Стана Энгельмана – таково наше мнение, – продолжал Ковальски. – Летом и осенью мы получили убедительные подтверждения того, что он связан с русским преступным синдикатом. Тогда мы стали подозревать, что у Энгельмана в экспедиции был свой человек, который проинформировал его о связях Виктора и Юханнеса. Мы решили, что это был Нима Рита.
– Но ваши подозрения не подтвердились?
– Нет. Тем не менее ГРУ было проинформировано. Мы не думали, что им известно что-то конкретное, но они подали ноту протеста в шведское правительство. Утверждали, будто на Гранкина было оказано давление и он оказался в стрессовой ситуации, что в конце концов стоило ему жизни. Юханнеса выслали из России, как вы знаете.
– То есть причина была в этом?
– Отчасти. В то время Россия выслала много дипломатов. Так печально окончилась для нас эта история.
– Только не для меня, – возразил Форселль. – Я вышел в отставку и почувствовал большое облегчение. Потом влюбился, женился, поставил на ноги отцовскую фирму…жизнь снова заиграла для меня всеми красками.
– Что тоже небезопасно, – вставил Ковальски.
– Циник, – отозвалась Ребека.
– Но это правда. В счастье человек расслабляется.
– И я расслабился, – согласился Юханнес. – Потерял осторожность, перестал замечать очевидное. Поэтому по-прежнему считал Сванте другом и опорой, и даже сделал своим секретарем.
– Вы считаете это ошибкой? – спросила Катрин.
– По меньшей мере, – ответил Юханнес. – Но правда открылась и мне, хотя и не сразу.
– После того как против вас развязали травлю?
– Это тоже, но по большей части после встречи с Янеком.
– Чего хотел от тебя Янек? – спросила Ребека.
– Я хотел рассказать ему о Ниме Рите, – ответил Ковальски.
– То есть?
– Ты знаешь, – продолжал Юханнес, – что я долго поддерживал связь с Нимой. Я помогал ему деньгами и построил дом в Кхумбу. Но настал момент, когда мои заботы перестали что-либо значить. После гибели Луны жизнь Нимы пошла прахом, и он заболел окончательно. Пару раз мне удавалось до него дозвониться, и я не понимал ничего из того, что он говорил. Нима бредил. Все смешалось у него в голове, люди не выдерживали и нескольких минут его общества. Сванте не видел в нем никакой опасности, но осенью семнадцатого года все изменилось. Репортер журнала «Атлантик» Лилиан Хендерсон решила написать книгу о событиях на Эвересте. Эта Лилиан оказалась очень информированной. Она знала не только о романе Виктора и Клары, но и о связи Энгельмана с русским преступным синдикатом. Проверяла даже версию, что это Энгельман хотел убить Клару и Гранкина на Эвересте.
– Боже мой…
– Именно. Она сделала интересное интервью со Станом в Нью-Йорке. Он, разумеется, отвергал все обвинения, и не факт, что Лилиан удалось бы что-нибудь доказать. Тем не менее Энгельман понял, что он в серьезной опасности.
– Что же случилось?
– Лилиан упомянула, что собирается съездить в Непал к Ниме Рите. Тот, как я уже сказал, в общем, не представлял большой угрозы, так как считался невменяемым. Но опытный и информированный репортер, вроде Лилиан, сумел бы извлечь рациональное зерно и из его бреда.
– Что вы имеете в виду под рациональным зерном?
– Именно то, что разглядела Лилиан, – ответил Ковальски.
– И что же это?
– Мы беседовали с одним человеком из посольства в Непале, который читал листовку Нимы в Катманду. И там, среди прочего, усматривалось то, что это Стан поручил шерпе убить «мэмсахиб» в горах. Притом что Нима, конечно, говорил о черном ангеле, который отдавал ему приказания с небес…[39]
Ковальски многозначительно посмотрел на Катрин.
– Я поняла, – отозвалась та. – И вы считаете, что это правда?
– Да, мы так считаем, – подтвердил Ковальски. – Мы полагаем, что Стан мог использовать шерпу в качестве орудия мести.
– Все-таки мне трудно в это поверить.
– А вы представьте себе состояние Энгельмана, когда он узнал о заговоре Виктора и Клары против него.
– И что Нима? Как он на это отреагировал?
– Разумеется, отказался. Вся его жизнь, его работа до сих пор сводились к тому, чтобы спасать людские жизни, а не наоборот. И потом, когда Нима все-таки оказался причастен к ее смерти, он впал в безумие. Собственно, в этом нет ничего удивительного. Он не вынес чувства вины, которое, при его религиозности, приняло параноидальные формы. Когда осенью семнадцатого года в моей жизни объявился Янек, Нима уже предпринимал попытки публичного покаяния. Он хотел повиниться перед всем миром.
– Было похоже на то, – подтвердил Ковальски. – Накануне приезда Лилиан я информировал Юханнеса о том, что Нима в опасности. Угроза исходила от Энгельмана и русских бандитов, которые запросто могли с ним расправиться. И Юханнес тут же предложил спрятать Ниму в надежном месте.
– Что вы и сделали?
– Да.
– Что именно вы сделали?
– Мы проинформировали Класа Берга из МУСТа, вывезли Ниму из Непала на самолете Британского посольства и поместили в клинику «Сёдра Флюгель» в Остравикене, где он, к сожалению…
– Что? – не выдержала Катрин.
– Не получил должной медицинской помощи, и я… – продолжал Юханнес.
– И что вы?
– Я навещал его не так часто, как следовало. И не только по причине своей вечной занятости. Мне было больно видеть Ниму в таком состоянии.
– То есть вы как ни в чем не бывало продолжали вести свою счастливую жизнь?
– Продолжал, но это продлилось недолго, ведь так?
Лисбет Саландер пригнулась и направила мотоцикл в огромное тонированное окно и на человека в кожаном жилете с пистолетом в руке. Мотоцикл влетел в стену, и Лисбет приземлилась на железную балку на полу. Вскочив, она укрылась за колонной и оглядела помещение. Взгляд отмечал нужные детали – количество людей, вооружение, расстояние, препятствия…В стороне горела печь, знакомая ей по ролику.
Там же стоял мужчина в белом костюме и прижимал тряпку к лицу Микаэля. Лисбет метнулась в его сторону, прежде чем сообразила, что делает. Пуля чиркнула по шлему. Еще несколько просвистели мимо. Лисбет начала отстреливаться. Мужчина в белом пригнулся, другой упал. Это было кое-что, но Саландер все еще действовала, не имея никакой стратегии.
Мужчина в белом схватился за носилки, намереваясь отправить Микаэля в печь, и Лисбет снова открыла стрельбу, но промахнулась, бросилась на него, и оба повалились на пол. Завязалась короткая борьба. Лисбет стукнула противника на голове и сломала ему нос. Вскочила на ноги, подстрелила еще одного пугливого типа и расстегнула ремни на руках Микаэля.
Она полагала, что это нужно сделать в первую очередь. Носилки с Блумквистом стояли на рельсах, и одного толчка было достаточно, чтобы отправить их в огонь. Но Лисбет отвлеклась и поняла свою ошибку, лишь получив удар в спину. Предплечье обожгла боль – пуля. Саландер упала вперед головой и не успела отвести чью-то ногу, которая выбила из ее руки оружие. Это была катастрофа, не иначе. Саландер угодила в окружение, не успев выпрямиться. Она не сомневалась, что ее сразу пристрелят, но враги медлили. Лисбет чувствовала их смятение. Похоже, они ждали приказа. Это ведь за ней они охотились все это время.
Саландер оглядывала помещение в поисках пути к отступлению. Двое мужчин лежали без движения, еще один был ранен, но держался на ногах. Против нее было трое, и вряд ли она могла рассчитывать на помощь Микаэля. Он был оглушен, а его ноги…
Лисбет повернулась к бандитам. Она узнала Юрму и Крилле из клуба «Свавельшё». Петер Ковик был ранен и, похоже, собирался сесть на пол. Слабое звено, да и Крилле уже не в той форме, что раньше. Похоже, это на него она наехала, после того как пробила стекло.
В стороне была синяя дверь, за которой наверняка поджидали другие. Сзади послышался стон – это оказался мужчина в белом, которого Лисбет стукнула по голове. Галинов, похоже. И он тоже все еще не был обезврежен. Кровь из раны на руке била фонтаном, и Лисбет почувствовала, что обессилела. Одно неосторожное движение, и они ее пристрелят. Но сдаваться она не собиралась. Мысли метались в голове. Есть ли здесь какая-нибудь техника? Разумеется, камера на потолке, компьютер, связь…но что толку? Ей не добраться до всего этого. Не говоря о том, что вырубилось электричество.
Все, что ей оставалось, – выиграть время. Саландер оглянулась на Микаэля. Он был ей нужен, как и любая другая помощь. Лисбет старалась мыслить позитивно. Так или иначе, Микаэль спас ее, пусть даже непреднамеренно. Все остальное – одна сплошная неудача. И началась она на Тверском бульваре, когда Лисбет впервые засомневалась. С тех пор у нее одни проблемы и мучения.
Мысль лихорадочно работала. Лисбет оценивала расстояние до разбитого окна, мотоцикла, железной трубки, больше похожей на шест, – инструмента стеклодувов. Понтелло, кажется, так это называется. Планы один за другим возникали и отвергались в ее голове. Лисбет сосредоточилась – и в этот момент ее посетило странное предчувствие. Она оглянулась на синюю дверь, откуда показалась до боли знакомая фигура. Приближались шаги, – гулкий стук каблуков, одновременно неуверенный и торжествующий. Нависла тишина, а потом голос за спиной произнес по-русски:
– Боже мой, Кира, ты еще здесь?
Нима Рита сидел на земле неподалеку от реки Багмати, где кремируют мертвых, и потел под своим голубым пуховиком, – тем самым, в котором в последний раз видел Луну в ущелье на Чо-Ойи. Она и сейчас была у него перед глазами – лежала спиной кверху, с раскинутыми по сторонам руками. Как будто летела по небу и кричала: «Пожалуйста, не оставляйте меня…»
Совсем как мэмсахиб, и такая же одинокая и отчаявшаяся. Думать об этом было невозможно, поэтому Нима вылил в себя остатки пива. Оно не то чтобы заглушало голоса, – против них не существовало средства, – но делало мир милосерднее. Так или иначе, все вокруг звучало их неизменным аккомпанементом.
Нима огляделся. У него оставалось три бутылки, и это было хорошо. Сейчас он все выпьет, а потом вернется в больницу, на встречу с журналисткой Лилиан Хендерсон, которая специально ради него прилетела из Америки. Она задумала большое дело. В кои веки нашелся кто-то, кому понадобился Нима Рита и его истории. Он не верил своему счастью и в глубине души все еще боялся, что Лилиан Хендерсон отвернется от него, как другие.
Никто не хотел слышать Ниму, это было его проклятие. Его слова витали в воздухе, как пепел над рекой Багмати. Люди избегали его, как прокаженного. Но Нима молил горных богов, чтобы Лилиан его поняла. Он знал, что ей сказать.
Нима собирался признаться журналистке, что совершил ошибку. Мэмсахиб не была плохим человеком. Плохими были те, кто внушил Ниме это, – сахиб Энгельман и сахиб Линдберг. Это они обманули его, а ее убили. Они нашептывали Ниме в ухо ужасные слова. Это они злодеи, не она. Вот что Нима собирался объяснить американской журналистке и все думал о том, получится ли. Он ведь был болен и сам знал это.
Все смешалось в голове Нимы. Теперь ему казалось, что он бросил умирать в снегу не только мэмсахиб, но и Луну. Поэтому теперь шерпа одинаково любил и оплакивал их обеих, и это делало его горе не в два даже, а в сотни раз сильней. Нима понимал, что должен набраться храбрости и попробовать забыть про голоса. Иначе журналистка Лилиан может испугаться, как другие. И Нима пил пиво, методично и быстро, словно не получал от него никакого удовольствия. Вокруг было много людей, тем не менее Нима расслышал шаги за спиной. Двое мужчин, старый и помоложе, подошли совсем близко и заговорили с Нимой по-английски:
– Мы здесь, чтобы помочь тебе.
– Я спешу, – отвечал Нима. – Я должен рассказать журналистке про мэмсахиб.
– Успеешь, – сказали они.
Что произошло дальше, Нима помнил плохо. Но каким-то образом он оказался в автомобиле, который направлялся в аэропорт. С журналисткой Лилиан Хендерсон они так и не встретились. Нима вообще ничего не понимал и напрасно досаждал богам своими молитвами.
Уже тогда с ним все было кончено.
Катрин наклонилась и заглянула Юханнесу Форселлю в глаза.
– Если Нима Рита хотел поговорить с журналистами, почему ему не предоставили такой возможности?
– Его признали невменяемым.
– Вы говорили, что в больнице его не лечили, что бóльшую часть времени он сидел взаперти. Почему вы не помогли ему?
Юханнес Форселль опустил глаза. Его губы дрожали.
– Потому что…
– …потому что вы этого не хотели, – оборвала его Катрин. – Он ведь мог помешать вашему счастью, так?
Это прозвучало резче, чем она думала.
– Боже мой, – поспешил вмешаться Янек. – Будьте милосердны, Юханнес далеко не главный злодей в этой истории. А его счастье, как сам он только что заметил, длилось совсем недолго.
– Простите, – опомнилась Катрин. – Продолжайте, прошу вас.
– Вам не за что извиняться, – успокоил ее Юханнес. – Вы тысячу раз правы. Я вел себя как трус. Поставил на Ниме крест, потому что мне и без него хватало проблем.
– Вы имеете в виду эту волну ненависти? – спросила Катрин.
– Нет, эту кампанию я по большому счету никогда не воспринимал всерьез. Я видел в ней то, чем она, по сути, и была, – блеф, не более. Нет, катастрофа разразилась в августе.
– И что случилось?
– Однажды ко мне в кабинет в департаменте вошел Сванте. Нима вот уже несколько дней как пропал из «Сёдра Флюгеля». Мне это было известно, и я страшно беспокоился. По лицу Сванте я понял, что ему тоже не по себе. Ты догадываешься, Ребека, что до того момента я ничего не говорил ему об исчезновении шерпы, так мне велел Янек и его группа. Но тут я не выдержал. Я ведь и тогда знал о том, как Сванте может манипулировать людьми. И все-таки до сих пор он оставался для меня тем, на кого я мог положиться в трудную минуту. Так оно было и на Эвересте. Поэтому я выложил ему все, это получилось само собой.
– Как он отреагировал?
– Спокойно. Удивился, конечно, но не сказать даже чтобы встревожился. Просто кивнул и вышел, и я сразу понял, что все образуется. Уже тогда я связался с Класом Бергом, и тот пообещал мне отыскать Ниму Риту и вернуть в клинику. Но ничего не происходило. И вот в воскресенье шестнадцатого августа мне позвонил Сванте. Он сидел в машине возле нашего дома в Стоксунде. «Это не телефонный разговор», – сказал он, и я понял, что случилось нечто серьезное. В его машине на всю громкость играла музыка.
– И что он сказал?
– Что нашел Ниму, что тот расклеивал по городу листовки с описанием событий на Эвересте и искал встречи с журналистами. «Мы не можем позволить утечки этой информации, – повторял Сванте, – только не сейчас». Любыми средствами ему нужно было помешать.
– Что ты ответил?
– Я растерялся. Помню только, что Сванте заверил меня, будто уже все устроил и мне не о чем беспокоиться. Мне стало страшно, я потребовал от него объяснений. И тогда Сванте спокойно ответил, что готов объясниться и хочет только напомнить, что мы с ним с одной связке. «Что произошло?» – закричал я. И тогда этот дьявол…
– Что, что он вам рассказал?
– Что отыскал Ниму на Норра Торгет и передал ему бутылку, изготовленную специально для него. Что Нима не узнал Сванте и на следующий день уснул…Да, да, так он и выразился. И добавил, что все выглядит вполне естественно – смерть от передоза. Никто ничего не заподозрит. «Видок у парня еще тот», – усмехнулся он. И тут я сошел с ума. Я кричал, что заявлю на него, что упеку его за решетку до конца жизни. Но Сванте только смотрел на меня и молчал. И тут я все про него понял. В моей голове словно блеснула молния и высветила все…
– Что же такое там высветилось?
– Кто такой Сванте и на что он способен. Я увидел сразу так много, что просто не знал, с чего начать. Первым делом я вспомнил черничный суп на Эвересте.
– Черничный суп? – удивилась Катрин.
– Сванте спонсировал одно предприятие из Даларны, которое производит действительно полезный и вкусный черничный суп. Все мы тут знаем, что черничный суп – нечто исконно шведское, но на Эвересте Сванте так горячо его пропагандировал, что все сразу принялись это есть. И вот у него в машине я вспомнил, как в четвертом лагере, как раз перед восхождением, он раздавал бутылки, которые тащили за нами наверх наши шерпы. Клара и Виктор тоже получили по порции супа, но стали после него какими-то не такими…Вялыми, что ли…Я уже тогда это заметил.
– Неужели он что-то добавил в их бутылки?
– Это то, чего я не смогу доказать и в чем Сванте ни за что не признается. Но я почти уверен, что так оно и было. Возможно, снотворное или что-нибудь в этом роде. Но мне кажется, у Сванте был пособник, Энгельман. Они задумали это вместе, чтобы защитить себя и свой преступный синдикат.
– Но заявить на него вы все-таки не решились? – спросила Катрин.
– Нет, и это было то, что потом меня мучило.
– Сванте вас шантажировал?
– У него были фотографии, на которых я давал деньги любовнице Антонссона, но не только. У Сванте на руках имелись доказательства того, что я посещал проституток, бил женщин…Он собрал целое досье, так он сказал, а я в ответ лишь молча разевал рот. Потому что все эти обвинения – полный бред, я никогда не общался с такого рода женщинами. Но на лице Сванте было ясно написано…знаешь, Бека…
– Что же там такого было написано?
– Что для него не имеет никакого значения то, что это досье сфабриковано от начала и до конца, равно как и то, что мы с ним когда-то были друзьями. Что он пойдет на все, раз уж решил сокрушить меня. Помню, Сванте грозился представить меня соучастником убийства Нимы Риты, если только я решусь воевать с ним. Но я уже был сокрушен, разбит. Вместо того чтобы действовать, я взял отпуск и убежал на Сандён. Остальное вам известно. Не имея силы жить, я решил броситься в море.
– Что за свинья этот Сванте, – прошептала Катрин.
– Чудовищно, – отозвалась Ребека.
– А что с тем досье, оно и в самом деле существует? Или он блефовал?
– К сожалению, досье существует, – ответил Янек. – И все-таки ты должен разбраться с ним, Юханнес. Мы поможем тебе.
Кира поняла, что настал момент, которого она ждала всю взрослую жизнь, – но не чувствовала ничего, кроме разочарования. И даже не потому, что победа досталась ей такой страшной ценой. Триумфа не получилось, он был сведен на нет всей этой грязью, суетой и спешкой. Но главное – сама Лисбет, которая никак не оставляла впечатления поверженной.
Сейчас она лежала на животе – невообразимо грязная и маленькая. Из простреленной руки ключом била кровь. Лисбет приподнялась на локтях, как кошка перед прыжком, и глядела куда-то мимо, в сторону входной двери. Именно это и разозлило Киру – то, что сестра на нее даже не смотрит. Так хотелось закричать: «Я здесь!» – но Кира сдержалась.
– Неужели ты наконец с нами? – спросила она.
Лисбет не отвечала. Ее взгляд блуждал по комнате, останавливаясь то на Микаэле и его обожженных ногах, то на раскаленной печи. Она как будто хотела поймать свое отражение на металлической обшивке, и это придало Кире силы. Похоже, сестра все-таки хоть чуточку, но боялась.
– Ты сгоришь, как Зала, – объявила она.
И тут наконец послышался голос Лисбет:
– Думаешь, тебе от этого полегчает?
– Это не твое дело.
– Знаешь, о чем я жалею, Камилла?
– Мне плевать, о чем ты жалеешь.
– Я жалею, что ничего не видела тогда.
– Хватит болтать.
– Что мы с тобой не были вместе против него.
– Никогда… – начала Камилла и осеклась. Быть может, потому что просто не знала, что сказать, или же понимала, что все, что бы она ни сказала, будет неправильно. Так или иначе, Камилла встряхнулась и закричала на весь зал:
– Прострелите ей ноги и отправьте в печь!
Она волновалась, это было видно.
Но эти идиоты опять опоздали. Стрельба развязалась, когда Лисбет успела откатиться в сторону, а Блумквист – встать на ноги. У Камиллы не осталось времени задумываться, как у него это получилось, потому что в руке Лисбет вдруг оказался железный шест.
Как видно, Микаэль, воспользовавшись суматохой, умудрился расстегнуть ремни на ногах и встать. Он едва держался в вертикальном положении, буквально на одном адреналине. И зачем-то схватил со стола нож.
Лисбет прокатилась по полу в нескольких метрах от него и вскочила на «Кавасаки», не выпуская шест из руки. Пару секунд она использовала мотоцикл в качестве щита от пуль, а затем понеслась на разбитое окно и вылетела на луг. Это было так неожиданно, что бандиты прекратили стрелять. Неужели она сбежала? В это было трудно поверить. Но звук мотора и в самом деле становился все глуше, пока не затих.
Микаэля словно обдало холодным ветром. Он посмотрел на свои ноги, потом на печь. Нож в его руке выглядел игрушкой, что-то вроде деревянного меча, с которым он собирался ринуться в настоящую битву. Блумквист обмяк и рухнул на пол, испытывая чудовищную боль.
Бандиты опешили. Некоторое время Микаэль не слышал ничего, кроме их тяжелого дыхания. А потом застонал его мучитель, Иван. Его лицо было залито кровью, белый костюм покрыт слоем пепла. Иван пробормотал, что пора убираться. Камилла взглянула на него и сделала неопределенное движение головой. Похоже, она была шокирована не меньше остальных и с досады пнула лежавшего на полу бандита. Она что-то шептала одними губами, возможно, проклятия. Потом кто-то в зале не то позвал, не то просто упомянул Богданова.
Но в этот момент до Блумквиста донесся еще один звук – приближающегося мотора. Это могла быть только Лисбет. Что она задумала? Похоже, снова штурмовала здание, но на этот раз двигалась не так стремительно и не к тому окну, которое уже пробила. Лисбет неслась в сторону Микаэля и печи. Бандиты открыли огонь, теперь совершенно беспорядочный. Но мотор грохотал все громче, пока не смолк за окном со стороны Блумквиста.
Снова дождем посыпались осколки, а потом показалась Лисбет. Она не держалась за руль, потому что орудовала шестом, которым выбила пистолет из рук оказавшегося поблизости бандита. После чего мотоцикл, встав на дыбы перед носилками Блумквиста, снова въехал в стену. Лисбет перевернулась в воздухе, подхватила оружие с пола и начала отстреливаться.
В воздухе заметались молнии, Микаэль не успевал следить за происходящим. До него доносились выстрелы, крики, удары и хрипы, а когда все стихло, он понял, что должен что-то делать. Что угодно, только не бездействовать.
Блумквист обнаружил, что по-прежнему держит нож, и попытался подняться – безуспешно. Его шатало из стороны в сторону, но он пробовал снова и снова, невзирая на боль. Перед глазами все плыло, сквозь дым и полумрак прорисовывались три фигуры, которые все еще продолжали стоять на ногах – Лисбет, Иван и Камилла.
Оружие было только у Лисбет, но она медлила. На какое-то мгновение группа будто окаменела, даже взгляд Саландер потух. В груди Микаэля зашевелился страх. В этот момент он заметил, что у Лисбет дрожат руки.
Она не могла стрелять. Иван и Камилла вышли каждый из своего угла. Он истекал кровью, она дрожала от гнева. Глаза Камиллы стали безумными. Она пошла прямо на сестру, как будто хотела, чтобы та ее застрелила. Но Лисбет не видела ее – и вдруг повалилась навзничь, ударившись затылком о печь. К ней подскочил Иван. За ним поднялся еще один бандит. Лисбет проиграла во второй раз.
– В те дни меня мучил не только страх, – продолжал Юханнес Форселль. – Я возненавидел себя. Сванте удалось не только загнать меня в угол. То, в чем он угрожал обвинить меня, въелось в мою кровь и плоть. Я чувствовал себя человеком, который не заслуживает того, чтобы жить. Мы говорили о травле, развязанной в СМИ. Я никогда не придавал ей значения. Но после разговора со Сванте в его машине и сам поверил в то, что писали обо мне журналисты. Их обвинения словно прилипли ко мне намертво, и я ничего не мог с этим поделать. На Сандёне я был оглушен, парализован.
– Но я слышала, как ты кричал по телефону, – возразила Ребека. – Похоже, ты все-таки не совсем сдался.
– Все так, я хотел бороться, – согласился Форселль. – Я позвонил Янеку и поставил его в известность насчет Нимы, и потом еще долго сидел с трубкой в руке. Я хотел связаться с премьер-министром или шефом полиции. Так я тогда полагал, по крайней мере. Сванте тоже забеспокоился, когда я взял отпуск, и прибыл на Сандён. Думаю, он все-таки за мной следил.
– Почему вы так думаете? – спросила Катрин.
– Однажды утром, когда Бека ушла в магазин, Линдберг объявился у меня без предупреждения. Мы вышли к морю поговорить; тут-то он и показал мне свое досье.
– И как это выглядело?
– Сплошная липа, разумеется, но очень тщательно сработанная. Фотографии женщин с синяками, показания свидетелей, копии заявлений в полицию, медицинская экспертиза – вся документация. Произведение профессионала, что и говорить. И я подумал о том, что многие примут это за правду, и тогда ничего поправить будет нельзя. Дни напролет я бродил по дому и мучился такими мыслями. И в любом предмете, будь то кухонный нож, окно на втором этаже или розетка, мне виделась угроза. Умереть – вот все, что мне тогда хотелось.
– Не совсем, Юханнес. – Янек улыбнулся. – Ты все-таки сопротивлялся. Позвонил мне и все рассказал.
– Все так, я сделал это.
– О чем рассказал? – оживилась Катрин. – Что Сванте Линдберг отравил Клару и Гранкина?
– Его мотивы были нам понятны с самого начала, – кивнул Юханнес. – Клара и Виктор представляли для него ту же опасность, что и для Стана Энгельмана. Вряд ли Гранкин знал об участии Стана в синдикате, но это не имело никакого значения. Сванте всего лишь выполнял приказания заказчиков. А у бандитов имелись все основания разделаться с Кларой и Гранкиным.
– Я начинаю понимать… – Катрин кивнула.
– Ну, вот и отлично, – похвалил ее Янек. – Тогда вы, конечно, согласитесь, что у Сванте были свои причины бросить Клару умирать в горах. Он сделал это не только потому, что таким образом спасал друга.
– Он хотел заставить ее молчать.
– И то, что Клара воскресла из мертвых, означало, что угроза нависла снова.
– Ужасно.
– Именно так. Но самое неприятное, что мы, увлекшись своей работой, нередко забывали держать Юханнеса в курсе.
– Вы просто бросили его, – сказала Ребека.
– Мы не оказывали ему поддержку, на которую он имел право рассчитывать, и это не дает мне покоя.
– Здесь есть из-за чего беспокоиться, – кивнула Ребека.
– Все верно. Это прискорбно и несправедливо, – согласился Янек. – Надеюсь, вы тоже так считаете, Катрин.
– Что считаю? – не поняла та.
– Что Юханнес все время хотел сделать как лучше.
Катрин не отвечала. Она читала в мобильнике новости.
– Что-нибудь случилось? – спросила ее Ребека.
– В Моргонсале идет спецоперация, которая может быть связана с Микаэлем.
Когда Лисбет ударилась головой о край печи, жар от печи будто пробежал по всему ее телу. Она поняла, что должна собраться, и не только ради себя самой. Но это было как проклятие. Лисбет могла прижечь утюгом живого человека, даже выжечь слово на его груди, а потом как ни в чем не бывало попивать виски. Но застрелить собственную сестру было выше ее сил, даже под угрозой мучительной смерти. И сегодня она убедилась в этом во второй раз.
Пока Лисбет медлила, Камилла посреди развязавшегося вокруг безумия схватила ее за простреленную руку и потащила в печь. Огонь опалил волосы, но Саландер крепко стояла на ногах и видела, как мужчина – кажется, Юрма – направил на нее пушку. Лисбет выстрелила первой и попала ему в грудь. С пола поднимались раненые. Даже Галинов взял оброненный кем-то пистолет. Поэтому Лисбет решила застрелить его следующим – и не успела.
Микаэль рухнул, корчась от боли, но, падая, успел ударить Галинова ножом в плечо. В тот же момент Камилла отступила на шаг и остановила на Лисбет безумный взгляд. Она дрожала всем телом и как будто к чему-то готовилась. Потом ринулась вперед и толкнула Лисбет в огонь. Но та успела отскочить в сторону – и Камилла с разбега полетела в печь. Этот момент решил всё.
Он растянулся – не только само движение, и падение, и отчаянное размахивание руками, но и звук. Стук упавшего тела, и шипение, с которым плавилась кожа и волосы, и крик, тут же поглощенный огнем. Потом тело Камиллы поднялось в пламени и вывалилось из печи. Волосы и блуза еще пылали.
Камилла кричала, отчаянно мотала головой и трясла руками. Саландер спокойно наблюдала за ней со стороны. На какое-то мгновение ей подумалось, что сестре нужно помочь, но в результате Лисбет так и не сдвинулась с места. Потом Камилла вдруг замолчала и застыла на месте, словно насквозь промерзла. Лисбет догадалась, что произошло: сестра увидела свое отражение в металлической обшивке печи.
– Мое лицо… – выдохнула Камилла.
Ее отчаяние ощущалось почти физически. Камилла подняла пистолет Галинова. Лисбет вздрогнула – и сестра упала с простреленной головой. Лисбет не сразу поняла, что стреляла не она, а сама Камилла.
Саландер молчала. Вместе с сестрой у нее на глазах рухнул целый мир, который до сих пор был ее жизнью. Она вспоминала мать и Залу в пылающем «Мерседесе», и только грохот вертолета вернул ее к реальности. Саландер перевела взгляд на Микаэля, лежавшего неподалеку от Камиллы и Галинова.
– Все кончено? – спросил тот.
– Да, – ответила Лисбет.
Снаружи громко переговаривались полицейские.
Янек, Юханнес и Катрин с Ребекой затаив дыхание склонились над мобильниками. Репортер Шведского телевидения объявлял, что Блумквист и Саландер, раненые, выведены из здания. Глаза Катрин наполнились слезами, руки дрожали. Она оглянулась, почувствовав на своем плече чью-то руку.
– Похоже, все налаживается, – раздался над ухом голос Янека.
– Будем на это надеяться, – ответила Катрин.
Она решила было ехать к Микаэлю, но потом подумала о том, что вряд ли сможет помочь ему в этой ситуации. А значит, разумней сосредоточиться на своих делах. Но до того Катрин решила задать Юханнесу еще один вопрос, давно не дававший ей покоя.
– Мне кажется, – начала она, – люди вас поймут. По крайней мере, те, кто того хочет.
– Не думаю, что их будет много… – Ребека покачала головой.
– Пусть будет что будет, – отозвался Юханнес. – Вас куда-нибудь отвезти, Катрин?
– Спасибо, я сама. У меня к вам еще один вопрос, Юханнес.
– Я слушаю.
– Вы сказали, что не так часто навещали Ниму в клинике «Сёдра Флюгель». Но вы ведь бывали там по меньшей мере несколько раз, если заметили, что там с ним плохо обращаются?
– Бывал.
– Почему же вы бездействовали? Почему не позаботились, чтобы его не перевели в другое, лучшее место?
– Я делал все, что было в моих силах. Я кричал, требовал, но этого оказалось недостаточно. Возможно, я слишком быстро сдался, ушел от того, с чем мне не под силу оказалось справиться…
– Как это?
– Люди часто отворачиваются от проблем, решить которые не в их власти.
– Все было так плохо?
– Вы спрашивали меня, часто ли я там бывал. Отвечаю, что да, особенно в течение первого года. Поначалу мне было просто тяжело, потом стало невыносимо. Нима выходил ко мне в серой больничной одежде. Он приближался ко мне, понурив голову и шаркая по полу туфлями, – совсем как заключенный. И дрожал всем телом, когда я обнимал его. Я пытался говорить с ним, задавал вопросы. Нима отвечал на них односложно. Он как будто сдался, и в конце концов это породило во мне страшную злобу.
– На клинику?
– На него.
– Не понимаю.
– Думаю, это связано с чувством вины, которое часто пробуждает в человеке гнев. Потому что Нима был…как часть меня самого. Та самая, которой я заплатил за свое счастье.
– Что вы имеете в виду?
– Неужели вы этого не понимаете? Мою вину перед Нимой ничем не искупить. Я даже не мог поблагодарить его и только мучился воспоминаниями. Я остался жив, потому что умерла Клара, а потом и жена Нимы. Это было больше, чем я мог вынести. Поэтому я просто-напросто перестал ходить в «Сёдра Флюгель». Я отвернулся от Нимы.
Эрика Бергер качала головой. Она и сама не понимала, в чем дело, но что-то во всем этом ей не нравилось. Слова были не те. Нет, Эрика не была фрёкен Совершенство, ни в коей мере. Тем более не любила читать морали. Но в ее текстах была сила и чувства. А это…Самое время было напомнить молодым людям о профессиональной гордости и посоветовать исчезнуть, и как можно скорей.
– Уйдите, – сказала Эрика.
– Конечно, конечно… – Они закивали. – Мы только думали…
– Что вы думали?
– Ничего, забудьте.
Молодые репортеры Стен Астрём и Фредди Веландер вывалились из ее кабинета ошарашенные. Эрика и сама себе удивлялась – с чего бы это? Не иначе, как последствия той ночи в отеле, не ее ночи…этой…Катрин Линдос.
Вот уж кого Эрика не ожидала увидеть в «Миллениуме». Но Катрин представила блестящее журналистское расследование. Еще до того, как оно было опубликовано, министр обороны Юханнес Форселль подал в отставку, а его секретать Сванте Линдберг был задержан по подозрению в убийстве, шантаже и шпионаже. Новая информация просачивалась в прессу день за днем и час за часом, но «Миллениум» оставался вне конкуренции.
«Я оставляю свой пост в правительстве по причинам, которые будут опубликованы в следующем номере журнала “Миллениум”», – заявил Юханнес Форселль в пресс-релизе. И это означало не только фантастический успех, но и крайнюю степень напряженности в коллективе, какую может создать лишь журналистская зависть. Доходило до того, что репортеры, неспособные радоваться победам коллег, поливали грязью тех, кто принес «Миллениуму» небывалый успех. И уж конечно, ворчали в адрес журнала «Гео», опубликовавшего статью о генетической идентификации шерпы Нимы Риты за авторством никому не известной немецкой журналистки Паулины Мюллер.
Что касается Микаэля, собственноручно он не написал ни слова. Бóльшую часть времени Блумквист мучился болями и головокружениями от морфина; он перенес несколько операций. Врачи давали благоприятный прогноз: через полгода ноги должны восстановиться полностью. И это было большое утешение. Но Блумквист стал замкнут и тяжел на подъем. Только обсуждая с Эрикой Бергер ее развод, он снова становился прежним Микаэлем и даже смеялся, когда Эрика говорила, что завела себе любовника, которого тоже зовут Микаэль.
– Что ж, это по-своему удобно.
При этом он не находил в себе силы обсуждать то, что пережил в Моргонсале. Микаэль запер тот ужас у себя внутри, и это беспокоило Эрику. Она решила заявиться к нему домой в надежде хоть немного облегчить эту ношу. Но для начала просмотреть статью о фабриках троллей, которую он выслал ей с такой неохотой.
Эрика надела очки для чтения и приступила к работе. Начало показалось ей многообещающим, но с каждой страницей она все больше понимала нежелание Блумквиста публиковать этот материал. Микаэль запутался. Он хотел сообщить читателю слишком много и сразу. Эрика взяла кофе и пролистала дальше, пока не наткнулась на некоего Владимира Кузнецова. Что за черт?.. Блумквист доказывал, что Кузнецов стоит не только за фрабриками троллей, но и репрессиями в Чечне. До сих пор это, кажется, не было известно.
Эрика вошла в Сеть – так и есть. Интернет-публикации представляли Владимира Кузнецова кем угодно – ресторатором, хоккейным фанатом, специалистом по медвежьим стейкам и прожигателем жизни, – но только не убийцей и дезинформатором, развязавшим, помимо прочего, последний биржевой крах. Между тем из материала Блумквиста следовало, что именно Кузнецов являлся главным стратегом множества всемирных кампаний лжи и ненависти. И это было сенсацией, ни больше ни меньше, вот только…«Черт возьми, Микаэль, – думала Эрика Бергер, – кто же прячет такую информацию на последних страницах статьи, да еще и подает без единого намека на доказательства?»
Тут она заметила активную ссылку на фамилию Кузнецова в статье. Кликнула на нее, вышла на документы на русском языке и позвала редактора Ирину, которая помогала Блумквисту летом. Ирина, коренастая смуглая женщина в роговых очках, смущенно улыбаясь, подошла к Эрике и опустилась на стул рядом. Та не перебивала ее, пока Ирина переводила вслух, а потом коллеги переглянулись и выпалили разом, будто сговорившись:
– Это черт знает что.
Микаэль только что на костылях вернулся в квартиру на Бельмансгатан и почти не воспринимал того, что кричала по телефону Эрика. Во-первых, в голове у него мутилось после морфина. Во-вторых, события в Моргонсале вытеснили из его памяти все остальное.
В больнице он лежал в одной палате с Лисбет. Одно ее присутствие успокаивало Микаэля, так как Саландер оставалась единственным человеком, способным понять, через что он прошел. Блумквист успел к ней привыкнуть, когда она, не попрощавшись и ничего не объяснив, вдруг исчезла.
В больнице поднялся переполох. Доктора и медсестры искали ее повсюду, а потом появились Бублански и Соня Мудиг, еще не оправившиеся от бесконечных допросов. В общем, все было без толку. Лисбет пропала бесследно. Блумквисту хотелось кричать…Ну почему она все время убегала от него? Но случилось то, что случилось. Непредвиденные переживания пришлось компенсировать дополнительными дозами обезболивающих препаратов. Что, разумеется, не отменяло телефонных дискуссий с Катрин по поводу будущей статьи.
Сванте Линдберг, Стан Энгельман и Иван Галинов находились под следствием, и это означало конец клуба «Свавельшё», если не русского преступного синдиката, у которого были слишком могущественные покровители.
Что касается Юханнеса Форселля, он, судя по всему, более или менее успешно справлялся со своими моральными проблемами. Иногда Блумквисту казалось, что Катрин обошлась с ним чересчур мягко. С другой стороны, Форселлю «Миллениум» был обязан последним триумфом, а значит, некоторые послабления были вполне простительны. Тем более с учетом того, через что пришлось пройти Ребеке и детям.
Но главное, Нима Рита был кремирован согласно буддистскому обряду в Тенгбоче. Планировалось провести поминальную молитву, для участия в которой Боб Карсон и Фредрика Нюман уже вылетели в Непал. Все как будто улаживалось, но Блумквиста это не радовало. Он чувствовал себя стоящим на отшибе, особенно теперь, когда Эрика о чем-то разгоряченно говорила по телефону. Что ее так взбудоражило, в конце концов?
– Да кто такой этот Кузнецов?
– Совсем спятил, Блумквист? Ты же сам разоблачил его.
– Как будто нет…
– Чем это они тебя накачали?
– Если и накачали, то совсем немного.
– И потом, что за слог? Это же возмутительно…
– Я предупреждал.
– Тем не менее там ясно говорится, что это Владимир Кузнецов развязал последний биржевой крах. И что он стоит за убийствами в Чечне.
Микаэль ничего не понимал. Он доковылял до компьютера и открыл старую статью.
– Не может быть…
– Тем не менее…
– Похоже, это…
Блумквист так увлекся, что забыл закончить фразу. Эрика сделала это за него:
– Шутка Лисбет, ты хотел сказать?
– Не знаю, – оборвал ее Блумквист. – Давай с самого начала. Кузнецов, ты говоришь?
– Да, ты же видишь. Ирина перевела документы по ссылке. Это безумство. Кузнецов, тот самый, про кого поют «Пусси страйк»…
– «Пусси страйк», говоришь?
– Прости, я забыла, что ты остановился на Тине Тёрнер.
– Оставь, пожалуйста.
– Попытаюсь.
– Дай мне время во всем разобраться.
– Буду у тебя завтра вечером, устраивает?
Блумквист вспомнил о Катрин, которая собиралась зайти завтра после обеда.
– Лучше утром, – ответил он. – Утром я лучше соображаю.
– Договорились. Как ты?
Микаэль задумался. Вежливая отговорка была неуместна. Эрика заслуживала ответа всерьез.
– Это было жестко.
– Понимаю.
– Но сейчас…я немного взбодрился.
Блумквисту вдруг захотелось закончить разговор как можно скорее.
– Понимаешь, Эрика, я должен…
– Поговорить с одним человеком, – догадалась Бергер.
– Да, примерно так.
– Береги себя, – напутствовала она.
Блумквист дал отбой и вот уже в который раз попытался дозвониться до Лисбет. Сколько раз он в больнице набирал ее номер – все безрезультатно. Микаэль волновался. По большей части за нее, хотя Лисбет была не единственной причиной беспокойства, не отпускавшего ни днем ни ночью. Блумквист боялся, что она так и не смогла остановиться. Что вызвала из прошлого и другие тени, чтобы воевать с ними. Что идет навстречу собственной насильственной смерти, которая ей предопределена. Последняя мысль не шла у него из головы.
Микаэль взял мобильник. Что написать ей на этот раз? Небо за окном снова нахмурилось. Окна задребезжали под ветром. Блумквисту вспомнилась печь в заброшенном здании в Моргонсале, и по спине пробежал холодок. Он должен был предупредить Саландер, что пора заканчивать, что иначе она сойдет с ума.
Но в итоге получилось коротенькое легкомысленное сообщение, как будто Микаэль боялся показать ей свой страх:
«
Ответа Блумквист так и не дождался. Вечером пришла Катрин. Они целовались и пили вино, и он забыл о своем беспокойстве. Около одиннадцати оба уснули в обнимку, а через три часа Микаэль проснулся с чувством надвигающейся катастрофы и схватился за мобильник. От Лисбет по-прежнему ничего не было. Блумквист взял костыли и поковылял на кухню, где сидел и думал о ней до рассвета.
В воздухе пахло грозой, когда инспектор уголовного розыска Артур Делов припарковал машину на гравийной дороге в поселке Городище к северо-западу от Волгограда. Происшествие вызвало слишком большой ажиотаж, и это настораживало. Никто не пострадал, хотя от дома осталось не так много.
Это был бедный район. Большинство зданий обветшало, и никто не претендовал на лучшее. Тем не менее переполошилась и военная разведка, и известные люди из мира бизнеса, и политики. Машину окружила ребятня, которой, по-видимому, в это время полагалось быть в школе. Делов шикнул на них и оглядел пепелище. Старая железная печь с торчащей трубой – вот и все, что осталось от дома. Земля вокруг была серой от пепла. Посредине участка чернела дыра, как вход в подземелье. Вокруг торчали обугленные остовы деревьев.
Порыв ветра взметнул серую пыль, и дышать стало трудно. В воздухе появился ядовитый привкус. Артур почувствовал тяжесть в груди и повернулся к коллеге Анне Мазуровой.
– Собственно, что случилось?
– Похоже на знак или предупреждение.
– То есть? – не понял Делов.
– Дом был выкуплен неделю назад через адвокатское бюро в Стокгольме, – пояснила Мазурова. – Семья, которая здесь жила, переехала в хорошую квартиру в Волгограде. И в тот же вечер, как была перевезена последняя мебель, раздался взрыв и дом взлетел на воздух.
– Но что было особенного в этом доме?
– Здесь провел первые годы жизни Александр Залаченко, создатель печально известного преступного синдиката. После смерти родителей он поступил в приют в Свердловске. Здание приюта позавчера сгорело до основания, и это беспокоит многих. Особенно с учетом всех неприятностей, которые обрушились на его синдикат в последнее время.
– Похоже, кто-то решил выжечь зло на корню, – задумчиво заметил Делов и замолчал.
Небо над ними нахмурилось. Сильный порыв ветра смел пепел с руин и понес в сторону жилого квартала. А потом начался дождь, который будто промыл воздух, и Делов облегченно вздохнул.
Когда самолет приземлился в Мюнхене, Лисбет Саландер включила мобильник и обнаружила несколько сообщений от Микаэля. Она читала их в такси, по дороге из аэропорта, и в конце концов решила ответить:
«
Блумквист отреагировал сразу:
«
Лисбет улыбнулась и продолжала улыбаться Микаэлю в квартире на Бельмансгатан, сама того не замечая. Похоже, и в самом деле пришло время начать что-нибудь новое.
От всего сердца благодарю издателя Эву Йедин и моих агентов Магдалену Хедлунд и Джессику Баб Бонд.
Большое спасибо Петеру Карлссону из издательства «Норстедтс» и редактору Ингемару Карлссону, а также отцу и брату Стига Ларссона Эрланду и Иоакиму Ларссонам.
Спасибо журналистке и писательнице Катрин Бойс за консультации, касающиеся генетики шерпов, и профессору судебной медицины Марии Аллен.
Спасибо Дэвиду Джейкоби из «Лаборатории Касперского», Кристоферу Маклехоусу, моему британскому издателю, профессору судебной медицины Хенрику Друиду. Петре Ростен-Альмквист, руководителю центра судебной медицины в Стокгольме, Юхану Нурбергу, гитаристу и писателю, Якобу Норстедту, генетику, Петеру Виттбольдту, инспектору полиции, Линде Альтров Берг, Катарине Мёрк и Кайсе Лоорд из издательства «Норстедтс».
И, конечно, Анне, моей первой читательнице.
Кассандра – легендарная пророчица, предрекшая гибель Трои.
Троллинг – форма социальной провокации или издевательства в сетевом общении, использующаяся как персонифицированными участниками, заинтересованными в большей узнаваемости, публичности, эпатаже, так и анонимными пользователями без возможности их идентификации. Методы троллей – провокация и подстрекательство, сознательный обман, клевета, возбуждение ссор и раздоров, призыв к неблаговидным действиям.
Об этом рассказывается в романе Д. Лагеркранца «Девушка, которая искала чужую тень».
Ресторана «Версаль» на Тверском бульваре нет.
Кататонический синдром – психическое расстройство, выражающееся в том числе в крайней заторможенности движений.
Привет, привет… входи, прием (
«Уоки-токи» – мобильная радиостанция.
ГРУ – Генеральное разведывательное управление, орган внешней разведки Министерства обороны РФ.
Убить мир ложью, давая лидерам силы парализовывать. Подпитывать убийц ненавистью, ампутировать, опустошать, поздравлять… И никогда, никогда не просить прощения (
IT – информационные технологии.
Змей Мидгарда, или Ёрмундганд – морской змей из скандинавской мифологии, убитый богом Тором. Мидгард – «срединный мир», то есть населенный людьми.
Хотелось бы, чтобы это было так (
«Спотифай» (
IMSI-перехватчик – специальное устройство, маскирующее себя под базовую станцию телефонной сети. Используется спецслужбами для перехвата и мониторинга сообщений без ведома операторов мобильной связи.
Клетка Фарадея – устройство для экранирования аппаратуры от внешних электромагнитных полей. Внешне представляет собой решетку, выполненную из токопроводящего материала.
Знаменитая леди, знаменитая леди… (
Пожалуйста, пожалуйста… (
«Я знаю нечто ужасное о Юханнесе Форселле» (
STR short tandem repeats – маркеры, отмечающие повторяющиеся фрагменты ДНК.
Генеалогическая программа для анализа ДНК-последовательности.
«Проблема? У него теперь проблема?» (
«Посмотри на меня! Что со мной случилось! И я взял его! Я взял его!» (
FastQ-формат – текстовый формат для записи последовательности ДНК с комментариями.
Англоязычная текстовая база публикаций по медицинской и биологической тематике.
«Морские котики» – спецподразделение ВМС США, предназначено для ведения разведки, выполнения диверсионных и спасательных операций и т. п.
Эдмунд Хиллари (1919–2008) – новозеландский исследователь и альпинист.
«Систембулагет» – сеть алкогольных супермаркетов в Швеции.
Ступень Хиллари – крутой, почти вертикальный участок склона Эвереста протяженностью 13 м.
Modig («мудиг») – мужественный, Stark («старк») – сильный (
Это очень разозлит гору (
«Я спас много жизней» (
Они пытались отравить меня, но я убежал… Я спустился с горы к озеру (
«Я и в самом деле пытался уберечь ее. Я пытался. Но мэм-сахиб упала, а потом начался шторм и гора разозлилась, и мы не смогли спасти ее. Мне очень, очень жаль мэм-сахиб» (
Позволь мне склониться перед легендой гор (
Что за жена у тебя… Что за очаровательная женщина (
MI6 – служба внешнеполитической разведки Великобритании.
От шв.
Расскажи мне (
Корень фамилии Ängelman (Энгельман) – Ängel, т. е. ангел.