Страшно ли мне? Нет. Уже три дня я сижу здесь в снегу. На пустом вещмешке сижу, хотя нельзя, можно только на корточках. Прилечь бы хоть на мгновение, на секунду, на полсекунды. Нельзя, от души, горячо предостерег меня несколько дней назад комиссар нашего разбитого отряда. А теперь он мертв. Мы его еще не похоронили. Мы отступали, бежали. Не знаю, от кого. От немцев, от итальянцев, от наших, от белых. Бежали мимо его тела.

«Нельзя закрывать глаза», — еще он сказал. Глаза, его глаза. Я бежала мимо него, когда он лежал там, в снегу. Толком не взглянула на него. Хоть бы глаза ему закрыла, быстро. Я убегала. Просто убегала.

Зимой я иногда мерзла. Иногда. Тогда это было прекрасно, тогда, когда я еще чувствовала, как холодный ветер бьет в лицо и слезы текут по щекам. Слезы? Мне нельзя плакать. Только не плакать. Ну, пожалуйста. Слягу я потом, надолго слягу. Мороз, я обморозилась? Что это? Только не закрывать глаза, не закрывать. Я не чувствую пальцев на руках и на ногах. Я больше вообще ничего не чувствую. Менструации у меня давно уже нет. Я вообще еще женщина?

Никого не слышу. Жив ли еще кто-то из наших? Доползти до следующего куста? Я ее видела. Я Катю вчера видела. Она пряталась там, за большими бревнами, покрытыми снегом. Она была одна? А где же Анчка? И мой брат? Самый младший? Он только пошел в первый класс. Такой был гордый, счастливый, а тут еще сосед подарил ему щеночка. И мальчик собачку носил с собой в школу. Всего несколько дней. Пока не пришли итальянцы, а с ними и сосед. Показал пальцем на отца и маму.

«Они красные, красные они!» — кричал он. С каких это пор мы красные, спрашивала я себя и тряслась от страха. Это был последний раз, когда мне было страшно. «Не бойся. Это я».

Кто-то меня обнимает.

«Анчка. Ты жива».

Я уже месяц ее не видел. Она сидела у огня, с закрытыми глазами. Красивая она была. А сейчас? Жива ли вообще? Вчера в охотничьей избушке обнаружил ее младшего брата. Босого, измученного, напуганного. Он плакал.

«Сестра сказала, что мне никогда нельзя плакать. Никогда. Сестра сказала, что я теперь взрослый», — всхлипывал малыш.

Взял его на руки, посадил на коня и привез в штаб. Мы его накормили, завернули в одеяло, нахлобучили на голову пилотку с красной звездой. Вцепился в меня, как клещ. Всю ночь не отпускал. Шагу стушить без него не могу. Он не знает, ничего не знает. Несчастный. Отупел от боли. Братья, сестры, родители. Где они? Отец в концлагере, в Гонарсе[1]. Только это он знает. А это, так или иначе, мы все знаем. Отвезти его к моим? Но они сами беженцы, скрываются месяцами. Время от времени кто-то мне говорит, что их видели. Не знаю, как его утешить, что ему сказать. Вот, черт! Черт бы нас всех побрал. А если сказать, что сестра жива? Жива? Никто не знает, что с ее отрядом. Их предали. А потом? Искать их слишком опасно. Жива ли она? Самая красивая. Была? Она ведь на меня даже не смотрела. Заносчивая? Знаю, знаю. Она училась в гимназии, а я нет. Она много читала, а я нет. Ну и пусть, если не погибла, если найду ее, то не выпущу из рук. Никогда. Брат? Стал бы я с мальчиком так возиться, не будь он ее братом? Он похож на нее. Даже слишком.

Здесь в лесу безопасно. Мы уже в Хорватии? Главный штаб решил, что надо затаиться, пока этот шквал огня не затихнет. Разве это правильно? Нельзя же просто сидеть и ждать чуда. Надо наступать. Надо идти на помощь. Куда? Где враги? Где свои? Зима. Весна опять будет поздняя. Нам нужен лес зеленый. Тогда будет легче. Хотя бы листья можно есть. И траву. Первые ягоды. Но до этого еще далеко. Она жива?

Не мечтай! Есть добровольцы? Пошли.

Мне нельзя засыпать. Сейчас Анчка на очереди.

«Если буду храпеть, зажми мне нос», — шепчет она, прежде чем закрыть глаза.

И в тот же миг заснула. Уже подошла моя очередь поспать. Не могу ее разбудить. Ее голова лежит у меня на коленях. Попробую еще немного потерпеть. Глажу ее по волосам. Когда же мы доберемся хоть до какой-нибудь воды и вымоем головы. У меня все зудит. Наверняка мы опять завшивели. Мама, ты где? Где твои нежные руки, каждое утро заплетавшие мне косу. Где ты? Вечера, когда ты варила кофе из цикория и пекла каштаны. Ты сидела возле печки и штопала носки. Носки для семерых детей. Улыбалась и слушала наши глупости. Только сейчас я подумала, как ты, наверное, все время уставала, что ты была одна, что твой муж, наш отец, вечно угрюмый и требовательный, не был тебе опорой; и, не говоря ни слова, на каждом шагу, давал знать, что из-за тебя его лишили наследства. Он требовал вечной благодарности, а ты всегда молчала. И оба моих двоюродных брата, сыновья отцовского брата, который вместо него, старшего сына, унаследовал большое хозяйство и женился на женщине, дневавшей и ночевавшей в церкви, они в школе вечно показывали на меня пальцем и гадко смеялись. Я никогда тебе не говорила. Где они оба теперь? Точно не с нами. Мамочка, где ты? Соседский Лойзе, прибившийся к нам с месяц назад, рассказал, что вас с отцом в наручниках увезли, что отец, скорее всего, в Гонарсе, что о тебе ничего не знает, и что братья разбежались. Наш дом был отдан итальянцам на постой, а до того все мало-мальски пригодное растащили соседи. Я больше не хочу спать, мне не холодно, мне не страшно, меня только одно тревожит, что с вами. Мне нельзя плакать. Пусть Анчка еще немного поспит.

Снег начал таять. Мальчишки ночью сделали вылазку и утром вернулись со старой картошкой, которую нашли на ближайшем поле. Повар приготовил какую-то похлебку, странную несоленую картофельную похлебку, и самые младшие бойцы в миг стали героями.

Вернулась разведка. Плохо. Тяжело. Нужно передислоцироваться. Немцы выдвигаются на помощь итальянцам. За ночь мы потеряли троих бойцов — они заснули в снегу, и закончилась сливовица, она помогала раненым при болях. Надо как-то дотянуть до монастыря, тамошняя братия на нашей стороне. Монахи нас всегда снабжают спиртным, мукой, салом, вяленым мясом и бездной оптимизма. Мы должны добраться до них и спрятать там раненых, хотя бы на несколько дней. Те несколько лошадей, что у нас остались, слишком истощены, чтобы их использовать. Что с ними делать?

Приводим все в порядок, уничтожаем следы и готовим план боя. Ее младший брат просит дать ему винтовку или хотя бы маленькую гранату. Маленькую гранату. Бедный ребенок. Смогу ли я и дальше его оберегать? О сестре больше не думаю. Стараюсь не думать. Слишком больно.

«Дети мои, ведите себя достойно. Не забывайте, кто вы и откуда», — сказал нам учитель словенского языка, перед тем как шагнуть в окно.

Мы тряслись от страха и ужаса. В класс вошли директор гимназии, учитель закона божьего и четыре итальянских офицера. И переводчик. Мне казалось, он был бледнее нас. Директор пристально посмотрел каждому в глаза, стукнул указкой сначала по столу, потом бил нас по пальцам и вопил: «Кто это сделал? Кто принес эту литературу в школу? Кто поднял предательский мятеж?»

Предательский мятеж? Кто предатель? Мы, потому что не принимаем власть итальянцев. Мы, обещавшие учителю не забывать, кто мы такие. Мы? Предатели? Директор говорит, что мы выбрали опасный путь. Верно. Но это не его опасный путь. Это наш опасный путь. Той же ночью мы — Мара, Катя, Мария и я — ушли в лес. Домой с занятий уже не вернулись. Двоюродный брат Мары ждал нас у школы и предупредил.

«Не ходите домой. Там настоящий ад».

Учителя, сломавшего ноги, арестовали. Мы прятались до вечера, а ночью по цепочке добрались до моего старшего брата, который уже несколько месяцев скрывался.

«Лучше вам ничего не знать», — еще сказал он, закрывая дверь за собой.

Он улыбнулся, увидев нас. Нас, четырех испуганных девчонок со школьными портфелями, в юбках и босоножках. Было лето.

«Что же с вами делать», — посмеивались брат и его товарищи. На следующий день жена хозяина дала нам брюки своих сыновей. Через неделю мне торжественно вручили винтовку и поднесли стаканчик наливки. А еще через несколько дней, когда я застрелила первого человека, меня сделали комиссаром отряда. Вообще-то комиссаром я стала еще до того, как получила винтовку. В помощь мне выделили Анчку, она не из наших мест. Я взглянула на нее и обняла. В одно мгновение она стала мне сестрой, которой у меня никогда не было.

Анчка спит. Я глажу ее руками, которые убивают. Руками, похожими на мамины. На нежные руки, которые причесывали меня каждое утро. Руки. Смерть. Тишина. Тишина, которая убивает.

Потихоньку. Потихоньку. Каждые пятьдесят метров останавливаемся, прислушиваемся, ждем и, как только возвращается патруль, продвигаемся вперед. И куда же мы так придем, если будем идти вот так вперед. Санитарки следят, чтобы раненые не стонали. Не хочу знать, как им это удается. Если бы меня ранили, я бы сразу застрелился. Быть такой обузой другим, так зависеть от других, я бы… Нет, тут же бы застрелился. Не просил бы помощи ни у кого. Она жива, ранена? Даже думать не хочу.

«Здесь переночуем», — решил командир. Мы подошли слишком близко к деревне, поэтому пришлось отойти глубже в лес. Слишком темно, чтобы идти дальше.

Меня разбудили подменить часовых. Вырвали из глубокого сна. Это был сон? Неужели я видел сон? Я опять увидел себя мальчишкой, провожающим отца на ближайшую железнодорожную станцию. Я умолял его не уезжать. Просил взять меня с собой. Упрашивал. Просил о чем-то еще, не помню о чем. Он хотел вытереть мне слезы чистым носовым платком, который мама дала ему в дорогу.

«Не надо, это мама дала тебе с собой».

Отец посмотрел на меня, погладил по голове и похлопал по плечу: «Не плачь. Теперь ты должен заботиться о семье, пока я не заработаю денег, чтобы вы могли ко мне приехать».

Отец моего друга тоже уехал. А мы вернулись со станции домой. Шли еле-еле. Молчали. Перед домом сидели мама, младшие братья и сестры. Мама вот-вот должна была опять родить. Я убежал в лес, туда, к ручью, и плакал. Вернулся домой через два дня. Так я стал взрослым. Из Америки пришло письмо с тремя долларами. Потом еще одно, без долларов. И еще одно. А больше писем не было.

Нет, это было не во сне. Эта ночь когда-нибудь закончится? И эта война? Еще одной такой зимы мы не переживем. Не знаю, переживем ли эту. Тот мой друг из деревни, с которым мы вместе провожали отцов, решил по-другому. Ушел к белым[2].

«Послушай, так я не буду голодать и холодать. И мои будут в безопасности».

Так он сказал. Он был прав? Нет, конечно, он ошибается. Надеюсь, что ошибается. Он еще пожалеет. Показалась бы луна, хотя бы на мгновение. И звезды! Раз мне нельзя этой ночью спать, то я смотрел бы на звезды. Как той прекрасной ночью, когда я еще пас коров. Лежал и считал звезды. Они уносили меня в гости к отцу. Вместе со звездами я пускался в путь за море, в страну, о которой говорили, что она волшебна и прекрасна. Я просил звезды рассказать отцу про меня и про то, как я действительно забочусь о семье, и я просил звезды передать мне привет от отца. Теплые отцовские глаза. Тогда я не знал, что они прекрасны.

«Почему ты меня не разбудила?» — спросила Анчка.

«Ты спала как убитая».

«Спасибо тебе за этот отдых. И безопасность. Теперь ты подремли. Хоть немного».

«Нельзя. Уже светает».

Сижу на скале. Вокруг меня трупы. Я ходила от мертвого к мертвому. Закрывала им глаза. Все равно. Итальянцы. Немцы. Партизаны. Закрывала им глаза, как машина. Я превратилась в машину? Что я? Кто я?

Пока Анчка уговаривала меня поспать, мимо нас пробежал партизан. Потом еще один и еще. Они драпали.

«Бегите!» — кричали они.

На нас напали.

«Придурки!» — закричала Анчка, схватила пистолет и бросилась в противоположную сторону.

«В атаку, в атаку!» — орала она как безумная.

Я побежала за ней, тоже вопя. Терпеть не могу свой голос, когда кричу. Перепрыгивая через кусты, я неслась навстречу жизни или смерти. Уж лучше умереть, чем убегать. За нами неслись другие партизаны, те, кто еще секунду назад улепетывал.

Сижу на скале и смотрю на мертвых. В отряде все, кроме четверых, уцелели. Я, что, правда, превратилась в машину?

«И откуда у вас, у баб, такая сила?»

Это что, похвала? Связной пришел с приказом — пора в наступление.

Как давно я не глядел на огонь. Сижу вот здесь в тепле и жду, когда в котелке сварится похлебка. Последние десять дней мы ели только кору, и десять наших раненых умерло. Может быть, я уже не в себе? Не знаю, откуда только черпаю всю эту силу. Это не сила. Ярость и исступление. Мгновение. Здесь и сейчас. Мгновение, когда тебе нечего терять. Ты смотришь противнику в глаза и знаешь: он или я! Он или я? Иногда мне хочется, чтобы это был я. Хочется, чтобы все это раз и навсегда закончилось.

Слышал, что они с Анчкой спаслись и были назначены, одна — командиром, другая — комиссаром батальона. Не знаю, кто из них командир, а кто комиссар. Все равно. Там, в штабе, что, решили посмеяться над мужиками? Я слышал, она жива. Поговорю с ней, когда ее встречу. К тому же ее брат при мне.

Малой марширует возле костра, отдавая честь невидимым командирам, и повторяет без остановки: «Я партизан, я партизан».

Бедняжка, ведь он понятия не имеет, что его ждет. Но сейчас он горд. Ждет, не дождется, когда расскажет обо всем сестре и братьям Дождется ли? Не знаю. И почему мне за него так страшно? Больше, чем за себя.

Вчера мы отбили замок, где я работал до войны. Семья графа давно уехала, и здание заняли итальянцы. Замковая библиотека сгорела. У меня еще осталось несколько графских книг. Он все время давал их мне почитать и обсуждал их со мной. Прощаясь вечером, он всегда передавал привет моим домашним и утешал: вот заработаешь и сможешь отправиться за океан на поиски отца. Слабое утешение, конечно, но ненадолго немного помогало.

Наш приходской священник долго уговаривал маму и, наконец, она сдалась. Меня отправили в Любляну, в школу Святого Алоизия. Там я по ночам плакал, а когда по секрету признался однокласснику, что не хочу быть господином, то меня немедля отправили назад в деревню. В деревню, где правили нищета и подозрительность. В деревню, куда можно добраться только пешком, где в каждом доме своя горестная история. В деревню на теневой стороне холма. Под названием Богунеугодная. Так оно и есть.

Но — Бог. С ним у меня, так или иначе, свои счеты. Пока он всегда меня предавал. Так что я оставил его в покое. Насовсем.

К костру подсел человек. Я им восхищался. Впрочем, нет… Я его уважал. Он вернулся из Испании. Знает, что такое война, и знает, что такое гражданская война. И знает, как это, когда брат идет на брата, глаза в глаза, когда они по разные стороны. Все знает, но об Испании не хочет говорить.

«Забудь», — отвечает каждый раз, когда я его спрашиваю.

«Забудь».

«Видел ее», — говорит.

«Но придется тебе постараться. Слишком много воздыхателей».

Думал, придушу. Он только ухмыльнулся в ответ. Его в Любляне ждет жена. И ребенок. Что с ними? Спит ли он хоть когда-нибудь спокойно?

Подремлю. Здесь, у костра. Не помню, когда в последний раз было так тепло. Малого укутаю в одеяло. Он уже крепко спит, зажав в руке пилотку с красной звездой. Спокойной ночи! Никто не знает, что будет утром. Покой. Тишина. Страх.

Мария пришла к партизанам в красной юбке.

«С ума сошла!» — наорал на нее партийный секретарь.

«Тебя же видно за километр!»

Мария заплакала: «Ты мне не секретарь. Я не член партии. И я убегала, убегала. Я смотрела с холма, как горит мой дом. Брат, сестра и я. Все побежали в разные стороны. Когда мы домой пришли, то папа и мама лежали застреленные перед домом. Мы, все трое, побежали. Красная юбка. Мама мне ее сшила для первого дня в новой школе».

Мы переглянулись. Надо переправить ее в безопасное место.

«Сегодня ночью посплю рядом с ней», — сказала я.

Если вообще кто-нибудь ночью заснет.

Смотрю на Марию. Она жила в соседнем доме. Я ей завидовала, это правда. И она это знает. Я ей откровенно сказала. За несколько месяцев до войны ее семья вернулась из Америки. Она видела море. Плыла по нему на корабле. Море. Увижу ли я когда-нибудь море?

Мария всхлипывает. Не знаю, что ей сказать. Что я восхищалась ее отцом? Помню, как мы пришли к нему, когда итальянцы и немцы заняли город. На здании ратуши какое-то время висел немецкий флаг, а потом опять итальянский. Так их потом и меняли. Город наводнила свастика, а гимназию отдали под итальянский военный госпиталь. Нам оставили только несколько классных комнат. Учитель итальянского и географии, родом откуда-то из Тосканы, все время нам повторял: «Дети, забудьте о политике. Итальянский язык и география вам пригодятся. Забудьте о политике. Забудьте».

Напрасно он старался, чтобы мы выучили песенку про курочку. Всего-то три куплета. Он был в отчаянии.

А потом был день объединения Югославии, 1-е декабря, празднование которого запретили, мы все встали и почтили бывшее государство, все еще остававшееся нашей родиной, минутой молчания. Даже самые младшие, хотя мы внушали, что им этого делать не надо. Нас отослали из школы, поставив условие: вступить в фашистскую молодежную организацию ГИЛ[3]. Мы пошли к отцу Марии. Он выслушал, долго молчал, глядя на нас. Потом сказал: «Вы должны сами принять решение».

Школу заняла полиция. И мы разбежались кто куда.

Отца Марии больше нет. Что ей сказать? Что у нее есть я? Слабое утешение.

Похоже, зима закончилась. Последнее время стало как-то на удивление спокойно. Крестьяне в деревне дали нам крашеные яйца, окорок и маковый рулет.

«Все в церкви освящено», — уверяли они.

Мы помылись в ручье, постриглись, побрились и выспались.

«Танки подходят к Колпе!» — кричит на бегу мальчуган из деревни.

Машет руками. С его сестрой мы вместе ходили в школу. Кто-то из наших взбирается на вершину холма. Танки, грузовики с вооруженными солдатами, виллисы, мотоциклы. Вчера мы подорвали мост. Приходится переправляться по воде.

«Наши», — говорит автоматчик.

Беру бинокль. Люди на лошадях пытаются форсировать реку. Вот тот, с бородой бросил своего коня и помогает тонущему бойцу. И, правда, наши, а эта река коварна. Вон она! Уговаривает, гладит, тянет своего коня. Дно уходит из-под ног. Держит из последних сил. Сумасшедшая! Падает на берегу без сил. Мы спешим на помощь.

«Товарищ, возьми мое одеяло», — говорю и укутываю ее.

«Не смогла я его уберечь. Не смогла», — шептала.

Губы синие. «Он столько раз спасал мне жизнь».

«Это же был просто конь», — утешаю ее, зная, что в наше время значит хороший конь. За своего я бы жизнь отдал. Жизнь за коня. Крепко прижимаю ее к себе.

Все тихо, спокойно. Она лежит там, у огня. Спит. Брат крепко вцепился в нее. Не отпускает. Рассказывает о своих геройских подвигах, а она спит.

А Мария? Такая несчастная, рассказывает о своей красной юбке. Ее унесла вода.

«Мама, мама», — повторяет она.

«Мама мне ее сшила. А вода унесла. Красную юбку».

Пока мы ей не скажем, что брат спасся, а сестру схватили немцы. И расстреляли у колодца в винограднике. Если когда-нибудь войне придет конец, куплю ей новую красную юбку.

С трудом приподнимаю голову. Кто-то смачивает мне губы водой и кто-то меня гладит.

«Анчка, ты жива!»

«Сумасшедшая. Готова жизнь отдать за меня, за коня, чуть ли не за черта», — смеется надо мной cara[4] Анчка.

«Ты жива, жива!» Худенький мальчик обнимает меня так крепко, что перехватывает дыхание. «Сестричка, смотри, что у меня есть».

На глазах слезы, радуется, гордо показывает пилотку с красной звездой. Хотя бы один из семьи уцелел. Про остальных лучше его не спрашивать. Какого страха он натерпелся? Где скитался, как прибился к партизанам? Глажу его по голове. Куда делись его когда-то кудрявые волосы?

«Понимаешь, командир сказал, что у меня там что-то ползает, и меня побрили. Но зато он обещал, что я буду его помощником. Не связным, потому что тогда бы я опять все время один оставался».

Командир? Тот, что стоит там, у дерева и улыбается. Не тот ли это, который однажды зимним утром, когда было минус двадцать, явился к нам в лагерь, верхом, и обозвал нас городскими трусихами. Городские трусихи! Наглец. Нахал.

«Иди сюда, иди, посиди с нами», — зовет его брат.

«Товарищ, ты в порядке?» — это он мне. Глаза у него красивые. Темные и глубокие. В них нет презрения. В них нет высокомерия. Глаза, полные понимания. Уважения?

Киваю и опять кладу голову на одеяло. Она еще кружится. Я все еще ощущаю тот водоворот, который тянет меня в неизведанное, который едва не убедил меня ему отдаться. Я избежала смерти? Закрываю глаза и погружаюсь в мечты. Море. Я на море.

Привал. Совсем короткий. Слушаю дождь. Слушаю, как он стучит по листьям дерева, под которым я сижу на корточках.

«Вперед!» — раздается снова. Черт, я еще и сесть-то поудобнее не успел. Опять вперед. Все мокрые, в грязи. Вдыхаю воздух. Глубоко, настолько, насколько могу. В этих долгих переходах я привык дышать глубоко и редко. Иногда, чтобы все скорее закончилось, считаю секунды и свои шаги на один вдох. Показатели улучшаются.

«Разве ты не заходил в монастырь за сливовицей для раненых? Они что, не дали?» Это за мной пыхтит погонщик мулов. Помню его еще до войны. Он из соседней деревни. Как-то мы перед церковью подрались с парнями из этой его деревни. Всех позвали на исповедь. Но никто не пошел. И больше мы никогда не переступали порога церкви.

«Зашел, зашел. Конечно, дали».

«Ты бы и для нас немножко припрятал», — не унимается он.

Я молчу. Конечно, сливовица у меня, но пока рано ее доставать. Впереди долгая дорога. Мы движемся в сторону Боснии. Вчера к нам присоединились делегаты из Хорватии. Как-то мы не слишком друг другу доверяем.

«Привал!»

«Хоть глоточек», — шепчет погонщик.

Вчера взяли в плен несколько наших деревенских. В детстве мы все время болтались вместе. Смотрю, как они перепуганные сидят на земле и ждут. Ждут. Воплощенное несчастье. Останавливаюсь перед Миланом. Когда-то я была в него чуть-чуть влюблена. Чуть-чуть. Впрочем, может, и нет, не знаю.

«Милан, что на тебя нашло, ты чего прибился к фашистам? Зачем? Почему не ушел с нами?»

Милан отводит глаза.

«Мы вместе с дядей и двоюродным братом записались. А дядя еще сказал, чтобы и мой отец, его брат, присоединился к белогвардейцам. Правда-то на их стороне. Да и священник его благословил».

Помню тот день, когда отца Милана привезли на телеге из леса. Тело прикрыли попоной, потому что вид его, должно быть, был ужасен. Лесорубы валили огромный старый дуб, отец Милана оказался не с той стороны. Дома осталось пятеро детей.

И потом там, у могилы. Когда священник закончил читать молитву, запел деревенский хор. И Милан тоже. Он стоял рядом и пел во весь голос. Слезы текли у него по щекам.

Такое прекрасное утро. А здесь передо мной сидит напуганный Милан. Я должна была с ним поговорить, не один раз поговорить. Рассказать все то, что говорил нам учитель. С наставниками нам повезло. Повезло? Сколько хороших гимназических учителей за их левые взгляды сослали в наш город. Взять хотя бы Космача. Когда немцы оккупировали Чехию, он так красноречиво рассказал об этой стране и ее народе, что мы все тут же были готовы записаться добровольцами и отправиться на помощь чехам. Конечно, ничего из этого не вышло. Виновата была моя тетка, которая тоже работала в нашей гимназии. Преподавала французский. Она была невыносима.

«Дети, не глупите».

«Мы давно уже не дети», — обиженно защищались мы.

Еще тогда надо было поговорить с Миланом. Но я не поговорила.

«Что теперь с ними делать?»

«Думаю, надо потолковать с каждым по отдельности. Милана предоставьте мне», — отвечаю я.

Милан не скрывает радости.

«Стану твоим связным», — говорит он мне.

Надеюсь, очень надеюсь, что он никогда об этом решении не пожалеет. И, правда, удивительное утро. Такая благодать. Пусть бы так и было хотя бы еще несколько дней!

Рано утром мы вошли в деревню. Нас там уже ждали. Пригласили к большим ароматным казанам. Как пахнет! Боснийское рагу.

«Еще чуть-чуть?»

«Еще ракии?»

Я зарылся в сено и спал. Спал.

«Просыпайся, лентяй! Двенадцать часов уже спишь. Вставай!»

«Отстань! Дай поспать. Еще пять минут».

«Просыпайся! Мы идем к Тито. Понимаешь? К Тито! Для встречи с ним выбрали всего пятерых. В том числе нас. Вставай!»

К Тито? Колени трясутся. К Тито? Вскакиваю, отряхиваю старый пиджак, поплевав на ладони, приглаживаю волосы. Одним плевком привести в порядок сапоги не удается. В нагрудном кармане у меня сливовица, предназначенная раненым, которую я придержал для нас на дорогу. Подарить ее Тито? Тито? Подарок от словенцев?

Нам завязывают глаза. Сколько мы идем, не знаю. В гору, потом в долину, потом опять в гору.

Тито. Проклятые колени не перестают трястись.

«Товарищи, положение крайне тяжелое. Мы думаем о том, чтобы вы, словенские партизаны, передислоцировались за пределы Словении, а словенские территории будут сданы немцам. Все контролировать мы не можем. Другого выхода нет».

Словению? Сдать немцам? Никогда.

Нащупываю четвертинку сливовицы в кармане. Она теплая. Пусть остается нашей.

Похоже, этот мир потихоньку переворачивается с ног на голову. Спряталась в винограднике, наелась ягод так, что в животе бурчит. Вчера меня назначили комиссаром бригады. Я ничего не понимала, только глаза таращила, чего это вдруг, девочки из бригады спели мне «Катюшу», Анчка же мной гордится, как будто ей сам император вручил орден.

Комиссар бригады. Хотела бы я сейчас взглянуть на своего отца. Он бы взбесился от злости. Я — единственная дочь. А братьев — шесть.

«Больше в школу не пойдешь. Хватит. Парни будут ходить. Дома работы невпроворот. Посмотри, мать надрывается с утра до вечера».

Тогда я первый и последний раз услышала, как мама повысила голос. А потом еще и тетка-учительница, та противная, что преподавала французский, примчалась на помощь. Младшие братья радовались, что я снова буду делать за них уроки, а самый старший хмуро слонялся по кухне, не решаясь признаться, что остался на второй год, и что я его перегнала. Но он единственный из нас, кто видел море. Море. Виноград. Бригада. Отец. Его сердитое лицо. Итальянский концлагерь. Ты его не заслужил. Это уже другое дело.

Вечером, когда я лежу под деревом и размышляю об обязанностях комиссара бригады, ко мне подсаживается Марко. Он все еще меня ненавидит? Не знаю. Улыбается.

«Ты и, правда, умеешь ходить по воде».

С ним мы вместе ходили в школу. Однажды зимой я стояла у ручья, а Марко звал меня с другого берега.

«Как ты перешла на другую сторону?»

«Ну, зимой человек может ходить по воде».

Конечно, он шагнул в воду. Послышался крик, и я убежала.

На следующий день меня едва не исключили из школы. Потом явился его отец.

«Сам сопляк виноват, если он такой дурачок, что каждому готов поверить. Даже девчонкам».

Теперь-то мы оба смеемся. Марко меня страшно ненавидел. Вроде, совсем недавно все было, теперь я комиссар бригады. И между этими событиями — столетия.

«Марко, ты должен мне помочь».

«Из Боснии уже вернулись?»

Я не знаю, есть ли у меня впереди еще сколько-нибудь жизни. Кажется, едва помню, что такое чувствовать жизнь. Всю ночь мы корчимся здесь, высоко в горах, в землянках. Сливовицу выпили. Слышно, как завывает ветер, и воют волки. Иногда и не различишь, где ветер, а где волки. А в долине уже весна. Всю ночь мне кажется, что настал конец. Конец. Это все, это была жизнь. И вот, в двадцать лет я просматриваю картинки своей жизни и жду. Жду. Я в первый раз слышу волков. Никогда их еще не видел. Сколько всего я еще не видел. Не думай.

В Боснии мы ответили «Нет».

Мы теперь останемся одни?

За нами с Марией заехали двое на мотоциклах. Оба из главного штаба.

«Давайте съездим на воды. Они теперь на освобожденной территории. Поедим, поплаваем, хорошо проведем время».

«На воды? Конечно, едем».

Оба нетерпеливо переминаются у бассейна и торопят:

«Обед остынет. Вы уже два часа в воде!»

«А мы никуда не торопимся. Вообще никуда».

Мы с Марией плещемся, брызгаемся, гоняемся друг за другом. Время остановилось. Еще чуть-чуть, еще раз проплыть туда и обратно. Еще раз. Ну, и еще разочек. Вода теплая, ласковая и — моя. Мы садимся на ступени бассейна и мечтаем. Мечтаем? Воображаем наше будущее, счастье и новую жизнь. Разве это можно делать в такое время? Войны нет. В это мгновение ее нет. И мне все равно, что будет в следующую секунду. Сейчас, здесь, в воде, на этих ступеньках ее нет. Войны нет. И я действительно счастлива. В этой воде, которая вмиг смыла все тяжкое. Я еще не пережила ничего страшного. Будто ничего ужасного со мной не происходило.

Шницели в панировке, рис, салат и вино. Еще бокал? Я еще никогда не пробовала вина.

«Наше, домашнее», — говорит хозяйка харчевни.

Я устала. Такой приятной усталости никогда еще не ощущала. Голова слегка кружится. У Марии слипаются глаза. «Пошли», — говорит она решительно.

Мотоциклисты на нас смотрят странно.

«Поздно», — твердо повторяет Мария.

Они молча довозят нас до бригады. Ссаживают и, не прощаясь, уезжают.

Спрашиваем у Анчки: «Мы что-то сделали не так?»

«Дурочки вы наивные, — смеется она, — вы думаете, они возили вас туда только для вашего удовольствия?»

Что Анчка имеет в виду?

Ночь. Какая сегодня красивая луна. Она тоже улыбается.

«Спокойной ночи!»

Перешли Колпу. Теперь мы, что называется, дома. Похоже, тогда на марше, я почти сдался. Проклятые волки. Еще немного, и мы будем на освобожденных территориях. Как это говорится? На нашей земле. В голове не укладывается.

Нас ждет гуляш, и дети из партизанской школы. Приветствуют нас. Знали бы они, как мы измучены и в глубине души объяты ужасом. Но выдать себя нельзя, надо улыбаться.

«Машите, машите им. Спрячьте усталость и уныние. Запевай!»

По лесу мы больше ползем, чем идем. Земля еще мокрая, и листья гнилые. Сколько еще придется скрываться в этих горах. Словно червям.

«Пароль».

«Иди ты к черту со своим паролем. Мы вернулись из Боснии».

Сидим в деревянном бараке. Это вроде как наш главный штаб. Вокруг еще несколько бараков. Прячутся здесь, в самой чаще леса. Это еще более забытое богом место, чем моя деревня под названием Богунеугодная. Здесь собралось несколько настоящих интеллигентов. И поэт. Нам говорят, их надо беречь. Они представляют большую ценность, нам говорят. Еще бы. Собственно, я не знаю, почему. Впрочем, пусть. Наши духовные вожди? Не знаю, нужно ли мне это в такое время.

«Нет, из Словении мы не уйдем. Вы поступили правильно».

Закрываю глаза. Слышу только каждое десятое слово. Возможно, только десятую фразу. Спорят? Кто там такой громкий? Разве есть нужда в таком количестве слов?

Валюсь на деревянную скамью.

«Я свою задачу выполнил».

Кто-то меня укрывает.

Снова зима. Снова наступление. Проверяю, все ли спят, на месте ли караул, на ногах ли дежурная санитарка, следящая за ранеными, смотрю на небо и считаю, все ли еще звезды на месте. Смотрю. Слушаю. Тихо. Слышу только, как потрескивает огонь. До этого долго спорили, разводить ли костер. Выдаст ли он нас или нет. Это моменты, когда нам совершенно все равно, что будет. Только бы немного отогреть руки. Чуть-чуть. На несколько секунд, на несколько минут. И пальцы на ногах. И еще чуть-чуть.

Зима. Весна и лето так быстро пролетели. Всю осень шли дожди, снег выпал еще до Рождества. Рождество. Будем ли мы еще живы? Таких дней, как вчера, нам много не выдержать. Но я так каждый раз себе говорю. Таких дней, как вчера?

Вчера? Или это было сегодня? Представления не имею. Пришел командир и сказал мне: «Поведешь второй батальон в долину, а я с остальными поднимусь по склону». Он смотрел на меня. Он был красивый. Но эти его печальные глаза. Я вздрогнула.

«Господи», — подумала я. Испугалась собственных мыслей и чуть не выдала себя, чуть не сказала вслух: «Ты ведь погибнешь». Он и, правда, погиб. Я в его глазах увидела, что не выживет.

Мне страшно. Боюсь самой себя. Со мной так случалось не единожды. Сколько раз за минуту до боя я замечала в глазах товарища по оружию печать смерти, и каждый раз у меня возникало предчувствие, что он погибнет. И каждый раз это случалось. И каждый раз, каждый раз, — я мысленно прошу, сама не знаю кого, чтобы этого не случилось.

Так кто же я? Что со мной происходит? Эти страшные предчувствия смерти. Откуда у меня это? Начну верить в духов? Чем закончилась та индейская сказка? Мне ее рассказывал дедушка, мамин отец. Он шил на руках, не признавал швейной машинки. Я часами сидела рядом и слушала его истории.

Очень тяжело носить в себе страхи и предчувствия и молчать об этом. Даже Анчке не осмеливаюсь об этом рассказать.

«Ты сходишь с ума», — сказала бы она. Скорее всего, она начала бы меня бояться.

Все спят. Какой длинной будет эта ночь! Что будет завтра?

Мне поручили сообщить родным, что Виктор погиб.

«Они тебя любят, и Виктор был тебе как брат», — сказали.

Виктор. Каждое воскресенье с утра вместо того, чтобы повернуть к церкви, мы с ним отправлялись в лес, к ручью, пускали бумажные кораблики в неведомые дали. Виктор был капитаном, а я лоцманом. Я всегда прокладывал курс его кораблю. Мы оба еще никогда не видели моря. Даже настоящей реки не видели. Ручьи, омуты — наш мир.

В партизаны мы ушли вместе, и я все время за него боялся. Часто выполнял задания вместо него. Не знаю, почему. Может, потому что он носил очки, а может, от того, что он был крупнее меня и медленнее бегал. Мне все время кажется, что рослые люди неуклюжи. Иногда мы пускали по ручью бутылку с посланием.

Потом меня направили в Боснию. Без Виктора. Ночью на наших напали немцы и белые. Виктор бросился бежать, уронил очки и начал их искать, а потом ошибся направлением. Побежал прямо в руки нападавших. Его тело нашли на следующий день. Мне не хотели говорить, в каком виде его нашли. Я вырезал из дерева кораблик и положил на свежую могилу. Долго, долго стоял возле нее на коленях.

Его родные скрывались в сарае на солнечной стороне виноградника. Только бы не встретить мать Виктора, с отцом будет легче.

Он точно окаменел, смотрел в пустоту, и слезы текли по щекам.

Бегу, бегу. Убегаю. Останавливаюсь. Надо вернуться? Я сбежал. Сбежал, как последний засранец. Кто-то тяжело дышит, поднимаясь по склону. Неужели она? Как же долго я ее не видел.

«Меня отправили к ним, рассказать про Виктора и проводить их в безопасное место».

«А я сдрейфил. Сказал отцу про Виктора, а потом сбежал. Не смог вынести этого горя. Его, моего».

«Ну так пойдем со мной обратно и помоги мне».

Мы сидели на лавке перед сараем. Мать Виктора, отец и мы с ней. Солнце сияло. Мы не знали, что младшую сестру Виктора, Нежку, тоже убили. Мы ели яблоки и виноград. Мать рассказывает, как они с отцом ночью, может быть, через неделю после того, как ее убили, выкопали дочь и еще раз похоронили здесь, за сараем.

«Пусть будет с нами», — сквозь слезы говорит мать.

«А где похоронен Виктор?» — спрашивает отец.

«Там, в Кочевском лесу. Рядом с лагерем. Я оставил на его могиле наш кораблик».

Кораблик. Она, точно, поднимет меня на смех. Виктору? Кораблик на могилу? Он ведь уже был взрослым.

«Пойдемте с нами в надежное место. В Кочевском лесу есть партизанский госпиталь. Маленькие шалаши. Стоишь в двух шагах, а их не видно. Там безопасно. А здесь кто-нибудь из местных может вас выдать».

«Нет. Мы не можем оставить Нежку одну».

Мы с ней ждем и молчим. Смотрим на них. Кто первым нарушит молчание.

«Мы выкопали землянку. Удобно».

«Пойдемте с нами. Вы будете в безопасности, и не будете одни. И в госпитале сможете помогать».

Переглядываются.

«Лучше вы к нам загляните как-нибудь. Переночуете в наших хоромах», — усмехается отец, они нас обнимают. Мать крестит наши лбы.

Больше мы с ними не виделись никогда.

Ад не прекращается. Лед и глубокий снег. Никогда он еще не был таким глубоким. Говорят, я храбрая партизанка, не зная, что у меня там внутри, в моей душе, на самом деле происходит. Еще говорят, я хороший стратег. Поэтому теперь буду отвечать за политработу. Политика и я? Господи, помилуй! И вот теперь я шагаю от бригады к бригаде, от деревни к деревне и занимаюсь политработой. Какой политработой? Описываю людям светлое будущее, в которое сама уже не верю, и подбадриваю их. Я им лгу? Нет, убеждаю сама себя. Так же, как пытаюсь убедить их.

«Надо продержаться еще немного. Совсем немного. Оно того стоит».

Скоро день святого Сильвестра[5]. Уже три дня мы ждем, что союзники начнут бомбить немецкие и белогвардейские части. Смотрим на вражеских солдат и лежим в снегу. У них численный перевес. Существенный. Прислушиваемся. Никакого гула самолетов вообще не слышно. Время от времени кто-то из наших разражается проклятьями. Нет больше сил ждать. Лучше погибнуть в бою, чем застыть в этом вечном ожидании. Нам не впервой ждать понапрасну, когда союзники выполнят свои обещания. А что сейчас? Кто первым решится?

Сколько раз я бродила среди трупов, считала мертвых и собирала их оружие. Не знаю, почему сейчас все по-другому. Со мной мой маленький связной Станко. Он дрожит. Закрывает глаза.

«Беги назад в бригаду. Согрейся и посмотри, может быть, им удалось добыть еды».

Хожу среди мертвых и считаю. Все молодые. Наверное, это правда, что немцы начали призывать самых младших. Накатывает ужас. Впервые, впервые я начала думать о немцах как о людях. Только молодые парни. Господи, ведь их дома ждут матери, в тоске.

Не могу больше. Не могу выносить эту смерть, эту кровь, это горе, такое острое, что убивает ту малость чувств, что осталась.

Где братья мои? Ничего не знаю.

Если жара, нам плохо, если зима, то опять не слава богу. И правда. Почти все ручьи пересохли. По крайней мере, те, о которых я знаю. Мы рядом с моей деревней, но туда не сунешься, там полным-полно немцев и белогвардейцев. Что они опять нам готовят? Мой дом так близко. Готов отправиться туда ползком. Мои там? Может, успели вовремя уйти? Я слышал, что Тончек стал связным, и что муж Зофки тоже ушел в партизаны. У меня прекрасная семья. Знать бы, кто выживет в этом аду.

Ждем ночи, чтобы кто-нибудь из нас сходил с флягами в долину, к роднику, куда я когда-то гонял скотину на водопой. В долину, где я мечтал и ждал отца, строил планы о том времени, когда он вернется. Конечно, он обещал, что мы все поедем к нему в Америку, но я был бы доволен, если бы он вернулся. На самом деле. Я был бы счастлив. Иногда я вел с ним, невидимым, долгие, до темноты, беседы, хотя его черты постепенно стирались из памяти, пока мать, рассердившись, не посылала за мной соседа. А потом долго на меня кричала. От ее крика я убегал в овин и пережидал. Обычно всю ночь. Как она была несправедлива. Мать.

«Отец, какой же груз ты взвалил на мои плечи! Какое наследство ты мне оставил. А теперь тебя здесь нет. Я знаю, что ты уже не вернешься. Ведь ты знал об этом, еще когда уезжал? Ты знал, что оставляешь? Ты этого хотел?»

Я бы тоже хотел уехать. Как можно дальше. Куда там! Отец с матерью ведь продали лучшее поле. Чтобы было на что отцу уехать в Америку. Сколько бы всего я мог сделать! Поездить по миру, пойти учиться, и не в эту католическую люблянскую школу, и не по протекции священника. Проклятое отцовское наследство. Называется «выживание». Да еще мать с каменным лицом. Ни разу не видел, чтобы она улыбнулась.

Я был последним. Наполнил фляги водой, последний раз оглянулся на родник, на юность, ее мечты и желания, и двинулся назад в гору. Кто-то идет рядом. Обнимает меня. Моя самая младшая сестра Юлка.

«Мы все живы. Мама прячется у сестры в деревне Горенья. Оставайся в живых, пожалуйста».

«Не плачь, и маме передавай привет».

Порой мне кажется, что эта война длится столетья. Старые друзья разлетелись во все стороны. Появляются новые. И все гибнут. Марию мы отправили в Боснию, в главный штаб. Там безопаснее. Так хотя бы кто-то из ее семьи выживет. Нельзя же, чтобы от целой семьи не осталось ни одной живой души, чтобы ее просто вычеркнули. Перед отъездом Мария еще раз заплела мне косу.

«Обещай, обещай мне, что будешь осторожна. Обещай, что не погибнешь», — всхлипывала она.

«Конечно, ты же повезешь меня на море. Без тебя — никак», — утешала я ее. Я — ужасная. Иногда мне кажется, что только желание увидеть море помогает мне держаться.

Мы с Марой и Анчкой машем ей на прощание.

«Мы когда-нибудь еще увидимся?»

Ночь. Сколько еще таких ночей, полных страха и ожидания, ждет нас впереди. Страшно? Я боюсь за других, не за себя. Мне уже все равно, что со мной будет. Страх за себя иногда сменяется беспечностью, отупением, а потом вдруг этот страх превращается в неописуемый гнев и ярость, и в вечный вопрос, как это вообще возможно. Словно мы не люди. В таком гневе я способна на все, и тогда я задаюсь вопросом, откуда во мне эта сила. И эти мгновения, когда я боюсь сама себя.

Еще раз проверяю, на месте ли караул, хорошо ли устроены раненые. Глажу по голове санитарку, стоящую на коленях перед несчастным, раненным в живот.

«Думаю, ему нужен священник», — шепчет она.

«Еще нет. Но до завтра мы должны переправить его в госпиталь в Роге. Иначе не выживет».

Тихонько забираюсь под одеяло к Маре и Анчке. Мара во сне прижимается к Анчке. Смотрю на них. Люблю их. Правда. Облака скрывают звезды. Только бы опять не было дождя.

«Вчера я встретила девушку брата. Она сказала, что у них будет ребенок. Сумасшедшие, в такое время», — говорит Анчка.

«Завтра нам назначат нового командира», — подает голос Мара.

«Я думала, вы спите».

Мария. Она уже на пути в Боснию. Было ли это решение правильным? Может быть, ей надо было остаться с нами. Нет, так лучше.

Поверить не могу. Меня назначили командиром их бригады. Вот черт, именно той. Мои возница и связной плакали, прощаясь. И я подумал, раз меня отсылают, то пусть дадут кого-то в помощь. Ну и попросил комиссара дивизии оставить со мной обоих. От радости они запрыгали, возница был готов посадить меня верхом на мула, а связной все время просил понести мой вещмешок. Я ускакал вперед. Теперь они мне еще спасибо скажут. Куда же мы попали?

«Следуйте за мной. Вы ведь знаете, куда».

Стоим в строю. Правда, не могу поверить, что меня направили именно сюда. Каждому жму руку. Чуть задерживаюсь возле нее. Потом возле Мары, Кати и Анчки, чтобы никто ничего не заподозрил. Из меня дурака, что ли, делают? Это же женская бригада. И сколько же в ней баб? А комиссар к тому же — она.

Ретируюсь, проклиная все на свете. Покажу им, где раки зимуют! Это, конечно, Милош подстроил. Отомстить хотел за то, что я отправил Злату работать в госпиталь. Он никак не хотел понять, что я за нее отвечаю, а она и сорока килограммов тогда не весила, лицо бледно-серое с зеленцой, на марше все время отставала. Ее уже ноги не держали, вот и сажал ее на своего коня. Если бы Милош любил ее по-настоящему, он бы это заметил. Как это ему удается, что бабы его всегда обхаживают. Еще дома так было. Сначала мама и сестры, потом школьная учительница, она за него была готова в огонь и в воду, а уж о том, что здесь, в лесу, и не говорю. Партизанки к нему слетались, как пчелы на мед. А Злата? Она ведь долго тосковала по Тоне, которого немцы забрали сразу после оккупации Штирии и расстреляли на школьном дворе. А Милош? Разве у него есть сердце? В госпитале Злата будет хотя бы регулярно питаться и отдохнет хотя бы телом. Вот только горе ее никуда не денется.

Прислоняюсь спиной к развалинам давно сгоревшего дома. Как же мы измучены душевно. Я, она, они, все мы. Опять надо взять себя в руки. Внутри пустота, я так опустошен и изможден. Кажется, здесь не я, а моя тень. Где то время, когда я думал, что жизнь слишком коротка… Слишком коротка, для всего, что хочется успеть. А теперь? Она замерла. Она ждет, просто ждет. Как звезды на небе, как свежие могилы.

Она подошла ко мне.

«Значит, это ты наш новый командир», — говорит. У нее красивый голос. Нежный, совсем не комиссарский. Вслушиваюсь.

«Плохо дело. Нас сильно потрепало. Первый раз так сильно. Тридцать погибших. Пятьдесят ранено, в отряде много новобранцев. А оружие есть не у всех. Не знаю, как быть со слабыми и больными? Они не могут идти в наступление».

Она присела, и я рядом. Что тут скажешь? Что все будет в порядке? Фраза, которую не могу больше слышать. Слова, которым я больше не верю. Слова, которые я не могу произнести. Пообещать ей чудо? Пообещать ей? Черт, что я могу ей пообещать! Одиночество? Молчу и беру ее за руку. Холодает.

«Поспи, я подежурю».

Смотрю на нее. Поймем ли мы друг друга?

Нас было больше пятисот. Вернувшихся из Любляны, с приветами из Боснии, Македонии, Сербии, Хорватии, Черногории. Черногорец Божо счастлив. Я уже и забыла, как он среди нас оказался. А спрашивать еще раз как-то неудобно. Вижу, как он, счастливый, обнимает своих. Мы как дети на Святого Николая! «Смотри, вон мой одноклассник. Нас вместе выгнали из школы за то, что мы нашили на пальто красные звезды. Теперь он в одной бригаде с моей сестрой. Она тифом переболела, а сейчас учительница в дивизионной партшколе».

Слезы счастья и облегчения, слезы страдания. Когда же все это закончится? И что потом? Партшкола? Жизнь? Матерь божья.

Мы слушаем делегатов с разных концов страны, слушаем рассказы о победах, потерях, сожженных деревнях, взорванных мостах. Истории о зверствах, о геройстве, о погибших, о людях, скрывающихся с детьми и ранеными по пещерам высоко в горах. Рассказы об обещанной помощи союзников и миллионах погибших русских. Но сейчас Красная Армия уже в Польше, а американцы во Франции. Франция. Учительница французского. Увижу ли я когда-нибудь Париж? Миллионы евреев. Слушаю. Море. Поеду на море.

В кино я была всего раз, перед войной. Тайком. Дома признаться побоялась. Отец наверняка опять читал бы мне нотацию о моей лени. Кино. Белая сирень. Было чудесно. Так бы сидела там и смотрела. Даже на пустой экран. И сейчас мне опять кажется, что я смотрю фильм. Какой? Чей? Кто режиссер? И какой будет финал? И когда? Смотрю на нас, сидящих под деревьями где-то далеко от населенных мест, оборванных, голодных, очерствевших. С отметиной войны на всю жизнь. Никто понятия не имеет, что будет, и почти каждый озабочен судьбой своих родных. Месяцы и месяцы неизвестности. Ведем счет друзьям, оставшимся в живых, цепляемся друг за друга, как сумасшедшие, рады любой крошечной хорошей новости, которая к тому же, так или иначе, устаревает. Но в нашем воображении она свежая и правдивая.

Вижу, как он зачарованно слушает. И кивает. О чем он сейчас думает? О Боснии молчит. Слова не вытянешь. Вообще ничего. И те, кто с ним был, тоже молчат о своем долгом пути. Что же там произошло? Но он хороший командир. Действительно хороший. Только иногда бывает безрассудно храбрым.

«Знаешь, мне нечего терять, — сказал он мне как-то после боя. — Лучше я потеряю еще и себя, чем опять буду кому-то подчиняться».

Он хоть раз в жизни кому-то подчинялся? Стараюсь слушать. Но получается плохо. Вдруг перед глазами появляются лица моих учителей из гимназии. Постепенно восстанавливаю в памяти их рассказы и начинаю понимать то, что они пытались нам сказать. Мы тогда часто чувствовали себя отверженными, потому что со всей Словении к нам ссылали политически неблагонадежных учителей. Благодаря им некоторые из нас познакомились с запрещенной левой литературой. Нет, не некоторые. Многие. Сейчас, здесь в лесу я понимаю, что эта наша гимназическая история была счастьем. Счастьем? Счастливой случайностью? Не случайностью.

«Тито, партия! Тито, партия!» Мара поднимает мою руку.

«Поднимай, поднимай!» — она почти кричит.

«Зачем?»

«Спрашивают, кто вступает в партию. Ты вступаешь, разумеется», — говорит она и поднимает мою руку. Мария? Наверное, и она где-то в Боснии поднимает руку и скандирует: «Тито, партия!» Вот если бы она была здесь. Закрываю глаза и вижу лица моих учителей, они кивают. Некоторые улыбаются, мол, теперь ты понимаешь. Поднимаю другую руку и произношу: «Тито, партия». Терпеть не могу свой голос, когда кричу.

Смотрю на них. Все встают и поют «Гей, бригады!»[6] Не могу сдержать слез. Смотрю в пол. Янез играет на гармони.

Когда итальянцы капитулировали, мы все вздохнули свободнее. Без «макаронников» будет легче, мы говорили. Кто бы мог подумать, что фрицев, как деревьев в лесу. Мне кажется, что с каждым днем их все больше. И наших, которые к ним присоединяются.

«Мы защищаем свой дом», — говорят они. Смешные. Есть ли в этом вообще какая-то логика? Защищаю свой дом, чтобы он стал швабским. А нас обзывают «красными дьяволами».

Недавно она откуда-то принесла книгу.

«Будет затишье — почитаешь».

«Война и мир». Толстой. Начал листать. Кто бы мог подумать, что она так хорошо меня знает. Бегство, засады, предательство. Командиры и генералы. Пехота. Казаки. Пушки. Защищать родину и жертвовать собой. Иллюзия. Ночь и мороз. Голод и любовь.

Бывает, мне удается тайком прочитать страницу-другую. Лишь бы никто не увидел. А то засмеют. Все, кроме нее. Как-то раз, когда поехал верхом в штаб, читал, сидя в седле. Доверился коню и не следил, по какой дороге еду. И удачно добрался. Не знаю, наступит ли время, когда, лежа на животе под деревом, я прочитаю от корки до корки «Войну и мир». А потом еще раз. Возможно, еще.

Если бы я верил в бога, то в тот момент был бы уверен, что меня уже нет в живых. Нас теснили со всех сторон. Нет времени на мертвых, на могилы. Раненые просят их добить, чтобы не быть нам в тягость. Женщины и дети бегут из окрестных деревень. Старики остаются дома. Лошади разбежались, ветер гонит свинцовые тучи.

Оскар лежит в крови за скалой.

«Оскар, нет. Не смей!»

Трясу его, прижимаю к себе, зову санитарку.

В руке у него маленькая книжечка. Стихи Лорки.

«Для Марии», — шепчет он.

«Сам отдашь. Совсем скоро».

Улыбается. Со стоном привлекает к себе. Что-то пытается сказать. Как ему помочь?

«Будь осторожен. Не будь наивным. Партия. Испания. Я достаточно повидал».

«Какого черта ты видел, Оскар, погоди».

Зову санитарку. Слишком поздно. Опять потеря. Оскар?

Испания? Что он видел? А я? Наивный?

Меня направили в главный штаб, тот, что в Кочевском лесу, недалеко от госпиталя. В сопровождающие дали Милана. Мы скакали по лесу, где когда-то в детстве играли в прятки. Мимо железнодорожной станции, на которой служил мой отец после того, как его лишили наследства. Вспоминаю дядю Якоба, он помог отцу найти работу и наказал хорошо работать, потому что он за него поручился. Иногда дядя приходил нас навестить и приносил матери мясо или колбасу. В другой раз еще муку, яйца и шоколад от тети. Для детей. Втайне от отца. Если бы узнал — взбесился бы.

Мы проезжали мимо пустых вагонов на запасном пути. Эти старые вагоны когда-то были нашим миром. Мы путешествовали в них по всему свету, и все, и везде нам были рады. Всегда. Однажды, в начале бомбардировок Югославии, там вдруг остановились новые вагоны. Двери были заперты, поэтому мы забрались на крышу и поехали. Тут примчался отец с другим железнодорожником.

«Идиоты! Проклятые сопляки! Слезайте немедленно! Со смертью играете!»

Мы с Миланом вспоминаем те времена и смеемся. Вагоны-то были набиты боеприпасами.

«Нам действительно крупно повезло. Представляешь, что было бы, не заметь нас твой отец?»

«Повезло?»

«Повезло? Думаешь, нам будет так же везти до конца войны?»

«А ты думаешь, что когда-нибудь будет конец?»

«У нас для тебя сюрприз», — сказали в штабе. Мне завязали глаза и повели, два партизана, подпирая, каждый со своей стороны. Жуть. Не знаю, как долго это продолжалось. Пять, десять, двадцать минут. Может, целый час. Я думала, что не переживу. Я должна им доверять?

«Ну вот, — сказал один. — Мы на месте».

Сняли повязку с глаз. Я вошла в деревянный барак. Увидела женщину, гладившую бинты. Рядом сидел мужчина и сматывал их. Было тепло.

«Мама! Отец! Неужели!»

Слезы градом. Мама их вытирала, не выпуская меня из объятий. Я даже отцу обрадовалась. Он меня обнял. Не припоминаю, чтобы раньше он так делал.

«Твой командир приказал, чтобы нас здесь укрыли. Он хороший человек».

«Могла бы заполучить и получше», — проворчал отец.

Конечно, в этом весь мой отец. Все такой же. Совершенно не меняется. Но, слава богу, жив. Когда вернулся из Гонарса? Как выбрался?

«Вы все живы. Все мои дети», — говорит мама.

«Франц где-то на румынской границе, Йоже в Приморье. Представь себе, малыш Лойзек стал переводчиком. Он все время болел, потом какой-то пленный итальянский офицер выучил его итальянскому и английскому. И теперь он переводит. Он так счастлив. Станко и Драго в бригаде «Матия Губец»[7], а маленький Цирил… Ты же его видела. Твой командир привез его к нам. Мальчик не хотел здесь оставаться, но в госпитале его убедили, что без такого смелого парня им не обойтись. Тебя причесать?»

Наконец, мы с мамой остались вдвоем. Тоне привез нас сюда. Мама говорит, что это курорт на водах.

Я вообще-то не знаю, что такое курорт. Но утром мы пошли в бассейн. С теплой водой и пузырьками. Долго сидели в теплой воде, я проголодалась. Очень сильно. Утром здесь дают тёплый хлеб с клубничным джемом. А дома у нас всегда только сливовый. В это время на кухне стоят большие тазы со сливами и сахаром. Мы все должны помешивать. Быстро, потому что все кипит и брызжет во все стороны. На стены, на полки, на нас. Когда джем уже в банках, приходят дяди, мамины братья, и белят кухню. А в кладовке стоит тысяча, наверняка почти тысяча банок со сливовым джемом. Сливовый джем утром, сливовый джем вечером.

Теперь я знаю, что такое курорт. Это что-то такое, где мама принадлежит только тебе, где есть бассейн с теплой водой, с пузырьками, которая никогда не остывает, и это что-то такое, где на завтрак дают клубничный джем.

«Мы с тобой здесь пробудем три дня», — говорит мама.

Сидим с ней на балконе, и я смотрю, как она сушит свои длинные волосы на солнце. Три дня. Одни. Чуть не плачу. Три дня одни, и больше никого. Дома мама все время работает за закрытыми дверями в гостиной, с ней там еще трое. Стол, за которым они сидят, завален тетрадями и книгами. Они все время рисуют бутылочки, пишут буквы и цифры. Иногда разрешают и мне сесть за этот стол. Дают лист бумаги, и я тоже могу рисовать бутылочки, и трубы, и солнце. Или даже лодку с парусами.

По вечерам обычно мамы дома не бывает. Только бабушка и домработница, которая почти каждую неделю новая. А я не могу заснуть, пока хоть кто-нибудь из родителей не придет домой. Но они никогда не приходят одни. Всегда приводя!’ каких-то друзей. Я лежу в соседней комнате и слушаю разговоры. О чем говорят, не очень понимаю. Прижимаюсь к окну, смотрю на луну и звезды, если не пасмурно. Слышу стук капель, если идет дождь. Ловлю снежинки, если идет снег, и понимаю, слушая разговоры взрослых в соседней комнате, что, когда вырасту, стану партизанкой. Совершенно ясно, что это единственное стоящее занятие. Может быть, у меня получится даже раньше. Как мои дяди. Они стали партизанами раньше, чем выросли. Бабушка обещала, что научит меня читать, и это надо сделать, а потом отправлюсь в партизанский поход.

Во время ужина на курорте за нашим столом собирается много людей. Все обнимаются и веселятся.

«Сто лет тебя не видел! С той атаки на немецкий патруль. Как они тогда удирали в сторону Мокронога!»

«Где ты теперь?»

«Ты, вроде, подрос с нашей последней встречи».

«Смотри, этот дядя был моим связным, а этот — моим заместителем», — рассказывает мне мама, такая счастливая, и знакомит меня с разными людьми.

«Мы как будто снова там», — думаю я.

Болтаю ложкой в супе, который давно остыл. Значит, курорт — это тоже что-то такое, где мама принадлежит не только тебе. Опять ты должна ее с кем-то делить, стрелять, бежать, идти в атаку и иметь хорошую память. Правда, сегодня вечером мама такая красивая. И это тоже курорт.

«Ты помнишь? Ты помнишь?»

Я слушаю. Я бы закричала, но нельзя. Мне можно только ждать. И слушать. Когда же вечер закончится? Официант приносит мне кусок торта. С каштанами, много сливок.

Смех не утихает, мама встает и берет меня за руку.

«Пойдем».

«Спокойной ночи», — говорит она тем, кто остается.

Мы входим в комнату с душистыми простынями.

«Ты не оставишь меня одну, когда я засну?»

Мама прижимает меня к себе.

«Сейчас мы с тобой будем спать. Спокойно и долго-долго».

«Только на завтрак нельзя опаздывать», — озабоченно замечаю я.

Прижимаюсь к ней. Курорт — это что-то такое, где спишь вместе с мамой, в одной постели. Спокойно и долго-долго. Прежде чем стать партизанкой, я съезжу несколько раз на курорт. Обязательно.

Эта наша жизнь.

«Девочки, как все изменилось», — говорит Ольга.

Мы молчим. Стоим на вершине холма и смотрим на озаренный светом приморский город.

«Да, многое. И еще изменится».

«Думаете, он станет нашим?»[17]

«Конечно, ведь мы же первыми вошли в Триест».

«Марко сказал, не все так просто. Но, пожалуйста, никому ни слова», — просит Мария.

Словно это было вчера или сегодня утром. Я помню все. Здесь я видела Мирьям в последний раз, и Горазда, но… Они остались здесь, у этого моря, в этом прекрасном городе. Не хочу воспоминаний. Их слишком много. Как мы тогда спешили. Мы даже не сосчитали, сколько нас осталось в живых. Нам надо было в Любляну. «Вперед, вперед!» — слышали мы постоянно. Помню только, как хотела, чтобы Мария оказалась рядом, и чтобы можно было окунуть ноги в море. Хоть на мгновение.

«Вперед, на Любляну!»

Оглядываясь назад, понимаю, что тогда нас гнали вперед, как скот. На Любляну. К той свободе.

«Хорошо бы Триест стал нашим», — вздыхает Катя.

«И мы могли бы уплыть в Венецию на корабле», — продолжает Мария.

«Может быть, и дальше».

Мы еще умеем мечтать. Это у нас осталось. Мария приехала в Любляну, а мы отправились на море. Ведь всю войну мы о нем мечтали. И Катя, и Ольга. И на зону «А» мы смотрим с холма в зоне «Б».

«Должна же быть в этом мире справедливость. Сколько людей погибло в словенских деревнях на итальянской стороне. Как быть с ними? Недавно приезжала делегация итальянских словенцев. Они сказали, что нам надо к ним приехать. Сказали, что там прекрасно. Еще и окорок привезли с собой. У них там есть и словенский театр, и музыкальная школа. Газета тоже есть».

«Думаете, нас когда-нибудь пустят туда, через границу?»

Дует ветер. Он приносит запах моря. Запах дальних стран. Запах жизни. Приносит воспоминания о пламенеющем на небе закате. И тоску. Тоску по тем прекрасным, безмятежным мгновениям, которых в нашей сегодняшней жизни почти не осталось.

Еще вчера на улицах было полно народу. Толпы ходили с транспарантами, пели, скандировали: «Триест наш! Не отдадим Триест! Триест, Торица, Рупник[18] — свинья! Тито, партия!»

Она тоже пошла и дочку взяла с собой. На площади мы купили девочке глиняную свистульку-петушка, пусть тоже посвистит. Похоже, собралась почти вся наша бригада, и ее коллеги, вместе с которыми она целыми днями занимается. Там, у памятника Прешерну.

Мы с ней почти не видимся. Когда я вечером прихожу домой, она или уже спит, или, не отрываясь, сидит над конспектами, а когда она возвращается поздно, я, бывает, уже сплю, а если не сплю, то выпью маленько, и тоже уже ни на что не гожусь. Иногда я спрашиваю себя, мы с ней вообще еще понимаем друг друга? Мир каждого из нас постепенно меняется. Воспоминания о войне пока общие. И стремление жить лучше.

Звонит телефон. Мне так нравится этот звук. Телефон у нас уже целый месяц. Но в Любляне так мало телефонных номеров, что нам почти не звонят.

«Дело дрянь», — слышу в трубке голос Марии:

«Ты в Любляне?»

«Нет, в Белграде. Просто так звоню. Привет твоим девочкам передай. Только с новостью подожди до завтра. У нас все в порядке. А у вас?»

«В порядке. Кроме этой нелепости с зоной «Б». Спокойной ночи».

Кладу трубку. Действительно, вздор. Ничего моим не скажу, когда вернутся. Хотя маленькая все равно не знает, о чем речь. Или же знает. Она где-то слышала, что в зоне «А» есть американская жевательная резинка.

Стаканчик вина.

«Мы построим новый красивый и большой Триест», — все утро слышу голос Тито по радио. Убеждать людей этот человек, несомненно, умеет. Что мы будем строить? С чего опять начинать? Еще одно, новое начало.

«Ну, тогда петушок мне больше не нужен», — говорит малышка после наших объяснений.

«А в партизаны мы пойдем?» — спрашивает она.

Мы вообще когда-нибудь будем жить спокойно?

Я смертельно устала. От Франца два года ни слуху, ни духу. Знаю, что в глубине души мама уже с ним простилась.

На днях меня вызвали в управление госбезопасности на допрос. Меня. На допрос. Госбезопасность. До чего мы дошли.

«Я пойду с тобой», — сказал он.

«Спасибо», — смотрю на него с благодарностью.

«Когда ты видела своего брата в последний раз? Что он говорил? Он тебе писал? Передавал с кем-нибудь сообщения?»

«Скажите, его нет в живых?»

«Давал о себе знать родителям?»

«Скажите, его нет в живых?»

«Еще раз. Когда ты видела его в последний раз?»

«Скажите, его нет в живых?»

«Когда, почему, как?»

«Скажите, его нет в живых? Скажите, его нет в живых? Скажите, его нет в живых?»

Потом он вдруг закричал. Так, когда во время войны караульные в бригаде среди ночи напились и заснули.

Смотрю на него. На него смотрят. Следователь делает знак солдату.

«Франц!»

Брат меня обнимает. Страшно дрожит.

Когда мы пришли домой, он расплакался. Плачет. Рассказывает. Плачет. Я когда-нибудь видела его плачущим? Только однажды, когда умер дедушка. Но тогда лишь несколько слезинок.

«Поешь немного, суп с мясом», — все время прошу его.

Он заблудился в снегу на румынской границе. Услышал незнакомую речь и спрятался в кустах. Собаки его нашли. Немецкие овчарки. Два года просидел в камере, где не было ничего, даже койки. Его сокамерником был врач-румын.

«Я по-русски двух слов связать не могу».

В конце концов, понял, что его взяли румынские пограничники.

«Два года, два. Голый пол, врач и я. Никто не приходил, никто ни о чем не спрашивал. Я перестал считать дни. Врач все время заставлял меня делать зарядку».

Когда его, наконец, привезли в суд, то вопросы начали задавать по-румынски и по-русски. А он отвечал: «Не понимаю». Не понимаю.

Однажды, пока он был на допросе, врач в камере повесился.

Наконец, в суд доставили переводчицу. Она разобралась, что к чему, и сообщила нашим, что произошла ужасная ошибка. Румыны его выпустили, а потом «наши» посадили в Любляне. Никому из нас не сообщили, что жив, что здесь. Что в тюрьме. И что превратился в скелет.

А мама на него все время смотрит. Время от времени дотрагивается до него. Кажется, она до сих пор не верит, что он действительно жив.

Я все решила. Пушу в ход все свои связи и знакомства. Мы должны собраться все вместе. Отец, мама, братья. Вся семья. Нас разметало по всей стране. Не только по Словении. По всей Югославии. Хотя бы так, раз в год обнять друг друга, мы это заслужили.

Телефон звонит постоянно. Телеграммы, цветы. Гости. Ее родственники, его родственники, родственники родственников. И отец, утром прослезившийся от счастья. Он теперь народный герой. Получил телеграмму от Тито. Рано утром. Даже почтальон сегодня обнял отца и низко ему поклонился.

Соседи несут свежие пироги, печенье, а из папиной деревни привезли бочонок вина. И жареного поросенка. Прячусь среди цветов, которые бабушка и мама поздней осенью переносят в гостиную, чтобы не замерзли. С балкона. Здесь меня никто никогда не заметит. Можно спокойно наблюдать за тем, что происходит, подслушивать разговоры взрослых. И отсюда я могу смотреть на сегодняшние чудеса. Пока я не спряталась, каждый гость, которому я открывала дверь, говорил мне: надеюсь, ты тоже пойдешь по стопам своих родителей, а они во время войны были примером для многих. И после войны, и сейчас. Всякий раз киваю. Но своей тайны, что так или иначе стану партизанкой, я не выдаю.

Жизнь быстро меняется. Еще вчера папа и мамин брат разговаривали о каких-то процессах. О врагах народа. О преследовании классовых врагов. Когда они заметили, что я в комнате, то замолчали. Не знаю, почему. Понятия не имею, что такое процесс. Тем более, много процессов. О, как бы все это понять. Классовые враги? Народ? Что все это значит? Все эти странные слова.

А сегодня дома сплошная радость. Домработница оставила входную дверь открытой, говорит, не будет больше бегать туда-сюда. Потом пришел мамин отец и принес искусственные гвоздики. Думала, бабушка его убьет. Никогда еще не видела ее такой сердитой. Никогда.

Песни не прекращаются. Они думают, я засну. Да еще аккордеон. Особенно под «Гей, бригады!» Давно уже нет никаких бригад.

До этого я слышала, как мама разговаривает с Ольгой. Она говорила о зависти. Как нам завидуют. И соседям тоже. На улице, где мы живем. Завтра я во двор не пойду. Это я поняла уже сегодня рано утром. Мальчик-сосед, чуть старше меня, часто выносит во двор куклу, страшного уродца. Немного похож на великана Брдавса[19]. Такой с огромным носом и бородавкой на подбородке. И весь косматый.

«Это твой отец», — все время дразнится он.

Потом берет в руки большой камень.

«А это лимузин твоего отца», — говорит.

«Какой еще лимузин?»

«Смотри, вот твой папаша ждет лимузин, но у шофера нет правого глаза, он не видит папу и — хоп! — задавил его».

Большой камень придавил куклу.

Нет, завтра я, правда, во двор не пойду.

Мы сидим на трибуне и смотрим. Танки, солдаты, молодежь, пионеры, рабочие и снова новые танки. Пушки. Физкультурники. А потом рабочие с мотыгами и лопатами. Крестьяне с косами в руках. Не знаю, сколько мы уже сидим, смотрим и слушаем. Военный оркестр. Песни ударников. И откуда они берутся?

И? Не знаю, зачем я потащил с собой дочь. Смотрю на нее и понимаю, она не знает, куда себя деть. Но ничего не говорит. Терпеливо смотрит на танки, пушки, солдат. Если мы сейчас встанем и уйдем, завтра будут неприятности. Я потом ей скажу, что мне жаль.

Разглядываю трибуну. Смотрю на чины и ранги. Кто где сидит? Что-то в последнее время много партийных деятелей развелось. Соревнуются друг с другом. Как они много сделали для революции. Времена, говорят, были трудные. Что-то я почти никого из этих в те «трудные» времена не припоминаю. Когда это они успели взвалить на себя тяжкое бремя?

Революция? Знаю, что я ушел в лес, когда итальянцы пришли в деревню. Понятия не имел, что такое коммунизм. До этого даже о нем не слышал. Она — да. Слышала, знаю. Она ведь в гимназии училась в Новом Месте.

«Зачем нам столько оружия», — шепчет мне Янко.

«Мы же миролюбивая страна».

«Тихо. А вдруг на нас кто-то нападет. Мы должны быть готовы. А так можем утереть нос соседям».

Надеюсь, он меня понял, пусть помолчит. Как бы ему дать знать, что вокруг сидят люди, у которых по две пары ушей. А, может, и больше.

«Что такое коммунизм?» — как-то раз спрашивает меня дочь.

Что, черт побери, ей ответить.

«Наша жизнь — коммунизм?» — не унимается она.

«Пока нет. Надо еще немного подождать. Со временем в Небоскребе[20], знаешь, том самом высоком здании в Любляне, будут специальные канцелярии. В канцеляриях будут люди со списками всех наших граждан. Приходишь туда, и тебя спрашивают, чего тебе требуется. Радиоприемник, холодильник, кастрюля, стаканы или простыни. Или еще что-то. Отвечаешь, они все записывают на твою фамилию. Потом ты это все получаешь».

«Это будет здорово», — говорит малышка.

«А как все это унести домой?» — интересуется она.

«Тебе все привезут».

«Господи, она же, правда, верит», — вдруг пугаюсь.

Дождь, дождь. Уже третий день идет дождь. Бегу по истории, мимо истории, в историю. На мгновения почти тону во всей этой истории. На автобусе не езжу, потому что экономлю деньги, чтобы перед отъездом купить детям велосипеды. Может быть, еще и себе.

Иногда захожу в наше посольство. Не часто, потому что посол и так уверен, что я тронутая.

«Чем же ты занимаешься здесь, в Ватикане?»

Каждый день по десять, а то и больше часов провожу в реставрационных мастерских Ватикана. Потом бессонные ночи, и, честно скажу, по ночам плачу. Все эти подозрительные взгляды в Ватикане, шепот за спиной, нелюбезные приветствия или вообще не-приветствия. У меня есть полгода, чтобы чему-то научиться. Но, оказывается, я хочу только домой. За границей быстро становишься ранимым. Ужасно ранимым.

Я восхищаюсь сокровищами этого города, памятниками, картинами, фресками, катакомбами. Возле магазинов обычно ускоряю шаг. И, конечно, развалины. Жаль, что его здесь нет. Уверена, что ему бы понравилось. Он ведь хотел изучать историю, но ему не разрешили. Юриспруденция.

«Где я, а где юриспруденция», — возмущался он.

Мне показывают старые рукописи, написанные золотом, и удивляются, что я вообще имею представление о Библии.

«Коммунисты же все сожгли», — говорит архивариус.

Такими они нас себе представляют.

Говорить ли ему вообще что-нибудь? Рассказать о грудах почвы, которые мы привезли в лабораторию музея? Почти каждый день несколько выемок. И в этих грудах — книги, документы, картины, которые мы в начале войны наспех закопали, чтобы спрятать От итальянцев тоже. И поэтому я сейчас здесь. Я так хотела бы вызволить из этой засохшей грязи книги, рисунки, дневники, мемуары. Оживить историю. Хотя бы крупицы истории.

В комнате, наверное, самой маленькой в пансионе, ждет записка.

«Сегодня вечером ужин в посольстве. В семь. Вечернее платье».

С ума сошли, не иначе. Вечернее платье. Как им это вообще в голову пришло. Вечернее платье. В серой юбке и белой блузке отправляюсь в посольство. И то только потому, что хочу есть. Эти римские улицы. Порой мне кажется, что окна домов — и те источают враждебность. Как сегодня, например. Надо торопиться.

В посольстве все весьма любезны. Что это с ними? Швейцар кланяется, посол обнимает, жена посла, оглядев мой наряд, замечает: «Нам вас так не хватает. Заходите почаще».

Хватит врать-то.

Кто-то меня обнимает. Мария.

Мария и Марко приехали в Рим. Они захотели, чтобы меня тоже пригласили на ужин. И так вдруг моя скромная персона приобрела вес в глазах наших дипломатов. Значит, пока я здесь, меня могут ждать новые приглашения на ужин. Любопытно.

«Мария, если бы ты знала, сколько раз за это время я едва не уехала. С трудом выдерживаю», — говорю я, когда мы, наконец, остаемся в саду вдвоем.

«Знаю, знаю. Я три месяца была на учебе в Лондоне. Знала бы ты, как я там плакала».

Мария тоже.

Подсчитываю, высчитываю. Если уеду на неделю раньше, то смогу купить детям велосипеды. Думаю, что так и поступлю.

Вокзал. Любляна. Слезы радости.

«Вот, смотри, наше будущее», — замечает Янез.

С ума сошел.

Нас возят по Бухаресту на лимузинах с синими огнями. Мимо вилл с колючей проволокой на заборах. Мимо огромных зданий, каждое размером с пол-Любляны. Музыка, приемы, здравицы в честь социализма и никакой, вообще никакой жизни.

Вечером мы с Янезом выходим из гостиницы. Через три метра нас останавливают. Ну, может, через десять.

«Запрещено».

«Мы просто пройдемся». Наш ломаный русский.

«Нет!»

Янез рассвирепел, и охрана вызвала Божо, руководителя нашей делегации. Он в бешенстве пришел за нами. Наорал на нас при всех. При дежурном портье, при швейцаре, при удивленных постояльцах гостиницы. Если они, конечно, постояльцы. Орал так, что чудом не сорвал голос.

«Мы вас отправим обратно. Ведите себя так, как от вас ожидают».

Сидим в номере, как побитые собаки. Хорошо еще, что у меня осталась бутылка плетерской грушевой водки, из тех, что везли в подарок. Как знал, что нужно припрятать хоть одну бутылку. Эта привычка у меня еще с партизанских лет. Когда в монастыре Плетерье добывал самогон для раненых, всегда немного припрятывал. Узнай кто об этом тогда, расстреляли бы на месте.

«Сразу видно, что Божо — сербский генерал».

«А про наше будущее, ты же не всерьез?»

Янез оглядывает комнату.

«Мне кажется, здесь подслушивают», — шепчет он.

«Надо оставить немного выпивки на завтра».

Завтра. Новые дворцы, новые пышные речи, новые награждения. Награждают и нас, и их. А людей, живущих в этой стране, мы так и не увидим.

В поезде, ближе к югославской границе в наше купе приходит Божо. Запирает дверь и смотрит на нас.

«Запомните. Все было хорошо. Прекрасно. Румыния красивая и достойная страна».

Молчим. Сколько мы выдержим?

На улице ветрено, а мы с отцом пьем чай в венском кафе. Официант, одетый в черное, приносит нам чай с лимоном и сахаром в серебряных чашечках с серебряными ложечками. И маленькие пирожные на серебряном блюде. Стулья мягкие, драпировки бархатные.

«Папа, а кто такая Сиси, и Мария-Терезия, и Франц-Иосиф?»

Вена. Я впервые в чужой стране. Мне уже почти семь лет, и учительница разрешила поехать с папой и его шофером на несколько дней в Вену. Австрия.

Дома, в Югославии, в Любляне, нас в школе, а может быть, еще в детском саду, учили, что словенцы многие века были угнетенным народом, в школе должны были говорить по-немецки, а потом они стали югославами. Избранный народ. Мы слышали, что после Первой мировой войны был какой-то плебисцит, что-то пошло не так, и поэтому многие наши несчастные земляки должны были остаться в Австрии. В Каринтии. Нам сказали, что с ними обошлись несправедливо, поэтому многие страдают до сих пор.

Едем через границу. Югославские таможенники очень любезные, хотя я их боюсь. Австрийских боюсь еще больше, хотя они тоже любезные. У нас черный «студебеккер» с красной звездой на номерах.

Дорога — макадам, извилистая, и Тоне решил остановиться на отдых. В деревне, которая на самом деле должна быть наша, но теперь стала частью Австрии. Я гордо вылезаю из автомобиля на парковке. Мы же на своей земле, у нас даже красный флаг есть. Двое мужчин, не торопясь, подходят к нам. Останавливаются, смотрят на отца, потом на машину. И снова на отца.

«Отправляйтесь назад, туда, откуда приехали. Что вам здесь надо, грязные коммунистические свиньи!» Я начинаю плакать. Отец молча смотрит на шофера, тот быстро запихивает меня в машину, и когда мы отъезжаем, отец подает голос. Он бледный.

«Я всегда знал, что так и будет».

«То есть, не все думают, что мы из героической страны», — спрашиваю шепотом.

«Надо будет рассказать в школе», — раздумываю, пока мы едем.

Медленно идем по огромным залам. Большая группа посетителей и гид, говорящий по-немецки. Золото, хрусталь, зеркала, картины, кресла с богатой отделкой. Экскурсовод показывает на портрет Франца-Иосифа. Отец мне переводит.

«Посмотрите ему в глаза», — говорит экскурсовод.

«Выходя из зала, продолжайте смотреть ему в глаза, а он будет смотреть вам вслед».

Мне страшно взглянуть на этого императора. Помню, как мамин отец все время доставал его из нафталина.

«Были времена, да. Когда Франц-Иосиф был еще жив. А еще лучше было под Марией-Терезией».

Я понятия не имела, кто такие были эти Мария и Иосиф. Но помню, что мама всякий раз смотрела на деда убийственным взглядом.

Вена, чай, освещенные залы, серебряные щетки для волос, принадлежавшие Сиси, потайные двери ее спален, Пратер, красные звезды. Пирожное из венской кондитерской. Когда мы поедем домой?

Опять эта комиссия. С тех пор, как меня включили в комиссию «год за два», снова преследуют кошмары. Все эти могилы, матери погибших героев, вся эта кровь, эти страдания родной земли. Эта ложь.

Мы сидим здесь уже семь часов. Каждому, кто был в партизанах, или подполье, или помогал Освободительному фронту, при расчете стажа для пенсии эти годы будут учитываться вдвойне. Мы выслушиваем рассказы людей, и, по крайней мере, половина — неправда. Что сказать? Промолчать?

«Давайте завтра встретимся и поговорим об этих людях», — предлагает Милан.

«У меня голова лопнет от всего этого. Завтра не смогу».

«Тогда в воскресенье».

«Хорошо, в воскресенье», — соглашаются все.

В воскресенье я хотела бы поспать, поспать, поспать. И прогуляться с детьми до пруда.

Поздно вечером возвращаюсь домой. Мама и брат не спят. Рада, что они на ногах. Его все равно еще нет.

«Что с тобой?» — спрашивает брат.

«Да вот, думаю, если бы в войну добровольцев было столько же, сколько сейчас тех, кто требует засчитать им год за два, мы бы расправились с врагом за три дня».

Мамин гуляш, как всегда, великолепен.

Она ждет меня в саду. Бледненькая и худенькая.

«Мама, я хочу отпраздновать день рождения. Можно пригласить друзей на день рождения?»

«Я не могу, я так устала. Извини».

Молча кивает, берет меня за руку, и мы идем в дом.

Его еще нет. Опять его нет.

«Спокойной ночи», — произносит дочь и закрывается у себя в комнате.

В последнее время читает запоем. Я знаю, что у нее за полночь горит карманный фонарик. Через силу глотаю суп, оставшийся от обеда. Не слишком ли много я требую от ребенка? Понимания. Постоянно. Часто кричу на нее ни за что. Например, если день выдался такой, как сегодня.

В лабораторию вдруг пришла партийная комиссия. Нет-нет, да и заявятся посмотреть, как я работаю.

«И восхититься», — как сказал один.

Смеюсь. Думают, я с луны свалилась. Вскоре становится известно, что моей лаборатории обязательно нужен начальник, чтобы я могла спокойно заниматься научной работой. И начальником предлагают назначить того самого типа, что во время моего траура явился к нам в квартиру за картинами и коврами, да еще и вытянул у меня припрятанную картину. Ту, «для Тито».

«Дорогие мои, оставьте меня в покое. Почти все архивные партийные документы я вам спасла. Без начальника. Если не отстанете с идеей о начальнике, то я пойду к Матии. Я вполне серьезно».

Конечно, сейчас я, насколько это вообще было возможно, отошла от активной политической деятельности, только вот они забыли — я еще кое-что могу, если захочу.

Стучу в дверь дочкиной комнаты.

«Мы можем в субботу устроить вечеринку, если хочешь».

«Нет, правда, не надо. Не надо», — говорит она, и лицо заплаканное.

«Все хорошо. Спокойной ночи».

Ищу остатки пряжи. К субботе хотя бы свяжу ей кофточку. Такую, с собачками, птичками, грибочками, домиками, солнышком.

Ума не приложу, как все это собрать под одной крышей. Работу, детей, партию, а еще его вечно нет дома. Если сейчас расплачусь, — всё, конец.

Сегодня дочка заупрямилась.

«Больше не пойду. Не пойду», — плакала она.

Ни она, ни я этого не понимаем. Когда ребенок говорит «нет». До сих пор я говорю своей матери «вы», а она до сих пор боится своего отца. А этот ребенок нам сопротивляется, говорит, что с нами не пойдет.

«Это же памятный день бригады твоего отца», — уговаривает она девочку.

Дочка сидит на кровати. Сейчас утонет в слезах, думаю я.

«Опять эти бригады, это угощение из требухи, пьяные солдаты. И матери, у которых в войну погибли дети. И рукопожатия. И каждый меня спрашивает, ты такая же умница, как твоя мама. И такая же смелая. И гвоздики, одни гвоздики. Часы ожидания. Эти ваши старые знамена. И все вы пьяные».

Мы переглядываемся. Значит, надо забыть старую историю.

Знала же, что утром в парикмахерскую. Но пока стою у портнихи, которая ушивает мне платье.

«Вы опять похудели», — говорит она.

Как будто оправдывается.

«Какая красивая ткань, — говорит. — В последний раз такую держала в руках до войны».

Этот отрез он привез мне из Греции. Он всегда привозит мне что-нибудь красивое. Каждый раз спрашиваю себя, что еще скрыто в нем. В этом человеке. Он продолжает меня удивлять. Собственно говоря, я его до сих пор по-настоящему не знаю. Но портнихе не скажу, откуда у меня эта ткань. А то будет, как с парикмахершей. Сплетни тут же разнесутся по всему городу. С добавлением новых подробностей. Совсем чуть-чуть. А потом из этой мухи тут же сделают слона.

Ну, что же она так копается. Парикмахерская? Успеваю?

Опять приехал Тито. Привез с собой президента Египта Насера. Мы опять приглашены в резиденцию на озеро Блед. Если скажу, что не поеду, он пригрозит мне разводом.

Могу успеть к парикмахеру?

Сначала мы посмотрим, кто сегодня сидит рядом с Тито, и так оценим политическую ситуацию. А потом послушаем речи о странах-союзницах, о движении неприсоединения, о дружбе между народами. О прогрессе. И бесконечные тосты.

«Готово», — говорит портниха.

«Вот, все в порядке. Вы опять едете на Блед? Или прием будет в Любляне?» — она любопытна.

Время для прически еще есть.

Дома крик. Слышно с улицы. Он нигде не может найти один свой орден. Просто пропал. Не знаю, который, за храбрость или за заслуги. Дети и домработница носятся по всему дому.

«Я все вокруг перевернула. Не один раз, трижды. Еще и соседская домработница помогала», — в отчаяние жалуется прислуга.

«Наверное, дети опять играли в немцев и партизан. В прошлый раз они все ордена и медали утащили в сад», — успокаиваю ее.

Все, что мне надо — это спокойно переодеться и хоть раз взглянуть на себя в зеркало. Но он застыл посреди комнаты как воплощенное несчастье. В военной форме. Вся грудь в наградах.

«Да не видно, что чего-то не хватает».

«Ты думаешь?»

«Уверена».

«Все равно я бы нашим соплякам хорошенько наподдал».

Наконец, едем на Блед. Знаю, Тоне рад, там он увидится с коллегами. Им тоже всегда подают слегка закусить.

«Знаешь, мне совсем не хочется ехать. Как-то мне все это лишнее».

«Понимаю, но мы должны», — с этими словами беру его за руку. Сама сказать это я боялась. Думала, рассердится. Мы устали, мы оба устали от всех этих разных жизней.

В последний раз, когда приезжал Хайле Селассие, его подчиненные и сопровождающие так напились, что охрана была вынуждена защищать от них женщин. Особенно тех трех молодых певиц. Пришлось вызвать на помощь еще и полицию. Надеюсь, египтяне не такие.

Рада за Мару. Она теперь живет в Париже. Мужа назначили туда послом.

«Дипломатия — это черт знает что, — замечает она. — Это наше хождение по канату между Востоком и Западом. По мне, так нас никто особенно не любит».

Дети, друзья, воспоминания. Не жалею, что пришла. Мы с Марой то и дело от души смеемся. Смеемся, когда видим, как кто-то потихоньку запихивает угощение в сумку, а кто-то, как это всегда бывает на приемах, сует в карман серебряный столовый прибор.

«У этого уже, наверное, много», — шепчу я.

«Да он и в партизанах всегда только о себе думал», — отвечает Мара.

«И что это вы все время смеетесь?» — спрашивает член политбюро и присаживается рядом. Даже не спросив нас, можно ли. Мне он никогда не нравился. Не знаю, почему. Теперь еще вот развелся и женился на молодой. Но не симпатичен он мне не поэтому. В нем всегда что-то настораживало. Только не знаю, что. Разговор втроем не заладился. Он расспрашивает Мару про Париж. Та отвечает как-то односложно. Потом он начинает расспрашивать меня про работу, про супруга. Во-первых, слово «супруг» звучит немного смешно, а во-вторых, интересно, что за игра затевается. Ведь я видела, как несколько минут назад они с мужем беседовали. Он что-то хочет выведать у меня? Пауза затягивается. Он что, не замечает, что здесь он явно лишний? Я так хочу, чтобы кто-нибудь избавил нас от этого странного молчания.

«Похоже, его скоро снимут», — замечает Мара, когда он, наконец, правильно истолковал наше молчание и ушел.

Опять Белград. Когда-то я туда с удовольствием ездил.

«Может быть, поедешь со мной?» — прошу ее.

«Ты же знаешь, поехала бы с радостью. Скажи ты мне об этом чуть раньше».

Министр внутренних дел Югославии, министр внутренних дел Словении, македонский министр чего-то-там. Боснийская делегация, хорватская. Сербская. Черногорцы. Воеводинцы. Те, что из Косова, больше помалкивают и поддакивают, в основном югославскому министру.

Строительство железной дороги от Белграда до Бара. Словенцы — против.

«Экономический анализ подтверждает, что эта дорога очень нужна и будет эффективной», — говорят сербы и черногорцы.

«А что вы будете делать с портом в Баре?» — не сдаются словенцы.

«У вас же рядом Салоники».

«А что вы будете делать с Копером? У вас же рядом Триест».

Мы ожесточаемся. Каждый высказывают свои представления, свои желания, свою аналитику. Какой простой была наша жизнь еще совсем недавно. А в этой новой я теряюсь. Вся эта двусмысленность, шкурничество, иной раз и вражда уже не для меня. Обсуждают, где покупать локомотивы: в Швеции или во Франции, а я думаю, вот бы предложить им вернуться обратно к конной тяге, и проблема снимется сама собой. Господи, мне-то откуда знать. Шведские или французские локомотивы.

Помню, когда первое грузовое судно, кажется, японское, пришвартовалось в новом порту Копера, словенская милиция по всей республике собирала самых красивых проституток и везла их автобусами к морю. Словенцы хотели, чтобы моряки первого торгового судна, пришедшего в Копер, порекомендовали этот порт своим коллегам.

«Ты чего скалишься», — загремел югославский министр внутренних дел.

А я и не заметил, что губы растянулись в улыбке.

«Вы, словенцы, все равно Центральная Европа. На все смотрите по-другому, не так, как мы».

Больше он не обращает на меня внимания.

Что он имел в виду? Не могу поверить, что все идет прахом. Нет. Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. Мы — страна тысячи героев.

Строят и строят. Везде, и в центре тоже. Мне кажется, и днем, и ночью. Вот поэтому в нашем городе и кипит жизнь. Наконец, мы дождались, — в Любляне пройдет съезд Коммунистической партии Югославии. В городе полно грузовиков со стройматериалами и мебелью. Вчера мы первый раз смогли увидеть новое здание, где он будет проходить, настоящее чудо архитектуры.

Приехали все. Тито и прочие. Со всех концов страны. Делегации иностранных компартий. Наконец, и мы стали центром мира.

Утром я быстро покормила грудью, потом приготовила бутылочки на время своего отсутствия и ушла. Моя младшая дочь — сама кротость, но решительно требует, чтобы ее вовремя кормили.

Я так счастлива. Многих знаю. С каждым хочется пообщаться. С нетерпением жду перерыва. Слушаю, слушаю о пути нашей партии, единственно правильном, о том, кто мы, и чего еще достигнем. Говорят о красоте нашей страны и достоинстве нашего народа. Забываю о своих переживаниях.

На сцену поднимается человек и что-то шепчет на ухо оратору Тот кивает и выдерживает паузу. Из динамиков звучит мое имя. Меня просят срочно подойти к выходу. В ужасе поднимаюсь. Вижу, как он встает и собирается идти со мной. Машу ему, чтобы остался. Как-нибудь справлюсь. В вестибюле меня ждут две женщины из оргкомитета. Улыбаются.

«Только этого не хватало», — думаю сердито. Что смешного?

«Вам несколько раз звонили из дома. Малышка не берет бутылочку. Вам нужно срочно домой, кормить ее».

«Пожалуйста, передайте мужу, почему я ушла. Он так испугался, услышав, что меня вызывают».

На перерыв опоздаю. Перерыв — это же самое лучшее на партийном съезде. Тито! Партия! За наших детей!

Мы с ней повезли детей в то место, где был госпиталь. Туда, в Кочевский Рог. Где я когда-то умирал. Показал им бараки, кровать, на которой лежал и прощался с жизнью.

Дети бегают по лесу. Идут в атаку и беспрерывно стреляют в немцев.

«Их же здесь полным-полно», — фантазируют они.

А она бледная. В ее глазах я вижу страх и ужас. Как в тот день, когда она в первый раз пришла меня навестить. Я смог все прочесть на ее лице. Оно всегда ее выдает. Только тогда я видел страх в ее глазах. За всю войну. Нет, еще раз, но позже. В тот вечер, когда мы разругались с русскими. Когда по вечерам начали снова плотно занавешивать окна, и все мы на несколько дней застыли в тревожном ожидании.

Наверное, мне надо было приехать сюда одному с детьми, чтобы не бередить ее воспоминания. Воспоминания о том, как она просила меня не умирать. Я сопротивлялся жизни и просил о смерти, а ее мир тем временем рушился.

Вообще-то я ей благодарен, когда наблюдаю, как наша детвора носится по лесу и побеждает врагов. Я благодарен ей за все эти краски жизни. Благодарен за то, что не отступилась.

«Ты не жалеешь?» — спрашиваю и смотрю на ее бледное лицо.

«О чем?»

«О нашей с тобой жизни, о детях?»

Молчит. Ее взгляд меня убивает.

«Когда же ты перестанешь задавать этот скучный вопрос», — усмехается она.

Тут прибегает младший и забирается к матери на колени.

«Мама, мама, мы их всех, всех разбили!» — кричит он, счастливый.

Весь год мы откладывали деньги и, наконец, отправились в поездку. Сначала в Триест, а потом еще и в Венецию.

Моя радость, ее радость, радость детей. Мы разглядывали гондолы и витрины, ели мороженое. В последнее время протез так сильно натирает, что приходится присесть.

«Я подожду вас в кафе на площади Сан-Марко. В том, красивом».

Знаю, она хочет купить детям обувь и не решается мне сказать. Без меня им будет проще.

Слушаю пианиста в кафе. В опере мы с ней были всего один раз. Во время спектакля я так расплакался, что ей стало неловко, пригрозила, что никогда больше со мной в оперу не пойдет. Мы, и правда, больше там не были. Знать бы, что этот пианист сейчас играет. Ну, да ладно. Все равно я многого не знаю. Красиво.

Смотрю на людей, кормящих голубей, и на тех, кто просто спешит. Жизнь меняется так стремительно, что я едва за ней успеваю. Иногда для этого нужно приложить усилия. Из деревянного дома, крытого соломой, до виллы на море, куда мы ездим в отпуск, из леса в парламент, от батрака до хозяина. Часто думаю о товарищах по борьбе. Кто-то из них приспособился, а многие — нет.

Недавно в Голландии в гостях у мэра города, опять разбираясь, какой взять нож, какую вилку, я впервые признался себе, что с меня хватит, и что я бы с удовольствием от всего отказался. Потом, правда, мы с мэром и епископом так напились, что я не вернулся в гостиницу, а переночевал у мэра на диване. Потом они все приехали отдыхать в Словению. Мэр с семьей и епископ. Привезли в подарок сигары, джинсы детям, а ей фарфоровые чашечки. Сказали, прощаясь, что еще приедут. Не знаю даже, встречался ли голландский епископ с нашим. Я его не спрашивал, а сам он не говорил. После их отъезда я несколько дней ждал, что меня вызовут и спросят, что это епископ у нас делал. Но не вызвали.

Темнеет. Моих еще нет. Опять появляется официант и в десятый раз спрашивает, что принести. Что-то нужно заказать, иначе он потребует, чтобы я ушел. Кофе я уже выпил. Думаю, это самый дешевый. Еще кофе.

В последнее время мы часто спорим. После каждого партсобрания, похода в гости, даже за обедом. Виновата эта жизнь. Она за ней успевает, а я нет. Она нашла работу вне политики, а я — нет. После каждого партсобрания, а то и во время него она расстраивается, а я нет. Она бы купила детям обувь в Италии, а я — нет. Она бы хотела иметь дом на море, а я — нет. То есть он, конечно, у меня может быть, но мне будет неудобно. Правда, неприятно. Даже домработница для меня чересчур. Хотя она постоянно твердит, что счастлива у нас работать. Мы отправили ее в школу, и теперь мне кажется, что в доме последнее слово всегда остается за ней. Каждое утро в пять часов она включает радио на полную громкость, а по воскресеньям ни свет, ни заря ходит в церковь. Просил детей называть ее на «вы», но им и в голову такое не приходит.

Со всех ног бегут ко мне. Все трое. Каждый со своим пакетом. Даже на голубей не смотрят.

«А тебе мы купили галстук!» — кричит младший.

«Смотри, какие у меня туфли. Какой красивый красный цвет», — показывает обновку дочь.

«А почему здесь нам можно заходить в церковь, а в Любляне нельзя?» — спрашивает старшая.

Едем домой. Дети от полноты счастья уснули. Да, может быть, все-таки дом на море, раздумываю я.

Скажу детям, пусть не говорят друзьям, что были в Венеции. Нет, вообще-то, я не могу так с ними поступить. Почему они не могут поехать в Венецию? Так же, как все.

Не представляю, кому пришло в голову перенести в Любляну наш партизанский лагерь в Кочевском Роге. Возможно, и он в их числе. Во всяком случает, его это воодушевило.

Там, за зданием музея мы опять возводим деревянные бараки, сооружаем Базу-20, такую, какой она была когда-то. Работаем двадцать четыре часа в сутки, все должно быть готово ко дню годовщины. Теперь мне уже стало безразлично, какой именно. Собирая вещи, документы, фотографии, дневники, спрашиваю себя, кто толкает нас назад, в историю. К нам приходят политические деятели, вдохновляют нас, каждый хотел бы добавить что-то свое. Но я не поддаюсь. Пусть все будет так, как было на самом деле. Никаких новых лиц, никаких новых дифирамбов, никаких новых героев. Как было, и никак иначе.

Иногда заходит Катя с бутербродами и чаем в термосе.

«Но теперь по-другому. Тогда мы были голодные».

«По-моему, вот это было на стене справа от двери», — замечает она.

Мы сидим с ней на пороге барака и погружаемся в воспоминания, которые каждый раз, когда мы вместе, становятся все прекраснее. Невинные и храбрые, исполненные тоски и горькой надежды. И той страшной решимости, когда мы стояли там, в юбках и босоножках, и, вот, уже держим в руках оружие. «Ну, теперь вы всё сможете», — ржали над нами парни. И мы смогли — и Мара, и Анчка, и Мария, и Ольга с Катей.

Какими мы тогда были наивными. Совсем дети. По правде говоря, все были детьми, потому что иначе не ввязались бы. А тогда в нас было столько бунтарства, столько упорства, что мы были способны и танками управлять. Самолетами. Тем, кто постарше, было страшно, мы же были неуязвимы. Сколько погибло.

Хохочем, как молоденькие, забывая, что стены новых бараков нас слышат. Они что-нибудь запомнят? Понимать они не обязаны. Нас послушать, им война покажется чем-то прекрасным. Счастливым.

Ольга вышла на пенсию.

«Ты с ума сошла? В твоем возрасте!»

«Мне сказали, что я должна принять решение. Но думаю, выбора у меня не было. По крайней мере, это дали понять. Знаешь, пока интуиция еще хорошо работает. Отремонтирую тот маленький домик, что от бабушки остался. Там, на море. Все будет неплохо».

«Тебе будет одиноко».

«Не больше, чем здесь».

Длинные приветственные речи, знамена, наши герои. Летят поздравления и восхваления. Воспевание тяжелой борьбы с врагом и того, как мы отвоевали свободу своими силами. Без помощи со стороны. Песня, еще одна.

Кто-нибудь завтра вспомнит о том, что было сегодня?

Спать, спать. Попрошу домработницу утихомирить детей.

Когда же все это предадут гласности?

Мы с ней обняли его. И жену, с которой раньше не были знакомы. Спустя много лет его реабилитировали.

«Вы уж извините, вот, зашли».

Снова обнимаю его. Больше из чувства неловкости. Мне трудно смотреть ему в глаза.

«Наши дочки ходят в одну школу», — говорит он.

«Не знал, что это твоя дочь».

Мы сидим за столом и ждем. Ждем, кто первым заговорит. Он постарел. И жена все время держит его за руку. Слава богу, у нас сегодня свежий рулет. Как чувствовали, что он придет.

А потом он начинает говорить. Рассказывает о долгих зимах, тянущихся бесконечно. Летом, осенью, весной. О бессонных ночах, о заблуждениях сокамерников, об их ссорах и взаимных обвинениях. О том, как они постепенно озлоблялись. Становились нетерпимыми друг к другу. Рассказывает о несуществующем законе, на основании которого ему вынесли обвинение. Обвинение, которого он за все время, проведенное в заключении, так и не понял. Долгие годы жизни в неизвестности. В ожидании мрачной правды.

Вспоминаю ее, какой она была, когда начались процессы. Вспоминаю ее ярость, ее отчаяние. До войны они вместе ходили в школу. Он был немного старше ее и уже тогда коммунист. Когда началась война, его быстро отправили в Дахау. Победа. Радость. Ликование, часто граничившее с безумием. Люди возвращались из лагерей. А потом начали называть имена. Только старые коммунисты. Среди них те, кто воевал в Испании. Люди, от которых мы действительно не ожидали предательства. И она, услышав его имя, чуть с ума не сошла. Они с Марой едва не поехали в Белград. Я за нее боялся. Мы встретились с мужем Мары и придумали план, как успокоить женщин. А то ведь посадят обеих.

«Пусть все идет, как идет», — объяснял я ей.

«Наверное, они там знают, что делают. Разберутся».

«Я знаю, что не виновен, но раз сказали, что виновен, значит, виновен», — говорили многие. Это было еще сталинское время.

Собственно говоря, я был уверен, что эти процессы законны, она же никогда больше о них не упоминала. Как и о нем. Но я ее знаю. Знаю, что ей было больно. Думаю, что тогда я еще во многом жил своей партизанской головой. И наивностью. Да и потом тоже. Вообще-то, любой из нас мог пострадать в мгновение ока. И скольких задело. Многие, наверное, до сих пор не знают, почему. Как Руди, например, пропавший через несколько дней после того, как выяснилось, что Сталин нам больше не союзник. Недавно я его встретил. Худого и сильно поседевшего.

«Слушай, как ты оказался в лагере на Голом Острове?»

«Не знаю. Попал как кур в ощип. Меня никто ни о чем не предупредил. А если бы и предупредили, все равно, скорее всего, стоял бы на своем».

А теперь становится лучше. Грех жаловаться. Их возвращают домой. Одного за другим. Но у кого из них еще остался дом? А те, кто поумирали? А женщина, которую приговорили к смерти? Как же ее фамилия?

Здесь, за моим столом сидит уничтоженный человек. Напрасно ищу в его глазах хотя бы немного жизни. Хотя бы крошечную искорку. Пытаюсь найти тему, которая не причиняла бы ему боль, не напоминала об унижениях и утратах.

«Заходите еще», — говорит она, прощаясь.

Сегодня дочь вернулась из школы в слезах.

«У одноклассницы умер папа».

Мы не спрашиваем, чей папа. У какой одноклассницы.

Эти первые ноября[21] становятся настоящим семейным праздником. Единственный раз в году, когда я вижусь с братьями. Да и то не со всеми. Вечно кого-то не хватает. В этом году мы все на маминой могиле. Она умерла так же тихо, как жила. В ее глазах не было страдания.

За день до того, как ей лечь в больницу, мы с ним отвезли ее на море. Всю дорогу она ничего не говорила. Сидела на скамейке у пристани и смотрела куда-то вдаль. А мы ждали. Я хотела, чтобы это ожидание длилось целую вечность.

Когда мы привезли ее домой, она сказала: «Спасибо. Спасибо за все». И обняла меня. Так крепко, как никогда раньше не обнимала.

«Правда, спасибо».

«Мама!»

«Спокойной ночи!»

И я плакала, и я так сильно хотела, чтобы ночь победила смерть. Но день наступает слишком быстро.

Честно говоря, мне немного неловко. Я стою на балконе прекрасной виллы, на вершине какого-то холма. Дети визжат в бассейне. Ей я только вскользь упомянул эту свою неловкость, а она мгновенно рассердилась.

Мы с друзьями сидим в гостиной. Каждый вечер. Задаюсь вопросом: а как они? Не просыпаются ли и у них иной раз сомнения? Последние годы в компании людей, которых знаем еще с партизанских лет, и с их семьями мы летом ездим отдыхать на разные виллы. Одни все в мраморе, на других есть поле для гольфа. Здесь, например, и гольф, и бассейн, и еще бильярд. Детям это представляется совершенно нормальным. Они наслаждаются всем, зная, что потом все равно домой. Шныряют по чердакам, везде суют нос. Расспрашивают соседей и кухарок, тех, что работали в этих домах еще до войны, расспрашивают про старых хозяев и их истории. Дети к этим рассказам добавляют свои выдумки, и, по-моему, никто из них уже не знает, что правда, а что фантазия.

Потягиваю вино и разглядываю рояль, на котором никто из нас не умеет играть. Младшие дети уже спят, а старшие копаются в большой библиотеке. Какая мирная тишина. Даже как-то слишком. Мы слушаем друга, который рассказывает о Белграде, где он живет с семьей уже год. Неужели и он изменился? Белград в голову ударил? И она сегодня утром бросила странную реплику, что-то в том же духе. Я спрошу ее. В последнее время мы с ней живем совершенно разными жизнями. Но наше мнение о людях по-прежнему совпадает. Мы так близки, и в то же время так далеки друг от друга. Так останется? Я спрошу ее, можем ли мы опять съездить туда, где когда-то познакомились. Хотя бы в тот лес. Правда, повернуть время вспять я не могу. Но хотел бы.

Вдруг дверь в гостиную с шумом открывается.

«Смотрите, смотрите, что мы нашли!» — кричат дети и показывают нам толстую книгу.

«Тсс, — утихомиривает она крикунов. — Малышей разбудите».

И дети с гордостью показывают нам свою находку. Поваренную книгу на немецком языке. Фотографию торта, украшенного свастикой.

Действительно не хочу знать, кто когда-то жил в этой роскоши. Слава богу, завтра уже уезжаем. Ей ничего не скажу.

Опять меня посылают в командировки. Как раньше. Скопье, Приштина, Белград, Титоград. Повсюду. Говорят, это называется «Братство и единство». Везде хотят наладить лаборатории по реставрации старых документов, рукописей и книг, а я буду обучать кадры. И помогать.

«Послушайте, у меня так много работы… И дети».

И слышать ничего не хотят. Одним словом, братство и единство.

Я люблю лабораторию, своих сотрудников. По утрам, идя на работу по парку, я радуюсь новым сокровищам, что прячутся в комьях засохшей грязи. Улыбаюсь, обнаружив, что художник, который теперь стал, назовем это «придворным живописцем Тито», раньше действительно был придворным художником. И одним и тем же мелком делал наброски Тито и короля. Знаю, что он бы сквозь землю провалился, если бы знал, что я знаю. И я всякий раз довольна, когда прихожу домой с ощущением, что я что-то сделала. Что-то, что могу взять в руки, что-то, что я могу видеть, и что-то, в чем я не должна сомневаться.

Тем временем меня слегка занесло. Меня избрали депутатом. Как будто вдруг сбилась с пути, решила ненадолго вернуться в политику. После всех этих военных лет, после первых лет Освобождения, когда страх заставил отказаться от активной общественной деятельности, мне показалось, что, возможно, я еще где-то когда-то скажу свое слово. Потом, когда я сидела на парламентской скамье, просто поднимала или не поднимала руку то сама себе показалась смешной. Каждое утро бежала в лабораторию музея, давала указания сотрудникам, что-нибудь исправляла, если было надо, а потом опять бежала поднимать руку. Приходя домой, ждала, что дети вот-вот назовут домработницу «мамой». Я отказалась от депутатства и сделала выбор в пользу любимой работы. Он тоже был счастлив.

«Знаешь, ты все время была так взвинчена, что я уже боялся и рот раскрыть», — признался он после моего решения уйти.

«Хватит того, что я по уши во всей этой политической возне», — еще добавил.

Он какой-то притихший. И усталый. Его все время посылают в Белград. Он об этом особо не рассказывает. Тоже, наверно, «Братство и единство»[22].

«Помоги», — эхом отдается в голове, пока сижу в белградском музее. «Помоги».

«Помоги», — эхом отдается в голове, пока сижу в музее Скопье. «Помоги».

«Помоги», — эхом отдается в голове. В Титограде, в Приштине, в Нови-Саде.

Помоги. Вот такое наше «Братство и единство».

В прошлом году мы все были на конгрессе в Амстердаме.

«Ты сделала прическу?» — спрашивает меня коллега из Титограда[23].

«Что ты наденешь?» — спрашивает меня македонка.

«Прическу не делала, переодеваться не буду. Я устала», — отвечаю.

Хорошо гулять вдоль амстердамских каналов и смотреть на дома с освещенными окнами. Без занавесок. Лодка, велосипеды и кто-то, играющий на гитаре. Все равно странное одиночество, откуда-то уже знакомое. Может быть, с довоенных времен, при виде богатых одноклассниц, или в первые послевоенные годы, во времена спецмагазинов, или как это называлось, где можно было получить даже сливочное масло. На самом деле, больше убеждаюсь, что все хорошо. Сегодня прощальный ужин, за него надо было заплатить. Мои командировочные как раз в размере этого взноса. Как я пойду? Братство и единство. Вот бы еще это касалось суточных. В смысле, наше братство и единство. Командировочные. Правда, в Амстердаме каналы очень красивые. Не хочу грустить.

«В Амстердаме было весело, правда?» — спрашивает дама из белградского музея.

Киваю.

Надеюсь, что в итоге меня не обвинят в национализме.

Опять нашу страну лихорадит[24].

Уже с раннего утра. Телефоны звонят. Радио на полную громкость, слышно почти в каждом доме. В городе поставили громкоговорители, они так орут, что ничего невозможно разобрать. На улицах полно армии и полиции.

Снова партсобрание. Потом еще одно.

Шпионаж, подслушивание, подготовка переворота. Ничего не понимаю. И все это якобы сделал Марко? А ему-то это зачем? Кадровые перестановки в полиции, в армии, на очереди госбезопасность.

Ну зачем? Марко. Верится с трудом. Сначала задаю вопросы, потом пытаюсь заступиться, потом помалкиваю. У кого еще может быть контроль над всей этой белградской кухней? Не думаю, что это действительно Марко. Однако все вокруг меня так решительны, безупречны и непоколебимы, что я смиряюсь. Марко? Все равно верится с трудом.

Это Марко! И косовские албанцы тоже, и… Это все устроил Марко. Вчера или сегодня? Или планировал на завтра?

Дома она уже собрала вещи.

«Ты куда?»

«В Белград. К Марии. Она сейчас одна. Она моя подруга. Мне все равно, что сделал или чего не делал Марко. Об этом потом».

Я не возражаю. Просто киваю.

«Будь осторожна».

Этот гневный огонь в ее глазах. Она едет к подруге. К подруге, которой нужно тепло. Этого теперь почти не осталось в нашей жизни. Мгновения, когда ты кому-то нужен, а кто-то нужен тебе. Без партии, без революции, без истории, без расчета. И не важно, что случилось.

Она звонит из Белграда, все в порядке, скоро вернется, а я задаю себе вопрос, уж не пришло ли время нового Голого Острова. Опять многих отправят в отставку. Не хочу, думать какие последствия нас ожидают из-за ее поездки в неизвестность. Скорее всего, ожидают. Кто бы знал, что происходит.

Такое случилось впервые. Со мной и моими братьями. Мы напились. Один получил звание генерала, второго в его возрасте уже отправили в отставку, а третий женился.

«В жизни не видел, чтобы ты так веселилась».

«А мы раньше никогда все вместе так и не сидели».

Тот маленький домик у вокзала, который мы с таким трудом выстроили, отец, вечно в дурном настроении, и терпеливая мама. Бессонные ночи из-за учебы и мои угрызения совести из-за того, что мама тяжко трудится. Приходя из школы, я бросалась ей помогать. Я должна была. И все время отлавливала этих мальчишек, чтобы и они тоже были на подхвате.

Знаем ли мы друг друга?

Войну мы пережили. Мы никогда не сказали, что мы все друг друга любим. Мы этого не умеем.

«А она?»

«Она меня не любит».

«А сам ты когда-нибудь дал ей понять, что любишь ее?»

Молчит.

«А твоя?»

«Моя меня любит».

Поддразниваем и передразниваем друг друга. Вспоминаем, как в детстве отец нас наказывал, а мать утешала. Нищету и маминого отца, который был портным и не признавал швейную машинку. Поэтому у него было мало заказов. А мы были счастливы, потому что у него оставалось больше времени для нас. Его рассказы и мечты о путешествиях. Поэтому один из нас стал моряком, но на военном корабле, и поэтому ему нельзя плавать за границу. Ни одному из братьев, которым пришлось остаться в армии, нельзя заграницу. Поэтому лучше я не буду ничего говорить им о Риме, Лондоне, Амстердаме. О Венеции. Их все время посылают в какие-то другие места. Македония, Сербия, Босния. И только тот, что служит во флоте, по-настоящему счастлив.

А я? В последнее время все время нервничаю. Слишком много на себя взвалила? Изменяю себе? Он и дети. И работа. И все эти бесконечные перемены в нашей стране. Постепенно забывается, чего мы тогда, сразу после освобождения, на самом деле хотели. Я живу, пересиливая ком в горле. С ним все труднее. Он уже не может сам подняться по лестнице. Ведь он меня предупреждал, что с ним будет тяжело. А я же долго и упорно убеждала, что не будет. Я сама себе затыкаю рот тогда, когда хочется закричать. Тогда, когда чувствую себя в ловушке, тогда, когда хочу, чтобы все это прекратилось, чтобы боль прошла. Но все равно только рядом с ним чувствую себя в безопасности, и больше нигде.

Братья поют, хотя у нас в семье медведь наступил на ухо всем и каждому.

Смотрю на них. Нельзя допустить, чтобы в следующий раз мы опять встретились на кладбище.

«От тебя тоже так несет, когда ты путешествуешь автостопом?» — спрашивает мама после того, как те, кого мы подвозили, выходят из машины.

Я ведь знала, что что-то меняется. Уже то удивительно, что она вообще мне разрешила путешествовать автостопом. Удивительно, что поняла мою жажду нового, неизведанного. Музеи, картинные галереи, новые места, большие города. Другие люди. Краски. Запахи. Как можно дальше от Любляны. Дальше От безопасности и известного неуюта. Ночевки в парках, на вокзалах и иногда в какой-нибудь духовной коммуне. Порой мне кажется, что там, за границей, луна и звезды — и те другие. Я жажду всего. Как тогда, в школе, когда у меня все время под партой были книги, и я читаю, читаю. В старших классах я вообще уже не знала, что в школе происходит. Только книги и мечты. Читала даже на ходу, идя из дома в школу.

«По-моему; не несет», — отвечаю маме, но не признаюсь, как же хорошо возвращаться домой, особенно в дом на море. В безопасность из свободной кочевой жизни. Выспаться и часами плавать в море. Не признаюсь, как я люблю ее клецки. Особенно из гречневой муки. И не скажу ей, что все еще жду; когда папа выполнит свое давнее обещание, что, когда я вырасту, мы с ним поедем в Южную Америку. По следам его отца. Все думаю, как бы ему об этом напомнить и сказать, что я уже выросла.

«Вы точно знаете, что эта река впадает в море?» — спрашиваю, стоя на мосту в центре города.

Кто-то принес «Капитал» Маркса и Энгельса. Мы вырываем из него страницы, складываем бумажные кораблики и пускаем по реке. Мы счастливы. Отчего — не знаю. Нам и в голову не приходит, что за подобное нас запросто могут замести.

«Оборванка», — всегда говорит мне мама, когда я ухожу из дома.

«Посмотри, на кого ты похожа!»

И, правда, смотрюсь в зеркало. Грубая веревка вместо ремня. У меня длинные волосы, и я думаю, что я прекрасна.

«На такой веревке я когда-то тянул коров на выгон», — насупившись, замечает отец.

«Вы оба, в каком веке живете?» — с этими словами захлопываю входную дверь.

Эти двое когда-нибудь поймут жизнь? Так, как я понимаю. Так, как тот мой индус, с которым мы ночью гуляли по Лондону. Оба без денег. Мне билет на подземку не на что было купить, не говоря уже о чашке чая. Вот мы с ним и гуляли по паркам, тем, которые не запирают на ночь, и разговаривали. Обо всем на свете. О святости, о звездах на небе, о чудесах, которые, якобы, только в его стране самые настоящие. В стране, где люди могут жить, питаясь только воздухом. Там, где мир — одна большая сказка. Вот почему я украла в книжном магазине «Автобиографию йога»[25] и выучила ее почти наизусть. Индуса я больше никогда не видела. И, честно говоря, не хотела, потому что он начал спрашивать, не лесбиянка ли я. А к моменту следующей назначенной встречи я была уже в Австралии.

Но об этом я бы с удовольствием забыла. Об этом путешествии. Хочу забыть, но не могу. Эмигранты. Одни эмигранты. Полный самолет эмигрантов. Плачущие дети, бледные матери, хмурые лица.

«Мы продали те крохи, что имели, и оплатили дорогу в лучшую жизнь».

«Дети. Мы едем ради детей. Они заслуживают большего, чем то, что у нас было до сих пор».

«Я работал день и ночь. Все впустую».

«Мы продали корову и купили фотоаппарат».

Где бы мы ни приземлялись во время полета — в Стамбуле, в Абадане, Сингапуре, Дарвине, — они бегом бросались фотографироваться у входа в аэропорт.

Не может быть, что они из той же страны, где живу я. Из страны, где все открывается миру и меняется. Я не верю их рассказам. Ведь мы не живем в сентиментальном романе девятнадцатого века. Время же не остановилось. Или все-таки остановилось?

Во время полета думаю о деде. Груз, который взвалил на меня отец. Обещанное путешествие в Южную Америку.

Вернувшись домой, о людях в самолете никому не рассказываю. Об их историях. Хотелось бы о них забыть. Затыкаю уши, когда слышу голоса. Но они возвращаются. Те голоса из самолета. Внезапно. Иногда мне кажется, что я им что-то должна. Но не знаю, что. И не знаю, почему именно я. Наняли-то меня тогда англичане, чтобы я им на борту переводила.

Мы сидим на вершине холма. Травки не хватило, — наш благодетель сегодня не пришел, — и мне делается скучно. Толчем воду в ступе — все об одном и том же. Здесь, на этом холме. Троцкизм, ленинизм, маоизм. Со своим буддизмом я недалеко ушла. Смотрю вниз на город. Город, который я ненавижу. Город, который я люблю, и город, который меня душит. Иногда так сильно, что бывают мгновения, когда лучше умереть. Вообще-то пришло время опять уехать. Куда? В Индию? Говорят, там живы только воздухом и святостью. Чудесами и вечностью. Не знаю. Как не знаю и имени того моего индуса. Того, из Лондона. Все время забывала его спросить, почему, собственно говоря, он в Лондоне, если в Индии так прекрасно.

Набираю номер.

«Я к тебе. Если можно, то прямо сейчас».

Пускай оставят детей в покое. Пусть дети хоть немного поживут с иллюзией, что совершают мировую революцию, и что они мудрее нас. Пусть еще немного помечтают. У нас никогда на это не было времени. Жизнь нас обломала быстро.

«Послушай, оставьте мою дочь в покое», — говорю начальнику госбезопасности.

Однажды утром на философский факультет явилась полиция и закрыла его[26]. Студентам запретили входить в здание. Они ждали часами и не понимали, что происходит. Говорят, ночью на стенах университета появились гигантские надписи. До сих пор никто не знает, что там было написано. Вроде бы лозунги антикоммунистического содержания, против Тито, против самоуправления, в поддержку капитализма и при этом с троцкистским и маоистским уклоном. Такие ходят слухи. Может, сегодня, наконец, узнаю, что там было на самом деле. С тех пор прошло уже несколько недель. Мы с женой еще удивлялись, что дочь вдруг столько времени проводит дома. Но ни о чем ее не спрашивали.

Как-то на днях я пришел с работы раньше обычного. Хочу заглянуть в ее комнату и спросить, почему она не в университете, и слышу разговор.

«Как думаешь, когда они отстанут?»

«Куда бы я ни пошел, этот тащится следом. Мне даже оглядываться не нужно, сразу чувствую запах его сигарет “Зета”».

«А я своего узнаю по скрипу ботинок. От этого звука мороз по коже».

«А мой был напуган больше меня, когда в первый раз со мной заговорил. Потом он меня спрашивал, кто в тот вечер был с нами».

«Хорошо еще, что ты мне сразу позвонила».

«А я тем временем смог предупредить остальных».

«Но пасут они только нас троих».

Прислушиваюсь. О чем это они говорят? Ничего не понимаю. Стучу в дверь.

Подругу и друга дочери, которые в комнате, я хорошо знаю.

«Я кое-что слышал из-за двери. Что происходит?»

Рассказывают, перебивая друг друга. После того, как в университете была полиция, именно их троих взяли на заметку. За ними все время «хвост». В кино, на факультете, в кафе. Просто везде. И вот они решили, что всё будут делать вместе, чтобы их «провожатым» было не скучно, и они тоже могли друг с другом пообщаться.

«Что вы еще натворили?» — все-таки спрашиваю я, а дочь смотрит на меня косо.

«Ничего. Вечером были на лекции по философии, а потом встречали рассвет на Рожнике, на холме. Нас было много. Ночь была прекрасная, теплая», — отвечает дочкин друг.

«Правда, сейчас это все уже напрягает», — говорит подруга.

«Поэтому мы в основном сидим дома», — объясняет дочь.

«Дом тебе совсем не повредит», — сердито думаю я.

«Объясни толком, что происходит, — обращаюсь к шефу госбезопасности. — Что это опять за игры? Скажи, что они сделали?»

«Мы подумали, раз они из проверенных семей, то будут нам помогать».

Когда я слышу «из проверенных семей», все во мне закипает.

«Помогать — в чем?»

«Ну, просто будут сообщать нам обо всём, что происходит в студенческой среде: на лекциях, на Рожнике, в кафе, в тех двух кабаках, где они проводят вечера. Короче, они нам нужны».

«Оставьте их в покое. По крайней мере, мою дочь».

Потихоньку иду домой. Опираюсь на палку. Проверенная семья. Разве я не заплатил за все сполна? Сколько вынес. А она? Вообще уже без снотворного не спит. Оборачиваюсь. Может, и за мной тоже «хвост»! Им нужны молодые кадры. Плохи их дела.

Как в старых черно-белых гангстерских фильмах. Корабль, на котором я плыла, пришвартовался в бруклинском порту. С сумками вверх, с сумками вниз. Полиция, таможня. Чернокожие толстяки в золотых перстнях, речь которых не понимаю. Машу нашим морякам. Мне плохо.

Шесть недель. Шесть недель солнца и моря. Грузовой корабль, грузовые порты, краски и жизнь. Корабли, корабли. Большие, больше нашего. Далматинские моряки. Рассказы об океанах, о штормах.

Я почти все время сидела на палубе и читала. А по вечерам слушала рассказы матросов. Об их семьях, об их деревнях, о доме, по которому они так скучают. А когда они дома, их тянет назад, на корабль. В море. В порты.

Порой я часами всматривалась в море. Там Америка. Еще в Любляне раскрыла «И цзин»[27], хотела узнать, пришло ли время для поездки в Индию. Ответ гласил, если я хочу понять, зачем пришла в этот мир, то должна пересечь большую воду. Ну, что же. На пути в Индию нет большой воды. А на пути в Америку есть. Правда, сейчас американцы во Вьетнаме, так что нет полной уверенности, что выбран правильный момент. Потом я нашла грузовой корабль, идущий в Нью-Йорк. Корабль или Вьетнам? Победил корабль, «И цзин», океан, новая жизнь.

Глядя в небо, я почти все время думала об отце.

«Папа, ты обещал, что, когда вырасту, мы поедем в Южную Америку искать твоего отца. Мне теперь ехать одной?»

Обычно, выпив немного, отец приходил в доброе расположение духа. Добавив, начинал напевать. А потом, если еще немного выпивал, то грустнел и давал обещание, что мы с ним поплывем на корабле, далеко-далеко, на поиски деда. В ту пору мне трудно было представить, что у моего папы тоже когда-то был отец, поэтому для детей во дворе я сочинила историю, что дедушку убили индейцы. Кажется, они мне не поверили. Ну и пусть. Хорошая была история. Во всяком случае, тогда.

И вот я стою и смотрю этот американский фильм. Все происходит быстро и громко. Только мой полицейский, похоже, пребывает в каком-то ступоре. Перелистывает страницы моего паспорта. Внимательно рассматривает каждую. Того и гляди, начнет обнюхивать. Перелистав три раза, зовет второго полицейского, а тот еще и третьего.

«No communist?»

«No communist».

«No communist party?»

«No communist party».

Это звучит почти как стихотворение. Почти как произведение Гертруды Стайн. Вроде: «Who is the first? Napoleon The First. Who is the second? Napoleon The First». Например.

«No communist? No communist party?»

Надо будет потом записать. Хотя и без карандаша и бумаги я запомню все на веки вечные.

«No communist. No communist party».

Потом полицейские зовут своего начальника.

«No communist?»

И все сначала. Стихотворение в моей голове потихоньку превращается в балладу. Что будет, если я скажу: «Yes, communist».

Сейчас уже раздумываю, не пойти ли обратно на корабль к моим морякам и спросить, найдется ли у них местечко, чтобы вернуться с ними. Начальник идет к телефону. Закончив разговор (бог весть, с кем он говорил), полицейский улыбается и вручает мне паспорт.

«Приятного пребывания в нашей стране».

Вот досада, а я уже себе вообразила, как сижу на палубе и мечтаю. На море смотрю.

Бог весть, понимает ли меня вообще кто-нибудь. Сижу со своими крестьянами и рассказываю им про самоуправление.

«Мы должны им гордиться».

А они? Никаких вопросов не задают. Я все еще их депутат. Уже много лет.

Их удивленные лица. Электричество есть, водопровод провели, кое у кого даже дороги. А теперь еще самоуправление какое-то. Дурак я, вообще-то. Зачем я им все это растолковываю? Их жизнь зависит от солнца, от земли, от дождя и холода. Очень просто. От природы. Многие бросают хозяйство и работают на заводах.

«Мы уже им все объяснили, — подают голос те, кто теперь каждый день ездит работать на завод. — Про рабочие советы и все такое».

«У меня все фруктовые деревья померзли, а в прошлом году град побил пшеницу», — жалуется кто-то.

«Сосед завладел доброй половиной моего участка».

«Муж умер. У меня трое детей. Почти все, что у нас было, я уже продала».

«А мои ребята утром до школы носят грибы на рынок, чтобы купить себе тетради».

«На мельнице за помол столько просят, что у нас совсем ничего не остается».

Сижу и слушаю. Самоуправление. Вот бы встать и проскандировать, как раньше: «За родину! Вперед, с товарищем Тито!» И, хотя все это осталось в прошлом, на мгновение возникает соблазн. Думаю, сегодня это вряд ли сработает.

Помню, как они радовались, когда, наконец, им провели электричество. В благодарность они привезли мне в Любляну инкрустированный шкаф в виде трансформатора и три бочки вина. Шкаф до сих пор стоит на чердаке, а бочки я вернул. Они поняли это по-своему и привезли обратно. Опять полными.

Это была настоящая хипповая свадьба. Честно говоря, я не знаю, зачем я вышла замуж. В последнее время выходить замуж — это так революционно. Я вообще-то этой революции не понимаю, но так уж вышло. Строго говоря, эта свадьба вовсе и не была хипповой. Во всяком случае, на мой взгляд. Только на мамин. Мне кажется, она всю ночь проплакала.

Вчера мы, босые и загорелые, вернулись из так называемого свадебного путешествия. Хотя, нет, на нем, кажется, была обувь. По-моему, он вообще с трудом сдерживался, глядя на мою одежду. И обувь, которой не было.

Смотрю в окно. Я одинока. Еще больше, чем раньше.

«Позвони шоферу», — кричит он мне из ванной.

Ушам своим не верю.

«Что ты сказал?» — ору я. Это же первое утро новой жизни.

«Пусть Тоне за мной заедет в десять», — говорит он, входя в комнату.

Бледнею.

«Ты рехнулся?»

«Пусть приедет к десяти. Он же для этого в доме».

«Тоне не работает шофером у нашей семьи. Он возит только отца по служебным делам. И больше никого и никуда. Даже маму».

Я действительно одинока. Шофера. Не знаю, что себе люди думают о том, как живет моя семья. По городу до свадьбы шептались, почему он на мне женится. Мне эти разговоры казались такими смешными. Во времена революций, мистики и рок-н-ролла уже никто из-за этого не женится.

Мне вручили еще одну правительственную награду, дали большой кабинет, почти зал, с персидским ковром, с флагами Словении и Югославии. Теперь я советник правительства. Вот только не знаю, кому, зачем и какие даю советы.

Сижу здесь целыми днями. Иногда кто-то из вежливости постучит в дверь, секретарша все время спрашивает, не нужно ли чего-нибудь. Все дело в том, что я сам больше не нужен. Похоже, я свое отработал. Многие из нас потихоньку отошли от дел, сами или нам помогли. Вот таким утонченным способом. Под сень знамен, на персидские ковры и каждое утро — свежие цветы.

Иногда о нас вспоминают. Если случается что-то, по их мнению, но не по моему, исключительное, тогда приходят и просят выступить перед общественностью. От имени ветеранов, от имени революции, от имени чуть ли не падших героев. Ничего не говорю. Как только в этой стране начинается очередная заваруха, нас опять быстро извлекают из нафталина. На пару минут. Бьют себя в грудь и вещают об антифашистском восстании, о спасении родины, о партизанском движении, строительстве социализма, а нас выдвигают в первые ряды. Рядом с красными звездами. Они уверены, что мы этого давно не замечаем.

На огромную деревянную дверь моего кабинета вместо своего имени и надписи «Советник правительства» я бы прикрепил табличку со словами: «Добро пожаловать в мое одиночество».

Янез и Миха стучатся в дверь.

«Пойдем пить кофе?»

«Нет, работы много».

Улыбаются мне. Беру шляпу и иду с ними. Сегодня сюда уже не вернусь. Сегодня советов давать не буду.

«Вас встречает шофер?»

Обогнавший нас только что Миха вдруг оборачивается и подбегает к нам. Мы с ним последние. В зале аэропорта. С каждым днем ему все труднее и труднее ходить. Он это скрывает. Прежде всего, от детей и внуков.

«Вас ждет водитель?»

Что за вопрос. Время персональных водителей прошло. Или еще нет?

«Да, да. Целых три».

За нами приехали дочери и один из внуков.

Внук бросается к деду в объятия.

«Все водят машину, и я тоже», — сообщает он.

«Знаешь, мы все спокойно стояли у фотографии Тито и югославского флага. Правда, спокойно. Ты мне все должен рассказать, все-все. Мама, конечно, разрешила посмотреть похороны по телевизору, но это не то».

Мальчик крепко обнимает деда, а у того по щекам катятся слезы.

Зазвонил телефон. В воскресенье, в полдень. «Тито умер».

Я перевожу дух. Длившийся месяцами кошмарный психоз закончился. Это ожидание, клятвы в верности Тито и революции, все эти рассказы в детских садах и школах, о маленьких связных и прочих храбрых героях-партизанах, которые должны были слушать мои внуки. Даже наши дети избежали такой велеречивой революционной истории.

Смотрю на него. Сидит там, бледный. Словно окаменел. Беру его за руку. Я боюсь. В последнее время он перенес несколько инсультов. Проводил время перед телевизором и всякий раз ругался, увидев Тито, который все время, путешествуя на яхте, наносил официальные визиты в «дружественные страны», посещал королей и президентов, радел за мир во всем мире.

Ворчал: «Лучше бы дома с проблемами разбирался».

Когда стало совсем плохо, я отвезла его в наш дом на море. Он лежал в саду, под гранатовой яблоней, смотрел в небо, и был так счастлив, когда вокруг собирались внуки.

Правда. Правда, я не ожидала такой его реакции. «Все кончено», — через несколько минут он взял себя в руки.

«Брось. Он столько времени о нас даже не вспоминал».

«Все кончено», — настойчиво повторил он.

Снова звонит телефон.

«Мы приглашены на похороны. Организовали спецрейс, забронировали гостиницу».

«Я не поеду. Не поеду. И речи быть не может».

Такого я тоже не ожидала.

«Поедем».

«Нет!»

Звоню детям и зову их на помощь. Я же знаю, что будет, если мы не придем на похороны. Даже думать боюсь.

Первой приезжает старшая. Тоже еле сдерживает слезы. Несколько месяцев назад она с детьми вернулась из Лондона, ждет — не дождется, когда снова уедет. Ее очень критическое отношение к нашей стране меня иногда сильно путает. А сейчас она борется со слезами. Мы что, все рехнулись?

Садится напротив отца.

«Папа, ты должен быть на похоронах. Должен».

«Не поеду».

Дочь молчит. Звонок в дверь — это младшая. Обе сидят перед отцом. Смотрят на него. Потом старшая вдруг взрывается. Никогда раньше не слышала, чтобы она позволяла себе орать на отца. На меня — сколько угодно.

«Ты сошел с ума! Ты будешь сидеть здесь один перед телевизором, смотреть на всю эту скорбь и медленно умирать?!»

Тишина. Похоже, она сама испугалась своей грубости.

Его лицо постепенно розовеет.

«Звони, — произносит он, — скажи, мы оба будем на похоронах».

В Белграде он был счастлив. Если это, конечно, можно назвать счастьем. Народные герои, те, кто еще остался, шагали за гробом Тито. Так как он уже почти не может ходить, его усадили на почетную трибуну. Смотрю на решительный шаг героев, несущих награды Тито, смотрю на него, прислушиваюсь к себе. Во мне что-то умирает, что-то, как мне казалось, давно умершее. Видимо, все это до сих пор я носила в себе. До сегодняшнего дня. Решимость, борьба за лучшую жизнь, воодушевление, которое не позволяло нам сдаваться, наше товарищество, и, вообще, все. Маленькая надежда. Теперь она умирает.

Герои. Он. Я. Это их лебединая песня? Это его лебединая песня? Это моя лебединая песня?

По дороге из аэропорта в Любляну внук, не переставая, расспрашивает. Он терпеливо отвечает. У этого мальчика три великих кумира: Тито, дед и Джон Леннон. Одного он сегодня потерял. Осталось еще два. Когда в Лондоне он пошел в начальную школу, не зная ни слова по-английски, его мать весь день нервничала, ждала, что позвонят и скажут, этот эксперимент без знания английского языка провалился. Когда она встречала сына после уроков, он выбежал из школы счастливый.

«Жду не дождусь завтрашнего дня! Знаешь, мы целый день играли в немцев и партизан!»

Слава богу, его мама позаботилась о том, чтобы уравновесить партизанские истории музыкой «Битлз». И тут мне опять становится плохо. Я вспоминаю, как она в пятнадцать лет вернулась из Лондона абсолютно счастливая и с собой привезла немыслимые сокровища. Маленькую пластинку «Битлз» и их плакаты. Она все время крутила одну и ту же пластинку, а плакаты развесила по комнате. Однажды я зашла к ней в комнату, начала что-то вопить о буржуазных декадентах и сорвала со стен все ее драгоценные постеры. Она только смотрела на меня, потом мы несколько месяцев не разговаривали.

До сих пор я чувствую себя отвратительно. Правда, отвратительно. Возможно, ее жизнь была бы иной, не поступи я тогда так. Не знаю.

Похороны Тито. Герои-партизаны. Джон Леннон. Черт его знает, что нас ждет впереди.

Прочь от юго-фольклора. От притворного смеха. От красных звезд и приспособленчества функционеров из студенческого союза и союза молодежи. От государственных праздников и Дня поминовения усопших. Прочь от скучных ритуалов. Ритуалов лжи и самовосхваления. От эстафет, посвященных мертвому человеку. Прочь от вечного поминания родителей и их родителей, и я задаюсь вопросом, почему мое поколение так на них похоже, хотя мы утверждаем, что совсем другие. Прочь от стариков-связных партизанских отрядов и от моих одногодков, сожалеющих, что опоздали родиться. То есть, во времена героических связных. Прочь от поэтов и гимнов, от самоуправления и соперничества языков, от депрессии и алкоголя, от умничанья у барной стойки и битья поклонов партии. Никому не верю. Ни старикам, ни ровесникам.

Сижу на песке, на берегу Красного моря и наблюдаю за медленными шагами бедуинов. Они ступают мягко, точно стелются по земле. Шагаю по их следам. По пустыне, вдоль моря. Я могла бы, кажется, так ходить целыми днями. Как можно дальше от культа страха, напускной отваги, от обезьянничанья и притворства. От всей этой борьбы за власть и забвения жизни. Бегу навстречу другой жизни, хотя не знаю, существует ли она на самом деле.

Останавливаюсь. Бедуины кланяются солнцу. Каждый на своем красивом разноцветном коврике. Нет, это тоже не мое, это чужое.

Смотрю им вслед.

Столько всего еще осталось. Столько никогда не произнесенного. Недосказанного. Смотрю на толпу людей, на венки. Слушаю речи. Полные тепла и скорби. Смотрю на своих детей, как они стоят по стойке «смирно» и поют вместе с партизанским хором любимую песню моего отца.

Он их научил.

Рукопожатия. Объятия. Что теперь?

Дети смотрят на меня осуждающе. Особенно дочь. Понимаю, о чем она думает. И от этого больно.

«Мы уехали в Германию», — все время повторяет она.

Больно.

Когда-нибудь она меня поймет. Или не поймет.

«Мы уехали в Германию».

Сейчас она скажет, что отец умер из-за этого. Потому что мы уехали. Именно в эту ненавистную страну, а не в какую-нибудь другую. Дети могут быть такими чудовищами. Они точно знают, что творится у меня в душе, какие угрызения совести мучат, и с удовольствием заявляют об этом во всеуслышание. Да еще повторяют не один раз.

Однако на это раз дочь ничего не говорит. Подошла, взяла за руку. Молча. Слез ей не вытираю, знаю, что от этого заплачет сильнее.

Смотрю на старых партизан. Сколько их осталось, что от них осталось. Многих помню с детства. Улыбающихся. Решительных. Таинственных. Словно у каждого за плечами не одна прожитая жизнь.

Прощальные залпы. Урна предана земле. Знамена над могилой. Старые, заштопаны вручную. Обгоревшие, со следами пуль. Еще один поклон, еще одна боевая песня. Последний поклон. Наверное, каждый из стоящих здесь, партизан думает, кто будет следующим.

Один за другим они медленно отходят от могилы. Прощальные объятия. Их мир уходит. Где эти знамена завершат свой путь?

Жду детей, которые собирают отстрелянные гильзы. На память. К маме со словами благодарности подходит тот священник, которого отец когда-то убедил не уезжать.

«Разрешите прочитать молитву?»

Мама кивает.

Жду. Так мы с папой никогда и не побывали в Южной Америке. Жду. Скоро молитва закончится. Не знаю, может, отец хотел, чтобы его похоронили в гробу. Урна, пепел. Это действительно конец.

Когда-то здесь сжигали книги. Здесь, на этой берлинской площади. Много лет тому назад. Но мне кажется, будто вчера. На площади поставили сцену и динамики. Нас пригласили почитать вслух. Каждый должен был выбрать произведение автора, книги которого здесь когда-то сожгли. Прошло много лет, но, не знаю, почему меня все не покидает ощущение, что это было вчера. Я точно не знаю, какая в этом году годовщина.

Стою на сцене и читаю стихотворение еврейской поэтессы, погибшей в Освенциме. Стихотворение, полное нежности, жизни и тоски. Не люблю свой голос, как он звучит в микрофон, еще хуже, чем по радио. Площадь заполнена людьми. Заполнена уважением и раскаянием.

«Я ее не знал», — говорит организатор торжества.

«Конечно, вы же сожгли ее стихи», — выпаливаю в ответ.

Иногда в разговорах с немцами меня заносит.

«Извини», — быстро добавляю я.

«И где ты только ее нашла», — спрашивает он.

«В антикварной лавке. Рядом с еврейским кладбищем».

Он рассматривает книгу.

Читает поэтесса из Восточной Германии, и публика вдруг начинает возмущаться. На сцене появились три неонациста, которые вырывают у нее микрофон.

«Аушвиц — ложь!» — орут они.

А молодые полицейские, следящие за порядком на мероприятии, стоят, в их глазах — страх. Несколько человек бросаются на сцену, и только потом полицейские зашевелились. Берлин. Это было уже давно. Это было вчера. И может произойти сегодня. Большая Германия меня иногда пугает. Югославия распалась, а Германия растет. Так быстро растет, что восточные немцы уже учат нас демократии. Папа. Мама. Книги.

Только мне бы не было страшно.

Сижу в саду нашего дома у моря. Солнце садится, а небо все больше алеет. Что-то меня очень сильно беспокоит.

«Только не говори, что у нас больше нет моря».

Рядом присаживается сосед.

«Еще немного, и не будет», — отвечаю я.

«Еще немного и нас самих не будет».

И мы с ним замолкаем.

Первый раз мне потребовался загранпаспорт, чтобы приехать в этот дом. Еще тот, старый, новый пока не выдали. Таможенник спрашивает, что буду декларировать. Берлинская стена так быстро рухнула. Интересно, не мы ли ее купили.

«Ты ортодоксальная коммунистка», — заявляет мне знакомый на улице, посреди Любляны.

«Я что, схожу с ума?» — спрашиваю себя.

Вот они, эти широкие ступени люблянской гимназии, по которым я столько раз поднималась с тяжелым чувством, мечтая, чтобы случилось землетрясение, и школа рухнула. А ведь когда-то тот самый знакомый, только что обозвавший меня коммунисткой, бежал за мной по этой самой лестнице и кричал тем же самым голосом:

«Как?! Ты все еще не член партии!»

«Не смеши», — бросила я в ответ и пошла дальше по лестнице.

«Битлз» и партия? Боб Дилан и партия? «Роллинг стоунз» и партия? «Ливинг Тиэтр» и партия? Йога и партия? Тай-чи и партия? Жасминовый чай и партия? Жизнь и партия? Кому сегодня нужна она, эта партия? Пусть удавятся со своей партией. Особенно этот крикливый партийный активист, здесь и сейчас, на этой огромной гимназической лестнице. Во время перемены. При всех. Мне неловко, а ему — нет, он же уверен, что именно он прав. Тот давний эпизод быстро забылся. И вот мы опять здесь. Только товарищ забыл, что это он когда-то был членом партии, а не я.

«Ты ортодоксальная коммунистка. Все валишь в одну кучу. Не понимаешь, что такое родина, а что — государство».

Черт возьми, он заткнется когда-нибудь или нет. Нашел место — при детях, на улице, в центре города, возле старой гимназии. Неужели он действительно забыл? Вообще-то, мне кажется, что все забыли. Забыли об эпохе партийных собраний, о том, как постарались вымарать все другое, изгнать всех тех, кто жаждал жизни и новизны. Мы с ним ровесники, мы из одной страны, мы говорим на одном языке, но который, оказывается, может быть совсем иным. Неужели они всерьез полагают, что я тоже забыла, что мы забыли? Так, как они.

«Не смеши», — говорю ему. Как тогда на лестнице. В школе.

«Возможно, возможно я все и валю в одну кучу. Но знаю точно, что моя родина — это не твое государство».

«Идемте», — увлекаю детей за собой.

Что, я действительно останусь в Берлине? Отчизна, малая родина, отрыв от корней, родной язык, словенская поэзия, жемчужина, пока скрытая от мира, тысячелетние поиски монарха и пасхальное коленопреклонение в церкви. Молитвы о потерянных душах. Это не моя история. Это не история моих детей. Не понимаю, но почему-то мне не все равно. Наверное, правда, валю все в одну кучу.

«Вы оба были такие смешные», — говорит младший сын.

«Это ваше поколение какое-то чокнутое», — добавляет старший.

Я киваю.

Дом в саду у моря. Закат и алое небо.

«Море останется», — говорю соседу.

«Только оно цвет теряет».

Пахнет розмарином и лавандой. Инжир в саду уже созрел. Облаков нет. Как бы я хотела вычеркнуть все из прошедшего времени.

Ночью вглядываюсь в лица своего маленького отряда, что-то их ждет в Любляне, вообще в этой стране? Какие им лозунги скандировать? Какие знамена поднимать?

Они уехали. Обе мои дочери, маршем в Боснию. Конечно, это затеяла старшая. Вечно ей в голову приходит всякая блажь. Война. Опять война. А мои дочери понятия не имеют, что такое война.

Стою у могилы, где он похоронен. У могилы, за которой тщательно ухаживают. Он сам выбирал место. И цветущий кустарник. Для моей мамы. Теперь они лежат здесь, он и мама, и после обоих осталось столько недосказанного. Осталась только болезненная пустота. Вижу на могиле ракушки, их всегда приносит внучка. Каждый раз, когда возвращается с моря.

«Он так любил море», — говорит.

«В сумерках мы обычно сидели на скамейке у моря и смотрели на закат. На корабли, на дельфинов. На рыбаков. А потом всегда приходила ты и говорила, уже поздно, пора домой», — вспоминает она.

Они так его любили, наши внуки, а он их.

«Знаешь, у нас с тобой никогда не хватало времени на детей. И терпения», — часто повторял он.

«Ты очень рано ушел», — говорю ему там, на могиле.

«Ты очень рано ушел. Ты бы смог их остановить. У меня не получилось».

Вижу, как сейчас. Помню, как решительно они уехали. Думаю, что он не смог бы их остановить. Или бы даже одобрил. Как они там? Они напуганы? Они голодные? Они мерзнут? Это я виновата, мы с тобой виноваты? Все эти партизанские байки, торжества, все это братство и единство. Помню, когда мы, впервые собираясь в Париж, спросили дочку, что ей привезти.

«Фотографию Тито. Цветную», — ответила она.

Тогда мне показалось, что она потешается над нами. Но девочка была слишком мала.

«У нас есть только черно-белые фотографии Тито. А в Париже, наверняка продаются и цветные», — объяснила она.

Тогда я впервые задумалась о том, как воспитываю детей. И что, если меня почти не бывает дома. Работа, работа. Работали, как ненормальные. Как это пелось. «Для родины. Для Тито. Для наших детей». Что-то в этом духе. На самом деле не для родины, а для строительства социализма. Уже не припоминаю. Разве что плакат, где мать держит ребенка на руках. Красный такой.

«Это мы с тобой виноваты. Сколько раз повторяла детям, что Босния была сердцем партизанского движения», — продолжаю свой с ним диалог, усаживаясь у могилы.

«Ты слышишь меня?» — спрашиваю.

Честно говоря, я ими горжусь. По-видимому, нашим дочерям не все равно, что происходит. Здесь, дома. Вот только если бы не было так страшно. За себя я никогда не боялась. Теперь страшно. Боюсь за них. Так же сильно, как когда-то за братьев, за маму, за отца, за Анчку.

Все разваливается, и я разваливаюсь. Скоро от нашего наследия не останется ничего. Завидую ему, потому что он уже ушел, и злюсь на него, что оставил меня здесь одну. Впрочем, он бы не вынес всего того, что сейчас происходит. Все возвращается. Многие из тех, кто сбежал после войны, возвращаются. Они или их дети. Постепенно, постепенно превращаются в победителей. В тех, кто защищал родину. Все эти замечательные люди. Многих, к сожалению, я еще помню. И их дела. Проклятая память. С каждым днем оживает и все сильнее болит.

Два дня назад звонила Мария. В ярости. Я даже не успела обрадоваться ее голосу.

«Это правда? Скажи, что нет».

«Бога ради, о чем ты?»

«Это правда, что твои дочери поехали в Боснию? Так в Белграде говорят. Пожалуйста, скажи, что нет».

«Мария, они уехали».

«С ума сошла, как ты им разрешила!»

«Они давно выросли, Мария. Вспомни нас с тобой. Они такие же».

«Как вы меня огорчили», — не унимается Мария.

«Мария, — я почти умоляю, — послушай…»

«Хотя бы не слушай их, когда вернутся. Их накачают боснийской пропагандой. Вот увидишь. Не верь всему, что расскажут».

«Мария».

Мария положила трубку. Правда, разваливается все. Наша страна. Наша дружба. Наша история. Наши жизни. Наши морщинистые лица, слишком рано постаревшие. Наши усталые тела. Смотрю на небо. Ночь приближается так же неизбежно, как смерть.

«Будете орехи?» — спрашивает сестра.

Туман, деревья, грязь, перевернутые грузовики.

«Видишь их?» — обращается водитель к своему спутнику.

«Нет», — отвечает тот и оборачивается к нам.

Смотрю. Мне кажется, я вижу солдат. Лучше бы их не видеть.

Сестра в окно не смотрит, она еще раз предлагает нашему сопровождающему:

«Хотите орехов?»

«И где ты их только взяла», — интересуюсь я.

Усмехается. Своего секрета не выдает. Но, похоже, я его знаю.

Мы с сестрой были с визитом в сюрреализме. В настоящем. Не на картинах. В сюрреализме мороз минус двадцать, нет еды, нет воды, нет отопления. Нет солнца. В сюрреализме очень много снарядов и смеха. В долине боли и страха, пустых рук и раненых душ. Мы в сюрреализме, порожденном человеческой злобой и сарказмом, игрой насилия, ненавистью, какой я не знала. Я не могу считать этот мир своим. Но, хочешь — не хочешь, он и мой тоже. Сюрреализм, который породили безумные духи и древние мифы, бесплодные мечтания и мы сами.

Чуть свет в дверь застучали французские солдаты, буквально запихнули нас в бронетранспортер и провезли через взлетно-посадочную полосу, находящуюся под контролем сербов.

«Если схватят, вам мало не покажется», — сказал провожавший нас друг.

С остальными мы даже не простились. В следующий раз. А он будет? Покидая это место, всегда говорю себе, что была здесь в последний раз и больше сюда не вернусь, но, еще не уехав, понимаю, что уже возвращаюсь.

В первой боснийской деревне французы нас высаживают и желают всего хорошего, мы им тоже. Пока ждем боснийскую полицию, которая повезет нас дальше, деревенские нас угощают. Вижу, как сестра, а она вегетарианка, сражается с куском жареного ягненка. Жир течет по подбородку, а слезы по щекам.

Полицейский, сидящий за рулем, с гордостью рассказывает, как ему достался автомобиль, который он ласково называет «мой джип».

«Немного от фольксвагена, немного от “юго”, кое-что от “катры»” и “фичо”[28], ну, а крыша от ситроена».

Его напарник всю дорогу не выпускает из рук винтовку. Интересно, он когда-нибудь стрелял? Может, и этот ствол тоже собран из пяти других винтовок.

«Мы получим форму. Подарок от немецкой полиции. По крайней мере, они пообещали».

Этот мир. Как все перевернулось с ног на голову.

Когда в первый раз я отправилась в осажденный город, меня в Загреб из Любляны везла знакомая немка. Ее сопровождал муж, которого я раньше не знала. Где-то на полдороге мы проехали мимо разрушенного замка, и он, указывая пальцем на развалины, сказал: «Здесь я родился».

Оказалось, он сын того самого графа, который давал читать книги моему отцу.

Я сижу на заднем сиденье и смотрю в пол. Эпизоды, эпизоды. Воспоминания отца. О графе, о библиотеке, о священнике, к которому он часто приходил. О партизанах, которые подожгли замок. Рассказать ему? Рассказать, кем был мой отец? Ко мне вдруг возвращается ощущение чуда, мы жили с таким ощущением в прекрасные шестидесятые. По крайней мере, сейчас мне так кажется. Погруженная в мистику, я тогда не верила в совпадения. Но ведь и та поездка не может быть просто совпадением. Война, замок, немцы, которые на этот раз охотно помогали.

«Ваша семья уцелела?»

Только это я тогда смогла из себя выдавить.

Смеркается. Мы едем мимо домов, которых нет, мимо людей, которых нет, мимо жизни, которой нет. Въезжаем в город, которого больше нет. Сидим в джипе. Тишина.

«Сейчас за вами другие приедут», — говорит тот, что с оружием.

И мы молча ждем дальше.

«Возвращайтесь. Вас ждет трудная обратная дорога», — прошу я.

«И речи быть не может, чтобы оставить вас одних», — оба готовы рассердиться.

Я забыла, что мы в Боснии, и думаю, они обиделись.

Расстаемся мы уже ночью. Крепкие объятия, теплые пожелания. Когда говоришь здесь слова прощания, чувствуешь себя по-дурацки, и потом долго не отпускает ощущение неловкости. Иногда неделями. Увидимся ли мы когда-нибудь? Сестра оставила в джипе орехи. Это все, что она могла для них сделать.

В Сплите пахнет морем и розмарином. Мы обнимаемся. Без слов. Ее самолет на Любляну, а мой через Франкфурт в Берлин. Во Франкфурте я поем и куплю того вкусного английского джема. В Берлине обниму детей. Ночью, когда они заснут, поплачу. В Любляне схожу на могилу к отцу.

По грязи и мху пробираюсь к морю. Оно здесь не такое, как у нас. Впрочем, сколько у нас теперь осталось моря. Может быть, здесь я смогу изгнать свою печаль. Так чертовски долго тянется эта жизнь. Мама, отец. Радость. Дети. Разрушение стены, возведение стены, новые государства, старые страны, переиначивание истории. Все время новые люди, и при этом столь хорошо известные. С каждым днем я все глубже погружаюсь в одиночество. С каждым днем все меньше остаюсь собой.

Море здесь и, правда, другое. Более ласковое, более мое. Манящее. Даже слишком. И все любопытствуют. В валлийской рыбацкой деревне, в аптеке, в булочной, в книжной лавке, на почте все спрашивают, чувствую ли я себя у них как дома. Утвердительно киваю.

По грязи, по мху возвращаюсь в дом, где остановилась. Уединенные каменные дома и солнце. Мост через реку и старая часовня. Сажусь на ступеньки. Здесь стихи словно падают с неба. А у меня даже карандаша и бумаги нет. В последнее время — никогда, слишком больно. Теряю дни, стихи, жизнь теряю. Зачем мне писать? Что мне писать? Да, чувства притупились, да, не хочу видеть свою жизнь записанной черным по белому. Записанной карандашом на бумаге. А потом ждать, когда выцветет. Писать, ждать.

Этот покой, эта тишина. Они такие болтливые. С террасы смотрю на море, и сегодня опять полная луна. Звезды так близко, и мне кажется, что их на этом валлийском небе больше, чем где-нибудь еще. И ласковый шум моря. Его опасная притягательность.

«По грязи и мху к морю. Из дома».

Проститься и принять приглашение моря. В море. Так замкнется жизненный крут.

Мне немного неловко. Нет, не немного. Очень неловко. Хорошо еще, что мои монологи никому’ не известны. Никто их не слышал. Мне самой перед собой неловко, как подумаю, что я стояла у моря, и мне казалось, что море меня призывает к себе. Я была уверена, что оно меня действительно зовет. И это непреодолимое желание сейчас, сейчас шагнуть в воду, и конец всему в одно мгновение. Не от отчаяния, а от того, что жизнь слишком долгая. Не одна. Их была тысяча. Может быть, еще больше. Больше. Совершенно точно. Но ведь я знаю, и, наверное, это тоже удержало меня на берегу. Я знаю, что просто мгновенно бы поплыла.

Еще раз, возможно, последний. Это «возможно, последний» меня все время преследует. То есть, еще раз, неважно, в последний или нет, еду вдоль реки, где мама едва не утонула, а потом стою на берегу другой реки, той, через которую по ночам переправляли раненых. С недавних пор эти истории меня не отпускают. Я думаю о красной юбке Марии, о маме, навсегда похоронившей здесь нежность, об отце, который свой героизм называл не иначе, как дуростью. За что я ему и сегодня благодарна.

Еду мимо цыганского поселка и вспоминаю, как почти каждую субботу кто-то бежал по улице с криком: «Цыгане едут, цыгане!»

А потом еще следующий: «Цыгане едут, цыгане!»

Словно играли в испорченный телефон. Мы, дети, от них прятались. Много лет спустя мы узнали, что это были не цыгане, а жители Резни, приезжавшие в Любляну на своих трехколесных колымагах, они лудили горшки, точили ножи и ножницы, чинили зонты. А мы-то каждую субботу прятались от цыган. За это время мало что изменилось. Вот только резьяне больше не приезжают в Любляну, и думаю, что цыгане тоже не часто сюда наведываются.

Мимо монастыря, куда отец ходил за сливовицей «для раненых», подъезжаю к отцовскому разрушенному замку. И впервые замечаю, как красивы эти места. В них есть тайна, есть свет, есть печаль, Есть, что рассказать. И о далеком, и о близком.

Добираюсь до маминой родной деревни. Дом, который они строили сами, а, когда построили, пришлось бежать. В войну там итальянцы были на постое. Я не знаю, кто здесь сейчас живет. Дверь заперта.

Останавливаюсь в глухом лесу, в том месте, где была сформирована одна из партизанских бригад. Поросшая мхом скала, на которой маленькая, стыдливая красная звезда. Деревья безмолвны. И я склоняюсь в благоговейном молчании. Отдавая дань всем тем, кто здесь когда-то был. Больно. Не знаю, почему, собственно говоря, эта красная звезда должна чего-то стыдиться.

Вспоминается одна из наших поездок в Берлин. Задолго до нее сын в один год потерял всех своих кумиров. Сначала Тито, через несколько месяцев деда, а в конце года еще и Джона Леннона. Всю дорогу сын молчит, что совсем на него не похоже. Только где-то под Берлином заговаривает:

«Ты не понимаешь. Я еду из родной страны, где вдруг стало стыдно, что твой отец был народным героем, еду в Германию, где я могу с гордостью об этом сказать».

«Не преувеличивай», — говорю я и знаю, что он прав.

И вот здесь, у этой скалы, в лесу, в тишине, я вспоминаю, олимпийский стадион Сараево, когда я впервые там оказалась во время войны. Ходила между свежими могилами. Весь стадион — могилы. Смотрела на деревянные таблички с именами и датами рождения лежащих там людей. Ровесники моих детей. Только молодые, почти дети.

Слушаю безмолвие деревьев в этом темном лесу. Когда-то здесь тоже собрались почти дети. Сколько из них осталось в живых?

Надо еще добраться до отцовской деревни. На въезде всегда на минуту останавливаюсь. Каждый раз боюсь подойти и не увидеть на доме блестящей таблички с надписью, что в этом доме родился мой отец. Теперь здесь живут внуки его младшей сестры.

Табличка все еще сияет. Иду мимо козольца[29], по фруктовому саду к отцовскому ручью. Я знаю, что деда там не встречу. Но я все равно буду ждать.

Как я всегда ненавидела эту деревню под названием Богунеугодная. Еще ребенком задавалась вопросом, как можно жить в месте, само имя которого знак того, что Бог от него отвернулся. Недавно привезла сюда младшего сына, последний раз он здесь был еще ребенком, а потом никогда.

Он прошелся по деревне.

«Мама, я никогда ничего красивее не видел».

Смотрю на него и смотрю на деревню. Красота? «Почему мы сюда никогда не приезжали? Ведь здесь, как в какой-нибудь деревне в Колумбии, там, на берегу Тихого океана», — восклицает он.

От тяжелых историй ручья — назад в деревню. Не торопясь, к отцовскому дому. Почему вдруг деревня стала такой светлой? Таинственной. Полной надежд.

Солнце. Корабль.

Внуки скачут по палубе. Скачут, кричат, слушают эхо. Девочка, что постарше, показывает младшему двоюродному братику дельфинов. Там, вдали. А мальчик на нее зачарованно смотрит.

«Еще сказку», — просит он.

«Это не сказка, это правда».

«Все равно, расскажи», — просит малыш.

Девочка уже бывала в Южной Америке и не хотела возвращаться домой.

«Знаешь, сколько бы у меня было друзей, если бы я осталась», — сказала она, сразу после возвращения, еще в аэропорту.

Смотрю, как дети, обнявшись, устроились в шезлонге, и девочка долго и обстоятельно что-то рассказывает мальчику. Признаюсь, немного подслушиваю. Слышно, правда, не все.

«Знаешь, когда-то папа нашего прадедушки уплыл на корабле далеко-далеко в Америку».

Она что-то шепчет дальше, мне опять не слышно. Малыш хлопает в ладоши.

«А ты сможешь позвать кита?» — спрашивает он.

Эта деревня под названием Богунеугодная. Деревня, похожая на Колумбию или Никарагуа, на Венесуэлу или Боливию. И бог весть, на что еще. На жизнь. На тайну, на что-то новое, на неизведанное. Та деревня, которую я так ненавидела. Всю жизнь.

И вот мы на корабле. Дети, их жены и мужья, сестра и ее друг. Брата тоже взяли с собой. Собаки наши, слава богу, не дожили. Мы плывем в Южную Америку, прямо в отцовские мечты. В то недосказанное, неоконченное. Никогда несбывшееся. Мы сказали, что будем искать следы нашего деда, прадеда, прапрадеда. Но знаем, что не будем. Мы уплываем прочь на корабле от всего удушающего, мрачного, от плясок на костях, от мести. От защиты. От оправданий.

«От кого, перед кем?» — все время спрашивала я себя. Мы покидаем прежнюю жизнь со всеми ее грехами. Чьими?

Наблюдаю за всей этой радостью здесь, на корабле, под солнцем, на ветру. Смотрю на малышей, зовущих кита, и на сестру, у нее слезы текут по щекам.

«Может, нам надо добраться до Патагонии. Говорят, там есть кладбище, на котором одни словенские могилы», — говорит она.

Вы назвали свою книгу «Страшно ли мне?» Почему?

Когда я начала ездить в Сараево во время войны в Боснии и Герцеговине, мне не было страшно, хотя я видела и пережила ужасные вещи. Тогда я начала задумываться о молодых людях, какими были мой отец и мать[31], когда они ушли в партизаны. Отец еще в течение тридцати лет после окончания войны по-своему переживал тогдашние травмы. И я поняла, что бывают моменты, состояния, когда ты просто не замечаешь страха. Только так можно пережить столь тяжкие времена. Без сараевского опыта я бы этого не осознала, хотя свои страдания в Сараево я даже близко не могу уподобить страданиям жителей осажденного города.

Маруша Кресе (1947–2013) — словенский прозаик, поэт, журналист. Окончила Философский факультет Люблянского университета, где изучала историю искусств и сравнительно-историческое литературоведение. Затем в США, Великобритании и Голландии — психотерапию, став в Словении первым специалистом, применившим методику психодрамы. С начала 90-х гг. жила в Берлине, Граце, Тюбингене. Работала как журналист-фрилансер, сотрудничала с ведущими немецкоязычными общественно-политическими изданиями. Автор более десяти документальных радиопьес. Опубликовала несколько сборников стихов, рассказов и эссе. Книга «Все мои Рождественские праздники» (2006) удостоена престижной премии «Фабула», присуждаемой в Словении за малую прозу. Гуманитарная деятельность Маруши Кресе была отмечена Золотым крестом Почетного знака Президента ФРГ «За заслуги».

Роман «Страшно ли мне?» стал последним произведением писательницы. В 2016 г. опубликован в переводе на сербский язык.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Гонарс — итальянский концентрационный лагерь, в провинции Удине (февраль 1942 г. — сентябрь 1943 г.), в котором содержались интернированные словенцы и хорваты с оккупированных Италией территорий. — Здесь и далее прим. ред.

Белогвардейцы, белые — в годы Второй мировой войны в Словении члены отрядов профашистской, антикоммунистической военизированной организации «Добровольная антикоммунистическая милиция», сотрудничавшей с итальянскими и немецкими оккупационными властями. Название «Белая гвардия» было дано югославскими коммунистами (по аналогии с гражданской войной в России).

ГИЛ (итал. GIL, Gioventù italiana del Littorio) — молодёжная фашистская организация в Италии, 1937–1943.

Дорогая (ит.).

31 декабря, канун Нового года.

Словенский партизанский гимн. Впервые прозвучал в сентябре 1943 г. Стихи Матея Бора, музыка Франце Штурма.

4-я словенская народно-освободительная бригада, носившая имя легендарного предводителя крестьянского восстания (1573 г.) Матии Губеца — словенское подразделение Народно-освободительной армии Югославии. Была сформирована из партизанских отрядов в июле 1943 г. Мать автора романа служила там политическим комиссаром, а отец — начальником штаба.

Вис — остров в Адриатическом море, в южной части Хорватии, возле далматинского побережья. На острове в 1944 г. находилась так называемая «Пещера Тито», откуда он руководил антифашистским сопротивлением.

Четники — в годы Второй мировой войны югославская (сербская) монархическая партизанская организация националистического толка.

Усташи (1929–1945) — хорватская фашистская ультраправая, националистическая, клерикальная организация и ее военизированные формирования, созданные по образцу немецких СС.

Кочевский Рог — гористая местность на юге Словении. С 1942 г. здесь находился главный штаб словенского партизанского движения и партизанские военные госпитали.

OZNA (Oddelek za zaščito naroda) — Департамент защиты народа — спецслужбы ФНРЮ.

Имеются в виду события мая 1945 г., ставшие впоследствии известными как Блайбургская бойня.

Географическая область Словении, часть исторического региона Крайня.

См. примечание на стр. 76: Имеются в виду события мая 1945 г., ставшие впоследствии известными как Блайбургская бойня.

Имеются в виду события 1948–1949 гг., последовавшие за резолюцией Коминформбюро «О положении в КП Югославии» и приведшие к открытому разрыву КПЮ с другими коммунистическими партиями, а затем и Югославии с СССР. Все сторонники Сталина были исключены из КПЮ и подвергнуты репрессиям.

Накануне подписания в Лондоне 5 октября 1954 г. Договора о присоединении оккупационных зон А и В Свободной территории Триест к Италии и Югославии. Город Триест с прибрежными районами отошел к Италии.

Рупник, Леон (1880–1946) — генерал-лейтенант, словенский военный и политический деятель, один из основателей словенского домобранства. Сотрудничал с итальянскими и немецкими оккупантами.

Сказочный персонаж, страшный и злобный, из повести классика словенской литературы Ф.Левстика «Мартин Крпан».

Небоскреб (Nebotičnik) — первое высотное здание в Центральной Европе и на Балканах. Построено в 1933 г. Достопримечательность Любляны.

День поминовения усопших.

«Братство и единство» — популярный лозунг Коммунистической партии Югославии.

Столица Черногории, ныне Подгорица.

1966 г. Отставка руководителя госбезопасности СФРЮ А. Ранковича («Скандал с прослушиванием»).

«Автобиография йога» (Autobiography of a Yogi, 1946) — книга, Парамаханса Йогананды (1893–1952).

Студенческие протесты в Любляне, Загребе, Белграде в 1968 г.

«И цзин» (на Западе известна под названием «Книга перемен») — наиболее ранний из китайских философских текстов, датируемый ок. 700 г. до. н. э. и предназначавшийся для гадания. Во II веке до н. э. был принят конфуцианской традицией как один из канонов конфуцианского Пятикнижия.

Марки автомобилей «Застава-юго», «Рено-4», «Фиат».

Козолец — приспособление для сушки сена.

D. Šenigoj, B.Smole. Zadnji porovor z Marušo Krese. — RAST (Revija za kulturo, umetnost in družbena vprašanja). — http://kultura.novomesto.si/si/revija-rast/?id=10233

Отец — Франц Кресе-Чобан (1919–1980), Народный герой Югославии; мать — Людмила Кресе (1922–1999). См. примеч. на с. 34: 4-я словенская народно-освободительная бригада, носившая имя легендарного предводителя крестьянского восстания (1573 г.) Матии Губеца — словенское подразделение Народно-освободительной армии Югославии. Была сформирована из партизанских отрядов в июле 1943 г. Мать автора романа служила там политическим комиссаром, а отец — начальником штаба.

Июнь 2011 г.

Башня черепов (тур.) — Памятник времен Первого сербского восстания против османского владычества (1804–1813), близ города Ниш, построенный турками из черепов сербов, убитых в битве на горе Чегар.

Караджич, Радован (р. 1945) — лидер боснийских сербов. Международным трибуналом по бывшей Югославии признан виновным в геноциде, военных преступлениях и преступлениях против человечности, приговорен к 40 годам тюрьмы.