Aux Petits Mots Les Grands Remèdes

© La Librairie Générale Française, 2016

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2020

Имя пациента: Александр

История болезни:

Александр только что расстался со своей спутницей жизни Мелани. Точнее, Мелани решила покинуть Александра и их супружеское жилище. Ничего общего с фильмом Трюффо (кстати, восхитительным).

Мелани больше не могла терпеть отношение Александра к книгам. Такое, которое называют всепоглощающей страстью. Хотя все страсти такие, если они настоящие. Она больше не могла терпеть и другое – об этом мы поговорим позже. И вот она взяла и ушла, оставила его одного. Хотя не совсем одного: у него же остались его книги.

Александр находится в трудной ситуации, поэтому я заполнил этот бланк. Однако он продолжает работать. Его профессия помогает ему преодолеть это испытание. Он хочет снова завоевать Мелани.

План работы:

Читать, чтобы попытаться соблазнить ее снова.

Книга, рекомендуемая Александру:

Сёрен Кьеркегор. «Дневник соблазнителя».

Примечание: Александр – это я.

Коридоры больницы. Они недавно покрашены заново, и от этого почти хочется здесь пожить. Как будто цвет много значит в нашей жизни.

В регистратуре сидит все та же молодая женщина. Она смотрит на меня, не отводя глаз. Уже месяц, как я прихожу сюда два раза в неделю. А она до сих пор смотрит на меня с удивлением: «Что он здесь делает? Он не врач…»

Антуан, начальник отделения, тоже хотел бы знать ответ на этот вопрос, но не смел спросить. Он долго учился, и его родители объяснили ему, что нельзя задавать некоторые вопросы, потому что они беспокоят людей. Прекрасное образование. Он умирал от желания узнать, что я делаю с его пациентами и своими книгами.

– Здравствуйте, Алекс. Надеюсь, что скоро опять встречусь с вами. Не стесняйтесь зайти сюда, когда у вас будет свободная минута.

– Рассчитывайте на меня, Антуан.

Я не знаю, вернусь ли когда-нибудь сюда. Я прихожу, если меня зовут.

– Кстати, вы получили мое сообщение по поводу Жака Бюри? Вы не ответили мне.

– Да, я его прочитал. В последнее время у меня было много работы, но я рассчитывал ответить вам. Спасибо за информацию.

– Пожалуйста. Со своей стороны я должен поблагодарить вас за то, что вы посоветовали мне прочитать Буццати. Я был в восторге от «Охотников за стариками».

Антуан выбрал гериатрию потому, что хотел полной власти над своими пациентами. Желал могущества. Прожив восемьдесят лет, люди реже повышают голос, реже бунтуют, не подвергают сомнению проводимое врачом лечение из-за того, что прочитали статью в Интернете. Они молчат. Они устали. Этот врач был счастлив такой специальности: она давала ему время читать, выходить на люди, просто жить. И очаровывать. Быть всемогущим врачом. Он был очень мил, этот Антуан. И уверен в себе. Но одно он не рассчитал – возраст посетителей. Разумеется, он прекрасно знал, что у него никогда не будет приключений с его больными. Ох, это был бы ужас! Нельзя смешивать чувства и профессию – кушетки, вставные челюсти, слуховые аппараты. Никакого риска. Порядочность профессионала. Но ведь к пациентам приходит много посетителей – и посетительниц. Он, несомненно, сможет обмениваться фразами, улыбаться, очаровывать. Сможет жить. Однако кто приходит навестить стариков? Их дети. Дочь старика в лучшем случае пожилая женщина, в худшем уже умерла. Внуки – более доступные мишени, но они приходят редко. У них так много дел в других местах. Поэтому Антуан набрасывался на всех, кто не пользовался ходунками, мужчин или женщин, на всех, кто слышал более или менее хорошо, на всех, кто видел, не щуря глаза. К примеру, на меня: спортивная походка (на самом деле она – приманка, как у служащих на собачьих бегах, которые этой походкой взбадривают борзых), работающие уши, которые без ущерба для себя пережили бесчисленные отиты в годы моего детства, и глаза, которым никогда не были нужны очки. Несмотря на свою безмерную любовь к чтению, я единственный в нашей семье не носил их. На фотографиях семейных встреч видно только это – моя голова без очков среди множества голов в громоздких и более или менее уродливых оправах. К несчастью, очки не всегда были модным аксессуаром.

Что касается моих ушей, в первые годы моей жизни они были главной причиной беспокойства родителей. Как такая маленькая барабанная перепонка смогла выдержать столько атак? Даже наш старый семейный врач от изумления забывал все, что написано в справочнике лекарств «Видаль» (хотя я сомневаюсь, что он, с его особой специальностью, знал о существовании этого справочника).

При каждой консультации он пытался все глубже заглянуть в мой слуховой проход, чтобы лучше видеть – но безуспешно. Я садился на смотровой стол, врач становился на него коленями, чтобы оказаться немного выше, и приближался к больному уху. Он наклонял мою голову, и путешествие по извилинам моего уха начиналось (удивительно, но в правом ухе словно было какое-то противоядие от отитов). Что он мог увидеть? Что он искал? Зверька? Микроб, который вырос таким большим, что врач мог бы поздороваться с ним, глядя ему в глаза? Старый врач никогда ничего не находил. И мы, я и мои родители, уходили от него все с тем же рецептом – с антибиотиком, который излечивал все, что доктора были неспособны увидеть.

Итак, Антуан, Антоний, был, как Цезарь, потенциальным мужем всех женщин и женой всех мужчин, которые попадали в коридоры его отделения.

– Доброе утро, Жак; как вы чувствуете себя сегодня?

– Очень хорошо, Алекс; так, что лучше не может быть. Через час я ухожу отсюда. Видите, какой я элегантный.

Я в первый раз видел Жака стоящим на ногах и не в больничной одежде. Он снова становился гражданским человеком, который может гулять по улицам Парижа без капельницы. Свободным от химии, которую уже много лет вливали в его тощее тело. Однажды он объяснил мне, что болен очень давно. Его проблемы со здоровьем начались в его сороковой день рождения. Он упал в обморок перед праздничным пирогом, купленным у лучшего кондитера в квартале. Может быть, это синдром Стендаля[4]. Упал без чувств перед великой красотой пирога, как писатель перед «Рождением Венеры».

Потом он стал набирать недуги один за другим, как добавляют одну за другой подвески в ожерелье. Его история болезни была длинной, как «Человеческая комедия». Воплощенный словарь болезней. К счастью, все это скоро закончится.

– Вы великолепны. Чтобы отпраздновать ваш уход, я принес вам маленький подарок – «Мемуары шулера» Гитри. Это забавно. А поскольку вы любите грибы, не будете разочарованы. Юмор и еда – все, что вам нравится! «Нас было двенадцать за столом. В один день из-за блюда грибов я остался один во всем мире». Больше я вам ничего не скажу.

– Спасибо, Алекс. Я очень хотел поблагодарить вас за все, что вы сделали. Но у меня есть для этого только слова. Подарка нет! Надо сказать, что в этих стенах есть мало того, что можно подарить. И к тому же слова – это ваше дело! Поэтому я надеюсь, что их будет достаточно.

На площадке за мной ведут слежку. Я должен скорее найти ключ и убежать, спрятаться в укрытие. Но все происходит как в фильмах ужасов, где героя всегда догоняют. Машина не трогается с места. Новая машина! Мои ключи падают. Поздно! Свет гаснет. Она выходит и зажигает свет. Ее дыхание действительно неприятное – горячее и плохо пахнет. Она часто дышит. Я поворачиваюсь – она рядом, стоит в нескольких сантиметрах от меня. Она из числа тех людей, которые считают, что, разговаривая с вами, обязаны бросать слова вам в рот, чтобы те не потерялись в пути. Господи, слушают ведь ушами, а не ртом!

– Вам надо бы подумать о том, чтобы внести плату!

– Добрый вечер, мадам Фарбер. Не волнуйтесь. У меня временные неприятности, но все наладится. Я вам заплачу.

– Очень надеюсь на это. Жизнь сурова для всех.

– Заплачу на будущей неделе, я вам обещаю.

– А ваша подруга что, здесь больше не живет? Если вы больше не можете вносить плату один, надо сказать об этом мне.

В этих словах я уловил два чувства своей собеседницы – удовольствие от осознания моего несчастья и печаль оттого, что она больше не увидит Мелани.

Мелани – женщина. Фигура, улыбка, волосы. Меня мадам Фарбер охотно бы заменила кем-нибудь другим. Но ушла Мелани, а я стоял теперь перед этой женщиной, которая похожа на Верлена со старой фотографии, сделанной в кафе «Прокоп». Только без абсента и со зловонным дыханием.

Марселина Фарбер, или искусство принимать посетителей. Воплощение такта. И воплощение великодушия тоже. Она владела половиной дома и была обязана платить налог на состояние. Однако мои неуплаты, кажется, портили ей жизнь. В семьдесят лет – никакой приветливости. Зовут Марселина[6] – как поэтессу, только поэзии в ней нет.

– Она в поездке по служебным делам.

– Понятно. Во всяком случае, не забывайте обо мне. Значит, на следующей неделе.

– На следующей, обязательно. Передайте от меня привет своей матери.

– Понятно, но маме не нужен ваш привет.

Мать Марселины до сих пор жива, хотя в это трудно поверить.

Она живет в тепле у своей семидесятилетней дочери. И конечно, должна платить дочери за квартиру, чтобы не оказаться на улице. Я испытывал нежность к этой матери, Августине, с которой случайно встречался три раза, когда она еще могла выходить из квартиры. Я испытывал нежность к Августине потому, что она с утра до вечера терпела мадам Фарбер. Такое мужество у девяностолетней женщины!

Свет опять погас. Я был в темноте вместе с Марселиной Фарбер. Уже минимум пятьдесят лет она не оказывалась в темноте наедине с мужчиной (и, к несчастью, сейчас мужчиной рядом с ней был я). Не оказывалась с тех пор, как умер ее муж. Когда у нас с ней были хорошие отношения, она рассказала мне о своей «прежней» жизни с необыкновенным человеком, который ушел из жизни «слишком рано». Теперь я понимал этого человека: лучше смерть, чем эта мегера.

Она нажала на выключатель, и передо мной снова возникли ее зубы. Между зубами были небольшие промежутки, чтобы выпускать наружу дыхание, которое я терпел. Мать-природа все хорошо устроила. Есть существа, которых терпят. Марселина вернулась в свою квартиру и встала за дверью. На свое любимое место, на свой наблюдательный пункт. Я наконец поднял свой ключ и исчез из поля ее зрения.

Я прошел в ванную, наполнил умывальную раковину водой и окунул в нее голову до ушей. У меня не было другого способа дать выход моему гневу – только крик в воде. Кричать в воде и понимать всю глупость этого поступка. Наполовину задохнуться. Глаза покраснели, уши заткнуты. Есть риск получить воспаление среднего уха. И все это из-за дуры. Я вспомнил об одной своей подруге, которая однажды попыталась покончить с собой, съев целый пакет йогуртов. Не получилось: она только на короткое время расстроила себе кишечник. Врач скорой помощи, которого я вызвал по ее совету (она стояла согнувшись лицом к туалету, но еще могла говорить), не соизволил сдвинуться с места. А дежурный врач-диспетчер сделал мне замечание. И все это из-за йогурта. Однажды я рассказал эту историю одному своему пациенту, мужчине лет шестидесяти (приятному человеку, который хотел с помощью чтения перестать есть по десять пицц в день; надо сказать, что мой «рецепт» ему ничем не помог). Он ответил, что в нашей проклятой стране все гибнет и что мой случай – пример эгоизма, которым пропитано все вокруг. И добавил, что в его время (в какие годы? Я так и не узнал этого) врач вскочил бы в машину и приехал помогать моей подруге, которая отравилась, может быть, смертельно. Регулируйте, регулируйте, диспетчеры: смотреть больше не на что.

Имя пациента: Ян Б.

История болезни:

Ян равнодушен к внешнему миру. Он вне мира. Кто может сердиться на него за это? Его жизнь после травмы превратилась в накапливание унижений. Со временем он стал чемпионом в искусстве быть козлом отпущения – тем, кто принимает удары за других. Ему нужно было уйти, чтобы спастись от ударов. Сложнейший, но увлекательный случай. Пограничный опыт для терапевта. И все же – не сомневаться в способностях Яна! Не сомневаться в моих способностях! У него необыкновенная способность к анализу. Он заметит малейшую мою слабость. Никакой замкнутости или сдержанности. Речь правильная. Продуктивный интеллект. Если эта характеристика верна, то можно найти решение.

Анна: Заново определить ее роль. Она присматривает за ним, как за маленьким ребенком. Влечение и отторжение одновременно по отношению к мысли, что Ян вернется в мир. Мать-буфер: принимает удары, которые наносит ей сын.

План работы:

Книги, рекомендуемые Яну:

Жан Кокто. «Самозванец Тома».

Дж. Д. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи».

Книга, рекомендуемая его матери:

Альбер Коэн. «Книга моей матери»… Но тут я не уверен, потому что это книга о любви сына к матери.

Александр, Алекс.

Мои родители дали мне имя Александр. Я должен был называть себя «Александр». Выбора не было. Если бы я родился девочкой, я все равно носил бы имя Александр. Мои родители договорились бы об этом со служащим мэрии. Иначе быть не могло. Моя мать в это время писала диссертацию об Александре Дюма: «Исторические и вымышленные персонажи в творчестве Александра Дюма». Она стояла в нерешительности на границе между вымыслом и реальностью. Я был вымыслом до того, как с шумом ворвался в реальность.

Я родился в тумане и в литературе. Имя Александр мелькало у нее перед глазами сотни раз в день: Александр, Александр, Александр, Александр.

Наконец оно проникло в мои хромосомы, создало в них нарушения и погубило их. Бедные хромосомы! XX. XY. Непонятная смесь.

В конечном счете мама сделала поворот в сторону реализма и с профессиональной точки зрения. Но мне кажется, что она до сих пор предпочитает вымышленного Александра, который жил в ее голове до моего рождения. Того, о ком она мечтала. Мужественного сына с пухлыми щеками и пышными волосами. Может быть, литератора. Того, кто способен писать романы в пятьсот страниц, а не только читать их.

Итак, меня зовут Александр. Чтобы хоть в малой степени вернуть себе контроль над своей жизнью, я решил, что меня должны называть «Алекс». Уменьшительное имя – уменьшение материнской власти. Моя мать так никогда и не согласилась ни с этой символикой, ни с самим укороченным именем. Она произносит «Александр» с таким сильным ударением на последнем слоге, что кажется, будто она восклицает: «Александре!»

Восклицать всегда означает выражать какое-то чувство. Готов держать пари, что в данном случае это разочарование.

Она была разочарована моим отношением к книгам. Я не подсчитывал число употреблений того или иного слова в каком-либо романе, я не обязательно искал в книге смысл, я ни с кем не спорил по поводу толкования того или иного текста. Я искал в нем силу и чувство. Восклицательная функция текста!

Меня зовут Алекс, и я не пишу. И никогда не буду писать. Бедная мама! Кстати, она окончательно разочаровалась в сыне, когда он совершил преступление – оскорбление величества: продал редкий экземпляр «Двадцати лет спустя»[9] мошеннику-антиквару, чтобы купить себе гандбольные кроссовки с коричневыми подошвами.

Специальные спортивные кроссовки, которые я надел всего два раза: так сильно они терзали пальцы моих ног. Кроссовки, которые до сих пор лежат в нашем семейном жилище и оживляют самые худшие из злобных чувств, когда моя мать видит их на дне старого стенного шкафа, куда мы по традиции складываем все, что больше ни на что не годится. Этот шкаф – прихожая свалки.

«Приближается Рождество. Не забывайте, что Почта открыла бюро Санта-Клауса. Он ответит на все ваши письма – и детям, и тем, кто старше. Численность безработных по-прежнему растет. Премьер-министру надо бы прокомментировать эти цифры на завтрашней пресс-конференции. Новости спорта: Энтони Полстра, капитан сборной Франции, не вернулся в свой клуб после победы над Англией и начал жесткое противостояние с Парижем, потому что желает сменить обстановку. Эксклюзивное интервью со спортсменом будет в конце журнала».

У меня нет абсолютного слуха, но я легко узнал голос своего пациента-футболиста. Энтони – это Энтони Полстра. Чтобы получить о нем больше информации, я зашел на его страницу в Интернете.

«Французский спортсмен, родился в 1985 году в Сент-Этьене. Начал карьеру в своем родном городе, затем перешел в столичный клуб. Капитан национальной сборной и ее признанный бомбардир».

Эта скупая характеристика дала мне мало информации об отношениях Энтони с другими игроками команды и не дала совсем никакой информации о его отношении к чтению книг. После сжатой биографии было опубликовано множество его фотографий. И сколько снимков – столько же разных причесок. Длинные волосы, короткие волосы, связанные, приглаженные, бритая наголо голова, синие волосы, красные волосы… Это напомнило мне многих подростков, которых я встречал на улице. В конечном счете футболисты сменили писателей. В XIX веке все поэты подражали Бодлеру, а все романисты сначала Флоберу, потом Золя. В XX веке тексты были наводнены бесконечными фразами в стиле Пруста, потом эти фразы были разрезаны селиновскими многоточиями. Но тогдашним подросткам было наплевать на внешность их образцов. Рембо не одевался как Бодлер, когда копировал Бодлера. Мопассан не мечтал о брюшке как у Флобера. К счастью, Полстра влиял на моду в области причесок, и мне, по правде говоря, его вклад в эту моду не казался чем-то крайне важным. Со временем центры интереса сильно сместились.

Моя вторая встреча с Яном началась с чтения того, что он написал на своем планшете:

«Я редко говорю о себе. Я знаю, что вы сейчас рассмеетесь: «говорю»… я же не говорю, а пишу. Французский язык плохо устроен. Или, наоборот, устроен хорошо, я не знаю. Он позволяет сказать то, что невозможно.

Кажется, те, кому ампутировали конечность, продолжают чувствовать ее, хотя она была сожжена в ближайшей больнице. Я иногда слышу в своей голове, как звучит мой голос. В своих снах я тоже говорю. Я лгу себе. Вот почему мне нравится чтение книги про «Самозванца Тома» – обманщика. Мы хронические лжецы. Вы тоже, как остальные. Хронические больные узнают друг друга. Обманщик Ян. Обманщик Алекс.

Я лгу, когда пишу, что мне стало лучше.

Я лгу, когда думаю, что моя жизнь снова станет такой, как была.

Я лгу, когда не плачу.

Я лгу, когда заставляю мою мать верить, что я ее ненавижу.

Я лгу, когда говорю, что я не страдаю оттого, что никогда не вижу своего отца.

Мой вызов вам – говорить правду, единственный раз».

Я знал, что Ян сложный человек, а теперь чувствовал, что он меня оценивает. Это озадачивало и немного смущало. Он был прав, когда сказал, что я тоже лгу. Но я приходил к нему не для того, чтобы говорить о себе. Он хотел, чтобы я еще почитал ему вслух текст Кокто. Поскольку он сам продвинулся достаточно далеко в чтении этой книги, мы скоро дойдем до конца романа.

– Ваше желание показать себя таким, какой вы есть, тронуло мою душу. В противоположном случае наше сотрудничество не дало бы никаких результатов. Я могу вам сказать, что вы прекрасно понимаете людей, которые вас окружают.

«Это потому, что я не трачу себя на слова. У меня есть время, чтобы наблюдать. А болезнь настолько стала частью меня, что я достаточно легко замечаю ее в других. Роман Кокто – прекрасный выбор для кого-то вроде меня. Деклассированный человек, который живет только иллюзиями, – это история Тома; и это моя история тоже. Поэтому я благодарю вас за то, что вы дали мне эти пути для размышления. Я знал у Кокто только «Красавицу и чудовище». Полусумасшедший старик-преподаватель заставил нас изучить эту вещь. Жан Маре, плохо загримированный под рыжего дикаря. И с ляжками как у танцовщицы».

– Я знал, что эта книга тронет вашу душу. По крайней мере, я этого желал. Я иногда делаю ставки.

«Мы все их делаем. Я тоже делаю их в Сети. Это такое же занятие, как любое другое».

– Я в этом не сомневаюсь. Вы знаете про пари Паскаля?

«Нет, а при чем тут оно?»

– Я просто хотел сказать, что люди делают ставки уже много лет и во всех областях.

«Паскаль был букмекером? Я этого не знал».

– Был в определенном смысле.

«И он выигрывал свои пари?»

– Его нет в живых, поэтому он не может нам ответить. А дать ответ мог бы только он. Он считал, что с точки зрения статистики верить в Бога лучше, чем не верить. Поэтому я не знаю, выиграл ли он.

«А я выиграл! Я поставил на победу французской сборной над английской. Никто в это не верил. Полстра – невероятный игрок. Он артист. Когда передает мяч, он, двигаясь, как будто чертит рисунок на поле, словно художник. У него все на своем месте, все имеет смысл. Как на картине Пинтуриккьо».

– Вы вызвали у меня интерес к этому игроку.

Я не думал, что когда-нибудь стану говорить со своими пациентами о футболе. Но нужно было признать то, что очевидно: этот вид спорта – неотъемлемая часть общества, и тот, кто желает избежать этой темы, мешает себе понять общество.

Дома я отыскал биографию Альбера Камю. На обложке была его фотография, где он показан в спортивной экипировке. Альбер Камю был вратарем команды «Рейсинг» Алжирского университета. Я быстро нашел для спорта поручителя-интеллектуала. Полноценного человека, у которого есть и голова, и ноги. И пусть плачут интеллектуалы, которых раздражает малейшее физическое усилие. Я пролистал книгу, которую никогда по-настоящему не читал. Одну из тех, которые купил и сразу поставил на полку. В начале одной главы – цитата из этого философа-романиста-футболиста-драматурга: «Тот небольшой запас морали, который у меня есть, я, в сущности, приобрел на футбольных полях и театральных сценах, и они останутся моими настоящими университетами»[10].

Значит, основой интеллектуального формирования Камю был футбол. А я-то нажимал на пульте кнопку переключения каналов каждый раз, когда видел на экране телевизора спортивное поле… Конечно, футбол не случайно стал самым распространенным в мире видом спорта. Во всем есть смысл – в движениях Полстры по полю, в косых поперечных линиях его передач, в словах Яна, в его ставках, в том, что он читает «Самозванца Тома».

Роман закончился. Я поднял взгляд на Яна, который во время чтения не отрываясь смотрел на меня. Нужно сосредоточиться, чтобы не повредить текст; нужно играть чувства… Меня испугало застывшее лицо подростка. Со времени нашей первой встречи его глаза приобрели привычку ничего не выражать.

Ян спрятался. Секунда за секундой проходила в тишине, и это молчание все не заканчивалось. Я встревожился. Он не хватался за свой планшет, не шевелился. Я решил сам нарушить молчание:

– Вы хорошо поняли финал романа?

По-прежнему никакого движения. Может быть, я плохо произнес свой вопрос? Я его повторил:

– Вы хорошо поняли финал романа?

Подросток остался неподвижным. Совершенно ясно: это болезнь. Я решил позвать его мать.

Она вошла почти сразу, как будто подслушивала у двери. Мои глаза внимательно всмотрелись в нее, потом снова стали глядеть на ее сына, который ни на что не отреагировал.

– Что происходит? – спросила Анна.

– Ваш сын плохо чувствует себя, – ответил я.

Ян продолжал смотреть на меня. Мать без паники подошла к сыну и взяла его за руку. Групповая фигура «мать и сын». Сын мгновенно очнулся, как игрушечный робот, в котором зарядили батарейку, и набрал на клавиатуре несколько слов для своей матери:

«Оставь нас, мама, все хорошо. Я размышлял кое о чем».

И Анна ушла, словно ничего не произошло. Я подумал, что Ян мог бы мне объяснить, в чем дело. Но нет – никаких объяснений, Ян снова принял прежний бесстрастный вид.

– Остановимся на этом сегодня. Я обещаю вам вернуться через два дня.

Он набрал ответ на клавиатуре, и на гигантском настенном экране появились слова:

«О’кей. До четверга».

Его мать ждала меня в коридоре. Она сказала мне, что со времени аварии Ян иногда впадает на несколько минут в полукоматозное состояние. Тело жило, но души в нем не было. «Я без меня», как написал Малларме в «Могиле Анатоля». Но сейчас я был не в литературном тексте. Я «попробовал на вкус» это ужасающее исчезновение живого существа.

– В такие моменты Ян становится чем-то вроде предмета – машиной, которая дышит. Врачи думают, что причина этого – напряжение и стрессы. О чем вы говорили перед самым приступом?

– Я просто спросил его, понял ли он финал романа, который мы читали вместе. Вот и все.

Нужно было жить с этим. Другого выхода не было. Медицина ничем не могла помочь Яну. Она, такая могучая и эффективная, не предлагала ему никакого решения. Отчаяние оттого, что ему не повезло болеть излечимой болезнью. Его мозг время от времени отключался, чтобы защитить себя. Как перегревшийся прибор. Я слушал, как Анна говорила мне о своем сыне, и искал в литературе подходящие цитаты, чтобы помочь ей, чтобы сделать их опорами для ее рассказа. Я нашел их много, но предпочел промолчать: Анна не была моей пациенткой.

После остановки сердца мозг живет еще несколько минут. Этот установленный учеными факт объясняет, почему те, кто был на волосок от смерти, утверждают, что видели, как перед ними с огромной скоростью проносится их жизнь. Искаженные образы, неслышные слова – потому что надо спешить: после этого уже не будет ничего, и наш мозг это знает.

Какие образы возникнут в моем мозгу? Конечно, книги и Мелани. Она ушла еще и потому, что я никогда не ставил ее на первое место. Начнем сначала. «Все будет хорошо» – ее любимая фраза. Она непрерывно повторяла ее; она говорила это даже в тех случаях, когда на улицах Парижа тысячи демонстрантов кричали о своей ненависти. Мне нравилось думать, что присутствие рядом мужчины – мое присутствие – успокаивает ее. На самом деле я совершенно не был в этом уверен. Я был, если можно так сказать, частью ее набора демонстрантки, как подходящая пара обуви или одежда от K-way.

Мелани боролась за все и за всех. За однополые браки, за прием мигрантов, за выдачу законных документов тем, у кого их нет. Это изматывало меня. Не потому, что я не поддерживал идеи, за которые она выступала, наоборот, поддерживал; я уставал просто потому, что заботиться обо всех в конечном счете означает не заботиться ни о ком. И ее демонстрации часто заканчивались бегством, потому что она выбирала только те случаи, когда два лагеря противостояли один другому. Это придавало остроту нашей жизни: по вечерам в кругу друзей мы могли рассказывать, как спаслись от группы скинхедов, спрятавшись в мусорном контейнере азиатского ресторана. Этот случай навсегда поссорил меня с вьетнамскими блинчиками «нэм» и другими блюдами из карамелизованной свинины.

Мелани напоминала мне тех маляров-любителей, которые однажды решают изменить цвета своей квартиры. Здесь положим синюю краску, там красную, эту плоскость покрасим зеленым, здесь будет серый цвет, не слишком темный, чтобы не уменьшить комнату (но как можно уменьшить комнату, не поставив перегородку?), здесь лиловый, здесь коричнево-серый. Через три часа в доме все накрыто чем-нибудь для защиты, но никто уже не чувствует себя в силах покрасить хоть что-то: работы слишком много. Нужно уметь ставить себе достижимые цели, даже если до начала работы они кажутся жалкими. Я однажды предложил Мелани стать крестной матерью маленькой козочки с плоскогорья Ларзак. Это казалось мне осуществимым и мужественным. Никто не интересуется этими маленькими животными. К тому же нам обещали присылать фотографии нашей крестницы, чтобы мы видели, как она растет. Но Мелани ответила резким отказом. Козий сыр, лежавший в холодильнике, на много недель попал под запрет: Мелани считала его провокацией. Лично я видел в нем сладостное воспоминание.

«Все будет хорошо». Значит – Мелани. Наша история на огромной скорости и без конца.

И книги. Слова других, не мои собственные. Все слова Альбера Коэна. Любовь, высокомерие, жалость, красота. Весь Коэн? Нет, надо выбрать. У мозга будет мало времени. Солаль. Пруст тоже, но он такой длинный. Как выбрать? Тогда лучше пусть будет поэт. Сюпервьель. Скачка на коне по пампе. Океан. Тишина. И пустота.

«Я не всегда ухожу в глубь себя один, я увожу с собой много живых существ…»

Когда зазвонил мой телефон, я был в супермаркете. Поскольку съедобную книгу пока еще не изобрели (кстати, эту идею стоило бы разработать), я должен питаться, как любой другой человек. На экране появилось имя Энтони. У меня было две возможности:

• Не отвечать и связаться с Энтони позже. В любом случае у меня не было с собой расписания приемов, чтобы наметить время нашей с ним встречи в кабинете.

• Ответить и рисковать, что меня побеспокоит старушка, которая попросит помочь ей дотянуться до высоко уложенных валиков для мытья стекол. Всегда найдется мамаша, которая о чем-то попросит.

На самом деле решение было принято быстро. Людей, у которых в жизни действительно есть выбор, не так уж много. Остальные, такие, как я, только воображают, что он есть; они изображают сомнение и размышление, хотя решение приняли за одну минуту. Это – полная противоположность взглядам Сартра, если, конечно, я верно его понял.

Я ответил.

– Я не побеспокоил вас, Алекс?

– Нисколько, Энтони. Я ухожу из зала, где закончился коллоквиум по библиотерапии.

– Вы могли бы уделить мне две минуты?

– Конечно, могу. Вы хотите выбрать время встречи?

Функция автоматической фотосъемки в телефоне не станет прогрессом для миллионов лгунов и лгуний, у которых есть мобильные телефоны. Слово «коллоквиум» звучало серьезней, чем слово «супермаркет». Мои глаза искали убежище.

– Кстати, я прочитал другие приключения Улисса. Он в самом деле потрясающий.

– Отважный, пылкий, решительный. Он вам никого не напоминает? Но об этом мы поговорим, когда встретимся с вами, Энтони.

– О еще одном персонаже из книги?

– Нет, о людях из реальной жизни.

Я отошел в сторону, в отдел «Корма для животных». В этот час хозяева домашних любимцев выгуливали своих питомцев и еще не думали об обеде. У меня было две минуты, пока не подойдет охранник. В супермаркете покупатель, который кружит по какому-то одному отделу, несомненно, вор.

– Я не знаю…

– Я говорил о спортсменах! О вас, Энтони! Вы – герои современных эпопей.

– Это слишком сильно сказано.

– Не думаю, что вы правы. Вы играете ту же роль, что эти античные герои.

В отдел вошел охранник. На его месте я поступил бы так же. Меня здесь ничто не интересовало. Я ненавижу домашних животных – их запах, их трение о хозяина. Ненавижу собак, которые подают лапы, кошек, которые приносят птиц, грызунов, которые бегают всю ночь.

Я перешел в другой отдел – «продукты для раннего завтрака». Вдруг мне на плечо легла чья-то ладонь. Продолжая говорить об Улиссе, я узнал мадам Бельтран, мою соседку снизу. Улисс и его сила. Мадам Бельтран и ее девяносто лет.

– Доброе утро, Алекс. Вы не могли бы достать мне сверху вон ту банку варенья?

Конечно, она мне мешала, но я плохо представлял себе, как отказаться исполнить ее просьбу.

– Энтони, пожалуйста, подождите одну секунду: коллега задал мне вопрос.

– Я терпеливо жду.

Желанная банка с вареньем стояла на самой верхней полке стеллажа, ближе к потолку, чем к полу.

– Разумеется, могу, мадам Бельтран.

Несомненно, преклонный возраст моей соседки мешал ей правильно воспринимать реальность. Чтобы дотянуться до верхней полки, нужно было иметь рост метр девяносто сантиметров.

Девяносто лет и метр девяносто: все совпадает. Я встал на первую полку, чтобы иметь опору под ногами. Поднял руку как можно выше – и мои пальцы коснулись банки, которая казалась мне чашей Грааля. Делая величайшее усилие в более чем неудобной позе, я повернулся к мадам Бельтран и спросил:

– Это она?

– Нет, мне не малиновое, а грушевое, оно рядом.

Подвиги величайших атлетов кажутся легкими, когда видишь их на экране телевизора, сидя в кресле. Бросить оранжевый мяч прямо в корзину, которая висит на высоте трех метров, выполнить подачу со скоростью двести километров в час, обвести пять защитников и забить гол…

Я был атлетом, моя соседка зрительницей. Я посмотрел на нее и изобразил мимикой, что понял ее уточнение. Затем продолжил восхождение, то есть поставил ногу на вторую полку. На этот раз я собирался завладеть грушевым вареньем. Очень вкусный продукт, но он не заслуживает таких усилий. Я надеялся, что мадам Бельтран в награду пригласит меня на полдник. Она прекрасно пекла блины. Иногда, если она неточно рассчитывала или внуки обещали прийти, но не приходили, или просто потому, что считала меня приятным человеком, она приносила мне несколько штук. Без всякого сомнения, она меня вознаградит.

– Вы хотите именно грушу?

– Да, ее, – с наслаждением ответила она. – Алекс, простите меня за беспокойство.

– Вы ничего плохого не сделали.

– Мои внуки должны прийти на полдник, и я обещала им блины.

– Я был в этом уверен…

– Что вы сказали?

– Ничего. Я не могу взять банку. Мне очень жаль. Попросите охранника.

Я спустился со своего пьедестала. Нужно уметь оценивать риски. Я не Улисс.

– Я не хотела, чтобы вы ранили себя, – сказала старая дама.

– Было бы жаль, если бы это случилось. Я больше не мог бы работать. Удачного дня, мадам Бельтран.

– До скорой встречи, мой дорогой. Зайдите ко мне домой без колебаний.

Я не собирался колебаться ни минуты. Я зайду к ней, как только запах блинов проникнет в мои ноздри. А пока что меня звал голос из кармана брюк. Маленький дух, запертый в кармане.

– Алекс, Алекс…

Это говорил Энтони. Вовсе не дух и совсем не запертый.

– Простите, Энтони; я не забыл о вас. Вернемся к нашему разговору. Итак, я говорил, что спортсмен, в том числе вы – современное подобие античного героя. Тот, кто совершает подвиги, о которых мечтает народ. Вы слушаете меня?

– Да, слушаю. О’кей насчет подвигов, но если я буду знать, что я современный Улисс, чем это мне поможет?

– Потерпите; нужно сформулировать понятия. Улисс сложный персонаж. Гораздо более сложный, чем о нем говорят согласно традиции. Вы это поймете.

– Желаю понять.

– Вы собираетесь перейти в другой клуб?

– Не знаю.

– Я слышал вас по радио. Ваш голос очень хорошо воспринимается.

– Скажите это моему президенту.

– Я полагаю, у вас с ним напряженные отношения.

– Это самое меньшее, что можно сказать.

– Вы желаете покинуть Францию?

– Возможно.

– Я не журналист. Вы можете говорить.

– Я немного недоверчив. Поставьте себя на мое место.

– Профессиональная тайна, Энтони, профессиональная тайна.

Если говорить честно, в нашем сотрудничестве было больше любопытства, чем осознанной необходимости. Со мной говорил по телефону человек, который был в центре внимания всех французских масс-медиа, и он был в одном шаге от того, чтобы сказать мне, где он будет играть в следующем сезоне. Это же была бы сенсация! Если он не станет следовать моим советам насчет чтения и ему придет в голову не слишком вежливо отблагодарить меня за советы, у меня будет прекрасный предлог, чтобы установить контакт с каким-нибудь информационным каналом. Заработать немного денег постыдным способом мне бы не повредило. Я стал бы кем-то вроде Артюра Рембо от библиотерапии, «плохим мальчиком». Я тоже, как Рембо, написал бы кому-нибудь из своих бывших учителей (но кому?), которого желал бы «ограбить как подлец», как он сказал в одном из своих «Писем ясновидца». К несчастью, мое желание взбунтоваться против моего статуса честного человека было сметено следующей фразой Полстры. Я никогда не мог устоять против комплиментов, а он сказал:

– Я знаю, Алекс, что вы настоящий профессионал. Моя жена обожает Испанию. Может быть, мы поедем туда.

– По крайней мере, вы поживете при хорошей погоде.

– Но сейчас она и в Париже неплохая.

– Это правда, но, боюсь, это не продлится долго. Во всяком случае, вернемся к нашему чтению. Вам нужно бы прочитать главу о жизни Одиссея у Цирцеи и у Калипсо.

– Я это сделаю.

– И может быть, еще стихотворение дю Белле «Блаженны те, кто как Улисс…».

– Пришлите мне эту информацию эсэмэской: мне нечем ее записать.

– Давайте встретимся через два дня.

– Вы ничего не скажете обо мне?

– А что я мог бы сказать? Что ваша жена любит Испанию?

– Вы меня поняли.

– Я могу сказать, что вам нравится «Одиссея»?

– Да, без проблем. Хотя – нет, не говорите обо мне. Если пресса узнает, что я прохожу терапию…

– Половина французов проходят какую-нибудь терапию.

– Но не говорят об этом.

– Это верно. Так через два дня, Энтони?

– В какое время?

– В семнадцать часов, в моем кабинете.

– Значит, у вас, это мне не подходит.

– Сделайте усилие, это крайне важно. От этого зависит успех нашего сотрудничества.

– Отлично, я приду.

– И продолжайте читать. Я хотел бы поговорить с вами об эпизоде с сиренами.

Полстра закончил связь. Я не знал, услышал ли он конец моей фразы.

Возле кассы моя соседка стояла впереди меня. Банка варенья. Литр молока. Порция салата на одного человека. Два ломтя ветчины. Один рубленый бифштекс. Одиночество преследует одиноких людей даже в супермаркете. Глядя на ковер, двигавшийся под нашими ногами, я понимал тех, кто толкал перед собой тележку. У них семьи, они набрали для семьи много йогуртов. Целые слои продуктов. Продукты яркие. Для одиноких есть продукты в более тусклых упаковках: у одинокого дома нет других людей, которых товар должен прельстить.

Я набрал продукты – шесть литров молока, пирожки, слишком сладкие напитки, полуфабрикаты из рыбы в сухарях и множество всего, что попало под руку. Лишь бы было много. Кассир понимающе улыбнулся мне, словно хотел сказать: «Да, если у человека есть семья, покупки – непростое дело». Он не знал, что я живу один. Хотя я уже не так одинок: мне нужно будет распаковать и расставить по местам все эти продукты.

Укладывая все это продовольствие в свою тележку, я снова подумал о Полстре. Он сумел начать сеанс библиотерапии посреди супермаркета. Когда мне задают вопросы о книгах, мне безумно тяжело не ответить.

Из Канады, где я жил какое-то время, я привез диплом по библиотерапии, который почти не встречается во Франции, и большую любовь к чтению на высоте. Чтение на крышах позволяет человеку укрыться от дураков. Меня научил ему Джеф, чистокровный житель Квебека с психическим расстройством (которое никак не было связано с его американским происхождением), пожиратель жареной картошки по-квебекски с соленым сыром и сладковатым соусом, самого отвратительного блюда в истории человечества. Пока я читал, он фотографировал город. Подниматься вверх, чтобы описывать свои головокружения, – еще одна отсылка к Артюру Рембо. Джеф был таким же красавчиком, как этот поэт, но ничего не писал. Он был похож на Артюра Рембо во второй части его жизни, когда тот торговал оружием в Абиссинии, и был толще. Джеф любил меня, а я очень любил его снимки. Автострады на них были похожи на длинные и тонкие разноцветные леденцы, которые я ел в детстве. Только теперь не было риска заболеть кариесом. Это возвращение детских воспоминаний было обоснованным: те леденцы были изготовлены на основе веществ, произведенных из нефти. Короче говоря, Джеф научил меня забираться на самые высокие крыши города. Я придавал этому упражнению свою собственную окраску – таскал с собой в карманах книги. Мы оставались вдвоем на крышах, одни в мире. Дружба на высоте. Как у Монтеня и Ла Боеси. Но всегда недоверчивая дружба. Джеф порой вызывал у меня беспокойство, когда пускался в длинные псевдопоэтические монологи. Он трубным голосом высказывал птицам, облакам, дымовым трубам свои дурацкие идеи, совершенно неожиданные, но всегда под девизом «бессмыслица». Джеф был похож на изящный труп, который стоит на ногах и гальванизирует себя словами, постепенно повышая их громкость. Заканчивал он криком. В такие минуты я боялся, что он сбросит меня с крыши, чтобы красиво закончить свою речь сюрреалистическим финалом. Я каждый раз отходил подальше от своего друга, когда чувствовал, что приближается конец монолога.

Когда я стал способен взбираться на вершины без его помощи, я стал проводить много часов подряд на крышах, читая. Никто мне не мешал. Только иногда птица, которую, может быть, когда-то потревожил Джеф, удивлялась, что встретила человека, и нарушала мое спокойствие. Но каждый из нас уважал желание другого остаться в покое. Я не кричал. Я поднимал в высоту книги, которые этого не стоили, и оставлял их птицам.

Вернувшись в Париж, я сохранил привычку подниматься на крыши. Но здесь все было труднее: это, несомненно, особенность Франции. Подниматься на парижские крыши казалось мне сложнее, чем сложное маневрирование между препятствиями перед въездом на Элизе (похоже на новый вид автоспорта, он называется джимхана). Приятно было обманывать бдительность охранников или жильцов и ставить свои ноги над их головами. Читать, пока они ужинают, занимаются любовью, спорят между собой. Я никогда не беспокоил их, не пытался подсматривать за ними. Мне не было интересно смотреть на них. Мне было достаточно знать, что они здесь. Это казалось невероятным тем, кто замечал меня из своих квартир. Как будто подняться на большую высоту обязательно значит быть любителем подглядывания. В непохожести на других всегда есть что-то нездоровое, и порой оригинальность воспринимают как порок.

Сидя перед океаном серых красок и геометрическими фигурами из цинка, я позволял солнцу нежно танцевать на моих страницах, изменяя их цвет.

Танец солнца на крышах Оперы – незабываемое воспоминание. Танец солнца на моем экземпляре «Страданий юного Вертера». Лотта.

«Когда она, говоря что-нибудь, кладет свою ладонь на мою, когда во время беседы она приближается ко мне и ее божественное дыхание касается моих губ, мне кажется, что я падаю, словно в меня ударила молния».

Потом я убегал. В службе безопасности сказали: «Он хочет убить танцовщиц». Я не «он» и не террорист. Я библиотерапевт. Танцовщицы меня не интересуют, кроме тех, которые написаны на картинах Дега. Да и те слишком дорогие и старомодные.

Я предпочитаю роскошное здание с истерзанными телами. Потом пришлось давать объяснения в полицейском участке. «Покажите свое оружие!» Вот оно: книга из 220 страниц. Нет, я не сумасшедший. Да, фотография в удостоверении личности моя. Я подношу удостоверение к своему лицу. Смотрите! Это я! Я знаю, что сильно изменился. Не все полицейские физиономисты. Проверки заняли много часов. Полицейские брали мою фотографию и приставляли ее к моему виску, потом позвали специалиста по идентификации. На меня смотрели с улыбкой. Вскоре все выяснилось, и я пробормотал в свою рождающуюся бороду:

– «О смертный, как мечта из камня, я прекрасна».

– Вы что-то сказали?

– Ничего.

– Нет, я слышал, вы что-то сказали.

Это произнес специалист. Тот, кто с одного взгляда должен был понять, что я не человек с фотографии. Или наоборот. Этот специалист, должно быть, не узнавал собственных детей, когда они переодевались для карнавала. Как можно не увидеть, что я – это я?

– Я цитировал Бодлера. Стихотворение «Красота». Это карается законом?

– Читали стихи! Вы здесь не в школе. Но повторите-ка, я хочу послушать.

– «О смертный, как мечта из камня, я прекрасна».

– И что это значит?

– Не знаю.

– Значит, так можно говорить людям то, что они не понимают. Хитро придумано. Вы смеетесь над нами?

– Вовсе нет. Я просто расслаблялся, пока вы меня рассматривали.

– Вы знаете продолжение?

– Того, что происходит сейчас? Знаю ли, что со мной будет дальше?

– Нет, продолжение стихотворения. Вы ничего не поймете.

– «И грудь моя, что всех погубит чередой, сердца художников томит…»

– Хватит Бодлера; тебя достаточно долго слушали.

Потом я много часов сидел в камере-вытрезвителе: все остальные клетки были заняты. Это было уже слишком: я редко пью спиртное, и голова у меня от него не болит. Закончив проверки, они решили вернуть мне свободу. Правда, это только говорится «вернуть»: на самом деле мне ничего не вернули, меня толкнули к выходу. Два часа назад мне не позволяли сделать одному даже шаг. Меня конвоировали два полицейских, страдавшие от нехватки приключений. Со мной они могли играть в сильных и получать от этого удовольствие.

– Я могу забрать свою книгу?

– Ах да, ваша книга. Я не знаю, куда ее положил. Зайдите за ней позже: мне нужно выслушать еще несколько человек. Я загружен по горло.

– Эта книга мне дорога.

– Успокойтесь. Вы же не станете устраивать скандал из-за какой-то книжки. Когда будете выходить отсюда, загляните в магазин сети Fnac. Там столько книжек!

Если хорошо подумать, его аргумент был похож на мое возражение маме после того, как я продал редкий экземпляр «Двадцати лет спустя», чтобы купить себе кроссовки для гандбола. Жизнь всегда заботится о том, чтобы нас наказать.

Стук в дверь.

Я открываю ее. Отправляюсь в неизвестность. Я никого не оставляю равнодушным. Мгновение неуверенности. Мужчина, который стоит передо мной, не реагирует на мою нерешительность. Я чувствую, что внутри меня шевелятся какие-то образы, как в компьютере, в котором произошел сбой. Шум обогревателя. У мужчины на лице капли пота. Четыре этажа пешком: для этого нужно быть достойным меня или быть в полном отчаянии. Он болтается в слишком широком для него костюме. Костюм серый – одежда торгового агента, который ищет, кому бы продать товар. Осанка человека, который в жаркие летние дни водит автомобиль по столице, раздевшись до пояса. Обычно я отвечаю таким людям: «Ваш случай меня не интересует», но в этот раз – нет. Меня интересует, решится ли он начать разговор.

– Добрый день. Меня зовут Роберт Чэпмен. Извините меня за одышку, но на улице очень жарко. Я отвык от физических упражнений.

– Добрый день, месье Чэпмен. Входите, пожалуйста.

Он вынул из кармана тряпичный носовой платок и вытер лоб. Эти носовые платки – рассадник микробов. Я думал, что они исчезли еще лет десять назад, но они еще тайно живут в нескольких карманах. Тайное общество тряпичных носовых платков.

Роберт Чэпмен. Эта фамилия мгновенно напомнила мне про Джорджа Чэпмена, серийного убийцу из XIX века. У этого типа была дурная привычка отравлять своих подружек. Они жаловались на постоянные боли в желудке, но никто всерьез не обращал на это внимания. У всех людей бывают боли в желудке. У всех, кроме Джорджа, которого повесили.

Впрочем, «мой» Чэпмен выглядел совершенно безобидным. Только немного уставшим.

Итак, «мой» Чэпмен обратился ко мне потому, что один из его друзей уже опробовал на себе библиотерапию – и успешно. Чэпмен пошел мне навстречу – упомянул про стресс, который подтачивает его жизнь с тех пор, как он посвящает большую часть своего времени работе. Профессиональное выгорание.

Я уютно усадил его в чудесное кресло от Икеа, которое мне оставила Мелани. А ведь оно было ей очень дорого. Может быть, однажды она вернется забрать его. А пока она не всегда отвечает на мои сообщения.

Для начала я попросил Чэпмена рассказать мне, как проходит его обычный будний день.

– Я должен встать в 5.30, чтобы просмотреть почту и папки с делами до того, как проснутся дети. В 7.30 я ухожу в бюро. Рабочий день у меня начинается в 8.30, но лучше прийти заранее. Мой начальник не любит тех, кто опаздывает. Он ценит тех, кто приходит рано. Работаю до двенадцати. Перерыв на завтрак: 20 минут. Снова в бюро до 19.30. Если работа над делами продвинулась хорошо, возвращаюсь домой. Если нет, бывает, что сижу в бюро до поздней ночи. Вы мне не поверите, но случалось, что я ночевал в своей машине. Какая польза возвращаться домой в 4 утра, чтобы встать через полтора часа? У меня минивэн, в нем можно вытянуться на три четверти роста. Моя жена думает, что я ее обманываю. Ее сослуживцы тоже так думают. В такой ситуации трудно не вообразить, что муж изменяет. Но я ее не обманываю. Да и как бы я смог это сделать? В какой момент? И она мне дорога, хотя я и провожу самую светлую часть своей жизни в бюро: когда я возвращаюсь домой, уже темно. Я спрашиваю себя, видел ли я когда-нибудь свою гостиницу при дневном свете. Я все время смотрю на свой смартфон. Он для меня как бутылка с кислородом. Или, вернее, как подушка, которая меня душит. Я сплю очень мало: всегда кошу глазом на телефон, слежу, нет ли красной точки, которая указывает, что пришло сообщение.

– Вы хорошо сделали, что пришли ко мне, месье Чэпмен: библиотерапия дает хорошие результаты в таких случаях, как ваш. Мы вам поможем.

Когда я сказал «мы», хотя один пытался утешить этого несчастного, я это сделал, чтобы выглядеть немного солиднее, немного значительнее. Слово «мы» всегда успокаивает, как вторая футболка. Произнося его, я чувствовал себя так, словно вместе со мной работает команда из пятнадцати человек. И словно я добиваюсь результатов в любых обстоятельствах. Второе верно лишь отчасти. В моей области ни в чем нельзя быть уверенным. В том, что касается разума, никогда нет полной определенности. Но Чэпмену не полагалось это слышать. Нужно было дать ему время, и это была самая большая трудность. Чтение – пожиратель времени, а Чэпмен уже потратил половину срока, на который рассчитаны песочные часы. Я не стал сразу говорить ему, какую книгу я желал бы, чтобы он прочитал. «Проезд закрыт». За годы работы я стал достаточно талантливым лжецом. Человек гордится тем, чем может. В конце концов, у меня есть много общего с торговым агентом, у которого плохо идут продажи. Мне не хватает только такого же костюма.

– Я вам верю. Я не хотел начинать процедуру, в которой слишком много медицинского. Я всегда боялся врачей. Мой отец был врачом. И могу вам сказать, что он «лечил» меня очень оригинальным образом – побоями по рецепту. По специальности он был семейный врач, но для чужих семей, не для собственной. Я для него значил меньше, чем старики, которыми он занимался. Зато он постоянно носил белый халат, даже когда не был на «службе». Вот почему я выбрал библиотерапию. Я знал, что здесь никогда не увижу этот халат.

– Ну, в этом смысле вы ничем у меня не рискуете. Я не ношу белый халат! И я не предлагаю химические медикаменты. У меня просто слова. Последовательность слов, которые, я надеюсь, найдут отклик в вашей душе. Я хотел бы, чтобы вы сегодня прочитали один текст. Но сначала скажите мне, какие у вас отношения с чтением.

– Раньше я много читал, теперь уже нет. Как я вам только что объяснил, у меня нет на это времени. Но я хочу измениться! Я действительно хочу снова погрузиться в книги.

– В какое время вашей жизни вы много читали?

– Могу сказать точно: от пятнадцати до двадцати пяти лет. Пятнадцать лет мне было, когда умерла моя мать. Я прочел «Постороннего» Камю: «Сегодня мама умерла». Это время имело для меня два смысла: потеря самого дорогого в моей жизни человека и открытие литературы. Мне помогли книги. Я читал все, что попадало мне под руку. Это был способ уйти от этого мира, оборвать мрачные мысли. А в двадцать пять я нашел серьезную работу. В торговле. Продажа ручных часов класса люкс. С того времени я забросил книги. В люксовом часовом магазине персонал читает мало. Клиенты, состоятельные люди, тоже не читают. Мне стало не очень интересно говорить о литературе. Вы заметили, что богатые люди почти никогда не читают?

– Я знаю очень мало богатых людей и поэтому не могу вам ответить. Как вы объясняете эту закономерность?

– Книги не приносят никакого дохода! Посмотрите хотя бы на нищету писателей. Они сотни лет жалуются на свое нищенское существование. Часы, которые я предлагаю, стоят тридцать или сорок тысяч евро. Кто-нибудь заплатит столько за книгу? Сомневаюсь.

– Может быть, коллекционеры платят. Однако не будем говорить о страданиях артистов. Вот несколько листков, которые я приготовил для вас. Прочитайте их в спокойной обстановке, а потом посмотрим, что мы сможем из них извлечь.

И я протянул ему несколько листов формата A4, напечатанных в расчете на то, что они смогут его заинтересовать. Чернила – самая дорогая жидкость в мире. Настоящее черное золото. Золото всех цветов. Купленное на все мои оставшиеся деньги, на которые я должен был дожить до конца этого бесконечного ноября.

– Простите меня, но у меня немного влажные ладони: жара, стресс. Я бы не хотел повредить эти листы. Прочитаю их в метро. Когда у нас новая встреча?

– Прочитайте их спокойно и приходите снова через неделю. Мы поговорим об этом тексте.

– Через неделю? Отлично: у меня будет время выполнить задания. Я приду примерно в двадцать часов.

– В двадцать часов?

– Раньше невозможно. Я смог отпроситься только на сегодня. Мой начальник думает, что я у хирурга. Я купил на специальном сайте фальшивую справку для подтверждения этого.

– Я не знал, что существуют такие сайты.

– Итак, в двадцать часов?

– В двадцать. Приятного чтения.

Я уже представлял себе выражение лица спрятавшейся за своей дверью мадам Фарбер. Принимать пациентов в такое позднее время! Она может подумать, что я вступил в какую-то маленькую тайную группу сепаратистов. В подпольное общество. Или что я продаю запрещенные вещества. Это я-то, который провел ночь в отделении скорой помощи после того, как выкурил одну легкую «Мальборо» для подростков! Марселина начнет расспросы по этому поводу. Может быть, я попрошу на специальном интернет-сайте справку:

«Месье Алекс Т. принял в 20 часов месье Роберта Чэпмена с целью заработать немного денег, чтобы погасить задолженность по арендной плате».

Разумеется, с печатью «Подтверждаю».

– Мы закончим не слишком поздно?

– Не знаю; это вы желаете, чтобы мы встретились ночью.

– В двадцать один час будет футбольный матч, который я не пропущу ни в коем случае.

– Мы закончим быстро.

– Это, возможно, последний матч Полстры во Франции.

– Снова Полстра…

– Вы с ним знакомы?

– Только знаю его по имени.

Мы «знали по имени всех». Джеф, квебекский любитель высоты, когда я однажды его спросил, знает ли он Гюго (в этом случае «знать» означало «прочитать»), ответил: «Да, по имени». Этот странный ответ испугал меня до ужаса. Глагол «знать» опасен. И я вспомнил о библейском значении этого глагола, которое было бы еще менее уместно в этой ситуации:

«И познал Адам еще жену свою, и она родила сына…»[13] Если бы я сказал Чэпмену, что Полстра – один из моих пациентов, Чэпмен не отстал бы от меня. Он попросил бы у меня позволения пообедать вместе со мной, полулежа на моем канапе, в надежде, что футболист неожиданно ко мне зайдет. Когда речь заходит о футболе, взрослые мужчины снова становятся мальчиками. Чэпмен – мальчик с фамилией убийцы.

После того как Чэпмен ушел, я решил созвониться с Яном. Я должен был снова увидеться с ним, чтобы оценить ситуацию. Но на этот раз я потребовал от него ужасного усилия – захотел встретиться с ним на нейтральной территории. Это хорошее средство держать на расстоянии его мать.

Я договорился встретиться с ним в пятнадцать часов в большом кафе, где обычно пил кофе. Он не ответил на мое сообщение. Ян редко выходил на люди, а может быть, совсем не выходил, поэтому такое требование, разумеется, должно было приковать его к креслу. Он, вероятно, и мечтал выйти из дома, и боялся даже простейшего выхода.

Когда подростком я был поглощен чтением, мой отец без конца повторял мне, что человек не хомяк, что он не может и не должен жить в замкнутом пространстве. Он должен выходить из клетки, даже если его игрушечное колесо приятно и у него есть много вкусной еды. Я был хомяком, а мой отец походил на кота, который возвращался поздно. Потом он совсем перестал возвращаться. Закончив охоту, кот иногда звонил, чтобы узнать новости о своей «почти дочери» (я слышал, что он назвал меня так в споре с моей матерью). Многозначность этого выражения привела меня прямой дорогой в ад.

Может быть, он назвал меня так потому, что я ему не родной сын? В этом случае я, если говорить честно, не был бы сильно разочарован. Я не из тех людей, которые готовы исходить (все еще Кафка в мозгу) всю землю, чтобы найти самца, который слил свои гены в живот моей матери. Мне наплевать на мое происхождение. Или он имел в виду мою внешность женственного мальчика? Такой сын – позор для мужественного отца.

В тот вечер, когда произошла ссора и родилось выражение «почти дочь», я не осмелился попросить у отца объяснений. Он кричал очень громко, моя мать тоже. Сцена из комедии дель арте посреди Парижа. Широкие жесты, неудачные попытки выйти из комнаты, угрозы – в общем, все, что нужно, чтобы скоротать печальный зимний вечер. Я смотрел на это зрелище, сидя на лестнице. Актеры играли плохо, но мне все же больше нравилась игра женщины. Никакой сдержанности, никакой скромности, полностью актриса. Моя мать могла бы предложить свою кандидатуру на роль в плохом французском сериале. Сцена все продолжалась, и я не упускал ни малейшей ее подробности. Однако подростки быстро устают, и уже после десяти минут спора я решил покинуть свой наблюдательный пункт и добраться до места моего утешения и подкрепления – до холодильника.

Когда скорость обмена репликами достигла максимума (благодаря тому, что они состояли из одного слова или короткого словосочетания: «Что?», «Ты можешь повторить?», «Чудовище!», «Жалкое ничтожество!», «Ты ничего не понимаешь»…), я небрежно прошел через гостиную, чтобы налить себе стакан содовой. Я выглядел как настоящая звезда фильмов Хичкока – одет в белое, взгляд ледяной, на лице – печать тайны.

– Алекс, ты все-таки мог бы одеваться достойно, – бросил мне отец.

Тот был очень продвинутым знатоком дизайна: я не понял смысл наречия «достойно». Я не соизволил ответить на его неудачное замечание, которое моя мать, кажется, одобрила, потому что не противоречила. Война прекратилась из-за моей бумазейной пижамы.

– И нужно, чтобы горничная перестала рассказывать ему истории: мальчик очень доверчив, от них у него кружится голова, – заговорил он снова.

– Это другой вопрос, но я поговорю об этом с Алексом, – отозвалась моя мать.

На кухне меня ждал на своем посту верный и всегда приветливый холодильник. Радость от принадлежности к верхам общества. Обилие напитков и еды. Я взял баночку содовой. Сахар на несколько минут успокаивает встревоженный мозг перед тем, как начинает разрушать артерии.

Как становятся библиотерапевтом?

Ян прочитал интервью, которое я дал странной, мечтавшей о признании девушке для ее конфиденциального блога. Профиль – типичный для блогеров. Для достижения своих целей она публиковала одно за другим интервью с людьми, знаменитыми настолько же, насколько я. Надо сказать, что до цели ей нужно было идти целый век: задать вопросы человеку, дождаться, пока он добьется успеха, потом вспомнит о своем первом интервью и возведет ее в сан «влиятельной блогерши». Столетняя война. Сто лет, чтобы стать известной и получать бесплатно образцы товаров: уродливую, но ультрамодную обувь, тонны печатной продукции, которые она сразу же перепродаст букинистам. Автограф в качестве бонуса. Интернет переполнен сайтами, посвященными культуре, красоте, моде; эти сайты обречены исчезнуть через несколько недель. А поскольку мне не было наплевать на возможность сделать себе имя в мире необходимейших терапевтов, я поддался искушению и ответил на ее вопросы. Это была приятная девушка. Литераторша, опоздавшая родиться. Будущая журналистка. Я ожидал дождя вопросов, приготовил множество записей, чтобы выглядеть серьезно. На самом деле у блогерши был только один вопрос, и она задала его, как только я закончил свою реплику:

– Как становятся библиотерапевтом?

Я был разочарован тем, что не вдохновил ее на что-то большее.

– Мне очень жаль, но такой у меня метод работы. Я предпочитаю вести беседу без подготовленного заранее типового вопросника. Будем говорить, из этого обязательно что-нибудь получится.

Что-то? А что именно? Ее рассуждения плохо скрывали, что она начала беседу со мной, совершенно не представляя себе, что желает у меня спросить. Задала вопрос, на который у меня даже не было ответа.

Как становятся библиотерапевтом?

Я этого не знал. Это вовсе не было предопределено. Я был уверен только в одном: мне не хотелось становиться университетским преподавателем. Мне надо было воспротивиться матери, но не слишком сильно. Бунт и ничего более. Поэтому я выбрал профессию, связанную с книгами. Профессию ненадежную, но с приятным для меня графиком. Ни один пациент не желал встретиться со мной до десяти часов утра. Они в десять просыпаются. И не желали сталкиваться со мной в такой ранний час. Поскольку у меня в четырнадцать часов усталый вид, они, конечно, опасались увидеть мое утреннее лицо. И ошибались: я был не таким уж страшным. Мужчинам не повезло: они не подкрашивают себе лица. Когда они выходят к людям, у них на лице собственная кожа – и больше ничего.

Еще один отличный прием сделать, чтобы невидимая работа интервьюера казалась немного мощней. Если бы я был порноактером, та, кто брала интервью, попросила бы меня рассказать о моем первом сексуальном опыте. Если бы я был профессиональным велосипедистом с непропорциональными бедрами, спросила бы о моей первой поездке на велосипеде без дополнительных колесиков. Но поскольку я был библиотерапевтом и не помнил свою первую книгу (ту, которая, должно быть, волшебным образом дала толчок всему), она попросила: «Расскажите о своем первом пациенте». Она была горда своим вопросом, который укреплял ее положение в ряду набирающих известность блогерш. А я чувствовал себя значительным, рассказывая свою историю. Я слушал себя. Когда тебя слушают, ты чувствуешь от этого почти невероятное удовольствие. Моя мать, которая много лет была преподавательницей, каждый день жалела, что больше не преподает. Ее, чей голос в университете доводил до интеллектуального оргазма самых усердных студентов, теперь не слушал никто, даже когда она просила соль.

В мой кабинет вошла женщина. Ее первые слова навсегда отпечатались в том органе, который, как считают, содержит в себе наш ум:

– Я пришла к вам потому, что не нашла никакого другого терапевта. Это очень серьезно.

Я подумал, что «очень серьезно» относится к ее психологическому состоянию.

– Не беспокойтесь. Я вам помогу.

– Поможете мне? Но я говорила не о себе. В этой проклятой стране вероятность записаться к врачу меньше, чем вероятность встретить инопланетянина на углу улицы.

Первая пациентка. Первая встреча с телом и душой неприятного человека. К счастью, не все они неприятные. Но такое начало стало для меня хорошим уроком смирения. Я учился своей специальности в университете, а там пациенты существовали лишь виртуально – в виде историй, снятых на кинопленку или коротко записанных на листке. Пациенты без тела. Пациенты без идиотских ответов на ваши вопросы, без плохого характера, без неприятного дыхания.

– Тогда скажите мне все.

Я выбрал эту фразу, думая, что она позволит установить чуть более конструктивные отношения с пациенткой.

– Сказать вам все? Вы так не думаете. Кто говорит все? Кто может все сказать?

Нужно было искать другой путь к конструктивности. Мое «скажите мне все» и в самом деле достойно беседы встревоженных протечкой соседей на лестничной площадке.

– Я сожалею о своей неловкости. Но вы пришли ко мне с конкретной целью или просто, чтобы делать мне замечания по поводу моей речи? Я библиотерапевт, это написано на входной двери и внизу дома. Вы ищете именно библиотерапевта?

– Не сердитесь. Да, я пришла к вам по поводу библиотерапии. У меня есть… скажем так, некоторые причины для озабоченности.

– Скажите мне все.

Пациентов нельзя раздражать, но в данном случае повторение той самой фразы, которая была отвергнута две минуты назад, давало мне возможность утвердиться в положении главного. Терапевт никогда не должен допускать, чтобы пациент командовал им. Это внушают всем терапевтам. Вот только в действительности, в тишине консультаций пациент иногда «съедает» врача. Борьба зверей.

Через три дня после моей беседы с блогершей она выложила интервью в Сеть и написала к нему введение о том, что пациенты боятся моей внешности.

Мелани уже несколько недель жила у своих родителей. Возвращение к истокам – в какой-то степени вынужденное. Однажды вечером она вышла из дома на пробежку и не вернулась. Бесконечный бег трусцой. Чтобы он продолжался так долго, нужно бежать сотни километров. Прозрение: с Алексом у нее никогда ничего не получится. И желание курить – у нее, не курившей уже десять лет. Мелани выкурила почти всю пачку у выхода из бара, где купила ее. Выплюнуть свое прошлое. Ничего не оставить в себе. Воздух такой нежный. Люди на террасе выглядят счастливыми. Кто-то громко разговаривает. Алекс ждет ее – Алекс, который ее любит. А она теперь любит его лишь временами – перерывы в работе сердца. Иногда она готова задушить Алекса за пустяк.

Она стояла и смотрела на тех, кто пил рядом. Никто ее не замечал. Через час она послала Алексу короткое электронное сообщение: «Не жди меня. Я ухожу».

И отправилась в городок Мезон-Альфор по восьмой линии метро. И пришла к родителям, которых встревожило то, что она приехала в такой поздний час. Мелани ничем не рисковала, явившись к ним, в дом 10 по улице Вильсона. Ее мать, поклонница превосходной степени прилагательных, всегда помещала дочь на вершину пирамиды.

Мелани самая умная в семье.

Мелани самая ласковая в семье.

Мелани самая приятная в семье.

Мелани самая красивая в семье.

Мелани самая большая альтруистка в семье.

Мелани самая, самая, самая, самая, самая, самая. Эти слова словно сыпались в бездонный колодец.

А Мелани иногда добавляла: Мелани самая порочная в семье. Добавляла потому, что в разговоре не выбирала слова и часто иронизировала.

И вот самая лучшая из дочерей спокойно объяснила родителям, что произошло. Мать выслушала ее с религиозным усердием, но не полностью осознала смысл непредвиденного позднего приезда дочери. В конце ее монолога мать спросила: «Значит, Алекс не с тобой?» Как будто Алекс был за дверью: парковал машину перед домом и собирался присоединиться к ним после того, как оторвет у нее половину дверцы, зацепившись за недавно построенную стенку. Как будто Мелани ни разу не говорила, что решила с ним расстаться. Отец Мелани, как часто случалось, попытался объяснить ситуацию своей жене, которая из-за своего непонимания собрала на себе все воинственные взгляды. Это было удобно для Мелани: ее больше не видели. Она быстро сказала «спокойной ночи» и ушла спать в ту комнату, где жила подростком. Теперь эта комната была похожа на музей в ее честь. Культ дочери, покинувшей дом. Входя в нее, Мелани подумала, что эта комната идеально подошла бы кинематографисту для съемок в комнате умершего ребенка. Со времени ее отъезда ни одна вещь не сдвинулась с места. На постели, в которую она легла, были чистые простыни, потому что ее мать меняла их каждую неделю и считала это для себя делом чести. Когда муж спрашивал, какой в этом смысл, ведь белье от этого изнашивается, а пользы нет, она без конца повторяла: «Никогда не знаешь, что случится». Конечно, другие дети семьи не имели права на такое обращение. Комната сыновей-близнецов была превращена в кладовую. Нужно сказать, что мать считала их самыми эгоистичными, самыми скучными и самыми лицемерными членами семьи. Опустошить их логово казалось ей справедливым возмездием. Они не заслужили ничего лучшего!

Мать Мелани настолько обожала ее, что однажды предложила Алексу посмотреть фильм о том, как рожала свою дочь. Старших надо уважать, это сильное моральное обязательство. И Алекс неохотно согласился. Они сели на кушетку, обитую кожей, которая имела неприятную склонность прилипать к бедрам, когда на нее садились в юбке или шортах. Алекс быстро почувствовал, что ему не очень нравятся ни способности режиссера (отца Мелини), ни сценарий, такой же предсказуемый, как у фильма-катастрофы. Непрерывное движение камеры и постоянные шумовые помехи довершили дело, и библиотерапевт почувствовал в своем животе условия для возникновения опустошительной морской болезни. «Титаник» в окрестностях Парижа.

В продолжение всего показа мать Мелани – живая, а не та, что на экране, – регулярно бросала на Алекса взгляды, проверяя, не упустил ли он что-нибудь. А вот Мелани ушла из комнаты: она знала фильм до мельчайших подробностей. И занялась чем-то другим. Как поклонница «Голубой бездны»[19], которая не хочет видеть этот фильм в сто пятьдесят второй раз, потому что вдруг поняла, что он, в конечном счете, не шедевр.

– Это самый прекрасный момент моей жизни, – сказала мать под конец, выбрасывая этим на помойку своих близнецов и их рождение.

– Как хорошо я вас понимаю. Фильм чудесный, – отозвался Алекс.

Старших надо уважать. Если бы этого правила не было или Алекс вырос в семье сумасшедших, он бы спросил у нее, не сняли ли они и фильм о зачатии любимой дочери. Фильмы о родах вызывают скуку у всех – во всяком случае, у всех разумных людей. Фильмы о зачатии заинтересовали бы больше зрителей.

СРВ – сокращение рабочего времени. Если бы Обломов был придуман на сто лет позже, он бы добивался введения этой меры, против которой постоянно возражают. Впрочем, он бы, конечно, добавил к этому сокращению букву П – ПСРВ, полное сокращение рабочего времени.

Чэпмен больше не думал о персонаже Гончарова, но семя, брошенное словами писателя, дало росток в душе читателя. Этим утром, в среду, он проснулся без паники. Волноваться не нужно: начальник в курсе. СРВ. Новый вкус во рту от этого сокращения. Приятный вкус. Чистые простыни. Тепло дома, уже ярко освещенного солнцем. И тишина. Он хотел провести день со своей женой. С Клер. В первый раз он произнес в офисе ее имя.

«На завтра у меня намечен маленький сюрприз для Клер». Сослуживцы посмотрели на него с удивлением. Значит, его жену зовут Клер. Она начала существовать в устах Чэпмена и в их головах. Признак того, что он собирается уходить? Здесь никто не упоминал о семье. Работа, работа, работа.

Клер еще спала, лежа на животе. Простыня не полностью укрывала ее. Чэпмен посмотрел на голое плечо жены. Плечо без возраста, обещающее нежность. Он прижался губами к ее коже. Еще один новый вкус, вернее, очень старый вкус, который оживил несколько воспоминаний, похороненных в глубине мозга. Чэпмен вспомнил, как много лет назад открыл для себя это плечо. Узнал, какая удача, что он может обнять Клер и медленно спустить с ее плеча бретельку бюстгальтера. Полное счастье. Красота Клер. Сколько мужчин желало ее? Только он один мог целовать это плечо. Удовольствие владеть тем, чего желают другие. Его губы, прижатые к коже плеча, не шевелились. Чэпмен не чувствовал желания идти дальше. Он хотел только пользоваться этой минутой. Ему было достаточно плеча.

– Что ты делаешь? – спросила Клер.

– Ничего. Отдыхай.

Ничего. Поцелуй уже ничто; а ведь в начале их отношений он был всем. У вещей это называется «моральный износ».

– Ты не идешь на работу? – пробормотала полусонная Клер.

– Сегодня – нет. Мы побудем вместе.

– Ты помнишь, что мне в начале дня нужно будет выйти?

– Да, я пойду с тобой. Мне это приятно.

– Ты в меня влюблен? – спросила Клер.

– Да ведь я всегда был в тебя влюблен. Ты такая красивая!

– Это твой библиочудак посоветовал тебе провести день с женой?

– Представь себе – нет. Это моя собственная инициатива. Мой библиочудак! Ты преувеличиваешь.

– Тогда это хорошая инициатива, – сказала Клер и перевернулась на спину, отчего стала видна ее постаревшая шея.

Клер использовала свободный день мужа – решила дать лучший уход своей коже. Свой салон красоты она оставила под присмотром подчиненных – мастериц. Она их всех подготовила сама. Обучала планомерно, одну за другой. По ее мнению, дипломы немногого стоили. Впрочем, у нее не было ни одного. Чтобы понять, что такое эта профессия на самом деле, надо мерить себя меркой своих клиентов. Практика, серьезность, самоотдача. «ПСС, – повторяла она каждый день. – Не забывайте, девочки: ПСС». Ее войско следовало за ней и полностью ей верило. Чэпмен бывал очень горд женой, когда приходил к ней в салон. Она была так уверена в себе. И обаятельна. Гуру в области эстетики, не желающая принести в жертву человеческую природу. Клер улучшала эту природу – устраняла ее недостатки, скрывала ее трещины. В это утро, в своей кровати Чэпмен любил свою жену. Умиротворенный их коротким разговором, глуповато и немного наигранно улыбаясь (показывал свое удовлетворение, хотя никто не мог видеть его лица), он решил заказать по семейному компьютеру новую машину для стирки белья. Это было для него трудовым достижением, способом показать, что он в доме находится на своем месте. Он спустился на нижний этаж. Там пахло горячим кофе, и этот запах ободрил Чэпмена: программируемая кофеварка работает! Такой же редкий случай, как теперешнее стойкое тепло в конце года. Чэпмен надеялся, что новая стиральная машина полностью его удовлетворит. Приятный запах бытовой химии от чистого идеально отжатого белья. Эта машина тоже программируется. Легкость в управлении – интуитивность, как говорил один его сослуживец о своем айфоне. Интуитивность – великолепное слово. Новое слово. Оно вызывало у Чэпмена чувство, что он живет в своей эпохе. Что он сросся с ней.

А Клер будет так счастлива пользоваться этой невероятной машиной, действительно очень красивой, идеальной по форме. Клер, которой он теперь никогда не делает подарки. Забыты невероятно дорогие кольца, которые он дарил вначале, и браслеты, такие тонкие (это была мода), что их можно сломать ногтем, и сверкающие ожерелья, из тех, которые заметны в полумраке. Теперь он подарит ей стиральную машину. Нажимая на кнопку «Оплатить», Чэпмен подумал, что любовь может принимать странные формы. Цифры, которые он ввел в свой компьютер, за несколько секунд проделают путь в сотни километров. От дома до банка. От банка до сайта в Интернете. От сайта до дома. И все это – не двигаясь. Как приятно делать, не двигаясь, то, что двадцать лет съедало его жизнь. Приятно дышать тяжелей и чаще и вытирать лоб. Приятно чувствовать жжение в мышцах даже от самого легкого усилия. И поднять руку, чтобы заметить «весьма ободряющие» результаты на белом табло в конференц-зале. Приятно развивать моторику пальцев. Приятно развивать моторику пальцев.

На экране появились слова «заказ одобрен» и улыбающаяся фигурка. Ему оставалось только ждать прибытия этой прекрасной вещи. Он нажал кнопку «Домой» и снова оказался на своей главной странице.

«Обломов» за половину цены.

«Обломов» у вас в течение 24 часов.

Не упустите «Обломов»!

Посетите наш магазин «Обломов».

Рекламы с именем «Обломов» заполнили его поле зрения. Обломов везде. Персонаж Гончарова, несомненно, страшно устал бы, если бы его заставили разглядывать надписи с его собственным именем – его, лежащего без устали.

«Значит, Клер посмотрела на роман, о котором я говорил, – подумал Чэпмен. – Ну и артистка! Всегда притворялась, что не слушает меня, а на самом деле запоминала все. Это, конечно, потому, что у меня есть дар разговаривать с людьми», – решил он. Ему с ранней юности делали такой комплимент. Чэпмен не стал просматривать журнал браузера: он и так узнал достаточно. Он завершил сеанс и перезагрузил компьютер.

Стиральная машина за половину цены.

Стиральная машина у вас в течение 24 часов.

Не упустите стиральную машину!

Посетите наш магазин стиральных машин.

Идти строем, громко говорить, петь, держать за руки людей, с которыми не знаком. Совершенно ясно: я не создан для манифестаций. Манифестация – что-то вроде дискотеки под открытым небом. Мое чтение – тишина, одиночество, в руках – книга писателя, которого я высоко ценю. Оно – антитеза манифестации. Эта стилистическая фигура – антитеза – может мне нравиться в тексте, но чтобы выдержать три часа ходьбы под гул голосов, мне понадобилось усилие из разряда: «Я беру это на себя». Кстати, по какому поводу собрались эти манифестанты?

Вокруг меня со всех сторон были десятки (на самом деле тысячи: я увидел бы это, если бы смог взлететь над землей и взглянуть вдаль) людей, которые жили под тем же девизом, что я: «Я никого не оставляю равнодушным». Может быть, это меня и беспокоило. Тревожило то, что я вижу похожих на себя, а я считал себя уникальным. Чувство, которое разрушало меня много лет. Чувство, которое отдалило меня от моей семьи и от друзей семьи. Чувство, которое сформировало меня и сделало тем, кем я был во время манифестации – молодым человеком, которому неуютно в толпе.

К счастью, Мелани была рядом со мной. Мы шли в едином ритме в одном и том же направлении – метафорическое изображение того, чем наша пара была много лет. В данный момент наше соседство было неестественным, как декорация малобюджетного вестерна. Зритель чувствует, что салун не настоящий и нельзя слишком сильно давить на створки двери; что деревенская церковь упадет, если дублер неверно выполнит трюк. Однако я верил в этот обман. Это обходилось мне недорого. Навязанная вера наделяла меня поддельным счастьем. Подсластитель для любви. Как только мы встретились с Мелани у Порт-Дофин, она предупредила меня: «Не создавай себе иллюзий: я знаю, ты это умеешь. В твоих книжках есть только невероятные истории. Но мы здесь в реальном мире. Здесь нет ничего необыкновенного. Забудь про богов из машины и прочие театральные чудеса… Мне приятно снова тебя увидеть, но не думай, что я сейчас признаюсь тебе в любви и мы снова начнем наши отношения с того места, на котором их закон чили».

Мелани не из тех людей, которые даже во время спора смазывают свои слова приятной маслянистой глазурью. Ее слова скорее напоминали удары ледоруба по отвесной скале. Многие кончали тем, что отцепляли от себя. Я же привык уклоняться от ее нападок. Поскольку она говорила о театральных чудесах, я не мог не вспомнить о «Скупом», где одно действующее лицо оказывается отцом, сыном или сестрой другому. Конечно, я ничего ей не сказал о репликах, которые проносились в моем уме: нельзя было ничего добавлять к ее словам, я должен был лишь кивнуть в знак того, что принял их к сведению.

Я даже добавил к тексту Мольера реплику, и сделал это без малейшего смущения, потому что местами он казался мне слабым:

«Да, Мелани, забудем прошлое. Найдем друг друга снова. Будем любить друг друга. Только мы способны творить чудеса».

Эта реплика меня совершенно не удовлетворила, и я оставил ее при себе.

Я должен был вернуться к действительности. Нужно оставить Мольера и ему подобных в шкафу, хотя они громко стучали в дверь, желая выйти оттуда. Нужно быть стойким и оттолкнуть их обеими руками. Крепко упереться ногами в землю. Все эти мертвые писатели в конце концов устанут. Если же нет, двери шкафа сломаются, и вторжение станет неизбежным. Армия трупов ворвется в мою голову. Я буду пригоден только для психбольницы!

Два часа ходьбы в полной гармонии друг с другом. Когда ты в толпе, это возбуждает тебя и заставляет верить, что скоро все будет возможно. И нет никого, чтобы сказать тебе, что ты, возможно, зашел слишком далеко в некоторых своих мыслях. Полное согласие. Мелани была по-настоящему счастлива. Она во весь голос подхватывала лозунги, которые организаторы побуждали нас петь. Какая романтичная экскурсия по Парижу!称

Между двумя попытками отдышаться я попробовал, несмотря на рекомендации Мелани, расспросить ее о том, как она жила после нашего расставания. Чтобы она меня услышала, надо было говорить громко. Еще один театральный прием: говорить громко, но при этом не создавать впечатления, что кричишь. Приблизиться к ее уху, но не слишком.

– Ты вернулась к своим родителям?

– Да.

– Ты нашла свои марки?

– Да.

– Что ты сказала?

– Да.

– Тебе не слишком трудно общаться с матерью?

– Нет.

Вообще-то сложности в общении были главным образом у меня, потому что Мелани отвечала только «да» и «нет». Словно она удалила из своего словаря остальные 79 998 слов.

Мы шли уже два часа тридцать минут. В сопровождении только что прибывших на место республиканских отрядов безопасности. Это был не эскорт – оцепление. И люди в нем были готовы задушить нас. Я знал, что некоторые из них неохотно обеспечивали нашу безопасность.

Справа от себя я заметил рекламное табло. Огромное и навязчивое. Именно навязчивое: оно навязывало себя нам, шедшим мимо. Его невозможно было не увидеть. Красивое табло, совершенно новое, на котором автоматически сменяли друг друга рекламные плакаты. На одном из них Полстра в трусах рекламировал какую-то марку белья. Правду говоря, он хорошо сложен – мускулистый, но не слишком. Слишком хорошо сложен – в этом нет сомнения. Информатика творит чудеса. На самом деле у него, как у меня, должно быть, имеются несколько недостатков. Когда мы готовились повернуть обратно, довольный футболист уступил место группе поющих священников с сияющими улыбками. Они были одеты – иначе как можно было бы узнать, кто они такие? Pauperes cantoribus[21]. Служители церкви превратились в артистов, спортсмены отвлеклись от своего основного дела и стали продавцами белья. Больше ничто не движется как положено на этой планете – это ясно. Pauperes peccatoribus[22]. Опять появился Полстра, обнаженный в той же степени. Я не отрываясь смотрел на него. Снова эти обманчиво гармоничные формы. Ясные глаза. Никакого смущения от того, что он на улице полуголый.

Мы быстро поняли, что окружавшая нас толпа стала редеть. На смену первоначальному легкомысленному настроению пришла ощутимая тяжесть. Вдалеке звучали крики, были видны дымовые шашки.

– Уходим; прийти сюда было очень плохой идеей! – сказала мне Мелани.

И мы опять пошли в сторону проспекта, который постепенно наполнялся дымом. Я спрашивал себя, в каком направлении лучше всего идти. Впрочем, есть ли здесь лучшее направление? Парижский проспект был полем боя. В моих ушах зазвучала песенка Гавроша.

Я не хотел закончить свою жизнь как мальчуган у Виктора Гюго. Я же всегда мечтал скончаться, читая. Достойная смерть, венец моей карьеры. Умереть, читая. Кстати, читая что? Текст, который скрепил бы печатью эту карьеру. Может быть, Малларме?

Конечно нет! Если выбирать, я бы предпочел более веселый и легкий текст: «Почему я съел своего отца» или «Заговор дураков»[24].

Есть люди, которым все удается. У них есть любовь, деньги, успешная карьера, красивый дом, идеальный газон (без единого сорняка), автомобиль, который трогается с места, как только нажата кнопка «Старт» (может быть, даже раньше), вежливые дети, волосы которых элегантно распределены по поверхности головы. У них никогда нет ни малейшей заботы. Никаких проблем с их страховщиком: он, не моргнув глазом, возвращает им деньги за любую бытовую технику. Даже обувь не осмеливается создавать проблемы пальцам их ног. Никаких недоразумений с самолетом, который везет их в отпуск: ни опозданий, ни забастовок персонала. Жилье их расположено в «счастливом месте»: никогда никаких проблем с поездом или метро. Все у них хорошо. К счастью, не всем так везет, и поэтому у терапевтов есть работа.

В моей жизни ничто не работало по этой модели. Моя машина трогалась с места, когда сама хотела. Моя квартира не была моей: она принадлежала моей бабушке с хриплым дыханием. Это была ее квартира. Газон… какой газон? Между этими четырьмя стенами нет ни одного клочка пространства, который был бы достоин носить это название. В объявлении об аренде указан балкон. Ты мечтаешь о прохладе, а на самом деле это узенький выступ окна, балкон для ящиков с цветами Мелани.

Мои дети. О них мне нечего сказать, значит, и об их волосах тоже. Мои отпуска. У меня привычка планировать их плохо. Примерно так: вижу в Интернете объявление «Сдается дом «Туфта» в Испании», плачу за его аренду, а едва пересекаю границу, он становится невидимым. Я думаю, что десятки журналистов разыскивают меня, чтобы услышать мое свидетельство. Выслеживают жертву. Если мне немного повезет, в итоге я окажусь на телевидении, в жалкой программе расследований, между выпуском про наркотики и выпуском о проституции.

Я был в одном шаге от погружения в полное собрание сочинений Шопенгауэра. Разочарование открывало мне доступ к великим мыслителям… на мгновение. И тут пришел потный Чэпмен.

В сущности, тот, с кем я должен увидеться через два дня, появился передо мной в своем подлинном виде. И этот вид был не очень-то красивым. Но я должен продолжать встречаться с Чэпменом. Потому что пациента не бросают, даже если его высказывания достойны сожаления. Надо оставаться профессионалом. И ради денег тоже. С философской точки зрения это ничтожная причина, но я живу не в учебнике философии. Мне нужно жить. Надо есть, оплачивать счета. Надо существовать в мире, а не только в книгах. Я думал как Хайдеггер, хотя и не усвоил его понятия. И тем лучше: у этого старины Мартина были две или три причины упрекнуть себя.

Мне надоел этот день. Хватит! Я проглотил двойную дозу успокоительных. Обычно я их вообще не принимаю: слишком боюсь уснуть и не проснуться. Французы считаются чемпионами мира по употреблению успокоительных, и я не исключение из этого правила. Сейчас я даже мог бы претендовать на что-то вроде «Золотого мяча» в этой дисциплине. На приз «Золотой валиум». Я забрался в свою кровать и запрограммировал радио на отключение через сорок минут. И оказался слишком самоуверенным: через два часа после этого я все еще мечтал. Я снова включил радио. Чей-то монотонный голос возвращал к жизни несчастных слушателей, которые обращались за советом. Их признания следовали одно за другим, пока не началась программа новостей.

«Манифестации, прошедшие по всей Франции, привели к многочисленным столкновениям. Три человека получили тяжелые ранения в столице и два в провинции. Шествия подверглись нападению противников движения «Брак для всех» и права однополых семей на усыновление.

Теплая погода стала настоящей катастрофой для профессионалов туристической индустрии. Лыжные станции пусты. Большинство из них закроются и будут ждать возможных снегопадов.

Новости спорта: Завтра ФИФА вручит свой самый ценный приз – «Золотой мяч». Церемония вручения пройдет в Женеве. В числе финалистов – французский нападающий Энтони Полстра».

«Я полагаю, вы были вчера на манифестации. Я видел, что там произошла драка. И подумал о вас. Впрочем, я отправил вам сообщение вечером. Поскольку не получил от вас никакого ответа, мне стало страшно».

Но я легко отделался: удары приняли другие. Мне не совсем наплевать на вашу заботу. Я считаю ее трогательной. Если быть честным, я полагаю, что вы единственный человек, который подумал обо мне.

Мой мобильник за все это время не покинул карман. То же было и с письмом, которое я должен был передать Мелани. Она не могла сердиться на меня за забывчивость, так как не знала, что я ношу письмо с собой. Безвредное забвение.

Сообщение от Яна я получил, но не хотел говорить с ним по пути с манифестации. Как канатоходец над пустотой, я должен постоянно быть сосредоточенным. Никогда не верить, что умение держать равновесие – подарок или приобретение, которым ты можешь пользоваться как тебе угодно. И если бы Ян попытался слишком демонстративно качнуть нить, на которой я тогда стоял, он непременно получил бы от меня мощный удар ногой. Канат не трогают!

– Роман «Над пропастью во ржи» не вызывает депрессию! В нем есть струя ветра, которая несет на себе текст от начала до конца. Сегодня я не расскажу вам, чем он кончается, но я бы хотел прочитать вместе с вами несколько его страниц.

«Вы хотите, чтобы я его прочитал?»

Ян улыбнулся остатками своего рта. Получилось что-то вроде полуулыбки. Как на автопортрете Фрэнсиса Бэкона. Эта картина создана, чтобы пугать детей в школьных классах.

«Я пишу вам это, потому что вы никогда не спрашивали меня, могу ли я произносить звуки. Когда мне случается встречаться с людьми, что происходит не каждый день, они всегда задают мне этот вопрос. Они спрашивают себя: как это возможно, что человек не может говорить? Потому что они-то говорят! Они пытаются как можно четче произносить звуки, медленно шевелят для этого губами. „Это же просто шум; постарайся“. Я представил себе, как бы они сделали такое же замечание слепому: „Да перестань ты преувеличивать, я уверен, что ты видишь эту штуку, прикрепленную к потолку…“»

– Мне это было неинтересно, вот почему я никогда об этом не спрашивал.

«Я хочу, чтобы вы послушали мой голос. Выберите отрывок из книги».

– Как пожелаете.

Я с трудом открыл роман на двенадцатой главе, которую хотел прочитать Яну. Мои руки дрожали, поскольку предстоящее совсем не привлекало. Представьте себе, что вас пригласили в ресторан, который специализируется на морепродуктах, а вы терпеть не можете моллюсков, но вас позвала туда ваша невеста. Представьте себе, что официант ставит перед вами блюдо, наполненное всеми осьминогами, морскими ежами и ракушками, какие есть в море. Вы хотите уйти, но хорошее воспитание не позволяет вам этого сделать. Вы представляете себе самые худшие варианты – сделать вид, что вам плохо, придумать срочный звонок. Но нет, вы не должны омрачить свой образ. Поэтому вы остаетесь сидеть. А эти зверьки еще шевелятся в вашей тарелке. Устав библиотерапевтов требовал, чтобы я выслушал Яна. Я несколько раз видел во сне, будто слушаю его, а он говорит металлическим голосом – впрочем, не знаю, почему голос был металлическим. Ян не первый пациент, который тревожил мой сон. Часто они напрашивались переночевать у меня. Я оставлял для них дверь открытой. Я заново проигрывал сеанс, изменял свои фразы, улучшал их. Казалось, что все будет хорошо. Тексты оказывали благотворное действие. Размышления читателей шли своим путем. До пробуждения.

«Вы боитесь, чтобы я читал?»

– Нет, нет! Просто вчерашний день немного выбил меня из колеи. Вот ваш отрывок. Страница сто два.

Ян начал мысленно читать текст. Его глаза быстро пробежали по строкам, потом замерли неподвижно. Он был готов.

И тогда в комнате подростка раздались странные звуки. Ни одного слова – только звуки. Как будто Ян проглотил килограмм камней и теперь выплевывал их по одному из глубины горла. Значит, голос у него не металлический, а всего лишь каменный. От этих звуков мне было не по себе: я знал, что молодой человек произносит их редко и с огромным трудом.

Когда я был ребенком, мать часто читала мне сказку Шарля Перро «Феи». И я боялся, что однажды со мной будет то же, что с героиней сказки, когда ту наказала мнимая принцесса: «Вот что я даю тебе в дар: как только ты скажешь слово, из твоего рта выпадет камень».

Сейчас эта сказка становилась былью.

– Та… б… стар… и во… яло… буд… кто… фрави…

Дальше Ян читать не стал. Он выпил глоток воды и написал:

«Алекс, вам не по себе? Вы сейчас слышали мой голос. Каждое утро я заставляю себя тратить несколько минут на вокализы… вообще-то их можно называть вокализами… чтобы подтвердить себе, что я еще человек. Есть ли в литературе персонаж с таким же ужасным голосом, как у меня? Может быть, сирены…»

Если бы боли соответствовал какой-то определенный звук, голос Яна был бы для него образцом.

– Нет, я не вижу тут точных литературных связей. И я не чувствую неловкости. Я знаю, что вы напрягаетесь, чтобы дать мне услышать ваши слова. Это меня очень трогает, являясь знаком вашего доверия ко мне. И, говорю вам искренне, ваш голос отлично слышен.

«Мне еще далеко до того, чтобы стать певцом. Знаете, моя мать не желает слышать, как я „говорю“. Сначала она плакала, слушая меня, а потом сказала, что не хочет слышать тот шум, который выходит из моего рта».

– Я не собираюсь судить вашу мать. Вы меня поймете. Было бы легко осудить ее, но это была бы ошибка. Будем работать вместе, Ян. Я прочитаю вам этот отрывок из Сэлинджера.

«Да, он будет звучать более гладко, если читать будете вы».

– Энтони, я пытался дозвониться до вас вчера вечером, как мы договорились.

– Ах да! Мне очень жаль; одно обстоятельство помешало.

Есть такие люди, которые забывают вас на автомобильной стоянке у шоссе, если попросите их подождать, пока вы сходите в туалет. Они залезают в свою машину и едут к своей цели. Вы больше не существуете для них. А вы, выйдя из станции обслуживания, начинаете везде их искать. Осматриваете парковку. Проверяете машины возле бензоколонок. Бегаете как животное, потому что понимаете: вы один, тот человек вычеркнул вас из памяти. Тот человек уехал. И пока вы ходите с места на место, он спокойно продолжает свой путь.

Накануне я лихорадочно звонил Полстре. Вызывал его сорок три раза, но он не отвечал. Я начинал делать все возможные предположения, пытаясь объяснить то, что сначала казалось просто опозданием. Но мобильники сохраняют все данные, даже самые унизительные. Сорок три вызова. Это могло закончиться в комиссариате полиции жалобой на преследование. Преследовать мужчину, к тому же футболиста! Какой трагический конец для меня! Я бы смирился с наказанием за это, если бы звонил жене Энтони – невероятной русской красавице, которую видел полуголой в бульварном журнале. Она достойна сниматься в фильме о Джеймсе Бонде с Роджером Муром. Но быть женой спортсмена…

– Ничего страшного. Только в следующий раз пришлите мне сообщение. Этого будет достаточно.

– Обещаю вам это. Но я заплачу вам за пропущенный вчера сеанс, не беспокойтесь.

– Я не беспокоюсь. Это просто организационный вопрос: я совершенно напрасно отказался от другого сеанса.

Слово «организация» в моих устах означало уважение. Слово «уважение», которое Полстра и его товарищи носили на своих майках между логотипом компании воздушных перевозок и эмблемой компании – производителя домашней электротехники. Для него это всего лишь слово. Смотрят ли спортсмены на то, что написано на их рабочей одежде? Уважение к противнику, уважение к различиям… Футболисты уважают все, пока не начинается матч.

Другая встреча, которую я будто бы отменил, – это способ придать себе солидности. Словно я добавлял немного кукурузного крахмала в слишком жидкое блюдо.

– Ах да, мне очень жаль; одно обстоятельство помешало.

Точная копия его первой фразы. Пока наш разговор бесплодно угасал, я взялся за журнал, который забыла забрать с собой Мелани. «Спортинг». На обложке заголовок «Мания бега» и более мелкими буквами – удивительный подзаголовок: «Спортсмены и культура». Мелани не забыла журнал, она щедро оставила его мне. Листая журнал в присутствии Полстры, я мог показать футболисту, что тоже могу на мгновение забыть о нем, – разумеется, только сделать вид, что забыл.

– Сменим тему. Что вы думали о Калипсо и Цирцее?

– Я прочел не все, только несколько отрывков.

– Какие именно?

– Я не помню.

Энтони Полстра, великолепный нападающий и неудачливый лжец… в трусах в журнале Мелани. «Трусы чемпионов» – и лжецов! У этого парня совершенно нет стыда!

– Улисс лжет Калипсо, когда убеждает, что будет любить ее так же сильно, как Пенелопу. Впрочем, давайте прочитаем вместе, если вы хотите.

– Я слушаю вас.

«Гермес не нашел Улисса в пещере Калипсо: великодушный герой плакал на мысу, сидя на том месте, где каждый день слезы, рыдания, горе потрясали его сердце, бросал взгляды на бесплодное море и проливал слезы…»[28]

– Я понимаю ваш выбор. Улисс уехал к Калипсо, но хочет любой ценой вернуться на родину. Я отлично вижу, в чем дело: вы не хотите, чтобы я уехал за границу. Вы думаете, что я буду несчастен.

– Вовсе нет. Честно говоря, я не интересуюсь спортом. Будете ли вы играть во Франции, в Испании или на Марсе, это ничего не изменит в моей жизни. У меня нет ни спортивного костюма с вашим именем, ни абонемента в вашем клубе. Будьте уверены, Энтони, что можно жить, ничего не зная о футболе – ни правил, ни звезд, ни команд.

– Трудно в это поверить.

– Но это правда. Улисс у Калипсо мне интересен потому, что тут он проявляет гораздо более человеческую сторону своей личности. Он царь, воин, разрушитель крепости, но еще и маленький человек, который плачет потому, что скучает без своей семьи. Вот что тут интересно: его слабость. Он не вырублен из одной глыбы. Он человек, а значит, слаб. И мы, читатели, в течение многих веков принимаем его таким. Цельный, каменный, несокрушимый Улисс был бы забыт, когда закончилась Античная эпоха. Именно слабость создает героя. Вы меня понимаете?

– Думаю, что да.

– Вы герой, и вы не должны бояться своих слабостей. В них ваша сила, ваша красота… гораздо больше, чем в рекламном плакате, на котором вас изобразили бы голым.

– А, вы намекаете на рекламу трусов. Она мне очень нравится. Вы правы, Алекс, но в этом таком мужском мире трудно навязать людям себя с трещинами.

– Я это понимаю, но не забывайте, что люди помнят только сложных людей; слишком сильные или слишком слабые быстро исчезают. Улисс у Калипсо – плакса, и это нас трогает. Дальше в книге он, не дрогнув, унижает великана. Вы должны принять то, что бываете разным, потому что вы герой. Вы да, а ваши товарищи по команде нет. Вы должны этим гордиться. Что касается рекламы, я считаю ее немного дерзкой, но хорошей. Это мое ощущение. Я не ее цель.

– Вы ошибаетесь! Вы цель, и даже центр мишени. Вы же носите трусы? В любом случае я постараюсь следовать вашим советам, Алекс. Это будет нелегко.

Разумеется, я ношу трусы! Но, разумеется, не такие, а более строгие модели, менее броские, без крикливых надписей, без семи красных букв ПОЛСТРА. Носить чужое имя на своих трусах казалось мне неуместным и почти унизительным для человека с неспортивным телосложением. Не могу себе представить, чтобы Полстра гордо носил футболку с надписью «Флобер» или «Вольтер». Каждый наряжается, как ему нравится, потому что в капиталистическом обществе, от которого подохнуть можно, надо признавать право выбора всего, даже трусов.

– Какое самое трудное действие из всех на поле?

– Удар по летящему мячу.

– Почему?

– Потому что мяч, когда движется, не касается земли. Нужно предвидеть его скорость, вращение, уравновесить свое тело так, чтобы отправить мяч в том направлении, куда хочешь. Такой удар всегда застает противника врасплох.

– То, о чем я вас прошу, не труднее этого. Мяча в этом случае нет, но есть люди, которые идут не в том направлении, что вы. Вы это поймете.

– Сколько времени понадобилось Улиссу, чтобы вернуться на Итаку?

– Двадцать лет.

– Двадцать лет, чтобы добраться до Итаки. Я надеюсь, что добрался бы быстрей! Похоже, Улисс плохо умел ориентироваться на местности.

– Вы правы, его познания в этом были очень ограничены. Вы бы легко превзошли его: вы совершили столько путешествий.

– Я действительно езжу по миру и смотрю на него. И еще не закончил с этим.

Полстра собирается уехать, это несомненно. У него страсть к перемене мест, как у Улисса. Только ему, в отличие от античного героя, не придется строить плот, чтобы отправиться в море. Полстре для этого достаточно банковской карты.

Анна бежала к двери: кто-то нажал звонок. Она была в ярости. Кто посмел ЗВОНИТЬ? Кровь бурлила у нее в голове. Открывая дверь, она была в бешенстве. Почтальон сразу протянул ей посылку. У нее не было времени сказать ни слова. Перед тем как уйти, он поднес письмо к ее глазам.

– Это к вам? – спросил он.

Анна прочитала на обертке имя своего сына.

– Да, это ко мне.

– Я не знал, что у вас в квартире живет Ян. Его имя не указано на почтовом ящике. Вам бы надо его добавить. Так было бы удобней. Вы знаете, что мое время фиксируют, когда я делаю обход? Если каж…

– Я непременно это сделаю, но мой сын не живет в нашей квартире. Он здесь проездом.

Анне было очень трудно скрыть свое беспокойство и удивление. Ведь Ян в первый раз получил письмо. Никто вокруг не знал, что он живет в этом доме. Он выходил из квартиры очень редко. И не принимал у себя друзей. Ян не хотел, чтобы мать добавила его имя к своему на почтовом ящике, и это было удобно для матери. Молчаливое соглашение. Она закрыла за почтальоном дверь и направилась в комнату Яна. За те десять лет, что прожила в этом большом жилище, она прошла много километров по его бесконечным коридорам. Каждый день она ходила по ним, служа своему сыну, – приносила ему еду, белье, питье…

Анна служила сыну молча, чтобы не усилить его непрерывные головные боли. Она подошла к комнате. Сын оставил дверь приоткрытой – знак, что к нему можно войти без риска. Ян больше всего терпеть не мог, чтобы его беспокоили, когда он занят. Когда такое случалось, он мог угрожать всему миру – конечно, на листке, что ослабляло эффект. Его движения становились истерическими, он лихорадочно, без цели ходил по комнате. Но в этот раз такого не будет.

Ян сидел лицом к экрану своего компьютера, спиной к Анне. Анна подошла и положила на письменный стол письмо. Ян не повернулся к матери, но та почувствовала, что он смотрит на пакет. Глаз сына она не видела, но ощутила его интерес.

– Тебе пришло письмо.

«Видл, – очень быстро напечатал Ян. На этот телеграфный стиль он переходил, когда очень хотел остаться один. – Спасибо».

У этого «спасибо» был привкус просьбы «оставь меня в покое».

Но Анна не двинулась с места и стояла как каменная. Она твердо решила узнать, кто прислал это письмо.

«Эт рклма», – напечатал Ян.

– Реклама, а адрес написан от руки? Браво, Ян! Ты хорошо надо мной посмеялся. Я не дура. Кто тебе написал?

Ян тяжело вздохнул. Он думал, что сможет избежать открытого столкновения с матерью. Но рассчитал неправильно – как пешеход, у которого нога застряла в водостоке посреди улицы с большим движением. Приближается машина. Сначала он думает, что она замедлит ход и не собьет его. Время идет, его ступня застряла прочно, двигаться невозможно. Пешеход начинает сомневаться. Он пробует успокоить себя: «Я хорошо заметен, водитель обязательно меня увидит». Но чем больше проходит времени, тем сильнее становится сомнение. И в конце концов пешеход замечает, что водитель не смотрит на дорогу – поглощен написанием эсэмэски. Тогда он решает повернуться так, чтобы под машиной оказалась рука или нога. Без руки или ноги жить можно. Но без головы…

Ян не мог избежать спора. Нужно было просто сделать спор менее грубым. Для этого он решил правильно строить фразы и отказаться от телеграфного стиля, который очень сильно раздражал его мать.

«Почему ты не прочитала это письмо перед тем, как отдать мне? Так ведь делают с заключенными. По крайней мере, тебе бы не пришлось допрашивать меня».

– Не переходи на этот агрессивный тон. Ты в этом доме не заключенный и никогда не будешь заключенным. Я знаю мало таких заключенных, которые решили бы запереться в тюрьме добровольно. Ты считаешь себя заключенным, а я нет. Кроме того, я бы не позволила себе прочитать твое письмо. Я бы только хотела, чтобы ты мне сказал, кто тебе пишет.

«Мама, твое любопытство – признак очень дурного вкуса. Я не понимаю, почему ты желаешь прочитать это письмо. Но раз это для тебя так важно, я дам его тебе прочитать. Но не сейчас, потому что ты мало в нем поймешь. Ты не знаешь начала истории. Это письмо – ответ. Я писал одному человеку».

– И ничего мне не сказал?

«А почему я должен был это сделать?»

– Я бы тебе помогла, дала совет.

«Мне не нужна помощь».

Ян открыл ящик своего письменного стола и начал рыться в куче бумаги. Он вынул оттуда десяток листков, которые все были в помарках там, где плохо стерты слова.

«Вот черновик моего последнего письма, того, которое отправлено из этой комнаты».

– Его отправил по почте Алекс?

«Нет, Алекс тайком отнес его адресату. Не сердись на него. Я попросил, чтобы он забрал и отнес сам. Он сделал лишь то, о чем я просил. Я знаю, что иногда этот аргумент можно оспорить, но не на этот раз. Прочитай этот черновик. Раз ты хочешь все знать, ты узнаешь все».

Ян протянул матери свой черновик. Он хотел, чтобы ей стало неловко. Хотел дать ей понять, что чужую переписку не читают, так же как не смотрят на человека, когда он спит. В этом есть что-то нездоровое. Анна забыла эти правила из-за того, что жила только со своим сыном, как те старые супруги, которые даже не дают себе труда закрыть ванную, когда один из них стоит под душем. Не все нужно видеть.

Анна положила письмо и с тревогой посмотрела на сына. Ян, не промедлив ни секунды, передал матери еще запечатанный ответ Валентины.

«Мама, ты можешь прочитать мне ответ?»

– Не знаю.

Анна колебалась потому, что боялась читать слова Валентины. Слова, имеющие отношение к ее сыну. Слова, которые обязательно повлияют на него.

«Сделай это для меня, пожалуйста».

– Извини меня: я не должна была расспрашивать тебя по поводу этого письма. Извини меня: я зашла слишком далеко.

«Я сам прошу тебя. Не бойся. Читай это письмо вслух. Я не знаю, что ответила Валентина. Если ее слова будет тяжело слышать, ты будешь мне нужна. Если они будут долетать до меня через твои губы, мне будет казаться, что они не адресованы мне напрямую. Как будто они из романа».

Ян хотел смутить свою мать, и это ему удалось: ладони Анны стали влажными, рот пересох. Но она не хотела потерять лицо перед своим сыном: она сама создала эту ситуацию.

Ян очень хорошо представлял себе обстановку, в которых было создано это письмо. Ситуация высказывания – так это называли преподаватели литературы. Выражения, бесполезные везде, кроме класса. Выражения, придуманные для того, чтобы вызвать у учеников отвращение к предмету. Выражения, придуманные для того, чтобы ни один учащийся не посвятил себя преподаванию французского языка. Валентина в строгом брючном костюме сидела на своей кровати, а та была покрыта толстым белым одеялом. Одеяло было зимнее, и Валентине, наверное, было жарко, если учесть, какая теплая погода стоит сейчас во Франции. Рубашка на Валентине была из джинсовой ткани: такие были на всех девушках, проходивших под окнами Яна. Брюки были светлые, легкие и не сковывали ее движений. Он вспомнил, что Валентина никогда не надевала ни юбку, ни платье. Несомненно, она скрывала некрасивые ноги. И без сомнения, это были тонкие ноги, потому что Валентина была стройной. На ногах были маленькие пятнышки – возможно, родинки. Или пятнышки, возникшие из-за плохой циркуляции крови. Нужно представить ее несовершенной, чтобы не сойти с ума.

Не очевидно, что она писала, сидя на кровати в брючном костюме. Отец, несомненно, подарил ей великолепный компьютер Mac с подсветкой. Ян не видел, чтобы она пользовалась компьютером. Эта машина, должно быть, считалась обещанием того, что дочь станет усердно трудиться в школе и будет отлично учиться. Даже в полумраке Валентина не портила себе глаза. Глаза – это важно.

Думала она, не написать ли письмо от руки? Конечно нет. К тому же в ее частном лицее все писали только на клавиатуре. Ручка – устаревший инструмент. Скоро ручки будут выставлять в музеях, чтобы показать молодым, что это такое. И дети будут широко открывать глаза от удивления при виде этой вещи, загадочной, как саркофаг.

Самым большим разочарованием Яна было то, что он не получил от этой девушки письма, написанного ее рукой. Получил листок формата A4, один из 500 листов в пачке. И слова, составленные из хитроумных сочетаний нулей и единиц. Там не было ничего личного, ни грамма Валентины. Ни орфографической ошибки, ни неловкого выражения. Программа проверки правописания идеально выполнила свою функцию. Вот преимущество супердорогого программного обеспечения.

Чэпмен пришел на следующий сеанс бодрой, даже задорной походкой. На этот раз он не дышал тяжело и не потел сверх меры. Как только я открыл дверь, он бросил: «Я выполнил-таки свое задание». Это напомнило мне, что Чэпмен человек грубый, из тех, кто на свадьбах поет самые вульгарные куплеты, надевает арабские башмаки без задников, как только приезжает на отдых в Магриб, или сомбреро, когда ступает на землю Мексики. К счастью, профессионал во мне умел поддерживать беседу. Я повторял себе: «Подхватывай, Алекс, подхватывай!» Чэпмен уселся в кресло, словно оно принадлежало ему. Если говорить точнее, он развалился в этом кресле, одновременно укладывая на мой низкий столик газету, которую держал в руках. Я подчеркиваю: на столик, потому что столик был белым, без единого пятна, а мокрые пальцы моего пациента в сочетании с типографской краской от газеты, несомненно, привели бы его в состояние, которое можно охарактеризовать как иное. «Подхватывай, Алекс, подхватывай».

– Итак, поговорите со мной немного об Обломове.

– Отвратительный человек! Я его ненавижу; но такое удовольствие видеть, как он ничего не делает.

– Мне кажется, что этот персонаж притягивает и отталкивает одновременно многих читателей. Вы не первый, кто говорит мне это.

– Вот именно – притягивает и отталкивает! Он презирает ценность труда – движущую силу нашего общества. Движущую силу моей жизни. Он делает то, что нравилось бы делать мне. Утром остается в тепле, когда весь мир идет на работу. И с наслаждением смотрит из окна на соседа, который едва не поскользнулся на обледеневшей земле.

– Этот сосед – вы?

– Должен признать, что да. Это печальная правда. В своем квартале я раньше всех ухожу в офис. И это продолжается уже много лет!

– Я думаю, что Обломов может открыть вам глаза на возможность жить по-другому. Разумеется, я не советую вам бросить работу и проводить все дни на диване. Я не хочу вам плохого. И ваша супруга не поняла бы такой радикальной перемены. Она была бы вправе обвинить меня в колдовстве. Но я думаю, что вы могли бы изменяться маленькими шагами. Вы знаете, что такое пуантилизм?

– Нет.

– Это течение в живописи. Его последователи проповедовали искусство «маленького мазка». Картина создается точка за точкой. Для этого нужны тысячи точек. То есть вы будете эволюционировать медленно.

– Представьте себе: я уже совершил такое изменение. Я вышел отдохнуть со своей женой!

Чэпмен сказал мне это тоном, который не был в ходу уже четверть века. Тоном мужчины, объявляющего друзьям о своей победе в Национальной лотерее. «Самый большой выигрыш за всю историю игры».

– Очень хорошо: Обломов действует!

– Ох! Вы сами не знаете, до чего удачно сказали. Этот персонаж вдохновляет меня. Я также взял день отдыха. Первый день за пятнадцать лет. Моя жена подумала, что я плохо себя чувствую. Мы отлично погуляли по парижским улицам вместе с двумя друзьями. Этого с нами не было уже целую вечность…

– Париж идеальный город для того, чтобы снова встретиться с друзьями и любимыми.

В Чэпмене хорошо то, что с ним я мог, ничем не рискуя, поддерживать разговор банальностями. Он выражал полное одобрение моим словам ритмичными движениями головы – снизу вверх, потом сверху вниз. Мне бы хотелось добавить, что Париж – город, созданный для избиения демонстрантов. Но моя совесть профессионала помешала мне это сделать. Или мне не хватило мужества. Чэпмен считал контрманифестацию, которая завершилась ударами и ранами, прогулкой в компании друзей.

– Не хотите выпить воды?

– Охотно выпью.

Я вышел на кухню и там налил в стакан минеральной воды.

И вспомнил новеллу Маргерит Юрсенар «Вдова Афродисия». О женщине, которая мечтает отравить убийц своего тайного возлюбленного. Мамаша Маргарита и ее макиавеллиевская жестокость.

Я не дошел до того, чтобы плюнуть, как вдова Афродисия, в стакан Чэпмена. Впрочем, я не вдовец и не грек. Зато я налил ему воды, которая стояла в старой бутылке уже много недель. Налил воды для увядших гераней. Мутную и со странными пузырьками. Часто говорят, что самые жестокие убийцы – те, которые ведут совершенно спокойную жизнь. Например, примерный отец семейства, страховой агент, выходя из офиса, встречает одинокую девушку. Затем поездка в багажнике машины до близлежащего леса. И на несколько дней обеспечена слава как для убийцы, так и для жертвы.

Чэпмен не был убийцей, но за его добродушной внешностью скрывался экстремист в отношениях между людьми. В вечер манифестации он, должно быть, мирно обедал с женой, и на ногах у него были тапочки. Они смотрели новости. Если бы, на их счастье, одна из камер сняла эту парочку, они воспарили бы душой. Увидеть по телевизору, как они рыгают, любоваться тем, как они оскорбляют и преследуют демонстрантов-пацифистов – это привело бы их в восторг.

Седьмая из «Восточных новелл».

– Спасибо, Алекс, она пошла мне на пользу. Это вода из-под крана?

– Да, я никогда не покупаю воду в бутылках. Я считаю, что у нее специфический привкус, почти вкус пластмассы. Совершенно неестественный.

– Как же вы правы! Мы тоже ее не покупаем. Я планирую очень скоро установить у себя смягчитель воды. Если можно сделать немного хорошего для планеты, отказавшись от пластмассы…

– У меня есть смягчитель! Вода, которую вы пьете и которая вам, кажется, понравилась, прошла через него. Разница действительно ощущается.

Я немного солгал. Торговые агенты регулярно предлагали мне этот прибор, но я их не слушал. Я позволял им высказываться, поскольку многие из них занимались этим ремеслом из-за нужды, и я не хотел быть неприятным. Когда речь заканчивалась, я улыбался и произносил фразу, которая обращала всех их в бегство: «Я здесь съемщик».

Во Франции это постыдная фраза, которая мгновенно делает человека гораздо менее интересным. Я не был близок к обладанию смягчителем воды. В любом случае Чэпмен не видел жидкую западню, в которой с радостью уютно расположился.

Жестокость свойственна людям. Трудно представить себе, чтобы лев, пожирая свою добычу, специально кусал ее за ту часть тела, где укус будет всего больней. А мне было приятно видеть, как Чэпмен пил воду из своего стакана так, словно это было вино лучшего сорта. Он, как сомелье, нюхал жидкость и держал ее во рту. И не забывал отодвигать от себя стакан, вытягивая руку, чтобы лучше оценить качество содержимого.

СОСТАВ ЖИДКОСТИ (хранится в секрете):

вода;

различные загрязняющие примеси (в том числе останки разложившейся мухи);

бактерии.

Ян отказался от Валентины. Он сообщил об этом своей матери, когда та отчаянно пыталась обсушиться у обогревателя в ванной. Если бы она могла превратиться в полотенце и залезть в щель между трубками конвектора, сделала бы это без колебаний: так дрожала от холода и сырости.

Ян подал ей листок бумаги плохого качества – такой, на которой остаются пятна от пальцев. Старый рекламный проспект из тех, которые предназначены для оживления беседы; текст напечатан только на одной стороне листа. Ян подумал, что в данном случае выразить свои чувства на бумаге будет сердечней, чем на экране цифрового устройства. Но его мать, считая, что ее преданность не оценили, разгневалась. Она почти не читала слова сына: ей и так было понятно, что они не содержали никакой важной информации. Зачем писать, что отказываешься от той, кто тебя отвергает? Достаточно было бы молчания. На проспекте, который Ян ей протягивал, она заметила надпись:

Анна говорила себе, что ее сын немного преувеличил, когда послал ее сражаться с грозой, чтобы отослать по почте свое письмо, раз в письме не было ничего срочного. У нее самой когда-то были любовные трудности, но она ни за что не осмелилась бы навязать своим родителям такое приключение. Молодежь устраивает старикам трудные времена.

С Тьерри, отцом Яна, она встретилась на собрании католической молодежи. Он был таким красивым: одежда в обтяжку, пояс поднят как можно выше. Они понравились друг другу. Сначала любви не было, потом очарование этого будущего рекламщика покорило Анну. Были недели пылких писем (он писал в таком красивом стиле), но уважение и христианские приличия соблюдались всегда. Красные цветы и переплетение ладоней. Анна и Тьерри. Вскоре они разослали приглашения на свадьбу. Семья и близкие сходили из-за этой церемонии с ума: хоть бы погода была хорошая!

Рождение ребенка увенчало этот чудесный и полный почтения брачный союз. Сын был умным мальчиком с богатой речью и проницательным взглядом. Его назвали Ян в честь дяди по матери, который был миссионером и уехал в Камерун учить детей в какой-то деревне.

Анна боялась этого взгляда, хотя не говорила об этом. Взгляд Яна пронзал людей и обнаруживал их слабости, отчего люди оказывались в трудном положении. Ребенок – необыкновенное создание, обещание бесконечной любви, – так каждое воскресенье говорил священник верующим.

Это создание среди ночи входило в спальню супругов и смотрело на них. Анна чувствовала его присутствие. Сын становился в изножье кровати и стоял там неподвижно. Педиатра это не беспокоило. Ребенку всего лишь нужна безопасность. Но Анна чувствовала, что причина лежит глубже, что ее сын несет в себе зародыши более серьезной болезни.

Почему он словно нажимает на тормоз, не давая себе чувствовать счастье? Можно подумать, что ему противно быть счастливым. Почему он начал создавать окружающим затруднения, как только смог это делать? Почему он никогда не проявляет любви ни к кому? Педиатр, вернее, педиатры (первый в конце концов оказался «некомпетентным») считали поступки Яна необходимым этапом его формирования. Но мать семейства чувствовала, что дело в чем-то более глубинном. Она, создавшая это существо, ощущала, что с сыном будет нелегко.

Тьерри ничего не видел или, по мнению жены, притворялся, что не видит. Он повсюду возил Яна с собой, даже брал его в служебные поездки. Однако сын от этого не стал больше любить отца. Ян открыл для себя Швейцарию, Бельгию и Италию, сидя рядом с отцом в первоклассном служебном автомобиле: машину работодатель предоставлял в распоряжение Тьерри на время поездки. Они вели себя как два сослуживца, которые не ладят между собой: долгие путешествия проходили в тишине, потому что Ян не отвечал отцу, когда тот начинал разговор. Вопросы отца и его размышления о красоте пейзажей не интересовали сына. Но Тьерри хотел, чтобы Ян был рядом с ним: мальчик был хорош собой.

Анне совершенно не нравились эти путешествия, которых со временем становилось все больше. Она оставалась одна, потому что не желала уезжать из дома и отказываться от своей повседневной жизни. Впрочем, Тьерри никогда не предлагал ей поехать с ними: он заранее знал, что она ответит на это предложение.

Все это продолжалось несколько лет, пока не случилась авария.

Это был обычнейший несчастный случай – авария из-за боязни опоздать. Тьерри ждали: он должен был представить важному клиенту рекламный проект – рекламу первого плоского экрана. Машина была раздавлена, лицо Яна тоже. Тьерри отделался несколькими царапинами на ноге; пожарные считали это чудом.

После аварии жизнь стала беззвучной. Как в кинозале, когда идет фильм, – темнота, тишина и напряжение. Фильм в стиле саспенс – тревожное ожидание и никаких сомнений в том, чем оно закончится.

Ян больше никогда не сможет говорить. Тьерри больше не говорил, Анна тоже. Они общались между собой как можно меньше, в основном о визитах к врачам: одни встречи отменялись, другие переносились на новое время. И о ближайших операциях. Семейная жизнь больше не существовала. Дом заполнила пустота, центром которой был Ян.

Тьерри сердился на себя, Анна сердилась на него. Они оставались рядом ради своего сына. Ян никогда не упоминал об аварии. И о ее последствиях тоже. Придя в себя в больнице, он попытался заговорить с матерью, сидевшей в кресле, которое больница великодушно предоставила ей. В этом кресле она жила уже две недели. Спала в нем. Ела в нем. Анна никогда не думала, что сможет просидеть столько часов в таком неудобном кресле, – она, которая покупала себе мебель только в самых дорогих магазинах. Теперь она постепенно осознавала, что какой-то человек, не думая об удобстве и эстетике, сконструировал кресло, в котором главное – способность уместить на сиденье человеческий зад.

Ян пытался говорить, но безуспешно. Он попытался кричать, как будто задыхался. Это было все, что он смог сделать. Ян понял, что произошло. Он больше никогда не сможет говорить со своей матерью.

Через пятнадцать минут пришел врач, который предложил Яну грифельную доску и ручку для несмываемых текстов. Доктор не смог найти ничего другого: больнице не хватало денег. На самом дне отчаяния иногда можно найти чуть-чуть облегчения.

Первая фраза, которую Ян написал неловкой дрожащей рукой, была: «Где папа?»

Анна смотрела на эти слова как на драгоценную реликвию. Они согревали ее сердце: Ян любил своего отца.

«Где папа?» Она ничего не знала об этом. Он оказывался рядом, а через мгновение исчезал. Он не осмеливался смотреть на своего сына.

– Не волнуйся, дорогой, папа здоров. Он не пострадал в аварии. Врачи скоро тебя вылечат, не беспокойся.

И Анна заплакала, потому что знала, как велика ее ложь. Ложь была огромной, как соленое озеро. Каждую секунду Анна выпивала литры жидкости, которую трудно усвоить. Ян тоже понял, что произошло. Понял без медицинских объяснений. Инстинкт, общий для всех людей, помог ему осознать размер его несчастья. Он не выздоровеет. У него больше нет рта. Губы исчезли, их отсутствие скрывают толстые повязки. А внутри ротовой полости нет языка – всего или части, он не мог сказать в точности. И зеркал в комнате не было. Они тоже исчезли. Остались только гвозди в стене. Ему хотелось встать перед одним из гвоздей, сорвать с лица все, чем оно было закрыто, и сделать то, что запрещают детям, – высунуть язык, и высунуть сильней, чем делают обычно, чтобы измерить его одним взглядом.

Тьерри приходил к постели сына в конце дня, когда Анна уходила, потому что ее просили уйти. Нужно жить дальше, говорили врачи. Начинало темнеть. Свет беспокоил ее сына, поэтому лампы не включали. Монотонно гудевшие аппараты так слабо освещали палату, что это мешало передвигаться по ней.

Тьерри стоял, прислонившись к обогревателю. Он никогда не садился, словно собирался очень скоро уйти. Ян ничего ему не писал. Тьерри говорил несколько банальных фраз и уходил.

Однажды утром, когда Анна готовилась провести целый день в полумраке и тишине, Ян протянул ей листок:

«Папа и ты говорили?»

– О тебе?

Ян покачал головой: нет.

– О чем ты хочешь, чтобы мы говорили, Ян? Для нас важен только ты.

«Есть кое-что другое».

– Напиши.

Ян начал составлять длинный текст для своей матери. Он писал без колебаний и задержек, слова текли естественно. Больше их не удерживало никакое препятствие.

У Тьерри была любовница или, вернее, вторая жена. Все поездки совершались не вдвоем, как думала Анна, а втроем: Тьерри, Ян, Клер.

На листке бумаги и в жизни Анны появилась Клер. Имя. Образы. Гнев. Ян служил прикрытием, был сообщником Тьерри. Все эти годы он ничего не говорил матери, чтобы не создавать неприятностей. Молчал, чтобы избежать скандалов. В том, что он сделал сейчас, было немного жестокости: теперь, когда он страдает, почему бы не пострадать другим, в частности, его матери? Как она все это время не понимала, что происходило во время этих повторявшихся путешествий? Разве она идиотка?

Анна два раза прочитала слова Яна. Какая несчастная у нее жизнь! Она больше не хотела Тьерри.

Анна представляла себе, что Тьерри вел машину, а Ян сидел на пассажирском месте. Теперь ей нужно было изменить свою картину событий. С этого времени она видела Яна одного на заднем сиденье, а впереди – смотревшую на Тьерри Клер.

– Мой дорогой! Прости.

«Папа все время был с этой женщиной. Люди думали, что она моя мать. Папа никогда им не противоречил. Я глотал слюну».

– Мы поговорим об этом – я и твой отец.

Разговор так и не состоялся: он был неинтересен матери Яна. Она не знала, что сказать Тьерри, а Яну не была нужна эта беседа. Родители договорились не говорить сыну, что они расстались. Началось время недомолвок. Отец и мать думали обмануть сына, но он не был дураком. Отец приходил к нему все реже. Мать постепенно стала употреблять в разговоре «я» вместо «мы» – грамматический признак того, что пара распалась…

Анна ухватилась за сушилку для полотенец, но это не помешало женщине неотвратимо двигаться вниз. Она медленно соскальзывала на пол. Она была тяжелой – такой тяжелой, что не могла держаться на ногах.

Ян в первый раз почувствовал жалость к своей матери. Какая она маленькая и худенькая, эта женщина! Он написал:

«Ты вся мокрая, мама, и дрожишь. Пойдем со мной в мою комнату».

– Спасибо за любезность. Помоги мне встать, пожалуйста.

Анна чувствовала, что слаба. Гнев, влага и слишком тяжелый груз накопившихся за эти годы чувств тянули ее к земле. Яну пришлось приложить силу, чтобы поставить мать на ноги. На мгновение он пожалел о том, что заставил ее вытерпеть так много. Анна оперлась на его плечо, и они вместе прошли по длинному коридору к комнате Яна. Два человека неумело шагали по дому. Они прошли мимо подставки для зонтов, которая больше не была пустой. Ян старался не смотреть на нее.

Я ждал новостей о Мелани, но, поскольку их не было, решил пойти к ее родителям. С письмом в кармане, которое будет предлогом, если мне придется объяснять им причину моего появления. У меня всегда были хорошие отношения с ними. Они относились к своей дочери с безграничным восхищением – восхищением размера XXL, как футболки, у которых длина до колен. Это было разнообразием после размера XS, который предоставляла мне мать.

Я снова прошел той дорогой, по которой мы шли вдвоем. Ничего не изменилось, как в стихах Верлена:

Сад родителей Мелани был само совершенство. Его можно было бы показать в журнале, который специализируется на уходе за придомовой территорией. Даже в декабре этот сад выглядел живым, в противоположность соседним лужайкам, которые заросли сорняками, и чувствовалось, что они заброшены до весны. Проходя через него, я ступал по японской шаговой дорожке, которую выложил из камней мой бывший тесть. Я помнил тот знойный день, когда он копал, чтобы довести до конца свое дело. Он редко останавливался и в этих случаях с трудом выпрямлялся, чтобы выпить бутылку воды, которую ему приносила восхищенная жена. С этого дня был формально установлен запрет ходить по газону. Хотя сад при моем появлении был пуст, в моих ушах до сих пор звучал голос отца Мелани: «Осторожно – газон!»

Я постучал в дверь тихо: не хотел быть таким, как моя квартирная хозяйка, которая, когда собиралась сообщить мне что-то, стучала так, как спецназовцы стучат рано утром в дверь наркоторговца. Никто не ответил. Тогда я решил обойти вокруг дома и посмотреть, нет ли кого-нибудь сзади. Тишина и полный покой. Кот рвал на части мышь, тонкую, как блинчик на ярмарке. Увидев меня, он не прекратил это занятие. Я не люблю кошек, и он, должно быть, почувствовал это и потому отнесся ко мне с таким безразличием. Тогда я направился к застекленной двери гостиной и прижался лицом к стеклу, заглядывая внутрь дома. Это был стыдный поступок, более стыдный и бестактный, чем слишком сильный стук в дверь.

Я оказался не лучше мадам Фарбер. Это аморально – без разрешения смотреть на внутренность чужого жилища. И глупо тоже. Я мог бы случайно увидеть родителей Мелани голыми или во время ссоры. Или Мелани с ее новым другом. Из этих предположений меня интересовало только последнее: я увидел бы Мелани одетой по-домашнему. На диване лежал свитер, который я ей подарил. Значит, какая-то частица меня еще существует здесь.

Чья-то ладонь коснулась моего плеча и прервала мои размышления.

– Они уехали. Вы хотите им что-нибудь передать?

Я повернулся и узнал соседа, чей сад не заслуживал места на страницах садоводческого журнала.

– Здравствуйте! Я пришел увидеться с Мелани, но раз вы говорите, что ее здесь нет… Я должен был отдать ей письмо, положу его в почтовый ящик.

– Вы еще не знаете?

– Мелани больше здесь не живет?

– С ней случилось несчастье.

– Что вы сказали?

– Вчера вечером на нее напали, когда она возвращалась с манифестации.

Я не нашел, что сказать. А я-то ждал от Мелани сообщения! А я пытался увидеть ее, пользуясь этим чертовым письмом как предлогом!

– Я не знал…

– Значит, вы больше не вместе… А мы с женой задавали себе вопрос: почему вас давно здесь не видно? Жаль, мы считали вас очень приятным человеком.

Я и теперь оставался приятным человеком. Но не имел никакого желания упоминать о нашем расставании. Как этот сосед смог соединить в одном разговоре драматический случай с Мелани, мою предполагаемую приятность и конец наших отношений? В умах некоторых людей все свалено вместе без различия, без сортировки по ценности – как в переполненной магазинной тележке.

– Как она себя чувствует?

– Ее мать сказала мне, что травмы серьезные. Больше я ничего не знаю. Похоже, что она и правда сильно пострадала, я не осмелился спрашивать подробности. Я присматриваю за домом, когда они ходят к Мелани. Ваша подруга лежит в больнице Анри-Мондор, в Кретее. Это отличная больница. Моя жена лечит там свои вены, и врачи очень компетентные. Они пообещали ей, что через год ноги будут как у тридцатилетней. И я в это твердо верю. Доверьтесь им.

О больнице Анри-Мондор у меня было две информации: ее огромное массивное здание видно от метро, и в ней умер Шарль Трене. Когда я узнал, что этот певец оказался там и, конечно, не выйдет оттуда живым, я думал, не пойти ли мне в эту больницу. Я всегда обожал Трене и его по-детски написанные стихи. Моя мать его ненавидела. Считала приторным, наивным, устаревшим певцом, которого слишком высоко ценят во Франции. Когда я сказал ей, что планирую посетить его, она посмеялась надо мной: «Идти увидеться с таким плохим артистом, и к тому же когда он умирает! Дорогой, ты же знаешь, что он ничего тебе не споет». И стала напевать «Нежную Францию»[30]. Мама, как обычно, была безжалостна. К счастью, дети не всегда слушают своих родителей. И в один февральский день, ближе к вечеру, я пришел в эту больницу. Я ходил по коридорам так, чтобы не привлекать внимания.

Я бродил среди больных, которые были перевязаны, присоединены к капельницам или выкуривали сигарету в кафетерии. Все они были в пижамах – теневая сторона человечества. Я говорил себе, что Трене, должно быть, забавно выглядит в пижаме. И что после такой карьеры, как у него, еще больше, чем другие, стесняется показываться людям в таком виде. Автор песни «Что остается от нашей любви» – в пижаме, в кафетерии больницы Анри-Мондор в Кретее! Нет, он не ходил по коридорам: для этого был слишком слаб.

В конце концов я, не останавливаясь, прошел мимо палаты, вход в которую защищал великан, одетый в костюм, а не в пижаму. Я стоял в нескольких метрах от Шарля! Это несомненно.

Я дошел до конца коридора, и тут меня остановила стена. Вызванное этим недоумение стало заметно, когда я должен был повернуться. Передо мной не было двери, и я решил, что случайно попал в боковую палату. Возвращаясь прежней дорогой, я встретился взглядом с охранником. Он пристально и недоверчиво посмотрел на меня: я никого не оставляю равнодушным. И сказал:

– Молодой человек, не нужно таскаться туда-сюда по этому углу.

Я обиделся и сухо ответил, что не имею привычки таскаться по углам и что мои родители дали мне хорошее воспитание. Это была ложь: меня совершенно не воспитывали. А моя мать дома с садистским удовольствием коверкала «Нежную Францию».

Я вернулся в кафетерий, чтобы выпить стакан кофе. Февраль в Кретее – это звучало как «Пасха в Нью-Йорке», так называется стихотворение Блеза Сандрара. Я любил заголовки – «Февраль в Кретее»! – но не имел никакого желания стать поэтом. В тот момент для меня было важно только одно: кофе, который согреет мой желудок. Библиотерапевты такие же люди, как все остальные.

В очереди к прилавку я смотрел на обложки журналов. Одна из них привлекла мое внимание.

«Трене: скоро конец». Этот заголовок был дополнен украденной фотографией похудевшего от болезни певца. Ему помогает ходить недавний друг, который намного моложе Трене и потребует свою долю пирога, как только на гроб будет брошена первая лопата земли. В конце концов, Трене хорошо делает, что не приходит в этот кафетерий. К тому же кофе здесь такой горячий, что стакан почти плавится. Его невозможно держать в руке. Выпить этот кофе – приготовиться к лечению в ожоговом отделении или, что хуже, в гастроэнтерологии, потому что расплавленная пластмасса, должно быть, разрушает желудок того, кто пьет из стакана. Я долго оставался там и смотрел на других таким же взглядом, как тот охранник, но не с такой убедительной силой, как он. «Не пейте, это опасно!»

Если хорошо подумать, это отсутствие вкуса – поставить врага поэзии наблюдателем перед комнатой Трене. Нужно было бы поставить кого-то странного – оригиналку с тигром на поводке, беса или оперного певца.

Если бы я смог проникнуть в комнату певца, я бы подвел Шарля (мгновенно возникшая дружба позволила бы мне называть его так) к окну. И мы поднялись бы на крышу вдвоем, следя за тем, чтобы не упасть. Это было бы не очень рискованным предприятием: в мечтах люди никогда не умирают на очень долгий срок. Он был бы в больничных тапочках, я в потрепанных кедах. Мы держали бы друг друга за руки, чтобы чувствовать себя спокойней. Как два ребенка в лесу. С огромной крыши мы смотрели бы на Париж. Он был бы виден вдали: огромные магазины, склады, рельсы, брошенные государством жилые дома – весь мир раскинулся бы у наших ног. Я не ушел бы из книги, потому что Шарль сам был книгой, полной рассказов.

Возле высокой трубы, которая дымилась, сжигая разный мусор, мы до самого утра напевали бы какую-нибудь из его сюрреалистических песен. Забавную и волшебную песню, в которой животные разговаривают и дети глядят в окно. Песню, полную идей – нелепых идей. А когда проснулось бы солнце, я проводил Шарля обратно в его палату, чтобы не вызвать подозрений. Охранник спал бы перед дверью и ничего бы не услышал. Мы скоро начали бы обратный путь. Спуск по веревке из эластичных простыней с его кровати прошел бы без проблем: в мечтах все нам послушно. Ни головокружений, ни скольжения, зато невероятные всплески смеха – немного преувеличенного для тех, кто не мечтает, естественного для нас. Потом я бы укрыл поэта одеялом, подоткнув края: поэтов укрывают одеялами так же, как мальчиков. Медсестра открыла бы дверь и убедилась, что он еще спит.

На следующий день Трене умер, и я утонул в нахлынувшей волне сожаления.

43. У меня особые отношения с этим числом. Оно часто возникает в моей жизни. Что-то вроде большого магнита, прилипшего к оперированному лбу в том месте, где череп починили металлической пластиной.

43. Два раза это число входит в мой номер телефона (можно поверить, что мой телефонный оператор сговорился с потусторонними силами или думал, что я слишком глуп, чтобы иметь номер как у всех, в котором все цифры разные).

Я родился в 18 часов 43 минуты – вечером и в грозу, как Шатобриан.

«Рокот волн, поднятых шквалом ветра, возвещавшим осеннее равноденствие, заглушал мои крики…»[31]

Больше у нас нет ничего общего. Я не так красноречив, но, несомненно, скромнее. И я считаю, что Мирабо был не так уродлив, как дает понять Шатобриан. Но кто сейчас читает Шатобриана? Кто знает про Мирабо и его по меньшей мере странное лицо? Преподаватели, ученые-исследователи – и еще библиотерапевты, которых тревожит какая-то цифра. Человек сорок…

Каждый раз, когда я заказываю билет на поезд, мне достается место номер 43. Рассказывая об этом вечером в компании, чтобы усилить впечатление, преувеличиваю, но лишь немного. Проклятие цифры 43 обеспечивает мне нескольких любопытных слушателей. Ложь привлекает толпы.

Учась в колледже, я переписывался с девушкой-австрийкой. Чтобы позвонить ей по телефону, я должен был набирать 43 – код Австрии. Девушка была неприятная, и наши беседы на расстоянии стоили моим родителям целое состояние. С тех пор мы чувствуем вечное и несокрушимое отвращение к Австрии и ее жителям. Это чувство иррациональное, похожее на звериный инстинкт, и теперь для него нет никакой настоящей причины, но это стойкое чувство.

Курс библиотерапии я закончил с двенадцатым результатом из… 43. Но я никогда не сомневался, что получил это, в сущности, весьма низкое место только из-за влияния вездесущего числа 43. А ни в коем случае не из-за того, что был слабее своих товарищей. По моему собственному мнению, а также по мнению других студентов, с которыми я разговаривал два или три раза, я, несомненно, заслуживал место в числе пяти лучших. Четвертое (4) или третье (3). 43.

Я мог бы привести и другие примеры, но размышления о магии числа 43 мгновенно прекратились, когда я вышел из автобуса у больницы Анри-Мондор. Номер маршрута был 217 – не было ни 4, ни 3.

Когда через пять минут в приемном покое больницы мне сказали, что Мелани лежит в палате 43, это меня ничуть не удивило.

В подвале Чэпмена везде была вода. Его жена, увидев, как велик ущерб, в панике стала изо всех сил звать мужа:

– Роберррррр!!!

Поскольку ее муж привык слышать, как она окликает его по пустякам, он и пальцем не шевельнул: подумал, что крики затихнут сами собой. И продолжил читать «Обломова».

«Ольга осталась на своем месте и замечталась о близком счастье, но она решилась не говорить Обломову об этой новости, о своих будущих планах.

Она хотела доследить до конца, как в его ленивой душе любовь совершит переворот, как окончательно спадет с него гнет, как он не устоит перед близким счастьем, получит благоприятный ответ из деревни и, сияющий, прибежит, прилетит и положит его к ее ногам, как…»

– Роберрррррррррррр!

«Господи! – подумал Чэпмен, услышав, что жена снова зовет его. – Она никогда не даст мне покоя!» Что это за гнусная привычка – звать его на помощь из-за мелочей – пропажи носка, исчезновения губки или невозможности найти ключи от автомобиля! Что может сделать он, если лежит на диване, купленном за огромные деньги?

– Роберрррррррррррррррррррр!

Он наконец встал – с улыбкой на губах: это место в романе ему так понравилось! – и с книгой в руке пошел к жене решать ее огромную проблему.

– Ты где, дорогая?

– В подвале. Иди скорее, здесь катастрофа.

Чэпмен принял серьезный вид, чтобы не контрастировать с интонацией своей жены. Нужно соответствовать тяжести ситуации, которую он сейчас увидит. Реальность проникла в него через ноги: он почувствовал, как вода заливает сначала пальцы на его ступнях, потом пятки и, наконец, поднимается до лодыжек. Вода заливала подвал. Чэпмен не знал, с чего начать. Его жена, кажется, была перепугана, как горничная с «Титаника», которая обнаружила океанскую воду в коридорах корабля.

– Успокойся, дорогая, успокойся.

– Как я, по-твоему, могу успокоиться?! Смотри: стиралка протекает, везде вода!

Революционная стиральная машина, потребляющая так мало воды! Вода лилась изо всех ее частей. Чэпмен вспомнил рекламные листки, приклеенные к стенам метро. РЕВОЛЮЦИЯ! Вращение! От него невозможно спастись, тем более когда ноги у тебя в воде.

– Отойди в сторону, я сейчас это починю.

Чэпмен ничего не понимал ни в стиральных машинах, ни в водопроводных работах. Но он хотел быть хозяином положения. Если он решит эту проблему, то станет в глазах своей жены мужчиной с умелыми руками. Прекрасная награда! Их друзья будут им гордиться. И гораздо больше, чем оттого, что он с наслаждением читает «Обломова».

«Вы представляете: Роберт пришел и за две минуты нашел решение. Иначе дом бы пропал». Его жена, которая обладает острым (но бессознательным) чувством гиперболы, превратила бы его в сказочного персонажа.

Чэпмен проанализировал ситуацию, насколько мог это сделать при своем невежестве. С книгой в руках он бросился на струю прибывающей воды, пытаясь ее остановить. Мокрый, он с огромным трудом повернул к себе кран. Тяжело, но это решение! Нужно остановить потоп прежде, чем вычерпывать воду. Он попытался закрутить кран правой рукой. Невозможно: не получилось ухватиться. Но как раз в момент, когда, кажется, что все пропало, идеи возникают из ниоткуда. Мгновение назад их не было в уме, и вот за долю секунды они заполнили его. Книга! Решение – в книге! Не в ее тексте: Обломов в романе не решает никакие проблемы с водопроводной системой. А в том, чтобы использовать книгу как предмет. Чэпмен вырвал из нее три или четыре страницы и вытер ими кран. Потом бросил мокрые листки в лужу, которая образовалась в его подвале, и оторвал еще три – использовать, чтобы рука не скользила. Наконец ему удалось отключить воду. Он сразу же поискал взглядом глаза своей жены. Она смотрела на него с упреком:

– Я спрашиваю себя, зачем ты потратил целое состояние на прибор, который не работает. Подошла бы просто вещь, получившая первый приз.

– Но, дорогая, дело не в машине, это механизм подачи…

– Не называй меня «дорогая». Когда ты устраиваешь такое, я тебе не дорогая.

– Я сейчас вытру эту воду, и проблема будет решена.

– Хорошо!

И она поспешно ушла. Она явно была опечалена изменой своей стиралки. Человеку достаются те горести, которые он заслуживает. Пытаясь забыть об этом разочаровании, она решила подмести террасу.

Чэпмен не сердился на жену: она так много для него делала. Она всегда безумно любила его. И эта маленькая вспышка злости ничего не испортит. Он положил «Обломова» в безопасное место – на полку, которую с большим трудом прикрепил высоко над полом к стене из гипсокартона. Полка много раз падала, но сейчас явно держалась прочно: книга не заставила ее наклониться сильней, чем в обычное время. Она была горизонтальной Пизанской башней в его подвале: Чэпмен не владел искусством размещения предметов вдоль прямой линии. Зато в горячие минуты вроде той, которую сейчас переживал, он оставался хладнокровным.

Кстати, несмотря на спешку и свое желание остановить воду, он сохранил достаточно ясный ум – вырвал страницы из начала «Обломова». Не хотел пожертвовать страницами, которые еще не прочитал.

Он стал искать таз и посудину среднего размера, которые хозяева держат во всех подвалах Франции, чтобы вычерпывать скопившуюся там стоячую воду. Разыскав их (его очень аккуратная жена хранила эти емкости вместе), Чэпмен принялся за работу. Миска, наполнявшая водой таз, работала идеально, и Чэпмен скоро перелил бы воду в него. Но это бы не принесло пользы. Он не станет увеличивать количество тазов. Нужно удалить воду. И Чэпмен осторожно зашагал к маленькому окошку, выходившему на террасу. Чтобы открыть окно, надо сильно потянуть рукоятку, и створка опустится. Чэпмен применил силу и добился своей цели. Он подумал: «Мне надо будет смазать шарниры, чтобы смягчить эту проблему». Наклоняясь, чтобы взять с пола таз, он увидел мышь, которая старательно плыла куда-то по его подвалу. Та мышь, которую он искал уже много недель. Та, которая обходила стороной все ловушки, от самой классической (мышеловка с сыром) до самой современной (ультразвуковой). Теперь она насмехалась над ним – плыла старательно, словно пожилая дама, любительница плавания, в воскресенье утром в муниципальном бассейне. Ей не хватало только купальной шапочки. Чэпмен был доволен: мышь заперта в комнате, как в ловушке, и не выйдет отсюда живой. Это была гордыня человека, знающего, что его враг сейчас погибнет.

Он принялся выливать воду – сначала понемногу и осторожно, потом обнаружил, что это занимает слишком много времени, и встал на табурет, чтобы оказаться выше, на более удобном месте, и просто перевернул таз. Вода обрушилась вниз.

– Роберррррррр, ты с ума сошел! Я вся мокрая!

Чэпмен мог забыть о своем желании стать ближе к жене, причем на неопределенный срок. Он совершил оплошность. Немалое количество воды, вылитое супруге на спину в декабре, даже если декабрь теплый, не слишком укрепляет отношения между супругами.

Чэпмен хотел сказать «Это не я», как делают дети, но, кроме них двоих, в доме никого не было, и потому такой ответ только усугубил бы его вину.

– Прости, – сказал он слабым дрожащим голосом, которым не говорил с тех пор, как читал стихотворение на уроке в шестом классе.

В его сознании возникли строки этого стихотворения – не только первые, но и те, которые он не сумел вспомнить в день той проверки. Он вспоминал их через сорок лет. Чэпмен прочитал все без запинки. Господи! Если бы его тогдашний учитель не был похоронен на соседнем кладбище, было бы неплохо пойти и крикнуть ему в уши: «Я не лгал, когда сказал вам, что выучил стихотворение!» Никто не поверил в это – ни жестокий учитель, ни товарищи. Его подвел страх, а не недостаток труда. Человеку достаются те несправедливости, которые он заслуживает.

У Чэпмена выступили слезы на глазах. Он был горд, что прочитал это стихотворение. Он поднял взгляд к небу, потом опустил глаза, чтобы убедиться, что в комнате только он и мышь-пловчиха. Но мыши не любят стихи; это подтверждается тем, что он никогда еще не покупал ловушку для грызунов, в которой приманкой был бы, например, сборник сочинений Сен-Жона Перса. Например, его «Анабазис» – такое заумное произведение, губитель студентов, пытавшихся найти в нем смысл, а не мышей.

Чэпмен решил прыгнуть на рвавшуюся вперед нахалку и раздавить ее ногой. Он оперся на левую ногу, чтобы наступить на мышь сильной правой ногой. К несчастью, мокрые туфли помешали ему довести дело до конца. Он упал навзничь и разбил себе об пол затылочную часть черепа. Это тяжеловесное падение было несчастным случаем для газет, которые вскоре упомянули о смерти Чэпмена в разделе некрологов, и глупым случаем для мыши, его свидетельницы.

Мышь подождала несколько мгновений, потом убедилась, что человек не шевелится, спокойно спрыгнула ему на плечо и взобралась на туловище. Спасена! Она поднялась еще выше, пробежав по лицу, и осмотрела ноздри. Из них текла струйка крови. В доме раздавались упреки и ругательства жены Чэпмена. Самыми слабыми из них были «дурак» и «идиот». Но ее муж их не слышал. Когда раздался шум приближающихся шагов, мышь испугалась. Пользуясь тем, что находится на высоком месте, она забралась на железную этажерку, где лежало продовольствие семьи Чэпмен. Если мыши немного повезет, там найдется доступный для нее поднос с начатым пакетом риса или макарон.

Разъяренная мадам Чэпмен вошла в подвал, желая покончить с этим безобразием.

Голова ее мужа лежала в луже крови. «Обломов» был сухим, мышь тоже.

Мелани проснулась 15 декабря, и я был рядом с ней, когда это произошло. Первое, что я ей сказал, когда наши взгляды наконец смогли встретиться: «У меня есть для тебя письмо». Она слабо улыбнулась, и этот намек на улыбку разорвал мне душу. Я, Алекс, мальчик с каменными глазами, с глазами Венеры, плакал так, как не плакал никогда. Каменщик, стоя на высокой лестнице, огромным молотом разбивал лицо статуи.

Моя мать, если бы оказалась рядом, удивилась бы, что ее сын разревелся. Это было что-то неслыханное, эксклюзивный репортаж в прямом эфире из Кретея. Но мама этого не увидит. Она хранит в глубине своей души, на самом дне, свою суровость – образ ребенка, который не чувствует чужих страданий.

Я не солгал Мелани, когда сказал ей о письме для нее: оно все эти недели было со мной – моя закладка. Я положил его на миниатюрный ночной столик, который спал рядом с Мелани.

Каждый раз, приходя к ней, я задавал один и тот же вопрос: «Ты хочешь, чтобы я прочитал его?» И каждый раз Мелани, улыбаясь, качала головой: «Нет». Она практически не говорила, потому что проводила без сна еще мало времени.

Из ее распухших губ вырывались слова: «ДА, НЕТ, СПАСИБО, ЛАДНО». Как во время манифестации. Я бережно ловил каждое из этих слов. Ее голос напоминал мне и ей, что она жива. Жива и со мной. А поскольку Мелани не могла двигаться, не было риска, что она уйдет. Она не уйдет от меня.

В конце каждого дня, когда ее родители возвращались домой, я входил к ней. Палата Мелани была похожа на сцену, где играли низкопробный водевиль. Двери открывались и закрывались. Кто-то заменял одних второстепенных персонажей другими.

Мелани никогда не оставалась одна очень долго. Я, если говорить правду, не знал, полезно ли ей это. Мы привыкли проводить у постели больного много часов подряд, не спрашивая на это его согласия. Мы так уверены в своей правоте, когда стоим перед теми, кто лежит и молчит.

Я давал ей немного послушать музыку – разумеется, U2, ласковые песни и Шарля Трене. Остальное время я говорил – говорил много, и никто не приказывал мне остановиться. А еще я читал вслух. Читал «Долгую помолвку» Себастьяна Жапризо, потому что часто говорил о ней с Мелани и потому, что если есть книга, которой сюжет заранее обеспечивает проигрыш, то именно эта. Манеш и Матильда на берегу озера Осегор. Буквы, вырезанные на дереве, МЛМ. Девчонка-инвалид разыскивает солдата. И уверена, что найдет. Все возможно! Если Матильда сумела найти Манеша, то и я сумею поставить Мелани на ноги. И вернуть в мои объятия.

«Матильда не знает, слышал ли ее Манеш в шуме ее детства, в грохоте больших волн, в которые она ныряла в двенадцать лет, в пятнадцать лет, вися на нем. Ей было шестнадцать, когда они впервые занялись любовью в один апрельский день, и они поклялись друг другу, что поженятся, когда он вернется с войны…»

Я был мало похож на Матильду. Она не могла ходить, а я ходил нормально. Зато Матильда напоминала Манеша усталостью от жизни и тем, что ее организм был изношен.

– Ты хочешь, чтобы я прочитал его тебе?

– Нет, еще нет.

– Предпочитаешь послушать продолжение «Долгой помолвки»?

– Да, пожалуйста.

Когда наши разговоры становились слишком долгими, ее слова начинали звучать тише. И звуки, которые выходили тогда из ее рта, не имели ничего общего с голосом, который был у Мелани до нападения. У нее отняли ее нежные черты лица, ее изящную грудь, но самым ужасным, несомненно, был голос, потому что его исчезновение ощущалось каждую секунду.

Она думала, что я могу ответить на ее вопросы о том, что с ней будет. Но врачи и сами не поставили бы и гроша на будущее этой пациентки. Они говорили ей про статистику, когда она ждала уверенных утверждений. Голос вернется, когда уменьшатся гематомы, утверждали они. Лицо тоже снова примет «правильный» вид: такое слово употребил хирург. Но что он подразумевал, говоря «правильный»? Лицо Мелани не было правильным, оно было выразительным, на него было так же приятно смотреть, как на лицо Луизы Брукс[33]. Это лицо французской Луизы Брукс, например, Жаклин Делюбак[34]. Жаклин Делюбак, в глазах у которой нежность и твердость. Жаклин Делюбак, которую безуспешно пытался покорить Саша Гитри – Мэтр, как его называли. Его, неуклюжего увальня с огромным запасом остроумных фраз, укротила черноволосая девочка. Глаза актрисы великолепны. Голос Гитри невыносим. Глаза Мелани. Наука говорит: все вернется, надо только быть в подходящей группе людей.

Некоторых пациентов приятно видеть снова, потому что ты знаешь: в компании этого человека проведешь время приятно. Удовольствие вдобавок к профессиональным отношениям. Но, к несчастью, есть и другие пациенты – те, которые тебя смущают, те, о ком ты знаешь, что они загонят тебя в твои окопы. В траншею, под обстрел. Ян из второй категории. Идя к нему в тот день, я говорил себе, что мы, наконец, приближаемся к концу нашего литературного приключения. Было ли оно успешным? Конечно да, но лишь частично. Это не так уж плохо, потому что в Яне есть препятствие – какое-то упорное противодействие, с которым мне не удавалось справиться. Провести час рядом с ним казалось мне не более приятным, чем если бы меня погладили по коже наждачной бумагой. Впрочем, он сам не управлял ничем – ни своим телом, ни своим умом. В них проникало все. Нет никаких фильтров. Он как планета без озонового слоя, не защищенная от лучей и метеоритов. Он писал все, без цензуры, и часто попадал в цель. Подросток Холден по сравнению с ним казался мне менее ужасным – менее опасным. Вот пример относительности. Я подумал, что, если бы Холден пришел ко мне за помощью, я бы посоветовал ему прочитать историю Яна. Холден почувствовал бы, как велика его собственная свобода. Он бы возненавидел Яна. Но Холден жил в Нью-Йорке и искал уток Центрального парка.

Из-за того, что я живу в книгах, меня подстерегает опасность: я могу начать думать, что книжные персонажи живут на самом деле. Как Бальзак, который в старости разговаривал со своими созданиями.

– Здравствуй, Холден; как дела?

– Привет, Алекс. Дела не очень; в последнее время у меня немало неприятностей, и все такое.

– Я хотел бы предложить тебе познакомиться с одним подростком, его зовут Ян. У него была нелегкая жизнь.

– Честно говоря, если он – еще один такой же идиот, как другие, это мне не интересно. О господи! Что ты в них находишь, в этих чудаках? Ты их любишь?

– Это работа.

– Ну да, верно; только, честно говоря, эта твоя работа боится максимальной нагрузки. Я лучше не буду ни хрена делать весь день, чем встречаться с этими психами. Есть у тебя виски?

– Есть то, что хуже виски – снотворные, психотропные средства, арсенал, от которого можно покинуть землю на несколько дней.

– Ты мне нравишься, Алекс, когда так говоришь. В конце концов, ты такой же, как я, когда меня выгнали из школы и я бродил по улицам и встречался с разными типами, которые хотели послушать мои россказни.

– Ты прав, Холден, я – это ты. Я становлюсь тобой, когда слишком много прочитал и снял с полки коробку с лекарствами.

– Тогда дай мне из нее виски, бедняга: на улице жарко. Понимаешь, скоро Рождество, а и утки не улетят из Центрального парка. Я думаю, что двадцать четвертого числа приду туда, выпью стаканчик и выкурю сигарету рядом с ними. У нас есть много чего рассказать друг другу – у меня и уток.

Я не дружу с веб-камерой. Мелани открыла для нас общий аккаунт в приложении, которое позволяет общаться на расстоянии с помощью этого пластмассового глаза. Аккаунт был открыт на мое имя, потому что Мелани не хотела, чтобы ее нашли бывшие одноклассники. Иногда прилипчивые парни, устав от своей жены, ищут на лицейской фотографии одноклассницу, любовь к которой давно поблекла. Они хотят увидеться с ней тайно от всех и лгать о своей жизни, чтобы возобновить прошлое.

Мелани пользовалась веб-камерой «с совершенно иными целями» – для разговоров с одной своей бывшей сослуживицей, уехавшей жить в Бразилию. Эта девушка была так красива, что ее красота не могла быть естественной. По словам моей спутницы жизни, эта красавица переделана с головы до ног. Эта девушка, как только устанавливалось соединение, впускала к нам солнечный свет, который заливал всю нашу квартиру. Искусственные груди и ботокс подруги не имели значения: на расстоянии, как на только что покрашенной заново стене, детали не видны. Когда Мелани начинала с ней разговор, я пользовался этим: подходил, здоровался с подругой и смотрел на красавицу. Та говорила ни о чем. Если быть честным, со мной это тоже случалось, но я, контактируя с другим человеком, пытался принести ему хотя бы одну интересную для него новость. Я не врывался в чей-то дом для того, чтобы там любовались цветом моих ногтей.

Поэтому, когда мерзкий сигнал скайпа прозвенел в моей гостиной, я решил, что прекрасная Арманс (которая, учитывая количество своих побед, не рискует окончить свою жизнь в монастыре, как героиня Стендаля) только что вернулась с пляжа и желает побеседовать с Мелани. Я мог бы сообщить ей, что у ее подруги возникла небольшая проблема и что при нынешнем положении дел подруге наплевать на ее последнюю пару шлепанцев-вьетнамок, а также на исследование поведения наночастиц в стерильной среде. И ничто не мешает мне выключить звук, когда она откроет рот.

Но на экране появилось не лицо Арманс, а мужское лицо, такое же молодое и прекрасное. Удравшая звезда, великолепный беглец, пенсионер в двадцать семь лет, молодой Кирк Дуглас – Энтони Полстра. В моей гостиной. Мечта футбольных болельщиков. Мечта отправленных в погоню за ним журналистов, которые мчатся за ним по миру. Кошмар библиотерапевта, изнуренного физическим отсутствием своего пациента. Энтони Полстра на экране моего персонального компьютера… А я перед ним, одетый как для прогулки с собакой… хотя ее у меня нет. И подумать только, миф о парижанах еще живет за границей и в некоторых отдаленных уголках Франции. По крайней мере, это можно сказать про парижанок, но обязательно должен существовать и мужской эквивалент. Парижанин всегда выглядит классно, несмотря на загруженность делами и давление жизни, парижанин в идеально выглаженной рубашке, рукава которой подняты до локтей, а пуговицы на шее застегнуты. Я родился в Париже, однако был одет в шорты, которые в три или четыре раза шире моих бедер, и в футболку, краски на которой полиняли, как на произведении искусства, на которое миллионы посетителей Лувра выдохнули тонны углекислого газа.

– Я не ожидал, что увижу вас так скоро, Энтони.

– Мне нравится эффект внезапности и на поле, и в жизни. Но, может быть, я вас беспокою? Вы не собираетесь выйти?

– Нет, вовсе нет. Вы самый молодой пенсионер Франции. Вы займете место в следующем издании Книги Гиннесса.

– Можете не волноваться: меня быстро забудут, как старую стиральную машину.

Явно весь мир одержим стиральными машинами. Сначала Чэпмен, теперь Полстра.

– Я, по крайней мере, надеюсь, что не имею отношения к вашему решению все бросить. Когда представляю себе, сколько боли это причиняет вашим болельщикам, журналистам…

– Вы тут ни при чем, Алекс. Но Улисс при чем!

– А?

– Я немало понял, читая «Одиссею». Улисс теряет часть своей жизни, странствуя по миру. Я тоже. Улисс любит только свою семью. Я тоже. Мне надоело, что я никогда не могу быть вместе со своими. Я не заблудился, я могу пристать к берегу, когда хочу. Я решил больше не плавать по морям.

– Если такова ваша воля, я не могу вас осудить. Вы берете свою жизнь в собственные руки, это похвально.

– Спасибо.

Нашу беседу прервал голос, спросивший: «Мы идем на пляж, папа?» Кудрявый мальчик, голый до пояса и в очках для дайвинга, сильно и настойчиво тянул футболиста за руку. Если бы на поле противник так потянул за нее Полстру, тот бросился бы на землю и стал кричать, что на него совершили покушение, ему нанесли ужасную рану, и умолял бы судью удалить виновника. Но Полстра был «на пенсии», и, если бы лег на землю лицом к своему сыну и ко мне, это бы ничего ему не дало. Он лишь сказал ребенку: «Подожди», и тот направился к огромной рождественской ели, которая торжественно возвышалась на заднем плане. Веб-камера не могла показать ее полностью: елка со всех сторон вылезала за границы кадра. Гостиная футболиста была похожа на вход в «Галерею Лафайет» на бульваре Осман.

– Я вижу, что вы уже не во Франции.

– Мы отчалили от берега. И проведем праздники под солнцем. Мы в Бразилии.

– Значит, вы оказываете мне доверие! У меня есть хорошая приятельница в Бразилии.

– Я обожаю эту страну, ее ценности, ее краски…

Будь я немного склонен к язвительности, добавил бы: ее коэффициент смертности, ее трущобы, ее детей, которые нюхают клей, и т. д. Но я не хотел выводить Полстру из себя такими мрачными явлениями. Часто говорят, что те, кто ушел на пенсию, нелегко адаптируются к новой жизни. Если я испачкаю черной краской идиллическую картину футболиста, он рискует снова впасть в депрессию. А у меня нет в Бразилии знакомого библиотерапевта, я знаю там только Арманс с ее шлепанцами и грудью, заметной за километры.

– Это еще и страна футбола.

Наступила тишина. Полстра поморщился. Может быть, вспомнил себя – мяч у ног, и весь стадион приветствует его. Я не должен был бы произносить слово «футбол». «Трущобы», в сущности, было бы более подходящее в этой ситуации слово.

– Кстати, мой агент сделал перевод на ваш банковский счет.

Бывший спортсмен не хотел говорить о футболе, но слово «футбол» притянуло за собой другое слово – «перевод». Спорт и деньги скованы одной цепью, как два каторжника. Каторжники, которые тонут вместе.

– Не обязательно было торопиться.

– Я люблю, когда дела делаются быстро. А я не скоро вернусь во Францию.

– Идем, папа! – снова принялся за свое мальчик.

Полстра посадил его на колени.

– Алекс, спасибо за все. Я должен уходить. И последнее: я теперь очень хочу прочитать «Илиаду». Что вы думаете об этом?

– Очень хороший выбор.

Сказать о таком монументальном произведении, что оно «хороший выбор», примерно то же, что сказать о Микеланджело, что он делал хорошие скульптуры. «Твой Давид неплох, Мишель, но он не смотрит нам в глаза».

Мое суждение было в высшей степени пошлым, но тем хуже. Гомер не стал бы мне противоречить, Полстра тоже. Он, как Улисс, решил спрятаться, скрыть, кто он такой. Это старый фокус писателей, чтобы легче было вернуть на сцену персонажа. Полстра, несомненно, вернется, когда Бразилия ему надоест и когда о нем больше не будут говорить. У него явно много общего с Улиссом. Я надеялся только, что футболист будет менее жестоким, чем древний герой.

– Хочу сказать еще кое-что напоследок, Алекс.

– Я слушаю.

– Перед тем как сесть в самолет, я сводил сына посмотреть квартал, где вырос.

– Вы последовали моему совету?

– Да, и в точности. Я хорошо сделал, что вернулся туда. И знаете, что было?

– Нет, не знаю.

– Никто меня не ждал. Я сел на том самом месте, где мои друзья детства проводили свои дни.

– Они были там?

– Да. Я присел рядом с ними, и мне показалось, что ничего не изменилось. Они подвинулись, чтобы дать мне место, вот и все.

– Комиссар Жерро скоро примет вас, месье. Будьте добры подождать здесь.

Агент, встречавший посетителей, указал мне на неудобный стул в одном из закоулков комиссариата. Рядом со мной ждали другие люди. После больницы я интересовался другой стороной человеческого несчастья – бедой жертв.

Одна женщина успокаивала подругу, чей автомобиль ударила машина, водитель которой сбежал с места происшествия. Мужчина с перевязанной челюстью громко жаловался, что ее побил старый друг.

А я пришел узнать, продвигается ли следствие. Мелани с каждым днем чувствовала себя лучше, и ей стало легче говорить. Когда она произносила слова, уже не казалось, что ее рот набит камешками. И она поручила мне встретиться с комиссаром Жерро.

Мужчина с повязкой открыл беззубый рот. Нападение было тут ни при чем: этих зубов он лишился раньше. Он пытался поделиться своими заботами прямо, в более доверительном разговоре. Поэтому он хлопнул меня по плечу и заговорил:

– На тебя тоже напали? Видно, что да: у всех таких лицо одинаковое. Мой дружок крепко заехал мне в зубы. А мы двадцать лет как знакомы. И все из-за машины. Хорошо, мне помог другой приятель (у меня их много, дружков). Понимаешь, я не драчун, никогда ни с кем не дрался.

– Вы правы. Насилие ничего не улаживает. Я тоже никогда не дрался – и, можно сказать, горжусь этим. Сила в том, чтобы отказаться от боя.

– Ну да, но все-таки, понимаешь, я иной раз говорю себе, что должен был бы защищаться, потому что ударов мне досталось – ох сколько.

Если хорошо подумать, почти беззубый рот был доказательством его правоты. При некоторых обстоятельствах надо защищаться.

– А тебе кто вмазал?

– Вообще-то никто. Я…

В последнее время меня не ударял в лицо никакой предмет. Просто новый друг ошибочно истолковал мою бледность.

– Значит, это ты вмазал кому-то?

– Нет, я пришел повидаться с комиссаром.

– Жерро хороший мужик.

– Я в этом уверен.

Он отвернулся и после этого не обращал на меня внимания: не хотел меня больше беспокоить. Истинный джентльмен, но ему не повезло: он не родился в семье университетских преподавателей. О моих зубах всегда хорошо заботились. Ни малейшего риска, что один из них выпадет. Когда мне было десять месяцев, моя мать каждый день чистила мой первый зуб специальной щеткой, купленной за огромные деньги у хирурга-дантиста, друга нашей семьи. Семья университетских преподавателей дружит с хирургами, редакторами, архитекторами. В моем окружении не было ни одного беззубого человека – у всех были красивые зубы, которые выстроились ровно в ряд, как слишком благоразумные дети в классе. Битые жизнью люди вроде тех, кто сидел рядом со мной в этом комиссариате, не жили рядом с нами. Я часто думал, что моя мать накапливала дипломы не для того, чтобы делиться с нами своими знаниями и вызывать у своих студентов желание сделать эти же открытия, а для того, чтобы не соприкасаться с бедняками. При защите диссертации ей достаточно было применить правило «нет начитанности – человек отвергнут», чтобы ее почтили самым хвалебным упоминанием.

Поскольку мне не с кем было говорить, я решил немного почитать. Я принес с собой книгу Жорж Санд, которую еще не читал: «Франсуа ле Шампи».

Моего соседа сменил напуганный мужчина, который постоянно оглядывался, словно на него с минуты на минуту должны были напасть. Он встретился со мной взглядом, и его выкатившиеся из орбит глаза остановились на моих.

– «Франсуа ле Шампи»!

– Вы знаете эту книгу?

– Если я ее знаю, значит, проклятие продолжается. Он все время говорит о ней: «Мама села подле моей кровати; она взяла роман «Франсуа ле Шампи», которому красноватый переплет и непонятное заглавие придавали в моих глазах отчетливую физиономию и таинственную притягательность»[37]. И тра-та-та…

– О чем вы говорите? О каком проклятии? Я с вами не знаком, месье.

– Месье, я ничего не имею против вас. Простите. Я говорил о проклятии книг. И в особенности одной книги – «В поисках утраченного времени».

– Я никогда не слышал об этом проклятии.

– Скажу вам только одно: остерегайтесь Пруста! Он среди нас! И он очень агрессивен! Час назад он набросился на меня посреди улицы. Он хотел меня задушить.

Марселине Фарбер надоел Алекс. Слишком он женственный для мужчины. И к тому же неаккуратно платит. Она решила не возобновлять с ним договор о найме жилья. Легко найдет кого-нибудь получше. В Париже много этого товара – жильцов. Мадам Фарбер уже много дней отсеивала неподходящие кандидатуры. Опубликовав свое объявление, она сразу же получила десятки откликов с анкетами: соискатели налетели тучей, как саранча. Мужчине она не сдаст, нет. Ей нужна девушка, студентка. Марселина указала в объявлении, что ей требуется помощь в уходе за старой матерью. За это она обещала доступную плату.

Мадам Фарбер жила, конечно, не в нужде, но в относительной бедности. И с оттенком фатализма говорила себе: «Нельзя иметь все». Поскольку мать без конца повторяла ей: «У тебя есть здоровье. Это главное», дочь терпеливо переносила свои трудности. И ждала, что у нее появится «приятная» соседка по площадке, которая будет немного помогать ей: убираться в квартире, гладить и купать ее мать. Может быть, она также сможет немного разговаривать с этой соседкой. И время от времени выпивать вместе с ней по чашке кофе. Короче говоря, общаться. А нынешний жилец не предлагает ей поддержку. Этот библиотерапевт – настоящий хам! И какая профессия! Научное название человека, который заставляет людей читать…

Она твердо решила отказать Алексу и постучала в его дверь.

– Мадам Фарбер, как я рад вас видеть…

– Не преувеличивайте. Я должна объявить вам, что не стану продлевать ваш договор, а его срок кончается через два месяца. Я хочу вернуть себе свою квартиру.

– Это ваше право. Она ваша.

– Совершенно верно.

– У вас, кажется, одышка, да? А вы прошли до моей двери всего три метра. Вам было бы полезно провериться у врача или… не говорите мне, что волновались от мысли о необходимости объявить мне эту новость. Вам не нужно доводить себя до такого состояния. Я в восторге от этой новости. В любом случае собирался переехать на другую квартиру, где будет больше простора и воздуха.

– У меня вовсе нет никакого стресса. Я задыхаюсь из-за этой проклятой погоды, вот и все.

– Вы меня успокоили. Я принимаю к сведению ваше решение. Я съеду от вас.

– Очень рассчитываю на это. В день составления акта о состоянии квартиры ваша подруга должна быть здесь.

– Это будет сложно.

– Но это нужно.

– Она пострадала в результате несчастного случая.

– У нее есть два месяца, чтобы выздороветь.

– Я этого желаю.

Марселина Фарбер думала, что Алекс ей лжет. Она считала, что он выдумал предлог, чтобы не признаваться ей, что Мелани уже несколько недель не живет в этой квартире. Слова Алекса не переубедили ее.

– К вам будут приходить возможные жильцы. Вам нужно будет сообщать мне, в какие часы вас можно застать дома. Но, как мне кажется, вы сейчас не очень загружены работой.

– Почему вы говорите мне это?

– Я не вижу, чтобы к вашей двери приходило много людей.

– Это вас не касается.

– Это меня касается, потому что, если вы не будете работать, вам будет трудно мне платить.

– Мадам Фарбер, вы владелица квартиры, которую я арендую. У вас нет полномочий шпионить за мной.

– Вы живете у меня, и я обязана быть осмотрительной. Мне не безразлично, каковы у меня жильцы.

– А должно быть безразлично. Что касается посещений – в будни, после восемнадцати часов.

Алекс хлопнул дверью и оставил старую даму одну. Она была разочарована его реакцией, но довольна и горда тем, что сказала ему «то, что была должна сказать».

Наконец-то он уберется отсюда! Она взяла свой телефон и набрала номер.

– Здравствуйте, мадемуазель! Я мадам Фарбер, владелица той квартиры, которую вы хотели бы снять. Меня заинтересовала ваша анкета. Я, знаете ли, получила много ответов. Ситуация на парижском рынке жилья сейчас напряженная. Мне остается лишь устранить одно маленькое сомнение. Я хотела бы убедиться, что вы согласны помогать мне в различных повседневных делах… Перезвонить через десять минут? Нет проблем. До скорой встречи.

Фарбер – бедная женщина.

Фарбер – бедная женщина.

Фарбер – бедная женщина.

Я повторял эту фразу с удовольствием. Без слов «мадам» или «Марселина».

Фарбер – бедная женщина, но она – владелица квартиры, в которой я живу.

Фарбер – бедная женщина, но у нее есть средства, чтобы иметь крышу над головой. Даже несколько крыш.

Какая польза от того, чтобы копить недвижимость?

Моя мать всегда хотела, чтобы я был собственником. Это для того, чтобы я был в благополучной части населения – в числе тех, кто владеет. Мне плевать на то, владею я квартирой или нет. Мне наплевать на то, принадлежат мне или нет кирпичи, электропровода, выключатели, фаянс, которые меня окружают. Я желаю владеть только книгами. Мне нужен участок земли, на котором я мог бы разместить их все вокруг себя. Сотни книг, тысячи книг слева, справа, впереди, сзади, вверху, внизу – и я в центре. Это был бы хороший дом. Без проводов. Без выключателей. Без фаянса. Дом из слов. Например, в пампе. Там, где тихо и тепло. Где Фарбер не шпионила бы за мной. Но где со мной была бы Мелани. Пампа огромная. Мы были там счастливы, в этом нет сомнения. Летом солнце там давит на людей зноем, а зимы – безжалостные. Но бумага – хороший изолятор. По крайней мере, я в это верю.

Марселина Фарбер – бедная женщина, но она также ужасная мегера.

Читая Мелани это письмо, я очень скоро понял, что из недавних событий сплетается что-то тревожное для нее и для меня. Мой мозг анализировал слова за секунду до того, как они вылетали из моего рта. Это явно влияло на мое чтение.

Чэпмен пришел ко мне потому, что Мелани сказала ему обо мне. Чэпмен ничего не понимал в наших с ней отношениях. Он влюбился в Мелани с первого взгляда. В мою женщину! А Мелани, разговаривая с Чэпменом, ничего к нему не чувствовала. А Мелани думала, что новый пациент поможет мне свести концы с концами. Мелани даже на мгновение не предположила, что может заинтересовать продавца часов как женщина.

Когда я закончил читать, Мелани сказала:

– Господи! Этот человек сошел с ума.

Я подтвердил ее догадку.

– Я сейчас отвечу ему и скажу правду.

– Какую правду?

– Что он меня не интересует. Он будет разочарован. Мне бы не хотелось его обидеть: он несколько раз повторил мне, что очень чувствительный.

– Ты не причинишь ему никакой боли. На прошлой неделе я был на заупокойной службе по этому человеку.

– Он умер?

– Заупокойную службу редко служат по живому.

– Он умер?

– Да, умер глупо – неудачно упал. Одним пациентом стало меньше.

– О господи!

– Ты горюешь о нем или обо мне?

– О вас обоих, но позволь мне сильнее горевать о том, что этого человека не стало.

– Ты права. Он был хорошим человеком. Он любил песни Трене.

Я не удержался и рассказал Мелани о гомофобских высказываниях Чэпмена. Она была еще слаба, но я не мог бы ей солгать. В отличие от меня она не должна была жалеть о Чэпмене.

– Алекс, ты чувствуешь, что жизнь очень зависит от мелочей. Если бы после манифестации я пошла с тобой, а не захотела вернуться к себе одна, то увидела бы Чэпмена, он стал бы красоваться передо мной. И я не оказалась бы вся в синяках.

– Он был со своей женой.

– Он швырнул бы ее в Сену, чтобы посвятить себя мне. Концы в воду.

– Ты сошла с ума. Это признак того, что тебе лучше.

– А ты не видишь тут отсылку к литературе? Муж убивает жену, чтобы спокойно жить с любовницей.

– Но ты же не была его любовницей!

– Еще нет.

– И никогда не будешь.

– Ты прав. Моя история с Чэпменом не стоила ни гроша. Мы упустили свой случай – разминулись на манифестации и на кладбище. Это имеет символический смысл. Если бы те, кто напал на меня, целились точней, когда били меня по голове, я бы чокнулась с ним бокалами в загробном мире. Мятежница и гомофоб.

– Как случилось, что ты встретилась с ним?

– Я видела его один раз на вечере, который организовал мой работодатель. Там были представители бренда часов С…, и среди них Чэпмен. Мы с ним немного поговорили. Он был приятный. Немного растерянный. Рассказал мне о своей жизни – профессиональное выгорание, жена больше на него не смотрит. Мне стало его жаль. Мы выпили немного. Он довез меня в своей машине до метро. И не остался ко мне равнодушным…

– Ты заметила его неравнодушие?

– По-настоящему нет. Мы с ним говорили, и больше ничего.

– Для него это было уже много.

– Иногда мужчины видят обольщение в равнодушном разговоре.

– Некоторые мужчины: не обобщай!

– Все мужчины, кроме тебя, если это тебе приятно.

– Это мне приятно.

– Алло! Мама, это ты?

– Нет, это твоя тетка Адриена.

– Теперь по телефону отвечаешь ты?

– Твоя мать занята на кухне. Она готовит обед.

– Представляю себе это. Ты можешь позвать мне ее?

Я услышал, как тетка резким и громким голосом позвала мою мать.

– Она придет через пять минут.

– Спасибо.

– Ты по-прежнему лечишь книгами?

– Да, по-прежнему.

– И дело идет?

– Да, и очень хорошо; спасибо.

– На днях я слышала об этом по телевизору.

– О библиотерапии?

– Да. Был очень интересный репортаж: несколько врачей обсуждали эту тему. Кажется, они не убеждены.

– Это их право. На каждый новый подход находятся клеветники. В конце концов они поймут. Я не говорю тебе ничего нового.

– Надеюсь, для тебя и твоего предприятия, что ты прав.

– У меня не «предприятие».

– Просто так говорят.

– Мама идет сюда?

– Пока нет. Я слышу стук кастрюль. Твоя мать мне сказала, что у тебя были трудности.

– Если ты это знала, зачем спросила меня, хорошо ли идут мои дела?

– Машинально, чтобы начать разговор.

– Ты бы не могла посмотреть, идет ли мама. Я хочу ей кое-что сказать.

– Хорошо; подожди минуту.

Моя тетка Адриена, как и моя мать, испытывает болезненное отвращение к моей профессии. Она – бывшая аптекарша и, уйдя на отдых, теперь пользуется деньгами, которые заработала за сорок лет в своей аптеке. Она называет себя «старинной» аптекаршей. Сорок лет она продавала аспирин с феноменальной наценкой. Она предлагала покупателям бесполезные спреи для горла и порошки против гриппа, от которых возникали язвы и другие хронические болезни. Старинная аптекарша. К тому же скупердяйка. Когда она устраняла недостачу в аптечке моей матери, принося ей коробку медикаментов, то никогда не забывала выставить ей счет за них. Иногда любовь к сестре приносит деньги. Благодаря всему этому она постоянно путешествовала по миру, но всегда возвращалась на Рождество.

Я ненавидел ее, как ненавидят соседа, который слишком много шумит. Как только ее видел, я мечтал вызвать полицию. Чтобы полицейские вывели ее прочь без всякой обходительности – пригнув к полу и надев на нее наручники. Как в «Рокки». Но не в первом, слишком успешном фильме, а, например, в четвертом, неудачном, со злым русским. Адриена не заслуживает ничего лучшего. Во всяком случае, ничего литературного.

– Твоя мать слишком занята, она не может прийти. Что ты хотел ей сказать?

– Я бы предпочел сказать ей это сам.

– Тогда скажи сегодня вечером, когда увидишь ее.

– Я звонил ей как раз по этому поводу. Я не приду сегодня вечером.

– Твою маму это опечалит. Ты понимаешь, что это Рождество?

– Да, я это понимаю. И мне не слишком приятно, что я не увижусь с ней.

– Не говори мне, что это работа мешает тебе ужинать в Рождество с семьей.

– Нет, дело не в моей работе. Дело в вас, и особенно в тебе. Я не желаю тебя видеть. Впрочем, других тоже.

– Ты всегда такой милый, племянник. Я скажу все это твоей матери. Рассчитывай на меня.

– Спасибо, тетя.

Она больше всего не любит, когда ее называют тетей. Считает, что для женщины ее общественного положения это простонародное слово.

Я прекратил разговор в тот момент, когда Адриена начинала новую атаку в ответ на мое «тетя». Атака была предсказуемой и злой. Тетя совершенно не верила в библиотерапию, потому что аптекари, ее собратья по профессии, не получали от лечения книгами никакой выгоды. Разве что стали бы получать, если бы начали продавать романы. Тогда кончилось бы время одинаковых цен на книги. Появились бы карманные издания за сорок евро, и потраченные на них деньги возвращал бы Фонд социального страхования.

Первый раз в жизни я проведу рождественский вечер в больнице. Больные не обязательно находятся там, где их ждут.

Я позвонил матери, чтобы сообщить, что не приду. Но еще и для того, чтобы сказать, что Мелани болеет. Я не думал, что буду говорить об этом с моей теткой Адриеееенннннннннннннноооооооой.

Палата Мелани была на шестом этаже, а дирекция больницы, считая, что 24 декабря будет мало посетителей, решила поставить лифты на техобслуживание. Я много минут прождал перед закрытыми дверями: то решал подняться по лестнице, то отказывался, то снова собирался идти по ней. «В ожидании Годо»: «Что мы здесь делаем, вот о чем мы должны себя спросить. Нам повезло, что мы это знаем»[43].

– Вам на какой этаж? – спросил меня санитар.

– На шестой.

– Да, вам не повезло.

– Я спрашиваю себя, придет ли лифт.

– Не хочу вас разочаровывать, но, по-моему, не придет. Завтра вы все еще будете ждать его здесь.

– Тогда я пойду по лестнице.

– А вы поезжайте со мной на служебном лифте, сегодня вечером работает только он.

– Вы очень любезны.

– Сегодня Рождество.

– А двадцать шестого числа вы бы не предложили мне поехать на этом лифте?

– Вот именно. Вы все отлично поняли. Но не думайте о будущем. Сейчас двадцать четвертое число, и вы поедете со мной.

Санитар повернул ключ в замочной скважине рядом со служебным лифтом. Словно по волшебству открылась дверь, и за ней обнаружилась очень большая кабина – такого размера, чтобы в ней умещались постели пациентов. Санитар пропустил меня вперед и вошел туда вслед за мной с чем-то похожим на магазинную тележку для продуктов, только огромную.

– Вы возите в этой тележке хомяков?

– Если хомяков, то больших. Это коляска для детей. Их сажают внутрь, и они не могут вылезти. Это для операционной. Я бы не хотел ходить за покупками с такой тележкой. Ею нелегко управлять, и колеса останавливаются каждые пять минут.

На четвертом этаже дверь открылась. Санитар начал толкать свое приспособление; оно неподвижно замерло на пороге.

– Я же вам говорил: эта вещь совершенно непрактичная.

Он применил силу и вытолкал тележку наружу.

– Не хотите, чтобы я вам помог?

– Спасибо, я справлюсь. Хороших вам праздников!

– Спасибо. И вам тоже.

И дверь закрылась. Я заметил, что санитар потерял свою связку ключей. Приехав на шестой этаж, я увидел родителей Мелани, напрасно ждавших лифта. Если бы их не терзала тревога из-за болезни дочери, они пошли бы по служебной лестнице. Они прекрасно знали эти места: мать Мелани рожала в Анри-Мондор. Я подошел к ним медленно: боялся, что она предложит мне снова посмотреть в палате видео о рождении Мелани.

– Скорей заходите сюда и поезжайте со мной. Все остальные лифты на техобслуживании. Я отвезу вас вниз.

– Спасибо, Алекс. Мы уже давно…

– Ждете?

– Давно не виделись.

– Это верно. Мы каждый день встречаемся, но не видим друг друга.

– Спасибо, что не оставляешь Мелани.

Они говорили в один голос, словно сорок лет совместной жизни наложили отпечаток на их мозги. Сиамские близнецы с общей корой головного мозга.

– Это нормально.

– Спасибо. Ты останешься с Мелани сегодня вечером?

– Да.

– Она безнравственная: уверяет нас, что хочет остаться одна. Она сказала нам, что в этом году не имеет желания ничего праздновать.

– Она не будет ужинать в Рождество одна. И я принес ей немного фуа-гра и шампанское.

– Спасибо, Алекс; мы тебя очень любим, ты это знаешь.

Я не представлял себе, как бы я ответил им: «Я вас тоже», поэтому просто глупо улыбнулся, чтобы не быть равнодушным к этим прекрасным словам.

– Мне было приятно встретить вас.

– Ты всегда будешь желанным гостем в нашем доме.

– Я буду иногда к вам заходить.

Мы дошли до той стадии, на которой наши реплики стали совершенно неинтересными. Все разговоры постепенно угасают; нужно уметь уйти до того, как станет слишком поздно.

– У нас еще лежат несколько твоих мелочей.

При слове «мелочи» я представил себе одну или две пары кальсон и старую лохматую зубную щетку.

– Можете выбросить зубную щетку: она старая, и я с тех пор купил себе другую.

– Хорошо, что купил, но я имела в виду не ее, – ответила моя бывшая теща. – Мелани сохранила все письма, которые ты ей посылал. Их целая сотня. Ты хочешь их забрать?

– Не знаю.

– Скажи мне в другой раз, забираешь или нет. Знаешь, эти письма напомнили мне хорошее время, когда Мелани была здорова.

– Ей станет лучше, и скоро. Я в этом уверен.

Лифт закончил спускаться. Родители Мелани ушли в холл первого этажа. Я поднялся на четвертый, чтобы попытаться найти санитара. Пустые коридоры и тишина. Найти его невозможно. Вероятность, что я случайно встречу его, ничтожно мала. Я решил, что оставлю его ключи на сестринском посту шестого этажа.

В жизни людей бывают важнейшие моменты – минуты, сила которых так велика, что они действуют как обезболивающее. В такие минуты масло из тресковой печени кажется вкуснейшим блюдом, а укол от жала шершня – нежной лаской. Но чтобы пользоваться такими моментами, надо быть способным их распознавать. И не упускать их, потому что они не возвращаются и, если упустишь, оставляют во рту горький вкус утраченного времени.

В Библии, когда волхвы в конце концов отыскали младенца Иисуса, они должны были вернуться к Ироду, своему царю, и сообщить ему, где обнаружили младенца. Их вела звезда. Чтобы не заблудиться, им нужно было только поднять голову.

Ирод, если бы его предупредили, убил бы младенца. Но волхвы осознали важность момента, его великое значение. Они смогли бы, не моргнув глазом, выпить литры тресковой печени. Если бы все шершни нашего мира жалили их, волхвы бы закатали рукава своей одежды, чтобы насекомым было легче вонзать жала. Этот момент затмил собой Ирода и его желание убить. Они опустили головы. Прощай, звезда!

Эту историю о волхвах мне часто рассказывала мать. Она цитировала библейский текст по памяти, а потом комментировала его (она была не способна молчать после такого совершенства) и этим лишала текст почти всей его чистоты. С годами комментарии выдохлись, и теперь остался только текст. Мама оставила в моем мозгу слова и истории, как участки земли под паром.

Мелани и я проживали одну из главных минут своей жизни. Я осознавал это, Мелани тоже. Сегодня вечером, чуть позже, родится Иисус. Волхвы вернулись в свои далекие страны с чувством, что пережили необыкновенное событие. Ирод существует теперь только в книгах. А сегодня вечером я не открою ни одну из них.

Вдали стали видны огни приближавшегося вертолета. Знаки всегда подаются сверху.

Было 23 часа 24 декабря.

Мелани попросила меня отвезти ее обратно в палату и там скоро уснула.

– Алло, это ты, Анджела?

– Мой дорогой мальчик, очень рада тебя слышать.

Come stai?[45]

– Хорошо. А как твои?

– Мне нелегко. Ты знаешь, я старею, у меня все болит. Но сегодня Рождество, надо быть счастливыми.

– Ты права. Надо быть счастливыми.

– А Мелания?

– Она в поездке.

– По работе?

– Да.

– А мама?

– Тоже в поездке.

Луи Арагон. «Глаза Эльзы» (1942)

Жоашен дю Белле. «Блаженны те, кто как Улисс…» (1558)

Жан Кокто. «Самозванец Тома» (1923)

Альбер Коэн. «Книга моей матери» (1954)

Иван Александрович Гончаров. «Обломов» (1859)

Гомер. «Одиссея» (около VIII века до н. э.)

Сёрен Кьеркегор. «Дневник соблазнителя» (1943)

Милан Кундера. «Неспешность» (1995)

Мишель де Монтень. «Опыты» (1595)

Дж. Д. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи» (1951)

«Покинутая женщина» – роман Бальзака, вышедший в свет в 1832 году. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иного.)

Липограмма – литературное произведение, в котором автор добровольно обходится без одной или нескольких букв алфавита.

Буквально – исчезновение слова.

Синдром Стендаля – психосоматическое заболевание, симптомы которого впервые описал Стендаль (1783–1842), возвращаясь из Флоренции.

ИНА – Национальный институт аудиовизуальных документов. (Примеч. пер.)

Марселина Деборд-Вальмор (1786–1859) известна своими элегическими стихотворениями.

Эту балладу написал Поль де Сенневиль в 1977 году, а известной она стала в следующем году, когда ее исполнил на пианино Ричард Клайдерман.

Пьер де Ронсар, из сонета «Я высох до костей…». Перевод В. Левика. (Примеч. пер.)

«Двадцать лет спустя» – продолжение «Трех мушкетеров», написанное Александром Дюма.

Albert Camus. Pourquoi je fais du théâtre, 1959.

Героини соответственно «Романа мумии» Теофиля Готье, драмы Расина, названной именем героини, «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго и «Кандида» Вольтера.

Название романа известного и очень талантливого французского писателя Ромена Гари. (Примеч. пер.)

Бытие, 4: 25.

Начало одного из стихотворений Шарля Бодлера.

Фридрих Ницше. «Так говорил Заратустра».

Из басни Жана де Лафонтена «Лисица и аист». Пер. Г-та. (Примеч. пер.)

«Ты единственная женщина для меня» (ит.). (Примеч. пер.)

Который горячий ветер приносит с собой (ит.). (Примеч. пер.)

«Голубая бездна» – фильм Люка Бессона, снятый в 1988 году.

U2, «With or without you», The Joshua Tree, 1987.

Для нищих певцов (лат.). (Примеч. пер.)

Для нищих грешников (лат.). (Примеч. пер.)

Стефан Малларме. «Дар поэмы», перевод И.Ф. Анненского. (Примеч. пер.)

«Заговор дураков» – шутотрагедия русского поэта и писателя Анатолия Мариенгофа, друга Есенина. (Примеч. пер.)

Жан Батист Расин. «Береника», перевод Н.Я. Рыковой. (Примеч. пер.)

Дж. Д. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи», перевод Р.Я. Райт-Ковалевой. (Примеч. пер.)

Седиль во французском алфавите – значок в форме запятой; ставится под буквой «с» как указатель, что та читается как [с] там, где по общему правилу должна читаться как [к]. (Примеч. пер.)

Гомер. «Одиссея», песнь 5-я, перевод В.А. Жуковского.

Перевод М. Яснова. (Примеч. пер.)

«Нежная Франция» – песня Ш. Трене, где тот с любовью вспоминает о своем детстве. (Примеч. пер.)

Франсуа-Рене де Шатобриан. «Замогильные записки», перевод О.Э. Гринберг. (Примеч. пер.)

Жак Превер. «Шалопай», перевод Елены Маруниной. (Примеч. пер.)

Луиза Брукс – известная американская танцовщица и актриса немого кино. (Примеч. пер.)

Жаклин Делюбак – известная французская актриса, прожила 90 лет и скончалась также в Кретее. В 1930-х годах была третьей женой знаменитого французского писателя, актера и режиссера Саша Гитри. (Примеч. пер.)

Шарль Бодлер. «Путешествие» из сборника «Цветы зла», перевод Л. Кобылинского-Эллиса. (Примеч. пер.)

Франсуаза Саган. «Любите ли вы Брамса?», перевод Н. Жарковой. (Примеч. пер.)

Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени», книга 1-я «В сторону Свана», перевод А.А. Франковского. (Примеч. пер.)

Сильвия Плат, талантливая американская поэтесса и писательница, умерла в 1963 году, прожив всего 30 лет. (Примеч. пер.)

Песня Жюльетты Греко «Душа Поэта», перевод И. Олеховой. (Примеч. пер.)

«Глаза Эльзы» – стихотворение, которое Луи Арагон посвятил своей любимой жене и другу Эльзе Триоле. (Примеч. пер.)

Жорис-Карл Гюисманс. «У пристани», перевод на русский язык В. Азова.

Речь идет о романе Луи-Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи» с иллюстрациями Жака Тарди.

Сэмюел Бекетт. «В ожидании Годо», перевод А. Михаиляна. (Примеч. пер.)

Сан-Андреас – разлом тектонических плит длиной 1300 км, который тянется вдоль побережья Калифорнии. (Примеч. пер.)

Как твои дела? (ит.) (Примеч. пер.)

Бедняжка (ит.). (Примеч. пер.)