Хлопнув в ладоши, я низко поклонился перед скромной статуей богини-покровительницы сфинксов. Достал из рюкзака маленькую бутылочку молока, налил его в блюдце перед каменным изваянием, горделиво взирающим сверху вниз.

Оглядевшись по сторонам, убедился, что никто не обращает на меня внимания. Сосредоточившись на вознесении молитв собственным покровителям, коты усердно склоняли головы, шептали прошения и благодарили за оказанные милости.

— Божественная Мусалкаф, — тихонечко начал я, — в прошлом году я хорошо себя вел. Никого не обижал и помогал котам, чем мог. Не отвечал на оскорбления, всегда делал уроки вовремя. Возвращался домой дотемна и уступал место старшим. Спасибо, что поддерживала меня и не давала в обиду… Хотел очень попросить, — быстрее зашептал я и крепко зажмурился, стараясь вложить в мольбу все свое желание. — Можно мне хоть немножечко разгладить складочки на лбу и между ушами… и на теле? Я буду вести себя еще лучше! — пылко заверил я богиню. — И всегда навещать тебя, впрочем, я и так никогда о тебе не забываю, ты же знаешь.

Слева раздалось шипение, заставившее меня вздрогнуть.

Двое персов застыли в стойках, низко рыча друг на друга. Глаза сужены, отполированные когти блестят наготове, уши низко прижаты к голове. Рыжий закрывал рукой трепыхающийся в возмущении хвост — видимо, в толпе кто-то имел неосторожность наступить на любимое достояние каждого из нас. Но вот к ним подошел жрец храма и грозно фыркнул, драчуны тут же отступили друг от друга и, презрительно вздернув носы, отвернулись в противоположные стороны.

Жрец огляделся, проверяя, все ли в порядке. Его взгляд колко блеснул, остановившись на мне. Я подхватил рюкзак, лежащий у ног, и, склоня голову, скомкано прошептал богине напоследок:

— И можно, пожалуйста, у меня больше не будут расти уши.

Шмыгнув позади толпы обступающей другие статуи, я выскользнул сбоку от главного входа.

— Смотри, куда несёшься, крыса! — зашипела на меня тиффани, раздраженно дернув точеным белоснежным ухом. Я имел неосторожность налететь на леди!

— Простите, Прекрасная, — покорно опустил я голову, признавая старшинство.

Длинношерстная прелестница недовольно курлыкнула, но уже без былого запала, и обошла меня стороной. Пора было уходить, пока уши целы.

Не задерживаясь в общем дворике храма Божественной ни секунды дольше, я поспешил в школу.

Сегодня была суббота. Так уж вышло, что праздник Покровительниц, пришедшийся на первую субботу апреля совпал с началом последней четверти учебного года. Жесткая система образования никогда бы не позволила пропустить учебный день даже в связи с таким событием, но, чтобы не гневить богов, было принято решение провести линейку и один символический урок.

Порядок в кастовом обществе котов был незыблем, иначе мы бы давно передрались друг с другом.

Навещать храм в праздники я не любил — слишком часто другие коты косились в мою сторону. Звериная природа требовала подавить более слабого, и я это понимал. Но неужели того, что сфинксы и так располагаются на самой последней ступени социальной лестницы, недостаточно? Однако оставить свою богиню без молока и свечи, которую я зажег первым делом, было бы еще ужасней.

Увы, многие городские сфинксы таили на Мусалкаф обиду за то, что она сделала нас такими слабыми и непривлекательными, оттого и не навещали ее в храме, не возносили молитвы и благодарности. Но я не думаю, что наша прародительница хотела нас обидеть, просто так вышло, наверное. Опозорить Божественную невниманием представлялось отвратительным кощунством, и сердце мое противилось такой несправедливости, заставив сходить в храм в разгар праздника на свой страх и риск.

Отчего-то солнечный погожий день перестал радовать, вселяя в душу безотчетную грусть.

«Ничего», — попытался я подбодрить сам себя. Богиня непременно услышит меня, и складки не будут собираться так сильно.

Я коснулся головы, перебирая мягкие изгибы тонкой папирусной кожи.

Вот бы еще и уши перестали расти, а то они уже больше чем у любого моего одноклассника! Настоящие локаторы! А ведь я все еще расту!

И бледно-серый цвет кожи казался сегодня особенно тусклым, и глаза у меня были просто зеленые. Не изумрудные и не цвета молодой зеленой травки, а какие-то блеклые, темные, болотные. Еще немного и сольются с кожей, и я вовсе стану неотличим от мелкого неприглядного зверька, которым обозвала меня тиффани.

Пребывая в невеселых думах, я продолжал идти вперед, уткнувшись взглядом под ноги, и совершенно не заметил, что на светофоре одного из малолюдных переулков вспыхнул красный. Оглушительный визг тормозов и звук сигнала заставили меня выгнуть спину и поджать хвост…

Я с силой втопил тормоза, как только из ниоткуда вынырнул котенок, прямо под колеса моего автомобиля. К счастью, мою «Ламбу» не дураки делали, и, оставив на асфальте выжженную дорожку черных шин, бампер замер прямо перед испуганным пацаном.

Выдохнув, все еще вцепившись в руль, я во все глаза глядел на недоделка. Выброс адреналина колотил по трубкам вен.

Ярость! Дикая испепеляющая ярость вспыхнула под кожей. Я выскочил из автомобиля.

— Больной придурок! — накинулся я на виноватого, хватая за ворот рубахи и отрывая от земли. — Ты что, дебил, не видишь, куда прешь?!

Едва контролируя норовившие показаться когти, я встряхнул серый мешок с костями, выплескивая гнев.

Огромные, болотного цвета глаза смотрели с ужасом. Черный зрачок расплылся, поглощая радужку. Лопухи ушей опустились так низко, что прикрыли узкие плечи. Мальчишку трясло прямо у меня в лапах.

— Прос-с-ти… т-те, — пролепетало существо неопределенного вида. Глазищи затянуло влагой и по щекам скользнули крупные слезы.

«Тцс-с-с», — фыркнул я, чувствуя, как злость отпускает, сменяясь негодованием и глухим раздражением. Сфинкс! Чего еще ждать от сфинкса. — Тупица недоразвитая!

Я оттолкнул от себя котенка, но тот оказался таким никчемным, что отлетел на метр и неуклюже упал на попу. Презрительно окинув его взглядом, я задержался на коротких, песочного цвета форменных шортах старшеклассника. Впереди темнело большое пятно.

Сфинкс тоже уставился на позорную метку собственной слабости и, ойкнув, поспешил прикрыться лапами. Беспомощно оглядевшись по сторонам, он смотрел куда угодно, только не на меня. Влага продолжала стекать по скривившемуся в подавленных рыданиях уродливому лицу.

Сзади сигналили.

— Проваливай с дороги, — бросил я и поспешил обратно за руль. Громко хлопнув дверью, завел двигатель.

Машина взревела, я тронулся — путь наконец освободился. Проехав пару метров, притормозил на светофоре, ожидая, когда загорится зеленый и я смогу убраться из злосчастного переулка.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я увидел жмущегося к стене здания котенка. Он прижимал рюкзак к животу, пряча обмоченные шорты и испуганно озираясь.

Светофор отсчитывал последние секунды, когда я заметил группу котов постарше: один, судя по размерам, мейнкун и двое коратов с невинными мордашками сердечком и серебристыми кончиками ушей — ого, чистокровные! На вид они были студентами.

При виде сфинкса их хвосты заходили в любопытном предвкушении, а походка стала пружинистой — все признаки вспыхнувшего интереса. Ничего хорошего для уродца это не предвещало.

Котенок их тоже заметил и плотнее прижался к стене, опуская уши и взгляд, выказывая тем самым подчинение.

«Слабак», — поморщился я.

Вспыхнул зеленый.

Замерев на секунду, я выругался и вывернул руль направо, поворачивая обратно.

Коты уже окружили сфинкса, когда машина с шумом затормозила у обочины напротив столпившейся группы.

— В машину, — скомандовал я крысенышу.

Коты с любопытством разглядывали меня и тачку. Пойти на Старшего бенгала они не осмелились, даже если я, по их мнению, отобрал добычу, и правильно сделали. Сфинкс вздрогнул и, не поднимая глаз от асфальта, поспешил ко мне.

— Садись на пассажирское, — недовольно прошипел я сквозь зубы застывшему рядом со мной котенку, уже жалея, что вмешался.

Сфинкс странно засеменил, обегая машину, и с трудом распахнул тяжелую дверь. Роста в нем было не больше полутора метров, так что мне вдобавок пришлось выйти и закрыть откинувшееся вверх крыло.

— Чего мнешься? Садись быстрей. — Терпение подходило к концу.

— Я вам сиденье испачкаю, — промяукал крысеныш.

Выругавшись про себя, я сдернул чехол с подголовника и бросил на сидушку. Котенок юркнул внутрь.

— Куда везти?

Он молчал. Я сосредоточился на дороге, оставляя позади оживленный перекресток.

— Тут высадить? — рявкнул я, устав от игры в молчанку.

— Нет-нет! — откликнулся сфинкс. — Улица Вечерней зари, это недалеко, я покажу.

В машине пахло чужим присутствием, это я уже молчу про запах мочи — котенок продолжал прятать расплывшееся пятно за рюкзаком; неожиданно для себя я обнаружил, что запах не раздражает, хотя к посторонним меткам на своей территории я относился очень плохо.

Мы припарковались у дверей обшарпанной двухэтажной постройки.

— Спасибо, — пролепетало недоразумение и, не поднимая глаз, выбралось из машины.

Оставшись в машине, я наблюдал, как котенок неуклюже запрыгал по ступеням к крыльцу, где уже замер в ожидании взрослый кот, окидывая его острым взглядом.

— Тагир, конечно же. И почему ты не в школе? — Смесок-парб недовольно дернул хвостом, взглянул на часы и бросил косой взгляд на меня. — До звонка пятнадцать минут!

— Простите, воспитатель, я… я приехал переодеться, — и опустив нос, сфинкс убрал рюкзак, чтобы продемонстрировать причину возвращения. Даже отсюда мне было видно, как покраснели его уши. Вот невидаль.

— Ничего себе. Только посмотри на это безобразие! — возмутился воспитатель.

— Не стоит так орать! — вмешался я.

Почему бы не спустить накопившуюся злость на вполне взрослого и довольно мерзкого представителя низшей касты? Котенок, конечно, опозорился дальше некуда, но что взять со сфинкса? Покидать машину я не собирался и потому наехал прямо из окна.

Разглядев тачку повнимательней и еще раз оценив мой окрас, смесок сразу притих, почтительно опуская уши, как и положено перед представителем высшего класса.

— Малец, — обратился я уже к котенку. Настроение постепенно поднималось, — переодевайся давай, только быстро. Так и быть, довезу тебя до школы.

Оба кота одновременно глянули на меня одинаково ошарашенными взглядами.

— Быстро! — прикрикнул я, и сфинкс унесся так шустро, что мыши бы позавидовали.

«Что-то я сегодня слишком много времени уделяю общественным работам. Не к добру.»

Сердясь на самого себя, я вальяжно выбрался из машины, дабы познакомиться с парбом. Тот, как и ожидалось, служил воспитателем в столичном детском приюте, у стен которого я имел глупость застрять — статус статусом, а сообщить, кто забирает котенка, было необходимо — к чему мне лишние неприятности.

Мой сфинкс оказался отказником. Увы, для его породы это не редкость. Кому нужны коты без способностей, находящиеся на самом дне нашего общества?

Говорят, племя лысоухих скрывает свои таланты ото всех, но, глядя на этих кошек, я бы сказал, что талантами здесь и не пахнет, а признаться в этом они не решаются, боясь большего позора. Впрочем, судя по крысенышу, должен заметить, что это у них в крови. Вот и врут почем зря о невообразимых тайнах.

На пороге возник мой розовощекий сфинкс и, взволнованно дернув серым ушком, поспешил вниз по лестнице…

Вывернув на проспект и коротко ругнувшись, я затормозил. Пробка, так я и знал. Все из-за этого ушастого недоразумения.

Бросил взгляд в его сторону.

Крысеныш поглаживал сиденье лапкой и явно наслаждался происходящим. Еще бы, — самодовольно подумал я, — когда еще тебе придется прокатиться на такой тачке.

— Нравится? — Мы продвинулись на полметра.

— Ага. Почему?

— Что почему?

— Почему вы это сделали? Вы же Старший. Спасли меня от этих… — он замялся, — высокородных. И в приюте тоже. Могли же просто уехать? Какое вам дело?

— До тебя никакого. Но мне не нравится, когда трое нападают на одного. А в приюте… может, мне захотелось узнать, где ты живешь?

— Для чего? — Он почему-то напрягся.

— Да просто так. Настроение у меня сегодня такое. Устраивает ответ?

Сфинкс, чуть подумав, кивнул головой. Ну вот и чудно. Еще не хватало перед тобой отчитываться.

Мы проехали мимо двух столкнувшихся машин, я облегченно прибавил газ, перевел взгляд… Мда-а-а.

То, во что он был одет, назвать шортами можно было с большой натяжкой. Скорее, домашние штаны, выцветшие, с заплатками разных цветов. Идти в этом в школу… Хотя, действительно, какое мне дело.

Я решительно повернул направо.

— Ой, а мне…

— Помолчи. Посиди пока тихо. Я быстро. — Я затормозил у поребрика и вышел из машины, не забыв, впрочем, прихватить ключи.

Продавцы в магазинчике оказались понятливыми, и на все про все у меня ушло не больше пяти минут. Вернувшись, я перебросил крысенышу один из пакетов.

— Переодевайся. Быстро.

Он заглянул в пакет, неверяще посмотрел на меня. Мне вдруг показалось, что на миг в его тусклых, болотного цвета глазюках вдруг вспыхнула изумрудная искорка. Я зажмурился, помотал головой — привидится же такое. С чего бы вдруг никчемному выродку быть отмеченным Божественной.

— Где тебя высадить?

— Вон на том углу, если не трудно. Не надо, чтобы видели, что я… Сплетни потом будут и…

Он не договорил, но я понял. А ты неглуп, крысеныш. Я послушно затормозил в двух кварталах от школы.

— Спасибо вам. Я, наверно… Вы мне адрес дайте, ну где вас найти, я деньги вам отдам.

— Деньги?

— Ну вы же потратились. Эти вещи, наверное, очень дорогие.

— А у тебя они есть, деньги?

Надо же, а ты еще и принципиальный. Откуда такое у приютского? Насколько я знаю жизнь, ты сейчас должен еще раз описаться. От восторга.

— Немного, но я… Я частями…

— Послушай, — мне это начало надоедать. — Давай так. Ты мне конкретно сейчас ничего не должен. Считай, что это благотворительность. Но если мне вдруг от тебя что-то понадобится, то я тебя найду. Договорились? А сейчас дуй в школу, а то влетит.

Он подумал и решительно кивнул.

— Договорились. Только вы обязательно меня найдите. И еще, — он полез в рюкзак, — вот, — и протянул мне синий пластиковый контейнер.

— Что это? — не понял я.

— Я ведь должен вас отблагодарить. Вот. Это еда. Вы не сомневайтесь, она свежая, я сам готовил. Просто…

— Да понял уже, — перебил я. — Давай сюда. И брысь отсюда, я опаздываю.

Котенок фыркнул и послушно выметнулся из машины.

Я смотрел, как он бежит прочь. Уродливые серые уши, лысый хвост. Надо же — нелепый никчемный сфинкс сегодня отдал мне свой завтрак, как будто знал, что я позавтракать не успел. Я открыл контейнер — вареное яйцо, две странного серого цвета лепешки, маленькая булочка. И все? Неудивительно, что он такой заморыш. Принюхался — от лепешек пахло медом. Я решительно откусил — м-м-м. Вкусно.

Через две минуты контейнер был пуст. В отличие от моей головы.

Да, я знаю, что Керали любит пошутить. Вопрос — что мне теперь со всем этим делать.

«Один.»

Тагир.

Я сидел в огромном кресле с высокими подлокотниками, сложив лапки впереди, стиснув колени и надеясь, что разговор не затянется.

— Тагир.

При звуке собственного имени я вздрогнул, поднял взгляд. Фальшивая полуулыбка приклеилась к нижней части лица директора, пока желтые, чуть сощуренные глаза смотрели на меня словно на букашку.

— Да, господин директор, — дрожащим голосом отозвался я.

Не знаю, почему, но этот иссиня-серый кот пугал меня гораздо больше, чем любой воспитатель или те придурки, что считали своим долгом задирать меня в школе.

— Несколько минут назад я имел весьма любопытную беседу с твоим… — он сделал паузу, предлагая мне продолжить, но от растерянности, я не смог вымолвить ни слова, — твоим знакомым. — Слабый, едва дребезжащий рык скользнул в конце фразы. Может, мне и вовсе померещилось. — И он желает взять тебя под опеку.

От подобной новости у меня нервно дернулся хвост.

— Как это?

— Именно так, как я выразился. — Гортанный рык всплыл отчетливее, лишая последних иллюзий. — Старший изъявил желание забрать тебя в следующий День милосердия.

— Но этого не может быть! — Словно громом пораженный, я вцепился лапками в кресло и чуть наклонился вперед. — Забрать меня?! Старший?!

— Ты обвиняешь меня во лжи? — Длинные усы дернулись, из-под напряженной губы мелькнул клык.

— Нет, конечно, господин директор, — тут же стушевался я, мои уши прижухли помимо воли, а взгляд принялся шарить по ковру с давно изученным рисунком. Выцветшие цепочки ромбов все так же прятались под креслом, не оставляя ни единой надежды нырнуть следом. — Просто я не понимаю, зачем старшему… сфинкс.

Как не прискорбно сознавать, но я самый жалкий из котов.

— Не прикидывайся святой простотой, — потянул господин Мердок, сверкнув на меня нечитаемым взглядом. — Нам ли с тобой не знать, для чего берут мальчиков из приюта.

Я сжался в кресле, едва заставляя хвост не дрожать.

— На свете существуют разные коты, Тагир. Кто-то восхищается длинной шерстью и острыми ушами, кому-то по нраву полосы и острые когти, — директор встал и медленно направился ко мне, — но есть и такие, кого тянет к разного рода уродствам, например, лысому хвосту…

Он ухватил меня за хвостик ровно посередине и принялся тянуть на себя, причиняя немного боли. Я терпел, сжав зубы, не смея шелохнуться.

— …огромным ушам, — выпущенные когти поймали краешек уха, заставляя меня застыть. Одно движение и кожа разойдется надвое, — костлявому телу. — Он обхватил меня впереди, касаясь груди через рубашку. Сердце подскочило к горлу, от страха я был готов потерять сознание. — Как ты ублажал старшего? Признавайся, — выдохнул в ухо директор.

— Ничего не было. Я бы никогда не перешел рамки дозволенного, — дрожа, словно струна, выдавил я, чувствуя как на лбу выступает пот.

— Лживый мальчишка, — директор отпрянул, не забыв зацепить когтем хвост, и вернулся в кресло. — Впрочем, правила ты знаешь. Если захочешь подать заявку на поиск опекуна в День милосердия, ты знаешь, какова цена в случае благополучного исхода.

Тусклые желтые глаза мерцали из-под полуопущенных век. Цену я знал.

— А теперь брысь отсюда.

Второй раз просить не пришлось. Я вылетел, ошалевший, не веря, что остался цел.

Направляясь в общую комнату для старших, я размышлял над словами директора.

Этот бенгал пожелал взять меня в семью. Но для чего?

К сожалению, нельзя отрицать истинности слов директора. Приютских несовершеннолетних котят, таких как я, часто брали именно для удовлетворения физических потребностей и, конечно же, тяжелой работы — никто не собирался кормить задаром, даже если приходилось оттопыривать хвост.

Слыхал я и про счастливые истории, когда наши попадали в хорошие руки, но прекрасно понимал, что это были очень красивые коты и кошечки, жемчужины среди навоза, иногда отыскивающиеся в Домах милосердия. На моей памяти было лишь одно исключение, когда в семью забрали маленького хромоножку Элли. В большинстве же случаев приходилось работать до свезенных когтей, предоставляя себя в пользование любому в семье по первому требованию. Ведь статус ты получаешь самый низший.

Если бы Старший брал меня просто для грязной работы, я был бы рад. Трудиться я любил и меня это нисколько не пугало. Лентяем, отлынивающим от собственных обязанностей, я никогда не был и таких не любил сам. Но что, если он по какой-то причине решил взять меня как игрушку?.. И что будет, если я ему не понравлюсь или надоем? И сколько котов в его клане?

Хотя, если судить по возрасту, у бенгала вряд ли есть свой клан. Скорее всего, он подчиняется отцу, а может, и деду. Тогда там должно быть много котов… и каждый, если захочет, сможет отогнуть мне хвост и поиздеваться, и наказать, и даже покалечить. О еще более ужасном исходе думать совсем не хотелось.

С другой стороны, я же не привлекательный, и поэтому возможность стать общей подстилкой невелика. Знай я это наверняка, может, и ушел бы давно из приюта… А может, не зря я встретил этого бенгала…

Ох, трудное решение…

А еще за то, чтобы подать заявку на поиск опекуна, существует непреложная цена. Именно на это намекал директор в кабинете.

Любой котенок, достигнув возраста двенадцати лет, имеет право подать прошение о том, что хочет в семью. Тогда раз в три месяца он получает шанс отыскать тех, кто согласится его взять, и навсегда покинуть стены приюта. Если же до шестнадцати лет его не забирают или котенок не подавал заявки, то по завершению обязательного образования и годичного обучения он, если очень повезёт, отправлялся работать в другие приюты. Либо его приспосабливали к общественно полезному труду — озеленение города, очистка улиц, вывоз мусора или любая другая черная работа, на которую приличные коты не соглашались.

Многие не желали такой жизни, считая это дорогой прокаженных. Но я не видел ничего плохого в том, чтобы стать воспитателем и присматривать за молодняком. Маленькие котята мне нравились, и это был прекрасный путь — помочь тем, кто действительно нуждается. Я бы хотел стать для кого-то тем, кого не было в моей жизни. И потому никогда не подавал заявку.

Тем же, кто отыскивал опекунов и отправлялся в новый дом, приходилось вначале поднимать хвост перед всем персоналом приюта. Первым был директор, затем присоединялись остальные желающие.

Опекунам говорили, что котенок будет передан им через три дня, что необходимо подготовить бумаги, собрать вещи, попрощаться с друзьями и свыкнуться с мыслью, что будешь жить в клане. На самом же деле бедолагу имели все, кто хотел и как хотел. Некоторым симпатягам доставалось особо сильно.

Я сам видел, во что превращались гладкие загривки и задние проходы, которые малыши старательно прятали за хвостиками, стыдясь позора. Разодранные, расцарапанные, развороченные — от одного вида становилось плохо, не представляю, что чувствовали они.

Естественно, и будущая приемная семья оставалась недовольна, считая, что вид котенка является следствием чересчур распущенной жизни, и поэтому начинала с наказания. Рассказать, в чем было дело, никто не решался. Каждому покидающему приют доходчиво объясняли, что сделают с теми, кто остался.

И все молчали, создавая замкнутый порочный круг.

Нет, скопом нас не насиловали, потому как каждый выпускник проходил медкомиссию перед профессиональным назначением. Приют был обязан сохранять нашу невинность, считая обратное недозволительным поведением. Потому насиловали только тех, кто уходил сам.

Однако существовали и другие методы превратить жизнь в ад. Каждый приютский знал об этом, успев попробовать некоторые из них за долгие годы пребывания в Доме милосердия.

Я не желал для себя такой судьбы!

А вдруг клан старшего достойный, и меня не станут мучить? Ведь бенгал отнесся ко мне по-доброму, спас, и в школу отвез и даже подарок сделал.

Свой дом хотелось каждому, кто бы что ни говорил.

Божественная, что же мне делать?!

Время шло, а я никак не мог принять решение. С одной стороны, был маленький шанс обрести свободу, пусть и относительную. С другой же… Расставлять лапы перед этими ублюдками отчаянно не хотелось.

Почти каждый день в приюте появлялись визитеры. Нас выстраивали в линейку, директор, приторно улыбаясь гостям, рассказывал что-то про традиции и правила. Те кивали, оглядывая нас со всех сторон, маленьких гладили по ушам, хорошо еще, не ощупывали.

Ко мне не подходили — брезговали.

Десятого мая на доске объявлений появились первые списки. С правой стороны — опекунский, с левой — службы занятости с перечнем разрешенных профессий. Из года в год одно и то же — городская свалка, некрополь, водоканал, прачечные. Если вдруг появляется вакансия грузчика или садовника, сразу начинаются разборки. Вот и сейчас, похоже, есть что-то дефицитное — у доски быстро собиралась толпа.

— Эй, что там? — спросил я у стоящей передо мной Веры, одной из немногих моих приятелей. Та, не оборачиваясь, бросила:

— Подсобник в депо. С перспективой стать учеником.

— Ого!

— Ого. Представляешь, что сейчас начнется? А ты не хочешь поучаствовать?

— Да куда мне, — хмыкнул я. — Меня и близко не подпустят. А ты куда?

Вера вздохнула печально:

— А на меня заявку дали.

— Кто? — Это было неожиданно.

В приют мы поступили практически одновременно, знали друг о друге почти все и поэтому оценивали свои шансы реально. Вера выросла на редкость некрасивой смеской и знала об этом. И вероятность того, что она может кому-то понравиться до такой степени, чтобы предложить покровительство… Проще было отыскаться моим родителям.

— Давай отойдем, — покусывая губы, предложила Вера. Мы ушли в боковой коридор и сели на подоконник. — Помнишь, неделю назад приходили две бурмилы?

Я кивнул.

— Ты только не говори никому, что они меня выбрали. У них сеть гостиниц, и горничные постоянно меняются, потому что постояльцы… ну, ты понимаешь. А на меня же без слез не взглянешь. В общем, они сказали, что устали от текучки, а с моей внешностью рассчитывать не на что, и поэтому я смогу спокойно работать. А если справлюсь, то может, даже повысят до старшей горничной. А главное, нормальные документы сделают. Правда, здорово?

Да, это было бы здорово. Получить гражданский паспорт вместо сиротского удостоверения — заветная мечта всех приютских, ради которой можно пойти на все. Вот только прежде чем получить заветный трофей, подруге придется пережить несколько неприятных дней. Помнит ли она об этом?

— А эти? — вырвалось у меня.

— А что эти? Перетерплю как-нибудь. Мне даже любопытно, встанет ли у кого-нибудь из них на меня? — Вера вдруг развеселилась. — Представь только, я вся из себя такая готовая, скалюсь призывно, а у Мердока не встает!

Мы одновременно рассмеялись.

— Та-а-ак, — раздалось вдруг сбоку. Грас, змей подколодный, как же мы его не услышали. — Веселитесь, голубчики? А кто это вам разрешил на подоконнике сидеть? Забыли, как стульями пользоваться? Ну ничего, сейчас вспомните. Вера, к директору немедленно, а ты, Таги-и-ирчик, — протянул он издевательски, — идешь на первый этаж мыть коридор и туалеты, заодно попрактикуешься. А ну быстро, оба!

Ночью я долго не мог уснуть. Руки дрожали после физической нагрузки, спину ломило. Интересно, как там Вера? Мусалкаф, пусть для подруги все кончится хорошо! Пусть она только выдержит.

Интересно, а я смогу так, как Вера, улыбаться врагам? Хватит ли у меня сил выдержать насилие? И главное, ради чего?

И я вдруг понял, что заявку подавать не буду. Пусть даже Божественная рассердится на меня, пусть бенгал посчитает трусом, не способным держать слово, но должно быть какое-то другое решение. Должен быть выход. И я его найду.

«Два.»

Ракеш.

Признаться, последнее заявление сфинкса ввело меня в легкий ступор.

Всунуть в такого жалкого кота я бы никогда не решился. Нет, у меня бы даже мысли не возникло, да и член бы не встал. Удивило то, что сам котенок, похоже, успел подумать о такой возможности. Подумать и заранее отказаться…

Честно говоря, я не страдал отсутствием внимания со стороны обоих полов. Даже ссылаясь на лень прислуги, которую я нанимал присмотреть за квартирой и кухней, я был не до конца честен с котенком. Нанимаемые отличались не отсутствием желания выполнять свои обязанности, а чрезмерной ретивостью выполнить то, о чем их не просили.

Уже на второй день они, не стесняясь, запрыгивали ко мне в койку.

Квартира блестела, ужин был на высоте, и пока я, довольный и расслабленный, принимал душ, расторопные коты уже потягивались в моей постели и зазывно отставляли хвост, стоило мне появиться в одном полотенце на бедрах. От злости порой я не рассчитывал силы, и жалкий, слегка подранный комок приходилось вывозить, пользуясь услугами все той же фирмы, снабдившей меня очередным «лучшим работником».

Как им в голову только могло прийти, что я — Старший! — суну свой член в куда ни попадя!

После таких выходок раздражение не позволяло держать при себе когти, а злые хрипы то и дело сыпались на команду, с которой мы готовились стартовать в более крупных масштабах, сменив скромных размеров экспериментальный гараж на десяток машин на крупное помещение в три этажа.

Бедные работяги избегали меня, как могли, а я злился пуще прежнего, понимая, что они действительно ни в чем не виноваты. Все дело в обнаглевших отбросах, возомнивших, что я покрою такой мусор!

Был и еще один немаловажный пунктик — я терпеть не мог, когда выбор делали за меня, предпочитая лично выбирать кого покрыть. Инициатива — моя привилегия, и я ложусь только с теми, кого выбираю сам.

С кошками же я действительно не спешил вязаться, в этом я не соврал котенку.

Сейчас мой бизнес шел на взлет. Мне еще предстояло доказать отцу, чего я стою и без сколоченных дедами капиталов, так что связывать себя ненужными обязательствами и еще заводить котят (ужас!) у меня не было никакого желания.

Снять элитных кошку или кота на ночь мой кредитный баланс вполне позволял.

Что ни говори, а избавляться от напряжения подобным образом я любил. Принимая во внимание, что последствий у такого времяпрепровождения не было никаких, не вижу смысла себе отказывать.

Дома удовольствия, сотрудничающие с представителями высших каст, умели вести дело в нужном русле. Все проститутки стерилизованы и происходят не из последних родов. Как они оказывались в борделях, пусть и запредельно дорогих, я не имел ни малейшего понятия и разбираться в этом не собирался. Все, чего я хотел, это видеть красивую мордашку и чувствовать под собой идеально гладкую шерстку на не менее презентабельном теле. Все остальное — ненужная лирика. Меня же привлекала проза жизни.

Единственный вопрос на повестке — что делать с домом. Наступать на одни и те же грабли после пары полученных шишек я не собирался. И вот возможность подвернулась сама собой.

Сфинкс меня слушался беспрекословно, иного я и не ожидал. Судя по скромному, но вкусному обеду проблемы с готовкой он вполне в состоянии решить, а уборка и вовсе не требовала особых навыков, кроме усердия и времени. Идеальный для меня вариант.

К тому же парень отказник, и никаких претензий от кого бы то ни было я не получу. Положенные откупные платить семье тоже не придется. Если бы я решил взять котика из клана попроще, то все равно пришлось бы выплатить определенную сумму, что сейчас представлялось пустой тратой денег. А так я сразу убивал всех зайцев.

Единственным минусом, пожалуй, был тот факт, что парень сфинкс… представляю, как разгневается отец, узнав, кого я взял в собственный клан, пусть и на положении низшего. Все же в клане Бадари никогда не было изгоев.

Все когда-то бывает в первый раз. И больше я не Бадари — привыкнуть к этому непросто, и я иногда все еще по старой памяти именовал себя подобным образом. С того момента, как я хлопнул дверью, я превратился в Ракеша Меру Нарад, взяв имя матери названием клана. Когда-нибудь я возьму себе супругу, и тогда оно станет официальным. Впрочем, это дело будущего. Далекого будущего.

Я был не склонен углубляться в традиции прошлого слишком глубоко и проще относился к таким вопросам, больше оценивая практическую сторону дела, нежели разного рода предрассудки. Исключение составляли те, что шли вразрез с моими собственными желаниями. К примеру, трахнуть отброс мне совсем не улыбалось.

И вот полюбуйтесь — низший представитель низшей касты, бесфамильный крысеныш стоит передо мной, серьезно глядя снизу вверх, и заявляет, что он, видите ли, не ляжет со мной в постель!

Не удержавшись, я все же расхохотался — эта пародия на кота сумела поднять мне настроение. Убожество, а с достоинством. Надо же. Какие еще сюрпризы таит лопоухое чучело?

— Значит, не хочешь ложиться со мной в постель? — отсмеявшись, я надел маску серьезности и, сдвинув брови, обратился к котенку.

Смутившись моей реакции, мелкий крепче вцепился в свой хвостик, даже не заметив, как стал его сжимать в момент оглашения своего основополагающего условия.

— Нет.

— И что же, я тебе совсем не нравлюсь? — решил я подшутить и, чуть склонившись, повел мягкими подушечками по неприглядным складкам между ушами.

Мой юный собеседник на секунду опешил, и яркий румянец выступил на голых, лишенных шерсти щеках розовыми пятнами. Редкое зрелище, — отметил я про себя.

Все коты покрыты шерстью, и можно лишь догадываться, какой эффект произвели твои слова на того или иного представителя кланов. Хвост и уши, конечно, были прекрасными демонстраторами настроения, однако многим все же удавалось хотя бы частично скрывать свои чувства, подчинив природные порывы прижать уши или задрать хвост. Сфинкс же порадовал меня откровенной реакцией, которую я, наверное, впервые лицезрел вживую. Румянец — забавно.

— Вы хороший, — осторожно ответил он, глядя на меня из-под длинных редких ресниц. — Вы помогли мне однажды, а теперь берете в свой клан. Только я еще очень маленький для взрослых отношений и не хочу издевательств, как здесь, — он в ужасе захлопнул рот, понимая, что сказал лишнего. Видимо, сосредоточившись на мне, он случайно выдал тайну, не предназначенную для ушей посторонних. Должен признать, она мне очень не понравилась.

— И часто над тобой здесь таким образом, — подчеркнул я слово, слыша раздраженные интонации в собственном голосе, — издеваются?

— Нет-нет, что вы, — темно-зеленые глаза забегали. — Надо мной не издеваются в этом смысле.

— Тогда что? — потребовал я ответа, видя, как сфинкс окончательно смутился и уронил взгляд в пол. Кажется, его немного трясло.

Я чуть сдавил его плечо.

— Говори, Тагир.

— Н-не могу. — Слезы дрогнули в голосе.

Котенок сам себя загнал в угол. Говорить он, по всей видимости, не мог, но и мне не ответить не представлялось возможным. Скоро я приведу его в свой дом, и я должен знать, что за «приданое» тащит за собой безродный, чтобы в дальнейшем мне это не аукнулось.

— Таг-гир-р-р.

— Если я скажу, многие пострадают. И маленькие, — он прижал уши к голове.

Я поднял лицо котенка, ухватив того за подбородок. Огромные, словно блюдца, глаза наполнились влагой.

— С сегодняшнего дня я становлюсь твоим Старшим не только по положению в обществе, но и в клане, в который ты вступаешь. Ты должен безоговорочно доверять мне, потому что теперь я несу за тебя ответственность, и моя задача оберегать и заботиться о тебе. — Я сделал паузу, давая малышу понять весь смысл слов.

Я не лукавил, мой клан — моя крепость.

Основывая свой клан, я не только вырвался из-под опеки отца, но и навсегда разорвал отношения с привычным укладом Бадари. Многое из того, что происходило в нашей огромной семье, приходилось мне не по душе, но каждый раз, когда я пытался воспротивиться обычаям, отец жестко ставил меня на место.

— Говори, Тагир. Я твой Старший. Подчинись.

Слезинки скользнули по гладким щекам, котенок зажмурился и выдохнул:

— Если мы покидаем приют до срока, то три дня до отъезда с нами забавляются все сотрудники приюта. Потому я и не подал заявку. Я не хотел… я не могу… — всхлипы заглушили тоненький голосок. Мелкий дрожал как осиновый лист.

Я услышал примерно то, что ожидал. Но это не значит, что чувство гадливости и отвращения не зацепило когтем. Не говоря ни слова, я привлек малыша к себе, позволяя уткнуться в плечо, до которого он едва дотягивался хохолком.

— Только не говорите с директором, — он вздернул мокрый нос. — Если об этом узнают, то не поздоровится всем малышам, кто остался.

Директор определенно поставил все на широкую ногу. Я, прекрасно поняв, как работает данное учебное заведение, кивнул:

— Не стану. — Пока пусть остается как есть, — решил я, зная, что еще вернусь к этой проблеме. — И тебя я не трону. Не бойся.

Мои благородные намерения были продиктованы отнюдь не чистотой помыслов, а конкретным уродством котенка, но ему об этом знать не обязательно. Будь он симпатичным, я не дал бы слова. Пока он не знает, что бояться ему абсолютно нечего и даже не подозревает, как было бы ему хорошо, решись я отогнуть лысый хвостик, виляющий из стороны в сторону, но… не судьба. В голове мальца ужасы приютской жизни, а перед моими глазами страшненький крысеныш. Пусть себе живет мирно и помогает мне по мере сил в начинаниях.

Высокими моральными устоями я никогда не отличался. Секс с низшими не был чем-то неправильным в моем понимании. Но я предпочитаю, чтобы тот, кто отдается в мои руки, получал удовольствие. Это добавляло в мою копилку удовлетворения немаловажные ощущения собственного эго.

Многие из моих бывших одноклановцев пренебрегали удовольствием того, кому решили отогнуть хвост, считая, что те попросту не заслужили немного нежности и ласки. По-моему, глупо, но такова жизнь. Мне же зрелище растерзанных задниц и запуганных мордочек низших клана не приносило никакой радости. И эта другая причина, почему я решил уйти.

Нет, я далеко не святой, и котам частенько от меня достается. Вот только я не считаю правильным унижать и обижать кого-то без причины. К чему обижать тех, кто принадлежит тебе? Этот вопрос всегда оставался для меня загадкой, сколько бы раз я не обсуждал это с отцом. Тщетно, он меня никогда не слышал, считая, что усы не доросли вмешиваться в жизнь клана.

Котенок немного успокоился и, поняв, что все еще прижимается ко мне, отпрянул, отводя лысую мордаху и утирая рукавом слезы.

— Простите, госп… Старший. — Обращаясь ко мне, он не фальшивил. Он действительно признал меня главным для себя, и уважение в чужом тихом голосе отозвалось приятным чувством в груди. Я принял правильное решение, покинув отчий дом. Я сам альфа-кот, и занимать вторые роли меня напрягало. Теперь же я чувствовал себя на своем месте.

— Ступай, собери необходимые вещи. Все остальное мы тебе купим позже. А я пока перекинусь парой слов с директором. — Котенок посмотрел на меня с испугом. — Не бойся. Я помню свои слова и нарушать их не собираюсь. Иди, и жди меня на крыльце.

Несясь по длинным коридорам первого этажа, я без устали взывал к Мусалкаф, благодаря, что Старший меня понял и принял таким, какой я есть, пусть и эпитеты подыскивались не самые радужные: страшненьким, стеснительным и трусливым. Если бы не сегодняшний визит, не думаю, что у меня хватило бы храбрости подать заявку.

Может, Божественная действительно слышит мои мольбы?

А еще удивительно то, что со Старшим у меня хватило смелости поговорить откровенно.

Отчего-то этот кот вызывал у меня доверие. Хотелось быть с ним рядом, а еще я ничего не боялся, находясь с ним в одной комнате, пусть он и трогал мои складочки на голове. Раньше к ним никто не прикасался.

Оказавшись в общей спальне, я выхватил из прикроватной тумбочки школьный рюкзак и принялся спешно закидывать в него вещи. Будет время, приведу все в порядок, а пока меня переполняло только одно желание — оказаться как можно дальше от этого места.

Время ужина, в просторном помещении не было ни души.

Я без лишних расспросов собрал жалкие пожитки, с легкостью уместившиеся в школьной сумке. Окинул взглядом на прощанье комнату, где провел всю жизнь, знал, что скучать по ней не стану. Высокие, в несколько метров, беленые потолки с недосягаемой паутиной, которую мы убирали по приезде комиссии раз в год; два ряда двухэтажных кроватей, застеленных темно-синими застиранными покрывалами, с четко поставленной подушкой-парусником; огромные окна, наполняющие помещение светом, зияющие гигантскими, неприкрытыми занавесками дырами в мир — реальный мир, до которого не каждому из нас удавалось добраться. Оттуда лился свет в наш полумрак.

Окна располагались так высоко, что освещенной оставалась верхняя половина комнаты, оставляя нижнюю, ту где обитали мы, в сумраке.

Неужели мир примет меня…

Надежда на лучшее наполняла сердце до краев. Я ощущал нестерпимое возбуждение, словно выиграл в лотерею миллион кредов и вот-вот смогу осуществить все мечты.

— Прощай, — «прошлое», хотел добавить я, но не осмелился произнести это вслух, понимая, что большинство котят никогда не выберутся из уготованной им судьбы: приют, общественные работы, а дальше… не хотелось думать, где закончится дорога каждого из них.

Я обернулся, направляясь на выход, на крыльце меня ждала новая семья и новая надежда…

— Уже прощаешься, — гадко ухмыльнулся Грас.

Радость схлынула одним тяжелым мгновеньем.

— Да, — твердо ответил я, выжимая из голоса все что только возможно. — Я уезжаю. Прощайте, — выдал на одном дыхании и направился к двери, избегая встречаться с Грасом взглядом.

Тот и не думал пропустить меня, застыв каменным изваянием в проходе.

— Я видел у ворот тачку этого Старшего, — насмешливо рыкнул он, заставляя связки угрожающе вибрировать. — Вот только мне кажется, ты кое о чем забыл, — потянул он.

— Что?

— Ты забыл, что перед уходом ты должен поблагодарить своих воспитателей за то, что мы присматривали за тобой все эти годы.

От накатившего страха я вцепился в лямку рюкзака сильнее.

— Спасибо.

— Поблагодарить как следует, — парб сделал шаг навстречу, заставляя меня отступить назад.

— Я уже уезжаю.

— Уверен, мы успеем… попрощаться. — Темные глаза хищно сощурились.

— Моему Старшему не понравится, что я задерживаюсь.

Голос дрожал все сильнее. Наглая морда чуть дернула ушами в раздражении и Грас утробно проурчал, шагнув еще ближе:

— Конечно, и еще не понравится, что он выбрал похотливую подстилку. Но раз ты уже с вещами, значит, бумаги подписаны и назад пути нет.

— Я не подстилка!

— О, ты еще не успел подставиться этому бенгалу? — искренне удивился Грас. — Хотя, глядя на тебя, он скорее подрочил бы, чем покусился на такое лысое ничтожество.

Он снова наступал, а я пятился к стене, думая, как же выбраться. Единственное приходившее на ум решение — рвануть, впиваясь когтями в пол, и бежать, не оборачиваясь. Вот только успею ли я проскочить мимо взрослого кота?

— Если я ничтожество, то отойдите с дороги и больше никогда меня не увидите.

— Не-е-т, Тагир-рчик. Слишком долго я хотел изодрать твои длинные уши и сунуть член в твою розовенькую дырку.

Я смотрел на воспитателя с нескрываемым отвращением и ужасом.

— Только не думай, что я соблазнился на этот серый мешок с костями, которым тебя наградила твоя божественная, — брезгливо оглядел меня Грас с лап до ушей. — Но ты, сволочь мелкая, слишком долго портил мне кровь, чтобы уйти, не попрощавшись как положено.

Антон Грас, самый ненавидимый воспитатель в приюте, вечно ко мне цеплялся, хотя я был полностью уверен, что ничем не провоцировал парба на такое отношение. Я старался вообще исчезать, если он появлялся в поле зрения. Просто по какой-то неведомой причине, он невзлюбил меня с самого начала и не упускал случая наказать меня за малейший проступок, даже за намек на подобное!

Однажды Вера сказала, что он просто хочет меня трахнуть, но я не поверил. Я совсем не привлекательный, а в приюте было множество довольно симпатичных котят.

Но со временем я пришел к мысли, что подруга права, вот только причина была отнюдь не в моей внешности. Он хотел причинить мне боль и унизить одновременно, заставить меня рыдать и просить пощады. Это единственное, что никогда не удавалось Грасу. Как бы сильно он не порол меня, не выламывал когти и не бил, я никогда не просил пожалеть меня.

И не потому, что я такой гордый и храбрый — увы, это совсем не про меня, — просто я знал, что никакие мольбы меня не спасут, а только сильнее раззадорят чокнутого маньяка.

Те котята, что прошли через трехдневный ужас, говорили, что самым жестоким насильником был Грас, и чем больше они ревели, тем сильнее им доставалось. Я оказался прав тогда и не вижу причин не поверить в свою догадку снова. Грас — больной урод, мечтавший втоптать меня в землю ради собственного извращенного удовольствия.

Внезапно он метнулся прямо ко мне, а я отпрыгнул в сторону, отчаянно зашипев. Оказавшись между двумя двухэтажными кроватями, я решил нырнуть между верхней и нижней койкой. И мне удалось!

Почти удалось.

Грас схватил меня за лодыжку и не позволил перелезть на другую сторону.

Одним резким движением он ухватился за основание моего хвоста, торчавшего из шорт и вздернул вверх, отрывая задние лапы от пола и причиняя нестерпимую боль. Я оказался перекинутым поперек лежанки какого-то котенка.

— Думал сбежать от меня, крыса подвальная? Сначала отработаешь положенное, а потом катись на все четыре стороны, — зло прошипел он.

Сдернув с меня шорты, несмотря на сопротивление, он подтянул мои бедра к краю кровати. По легкому потряхиванию и возне, стало ясно — он снимает штаны. Я вцепился когтями в противоположный край кровати, рванулся что было сил… Боль пронзила низ спины адским огнем, словно у меня вырвали хвост… Я взвыл… белые пятна разрывались в голове…

Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем я осознал, что меня больше не удерживают, а рядом слышен громкий шум: шипение, вопли, рык, глухие удары.

А потом кто-то коснулся меня, и я отпрянул, ловя сердце в собственном горле и стараясь уйти от пугающего прикосновения.

— Это я, — тихо раздалось рядом и я узнал Старшего. Обмяк. Позволил взять себя на руки. Он прижал меня к себе, я уткнулся носом в одежду бенгала, наслаждаясь таким знакомым, таким правильным запахом. Все чувства разом схлынули, оставляя слабые отголоски боли и ощущение полной защищенности. Наверное, тогда я впервые понял, что принадлежу ему целиком и полностью.

Хозяин что-то гневно бросил на прощанье директору. Того я узнал по заискивающему голосу. Куда подевался Грас, не представлял, но решил не раскрывать глаз, пока не покину это страшное место.

Божественная, пусть я никогда больше не увижу этих стен.

— Пойдешь сам? — спросил меня бенгал минутой позже. По мерному гулу шагов я определил, что мы находимся в холле. До свободы и чистого неба над головой оставались считанные метры.

Я прошипел неразборчивое «нет» и затаился, прижав уши плотнее.

Таким поведением я наверняка переходил границы дозволенного. Впрочем, какие уж тут границы. Я, страшный сфинкс без роду, без племени, пригрелся в руках у Старшего бенгала. Сейчас он бросит меня, словно мусор, и велит поторапливаться, пока не передумал брать меня в клан.

Но он лишь тихо хмыкнул и продолжил путь. И сердце мое впервые пропустило томительный удар.

Я планировал ехать домой, никуда не сворачивая, но вид котенка, сжавшегося в клубок на заднем сидении, напрягал. Ему явно было плохо, поэтому я решительно свернул с центральной дороги на незаметную грунтовку.

Древний храм Бастет находился в глубине старого парка и поэтому посторонние сюда не приходили, только те, кто знал о его существовании. Я случайно наткнулся на него год назад, когда осваивался в новом для меня районе, и с тех пор заходил регулярно.

Мне нравилось здесь бывать.

Нравилась непохожесть на другие храмы. Нравилось любоваться разноцветными бликами на стенах, отбрасываемыми старинными, причудливой формы светильниками, слушать перестук деревянных колокольчиков, вдыхать чистый, с горчинкой, аромат благовоний. Порой мне казалось, что время внутри храма течет по-другому.

Надеюсь, котенку здесь тоже понравится.

Тагир, стоя на коленях перед алтарем, что-то шептал. Я сидел на ступенях и не вслушивался, меня более привлекало веселое журчание маленького фонтанчика возле входа. Оно расслабляло, успокаивало, очищало сознание от ненужных мыслей, давая возможность вычленить наиболее важную, принять единственно правильное решение.

Сзади, почти на грани слышимости, не перебивая течения воды, раздался шорох. Я обернулся — в трех шагах от меня стояла жрица.

Высокий раздвоенный геннин, накрытый прозрачной вуалью, многослойный хитон, полностью скрывающий фигуру — жрицы этого храма тоже были непохожи на других. Они не читали нотаций, не требовали пожертвований. Наблюдали, помогали при проведении обряда, если в том была необходимость, выслушивали исповеди — и все это молча, изредка пользуясь жестами. Услышать слово от жрицы было великой редкостью.

Я хотел было приветствовать ее, как полагается, но жрица помотала головой, приложив палец к губам, и указала в сторону алтаря.

Тагир закончил молитву и теперь аккуратно разливал по плошкам жертвенное молоко.

— Хороший мальчик, — раздался за спиной шелестящий голос, — это ты его обидел?

Я возмущенно дернулся, но неожиданно сильная рука удержала меня за плечо.

— Не ты. Теперь вижу. Прости.

— Видишь?

— Любопытный котенок, — в голосе слышалось веселье, — хочешь посмотреть?

Я молча кивнул — в горле пересохло.

— Закрой глаза.

Она на миг положила свою руку мне на затылок, дотронулась до ушей, провела по переносице. Я подчинялся, не раздумывая.

— Умный котенок, — похвалила жрица, — а теперь закрой рот и открой глаза.

Мир был другим. Невероятным.

Подлинным.

Меня охватили неведомые до сих пор ощущения — настоящего блаженства, полного покоя, манящего уюта, полного счастья.

Потолок искрил яркими нитями облаков, пол разливался разноцветной водой. Со стен срывались вихри запахов, переплетались в быстром танце, разлетались, уступая место новым — это было настолько правильно, что я чуть не сорвался в радостный крик.

Жрица сжала мое плечо.

— Смотри.

Переливающееся всеми оттенками золота, тонкое юное тело, застывшее у алтаря, портили несколько уродливых серых пятен. Одно на голове, два на плечах, на ногах, напротив сердца, еще одно, особенно мерзкое — ниже поясницы.

Статуя Бастет вдруг шевельнула ушами, потянулась, переступила лапами. С алтаря скользнули две огромные тени.

Обходили неподвижного котенка, прикасались боками, дотрагивались хвостами — ластились. Пятна истончались, сползали в воду, растекались, исчезали…

— Забудь…

Пространство вдруг прорезала яркая вспышка, я зажмурился… помотал головой. Надо же, заслушался песней фонтана и уснул. Даже сон видел какой-то… не помню…

Тагир тихонько сидел рядом.

— Прости, что-то я задремал, день был тяжелый. Ты все? Едем?

— Да, — ответил он, не отводя взгляда темных глаз.

«Гирта, Всевидящая, за что? Чем я тебя прогневал, что ты послала мне этого идиота? За какие грехи я расплачиваюсь?»

Джош Мердок, директор Дома Милосердия для детей и подростков по улице Вечерней зари, смотрел в окно своего кабинета, барабаня пальцами по столу. Смотреть на собеседника ему не хотелось. Выглядящий и в обычное время не слишком привлекательно, тот сейчас больше всего походил на… на…

«Облезлая крыса», — хмыкнул Мердок, найдя, наконец, подходящий эпитет. — «И характер такой же крысиный. Только и умеешь, что пакостничать по-мелкому, на большее мозгов не хватает. Надо же было додуматься до такого. Ох, Божественная, помоги.»

Директор повернулся к Грасу, поморщился — нет, надо же соображать, к кому лезешь и в какой ситуации. Хорошо еще, Старший вовремя остановился, удовлетворясь разодранными в клочья ушами и парой сломанных ребер. А мог бы и голову снести за обиду члена семьи, имел на это полное право.

Грас тяжело вздохнул, поднимая голову:

— Я… это…

— Ты это самое, — донельзя ласковым тоном произнес Мердок. — Скажи мне, Антон, ты каким местом думал, когда к Тагиру полез? Тебе Веры мало было? И что теперь с тобой делать? Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Тебя сейчас даже твой высокопоставленный папаша не отмажет. Чего молчишь?

Грас хотел что-то сказать, повернулся — и зашипел от боли.

— Больно? А в тюрьме будет еще больнее. Впрочем, ты до тюрьмы не доберешься, в полиции пришибут, — злорадно посочувствовал ему директор. — Там насильников очень любят. В прямом смысле.

— Думаете, Старший пойдет в полицию? — Грас собрался с силами. — Из-за этого недоноска?

Директор задумчиво отбил пальцами какой-то замысловатый ритм.

— Кто ж его знает, что он делать будет, — нехотя ответил он. — Может, пойдет, а может, сам разберется, без полиции. Ты обидел члена его семьи, а такое не прощают. Документы на полное опекунство уже готовы. Тагирчик у нас теперь полноправный член общества. А вот что делать с тобой? Ладно, садись, пиши: заявление. Дату вчерашнюю поставь. Прошу перевести меня на должность младшего помощника в Дом милосердия для престарелых по улице Последней Надежды.

Грас чуть не выронил ручку.

— Г-господин директор, не надо, я же…

— Пиши, говорю, — рыкнул Мердок, — и благодари Божественную за то, что хоть такое место для тебя нашлось. Впрочем, если не хочешь — дверь там. Только учти — на работу тебя никто и нигде не возьмет, разве что туалеты мыть в ночном кафе устроишься.

Антон Грас горестно вздохнул и принялся писать.

Ничего, Тагир еще свое получит. Он еще доберется до этой лысой дряни. И отыграется по полной. И бенгал этот тоже огребет, на всякий случай. Недаром он, Грас, сын заместителя мэра, хоть и незаконный, непризнанный, но сын. А директор тоже та еще тварь. Нашел куда переводить. Думает, наверно, что этим отвяжется от папули. Ну нет. Он тоже свое получит.

Они все получат.

Звякнули ключи. Хлопнула входная дверь, раздался мелодичный звонок, лифт поехал вниз. Я посмотрел на часы — семь тридцать утра, понедельник.

Сегодня ровно две недели, как я живу в доме Старшего.

Две недели, а кажется, год — так много всего произошло.

У меня теперь есть своя комната. Просторная, с высокими потолками, удобной мебелью и личным — только для меня! — санузлом. И окна выходят на старый пустынный парк, в котором так хорошо гулять, потому что из-за высоких деревьев не слышен шум машин.

Старший, правда, говорит, что этот парк не единственный, здесь целая череда парков, оставшихся еще от старой династии, и что он однажды плутал по тропинкам весь день, в итоге оказался в летней резиденции императора и его никто не остановил. Но, по-моему, это он придумал.

Я уже почти научился различать, когда Старший врет: в его глазах тогда зажигаются золотистые искорки, и он становится такой красивый — взгляд не отвести.

Я был такой дурак, когда ставил то условие, про постель. Не то что я передумал, просто только сейчас понял, как опозорился. Да кто б меня в нее еще позвал. У Старшего в подругах сама Ларита Леман, модель, что выиграла конкурс «Лучшая Кошечка» в позапрошлом году. В приют тогда кто-то привез несколько пачек плакатов с ней, а выпускники ими свою комнату обклеили вместо обоев. Шуму было! Так вот, я когда ее вживую на пороге нашей квартиры увидел — полночи потом в себя приходил, она такая… «Может, он тоже ее в клан когда-нибудь возьмет? А вдруг она не такая ласковая, как кажется?» — с опаской подумал я тогда. А Старший только плечом повел и увел ее к себе в комнату. И дверь закрыл.

Несмотря на разительные перемены в моей жизни, я очень быстро привык к новому положению вещей. И невероятных размеров квартира отчего-то не кажется такой уж огромной, чтобы делить ее еще с кем-то. Нет, я не жадный, конечно, и если бы потребовалось приютить еще приютских малявок, то пожалуйста. А вот кошку… Эта мысль удручала без видимых на то причин.

Материнской ласки я не знал и, наверное, должен бы тянуться к теплу и заботе. Вот только все было совсем наоборот, и потому я просто гнал от себя мысли о том, что в нашей со Старшим квартире и нашей жизни может появиться неизвестная кошка.

Наша квартира. Здорово звучит, правда?

В приюте по вечерам было много разговоров про будущее, в том числе и про жилье. Удачей считалось получить койку в «муравейнике», отдельная комната представлялась сложнодостижимой мечтой.

А вот у меня теперь — квартира. В старинном доме, расположенном в районе Красных башен, на пятом этаже. Называется пентхауз. Шесть комнат, холл и большая терраса.

Вот только мебели почти нет, точнее, есть, но она составлена в одной из комнат. Это Старший велел, когда ремонт делал, боялся, что рабочие повредят. Я краем глаза глянул — там та-а-акое… Называется антиквариат, я в сериалах видел, что про старину. Старший сказал, что если один комодик, тот, что возле двери стоит, продать, то полгода можно жить, не работая, а когда я спросил, почему же не продает, только вздохнул и ничего не ответил.

Я потом узнал — эта квартира ему от прабабушки осталась, которую он очень любил, и которая его во всем поддерживала, даже когда он из дома ушел. А почему ушел, я спрашивать не стал. Мало ли. Захочет — сам расскажет. Не мое это дело.

Обязанностей у меня много. Точнее, это Старший думал, что много, когда мне про них рассказывал. Убрать, помыть, постирать, еду приготовить. В магазин сходить за нужным. Только он не учел, что у нас в приюте домоводство основным предметом было. Да и с той техникой, что имеется, убираться одно удовольствие. Больше всего мне робот-пылесос нравится. Кнопку нажмешь, и он по полу катается, пыль собирает, причем ты в это время занимаешься чем-то другим.

Чтобы постирать, надо утром спуститься в подвал, там машины стоят и кот специальный дежурит. Ты только белье ему отдаешь рассортированное, а он вечером возвращает уже выстиранное и выглаженное. А в конце месяца счет приносит. Я когда Старшему об этом рассказал, он пробормотал только: «вот же гады», и рукой махнул, мол, не обращай внимания.

С магазином еще проще. Магазины у нас на соседней улице, можно напрямик через двор пробежать. Народу в них почти никогда не бывает. И продукты все свежие. А в вещевые магазины я еще не ходил, Старший сказал, что надо идти вместе, потому что я могу купить что-нибудь не то, в смысле, не соответствующее статусу. Оказывается, когда по телевизору говорили, что одежда показывает твое положение, это на самом деле правда. Не понимаю я этого, если честно. Ну какая разница, что на тебе надето, если ты все равно никого не интересуешь. Правда же?

Ну и готовка. Готовлю я дважды в день, утром, когда Старший на работу уходит, и вечером, когда он с нее возвращается. Готовлю я неплохо, ему нравится.

Так вот, это я о чем. В общем, на все домашние дела у меня в день уходит два часа, а остальное время мое.

Только вы не думайте, что я просто так мышей гоняю. Я готовлюсь к экзаменам. По-настоящему.

Экзаменов у меня будет шесть: четыре письменных и два устных, как у обычных школьников, потому что я теперь член клана Нарад со всеми правами и обязанностями. У меня теперь есть паспорт. Настоящий паспорт. Темно-зеленый, с коричневой полосой, потому что я еще несовершеннолетний.

Иногда, когда поблизости нет Старшего, я произношу свое полное имя вслух: Тагир Ракеш Нарад. Звучит так, словно я какой-нибудь аристократ. Я! Подкидыш Тагир из приюта, собиравшийся всю жизнь работать до седьмого пота и уже попрощавшийся с радостью и счастьем навечно, теперь равноправный гражданин. Ничем не хуже остальных. Этот шанс я ни за что не упущу и приложу все усилия с благословения Божественной. Тем более учиться мне всегда нравилось.

Учителя хвалили, некоторые, конечно, не все. Но приютские сдают всего два экзамена — теологию и обществознание, отчего-то все думают, что науки не нужны. Так что все дни приходится проводить над книгами. Физику с математикой я могу сдать, а вот с литературой и историей проблемы. Хорошо еще, у нас своя библиотека есть, за книгами никуда ходить не надо. Целая комната под книги отведена, можно, наверное, всю жизнь читать, не переставая. И кресло мягкое, залезешь в него с лапами, на столик блюдо с печеньем поставишь, молока стакан, мр-р-р… и мир не существует.

Я однажды так зачитался, что пропустил приход Старшего…

Время до прихода Ракеша еще оставалось, и я подумал, что не случится ничего страшного, если я прикрою глаза на несколько минут и пристрою голову на мягкую спинку кресла.

Проснулся я от того, что кто-то коснулся моей руки. Живя в приюте, нужно всегда держать ухо востро, иначе неизвестно, проснешься ли ты при собственных вещах или в последних трусах. Или уже без них. Потому, ощутив чье-то поползновение в свою сторону, я по привычке встал на дыбы, выгибая спину и злобно шипя. Так, чтобы напугать обидчиков.

Вот только я совсем забыл, что теперь живу в семье и крыша над головой родная, а потому опасаться мне абсолютно нечего.

Кресло подо мной пошатнулось. Злополучный антиквариат имел тонкие резные ножки и был малоустойчив. Я почувствовал, как заваливаюсь на бок. Кресло зацепило стол, тот накренился, стакан съехал на пол, разлетевшись вдребезги. А на меня ошалело пялился Старший, видя, что я, вместе со всем учиненным бедламом, лечу прямо на него.

Ой, Божественная!

— Не ушибся? — Погладили меня мягкой лапой по голове.

— У-у, — помотал я головой, что-то промычав. Вот теперь я точно получу. Мало того, что навредил Старшему, так еще и мебель испоганил. А ковры бактрианские, шелковые! Теперь молоко придется языком вылизывать, пока не сотру все до капли или на языке мозоли не появятся.

— Таги-и-р, — позвал меня ласковый голос. Обманчиво ласковый. Грас тоже всегда так разговаривал, готовясь отомстить побольнее.

— Простите, пожалуйста.

Не глядя на Старшего, я поднялся и вышел из комнаты. Где лежат ремни Ракеша, я знал. Сам укладывал каждый вечер в строго определенном порядке. Старший любит, когда все находится на своих местах. Взяв самый скромный из них, я вернулся в комнату и, не поднимая глаз, протянул орудие наказания. Старший уже поднялся на ноги, стоял, уперев руки в бока, должно быть, прикидывая масштабы ущерба.

Он принял ремень молча.

Оттягивать неизбежное — только увеличивать суровость наказания. Этот закон я усвоил очень рано.

Развернувшись к Старшему спиной, я подошел к кушетке, лег на нее животом, стоя коленями на полу. Уткнул морду в обивку и оттопырил хвост, так, чтобы удар пришелся по самому нежному месту.

Вымотался до скрежета зубов. На прошлой неделе мы открылись официально, и заказы посыпались словно из рога изобилия. Реклама наших услуг, запущенная заблаговременно, приносила ожидаемые плоды: клиенты выстраивались в очередь, привлеченные необычным концептом и высоким качеством работы. Аэрографические картинки с 3D-графикой выполненные мастерами высокого класса, которых я собирал по всей столице, произвели фурор, украсив самые дорогие модели спорткаров известных людей. Спортсмены, артисты, легенды шоу-бизнеса, актеры, модели — все они рисовались на обложках модных изданий на фоне «шедевров современного искусства» — как назвал нашу работу один журналист.

Помощь Тагира оказалась неоценима. Я не раз поблагодарил Керали за неожиданную идею взять котенка в клан. Благодарил, когда приползал домой еле живой и находил теплый ужин на столе и свежее белье, аккуратно разложенное на расправленной постели. Благодарил за сияющую чистотой ванную комнату — грязь я ненавидел, но с моим бешеным расписанием поддерживать квартиру в порядке не представлялось возможным. Снова поминал Небесную кошку добрым словом, когда вкусный запах завтрака помогал разлепить глаза поутру. Вокруг никогда не наблюдалось измятой одежды, брошенной то ли на стуле, то ли на полу накануне, только выглаженный комплект с выбором рубашек на новый день.

И, пожалуй, самым неоценимым вкладом котенка в мою жизнь была его скромная ненавязчивость.

Он не болтал попусту и не старался приставать ко мне с расспросами, видя мою усталость. Он вообще держался незаметно. Не шумел и не часто попадался на глаза.

Иногда я интересовался как он проводит свободное время и, к своему удивлению, узнавал много нового. К примеру, что в подвале у нас есть прачечная, а на соседней улице неплохой выбор магазинов. А еще котенок усиленно учился, готовясь к экзаменам.

В общем, Таг нравился мне все больше. Мелкий, а такой ответственный и целеустремленный. За две недели жизни на одной территории мне ни разу не пришлось воспитывать не по годам взрослого ребенка. Удивительно, ведь шипел и рычал я регулярно, причем на всех, начиная с братьев и кончая незнакомыми котами, раздражавшими меня одним своим присутствием.

Но думал я, признаться, совершенно о другом, после одного случая…

Вернувшись домой раньше обычного, я застал Тагира спящим в библиотеке. Учебники разлетелись вокруг глубокого кресла, в котором прикорнул котенок, сопя влажным носом и старательно потираясь щекой о мягкую обивку. Интересно, что снилось моему младшему?

Пожалуй, сегодня мы сменим установленный порядок и вкусным ужином его побалую я.

Тихонько подкравшись к соне, я легонько коснулся его тощей лапки. Так и есть, спит как убитый. Еще бы, вся квартира на нем, да еще учеба. Я сжал лапу сильнее, чуть потрусив конечность.

Вдруг он взмылся высоко над спинкой кресла и зашипел что было сил. От неожиданности я не успел среагировать, и мой котенок полетел вниз вместе с креслом и столом. Слух резанул цокот разлетевшихся повсюду стекляшек.

Легкому тельцу, рухнувшему сверху, удалось повалить меня навзничь. Смех, да и только.

Придя в себя от удивления на необычно бурную реакцию котика, я первым делом поинтересовался, не ушибся ли он. Малыш что-то промычал мне в плечо и не двинулся. Может, ударился, бедолага, и боится признаться?

— Тагир-р-р, — как можно мягче позвал я, показывая, что бояться не стоит.

— Простите, пожалуйста, — пролепетал Таг и, поднявшись на ноги, вымелся из комнаты помелом.

Вот так номер, — удивился я наглости мелкого, оставившего меня в одиночестве разгребать устроенный бардак. Ладно, чего уж там. Может, он перепугался и сидит в углу. Могу для разнообразия сам справиться. Старший я в конце концов или нет?

Я не спеша поднялся на ноги, и оглядел фронт работ: перевернутая мебель, порванная книжка, мелкие осколки разбитого стакана, в котором, судя по всему, было молоко. Жидкость успела впитаться в ковер — придется сдавать в чистку, но ничего непоправимого.

На пороге возник Тагир. Уши и мордочка низко опущены, в руках ремень. Он подошел, не произнося ни слова, и сунул мне его. Я растерянно сжал кожаную полоску в лапе, надеясь, что малыш объяснит странное поведение.

Вместо этого он отвернулся и пошел к кушетке. Опустился на колени, лег на нее плашмя, пряча мордочку в мягком бархате и приспуская шорты. Его хвост изогнулся в вызывающей фигуре, открывая моему взгляду крошечную розовую звездочку.

— Я готов к наказанию, Старший, — тихо, но твердо мяукнул котенок.

А я-то думал, он удивил меня минуту назад. По-моему, в тот момент у меня просто отвалилась челюсть. Получалось, что он посчитал себя виноватым в том, что я его напугал спросонья и теперь собирался мужественно принять наказание за беспорядок. Принес мне ремень!

Я окинул взглядом тощую попку с беззащитно раскрытой промежностью. Розовый нетронутый бутончик и поджавшийся от страха мешочек. Даже с этого расстояния я без труда видел порозовевшие уши. Должно быть, мордаха и вовсе пылает от стыда.

Застыв, я не отводил взгляда, зачем-то продолжая разглядывать чужое смущение. В штанах немного потяжелело. Сказывался недостаток внимания и ласки, похоже, пора обращаться в агентство или звонить Ларите. В последнее время она как нельзя лучше скрашивает одиночество одинокого занятого кота, то есть меня.

Хотя… а почему бы мне немного не поиграть с младшим? Ничего такого я не сделаю, но раз малыш сам меня дразнит, то я не останусь в долгу.

Неожиданно в голове мелькнула мысль, что он делает это нарочно, но, еще раз вспомнив, с кем имею дело, я отмел такую вероятность в сторону. Тагир честен в своих реакциях, вот только это не отменяет того, что демонстрировать себя подобным образом чревато, даже если ты не самый привлекательный кот на свете.

С другой стороны, он может действительно полагать, что ведет себя правильно, или не видит во мне угрозы, ведь я дал обещание не делать с ним некоторых вещей. Что ж, я от своих слов не отказываюсь, однако…

— Ты очень плохо себя вел, Тагир, — начал я опечаленным голосом.

Хвостик чуть дернулся. Боится, — понял я.

— И теперь ты должен понести наказание.

— Я понимаю, — дрожащим голосом мяукнул ушастик. Серые лапки, сложенные по бокам, подрагивали.

Я подошел ближе, шаркнув когтями о ворс, так, чтобы он слышал мое приближение. Опустив ремень, провел плотной полоской по нежной коже, задевая яички. Мелкие коготки показались из подушечек, впиваясь в обивку кушетки.

— Плохой котенок, — журил я, ощущая как горячая кровь приливает вниз — игра не оставила меня равнодушным. — Тебе придется вытерпеть наказание до конца.

— Я понимаю, — прошептал он.

Я сел на кушетку, рядом с Тагиром, и опустил тяжелую лапу на оголенную поясницу.

— Умница, — ремень снова потерся о небольшой мешочек, но в этот раз я так же провел по сжавшемуся колечку.

Член основательно затвердел в штанах, требуя вполне однозначных действий. Спроси меня тогда кто-нибудь, чего я хочу, и, пожалуй, мне пришлось бы смутиться не меньше, чем Тагиру, признаваясь, что альфа-кот требовал покрыть пацаненка, истоптать и ранить нежную кожу загривка. То, что требовалось проделать с остальными частями тела, меня озадачивало еще сильнее. Должно быть, его слабость будила во мне животные инстинкты.

Раздосадованный собственными реакциями, я несильно шлепнул ремнем по анусу, намеренно не попав по более чувствительным органам.

— На первый раз я тебя прощаю. Надеюсь, ты извлечешь урок, и я не пожалею о своем милосердии… и если я касаюсь тебя, ты не должен реагировать так, словно я чужой. Я Старший и ты принадлежишь мне, понятно?

— Да, Старший, — выдохнул Тагир, а я все не мог оторвать взгляд от слегка порозовевшей плоти там, где ремень прошелся по коже.

— И я запрещаю тебе надевать сегодня шорты, чтобы напоминание о сегодняшнем уроке не выветрилось из твоей головы.

— Я понял, Старший.

Кажется, я заигрался. И не потому, что шлепнул мальчишку ради собственного удовольствия или заставил остаться без шорт, а потому, что чувствовал, как все это доставляет мне неимоверное удовольствие. Послушание Тагира ласкало агрессивного кота получше нежных лапок Лариты.

— Прибери здесь, — скомандовал я, сбегая в ванную, чтобы справиться с напряжением самым простым из способов.

До первого экзамена оставался день, а я занимался тем, что пытался выкинуть из головы тот случай со Старшим. Вот и сейчас, при воспоминании об этом лицо залил жаркий румянец, и я так и остался стоять у невытертого стола с тряпкой в лапе.

Старший ушел полчаса назад, и я решил навести внеочередную генеральную уборку в кухне, раз уж мысли об учебе шли коту под хвост.

Последние дни я даже смотреть на него нормально не мог, чувствуя, как одолевает смущение, и поэтому находил себе какое угодно занятие, лишь бы не встретиться взглядом с глубокими, словно омуты, зелеными глазами.

Но избегать Старшего совсем было еще опасней. Он мог потребовать ответа, что со мной происходит или почему я так старательно исчезаю из комнат, стоит лишь ему появиться.

Опасность заключалась в том, что я не был уверен, смогу ли его обмануть. И не потому что Ракеш довольно проницателен, просто мне вовсе не хотелось этого делать. От одной мысли о том, что придется говорить неправду, становилось не по себе, словно я должен солгать богине, глядя прямо в глаза. Старший ни разу не повел себя несправедливо по отношению ко мне, все, что я от него видел, было исключительно добрым и правильным. Даже наказал он меня совсем слегка. Как я мог ему лгать? Нет, это совершенно недопустимо.

Но и сказать правду я не могу.

Стоило Ракешу оставить меня одного в комнате после наказания, как я поспешил прикрыть лапами пах. Кровь сжигала щеки, шею и уши. Так стыдно мне еще не было никогда.

Оказавшись перед Старшим со спущенными шортами, я очень странно себя почувствовал. Это не было похоже на то, как нас наказывали в приюте. Тогда, кроме дикого ужаса от грозившего разбить кожу в кровь ремня, я не испытывал больше ничего. Пытка могла длиться безумно долго и все, что оставалось, это цепляться когтями о стену и закусывать до боли губу, пока слезы тихо капают на пол.

В этот раз я, скорее, ощутил пронизывающую тело дрожь и сильный испуг. Про смущение и неловкость, думаю, говорить не стоит. А потом он заговорил со мной таким низким, таким вибрирующим голосом, что у меня затряслись поджилки. Внизу томительно потянуло. Так бывало, когда я долго рассматривал постеры в специальных журналах, контрабандой пронесенных на территорию приюта и припрятанных для всех желающих скоротать вечерок. Или когда слишком засматривался на короткие юбки кошечек в школе. Но почему я так реагировал на грозившее наказание? Я не знаю.

Я слышал, как он приближался, и меня охватывал благоговейный трепет. Я был готов молиться, чтобы все поскорее закончилось, и в тоже время жаждал узнать, что же случится дальше. Наконец кожи коснулся ремень, провел не спеша, предвкушая. Я прикусил язык, чтобы не издать ни звука, боясь боли. Когти выступили сами собой, а сердце сорвалось в нестройный галоп.

Но когда Старший назвал меня «плохим котенком», я чуть не замурлыкал от острого желания повалиться на спину и задрать лапки, подставляя незащищенный живот на усмотрение Хозяина. А потом он коснулся моей спины, заставив ощутить желание выпятить оголенную попу сильнее.

Что же это такое?!

Он что-то говорил, но от грохота в ушах я не расслышал. Новое прикосновение длилось дольше. Коснулось везде. А потом последовал ощутимый шлепок, заставивший меня толкнуться в матрац кушетки…

Оставшись в комнате один, я поспешил подобрать шорты и вытереть следы преступления. Майка была достаточно длинной, но все же едва прикрывала срамные места. Старший запретил мне надевать шорты и пришлось разбираться с беспорядком как есть, старательно помня, что не следует поворачиваться хвостом к дверному проему, если я не желаю опозориться еще сильнее.

Пока я занимался уборкой, в дверь раздался звонок. Через пару минут Ракеш позвал меня на кухню.

На столе ожидал заваренный чай и огромная, уже раскрытая коробка с пиццей; на куске поджаристого теста салями, грибы, несколько сортов сыра… пальчики оближешь. Я даже не заметил, как съел три куска.

Мы молча поужинали, я решил помыть посуду вручную, не прибегая к помощи посудомоечной машины. Я насытился раньше, а молча сидеть и смотреть в сторону было неуютно. Правда, о том, что я без шорт, вспомнил только тогда, когда развернулся к Старшему спиной. О, Божественная, как же стыдно!

Но это был урок, и я его усвоил — следует быть осторожнее и больше доверять Старшему. В нашем доме мне нечего опасаться. Он даже ударил почти неощутимо и, сам того не зная, заставил проникнуться к нему еще большим доверием.

И все же я так и не разобрался, почему наказание мне немного понравилось…

«Три.»

В восемь тридцать я стоял у дверей общественного центра в толпе таких же бедолаг, сжимая в руках пакет с документами и думая лишь о том, как бы не запнуться о ступени новыми сандалиями. Сандалии и брючный костюм мне вчера подарил Старший. А еще повесил на шею древнюю монетку на серебряной цепочке, сказал — на удачу. Мол, он всегда экзамены с этим кулоном сдавал, вдруг мне тоже поможет.

К моему удивлению, из одноклассников ко мне никто не цеплялся. Смотрели — да. Искоса, настороженно, но близко не подходили. Может, мой новый внешний вид отпугивал, а может, просто не до того было — говорили, что в этом году экзамены будут проходить по каким-то новым правилам и оценки будут считать по-другому. Народ волновался, переговаривался, кто-то лихорадочно листал конспекты. Напряжение нарастало.

Через толпу ко мне пробралась Вера. В новом сарафане, аккуратно причесанная, с кожаным браслетом на левой руке, подруга выглядела потрясающе. На нее оборачивались, кто-то даже присвистнул вслед.

— Видел Мартина? — спросила она, отдышавшись.

— Нет, а что с ним? Опять подрался?

— Если бы. Окольцевался. На прощальной вечеринке пытался к одной кошечке приставать, потащил в туалет, а та заорала не дуром, охрана набежала. В общем, родители решили уладить дело миром. Как у тебя дела? Хорошо выглядишь.

Ответить я не успел — двери открылись.

Четыре здоровенных мейнкуна мигом разгородили проходы, выставив ограждения. В толпе зашушукались. На ступени вышел пятый мейнкун с рупором в руках.

— Внимание, — начал он. — Заходите по одному, подходите к столам, регистрируетесь и проходите по указателям в зал. Кроме документов с собой можно взять бутылку воды. Все остальное — в камеры хранения. Всем все понятно? Вперед!

Мне достался четвертый стол в четвертом ряду. И билет за номером сорок четыре. Кажется, Мусалкаф сегодня добра ко мне, иначе чем объяснить такое совпадение? Что ж, посмотрим.

Я развернул листок с заданиями, взял ручку, подвинул к себе чистый лист бумаги. Аккуратно вывел: Вопрос первый. Награждение и наказание…

— …А тетушки подарили мне этот браслет. За проявленное мужество. Таги, да ты не слушаешь?

— Извини, отвлекся, — спохватился я. — Душно здесь. А тот кот, он выжил?

Вера заливисто рассмеялась.

Мы сидели в кафе с самого утра. Информация об оценках задерживалась уже на три часа, кафе было забито нервничающими учениками и их родителями, и кондиционеры уже не справлялись.

— Может, пойдем на воздух? — предложила подруга. Я кивнул. Мы покинули кафе и медленно пошли по дорожке.

— Таги, — Вера наконец не выдержала, — у тебя действительно все хорошо?

— Да, я же тебе рассказывал. Все хорошо, не о чем беспокоиться. — «Стоит ли рассказывать подруге о том дне? Нет. Это только мое.» — Ты лучше скажи, тебя Грас не достает?

— А он же уволился. — Вера остановилась, повернулась ко мне. — На следующий день после того, как тебя забрали. Лиза сказала, твой Старший его так отделал, что смотреть приятно было. А когда он с вещами выходил, ему торжественные проводы устроили, с аплодисментами и дудками. Представляешь?

— А директор? — отсмеявшись, спросил я.

— А директор сделал вид, что он не при чем. Мердок умный кот, несмотря на все свои закидоны. Я тебе не рассказывала про тот день, ну когда… — она замялась.

— Нет. Не говори, если не хочешь.

— А говорить и не о чем. Не было ничего. Я когда к директору в кабинет вошла, там уже Бестер был, и Мизар, ну и сам Мердок. Грас следом за мной, и дверь сразу закрыл…

Мы еще немного поговорили с Ларитой, и сошлись на том, что лучше нам не видеться пару дней. Нам обоим нужно время все хорошо обдумать и свыкнуться с тем, что за удовольствие придется платить. То есть, время нужно мне, что происходит в головах у кошек мне неведомо. Я сказал главное — что не собираюсь отказываться от ответственности, но прежде чем решать строить будущее, мне нужно немного поразмыслить. Ларита отнеслась с пониманием и еще раз повторила, что для нее это не меньший шок.

Настроение просто отвратительное. Вот уж не думал, что так вляпаюсь, проведя несколько месяцев с Ларитой.

Помимо сногсшибательной внешности, безупречной пушистой шубки и стройного тела, она отличалась умом и имела вполне серьезные планы на жизнь.

На самом деле мы старые знакомые, не близкие, но все же имеющие представление о жизни друг друга, общаясь на одних и тех же светских раутах, имея общих приятелей, встречаясь в одних и тех же местах. И потому, наблюдая за ней не один год, я успел убедиться, что работа для нее, как и для меня, стоит на первом месте. Она усиленно строила карьеру: сначала участвовала в конкурсах красоты, снималась для модных журналов, затем заинтересовалась музыкой и кинематографом…

Так как же я так умудрился вляпаться?

Образ серьезной здравомыслящей кошки притупил осторожность. Она заверяла, что предохраняется, а я, идиот, повелся на то, чтобы отодрать ее без лишней защиты. И это когда мой бизнес пошел в гору и работы невпроворот…

Но лить слезы над пролитым молоком не имело смысла. Следовало все тщательно обдумать и не пороть горячки, но сначала я собирался наказать дерзкого котенка, забывшего свое место и опозорившего меня перед пока посторонней кошкой своим дурацким враньем.

Раньше мне не приходилось никого наказывать, не считая того шуточного раза с Тагиром — это дело Старшего в клане, и поскольку с недавних пор я обзавелся собственным, то ответственность целиком и полностью лежит на моих плечах.

Выбрав в гардеробе ремень, тот самый, что принес мне Тагир в первый раз, я отправился в комнату котенка. Серьезно наказывать его не хотелось, но настроение было отвратительным, а котенок действительно провинился. И если не проучить его сейчас, неизвестно, что он выкинет в следующий раз. Неповиновение нужно пресечь на корню. Он навсегда должен уяснить понятие дисциплина, и вести себя как подобает воспитанному коту, а не жалкому дворовому оборванцу, кем он, в сущности, и являлся всю свою жизнь.

Дурь выбивается лишь одним известным мне способом. Это я имел возможность уяснить благодаря урокам отца. Не могу сказать, что они прошли даром. Я стал тем, кем стал, и был этим вполне доволен. Я надеюсь, что Тагир поймет однажды, что это делается для его же блага… и простит. Становиться деспотом в глазах подростка не хотелось… но клан держать в узде непросто, особенно когда однажды он разрастётся, и мне придется иногда поступать так как должно, а не как хочется.

С крепко зажатым в правой лапе ремнем я вошел в комнату котенка без стука.

Таг сидел на краю кровати, ссутулив плечи и уставившись в пол. Хвост безжизненно лежал позади мертвой дугой. Выглядел он подавленно и жалко… возможно, успел осознать собственную вину?

Я понял, что ошибся в выводах, когда он поднял на меня полные обиды глаза, опустил взгляд на ремень, зажатый в лапе, встал и принялся расстёгивать шорты.

Скудный предмет одежды упал на пол, Таг молча переступил через него, прикрывая пах и встал столбом, ожидая моих приказаний. Глаз он не поднял.

— Надеюсь, ты осознаешь, что будешь наказан за отвратительный проступок? — Он покорно слушал, однако от меня не укрылось то, как крепко, в тонкую черту были сжаты его губы и как непримирим был его взгляд.

Он продолжал молчать.

— Я с тобой разговариваю, — похоже, котенок решил добавить масла в огонь собственным упрямством.

— А что я должен сказать? — сдавленно спросил он, словно его душили.

— Ты мог бы извиниться за неосмотрительные слова и пообещать, что больше такого не повторится. — Гнев закипал все сильнее — он что, издевается?

— Я могу извиниться только за то, что подслушивал. И этого я не хотел, случайно вышло. Больше мне извиняться не за что, — твердо произнес он, поднимая взгляд в котором не было ни капли раскаянья. Бессовестный!

Мы смотрели друг на друга в немом разговоре.

«Ах ты, мелочь лопоухая, а я еще с тобой няньчусь! Не ценишь хорошего отношения, тогда отведаешь ремня. И, поверь, все будет не как в прошлый раз. Ты у меня шелковым станешь» — думал я, все для себя решив.

— На кровать, — прозвучала грубая команда. Таг, закусив щеку с внутренней стороны, подошел к широкому матрасу. — Стой.

Я подошел первым и сел перед ним. Окатив разочарованным взглядом, хлопнул по собственным коленям.

Тагир подчинился не проронив ни слова, пристроившись поперек моих ног животом вниз.

Я перехватил хвост правой лапой и прижал его к спине, собираясь удерживать ладонью котенка — не уверен, что он выдержит тяжесть наказания и не попытается сбежать.

С высоты моего роста он казался таким маленьким и хрупким. Сквозь бледно-серую кожу поясницы просвечивались тонкие паутинки вен…

Нет, я не позволю жалости испортить урок. Если не накажу сейчас, момент будет упущен, и потом винить будет некого, кроме себя самого.

Замахнувшись, я стеганул черной кожаной полоской по худым ягодицам, задевая дырочку. Котенка подбросило, он резко мяукнул, захрипел, захлебнувшись дыханием, и принялся тихонько шипеть, прислушиваясь к каждому моему движению. Если бы не моя лапа, он слетел бы с коленей.

Его затрусило. На коже проступал яркий бархатно-розовый след.

Я ударил еще раз, позволяя ремню плотно огреть тощий зад. Котенок утробно заурчал, и я ощутил, как кончики коготков выступили из подушечек, протыкая мои штаны насквозь и небольно пронизывая мех.

Новый удар звучно шлепнул по коже. Чужая спина выгнулась, он попытался выскользнуть из-под давившей сверху лапы, но сил не хватало, по сравнению со мной он был беспомощной крохой… Крохой, что не умеет себя вести, крохой что не стесняется лгать в лицо, — напомнил я собственному сочувствию, задвигая его подальше.

Следующий удар лег поверх предыдущих. Задница моего подопечного отчаянно пылала, налившись кровью. Дырка и вовсе покраснела, выпятив края. Его когти врезались под кожу, но я терпел, понимая, что котенок не может контролировать собственные реакции. Уши подрагивали, хвост изогнулся загогулиной в моей хватке.

— Будешь еще врать?

Котенок не шевелился, застыв сжатой пружиной. Я ждал.

Наконец, он отрицательно помотал головой. В комнате что-то капнуло. На пол падали слезы.

Отложив ремень, я перехватил его под мышки. Поднял, а затем, взяв на руки, как тогда в приюте, прижал скелетик в тонкой рубашке к себе. Расставил колени пошире, чтобы отбитая попа провисла в дыру, не касаясь воспаленной кожей ног. Заслуженно отбитая — я еще раз напомнил себе, что наказание получено за дело, стараясь игнорировать неприятное чувство, пришедшее на смену испарившейся злобе.

Его опухшие от слез глаза прятались от моего взгляда. Тагир всхлипывал и упорно отворачивался. Влага все продолжала стекать по щекам, не желая униматься. Он барахтался и пытался схватить ртом воздух.

Я прижал его сильнее, чувствуя отвратительную тяжесть внутри. Тагир уткнулся мордочкой в мою грудь и, ощутимо вздрогнув, разрыдался.

Выплакавшись, котенок погрузился в неспокойный сон, вздрагивая и мурлыча. Я осторожно уложил его на живот и отправился за льдом. В морозилке отыскалось требуемое и, захватив полотенце, я вернулся к «пострадавшему». Расстелил тряпку поверх ягодиц, осторожно уложил кубики в целлофановом пакете на раскрасневшееся место. Таги закурлыкал.

— Тише, тише.

За окном стояла непроглядная стена дождя, убивая на корню всякое желание идти куда-то. Планов на сегодня не было, и, благодаря насыщенному неприятными событиями дню, не предвидилось. Оглядев своего лгунишку, я забрался к нему на кровать и вытянулся рядом, поглаживая по спине и успокаивая.

— Врет… она все врет… Старший… врет… пожалуйста… пожалуйста, — не переставал сбивчиво шептать он в полузабытьи.

Как же сильно он верит в собственную ложь, если она ему чудится даже во сне?

Шум дождя убаюкивал ровным шорохом и мерным постукиванием капель по отливу. Ровные струи, опустившие завесу на город, смывали все проблемы и заботы, смывали весь мир на несколько часов, заставляя жизнь замедлить неукротимый бег. Коты стремились спрятаться от вездесущей влаги, боясь замочить мех, напитав ухоженные шубы противной влагой. В сезон дождей все становились слегка апатичными и вялыми, пользуясь каждой возможностью свернуться калачиком и уснуть, пока не кончился дождь…

Я очень люблю дождь. Порою мне кажется, что пока вода падает с благословенных небес, мир очищается от злобы и жестокости, от лицемерия, фальши и обмана, освобождая каждый уголок от грязи, рожденной нечистыми помыслами, давая живущим новый шанс.

Жаль, что все это не боле чем мое воображение и вранье Лариты не исчезнет так легко, ведь Ракеш ей поверил. Поверил этой красивой тиффани в черной призрачной шубе, тянущей за собой невидимый шлейф небыли. Поверил ей, не мне.

Я тихонько развернул голову к спящему Старшему. Не помню, как заснул, и как бенгал оказался рядом. Зачем он остался?

Меж бедер стекала прохладная вода. Должно быть, растаявший лед. Его тоже принес Ракеш, решив облегчить боль от порки(больше некому)… но зачем, ведь он сделал это своими собственными лапами? К чему теперь забота? Он хотел наказать меня и он это сделал, пытаясь отучить лгать… Но ведь я говорил правду…

Не знаю, что на меня нашло. Там, в темном закоулке коридора, слушая беззастенчивую лгунью, я физически ощущал, как ее слова жгут слух раскалённым железом, заливаются в горло горящим свинцом, наполняют тело неподъемными камнями, лишая возможности пошевелиться. И очередная ложь, скользнувшая змеей с губ, ударила в самое сердце.

Она сказала, что ее ребенок от Ракеша.

Это было не правдой. Обманом до последнего звука, и она знала об этом. Я не сумел сдержаться, чувствуя, что должен уличить ее, рассказать Ракешу истину…

Сейчас, думая о том, что случилось, я никак не мог понять, откуда я это взял. Когда мне приснилось, что Ларита решила обвести Старшего вокруг коготка? У них с Ракешем были очень близкие отношения, и то, о чем она говорила, могло произойти в действительности… Но нет, я точно чуял пакостный запах тлеющей плоти из ее рта.

Раньше мне часто казалось, что лишь мои интуиция и наблюдательность позволяют подмечать неправду. Благодаря этому я часто избегал ловушек и пакостей, подстроенных старательными одноклассниками. Но сегодня утром все было по-другому, я не только слышал фальшь, я ощущал ее тлетворный запах, видел опутывающим коконом на Ларите.

«Божественная, может, я схожу с ума?»

Дождь продолжал барабанить звучной дробью по стеклу. Не смея шевельнуться, я смотрел на Старшего.

Ракеш ровно сопел, погрузившись в расслабленный сон. Он лежал так близко, что я ощущал отголоски глубокого дыханья на голых щеках. Такой красивый, такой совершенный. Его лапа опустилась мне на спину, прижимая к кровати, подвигая к себе. Тепло, исходившее от большого тела, согревало — я не ощущал привычного холода, кусающего за пятки, стоило температуре немного упасть. Тепла Ракеша хватало на двоих…

«Ты мне не поверил, — вел я тихую беседу сам с собой. — Встал на ее сторону. Но я не жалею о том, что сделал. Даже если это приступ помешательства, я все равно рад, что сказал то, что чувствую. Ты показал мне добро, посланный самой богиней, и я не могу молчать, видя, как тебе пытаются причинить зло. Если бы время можно было повернуть обратно, я поступил бы так же. Ты просил меня больше не лгать. И я пообещал тебе это. И я сдержу слово несмотря ни на что. Я всегда скажу тебе правду, как бы горько мне не пришлось за нее расплачиваться.»

Я потянулся мордочкой к шелковистому меху, ткнулся носом. Запах ласкал мягкой лапой, ластился.

«Ты божественно пахнешь», — подумал я, приоткрыв глаза.

Полежав еще немного, я решил, что стоит встать и убрать воду, пока матрас не пропитался до основания. Ерзанье разбудило Ракеша.

— Куда? — сонно спросил он, разлепив веки и глядя на меня тонкими щелками глаз.

— Хочу убрать воду, — я все еще не желал смотреть на Старшего. Обида пульсировала жесткими ударами ниже пояса, хлестала сердце, пока воспоминания о ремне оглаживали тело.

— Лежи. Я сам, — ответил он и не спеша поднялся.

Мне ничего не оставалось, как уткнуться в покрывало и, сжав лапки, ждать, пока с попы уберут промокшее и сочившееся влагой полотенце.

— Я принесу другое, не поднимайся.

Ослушаться я не посмел, да и куда бы я делся, захоти спрятаться или убежать. Я даже не уверен, что осилил бы поход до ванной комнаты.

Оголившиеся ягодицы обдало прохладой лишь на мгновенье, стоило полотенцу исчезнуть. Кожа нагревалась быстро, лишенная спасительного холода. С голой попой лежать было стыдно, но, по крайней мере, я сумел опустить хвост. Опустить, но не расслабиться полностью — прикосновение неприятно кололо воспаленную плоть.

В комнату вернулся Старший.

— Подними как было, — распорядился он, и я, сцепив челюсть, задрал хвост наверх, послушный приказу.

— Болит?

Сухая махровая ткань неприятно оцарапала, заставив поморщиться.

— Я принес еще льда, — пояснил Старший, совершая на моей покрытой пятой точке какие-то манипуляции.

Закончив, он снова улегся рядом.

— Посмотри на меня.

Делать этого не хотелось — самый главный кот в моей жизни предал меня.

— Тагир, — мягко позвал он по имени. Я развернулся с неохотой. — Скажи мне честно, почему ты сказал это?

Зеленые глаза внимательно вглядывались в мое лицо.

— Потому что я знаю, что она… что я прав.

Старший чуть поморщился:

— Ты же обещал мне больше не врать.

— Я готов вернуться обратно в приют, если мои слова окажутся ложью, — ответил я, выдерживая прямой изучающий взгляд.

— Даже так?

Тяжелые тучи прижали нас крепко к кровати, не давая сердцу ускорить ход. Разговор был тягучий, словно почва, размякшая в поле.

— Да. Но теперь это не имеет значения, мне все равно лучше вернуться. Ты поверил ей, а мне нет. Скоро она войдет в твой дом и мне здесь будет не место. Ведь она наверняка ненавидит меня за то, что я сказал.

— Ты мог не говорить.

— И взял бы грех на душу.

Мы ненадолго замолчали, рассматривая друг друга, словно видя впервые.

— Только я решаю, кто и когда войдет в наш дом… и кто его покинет, — Ракеш поднял лапу и коснулся моего уха. — Совсем прозрачное, ты знал? — неожиданно сменил он тему.

— Нет, сфинксов редко рассматривают, — «смущаясь их уродства», добавил я про себя. — Сильно неприятно? — прошептал я едва слышно.

— Необычно. Я такого никогда не видел, — скользнули подушечки по внешней стороне. — Можно? — спросил он разрешения. Не знаю откуда, но я понял что он хочет потрогать меня еще.

Я кивнул.

Его лапа скользнула на складки, ощупывая их мягкость; они подавались словно глина, следуя за чужими прикосновениями. Палец скользнул на нос, рисуя дорожку до самого кончика. Стало щекотно, я машинально облизнулся, задев его палец.

Мы замерли, глядя друг на друга. Между нами словно проскользнуло что-то. Сердце ударилось о грудную клетку, обдав жаром.

Время остановилось для нас двоих.

Старший неожиданно потянулся и, склонившись, лизнул мой подбородок. Протяжно, захватывая всю нижнюю челюсть и нос. Еще миг, и я ответил, задев его длинный коралловый язык своим, лишь мельком.

Ракеш застыл.

Не желая, чтобы время вновь двинуло ход, я оперся на сгибы локтей и, застыв прямо перед ним, осторожно лизнул его щеку, затем еще и еще, видя, что он позволяет. Коснулся языком его носа, ощутив, как тяжело он тянет воздух, его зрачки расширились, а веки чуть опустились. От пристального взгляда и напряжения, исходившего мягкими волнами от бенгала, внизу налилось кровью. Попу защипало, а Ракеш все еще не двинулся, позволяя себя вылизывать.

— Хватит, Тагир, — неожиданно холодно прозвучал голос. — Ты хороший мальчик, но у нас с тобой уговор, кстати, по твоей же просьбе. Я понимаю, что ты приревновал к Ларите, но это не повод лгать. Знай, я не выброшу тебя на улицу, когда в нашем клане появятся другие коты, и для того, чтобы сохранить мое расположение, совсем не требуется… не требуются отчаянные меры, — он хотел сказать «вранье», понял я, окаменев. — Я надеюсь, что мне больше никогда не придется тебя наказывать, но я сделаю это снова, если подобное повторится.

С этими словами он поднялся и вышел.

Мои щеки горели словно от пощечины.

Лучше б ударил.

Как и было условлено, я позвонил Ларите, прося назначить подходящий для нее день для встречи через две недели. Такой долгий срок мог показаться странным, но меня едва ли это заботило. Я попросил ее выделить для нас целые сутки, объяснив, что не желаю чтобы нас потревожили, и это, как и частое повторение ласкающего слова «нас», несомненно, заставило тиффани более благосклонно отнестись к продолжительному ожиданию. Должно быть, она решила, что мне необходима подготовка для судьбоносного свидания, и была в этом абсолютно права.

Летние дни летели наперегонки. Я погружал себя в работу с головой, возвращаясь домой за полночь. На столе или на плите меня ожидал разогретый ужин, сменявшийся поутру горячим завтраком.

За все это время Тагир ни разу не попался мне на глаза. Избегает — пришел я к выводу уже на третий день и убедился в этом в последующие. Теперь он ложился спать, не дожидаясь моего прихода.

Несколько раз я заглядывал в его спальню, желая удостовериться, что все в порядке и хотя бы поздороваться. Котенок лежал, отвернувшись к стене, укрытый одеялом до кончиков мягких ушек — к собственному удивлению, я осознал, что помню, какие нежные эти «лопухи» на ощупь…

Чувство вины все же осело неприятной пленкой внутри, не давая забыть собственного поступка, несмотря на самовнушение, что я всего лишь проявил себя, как Старший, стремясь воспитать непослушного котика…

Хотя на этом список моих «выдающихся» деяний не заканчивался. Зачем я тогда потянулся к Тагиру?

Сложно объяснить то, что произошло между нами тем дождливым днем. Я поддался сиюминутному порыву, вспыхнувшему голым инстинктом кошачьей природы, и тянувшему меня к большеухому несчастью, упавшему на голову по собственной оплошности, — делано сердился я сам на себя, ясно осознавая, что всего лишь сотрясаю воздух, не чувствуя искренних сожалений за собственное решение.

С недавних пор я заметил, что нахожу странное удовольствие в высматривании голубых венок на чужом загривке, изучении взглядом острых ключиц и костлявых плечей, следя за тощим непоседливым хвостиком и тонкими лапками, прытко кружившими по дому. Непривлекательность сфинкса вдруг превратилась в невероятно занимательное зрелище, притягивающее взгляд помимо воли. Эти его прозрачные уши и темные, как омуты, глаза, крошечная пуговка розового носа, так беззастенчиво выделяющаяся на серой коже…

Отчасти поэтому я чаще встречался с Ларитой — тот дурацкий случай с перевернутой мебелью никак не шел из головы, заставляя искоса поглядывать на Тагира.

Решив, что с созерцанием чужой неприглядности надо заканчивать, я торопился набрать номер кошечки, зная, что искусная обольстительница прекрасно избавит меня от необъяснимого наваждения в считанные часы. Жаль, что эффект был недолгим, и я снова тянулся за телефоном.

Мы с Ларитой встречались вне дома, отдыхали в приятных отелях, забавляясь беззаботной игрой и наслаждаясь дикой страстью.

Последний звонок исходил от нее. Она просилась придти ко мне домой, сказав, что ей нужно со мной серьезно поговорить. Причин отказывать не было — Ларита прекрасно ублажала меня всеми известными способами, и я согласился.

В тот вечер мы увлеклись, так и не вспомнив о разговоре, а наутро я узнал, что скоро стану семейным котом…

Должно быть, плохо контролируя себя спросонья, я не удержал собственных желаний, лизнув Тага с откровенным намеком вдавить того в матрац и впиться зубами в загривок, прокусить нежную кожу и ощутить запах крови. Чего я не ожидал, так это вдохновенного ответа котенка, незамедлительно отозвавшегося на мой порыв, закрывая глаза на то, что я проявил к нему жестокость несколькими часами ранее.

Таг не только не оттолкнул меня после ласки, он сам потянулся ко мне своим маленьким язычком, вылизывая мою морду и выказывая тем самым взаимный интерес, выходящий за рамки установленных между нами отношений.

Я же замер, не зная как реагировать, и позволяя котенку продолжить несмелые ласки, отдающие отчаянными попытками завладеть моим интересом.

Понимание озарило в ту же секунду!

Должно быть, он испытывает ко мне более глубокую симпатию, чем пытался показать, оттого и накинулся на Лариту со своими нелепыми обвинениями.

Он всего лишь приревновал меня к кошке!

Подслушав оглушительную новость о моем скором отцовстве, котенок просто не совладал с эмоциями… возможно, я ему действительно симпатичен. Впрочем, ничего удивительного — отсутствием внимания со стороны котов я никогда не страдал. Но, признаться, был изрядно удивлен безупречным поведением ушастого, не выдавшего своего интереса ни единым словом, ни единым жестом. Удивительная сдержанность, при условии, что я не ошибся в своих догадках о сокровенных чувствах малыша.

Поразмыслив об этом, я все же сделал вывод, что не заблуждаюсь.

Если все обстояло именно так, то, пожалуй, я переборщил с суровостью наказания. Он вряд ли хотел сознательно обидеть или оболгать кого-нибудь, просто ребенок не знал, что делать со своими подавленными симпатиями, и все вылилось в самой неприглядной форме.

Получается, что виноват я, вовремя не разглядев чаяний и надежд подопечного… От собственных выводов стало тоскливо. Я — бенгал, Старший по статусу и месту в клане, а он… просто молоденький безродный сфинкс на положении низшего.

И все же, несмотря на всю верность рассуждений, из которых следовало, что я никак не мог попасться на скромные потуги Тагира впечатлить меня собственными умениями — мне понравилось. Пожалуй, если бы не угрызения совести за проявленную жестокость и отбитая, пульсирующая воспалением задница, я мог бы продолжить…

К счастью, вовремя опомнился — осознание чужой неожиданной симпатии огрело обухом по голове. Мне удалось взять себя в лапы и ретироваться, нескладно оправдав свой побег.

Тем не менее, короткий отдых после перенасыщенного событиями утра, способствовал прояснению сознания.

Несмотря на то, что я поверил Ларите, следовало подстраховаться и все проверить — в конце концов, я никогда не принимал скоропалительных решений и не собирался заиметь эту дурную привычку — не взвешивать все за и против.

Доверять в жизни можно только самому себе. В том, что я проявлял осторожность, не было заслуги моего подопечного — Тагир просто отрицал действительность, я же собирался подвергнуть ее скрупулёзной проверке, не опускаясь до беспочвенных обвинений и истерик, потому и договорился с Ларитой о нескорой встрече.

Времени понадобилось больше, чем я думал, потому две недели до встречи на самом деле не были таким уж продолжительным сроком.

Время неумолимо приближалось к условленному дню, и я не торопился налаживать отношения с Тагиром, полагая, что, прежде всего, ребенку нужно время остыть и хорошо подумать над собственным поведением. К тому же, я всерьез намеревался объяснить Тагиру, что все проверил и убедился в том, что Ларита действительно беременна от меня. И с этой неприятной правдой нам обоим придется смириться.

Я ждал Лариту в припаркованном автомобиле напротив ее дома. На улице стояла июньская жара, заставляя прибавить кондиционеру мощности. Известная попсовая группа тянула жалобным мяуканьем популярную в ротации песню.

Из подъезда высокого многоквартирного дома белого кирпича выпорхнула роскошная кошка. Мы не виделись две недели, за которые она успела заметно похорошеть: мех переливался лоском, ловя солнечные лучики, пока она легкой походкой плыла к машине. На голове повязана белая в черный горох косынка, темные очки-лисички скрывают глаза.

— Привет, давно не виделись, — смущаясь, произнесла она, кидая на меня взволнованный взгляд поверх очков, стоило закрыть за ней дверь и забраться на водительское сиденье. — Я удивилась, что ты попросил встречи так рано. — На часах приборной панели была половина десятого утра.

Она заметно волновалась — мы не общались после того утра, не считая короткого разговора по комму, занявшего не больше минуты, и сегодня должна была решиться наша судьба.

— Да, — согласно кивнул я. — Честно говоря, я очень многое на сегодня запланировал и потому надеюсь все успеть и сделать этот день незабываемым для нас обоих.

Ларита сняла очки, глянула из-под пушистых накрашенных ресниц, глаза ее блестели.

Заведя мотор, я повел машину вдоль чистой асфальтированной дороги с зеленым насаждением молодых деревьев. Благоустроенный новый район хвастался ухоженными стрижеными газонами, разделенными на правильные квадраты, темными мусорными корзинами с желтыми пакетами на каждом углу, натертыми, во всю стену витринами дорогих бутиков.

— Я много думал о нас с тобой, Ларита, — начал я разговор, следя за дорогой. — Ты знаешь, что я совсем недавно покинул семью и основал свой клан.

— Представляю, как тебе должно быть тяжело, — сочувственно отозвалась кошка, коснувшись лапкой моего локтя, в знак того, что разделяет мои чувства.

— Ты права, строить собственную жизнь непросто и приходится прилагать массу усилий. Но я не жалуюсь. Работа не перестает стимулировать к росту, идей так много, что порой я в растерянности, за что хвататься в первую очередь. Терять возможности жаль, и потому я редко бываю дома.

— Я понимаю, что своё дело требует внимания и постоянного контроля, — низко вибрируя связками, отозвалась тиффани.

— Приятно слышать, что мы одинаково смотрим на жизнь, — я свернул за угол, дождавшись зеленого. — Мы неплохо с тобой ладим, мне даже иногда кажется, что мы угадываем мысли друг друга.

— У меня такое же ощущение, — пылко отозвалась она, закидывая стройную ногу повыше и пытаясь прижаться к моему боку, несмотря на разделяющую сидения панель.

— Это здорово и потому я надеюсь, что нашему ребенку или детям не придется расплачиваться за нашу небрежность, и мы сможем не только обеспечить его всем необходимым, но и окружить любовью и заботой настоящей семьи.

Я остановил машину у обочины и последние слова произнес, глядя в глаза Ларите.

— Ты не представляешь, как я счастлива это слышать! Речь настоящего мужчины, а не сопливого мальчишки, — презрительно фыркнула Ларита неведомому неудачнику, нервно подергивая ушками из-под пышной золотисто-рыжей шевелюры.

— Я рад, что ты разделяешь мои взгляды. Мы с тобой не дети и смотрим на вещи без фантастических иллюзий, но с трезвым расчетом, не боясь брать ответственность за содеянное.

— Ты абсолютно прав, Ракеш. Случилось то, что случилось, и не нам судить волю Божественной.

— Невероятно, насколько созвучны наши мысли.

Правой лапой нарочито медленно я полез во внутренний карман пиджака и достал маленькую, тисненную черным бархатом коробочку. Кошка замерла, ее зрачки расплылись неутоленным желанием.

— Ларита, — начал я. — Я хочу, чтобы ты вошла в мой клан на правах жены и взяла мое имя.

Её хвост глухо стукнул о дверцу, наманикюренные коготки блеснули полиролью.

— Ты не ошиблась, — уверил я ее, не раскрывая коробочки — Это кольцо, которое навсегда соединит нас вместе.

— Ракеш-ш-ш, это так неожиданно. Я совсем не думала, что все случится так быстро, — она взяла себя в лапы. — И здесь. — Ларита вдруг осознала, что мы еще в автомобиле.

— Согласен, что машина не самое подходящее место для предложения. Сегодня мы пройдемся по магазинам и выберем тебе любой наряд, который ты пожелаешь. Потом нас ждет столик в «Ля Пети Принсес», а вечером мы улетим на остров Дильмари, где обвенчаемся на закатном берегу, там, где ты позволишь надеть мне кольцо на твой пальчик.

С каждым моим словом подведенные губы Лариты подрагивали все сильнее. Она, должно быть, уже решила, в каком салоне выберет платье, что закажет в самом дорогом и респектабельном ресторане города и мысленно уже примеряла бриллиант размером с фалангу пальца.

— Но мы здесь, и я говорю с тобой обо всем этом именно сейчас потому, что мы не дети, а романтика должна основываться на уверенности друг в друге, что станет залогом прочных отношений, способных просуществовать всю жизнь.

Коробочка мелькала в моей лапе, не отпуская заинтересованный взгляд светло-карих глаз.

— Я не совсем понимаю тебя, Ракеш… то есть, понимаю конечно, но… почему здесь?

— Мы находимся рядом с клиникой.

— Клиникой?

— Да. Нам назначено на десять, — я взглянул на часы. — У нас еще пять минут.

— Для чего? — растерянно спросила кошка.

— Я нашел нам отличного врача, который будет следить за твоей беременностью во время всего периода. Сегодня мы с ним познакомимся и сдадим анализы.

— Какие еще анализы?

Напряжение скользнуло в ее голосе взвинченной нотой.

— Самые обычные. Проверим, все ли в порядке с нашим будущим потомством, какое пополнение нам ожидать — мальчиков или девочек, и, разумеется, тест на отцовство.

— Ты во мне сомневаеш-ш-шся? — прошипела Ларита, услышав про тест на отцовство.

— Нет, что ты, это же стандартный тест. Мы уже говорили о том, что розовые очки лучше оставить другим. Ты и я — взрослые коты, и должны подойти к делу основательно, начиная с действительно важных вещей, ведь главное — отношения, все остальное красивая сказка, не годящаяся для прочного фундамента.

— Я считала, что одним из основополагающих элементов прочных отношений является доверие.

— Бесспорно. Доверие, которое нужно заслужить, — мы смотрели друг на друга не отводя взглядов. — Выбор за тобой, Ларита.

Я открыл крышку коробочки, выпуская радужное сияние непристойно большого камня.

Ларита закусила губу, с тоской глядя на кольцо. Она прекрасно поняла меня — чтобы получить сладкую жизнь, придется подтвердить слова чем-то более весомым, нежели пламенные заверения в любви и надежда на светлое будущее.

— Я готова, — холодно отозвалась она, готовая выбраться из машины, и позволила отвести себя в клинику…

Через два часа я стоял в роскошном салоне «Тиффани Тирз» в старом городе. Изысканный салон не кичился вычурным интерьером, ничем не отвлекая внимание посетителей от истинной красоты — бриллиантов. Сотни сияющих звезд блистали на черном небосводе дорогого бархата, слепя жаждущих котов и кошечек обещанием мечты.

— Кольцо не пришлось даме по вкусу? — вежливо поинтересовался Николас, обслуживающий меня корат с серебристо-голубоватой шерстью и табличкой с именем на кипенно-белой рубахе.

— Пришлось… вот только с дамой я не угадал.

Тест на отцовство оказался отрицательным.

На протяжении двух недель нанятый детектив копался в грязном белье Лариты, следя за непоседливой красавицей двадцать четыре часа в сутки. На поверку всплыло несколько поклонников, с двумя из которых, помимо меня, у нее были «очень тесные отношения» в период, когда она забеременела. Не знаю, кто из них оказался счастливым отцом, но Божественная меня помиловала — храм Керали навещу сразу после того, как верну кольцо. Небеса преподали мне отличный урок.

— Бывает, — понимающе отозвался Николас, — но не стоит отчаиваться, мир так велик. Наверняка достойная звезд кошечка уже ожидает вас на жизненном пути. — Он огладил возвращенное украшение любовным взглядом.

— Они вам так нравятся? — спросил я из праздного любопытства, имея в виду камень, закрепленный в классической оправе.

— Конечно! — вспыхнули голубые глаза. — Как они могут не нравиться? Вы только взгляните на них! Какой кот не будет счастлив получить подобную «искру счастья» в подарок? Говорят, чистота бриллианта сравнима с чистотой кошачьих чувств.

Мой взгляд, не спеша, скользил по изысканным украшениям.

— Дамы я не нашел, но у меня есть друг, которого я обидел. Он очень молод и еще учится. Мы могли бы подобрать ему что-нибудь непритязательное, но со вкусом и, конечно, с вашими звездами. Браслет бы подошел.

— Замечательная идея! — засветился белоснежной улыбкой Николас.

Сделать Тагиру подарок очень хотелось. В конце концов, причины его поступка, за который он получил наказание, оказались не важны перед фактом, что, волей случая, он оказался прав в своих выдумках и, получается, пострадал незаслуженно. Мне почти удалось избавиться от мерзкого чувства вины, но… чувствовал я себя жестоким деспотом, обижающим котят…

— С гравировкой? — отвлек меня кот после того, как выбрав украшение, я позволил себе на мгновенье погрузиться в собственные мысли.

— Да.

— Будет это слово или целая фраза?

— Всего одно слово. «Прости».

«Четыре.»

На электронных часах, висящих на стене, высветилось четыре ноля.

Не могу уснуть. Луна мешает, наверное. Огромная, круглая, она нахально лезет в окно молочно-белым светом, скользит по стенам, отражается бликами в окне. Вот один лучик подобрался к столу, дотронулся до лежащей на нем бархатной коробочки, ее содержимое послушно ответило разноцветными искорками, сразу же разлетевшимися по стенам.

Мой бриллиантовый браслет. Мой первый подарок, если не считать ту крошечную серебряную монетку, небрежно подаренную Ракешем на счастье.

Только тот, кто вырос в приюте, может в полной мере понять значение Первого Подарка.

Когда-то, в древности, это был целый ритуал, я читал его описание в хрониках. Подарок, как правило, браслет или цепочка, реже — кольцо, следовало заслужить: примерным поведением, усердной работой или поступком, принесшим выгоду клану. И вручался он торжественно — в храме, при свидетелях, с объяснением, за что именно. А какие праздники устраивали!

Но это было давно. Теперь все по-другому.

Для того, кто родился и вырос в клане, в подарках нет ничего особенного. Первый дарится при рождении — это колокольчики, что вешают на люльку новорожденного, потом наступает очередь второго, третьего. К совершеннолетию некоторые кошечки, а порой и коты, бывают обвешены драгоценностями от хвоста до ушей.

Для нас же…

В приюте мы тоже делали подарки. Но что могут подарить друг другу два нищих безродных котенка? Открытку, нарисованную неуклюжими лапками, плетеный из ниток браслетик, печенье, которое сам испек тайком от воспитателей.

Лунные лучи снова передвинулись. Теперь браслет сияет как праздничный фонарик, весело брызгая искрами на все подряд.

Мне было не привыкать к побоям. В приюте нас пороли регулярно, начиная где-то лет с пяти, кого-то за дело, кого-то просто так. Поэтому физическая боль давно уже была для меня привычным спутником.

Но в этот раз болела душа… Боль была не от ремня, от заботы Старшего, его запаха, его тепла, прикосновения — и слов, что обожгли холодом растаявшую от ласки душу.

Что ж, поделом мне. За то, что привязался к этому дому и к этому коту. За то, что доверился, позволил себе надеяться, что могу быть нужным.

Отчасти я понимал, как выглядело мое поведение со стороны. Я почти что напал на Лариту, обвинив во лжи, не имея никаких доказательств, кроме собственных ощущений. Но почему Старший так безоговорочно поверил ее словам, меня отослал прочь, а позже наказал… за ревность, как он бросил мне, покидая комнату.

Ревность… Ревность. Конечно, я ревновал Ракеша, но никогда бы не стал кидаться на него с обвинениями лишь из-за собственных неконтролируемых желаний. Почему Старший был обо мне такого низкого мнения?

Ветер усилился. Я поднялся с постели, подошел к окну. По небу гнало тучи, похоже, идет гроза. Тяжелое темное облако скрыло на миг луну, сияние от камней погасло — и снова вспыхнуло, рассыпав по стенам и потолку разноцветные блики.

Взял браслет в лапы, повертел, любуясь искрами, погладил. На его внутренней стороне проступала едва заметная шероховатость. Надпись. Чтобы прочитать ее, пришлось зажечь верхний свет.

Перевернул браслет, вчитываясь в который уже раз.

«Прости.»

Да, Старший попросил у меня прощения. Громко, твердо, не отводя глаз, сказал, что я был прав, а он ошибался. И протянул коробочку с браслетом.

Я, конечно же, ответил, под стать ему выдерживая взгляд, что не держу на него зла, что он был в своем праве, и поблагодарил за браслет как положено. Оказывается, школьный учитель этики был прав, говоря, что когда не знаешь, что делать, вспомни правила этикета — и заставляя нас заучивать ритуальные слова и поклоны до автоматизма. Это сработало, Старший даже опешил слегка, пробурчал что-то и ушел на кухню ужинать.

А я остался. С браслетом на руке и полным раздраем в мыслях.

Одно радует — кошка в доме больше не появится.

Положил подарок обратно в коробочку, аккуратно закрыл крышку. Пусть лежит.

Ракеш.

— Я, Тагир, безродный сфинкс, выросший в приюте и волею судьбы обретший дом и клан. Я, Тагир Ракеш Нарад, в начале нового пути, пред твоим алтарем, о, Божественная, прошу благословения и клянусь. Клянусь, что не посрамлю ни имени, ни клана. Что приложу все усилия, чтобы стать лучшим и оправдать надежды, возложенные на меня Старшим. Услышь меня, Мусалкаф, и прими мои клятвы, — произношу я на одном дыхании и склоняюсь в поклоне. Разливаю по мискам молоко, стараясь не пролить мимо. Поднимаюсь с колен — и ловлю задумчивый взгляд жрицы, она, заметив мое внимание, слегка кивает. Я облегченно вздыхаю — подношение принято.

Странный все-таки этот храм. И жрицы здесь странные, не такие как в остальных храмах. В одной из книг я вычитал, что храм Бастет стоял здесь, когда нынешняя столица еще была охотничьей деревушкой. А под ним якобы есть лабиринт, ведущий куда-то в запределье, в другие миры. Интересно было бы посмотреть…

Звонкий стук деревянных колокольчиков перебил мои мысли…

Чье-то дыхание касается моих ушей, ветерком ласкает кожу…

«Фр-р-р… Смешной котенок…»

Я встрепенулся. Пора домой, ужин готовить Старшему. Надо зайти в мясную лавку, взять вырезку и печенки. А то что-то Старший в последнее время замороченный ходит, какие-то проблемы на работе у него. Домой придет, еду заглотнет не глядя, и к компьютеру. И бумажками шелестит до полуночи. Даже похудел немного.

Жалко его. Он ведь после той истории с Ларитой даже улыбаться перестал. Потом, правда, отошел, но я все равно стараюсь к нему не приставать. На стол накрою, потом уберу — и к себе в комнату тихонечко.

А сегодня еще надо умудриться лечь спать пораньше, потому что завтра…

Завтра у меня первый учебный день. В гуманитарной Академии.

Когда Ракеш сказал, куда я иду учиться, я мимо стула сел, прямо на пол. Нет, правда. Я ведь старался даже не думать про то, куда мне хотелось больше всего, знал, что на факультет искусствоведения меня не возьмут ни при каких обстоятельствах. Туда могут попасть только высокородные или те, у кого денег немерено. Ну и еще те, кто по специальному Императорскому отбору прошел, но там вообще конкурс тысяча к одному, легче на улице золотую кредитку найти со свободным доступом, чем его выиграть.

А меня взяли на платное отделение. Платит, разумеется, Старший. Поэтому мне надо из кожи вон вылезти, но первую сессию сдать на «отлично», иначе стыда не оберешься.

Поэтому после ужина я, убрав со стола, опять ныряю в учебники. На всякий случай, вдруг чего-нибудь забыл.

Мы приехали почти вовремя. Старший проводил меня до площади перед главным зданием. Не обращая внимания на многочисленные любопытные взгляды, поправил лацкан моего форменного сюртука (сшитого на заказ, кстати), легонько щелкнул по лбу.

— Готов?

— Не очень, — честно ответил я. — До сих пор не верится.

Он фыркнул:

— Ты, главное, не стесняйся. Посмотри, — Ракеш кивнул в сторону стоящей неподалеку надменной пожилой абиссы, — видишь, как она на мир взирает? Свысока, оценивающе. Как будто одолжение ему делает. Вот и ты так же постарайся. Если кто-то задирать будет, сразу мне говори, не скрывай. В этом обществе другие правила, а ты их пока не знаешь. Понял?

— Ага. — Я кивнул. — Ну я пошел?

— Давай. — Старший положил мне руку на плечо, сжал легонечко и подтолкнул. — Вперед.

И я пошел. Вместе со всеми остальными первокурсниками. Сначала в парадный зал, где ректор Академии, пожилой представительный бурмил поздравил нас с поступлением, а затем в аудиторию, где мне повезло занять место на первом ряду. А потом вошла немолодая, но очень красивая бенгала, и я завис, потому что на лацкане ее пиджака красовалась маленькая бриллиантовая брошь в виде короны. Кто-то сзади шепотом выдохнул: «принцесса». Вот это да!

— День добрый, первокурсники, — произнесла она. — Я Тамара Аган Леста, ваш декан и преподаватель теории искусств. Хочу сразу предупредить всех, кто думает, что может числиться на факультете за счет своего происхождения или денег — у вас не получится. Мне не интересны ни ваши связи, ни форма ваших ушей. — Она обвела взглядом аудиторию. — Меня интересует только одно — ваши знания. И тем, кто пришел сюда в надежде побездельничать, лучше уйти сейчас, чем быть отчисленным с позором после первой сессии. Всем понятно? Ну что ж, приступим. Тема сегодняшней лекции — художественные науки и их классификация.

Дни понеслись, как снежный ком с горы. Я вставал в шесть утра, готовил еду и отправлялся на занятия. Иногда меня подвозил Старший, когда ему было по пути, но чаще я шел пешком, через старый парк, не менее древний мост и два квартала — это было проще, чем ехать на автобусе через весь Старый город с его узкими улочками. Обратно тоже шел пешком — в будние дни это была единственная возможность погулять, да и знания в голове легче укладывались.

Учиться мне нравилось. Я слушал лекции, ходил на семинары, по вечерам зарывался в книги, стараясь заполнить пробелы в своем образовании. Заодно разобрал домашнюю библиотеку — к моей радости, в ней оказалось немало интересных книг по предметам, которые нам преподавали, и это постепенно сказывалось на моих оценках.

Если вначале я пару раз схватил «шестерку», то теперь в журнале знаний гордо красовалась цифра «восемь». А «девятки» начинали ставить только после второго курса, так что к концу октября я неожиданно для самого себя оказался вторым учеником на потоке. Первой была Тиринейя Тесс Муртази. Жена Мартина.

Непонятно почему, я поначалу ждал неприятностей именно от нее. Но рыжеухая голубоглазая аристократка-перса неожиданно оказалась умной, хоть и стервозной кошечкой, причем с чувством юмора. Мы не подружились — слишком многое нас разделяло, но относились друг к другу с уважением, будучи соперниками. Сам же Мартин — мы пару раз пересеклись после занятий — обычно шипел что-то мне вслед, не делая, впрочем, попыток приблизиться.

Год незаметно подходил к перелому, уже начало холодать, по утрам на осенней траве можно было увидеть иней. Казалось, жизнь идет в уже привычном ритме, но как-то вечером вдруг позвонила Вера с просьбой о встрече.

Подруга заметно нервничала, даже руки тряслись.

— Я вчера была в полиции, — начала она, — Элли убили.

Я охнул. Элли выпустился из приюта двумя годами раньше нас. Маленький, хромоногий, удивительно добрый смесок. Его обожали воспитанники и не трогали воспитатели. Он умудрялся найти общий язык со всеми, даже самыми необщительными детьми. И когда его забрали под опеку, никто даже не позавидовал, наоборот, вместе помолились Божественной, прося у нее благословения для Элли. И его убили? Не может быть.

— Помнишь, я говорила, что его семья живет в соседнем доме? Мы пару раз вечером прогулялись, в кино сходили, в кафешку. Вот. А его позавчера утром нашли, в заброшенном доме, еще живого. — Вера уже плакала. — Его изнасиловали, Таги. Порвали до ушей и бросили. Он в больнице умер, не приходя в сознание.

Я налил воды в стакан, подал ей. Она выпила жадно, успокоившись, продолжила:

— Так вот. Я когда в участке в коридоре сидела, разговор подслушала. Оказывается, это уже третий случай за этот год. И в прошлом было два. И полицейские определили, что действует маньяк. А потом из кабинета вышел Мердок. Злющий, аж искры от него летели. Зыркнул на меня и ушел. Так вот, оказалось, что убивают тех, кого из приюта забрали под опекунство. Из нашего приюта, Таги. Понимаешь?

— А как адреса узнают? Или это кто-то из… тех?

— Откуда я знаю, — Вера тяжело вздохнула. — В общем, сейчас в приюте полный разброд, проверка за проверкой, полиция чуть ли не прописалась. Я, собственно, к чему. Элли как-то обмолвился, что за ним кто-то следит, мы еще посмеялись тогда про тайного поклонника. Поэтому… будь осторожней, ладно? Я вот себе смотри что купила. — Она приоткрыла сумочку и показала мне небольшой шокер.

— Ого, — я осторожно дотронулся до опасной игрушки. — А пользоваться умеешь?

— А здесь ничего сложного, две кнопки, одна включает, другая наоборот. Ладно, мне уже бежать надо. Я еще хотела… ты на поминальную службу придешь?

— Да.

— Ну там и договорим, — кивнула подруга. — А пока будь осторожен, Таги. Пожалуйста.

«Сто пятьдесят три креда на канцелярские расходы, еще тысяча пятьсот на топливо, две тысячи страховка и шестьсот дворнику. Итого… И где еще восемьсот четыре?»

Третья попытка, как и две предыдущие, закончилась отрицательно — баланс сводиться не желал. Итоговая строка в правом столбце все также издевательски отсвечивала красным.

Я с отвращением посмотрел на стопку счетов. Ну вот где была моя голова, когда я решился на эту авантюру с переездом?

Нет, идея первоначально была хорошая, даже очень. Расширение производства в условиях нарастающего спроса на наши услуги было более чем необходимо. Вот только я не учел, что авторемонтная мастерская и производственная фирма с полусотней рабочих весьма отличаются в плане статей расходов. И в итоге, несмотря на то, что очередь заказов расписана на год вперед, свободных денег сейчас с трудом наскребется, чтобы выдать зарплату рабочим. На служащих уже не хватит. И на краску тоже. А еще новый гравировальный станок послезавтра привезут.

Мда.

И виноват в этом я сам. Надо же, как последний дурак повелся на сладкие речи лживой кошки.

Услуги нанятого детектива встали мне в немалую сумму. Еще дороже обошелся подарок для Тагира. А уж расходы на его обучение… Нет, я ни секунды не жалею о потраченных деньгах, но от реальности не уйдешь — все это пробило немаленькую брешь в моих финансах.

И что теперь делать?

Мысли вновь вернулись к котенку. Вот он, за стенкой, крадется по коридору проверить, что я делаю, думает, не слышу.

Забавный. Не думал я, что он так в учебу окунется. Тамара его хвалит, говорит, один из лучших студентов на курсе. Умный, любознательный. И ушки у него такие привлекательные, нежные, мягкие, почти прозрачные. Так и хочется прикоснуться, погладить…

Стоп. С чего это я вдруг о его ушах думаю? Давно ни с кем не был, вот и мысли ненужные в голову лезут. Сейчас надо думать о другом — где взять денег. К близким родичам обращаться не буду, это даже не обсуждается, тетушки, разумеется, одолжат — и тут же доложат об этом родителям. Мнение отца мне безразлично, но вот мама… не хочу ее волновать. У приятелей занять — нет у меня приятелей, испарились, когда я из дома ушел. Значит…

Значит, надо идти в банк, за кредитом. А если не дадут? Или дадут, но проценты загнут немерено, слышал я о таких случаях. Или гарантов попросят, а где их взять? Опять просить Тамару о помощи?

Сквозь окно донесся звон городских часов. Полвторого ночи. Засиделся я, вот в голову и лезет всякое. Завтра со всем разберусь. Или нет, уже сегодня.

А сейчас спать. И Тагира шугануть, чтобы не шуршал по квартире в это время.

Тагир… Глаза у него интересные, темные и прозрачные одновременно, и носик такой смешной…

Зря я его тогда наказал.

Хорошенькая белоухая норга щебетала что-то о документах, рекомендациях, сроках подачи заявки. Я уже не вслушивался, все и так было понятно. Частные банки отличались друг от друга лишь цветом стен и степенью очарования менеджеров. Условия же предпринимательских кредитных договоров практически были одинаковыми.

«Двадцать пять процентов годовых и тридцать за сам кредит. Под залог недвижимости. Берешь сто тысяч, отдаешь почти вдвое больше. Они что, думают, народ считать не умеет? — мрачно думал я, направляясь к выходу. — Осталось только выяснить, какой из банков ближе к работе, и можно отдавать документы. Не надо будет коллекторам ехать далеко.»

Очевидно, что на таких условиях кредит я не потяну. Обратиться в государственный банк? Можно, конечно, но ждать придется долго. Деньги же мне нужны сейчас. Значит…

Я уже доставал комм, когда меня окликнули:

— Ракеш? Не может быть. Вот это встреча!

Я обернулся. От стойки ко мне торопливо шел невысокий, уже заматеревший, такой знакомый бенгал. Я расплылся в улыбке:

— Здравствуй, Баррат. Что ты здесь делаешь?

— Работаю я здесь. — Фыркнул мой собеседник. — Второй год уже. С тех пор, как мы с Нади развелись. Забыл?

Я сконфузился. Я в самом деле про него забыл.

Баррат Джер Джамали, бывший супруг одной из моих многочисленных тетушек, был прекрасно воспитан, учтив, играл на арфе, знал множество стихов и пользовался огромной популярностью у кошечек всех возрастов. Что, в конце концов, и привело его семейную жизнь к краху. Тетушка Надира, после того как застала своего мужа с очередной подружкой, выставила его из дома без вещей и блокировала доступ ко всем счетам. Пришлось бедняге идти работать. Впрочем, судя по костюму, он не бедствует.

— Ты кредит хочешь взять? Могу помочь.

— Хотел, — махнул я рукой. — Но на таких условиях проще сразу вам ключи от офиса отдать и уйти без денег.

— Ну да. Жизнь сейчас такая, всем кушать хочется. Что, очень деньги нужны? — спросил он. Я кивнул.

— Знаешь что, — чуть помедлив, сказал он. — Здесь немного не те условия. Пригласи-ка ты меня в гости. Посидим, перекусим, посплетничаем про жизнь, про деньги. Номер не поменял? — Я ответил отрицательно. — Так я тебе вечером позвоню.

И он ушел. А я, восхищенно покачивая головой, вышел на улицу.

Ну, Баррат, ну, пройдоха! Напросился на ужин, я даже не понял как. Что ж, придется его принять. И накормить. Ладно, с меня не убудет. А вдруг он действительно сможет помочь?

Бывший сокланник пришел в восемь вечера. Восхищенно цокая языком, обошел квартиру, отдал должное приготовленному Таги ужину, рассказал новости о наших общих знакомых. И только после десерта перешел к делу.

Оказалось, что льготные кредиты действительно есть. Но не всегда и не для всех. Только по рекомендации проверенного клиента или поручительству сотрудника банка. Такого, к примеру, как Баррат. И он прямо сейчас, руководствуясь исключительно благими намерениями, готов за меня поручиться.

— И все-таки, что ты хочешь? — устав от его красноречия, спросил я. — Я же тебя не один год знаю, ты никогда ничего просто так не делаешь.

— Ну должен же был я проверить тебя на устойчивость, — усмехнулся он, провожая взглядом уносящего посуду Тагира. — Хороший у тебя мальчик.

— Баррат!

— Ладно-ладно, — он прижал руки груди. — Десять процентов меня вполне устроит.

Я задумался. Десять тысяч сумма немаленькая. Но если я пойду официальным путем, то траты будут намного больше. И свой человек в банке тоже не помешает. С одной стороны, условия более чем выгодные, с другой — Баррат это Баррат.

— Ты подумай, — сказал он, подметив мои метания. — Хорошо подумай. А завтра позвонишь и скажешь, что надумал. Только не тяни с ответом, сам понимаешь, вопрос деликатный.

Я проводил Джемали до дверей дома, вернулся в квартиру. Постоял у стены, задумавшись, потом пошел на кухню. Да или нет, принять или отказаться — я не знал ответа.

Тагир стоял у раковины, намывая посуду. Может, у него спросить, как в детской игре — да-нет, черное-белое.

Я не успел. Таги повернул ко мне насупившуюся мордашку.

— Этот ваш родственник, он все врет, — выпалил котенок на одном дыхании.

Я едва смог выносить дурно пахнущую ложь, распространяющуюся по квартире словно удушливый дым. Но помня прошлый урок, я не стал уличать в неправде гостя Ракеша в лицо, хотя очень хотелось, чтобы он захлопнул свой мерзкий рот и не осквернял уши честных котов.

Он не понравился мне сразу, как только переступил порог нашего дома. А после сверлил меня насмешливым взглядом, стоило Ракешу отвернуться. Точно так же, как смотрели на меня многие в академии. Презрительно, но с любопытством, наверное, в надежде укусить побольнее исподтишка.

Все время, пока я накрывал на стол и прислушивался, я думал над тем, чтобы вовсе промолчать, раз уж Старший глух к моим словам. Мне бы следовало просто прикусить язык и позволить ему разбираться с родственником и грядущими проблемами самостоятельно, но… Но ведь я теперь его семья.

Мне стоило огромных усилий дождаться пока пришлый кот покинет нашу квартиру, а затем я сказал, что должен был, зная, что может произойти.

— Этот ваш родственник, он все врет! — пылая негодованием, выпалил я.

«Интер-р-ресно… Ну что же, пусть будет засчитано. Пять.»

Готов поклясться, что в глазах Старшего сверкнула зеленая молния, его тело чуть заметно напряглось, выдавая смену настроения, но пока он находил силы сдерживаться.

— Таг-гир, — он протяжно выдохнул, раздувая ноздри, словно бык. — Нельзя. Говорить. Такое. Без. Оснований.

Я опустил взгляд, вернувшись к мытью посуды, намеренно не воспользовавшись машиной — другого способа справиться с эмоциями и не накинуться на этого подлеца Баратта я не нашел. С тем усердием, с которым я тер уже давно чистую тарелку, я рисковал проделать в ней дыру, но меня мало волновало, как это выглядит со стороны. Щеки пылали, обида сдавила горло.

Я не ждал конечно же, что он поверит, но… но слезы застили глаза.

— Тагир. Почему ты каждый раз обвиняешь кого-то во лжи? С Ларитой ты оказался прав, но ведь мы оба понимаем, что это была чистая случайность.

Резко поставив тарелку в сушку, я схватился за нее обеими лапами. Я задыхался не от нехватки воздуха, от боли.

— С тобой все в порядке? — чужая лапа легла на плечо.

— Не трогайте меня, — слезы скользили по щекам, но глаз я не поднимал, уставившись в злосчастную раковину.

Это и было моим местом в жизни, и на собственное мнение я, видимо, не имею никакого права. Мое слово против слова чужого кота, пусть и бывшего сокланника Старшего, ничего не стоило. Хоть и ношу теперь фамилию, но я никто.

Лапы обреченно соскользнули вниз. Едва это случилось, я развернулся и юркнул в дверь, спеша исчезнуть в собственной комнате. Жаль, что не навсегда.

— Тагир Ракеш Нарад! — гневный голос вывел меня из задумчивости.

— Да! — подскочил я как ужаленный.

— Не изволите ли прекратить витать в облаках на моей лекции, — одернула меня мадам Исс Олеандр, преподаватель истории древних культур.

Эффектная Тиффани в черной шубе, покрытой налетом искрящегося в свете люминесцентных ламп серебра, стояла, расставив лапы на ширине плеч, прожигая во мне дыру взглядом.

— Простите, — еле слышно слетело с губ на выдохе, и я подавленно прижал уши к плечам.

— Лопухи завяли! — громко фыркнул кто-то с первого ряда лекционного зала, все дружно прыснули со смеху.

— Тихо! — оборвала веселье преподаватель и, бросив напоследок предупреждающий взгляд, вернулась к теме лекции…

Я присел на самый край скамьи, на которой с самого начала сидел в одиночестве, и уставился в конспект, что, к моему прискорбию, обрывался после вступительных слов о древних народах долины Сальгур — придется просить списать у одногруппников. Эта перспектива не очень воодушевляла, учитывая, что другие коты все еще смотрели на меня с откровенным пренебрежением и насмешкой.

Я с трудом подавил чуть было не сорвавшийся вздох, но вовремя опомнившись, захлопнул поплотнее рот. Не хватало еще, чтобы меня выгнали и сообщили об этом Ракешу…

После памятного визита подлого родственника (или знакомого, я так и не понял) в наш дом, мы со Старшим больше не разговаривали. Он вскакивал рано утром и садился за свои бумаги, разбросанные по всей спальне. Затем собирал их в охапку и куда-то уносился, не считая нужным даже сообщить мне об этом и уж, конечно, не предупреждая о том, во сколько вернется. Поэтому вчера, подогревая котлеты с рисом в четвертый раз, я все-таки умудрился их подпалить, проснувшись только когда с кухни потянуло горелым.

Но я зря беспокоился. Старший приполз домой еле живой и, усевшись на кухонный стул, начал бездумно запихивать еду в рот, уставившись в пространство задумчивым взглядом. Длинные усы и заостренные кончики ушей неустанно подрагивали; иногда он замирал и даже прекращал жевать, но через минуту или дольше снова оттаивал, возвращаясь к унылому ужину без основного блюда.

Старший явно не горел желанием говорить со мной… Да и о чем? До моих слов ему нет никакого дела, а свои домашние обязанности я стараюсь исполнять прилежно. Значит, и говорить со мной совсем не обязательно…

— Элла, — подошел я к одногруппнице после занятия.

Пятнистая бурмилла перевела на меня недоуменный взгляд янтарных глаз.

— Ты не могла бы одолжить мне конспект сегодняшней лекции, — как можно тише попросил я, застенчиво стреляя взглядом вокруг и надеясь, что мы не привлекаем внимания.

Бурма недовольно вздохнула и тоже зыркнула по сторонам. Пара котов не спешила покидать своих столов, несмотря на то, что вещи были давно собраны.

— У меня почерк непонятный, — отведя глаза, ответила кошечка, — и я не все внимательно записывала.

— Ничего. Я буду рад тому, что сумею разобрать.

Просить было неудобно, особенно видя нежелание Эллы не то что давать мне переписывать конспект, но даже разговаривать.

Однако выбора не было — Элла Керси была одной из тех немногих, кто хотя бы держал свое презрение при себе и не демонстрировал его слишком явно. Возможно, причина сдержанности крылась в том, что на иерархической лестнице бурмиллы стояли одной ступенью выше сфинксов. Второй причиной того, что я обратился именно к Элле было, что кроме прилежности и ответственности во всех отношениях, кошечка являлась еще и старостой потока.

Так что я засунул самоуважение с гордостью подальше. В конце концов, Элла ничего мне не должна.

— Пожалуйста, — от всего сердца попросил я, пытаясь склонить чашу весов в свою пользу.

Сжав губы в крепкую полоску, Элла после секундного колебания сунула мне толстую тетрадь.

— Вернешь ровно в пять, — четко потребовала она. — Встретимся у главных ворот, не опаздывай, — с этими словами она поспешила вниз по лестнице.

«Хотя бы одна удача», — печально хмыкнул я, торопясь покинуть аудиторию. Нужно успеть переписать столько, сколько смогу, на следующих переменах.

Ровно в пять я стоял у ворот. Занятия закончились десять минут назад и студенты торопились покинуть территорию академии как можно быстрее, но были и такие, кто задерживался в библиотеке или подходил к преподавателям, желая задать тот или иной вопрос.

Наверное, Элла тоже имела вескую причину чтобы припоздниться. На часах было пять минут шестого, когда с боковой аллеи к воротам подошли Мартин Муртази и трое его прихлебателей. О нет, только не это!

Я сделал шаг к стене и опустил взгляд, моля Божественную о том, чтобы они просто прошли мимо, но…

— Эй, лысый, ты чего там жмешься, поссать не можешь, что ли?

Четверка заливисто загоготали.

— У него, наверное, из-за ушей член такой маленький, что он никак не может его поймать.

Мерзавцы продолжали развлекаться за мой счет, а мне не оставалось ничего другого, как молча терпеть их издевательства.

Уйти я не мог — нужно непременно вернуть тетрадь. Ответить — себе дороже. К тому же я сильно сомневался, что они так просто отстанут. Стоит мне повернуться спиной и они поспешат воспользоваться случаем, еще хуже будет если я отойду дальше от академии. Уверен, единственное что их все еще сдерживает от лапоприкладства, это близость преподавателей и множество свидетелей вокруг.

— Эй, ты, отброс! Чего молчишь? Правда глаза режет?

Я старался не слушать их идиотскую болтовню, если бы еще щеки не краснели от стыда за прилюдное унижение.

Вдалеке, наконец, показалась Элла. Кошечка замедлила шаг, пытаясь разобраться в том, что происходит. Ее походка стала напряжённой. Бурмилла шла не одна, рядом ей на ушко что-то шептала пушистая перси.

Они приблизились к нам, но в последний момент Элла опустила взгляд и прошла мимо. Что ж, я ее не виню. Оскорбления прилипают тем лучше, чем меньшим количеством шерсти располагает шкура.

— Куда уставился, чучело? — грубо окрикнул Мартин, снова возвращая меня в неутешительную реальность — проскочить мимо, как это только что сделала бурмилла, мне не удастся. — На кошечек заглядываешься? — похоже, он успел заметить брошенный искоса взгляд и презрительно хмыкнул.

— Да ему ни одна кошка не даст, вот и зырит издалека. Ты себя в зеркало видел, крыса облезлая? — дружный рев поддержки сопровождал выпад обидчика.

Когти чужих слов неприятно царапали кожу, как бы отчаянно я не стремился пропустить оскорбления мимо ушей. Не выдержав, я рванул обратно в академию. Погони не было, похоже, великосветские подонки удовольствовались парой едких замечаний по поводу моей внешности и несуществующей сексуальной жизни.

Проведя в кабинке туалета около получаса, я, предварительно оглядевшись и убедившись, что территория пуста, направился домой.

Вечером четверга я вновь встретился с господином Ирвином Бройсом.

Два дня напряженных метаний в поиске возможного кредитора ничего не дали. Оставалось три варианта — звонок отцу, займ в том самом «Консалтбанке», где работал Баррат и…

Про третий вариант не хотелось даже думать.

Квартира вместе с собранием коллекций досталась мне по завещанию прабабушки. Я легко мог найти желаемую сумму, выставив на аукцион картины или мебель, а деньги, полученные от продажи девяти статуэток Божественной из драгоценного велирийского фарфора, вообще позволили бы безбедно существовать до конца жизни… вот только что это будет за жизнь. Как я потом детям — ведь будут же у меня когда-нибудь дети, — в глаза смотреть буду. Они же от меня отрекутся, и будут правы. Разбазарить наследие предков — ну уж нет!

Лучше я к отцу на поклон пойду.

С этим все хоть заранее известно — меня ждет два часа непрерывной нотации о том, что я редкостная бестолочь, что своими действиями позорю древнейший и благороднейший род, что из-за меня страдает репутация сестер, что… В общем, перечисление всех моих грехов пополам с нескрываемым удовлетворением от моей неудачи. И я бы мог это вытерпеть, в конце концов, не в первый раз, если бы не здоровье мамы. Отцу ничего не стоит довести ее до сердечного приступа — и публично обвинить в этом меня. Одного печального опыта мне достаточно. Повторения я не хочу.

Поэтому остается вариант номер два. И будь, что будет.

Мы сидели в гостиной. Старый фолд неторопливо пил красный чай, откусывал по кусочку от свежевыпеченного тыквенного пирога и явно наслаждался происходящим. Я терпеливо ждал, пока он насытится и перейдет к делу.

Глянул на лежащую рядом с ним папку, перевел взгляд на собеседника — из-под седых бровей неожиданным лукавством сверкнули оранжевые глаза. «Вот же хитрюга, нарочно время тянет», — мелькнуло в голове. Старик фыркнул и вернулся к пирогу.

— Что ж, спасибо за угощение. Прекрасный пирог, — наконец произнес он, когда я уже был готов на стенку лезть от нетерпения. — Передай тому, кто его пек, от меня благодарность. Завернешь мне кусочек на дорожку?

— Да хоть весь забирайте, — радостно отозвался я. — А поблагодарить можете лично. Тагир! — позвал я котенка.

Явившийся на зов Таги (под дверью, что ли, подслушивал) смущенно выслушал благодарность, быстро собрал посуду и вымелся в коридор, пообещав упаковать пирог как можно скорее. Фух-х-х! Официальная часть закончилась.

Я повернулся к Бройсу — и оторопел: от благодушного старика не осталось и следа. Сейчас передо мной сидел профессионал, готовый к работе. Даже глаза поменяли цвет с оранжевого на лимонный. Ничего себе!

— Ну, мальчик, я так понимаю, ты решил рискнуть? — насмешливо спросил он.

— Да, — ответил я, изо всех сил стараясь собраться. — Я, конечно, понимаю весь риск, но…

— Оставь объяснения, мне это не интересно. Ты решился, значит, будем работать, — жестко произнес фолд. — Ручку только мне дай, я свою дома оставил. Начали!..

Через два часа напряженной работы я готов был пасть на колени и признаться господину Бройсу в вечной любви.

Фолд ухитрился снизить дополнительный процент с двадцати семи до девятнадцати, и все это в рамках действующего договора! Невероятно! И, судя по его чрезвычайно довольной морде, это был еще не предел.

— Ну вот и все, что я могу, — произнес он, отложив ручку и устало потирая глаза. — Остальное зависит от тебя. Сумеешь за два дня найти себе мужа или жену — сбросим еще одиннадцать, итого десятка основного плюс восемь дополнительный, и эти пройдохи ничего не смогут сделать. А главное, когда будешь подписывать договор и передавать деньги, обязательно включи диктофон, а лучше камеру куда-нибудь в уголок поставь, да вот хоть на ту картину, никто и не заметит. В воскресенье вечером жду твоего звонка.

Найти мужа. Или жену. Нет, лучше мужа, меньше капризов. Хотя — смотря какой муж.

И где?! Где я должен его искать!

Выйти на улицу, подойти к первому встречному и попросить его руки? В лучшем случае меня пошлют, в худшем — согласятся, и я наверняка наживу на собственные уши еще больше проблем.

Позвонить в агенство? Оттуда, задрав хвосты, мигом прибежит сотня кандидатов в мужья, причем с хозяином во главе. Вдруг вспомнилась Ларита, я поморщился — нет уж, не надо мне такого счастья. Спросить у Тамары, вдруг у какой-нибудь из ее приятельниц найдется подходящая кандидатура, чтобы…

Я хлопнул лапой по столу. Прозрение снизошло, словно с небес.

Какой же я идиот!

Тагир ожидаемо обнаружился в своей комнате. Склонившись над учебником, котенок старательно занимался. Заметив меня на пороге, он дернул ушками и вопросительно посмотрел. «Ну да, у него первая сессия, — подумал я, — а Тамара говорила, что он чуть ли не лучший на курсе. Но все равно, нельзя себя так выматывать, вон какие круги под глазами. Да еще работа по дому…»

Помоги мне, Божественная!

— Тагир, мне нужна твоя помощь, — решительно произнес я.

Какого … и… с… в… через… … всех!

Я не могу поверить собственным ушам.

«Тагир, мне нужна твоя помощь.» И глазами своими колдовскими, зелеными на меня смотрит. И рассказывает все как есть. Что деньги надо совсем срочно, что договор с подковырками, что он мне будет очень даже признателен.

А я… А у меня крыша едет от его слов.

«Ты, — говорит, — подумай, если что хочешь добавить в контракт. Может, условия какие особенные. И, кстати, — говорит, — спасибо тебе большое, что тогда в Баррате засомневался.»

Баррат — это тот бенгал, сокланник его бывший, что приходил к нам недавно. Он мне сразу не понравился: вежливый, угодливый, а от самого ложью воняет, совсем как тогда, от Лариты. И выговор я еще получил, ну сам виноват, молчать надо было. Вот фолд, что сегодня вечером был — это другое, хоть и старый, но хищник такой, что на его дороге лучше не вставать. А мне понравился, не было в его глазах презрения к сфинксу, только любопытство и искренняя благодарность за вкусный пирог.

Не о том я сейчас думаю.

У меня, между прочим, первый экзамен завтра, а Старший своим предложением все мысли перебил.

«К концу второй эпохи в Семиозерье насчитывалось восемнадцать обособленных княжеств. Наиболее сильными считались Велирия, Сумвал и…»

Забыл. Не сдам я завтра, наверное. Позору потом не оберешься, обсмеются все. Однокурсники — наплевать, а вот госпожа Леста… Не хочется ее разочаровывать.

Я ведь давно уже вычислил, кто кому кем приходится. Начинающий бизнесмен, основатель рода… Ага. А парадный портрет Сорейны Аласт Мерган, любимой тещи Императора, в кабинете просто так висит, чтоб красиво было. И другие картины, книги, мебель. А еще порой такое ощущение, что Старший про некоторые элементарные вещи слышит первый раз, словно его растили за высоким забором. И одевается он как…

Вспомнил. Карнах — так третье княжество называлось.

…вот именно, как карнахский князь. Про которого лет пять назад сериал шел по визору, «Замарашка», там сцена была, когда князь весь в черно-золотом, на белом мохноноге, а та кошечка босиком перед лужей. Так он плащ снял, и ей под лапы, мол, иди, не пачкайся. Приютские тогда все обрыдались, что мелочь, что взрослые.

Это что же получается, я теперь как та замарашка?

Ага. Замарашек. Безродный приютский сфинкс — на самые верха. Это ж какой шум поднимется.

И что бы такое у него попросить? Тарелку сосисок и вечную любовь?

Хвост подожми, Тагирчик, и губы закатай. Велирия, Сумвал, Карнах. Все остальное — завтра.

Экзамен я сдал. На восьмерку. С перепугу, наверное.

А потом пошел гулять по городу. Красная башня, старый рынок, мост Свиданий, кварталы знати. И незаметно для самого себя вышел в парк.

Ходил по тропинкам, по траве, пинал облетевшие листья.

И думал, думал, думал.

Я соглашусь, а что дальше? Стоит ли разбивать сердце несбыточной надеждой?

Ракешу и в голову не придет хранить верность, еще бы, для него наш брак — фикция, временная необходимость. И как только вся эта история с деньгами закончится, он даст мне развод.

А я? Выдержу ли я это испытание? Быть рядом с любимым существом, принадлежать ему по закону — и не иметь на него никаких прав.

Я ведь еще тогда влюбился, когда первый раз ему в глаза посмотрел. Изумрудные, с бирюзовой радужкой, и желтые крапинки-ниточки как паутина. В которой я по уши увяз.

За размышлениями не заметил, как вышел на смутно знакомую поляну. Сейчас, за поворотом, должен быть храм Бастет. Может, действительно зайти, помолиться, спросить совета у Божественной. Я ведь так до полуночи буду гулять.

За поворотом обнаружилось старое дерево и полуразвалившийся колодец. Ошибся, не туда свернул? Бывает.

Будем думать дальше.

Я ведь ни на что не надеялся, просто жил рядом, дышал одним воздухом, радовался каждому знаку внимания. Даже наказания принимал, до конца не обижаясь, ведь он Старший, он в своем праве.

А сейчас — я как будто иду по узенькой дорожке через августовский яблоневый сад. И сойти с нее нельзя, можно лишь любоваться зрелыми плодами, вдыхать соблазняющий аромат — и держать лапы подальше. Выдержу я такое?

Выдержу. Обязан выдержать. И никому никогда ничего не скажу про свою любовь.

Но об одном я все-таки попрошу.

«Шесть!»

В древнем храме было все как обычно. Еле слышный перестук колокольчиков, разноцветные блики по стенам и потолку. Здесь пахло покоем и — немного — надеждой.

Жрица возникла словно из тени, вот только что никого не было, а теперь она стоит напротив и смотрит мне в глаза…

— Ты подумал?

— Да.

— Решился?

— Да.

— Не передумаешь?

— Нет.

— Умничка. Приходи почаще. Я всегда рада тебе…

После посещения храма с души словно камень свалился. Решение, принятое мной, еще не раз отольётся слезами, в этом я нисколечко не сомневался и все же чувствовал, что поступаю верно. Ракеш избавил меня от приюта и подарил новую жизнь, потому мой долг принять все страдания, выписанные мне Божественной и до конца испить чашу безответной любви.

Я должен это пережить, ведь случаются с котами и более ужасные вещи. Не стоит винить судьбу и клясть злой рок. У меня не самая ужасная жизнь и, возможно, когда-нибудь, когда я больше не понадоблюсь Ракешу, то он отпустит меня. И я воспользуюсь шансом, уползу в самый дальний угол, чтобы зализать раны. А потом… потом начну все сначала.

Впрочем, если я не собираюсь расплакаться прямо сейчас, то стоит затолкать «радужные» надежды на будущее подальше и поговорить с Ракешем.

Кивнув сам себе, я смело провернул ключ в двери и переступил порог квартиры. Внутри горел свет — Ракеш был дома.

Стоило мне завозиться с вещами, как в коридоре возник Старший.

— Ты поздно. Как экзамен?

Сердце предательски набрало обороты стоило низком голосу коснуться огромных ушей. Эх…

— Нормально, — пискнул я и скривился от недовольства на собственное жалкое мяуканье.

— Я звонил.

— Ой! — встрепенувшись, я полез в карман куртки за коммом. Действительно, четыре неотвеченных вызова. — На экзамене включил бесшумку и забыл ее снять. Извини.

— Ничего. Но в следующий раз будь внимательней.

— Конечно.

Как же остро кольнула обида.

Раньше он не утруждался звонками, даже если я опаздывал… Должно быть, все потому, что теперь я ему действительно нужен. Что ж. Я знаю свое место, и лучше мне не забывать об этом ни на секунду, если я собираюсь пережить то, во что сам себя втягиваю.

— Я подумал над твоим предложением, — сунув руки в карманы, я упорно смотрел на открытую калошницу, где аккуратно расставленные пары обуви глядели на меня десятками идеально круглых любопытных глаз.

— Хорошо, — ответил Старший, направляясь ко мне. — Тебя не было весь день, наверное, голодный. Я заказал пиццу, она на столе. Садись, поешь, а потом поговорим.

Я выдохнул, когда Ракеш, перестав сверлить меня своими зелеными глазами, прошел на кухню первым. До меня тут же донесся шум поставленного на плиту чайника.

«Слишком много заботы, Ракеш, слишком много», — печально подумал я, даже не желая подбираться к мысли, что если бы я не был мелким лысым уродом, Старший мог бы смотреть на меня по-другому и, возможно, в его простых действиях было бы хоть немного искренности, и…

Хватит! — я решительно наступил на хвост предательской мечте, причинявшей только боль и разочарование, и направился за Старшим.

Кусок с трудом лез в горло, даже несмотря на то, что я действительно ничего не ел с самого утра, тогда, за завтраком, мне все же удалось впихнуть в себя бутерброд и полчашечки чая.

Наконец я расправился с теплым треугольником, не ощутив ни вкуса, ни запаха любимой «Магриты» и отодвинул чашку в сторону. Глянул на Ракеша, и поймав его внимательный взгляд в ответ, уставился на собственные лапы, аккуратно сложенные на краешке стола, и решился.

— Я подумал над твоим предложением, я согласен стать твоим мужем, — выпалил я на одном дыхании, больше для себя, боясь забыть хоть на секундочку о настоящей цели просьбы, — только чтобы ты смог взять кредит.

— Ты мне очень помог, Тагир, — с облегчением выдохнул Старший.

— Но у меня есть одно условие.

Бенгал тут же собрался, выпрямился.

— Я внимательно слушаю тебя. Мне принести бумагу и ручку?

— Нет, — смущенно замахал я лапами. — Я стану твоим фиктивным мужем, но взамен попрошу тебя только об одном.

Говорить было сложно, и отчего-то я чувствовал себя полным дураком. Наверное, Ракеш посчитает меня сумасшедшим идиотом, когда услышит то, что я хочу сказать…

Видя, что я медлю, Старший заговорил первым:

— Если ты боишься, что я позабыл о своем обещании не прикасаться к тебе и когтем, то не волнуйся. Я все прекрасно помню, и наш брак, — здесь он немного споткнулся, — фиктивный брак этого не изменит.

Это глупое, дурацкое, смехотворное обещание, которое я сам поспешил взять с Ракеша, выглядело верхом идиотизма, на который у меня однажды хватило ума! Понимая, как я тогда выглядел, намекая бенгалу о возможных сексуальных приставаниях с Его стороны… О, Божественная, какой же я тупица! Старший не пригласит меня в свою постель, даже если я останусь последним котом в Фелиноаре.

Щеки вспыхнули огнем.

— Я не об этом. Если мы заключаем брак, пусть и ненастоящий, я хочу, чтобы между нами… — Как же сложно произнести это вслух, — чтобы между нами было доверие, — я скис под конец, не решаясь поднять глаза.

— Но я тебе доверяю, — немного растерявшись, ответил Ракеш.

— Да, конечно, — ой, надеюсь он не расслышал случайно выскользнувшей иронии. — Я имею в виду, что если я говорю тебе, что кто-то обманывает, лжет, случайно или преднамеренно, то ты должен верить мне.

Упрямо сцепив зубы, я поднял глаза на застывшего напротив кота.

Бенгал не шевелился и не отвечал, буравя меня в ответ сквозь узкие щели. Хвост напряженно подергивался позади хозяина.

Он был очень зол и не скрывал этого.

— Есть еще условия?

— Н-нет, — еле выдавил я, разом растеряв уверенность и снова возвращаясь взглядом к своим, все так же сложенным на столе лапкам.

— Договорились, — лишенным эмоций голосом ответил Ракеш и встал. — Спокойной ночи.

Я думал, он рассмеется или спросит, почему я попросил именно о доверии, и мы наконец поговорим, и может, он поймет, что все, что я говорил раньше, было вызвано исключительно благими намерениями. Я никого не желал оболгать или опорочить, только не дать обмануть моего кота… но, похоже, ему это было совсем не нужно, а его благодарность на словах не более чем вежливость.

Пусть в этот раз моя просьба и не казалась мне такой смехотворной, как та, что я взял с Ракеша в приюте, прежде чем согласиться жить вместе с ним, но на деле все оказалось именно так.

Как я мог подумать, что о доверии можно просто попросить? Разве его не заслуживают своими поступками? Конечно, я думал и об этом, но так и не догадался, что еще могу сделать, чтобы Старший услышал меня.

Я изо всех сил пытаюсь заботиться о нем и доме и ни разу не получал нареканий за безалаберность или небрежность. Разве это не значит, что он всем доволен? Правда, сам он мне этого ни разу не говорил.

Я всегда честен и не позволю, чтобы кто-то пытался обманывать Старшего… но пока за это я получил лишь обвинения во лжи. И ремня.

Я непроходимый идиот. И просьба моя глупая и не стоит абсолютно ничего.

Горячие капли слез упали на голую, лишенную шерсти кожу. Обожгли.

Попросить о доверии… Каким же ублюдком он меня считает! Кто я в его глазах? Бессердечный тиран, деспот, не замечающий никого и ничего под своими лапами?! Конечно же, я доверяю Тагиру… я взял его в свой клан, он живет в моем доме! И, естественно, он обижен на тот случай с Ларитой, а теперь, как назло, еще и Баррат оказался последним лжецом.

Но если случай с Ларитой я списал на неуместные романтические чувства котенка по отношению ко мне, без сомнений, вызванные юным возрастом моего подопечного, то после истории с кузеном в голове бродили совсем другие мысли.

Возможно, котенок, не видевший ничего кроме стен приюта, не имевший собственного угла и лишенный искренней любви семьи, привязался ко мне слишком сильно, как к первому живому существу, которое он по праву мог назвать своим. Сопливая романтика была здесь совершенно не причем.

Разве я не его Старший? По сути я являюсь его единственной семьей, той самой, в которой нуждаются все дети и чья любовь и присутствие им так необходимы. Должно быть, видя в нашем доме посторонних, он почувствовал угрозу и попытался защитить себя и свою территорию, накинувшись на вторженцев.

Ведь действительно, с появлением в моей жизни Тагира гости все реже переступали порог моего дома, а если порыться в памяти поусерднее… с увеличившимся объемом работы на друзей и знакомых у меня и вовсе не осталось времени.

Исключением был господин Бройс — Баррата я не считаю, тот сам навязался. Но он не близкий мне кот и нас не связывает ничего, кроме деловых отношений, а значит, и причин для агрессии у Тагира не было.

Разговаривать с котенком сейчас бесполезно, к тому же, не исключено, что он все ещё сердится на меня за ту порку ремнем. Мне нужно просто показать ему, что наш дом открыт и для других, и это отнюдь не значит, что кто-то хочет ему навредить или что-то отнять.

Раздумывая над весьма любопытными выводами, я не заметил, как остыл. Получается, если я прав, то и в будущем таких ситуаций не избежать. А это плохо, очень плохо. На ум неожиданно пришла идея…

В выходной я отложил все дела подальше и пригласил домой приятелей, решив, что Тагиру должно пойти на пользу общение с гостями и он, возможно, наконец научится правильно воспринимать чужую компанию. Более того, я позвал сразу трех старых товарищей по университету.

Возможно, при таком количестве посторонних в доме Таг сдержит ревность и не решится сочинять небылицы… почему-то случайно оказывающиеся правдой.

— Ракеш! — радостно воскликнул Левсин, огромный рыжий мейнкун, стоило входной двери распахнуться.

За ним вошли Килот, красно-коричневый абисс, и Навид, типичный девон-рекс с низко расположенными ушами, делающими его похожим на огромную летучую мышь. Они поприветствовали меня не менее шумно, не забыв хрустнуть ребрами в крепких объятьях, как это принято в университетском братстве. Именно там мы все и сдружились.

— Давно не виделись, Килот, ты и брюхо себе отрастить успел, — заметил я, дразня первого красавчика нашего выпуска.

Немало кошечек погубили эти гипнотизирующие миндалевидные глаза.

— Попридержи язык, пока я тебе хвост не накрутил, — вызывающе прошипел в ответ товарищ, впрочем, обидой тут и не пахло — в нашей компании такие шпильки были в порядке вещей.

— Раньше не накрутил, а с таким брюхом тебе и не догнать меня.

Острые когти молниеносно вылетели из подушечек. Опасные крючки с легкостью вспороли бы кожу, если бы я не увернулся в последний момент. А я был готов, прекрасно зная, на что следует рассчитывать с Килотом. Внезапно, словно из ниоткуда, из кухни вынырнул тощий шипящий крысеныш и, задрав хвост трубой, вклинился между мной и абиссом.

Я не мог видеть глаз Тага — ко мне он стоял спиной, но охотно верю, что они пылали яростью. Уши низко прижаты, плечи вздернуты и напряжены, из горла доносился устрашающий хрип.

— Эт-то еще что? — Навид, первым обретший дар речи, презрительно ткнул в Тага указательным пальцем.

— Э-эм-м, это Тагир, — произнес я, кладя лапы на костлявые плечики, но даже это не охладило моего подопечного. — Он младший в моем клане.

— Мы слышали что ты основал собственный клан, но решили, что все это сплетни.

— Это правда. Только пока что кроме нас с Тагиром, в нем никого нет.

— Значит, все-таки удрал от отца, — хмыкнул Левсин. Мне оставалось лишь подернуть плечами, соглашаясь.

— Ребят, проходите в гостиную.

— Если нас твоя сторожевая фурия пропустит, — заметил Килот, давно спрятавший когти.

Ничего не ответив, я сжал худые плечи покрепче и с силой подтолкнул сфинкса на кухню.

— Все в порядке, Таг. Мы просто дурачились, — произнес я, развернув котенка к себе и присев на корточки и глядя в потемневшие глаза. Он тяжело дышал, успокаиваясь после внезапной вспышки адреналина.

Мда. Приглашая в гости друзей, я хотел показать Тагу, что опасаться нечего. Пока получалось неважно.

«Ох, Божественная, помоги.»

— Ладно, неси давай, что ты там приготовил, — сдался я и потрепал его по беззащитной лысенькой холке, видя что котенок молчит. — Заступник ты мой.

Краска тут же выступила на щеки, и мелкий рванул к холодильнику, пряча смущенную мордочку.

Вечер был в разгаре. Мы с удовольствием вспоминали старые добрые времена за стаканами ашкерского виски с содовой и льдом.

— …А помнишь, помнишь, как на третьем курсе Левсина вызвал отвечать профессор Усенкор? — припоминал Килот, размахивая лапами.

— Еще бы! А у него с перепоя не хватило ума сознаться, что отвечать он не готов.

О да, эту историю помнили все и я не был исключением.

— Ох, ну хватит уже, — недовольно рыкнул мейнкун и откинулся на диван.

— Бухать надо меньше, — «сочувственно» отозвался Навид, открывая новую бутылку.

— Не расстраивайся, Левсин, благодаря тебе нам есть что вспомнить. То, как самозабвенно ты вещал, рассказывая о судьбе бедного Рисси!

— А котик вдруг оказался кошечкой! — заржал Килот.

— «Прошу прощения, но мне кажется, вы что-то перепутали или читали не очень внимательно», — начал девон, подражая старому профессору, остановившему пламенную речь мейнкуна, вошедшего в раж. — «Ведь Марисса была кошечкой!»

Смех грянул разом.

Тогда наш бедный товарищ решил, что глуховатый профессор не расслышит детали его анализа художественного произведения, которое, увы, он не держал в руках, но надеялся на «помощь зала». Сокурсники усиленно шептали, давая возможность худо-бедно сочинить приемлемый ответ. Вот только наш друг расслышал не все, и случайно перепутал пол главного героя, то есть, героини.

— Очень смешно, — насупился Левсин, помогая Тагу водрузить пустые тарелки на поднос. — Прикусил бы ты свой длинный язык, Навид. Или несчастному Ромеро до сих пор не дает покоя отказ неприступной Джульерры?

Запал девон-рекса разом потух, как и смех.

— Левсин, не начинай, — попытался одернуть друга Килот, но куда там, подвыпивший и высмеянный кошак не желал униматься.

— Может, и не дает, — печально улыбнувшись, ответил тот и, не глядя на нас, залпом допил виски.

Та давняя история, когда Навид обхаживал декана нашего факультета госпожу Фает, прекрасную тиффани в летах, была довольно печальной.

Еще будучи на втором курсе, он стал увиваться за шикарной кошкой и бегал за ней до самого окончания, служа бессменным объектом насмешек. Однако его это не смущало, и он не оставлял попыток покорить сердце неприступной тиффани.

Закончилась учеба, закончились и глупые игры. Навид окунулся в работу, а в прошлом году остепенился, взяв первую жену.

Левсин посмотрел на него долгим взглядом слегка поплывших от алкоголя глаз и, после минутной паузы, поднялся. На шатающихся лапах подошел к дивану, на котором расположился друг, и увалился рядом, накидывая лапу тому на плечо.

— Иногда я думаю, — начал он чуть заплетающимся языком, — если бы она дала тебе сразу, а не ломалась, ты бы оставил свои приставания через неделю или две?

Навид тихо фыркнул.

— Не знаю, Левсин, ведь ничего так и не случилось, и только Божественная ведает судьбами.

Таг слегка споткнулся, зацепившись лапой о ковер. Я был достаточно трезв, чтобы подхватить из слабых лапок тяжелый поднос.

— Я отнесу.

Окно на кухне было приоткрыто, и прохладный осенний вечер подарил глоток свежего воздуха. Оставив поднос на столе рядом с посудомойкой, я выглянул на улицу. Украшенный нитями жемчужных фонарей парк утопал в синем сумраке морозной ночи. За спиной Таг разбирал посуду, осторожно складывая фарфор и тихо цокая тарелками.

— Оставь это, завтра помоешь.

— Ничего. Мне не тяжело, — спокойно отозвался младший, продолжив свое занятие.

— Таг, — позвал я его, не оборачиваясь, — ты попросил меня о доверии… неужели я такая сволочь?

— Пожалуйста, не говори о себе так. Ты мой Старший и все, чего я хочу, это… это стать для тебя настоящей семьей. Не на бумаге, а на деле.

— Я понимаю, — оторвавшись от созерцания притихшего города, обернулся я. — Просто твоя просьба не дает мне покоя. Я доверяю тебе.

Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза.

— Я полностью тебе доверяю, — повторил я, давая понять своему бестолковому котенку, что ему нечего опасаться.

Тагир смотрел на меня долгим взглядом, еще секунда, и на его лбу мелькнула новая складочка.

— А если бы я сказал, что один из твоих друзей солгал, ты бы мне поверил?

Внутри у меня все похолодело. Захотелось схватить несносного сопляка за шкирку и вышвырнуть на улицу прямо через окно.

— Тагир, — начал я, понимая, что во что бы то ни стало должен сдержаться, хотя когти сами норовили выступить наружу.

Я видел что ему страшно. Невероятно страшно. Даже его лапы, лежащие на столешнице у посудомоечной машины, слегка подрагивают. Тогда зачем он сам провоцирует меня? Так набраться наглости обвинить во лжи моих друзей!

В этот момент, вдоволь наевшись дурацкого поведения Тага, я впервые пожалел о том, что привел его в дом.

Однако дело было сделано, и мне все же не следовало забывать, что я Старший и должен вести себя соответственно. Другой причиной, по которой я все ещё держал себя в лапах, было мое обещание доверия. Глупое, дурацкое обещание, которое прозвучало в комнате еще секунды назад. Следовательно, несмотря на мои слова, ни о каком понимании и вере речи между нами не шло.

— Тагир, зачем ты снова это делаешь?

— Что — это?

— Зачем ты снова обвиняешь кого-то во лжи? Разве кто-нибудь из моих друзей причинил тебе вред? Обидел?

— Нет. Но один из твоих друзей действительно солгал, и если ты говоришь, что доверяешь мне, то значит, поверишь в это. Ведь так?

Похоже, своим неосторожным согласием я сам вырыл себе яму, дав котенку больше почвы для сочинения новых сказок.

— Ты прав. Предположим, я тебе поверю, — скрипя зубами, ответил я. — И?

Тагир растерянно уставился на меня.

— Ты сказал, что мои друзья меня обманывают, и что дальше?

— Ничего. И я не говорил, что друзья — только один, и он не обманывал тебя. Он просто сказал неправду. — Тонкие, едва заметные вибриссы чуть дернулись. — Я не собираюсь никого ни в чем обвинять. Просто мне важно, чтобы ты мне поверил.

Сфинкс отвернулся к панели и стал неспешно вбивать нужную мойке программу. Его тощий хвостик безжизненно обвис, доставая до пола. Выглядел котенок подавленно.

— Но ведь ты тоже обманываешь говоря, что веришь моим словам, — едва слышно выдохнул он.

Мы помолчали.

— Тагир, я… — Что сказать, если я действительно ему не верю.

Ребят я знал давно и близко, и друг другу мы не лгали. Котёнок же не пробыл со мной и половины года, к тому же умудрился изрядно потрепать мне нервы.

Похоже, я зашел в откровенный тупик.

Глубоко вздохнув, я уселся на стул. Алкоголь в крови никак не способствовал ясности мысли, а ситуация требовала решений, которые я не находил и на трезвую голову.

Похоже, я немножко поспешил с собственным кланом. На поверку выходило, что мне не удается справиться даже с одним маленьким котенком…

— Иди сюда, — позвал я, хлопнув лапой по своим коленям.

Тагир бросил на меня неуверенный взгляд и не двинулся с места.

— Таг, подойди, — более настойчиво попросил я, не испытывая ни раздражения, ни злости.

Помучавшись в нерешительности несколько секунд, котенок наконец несмело шагнул навстречу. Я дотянулся до него лапой, ухватил за запястье и подтянул ближе. Умостив малыша на своих коленях, обнял его покрепче, стараясь показать, что он мне не безразличен. Хрупкое тельце застыло, прильнув ко мне спиной.

От Тага пахло теплым молоком, если, конечно, я не перебрал с виски и у меня не начались галлюцинации.

— Тагир, объясни кто из моих друзей соврал, и в чем?

Я решил говорить с ним как с маленьким, собираясь опрокинуть все его слова аргументами, на которые он вряд ли найдет что возразить. Может быть, так он перестанет сочинять ложь, потому что поверить в его выдумки невозможно?

— Господин Навид, — тихонько ответил котенок, сминая лапками края новых шорт. — Когда он сказал, что с той кошкой, в которую он был влюблен, у них ничего не было. Это неправда.

На стене шумно тикала неугомонная стрелки часов, но не в пример обычному, они решили двинуть бег в обратном направлении, возвращая мои мысли в прошлое…

Навид увивался за госпожой Фает с редкой настойчивостью. Честно говоря, я никогда не видел друга таким серьезным в отношении к любой другой кошечке. Многие продолжали насмехаться над неудачливым Ромеро — как прозвали его в универе, но только не я…

На четвертом курсе мне пришлось посещать дополнительные занятия по высшей математике. Отец договорился с заведующим кафедрой, господином Сешосом, о том, что тот лично займется моей подготовкой. Это стало небольшим секретом — ни профессор, ни мой отец не хотели делать этот маленький и, в сущности, мало значимый факт достоянием общественности. Отец придавал репутации первостепенную значимость, в его представлении я должен был казаться гением, одарённым природой, у которого все получается без малейших усилий. Господин Сешос тоже не желал огласки. Учеников он не брал за неимением времени, но отказать Старшему моей семьи отважился бы только последний идиот.

В общем, два раза в неделю по вечерам, когда университет пустел, я посещал дополнительные занятия.

Однажды бредя по темному коридору на урок, я заметил Навида. Он нырнул в небольшую аудиторию, используемую Психами — так мы звали студентов с факультета психологии, — в качестве зала для семинаров. Спешить было некуда — я приехал раньше и решил, что скоротаю время с приятелем.

Уже подойдя к двери, я вдруг подумал — а что ему могло понадобиться здесь так поздно. Почему он вообще в универе, если я точно знаю, что по четвергам вечером он ходит в бассейн.

Дверь легко приоткрылась под нажимом. Я уловил странные звуки почти сразу, к счастью, до того, как позвал друга по имени. Я уже давно перестал быть ребенком, и что являлось источником подозрительного шума, определил без труда. Навид выбрал аудиторию местом свиданий, и не с кем иным, как с неприступной госпожой Фает.

Два захваченных страстью хищника переплелись телами на широком столе, не замечая вокруг себя ничего. И меня в том числе.

Мешать им, само собой, я не стал, тихо выскользнул наружу.

С тех пор я еще не раз убедился, что это была не случайная встреча. Я точно знал, что в бассейне Навид почти не бывает, а, присмотревшись, стал замечать припаркованную «Алджи Бластер» в проулке за универом вечерами четвергов. Машина Навида.

Говорить другу о том, что мне все известно, я не стал. Захотел бы, сам рассказал. И честно признать, я надеялся, что рано или поздно он поделится с нами, его ближайшими друзьями, своей тайной. Как оказалось, напрасно.

Но как об этом догадался Тагир?

— Тагир, я верю тебе, — искренне произнес я. — Но скажи, ради Божественной, откуда ты можешь это знать?

— Я просто слышу, когда кто-нибудь врет, — тихо отозвался котенок, пригревшийся на моей груди.

— Слышишь?

— Да.

— Но каким образом? — я недоумевал.

— Не знаю. Ну вот представь, что когда кто-то очень простужен, ты понимаешь это по голосу, к примеру, когда разговариваешь по телефону. Я слышу ложь точно так же. Будто кто-то вдруг начинает говорить не своим голосом. А еще вранье неприятно пахнет. Так, что в нос бьет и хочется отшатнуться. А иногда я его даже вижу…

— Видишь?

— Да. Темными тенями вокруг.

В воздухе повисла очередная пауза.

То, о чем говорил Тагир, было просто, просто… Да нет, такого быть не могло!

— Таг, ты серьезно? — глупо переспросил я, словно надеясь на то, что котенок рассмеется и скажет, что я идиот, развесивший уши. Вместо этого он просто ответил:

— Да.

— И так происходит всегда?

— Угу.

— Почему же ты раньше молчал?

В тот же момент я почувствовал, как сердце, мерно бившееся в унисон с моим, вдруг забилось жуком, пойманным на ровной поверхности стола в стакан.

Таг с трудом извернулся в моих объятьях и заглянул мне в глаза, оказавшись со мной нос к носу.

— Но… но ведь я же всегда говорил тебе, когда кто-то врал в твоем присутствии!

Вместо того, чтобы дать разумный ответ на вполне очевидный вопрос, я уставился в зеленовато-серые глаза. В моих лапах котенок был таким теплым и податливым. Голая, лишенная меха кожа касалась меня там, где ее не скрывала одежда.

Таг пах очень соблазнительно. И не удержавшись, я лизнул его нос и дальше, скулу. Провел языком до самого уха, прижимая его к себе теснее…

— Гхе, гхе, — громко послышалось над головой. — Простите, что мешаю, но у нас закончился виски, — Килот поднял пустую бутылку. На его морде было довольно странное выражение…

После того, как Килот появился в кухне, мне было велено отправляться спать.

Пылая от стеснения, я кинулся к холодильнику, разыскивая… разыскивая… в общем, что угодно, лишь бы оно не находилось как можно дольше. Надеюсь, за это время мое сердце перестанет оглушительно стучать в самых ушах, лапы трястись, а коты наконец уберутся из кухни, которая должна стать моим убежищем на недолгое время.

«Он меня… он меня…», — взрывалось в голове феерверком.

Лизнуть так откровенно можно было только того, к кому испытываешь глубокое чувство, того, кто дорог и с кем ты желаешь близости.

«О, Божественная!!!» — я зажмурился, чувствуя, что лицо пылает еще отчаяннее.

«Неужели… неужели я симпатичен для Ракеша?!»

Мысль была настолько мучительна и настолько притягательна, что мне стало тяжело дышать. Поверить в то, что такой, как я, мог привлечь бенгала. Такого красивого и сильного кота…

Даже тот факт, что Старший мне наконец поверил, не шел ни в какое сравнение с этим маленьким безмолвным признанием…

Машина запищала, закончив программу, и я, окрыленный, подхватил полотенце и принялся натирать и без того сухую и чистую посуду.

Неужели я действительно нравлюсь Ракешу?

Конечно, я — сфинкс, и складки эти совсем не привлекательные, и худой я совсем, но… но может, он увидел, он понял, насколько искренне я к нему отношусь? Готов за ним и в огонь и в воду, а не только убирать грязные вещи и готовить завтрак.

Наверное, раньше он не показывал своей симпатии потому, что не верил в мою честность, думал, что я обманываю его. А теперь, когда недоверие испарилось, он наконец смог показать мне свое истинное отношение.

Вдруг, тогда он взял в руки ремень потому, что я разочаровал его. Он ведь искренне верил, что мои слова вымысел.

Ох, Божественная, неужели я прав, и с самого начала Ракеш позвал меня за собой потому что… потому что…

Из гостиной вдруг послышался шум и дребезг. Похоже, коты дошли до определенной кондиции, и мне следует поскорее вооружиться тряпкой и ведром, пока кто-нибудь не поранился по неосторожности.

Отставив тарелку в сторону, я поспешил к Ракешу.

Неприметная дверь кладовки находилась как раз рядом с гостиной. Я уже вытаскивал ведро, когда неожиданно поймал нить негромкого разговора…

— …ладно тебе, Ракеш, сознавайся, зачем ты притащил в клан сфинкса? Отец с тебя шкуру спустит, когда узнает.

— Это мой план, то есть, клан, — заплетающимся языком отвечал Старший. — Я не собираюсь спрашивать его мнения.

— Просто вкусы Ракеша слегка изменились с университетских времен, — вмешался Килот.

— О чем ты, брат? — не понял Левсин.

— Да час назад я застал этих голубков, милующимися на кухне.

— Ладно врать-то, — икнул Навид.

— Вырви мне когти, если это не так!

— Ракеш, друг, да ты совсем одичал от своей работы, уже и на сфинкса бросаешься. Как у тебя вообще встает на такое страшилище?

— Заткнись! — рявкнул Старший. — Ни на кого я не бросаюсь. Ничего между нами нет.

— А как же… — Килот явно хотел спросить о том, что видел на кухне.

— Ну лизнул я его раз в благодарность, тоже мне событие, — недовольно прошипел Ракеш. — Он помогает мне в одном деле, и если все удастся, ваш друг не окажется на пороге храма с протянутой рукой. И потом он хорошо следит за хозяйством. Рубашки гладит, — скомкано закончил Старший и отхлебнул из стакана.

— А что это за дело… — заинтересованно спросил Навид, но дальше я слушать не стал.

Тихонько вернув ведро на свое место, решил что взрослые коты справятся со своими проблемами сами, а мне не стоит путаться под лапами.

Похоже, я настоящий идиот, решивший, что Старший захочет доверить сердце такому уродцу. Только рубашки.

Ох, Таги, Таги, друг мой горемычный, что же ты такое натворил!

Ты хоть понимаешь, куда ты сунулся? В какие… да я даже слов таких не знаю приличных, а ругаться сейчас…

Бенгал твой, конечно, красавец хоть куда, да и фолд весь из себя, но… Да на городской свалке было бы комфортнее, чем с этими хищниками! Ты же им на один укус, бедолага, сожрут с костями вместе и не подавятся.

А у тебя глаза сияли как звездочки, когда вас супругами объявили. А этот твой супруг…

Вот полевой мышке даже ясно, что ты ему низачем не нужен, кроме как по делу исключительно. Потому что сказки и реальная жизнь это разные вещи.

А ты влюблен в него по уши, и не скрываешь даже. А он… Ведь свадьба же, хоть и не храмовая, но все равно праздник. А он не то что праздновать, он в тачку свою офигенную вместе с фолдом шмыгнул, и только их и видели. Хорошо хоть такси вызвать предложил.

Нет, ну как же так можно-то…

И помочь я тебе ничем не могу. Мне бы кто помог…

Ракеш.

Ракеш неторопливо насыщался, искоса поглядывая в мою сторону. Я бездумно разглядывал разрисованные стены.

В другое время я, наверно, непременно бы восхитился уютом ресторана, красотой интерьера и изысканностью подаваемых блюд. Наверно. Сейчас в голове крутилась только одна мысль: почему?

Ракеш снова что-то спросил, я посмотрел на него, с усилием заставляя себя вслушаться в родной голос.

— Я спрашиваю, ты есть будешь?

Я глянул на безупречно сервированный стол, прислушался к себе.

Есть не хотелось. Хотелось вернуться домой, залезть под душ и попробовать смыть с себя всю эту грязь.

За что? Как можно было вот так поступить с собственным ребенком? Даже если он оступился, он же все равно остается твоим ребенком? Или же нет?

Я не знал ответа.

В окружающем мире вдруг что-то изменилось.

— …пей.

— Что? — К моим губам поднесли рюмку, резкий запах ударил в нос.

— Пей, говорю.

Я послушно глотнул. В горло тут же ворвался огонь, вихрем пронесся по желудку, заставляя его скрутиться тугим комком. Ох-х!

— Что это? — Горло горело. Кокон, в котором я старательно удерживал себя последние два часа, вдруг осыпался звонкими осколками.

— Коньяк шестидесятилетней выдержки. Полегчало?

— Ага, — просипел я.

— А теперь слушай меня, — Ракеш обхватил меня за плечи, другой рукой приподнял подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Не вздумай себя жалеть. Ты ни в чем не виноват. И она не виновата. И исправить уже ничего нельзя. Если хочешь, можем сейчас заехать в храм, попросить о милосердии для нее.

— А для них? — Огоньки свечей вдруг поплыли вверх, заплясали по стенам тенями.

— А они пусть сами перед Божественной оправдываются. У-у-у, да ты уже спишь. Поехали-ка домой, милый. Завтра со всем разберемся.

— А о чем ты хотел поговорить? — решился спросить я, когда мы уже подъезжали к дому. С заднего сиденья аппетитно пахло едой: Старший попросил упаковать все с собой.

— Ну, — он вдруг заметно смутился. — Понимаешь, Ирвин… в общем, ему очень понравилась твоя подружка. Он просил меня узнать, свободна ли она.

Я недоуменно вытаращился на него.

— Вера? Понравилась? Вот этому вот хищнику?

— Ну да, — кивнул Ракеш, заезжая на стоянку. — А лучше номер комма дай, пусть сам с ней договаривается. Эй, ты чего?

— Ничего, — я всхлипнул, стараясь сдержать вернувшиеся вдруг эмоции, — просто я думал, что я… что…

Договорить не получилось — слезы хлынули неудержимым потоком, смывая все печали сегодняшнего дня.

Я смутно помню, как Ракеш вытащил меня из машины и взял на руки, как тогда. Как уложил в постель, укрыл одеялом. Помню лишь его руки, сильные и нежные, помню поцелуй в щеку и ласковый шепот:

— Спи. Все будет хорошо.

И я уснул.

Ракеш.

Тоже мне, пуп земли выискался. Думает, раз окрасом вышел и родственничков августейших имеет, то все ему жопу лизать станут. Ничего, мразь, я найду способ скрасить твое скучное существование.

Когти он мне показывал! Да если бы он только посмел, я бы шкуру с него содрал и показал бы, чего стоят персы! А еще ради кого на меня полез-то?! Ради облезлой этой крысы, которую все-таки следовало утопить еще тогда, в школьном туалете. Ушами своими вечно хлопает, доходяга паршивый. Хуй его знает, каким образом он заставил высокородного на себе жениться, но если он решил, что все проблемы на этом закончились, то он глубоко-о-о заблуждается.

Приказал мне не трепаться. Плевал я на тебя, сука! Устрою я тебе сладкую жизнь. Ты даже не поймешь, чья лапа до тебя дотянулась, мудак на идиотской тачке!

— Где же этот сраный номер? — не выдержав, ору я вслух, фырча от злости после столкновения со Старшим.

Гребаный сенсорный экран, проскакивающий в памяти комма по несколько фамилий сразу, невероятно бесит. Вот он!

Я поспешил набрать номер. После четвертого гудка мне ответили.

— Алиша, это Мартин, муж Тессы…

Быть обходительным с этой кошкой не было нужды — она отвергнутая, а значит, никто.

И пока кокетливый голос что-то там припоминает, я яростно растираю шею там, где, похоже, останутся синяки от когтей этой сволочи Нарада. Клянусь всеми котами на свете, сколько их есть, что он ответит за все!

— Хотел бы завтра встретиться. Есть важный разговор, по телефону неудобно.

Кошка на другом конце, немного подумав, соглашается.

— Отлично. Увидимся завтра на Торговой площади, в кафе на первом этаже Западной галереи.

Тагир.

Полученный кредит заметно ослабил петлю на моей шее, поэтому снова овладев ситуацией, я принялся за работу с тройным усердием. Тщательно планировал на более далекие сроки и перспективы, разрабатывал запасные планы и стратегии, присматривался к рискам более внимательно и старался избежать старых ошибок.

Несомненно, все вышло из-под контроля только потому, что я продолжал воспринимать собственный бизнес на уровне увлечения, способного принести немалую прибыль. На деле же все оказалось куда серьезней — большие деньги, большая ответственность, а также нескончаемая документация, государственные проверки, финансовые операции, внушительный штат и многое-многое другое.

Та яма в которую я чуть не угодил, была вырыта моими же собственными лапами.

Пусть я никогда не относился к делу пренебрежительно, но мой подход был в корне неверен. Теперь же, после того как я получил внушительную отсрочку, необходимо было перестроить принципы работы в компании. Я нанял секретаря и подыскивал хорошего финансиста. Штату понадобился отдел продаж. В комнату с одноименной табличкой сегодня въехало два новых сотрудника.

Все это заняло несколько дней, но теперь, благодаря тому что я просчитывал на несколько дней вперед и имел личного помощника, успевать везде стало гораздо легче. Я даже смог вырываться с работы пораньше. Пусть в этом не было другой необходимости, кроме как поддержать моего котенка.

Конечно, я не был обязан этого делать, да и ничего действительно ужасного не случилось, но… я прекрасно понимал, каким, должно быть, ударом стал для Таги рассказ этого Мартина. И мне действительно хотелось быть рядом с ним.

Мои проблемы и сумасшедшие графики котенок выносил со стоическим терпением, поддерживая меня, не упрекая, заботясь и вообще не создавая мне особых проблем, поэтому теперь мне, наверное, следует вернуть долг.

Эта причина, или какая другая, настойчиво гнала меня домой. Я хотел очутиться рядом с малышом и приободрить его немного.

Он совсем приуныл и плохо реагировал на происходящее. Вопреки обыкновению сидел дома, выходил только по утрам за продуктами в ближайший магазин. Экзамен приближался, но его это, казалось, мало волновало.

Потому, заехав в любимую кондитерскую, я выбрал десяток пирожных к чаю, надеясь порадовать младшего. Сам я сладкоежкой не был, но даже мне было под силу оценить волшебное действие медовых слоек и шоколадной глазури в борьбе с унынием и стрессом.

В квартире, вопреки ожиданием, звучали голоса. У нас гости? — удивился я, зная что ни о чем таком Таг меня не предупреждал. Но не успел я поразмышлять над тем, кто бы это мог быть, как моих ушей достиг обрывок разговора.

— …уходите, пожалуйста, — тихо мяукнул мой котенок из глубины кухни.

— Тагир, разве ты не соскучился и не хочешь провести со мной больше времени? — вопрошала неизвестная мне кошка. — Я вот очень скучала, сходила с ума, не знала, как жить дальше, впрочем я это тебе уже рассказывала. Лучше ты поделись тем, как живешь. Ты ведь теперь замужем? А чья это квартира? Ваша или снимаете?

— Добрый вечер, — одним шагом пройдя коридор, возник я перед персидской кошкой, держащей моего котенка за лапки.

На Таге не было лица. Бледный, с раскрасневшимися от слез глазами, он едва сдерживал дрожащую нижнюю губу, чтобы не зайтись новым приступом рыданий.

— Ракеш Меру Нарад, — протянул я лапу гостье, вмиг оказавшись рядом с сидящим на стуле Тагом. — Старший Тагира.

Та от удивления подобралась, выпустив худую лапку из мертвой хватки, и быстро скользнула по мне взглядом голубых глаз. Взгляд заинтересованно вспыхнул — видимо, она осталась довольна тем, что увидела.

— Алиша Карстен, — протянула та давно неполированные коготки.

Закончив рукопожатие, я бесцеремонно оторвал котенка от сидения и сам скользнул на его место, усаживая Тага на колени и прижимая к себе покрепче.

— А что это у нас происходит и почему это мой супруг в слезах? — гладя Тагира по холке и стараясь казаться беспечным, спросил я. Выглядело это так, словно на самом деле я ни капельки не обеспокоен и истерики у нас вполне обыденное дело.

Перси махнула лапкой.

— О, это слезы счастья! Мальчик просто переволновался. Видите ли, я мать Тагира, — произнесла Алиша, словно ждала аплодисментов.

— Невероятно! — воскликнул я, проникнувшись. — А я думал, что у моего супруга нет родственников, я ведь взял его из приюта.

— Увы, — ее лицо исказила гримаса боли.

Исказила сильнее, чем это бы казалось правдоподобным.

— Не всегда Божественная справедлива. Нас разлучили, стоило Тагиру появиться на свет, и с тех пор мы не видели друг друга. Я долго пыталась его искать, но и тут небо оказалось не на моей стороне, потому что все попытки нащупать хотя бы слабую ниточку, способную привести меня к сыну, оказались безрезультатны, — вздохнула Алиша, закидывая ногу на ногу и не замечая, как слишком короткое платье оголяет бедро.

Тагир только вздрогнул сильнее и спрятал распухший нос на моей груди.

— И как же вам удалось его отыскать?

— Должно быть, провидение сжалилось наконец над горем безутешной матери, — в лапе оказался платочек, которым кошка поспешила утереть так и не выступившую слезу. — Я узнала случайно, из газет. Это не мог быть другой мальчик. Имя, возраст, все совпадало! Мне удалось узнать, что вы приняли Тагира в клан, забрав из Дома милосердия. Я поехала в это место и, наконец, убедилась в собственных догадках.

— Чудесно, — откликнулся я, стараясь не выдать сарказма.

— Вы даже не представляете, какое это счастье — воссоединиться со своей семьей.

Мне оставалось только кивать, изображая из себя сувенирного болванчика.

— Что ж, я рад, что Тагир наконец познакомился с матерью… — говоря это, я почувствовал как коготки выступили из маленьких лап и впились мне в бока. — Думаю, мой супруг сейчас слишком взволнован. Пожалуй, я отнесу его в комнату, а потом мы с вами продолжим разговор.

— Конечно-конечно, — закивала кошка с обеспокоенным выражением лица.

— С тобой все в порядке? — шёпотом спросил я, уложив в кровать и накрыв одеялом до самого носа. Опухшие веки с трудом раскрывались под собственной тяжестью. Таг отрицательно мотнул головой.

— Она… она нечестна с нами? — осторожно спросил я, зная что Таг поймет о чем я спрашиваю.

Случай с моими друзьями, а заодно и все остальные происшествия, не стерлись из моей памяти, отнюдь. Я размышлял над этим и пришел к выводу, что, возможно, Тагир действительно мог разобраться в том, врет ли кот или нет. Мне бы следовало навестить храм и расспросить жрецов о сущности даров, завещанных котам Божественной. Но на это, как всегда не хватало времени.

Как только жизнь немного войдет в колею, я непременно со всем разберусь, а пока придется верить собственной интуиции и словам котенка. В конце концов, я обещал ему это.

— Ложь, — тихо выдохнул Тагир. — Все, что она говорит — ложь… — Голосок хрипел и мне едва удавалось разобрать слова. — От первого и до последнего слова, но… но она действительно моя мать.

Прикрыв дверь в комнату котенка, я вернулся к нашей гостье…

Если бы вас спросили, какой день в вашей жизни был самым ужасным, многие наверное задумались бы. Но только тот, кто его действительно пережил, прямо ответит: «не помню» и отвернется.

Этот день и этот разговор с матерью я буду стараться забыть изо всех сил.

За ночь слезы высохли, оставляя в душе и сердце звенящую пустоту. Странно, раньше мне казалось, что я несчастен, но только сейчас я чувствую это каждой клеточкой своего тела…

Оказывается, жалеть себя и тихонько корить несправедливую судьбу за жестокость довольно приятно, и даже утешает в особенно тяжкие минуты. Теперь же остается только смириться с тем, что выдуманная надежда лопнула мыльным пузырем.

Уверен, что каждый приютский, как бы упрям и ожесточен он не был, верит, что где-то там у него есть семья. И даже если они никогда не встретятся, легко уверить себя, что им так же грустно и тоскливо без потерянного… да-да, именно, потерянного, а не оставленного котенка, как и тебе без них.

С такой надеждой можно жить очень долго, всю жизнь… а как жить без нее?

Как жить, если твоя мать, горячо любимая и почитаемая в мечтах, подобно Божественной, вдруг появляется на твоем пороге с распростертыми объятьями? Говорит, что рада тебя найти, а ты слышишь обратное?

Говорит, что искала тебя, и не было ни дня, чтобы не думала и не плакала. А ты понимаешь, что она не сожалела ни единой минуты…

Говорит что любит, глядя в глаза, а ты слышишь, словно сквозь помехи старого сломанного комма: «Не люблю тебя нисколечко, не люблю совсем-совсем…».

И ты сидишь парализованный, не понимая, кто выпустил этот ужас из самых отвратительных кошмаров.

Вот он, тянет к тебе свои лживые лапы, источает смрадный запах протухшего давным-давно вранья… а у тебя нет сил пошевелиться, сбежать, и все чего ты жаждешь, это жалости Божественной, в силах которой остановить дыхание и подарить забвенье.

Но у Божественной свои планы. И так было всегда.

Я не умер на месте и сердце, страшно грохотавшее в груди, не остановилось в один злосчастный миг. Вместо этого появился Старший и прогнал кошмар прочь.

На следующий день, когда у меня наконец хватило храбрости выползти на кухню, на столе я обнаружил бумагу с адресом и номером комма. Рядом лежала записка Старшего, в которой говорилось, что если я захочу связаться с матерью, я могу это сделать.

Я взял бумажку и, смяв одним движением, отправил в мусорное ведро. Вернулся в спальню, оделся и пошел на экзамен.

Сдал.

Понял это, когда вернулся обратно и уронил в коридоре зачетку, раскрывшуюся на единственной заполненной странице.

Вернулся к себе и лег спать.

Проснулся я от того, что кто-то нежно поглаживал меня за ушами. Сердце дрогнуло, задохнувшись, я сжался в комок, позволяя слезам вырваться наружу.

— Тш-ш, тихо, маленький, — приговаривал Старший, поглаживая меня по голове.

А мне так нужен был кто-то рядом. Так нужен.

Я развернулся, не поднимаясь, и в полутьме комнаты уткнулся ему в бедро, продолжая вздрагивать от душащих рыданий.

— Хочешь поговорить? — спросил он спустя время.

Приступ прошел и теперь я сидел, поджав под себя лапы, со стаканом воды перед собой, пытаясь унять судорожную икоту.

— Если хочешь с ней общаться, я не буду препятствовать, — сказал он и, обняв лапой за плечи, прижал к себе.

— Я хочу в тот храм. Можно? — хрипло попросил я Старшего, несмотря на то, что на улице давно стемнело.

— Конечно.

Урчал мотор, за стеклами мелькали праздничные разноцветные фонари, сливались в радужную реку, пока мы, не спеша, двигались вдоль городской автострады. Можно было дойти пешком, но я боялся, что заблужусь, как в прошлый раз. Воспаленному воображению сразу же представился темный лес, запутанные тропинки, тени, неслышно скользящие меж деревьев…

Кто-то сзади нажал на клаксон, я вздрогнул, выныривая из странной, чужой полуреальности в настоящий мир.

Здесь было тепло. Уютно. Спокойно. Здесь тот, с кем мне хочется быть рядом.

— Тебя подождать? — спросил он, поворачивая на съезд.

— Да, если не трудно. Я недолго.

Храм, к счастью, был еще открыт, на алтаре горели невысокие огоньки свечей. Я на автомате выполнял поклоны, разливал молоко, краем уха ловя еле слышную музыку колокольчиков. В какой-то момент она стала отчетливее, статуя Бастет, довольно сощурив глаза, повела хвостом, потянулась, мяукнула.

Выступившая из тени жрица что-то промурлыкала в ответ…

— Глупый котенок. Опять заплутал в трех деревьях.

— Не вини его, сестра. Он же только начинает путь.

— Лишь бы не споткнулся. Проследишь?

— Конечно. Уже слежу.

— Тебе плохо? — Жрица стояла рядом, чуть склонив голову. Я растерянно оглянулся. Нет, все как прежде, это я, похоже, опять спутал вымысел с реальностью.

— Нет, просто я… мне показалось, что…

— Что-то увидел?

— Да. А как вы… — я осекся.

— Маленький котенок, — жрица рассмеялась переливчато, совсем как колокольчики. — Ты еще сам не знаешь, кто ты, отсюда все твои печали. А что ты хочешь попросить у Бастет, ты уже знаешь?

— Д-да, — я замялся. — Я бы хотел…

Для себя я не хотел ничего. Я хотел только поблагодарить Божественную. За ту первую встречу со Старшим, перевернувшую мою жизнь. За новую жизнь, которую он мне дал. За радость, вспыхивающую в его глазах всякий раз, когда он доволен. И за гнев, заслуженный или нет — неважно, значащий, что я ему не безразличен. За чувство защищенности, которое я испытываю всякий раз, когда возвращаюсь домой. За уверенность в завтрашнем дне.

— А она? — негромко спросила жрица. — Есть ли в твоем завтра место для нее?

— Нет, — так же негромко ответил я. Все вдруг встало на свои места. — Я ни в чем ее не виню, но и оправдывать не собираюсь. Она сделала то, что сделала — дала мне жизнь и ушла из нее. Отдала свое место другим. За это я ей благодарен, и это все. В моем завтра ее не будет.

— Что ж, ты выбрал, правильно или нет, но это твоя жизнь, — кивнула кошка. — Пойдем, я провожу. Тебе пока небезопасно ходить в здешней темноте.

— Пока? Вы о чем?

— Темно на улице. Не споткнись. — Она остановилась на пороге. — Поспеши, тебя заждались.

Сегодня закончилось мое детство. Сегодня я наконец попрощался со своими иллюзиями, размыл песочные замки, высоко тянувшие башни на берегу несбыточных фантазий, и нырнул в соленую холодную воду, собираясь пересечь океан.

Я могу легко кануть среди бескрайних вод, и шансы на то, что сумею выплыть, невелики. Но я буду стараться и будь, что будет.

Прощай, мама. Прощай навсегда.

Застыв посередине комнаты, я растерянно озирался вокруг. Из коридора раздался писк замка, сигнализирующий о том, что дверь заперта, и квартира утонула в тишине — Ракеш передвигался как настоящий хищник, не издавая звуков. Почему же только сейчас я почувствовал себя жертвой, которой не стоит покидать укрытие, а лучше и вовсе развернуться и бежать, не оглядываясь.

— Тагир, — послышался снаружи низкий голос, заставляя меня вздрогнуть. Отмахнувшись от навязчивого наваждения, я пошел на зов.

Старший отыскался в гостиной.

Включенный комм примостился на коленях Ракеша, пока он, устроившись на диване полулежа, легко танцевал пальцами по раскрытому вирту, имитирующему голограмму клавиатуры и экрана.

— Приготовь чай, будь добр.

Я замер. Ракеш разговаривал со мной по-всякому, бывало, шипел и срывался, но так подчеркнуто холодно — никогда. Впервые я почувствовал себя грязью под его ногами.

— Я… я собирался приготовить ужин. Если ты немного подождешь…

Взгляд зеленых глазах медленно соскользнул с экрана и сфокусировался на моем лице, обрывая объяснения на полуслове.

— Тебе повторить, что я хочу чай?

Неприятная дрожь прокатилась по телу и чтобы не опозориться, я поспешил исчезнуть.

Вода вскипела неожиданно быстро, а заварка то и дело просыпалась мимо узкого горлышка чайника. Наконец сервировав поднос так, как любил Старший — с несколькими кусочками темного рафинада и лимоном — я понес поднос в гостиную, молясь о том, чтобы не споткнуться по дороге.

Не поднимая глаз, мне удалось водрузить звенящую в нетвердых лапах ношу на низкий стеклянный столик. Опустившись на колени, я принялся наливать чай, стараясь ничего не уронить и не расплескать. Наконец дымившийся паром и источающий согревающий аромат напиток был готов и я поднялся, собираясь исчезнуть в собственной комнате.

— Постой, Тагир, — полное имя резало слух — так Ракеш разговаривал, когда был очень серьезен, и вот сейчас. Я послушно вернулся на место.

— Садись. Как часто в моем доме бывают посторонние коты? — ничего не выражающим тоном, спросил Старший, глядя из-под прикрытых век.

В горле встал ком. «В моем доме.» Заблуждаться насчет денег, на которые я живу, мне никогда не приходилось, и, конечно, я никогда не воображал, будто мне действительно могло что-то принадлежать… но до сих пор Старший всегда говорил «наш», «наша», «наши», создавая иллюзию семьи, как и положено в клане.

— Никогда не бывают.

Ракеш продолжал сверлить меня взглядом, от которого хотелось выпрыгнуть в окно.

— Тогда что делал незнакомый мне кот в твоей комнате?

Если бы у меня на загривке была шерсть, то она точно бы встала дыбом. Ракеш сейчас откровенно подавлял своей властью Старшего. А я… Я почувствовал себя преступником, застигнутым на месте преступления.

Да, я зря пригласил постороннего и уж, конечно, не рассчитывал на симпатию со стороны бурмила, но ведь это просто случайность. Досадная случайность. Всего лишь стечение обстоятельств.

Старшему не нужно было спрашивать, бывает ли у нас кто, он и так мог с легкостью почувствовать запах чужака, переступившего порог его дома. Зачем все это?

— Он прос-с-то помог донести пакеты, — запинаясь, ответил я. — Я не хотел его приглашать, так получилось.

Ладони жутко вспотели, голос грозил пропасть в любую секунду.

— Мне не интересно, как так получи-илось, — протянул Ракеш последнее слово. — Но больше так получаться не должно.

Его негромкий голос выкручивал внутренности. Показное спокойствие бенгала было в тысячи раз страшнее гневной тирады.

— Ты — мой младший. Пусть и фиктивный, но супруг, и позорить себя в стенах моего дома, — он подчеркивал ударением все нужные слова, — или вне его я тебе запрещаю. Это — моя территория.

Ракеш отложил комм в сторону, взял чашку чая. Не спеша поднес к губам и отпил.

— И ты. Принадлежишь. Мне.

Я не знаю, кто сейчас сидел напротив, но это точно был не Ракеш. Мне вспомнился совсем другой кот, который смотрел на меня так, словно я всего лишь кусок мяса. Вся разница между ними заключалась в том, что Грасса я люто ненавидел, а этого омерзительного бенгала, который, похоже, мало чем отличался от воспитателя, я…

В груди сдавило.

— Я все понял, — выносить этот холодный взгляд больше не было сил, и я уставился на пол.

— Прекрасно. Ты пока свободен. К шести будь готов.

Ничего не ответив, я поспешил исчезнуть.

Мне потребовалось около часа чтобы немного собраться с мыслями и взять себя в лапы.

Все нормально, Таг, ничего страшного не случилось. Ракеш всего лишь выказал недовольство, на которое, кстати, имеет право, будучи Старшим. Выказал, как считал нужным… как умел. Удивился, наверное, что обнаружил в квартире постороннего и отреагировал слишком… остро.

Я встал и подошел к окну. На улице давно стемнело, серое небо утонуло в густых снежных облаках.

Может, на работе не все гладко — нервы не выдержали и он сорвался дома. Все нормально, каждый иногда бывает не в духе.

Я вздохнул глубже, стараясь ровнее дышать и сдержать выступившие без спросу слезы. Крепче впился в плечи когтями и часто заморгал.

Не случилось ничего ужасного, — упрямо повторил я себе. Он не кричал на меня и не наказывал ремнем, просто объяснил…

Все нормально. Не нужно принимать все так близко к сердцу.

Что плохого в том, чтобы выпить чаю под вечер, после тяжелого трудового дня? Он, должно быть, поужинал перед возвращением. В конце концов, я же не предупредил его о том, что собираюсь приготовить его любимое блюдо.

Рыба все еще ждала на кухне и я поспешил заняться готовкой, радуясь, что есть хотя бы одно маленькое дело, требующее моего непосредственного внимания, а значит, можно убежать от гнетущих мыслей еще ненадолго.

Приглашать Старшего к столу я не решился — лишний раз попадаться ему на глаза не хотелось.

Не забыв вылизать на кухне каждый угол, я закончил уборку и ушел в свою комнату, собираясь почитать что-нибудь перед сном…

Отчего-то не удавалось понять смысл мелких, пляшущих перед глазами строчек.

Все в полном порядке, Таг, все в полном порядке.

Завтра Ракеш отойдет и сменит гнев на милость. Я ведь с самого начала знал, на что шел, соглашаясь вступить в клан.

И как бы не вел себя Старший, он твердо держал свое слово — не трогал меня.

Мысль о том, что бенгалу вряд ли вообще могло прийти в голову подойти к облезлому непрезентабельному коту с определенного рода желаниями, когда ему ни одна красавица не откажет, не приходила мне в голову (откуда ей там взяться?).

И дело было не в его положении или деньгах. Ракеш был одним из тех альфа-самцов от которых за версту тянет силой и властью. Более слабые — а таких большинство, — тянутся неосознанно, не могут отказать и стремятся покориться самой ауре лидера. У меня, занимающего последнюю ступень в иерархии, изначально не было против Ракеша ни шанса.

То, что он указал мне мое место, вполне естественно и ожидаемо. Мне просто следует делать то, что положено младшему в клане — заботиться о Старшем и знать свое место. Забывая порой об этом, мне приходилось с горечью признавать ошибку и раз за разом расставаться с уютными заблуждениями, так и норовившими затуманить разум…

Хватит об этом думать, Таг!

Будучи не в силах усидеть на месте, словно подо мной тлели угли, я слетел с кровати, вновь оказываясь у окна.

Несмотря на систему отопления, работавшую на полную мощность, меня пробирал озноб. Положив лапы на заиндевевшее стекло, я приблизил к нему нос, стараясь заглянуть сквозь мрак туда, где тонули полчища тихих хрупких снежинок. Спускаясь с темных небес, они проносились желтыми боками в свете уличных фонарей и снова ныряли в ночь.

Год почти закончился и думать о грустном отчаянно не хотелось. Пусть все плохое останется за спиной… я уже отказался от собственных заблуждений, но отказаться от надежды на лучшее, на небольшой пятачок зеленой травы в собственной жизни, не сумел. Надежда ведь не является моей собственной глупостью? Прошлое уже давно растаяло, несмотря на минусовую температуру за окном, а у будущего всегда есть крохотный шанс прорасти сквозь невзгоды.

— Все будет хорошо, Таги, — тихо подбодрив себя, я вернулся в постель… чтобы еще долго ворочаться, путаясь в одеяле и сомнениях.

Сколько времени мне понадобится, чтобы до конца свыкнуться со своей новой жизнью и местом у ног Старшего?

Без пяти шесть я мялся в коридоре, ожидая Старшего. Новая одежда сидела отлично — краснеть за себя не придется. Надеюсь, и Ракешу мой наряд придется по вкусу.

Рядом, прислоненный к стене, стоял рюкзак со сменой одежды и спальными принадлежностями на две ночи. Мы собирались отпраздновать Новый год у Килота — одного из университетских друзей Ракеша, с которыми я уже имел возможность познакомиться.

Из своей спальни показался бенгал. Окинув меня ничего не выражающим взглядом, он забрал с комода ключи от машины и бумажник.

— Готов? — спросил он, надевая туфли.

— Да.

В полном молчании мы покинули квартиру. В молчании сели в автомобиль, пристегнули ремни. Машина радостно рванула по эстакаде из подземного гаража и понеслась по очищенным от снега улочкам прочь из города.

Липкая пауза, повисшая между нами паучьей сетью, не давала лишний раз пошевелиться. К пущей досаде, предоставленный сам себе, под звуки пестрившего поздравлениями радиоэфира, я продолжал себя накручивать.

Я впервые сопровождаю Старшего в качестве супруга. Мы даже не выходили никогда вместе, за исключением нескольких раз, когда на выходных он помогал с покупками и той дурацкой поездки в мэрию. Перспектива совершить ошибку и опозорить Ракеша на глазах у всех страшно пугала. Откуда мне знать, как следует себя вести в этом обществе? Что говорить и что делать? И достаточно ли хорошо я выгляжу, чтобы не стеснять своим видом Ракеша?

Он так ничего и не сказал по поводу новых вещей.

Удобно устроившись на глубоком кожаном сидении вишневой «Ламбу» я бросил на кота осторожный взгляд. Злился ли он на меня еще?

Ракеш был собран: взгляд резал дорогу впереди на части, лапа уверенно сжимала переключатель скоростей — автоматику кот не признавал, считая ее уделом слабаков, ничего не смыслящих в реальных тачках. Машина шла гладко, повинуясь малейшему движению хозяина.

«Какой же он красивый», — возникло в голове помимо воли, но я поспешил тут же отмахнуться от ненужных мыслей и отвернуться к окну. Слава Божественной, сил и ума хватило, чтобы подавить печальный вздох, больше подходящий обольстительной кошечке, нежели мне — уродцу… Не зря же меня обзывали крысенышем все эти годы.

Мысли неожиданно свернули налево и уперлись в образ бурмила.

Сложно поверить, что Нэйт говорил всерьез, называя меня миленьким, но сомневаться в чужих словах не приходится — я бы почувствовал фальшь. И этот странный поцелуй…

Молчаливое признание, что мне понравилось ощущение теплых губ на моих собственных, заставило смутиться и ниже опустить подбородок.

Об отношениях с другими я, конечно же, задумывался, вернее, мечтал о сногсшибательном красавце, сгорающем от любви ко мне. Вот о таком, как Ракеш… в общем, мечтал о невозможном. Что говорить, Старший с легкостью вытеснил нечеткие силуэты кошечек, заполнив бесконечное пространство для фантазий собой: своим запахом, своей лоснившейся шелком шерстью, зеленью глаз и веявшей за версту опасностью.

Собственная неуместность позволяла мне не отрываться слишком высоко от земли, и все же я не мог себе отказать в удовольствии помечтать украдкой.

С Нэйтом все могло бы быть по-другому.

Бурмилл находился всего лишь на одну ступень выше меня, сфинкса, и разница между нами была не настолько разительна, чтобы он решил позволить себе презрительный взгляд. Чутье подсказывало, что дело было не только в этом — иерархия не разбила между нами мостов, но именно дружелюбие и приветливый нрав кота позволили нам общаться по-приятельски просто.

Тогда, в первый раз, когда я несмело заглянул в его магазин, готовый при необходимости драть когти изо всех сил, Нэйт улыбнулся мне от уха до уха и спросил: «Что угодно молодому господину?». Молодой господин залился краской до кончиков ушей и неуверенно шагнул на блестевший чистотой пол.

Следует смотреть правде глаза — Ракеш не для меня, но может, не стоит отворачиваться от симпатичного кота, проявившего заинтересованность… Я бы еще мог подумать над смелыми, и даже отчаянными перспективами попробовать построить первые отношения, но Ракеш дал жестко понять, что я — его собственность и своей жизни у меня нет. Ради справедливости не стоит забывать, что таковой у меня никогда и не было… по видимому, уже и не будет. Пятнадцать суровых приютских лет, сменились неопределенным их же количеством под тиранией Старшего.

Глупым я, вроде бы, никогда не был, да и наивность, похоже, начинает потихоньку оставлять меня — по крайней мере, я стараюсь избавиться от нее изо всех сил. Ракеш крайний собственник, это так же очевидно, как и ежедневный восход солнца. Спорить или противиться такому положению вещей я никогда не думал и сейчас не собирался. Такова плата за собственный дом… Ведь никто не обещал мне безоглядного счастья и неба в алмазах.

И поэтому я не намерен жаловаться на судьбу и корить несправедливые небеса. За прошедший год у меня появился клан, о котором раньше я и мечтать не смел, в жизни возник Ракеш… Пусть иногда он и бывает жесток и деспотичен, но он все же обо мне заботится и я ни разу — ни единого разу — не увидел в его глазах сожаления о том, что когда-то он принял решение приютить никому не нужного Сфинкса. Все остальное мы переживем.

Существует старинный обычай — когда часы бьют полночь и мудрая Божественная оборачивается игривым котенком, каждый кот дает себе обещание приложить все усилия, чтобы добиться желаемого. Считается, что мечта, рожденная чистым сердцем, не минует тонкого слуха Божественной кошки и она поможет обрести желаемое.

В прошлые года я молился о том, чтобы обрести семью, встретить маму… Мои желания исполнились… неожиданное осознание заставило встрепенуться…

Машина сделала уверенный поворот, врываясь в широкий проем раскрытых ворот, уверенно обогнула декоративную скульптуру из нескольких сложенных серых глыб покрытых курчавой порослью мха. Не спеша скользнула мимо широких ступеней парадного входа в шикарный двухэтажный особняк и завернула за угол, за которым уже стояли шесть аппаратов класса люкс.

Ракешу понадобилась немного времени, чтобы отыскать место для «Ламбу».

Направляясь к дому, я все ждал, что Старший скажет мне что-нибудь. Может, и вовсе попросит молчать и не высовываться, и даже в этом случае я был бы рад, хотя бы понимая, чего от меня ожидает бенгал. Но он не обернулся и мы вошли сквозь высокие двери.

— Ракеш! — встретили его веселые голоса друзей с легкостью заглушая расслабляющую музыку заполнившую дом.

Старшего тут же окружили и принялись бить по плечам, приветствуя. Помимо уже знакомых лиц, здесь находилось много тех, кого я видел впервые.

Рядом с рыжим здоровяком Левсином крутился изысканный, красно-коричневого окраса абисс едва ли моложе его самого. Дериш — так назвал его Старший, легко приблизился к Ракешу, словно они были знакомы тысячу лет. Не терялись в толпе и три высокородные кошки — две дымчато-серых тиффани и изящная, словно восточная статуэтка, девон-рекс. Её звали Аяна, и она составляла пару другому другу Старшего — Килоту, не упустила случая отпустить в адрес бенгала шутку, смысла которой я не понял.

Судя по всеобщему смеху, это «досадное» упущение никто не заметил. Впрочем, как и меня самого, застрявшего в дверях и наблюдающего, как одна из серых тиффани — та, что в длинном лиловом платье с частыми нитками жемчуга вокруг талии, представила Ракешу своего брата.

— Это Сесил, — опустила она лапу с острыми коготками на плечо высокого и стройного тиффани редкого, жемчужно-белого окраса, выгодно выделяющегося на фоне разношерстной публики, словно редкая рыбка-альбинос в экзотическом аквариуме.

— Рад познакомиться, — протянул тот лапу.

— Взаимно, — отозвался Ракеш, заинтересованно разглядывая нового знакомого.

Их лапы соприкасались на секунду дольше чем требовалось — показалось мне. Наконец последние коты были представлены друг другу и Ракеш обернулся.

— А это Тагир, мой младший.

Я сделал неуверенный шаг вперед. Любопытные взгляды сверлили каждый сантиметр моего тела, даже друзья Ракеша уже имевшие возможность со мной пообщаться не спешили отворачиваться.

— Так вот кто вытащил счастливый билет, — промурлыкала Аяна.

— Привет, Тагир, — поприветствовал меня Сесил, позволяя снисходительному презрению проступать в каждом жесте. — Поделись, чем покорил холодное сердце сногсшибательного бенгала? — и он не преминул бросить долгий взгляд из-под длинных ресниц в сторону Старшего.

Уголок рта Ракеша приподнялся. Сдержанно, но не скрывая удовольствия от комплимента. Вокруг раздались азартные подбадривания и смех. Некоторые остряки попросили составить им компанию хотя бы до вечера, от чего Ракеш отмахнулся, продолжая довольно ухмыляться.

Веселье прервал Навид, хозяин дома. Он проводил нас в отведенную комнату и оставил разбираться с вещами.

Кровать в комнате была одна.

— М-может, спросить Навида, не найдется ли еще одной свободной комнаты? — с трудом произнес я, впервые начиная разговор со Старшим после вчерашнего.

— Зачем?

— Здесь, — сделал я паузу и кинул опасливый взгляд в сторону просторного предмета мебели, напоминающей крокодила, что вот-вот откусит мне хвост, — одна кровать.

— И? — Ракеш не оборачивался, поправляя воротник у зеркала и проверяя, правильно ли лежит шерстка в стильной укладке.

— Я буду мешать, — тут же нашел я оправдание и замер, едва сдерживая дрожь напряжения.

— Глупости. Места хватит и ты мой младший. — Ракеш обернулся. — Как я выгляжу?

На секунду я растерялся.

Иногда у Ракеша был такой взгляд… что-то искрилось там, в глубине изумрудных омутов, но тень ресниц никогда бы не позволила заглянуть в душу Старшего… невероятно притягательный. Ничего лишнего: строгие брюки, дорогая рубашка с воротником-стоечкой, расслабленная поза, вопившая «мне ни до кого нет дела — я слишком хорош, чтобы интересоваться другими».

— Хорошо, — смутился я, поняв, что вот уже минуту стою молча и глупо пялюсь.

Ничего не ответив на мое более чем скромное замечание, Ракеш двинулся к двери.

— Как разберешь вещи, спускайся, — произнес он, стоя на пороге. — И не переживай, я вряд ли останусь здесь на ночь.

Дверь закрылась, оставляя меня одного в огромной комнате.

Я честно попытался выкинуть Тага из мыслей после того, как у меня ушел целый вечер на то, чтобы не схватиться за ремень и не отхлестать его за то, что он притащил в мой дом грязного незнакомого кота. Ох, но как же мне хотелось сделать это! Когти с трудом оставались в подушечках, лишь временами мелькая острыми, как лезвия, зацепками.

Притащить в мой дом, на мою территорию, жалкого облезлого бурмила! Уму непостижимо!

Мне бы и в голову не пришло, что Таг вознамерится завести шашни с каким-то оборванцем за моей спиной, да еще додумается сделать это здесь.

Я-то, идиот, считал, что мой котенок нежное ранимое существо, не готовое к взрослым отношениям в принципе. Разве не об этом он говорил, давая согласие вступить в клан? Все, что его тогда волновало, это не стану ли я распускать лапы.

Тогда мне даже показалось это забавным. Я, и вдруг решу покрыть сфинкса… Глупость какая…

Но все опасения Тага я отнес на счет закрепощенности и юного возраста, решив, что его пугают любые отношения с кем бы то ни было. По-видимому, я крупно ошибся. Бурмил в комнате котенка явное тому подтверждение. И какой отсюда, спрашивается, вывод? Его привлекают коты, но не я.

От подобных мыслей злость накатывала сильнее. Но я все же сдержался и не позволил себе действий, о которых мог пожалеть впоследствии. Ведь потеряв контроль, я действительно мог нанести вред котенку. Его беззащитная шкура и тонкая кость не смогли бы защитить его от пылавшей внутри меня ярости, зажегшейся, стоило лишь мне увидеть, как мерзкий бурмил тянет свои грязные лапы к Тагу.

Надеюсь, мне удалось дать ему понять, что я не намерен терпеть подобное поведение в собственном доме, уже не говоря о том, что хоть и формально, но он мой супруг, а значит, своими действиям навлек на меня позор.

На следующее утро я немного остыл, но по-прежнему не собирался спускать Тагу вызывающее поведение. Малыш трясся, как осиновый лист — раньше я никогда не брал его с собой. Но и оставлять в праздник одного дома не хотел, к тому же компания подобралась подходящая — узкий круг хороших друзей, уже успевших познакомиться с котенком. Я собрался поддержать его и уверить, что там его никто не обидит, но… так даже лучше — пусть мучается неизвестностью.

Меня ждала и приятная неожиданность — этот Сесил был полностью в моем вкусе. Этакий сладкий, холеный зверек, умеющий себя правильно преподнести. И я уже успел настроиться на нескучный вечер, как Таг снова умудрился испортить мне настроение.

Видите ли, ему нужна отдельная комната! Еще немного, и я стану подозревать малыша в том, что я ему не просто неприятен, а вызываю брезгливость! Странная, дикая мысль, но как еще я должен понимать его желание избегать малейшей близости со мной?

От взгляда не укрылось, как он глубже вжался в сиденье и отвернулся даже, лишь бы оказаться от меня как можно дальше… Может, у него проблема конкретно с бенгалами? Хотя… где бы он с нами мог общаться? Вернее, какой бенгал стал бы нарочно связываться со сфинксом? Нет, вряд ли дело было в породе.

Тогда оставался единственный вывод — я, именно я, был ему ненавистен.

Да любой другой бы на его месте был бы неимоверно рад запрыгнуть в мою постель! Таг же продолжал изображать из себя божественную невинность, не желая делить ложе, чем неимоверно действовал мне на нервы.

— Как разберешь вещи, спускайся, — произнес я, стоя на пороге. — И не переживай, я вряд ли останусь здесь на ночь.

Тагир.

Он обтер меня влажным полотенцем и, укутав в одеяло, лег рядом. Он ничего не говорил, а у меня не было сил спрашивать.

Кожа раздражающе ныла от боли, внизу и вовсе все тянуло и резало. Меня бы непременно трусило, если бы я не был крепко стянут душным невесомым коконом одеяла. Пригревшись, я вдруг услышал мурчание Старшего прямо над ухом. Хриплые, грудные стоны говорили о том, что коту очень хорошо и он всем доволен.

Не успев обдумать странную реакцию — ведь за все время проживания с Ракешем, я ни разу не слышал этих утробных хрипов удовольствия, — я ощутил, как меня лизнули в затылок. А затем Старший принялся тщательно вылизывать мои уродливые складки так, словно… словно я ему очень дорог…

Так, погрузившись в странный сон, я и потерялся, чтобы уже утром взглянуть правде в морду.

В комнате никого не было, и это было совсем не удивительно. Что я ожидал увидеть? Ракеша, спящего рядом? Неловко перекатившись на бок, я смог подняться и с трудом доковылять до ванной комнаты. Там, примостившись на бортик и вооружившись небольшим зеркальцем, я рискнул взглянуть на то, что сделал со мной мой Старший.

Отвратительно порванные края кожицы торчали запекшимися камушками крови. Я даже думать не хотел о том, смогу ли сидеть и, пожалуй, лучше пару дней ограничиться жидкой пищей, иначе поход в туалет превратится в пытку. А еще, рассматривая физический ущерб, я старался не думать о том, что творилось в душе: о том, почему Старший сорвался вчера, о том, что он со мной сделал, несмотря на обещание, о том, как мы будем жить дальше…

— Прости.

Вздрогнув и уставившись на дверь ванной, я увидел Ракеша. Я не слышал, как скрипнула дверь и Старший возник в комнате, не слышал, как он заглянул ко мне, и потому поспешил опустить хвост и оправить длинную пижамную майку, отысканную в рюкзаке.

Я не ответил ему, лишь опустил глаза.

— Идем, — он взял меня за лапу и потащил наружу.

Сопротивляться было бы бесполезно: как бы страстно я ни желал, чтобы он оставил меня в покое и дал немного поплакать, Ракеш вряд ли послушает — он всегда делает то, что хочет сам.

— Полезай в постель, — мягко приказал он и я вновь послушался. Сил на то чтобы спорить не было — болело тело… болела и душа.

Усадив меня обратно на кровать, так, чтобы я опирался на изголовье, он поставил передо мной изящный надкроватный столик. На подносе была мисочка теплого супа, пара горячих тостов с маслом и черной икрой и чай. Судя по цвету, красный ягодный — мой любимый.

Я бросил быстрый взгляд на Ракеша, а он, нахмурившись, кивнул на еду:

— Ешь.

И я ел. Неважно, что не очень хотелось, точнее, не хотелось вообще, но, вероятно, это первый и последний раз, когда кто-то подает мне завтрак в постель. В конце концов, можно поесть, а потом поплакать.

Ракеш сидел рядом и наблюдал за мной. Кусок в горло лез с трудом. Когда в приюте или за его пределами случалось что-то плохое, мы пытались раздобыть себе что-нибудь вкусное и «закусить» горе. Привычка никуда не делась. И нюхая аромат теплого грибного супа, я попытался немного воспрять духом.

Думать о Старшем и его поступке по-прежнему не хотелось, дай я волю чувствам, неизвестно, чем это может закончиться… Я не дома и, как не крути, не желаю, чтобы меня разбитого видели эти высокомерные баловни судьбы. Потом Тагир, чуть позже.

Потому, тихонько жуя и разглядывая укропную крошку, плавающую на поверхности, я не спешил начать разговор. Я совсем не знал, что хочу сказать Ракешу.

— Я наберу ванну, — нарушил он тишину и вышел из комнаты.

Шум воды немного успокаивал, вводя в странный транс.

Почему бы всему не случиться наоборот — вдруг подумал я. Ведь он мог бы накормить меня завтраком, набрать ванну и быть таким же нежным, как и после отвратительного поступка, и… Может быть, тогда все было бы не так ужасно.

Там, где еще вчера было живое сердце, вдруг отчаянно засаднило, и я поспешил укусить тост и запить его чаем.

«Мечты до хорошего не доводят, только если вы не желаете однажды спрыгнуть с крыши», — говорил один из котят в приюте. Что ж, он был прав.

Как только с завтраком было покончено, Ракеш молча убрал столик, затем вернулся ко мне, развернул одеяло. И не успел я пискнуть, поднял на лапы и понес в ванную. Там, сначала опустив мои пальцы в воду, спросил, не слишком ли горячо. И как только я отрицательно покачал головой, настороженный близостью, он осторожно поставил меня прямо в воду, а затем, ухватившись за края майки, начал заворачивать ее наверх.

Я от испуга встрепенулся — и отшатнулся, расплескивая пену на кафельный пол.

— Таги, маленький, не бойся. Я просто хочу поухаживать.

Я хотел было ответить, что он немного опоздал, но на глаза выступили все те же дурацкие слезы.

— Эй, малыш, ну не плачь, ну пожалуйста, — он притянул меня к себе. Прижал. — Я знаю, что наломал дров и поступил как полное ничтожество. И знаю, что ты не простишь, такое не прощают, но позволь хотя бы немного позаботиться о тебе.

Майку все же стащили прочь, а я, все так же всхлипывая, опустился в теплую чашу. Вернее, попытался. Вода оказалась слишком горячей для раненого места и мне понадобилось немного времени, чтобы привыкнуть. Сесть ровно я тоже не смог и потому примостился бочком, но, занятый своей проблемой, выбрал не тот бортик и очутился нос к носу со Старшим.

— Можно, я к тебе? — нерешительно спросил он. Я, кажется, не понял, что именно он имеет в виду, до того странное у него было желание, и не успел я заподозрить неладное, как он накрыл мою лапу огромной своей. — Поверь, я ничего тебе не сделаю.

Наверное, я слишком долго молчал. Ракеш принял мою реакцию за согласие и, сбросив одежду, полез в воду. Я отвернулся, стараясь не разглядывать бенгала, а заодно попытался вжаться в край ванны плотнее, чтобы, не дай Божественная, не соприкоснуться…

Но он, как всегда, все решил за меня. Легко обхватив меня за поясницу, он притянул к себе так, что я очутился прямиком поверх его мягкой шерсти.

— Тихо, малыш, тихо, — успокаивал меня Ракеш, пока я, пылая от стыда, пытался сползти обратно. И, словно подкрепляя свои слова, лизнул меня прямо в нос.

Я замер, глупо уставившись на тирана и деспота… а он сделал это снова! Теперь пострадала не только розовая пуговка, но и щеки, и лоб, и уши. Подобные ласки обычно свойственны близким членам семьи и влюбленным, так почему… он вылизывает мне мордочку?!

Ракеш все продолжал, оторвавшись лишь на то, чтобы взять в лапу мягкую губку — когда он начал осторожно обтирать мое тело, к нежным ласкам добавилась еще одна.

— Ай! — спину, ровно между лопаток, больно защипало.

— Прости.

Я автоматически завел лапу наверх и пощупал саднящую область, стремясь определить масштабы ущерба. Под чувствительной кожей подушечек скользнули три глубокие полоски наискосок… Что? Кажется, я ошибся… мне пришлось снова потереть уже пощипывающее место. Что?!

«Быть не может!» — распахнув глаза от шока, я вытаращился на Ракеша. А он лишь сжал губы в тонкую полоску и пожал плечами.

Ракеш оставил на мне метку! Настоящую метку, утверждающую, что я его сексуальный партнер и никто другой не имеет права тянуть ко мне лапу. Никто и никогда… нет, я все-таки, в чем-то ошибся.

— Мне это кажется? — тихо промяукал я, пряча взгляд.

— Нет, — ответил Старший и его лапа случайно скользнула под хвост. Я выгнул спину и поморщился.

В дверь негромко постучали.

— Войдите, — громко выкрикнул Ракеш, и я чуть не встал на дыбы, отчаянно пытаясь подобрать майку с пола. Я тянулся самыми коготками, но так и не достал.

— Просто вытрись и подожди, — скомандовал уже выбравшийся из воды Ракеш, пока оборачивал полотенце вокруг бедер.

Мою майку он зачем-то унес с собой.

Мне оставалось тщательно вытереться, прыгая у закрытой двери и стараясь расслышать, что происходит снаружи. Ракеш разговаривал с кем-то, но с кем, мне так и не удалось понять.

— Пойдем, — сказал Старший, когда дверь вдруг распахнулась, я обернулся полотенцем — к счастью, достаточно длинным, — потуже и осторожно высунул нос наружу.

В комнате присутствовал незнакомый кот. Белый халат, очки и чемоданчик, раскрытый на тумбе и занявший все внимание медика. Ой! Ракеш подтолкнул меня в спину и сдернул полотенце. Взвизгнув, я кинулся обратно, но был перехвачен сильной лапой, вздернут в воздух и бесцеремонно, но аккуратно доставлен на кровать.

— Тихо, — прикрикнул Старший, уложив меня на живот. — Доктор посмотрит и все. Ничего страшного.

Вот когда тебя так успокаивают, становится еще страшнее.

При постороннем я не знал, что сказать. Хотелось накричать на Ракеша, обидеться… за все: за вчерашнюю ночь, за нестерпимо нежное утро — такое, о котором я всегда мечтал, и если бы не его раскаяние, так бы никогда и не узнал, как может вести себя бенгал; а теперь еще и за это!

Но когда мне отогнули хвост самым беспардонным образом, я наконец не выдержал и зашипел.

— Уймите котенка, голубчик, — сказал пожилой абисс глубоким низким голосом, Ракеш тут же прижал меня к кровати. — Что ж вы так неосторожно-то, — поцокал он языком и я прислушался, жалея что не могу заглянуть в лицо бенгалу.

Надо мной что-то защелкало, раздраженного ануса коснулись чужие пальцы, я снова забился, но подлый Старший держал крепко. Пальцы исчезли, сзади обожгло холодом и я мурлыкнул от облегчения, не удержавшись.

— Так-то лучше.

Ой, Божественная, как же стыдно! Пришлось на всякий случай зажать рот руками.

Спину тоже чем-то намазали.

— Слишком глубокая метка для сфинкса, — снова пожурил бенгала доктор.

На сердце немного потеплело.

Мне понравилось, что хоть кто-то смог сказать Ракешу, что он в чем-то был не прав, а еще… еще я убедился, что на мне действительно была метка. Метка, оставленная Старшим. Моим Старшим. Настроение немного улучшилось.

Меня укрыли одеялом до самых ушей и Ракеш отправился провожать доктора.

— Ты голоден? — спросил он после минуты тишины.

— Нет.

Мы снова замолчали. Несмотря на легкий дискомфорт, трудно было улежать на месте. Хотелось поговорить, выяснить, что означает метка. Вернее, я конечно знаю, что она означает, но почему Ракеш поставил ее мне… разве я так ему симпатичен?

Внезапная догадка выбила из-под ног крохотный островок почвы.

— Ракеш, — неожиданная решимость переполнила душу. — Ты оставил метку, потому что был пьян?

Скрипнули полы — кот приблизился, матрац прогнулся под чужим весом. Старший молчал.

Не в силах сносить тяжесть, я обернулся к нему, заглядывая в глаза.

— Значит, я прав?

Обреченность сжала горло. Поставить вечную метку по ошибке…

— Я был пьян, — ответил Старший и схватил меня за край уха. — Но метку оставил намеренно.

Он не врет — все, о чем я мог думать в этот момент. Он не врет — окаменевшее сердце забилось.

— Таг, я помню, что обещал не трогать тебя, но… ты мне нравишься, — слова давались Ракешу с трудом, это отчетливо читалось по его напряженному лицу. — Я не спросил тебя, нужна ли тебе эта метка, но…

И неуверенный взгляд в мою сторону… Неужели Ракеш не такой самовлюбленный и самоуверенный болван, каким казался со стороны… я не верил ни своим глазам, ни ушам.

— …но сделанного не воротишь и…

— Ты жалеешь? — Язык мой — враг мой.

— Нет.

И снова правда… но это значит, что я… привлекателен?

Щеки загорелись.

— Я… я… — голос не слушался. — Я не против метки, — наконец скомкано выдавил я и опустил взгляд. Силы неожиданно кончились.

— Мне стыдно, что я не сдержал себя и причинил тебе боль. Надеюсь, я смогу хоть немного загладить свою вину, — лапа Ракеша нежно коснулась щеки. — Чего ты хочешь, Таг? Можешь попросить что угодно.

Это было легко.

— Давай вернемся домой.

Оставаться в незнакомом доме, среди чужих, было неприятно. К тому же я не хотел больше видеть Сесила… не хотел, чтобы с ним общался Старший… вдруг он сравнит нас еще раз и поймет, какую страшную ошибку допустил…

— Я соберу вещи, а затем помогу тебе одеться.

Забавно, но стоило мне попросить, и Ракеш, ни секунды не раздумывая, принялся укладывать немногочисленные вещи, как-то успевшие разместиться в шкафах, обратно в сумки. Затем, он вознамерился помочь мне одеться. И только тут до меня дошло, что лучше бы я обошелся своими силами и сразу дал понять, что достаточно самостоятелен и сиделка мне не нужна. Увы, я понял это в тот момент, когда, стоя с трусами в лапах, Ракеш ожидающе уставился на меня с видом, будто собирается поменять на подушке наволочку.

Мы незлобно пошипели друг на друга и мне было позволено одеться самому, в то время как Ракеш вышел из комнаты.

Сборы были закончены менее чем за полчаса, а Старший все не возвращался. Решив, что он прощается с хозяином дома, я не стал дожидаться — закинув на плечи рюкзак и подхватив небольшую сумку бенгала, стал осторожно спускаться по красивой лестнице. Двигаться было очень неприятно, но хотелось поскорее вернуться в родные стены.

Было около полудня, но дом едва ли проснулся. Чья-то ленивая возня на кухне, окрашенная свистом закипающего чайника и стуком чашек, и тихий разговор в гостиной, у дверей которой я как раз очутился.

— …ты уже уезжаешь? — расстроенным голоском вопрошал кто-то.

— Да, нам пора, — ответил Ракеш.

— Но почему так внезапно? Может, все-таки задержишься, — голос упал до грудного. — Я рассчитывал познакомиться с тобой поближе, — соблазнительно промурлыкал Сесил — в том, что стоит сделать шаг, и за поворотом я отыщу именно тиффани, я не сомневался.

— Не могу.

— Тогда позвони мне, как соскучишься, — механические звуки комма глухо прощелкали в тишине. Сесил продиктовал свой номер.

— Конечно.

— Праздники такие длинные и скучные, надеюсь, вдвоем нам будет легче скоротать время, — громко прошептал кот на выдохе голосом, полным обещаний.

Ракеш медлил с ответом.

С трудом сглотнув, я поторопился покинуть площадку и повернуть к парадным дверям.

— Таг, — секундами позже раздалось за спиной, — почему ты сам взял вещи?

Старший был недоволен — суровый взгляд не позволил усомниться. В гардеробной, перехватив у меня ношу, он позволил мне переобуться первым, а затем отыскал свою обувь. В холле за это время появился Сесил, видимо, решивший лично проводить потенциального любовника. Его злобный сверлящий взгляд с легкостью мог пробуравить во мне дыру размером с кулак…

Ну конечно! Ведь от меня должен был отчетливо доноситься запах Ракеша. Вода могла смыть следы, кожа зарасти, но стереть секрет Главы клана, пометившего своего партнера, было очень не просто. Запах мог оставаться на коже от нескольких дней до месяцев в зависимости от количества фермента. И, похоже, что метка пониже затылка, которую я старательно спрятал, подняв ворот рубахи, не самая большая проблема.

Как только Ракеш закончил со шнуровкой сапог и выпрямился, Сесил тут же подскочил к нему и повис на шее, прощаясь.

— До встречи, Ракеш. Буду ждать звонка, — призывно вильнув хвостом, протянул он, намекая на состоявшийся ранее разговор, о котором я, судя по его ужимкам, должен был ну непременно узнать.

В груди предательски тянуло, но это не помешало мне не сдержать эмоций. Я негромко фыркнул, уставившись в сторону.

Реакции на свою неосмотрительную и достаточно фривольную выходку я не видел, залившая щеки краска смущения потребовала, чтобы я как можно скорее ретировался. Выглядело мое поведение так, словно я сделал замечание. Замечание Старшему клана… но мне было все равно.

Не очень уверенно переступая лапами, я толкнул дверь и оказался на свежем воздухе.

Морозное утро тут же принялось успокаивать щеки, легкие приятно разошлись, наполняясь холодом. Снег под подошвами радостно захрустел… и в этот миг я осознал, что пропустил приход Нового года, даже не вспомнив об этом и не принеся даров Божественной!

Застыв у крыльца, я поверить не мог в то, как легко и быстро у Ракеша получается низвергнуть меня в глубокую пучину отчаянья своей жестокостью, затем вознести на небеса подарками более дорогими, чем любая материальная ценность — и тут же разбить сердце глупым разговором с пушистой «подстилкой».

Обдумать происходящее не было времени, но чувства не желали ждать темного угла, где бы я смог немного разобраться, скорее всего выплакаться… и вот уже полный раздрай шумит в голове густой булькающей массой сомнений, тревог, желаний, надежд и обид…

Мы сели в машину, Ракеш повернул ключ зажигания, прогревая двигатель перед дорогой. Не в состоянии сидеть ровно, я перекатился чуть набок. Отвернулся к окну.

— Я не собираюсь ему звонить, — сказал Ракеш.

Мой взгляд упирался в темно-коричневый забор, у которого была припаркована машина. Забор был настолько высоким, а окна «Ламбу» такими низкими, что узкая полоска голубого ясного неба никак не давала возможности поразмышлять о безбрежной синеве, раскинувшейся над нашими головами…

— Зачем брать номер, если не собираешься звонить?

В небольшом салоне мой тихий голос прозвучал отчетливо. Не было ни ярости, ни злости, ни обвинений, лишь смирение и грусть.

— Ты ревнуешь? — без обиняков спросил Старший, легонько потянув меня за лапу и заставляя обернуться.

— Разве это имеет значение?

— Может, и имеет. Так что?

Опустив взгляд, решившись, я шумно выдохнул:

— Да. Ревную.

Слова Ракеша о том, что я ему нравлюсь, казались сухой истлевающей листвой, а не ярким тяжелым соцветием. По какой-то причине я действительно привлек его внимание — он не врал, говоря о том, что намеренно оставил метку. Но ведь, в конце концов, это не могло обозначать ничего большего, кроме определенных физических потребностей. И отнюдь не означало, что я получаю такое же право единоличного владения великолепным котом. Все было как раз наоборот — я принадлежал ему, а он только лишь самому себе, и в его постели по-прежнему мог очутиться кто угодно… Ехидная мордашка Сесила возникла перед глазами.

— Вчера тебе не было до меня дела, — продолжал странный разговор Старший. — Что изменилось сегодня?

«Для тебя — ничего.»

Я не удержался, ответив прямо, но все-так же не решаясь поднять глаза:

— Вчера у меня не было надежды, что хотя бы толика моих чувств взаимна. — И тут же поняв, что признался в слишком многом, взглянул на Ракеша.

Сердце споткнулось — он хмурился.

— Если все так, как ты говоришь, то что делал в твоей спальне тот бурмил?

Снова Нэйт! Я ушам своим не верил. Почему проведя меня через все круги ада за один-единственный вечер, он снова считает себя вправе укорять меня за нелепую случайность?

— Он сделал то, чего никогда не делал ты, — шипя от злости, неожиданно для самого себя, оскалился я.

То, что он вытворял со мной вчера, не имело никакого отношения к истинным чувствам — зов плоти привязал меня вчера к Старшему еще крепче, словно это было возможно. И я ничего не могу с этим поделать. Но как бы ни кипела его страсть, он ни разу не целовал меня…

Угрожающий хрип зародился в груди бенгала, его уши чуть отошли назад. Я ожидал удара, но не того, что он вдруг атакует — схватит меня за грудки и сомнет губы грубым поцелуем.

Я не мог отпрянуть, не мог оттолкнуть. Ракеш жестко вылизывал мой рот, не стесняясь, проникая внутрь и заставляя задыхаться, когда чужой язык нагло толкался в узкое горло. Я был готов задохнуться, царапался, когда он неожиданно отпустил и резко схватившись за руль, надавил на педаль, залихватски выруливая из тесного пространства.

— Можешь забыть о нем. Больше он этого никогда не сделает, — низко и разозлено прохрипел бенгал и мы понеслись по пустым дорогам.

Смущенный, сбитый с толку первым поцелуем с любимым… таким же грубым, как и его слова и поступки, я не выдержал и заплакал, не обращая внимание на бешеную скорость и мелькающие за окном заснеженные пейзажи, растекавшиеся белой пустыней на долгие мили вокруг.

Я ничего не понимал. Вообще ничего.

Еще вчера, несмотря на то, что я и надеяться не мог на близость с Ракешем, моя жизнь была простой и понятной. Я — младший в клане, имеющий определенный круг обязанностей и знающий, на каком месте должен сидеть. Даже если иногда, заигравшись в собственные фантазии, я терялся на улочках пустых и глупых надежд, находясь не только на самой последней ступени иерархии, но и внешне представляя из себя довольно невзрачное и даже отталкивающее зрелище.

А уже сегодня я получил статус партнера бенгала… и что с этим делать, не имел ни малейшего понятия.

Все случилось не просто неожиданно. Жизнь словно бы понеслась со сверхзвуковой скоростью, наверстывая пустые годы монотонного существования приютского кота.

Мой первый раз был отвратителен и я сделаю все, чтобы больше не вспоминать этот ужасный вечер. Ракеш поставил мне метку, не спросив меня о моих желаниях. Пусть я и бесправное существо в отношении Старшего клана, но все же это всегда обговаривали — рассчитывать на другую близость, имея метку было глупо и даже опасно. Кот или кошка, помеченные другим, могли быть осуждены, а порой и казнены за измену.

Ведь к вопросам собственности в нашем обществе существует вполне определенное отношение — к нарушившим закон снисхождение невозможно.

Посему забота Ракеша после его же тошнотворного поступка находила вполне простое объяснение — он раскаивался за грубость. Его, скорее всего, мучила совесть, даже если он не соврал в главном и его желание близости было искреннем.

Я был и остаюсь никем для него, та призрачная свобода и надежда, что, возможно, и у меня когда-нибудь появится шанс на собственное счастье, растаяла словно снежинка от неожиданного огонька. Теперь я останусь с Ракешем, пока не надоем ему. И когда это случится, когда он откажется от меня, я превращусь в тень, в никому ненужный мусор…

А пока мне предстоит терпеть издевательства Старшего ночами — или рыдать одному в постели, когда Ракеш выберет новую игрушку. При этом будет абсолютно неважно, будет ли все происходить на моих глазах или он станет исчезать по звонку, задерживаться на работе и приносить на своем меху чужой запах…

Меня так сильно трясло, что я не заметил, как машина замедлилась, а после остановилась, свернув к обочине.

— Таг, ну чего ты, — мягко произнес бенгал и потянул меня к себе.

Я всхлипнул — из носа текло, глаза застила пелена, не желающая сползать.

— Ну чего ты ревешь? — спрашивал он, утирая мне слезы и гладя по плечу. — Я снова тебя обидел? Прости, сам не знаю, что на меня нашло. Не собирался я снова вести себя как… Просто…

— Что? — всхлипнул я.

— Твои слова… ты сам виноват, — сердито бросил он.

— Зачем? — сдавлено выдавил я, едва ощущая, как сердце, достигнув предела, вновь избавляется от последних признаков жизни. Божественная, забери меня! — Зачем ты так со мной? Чем я тебя обидел? Я пытался сделать для тебя все что мог, пусть моя помощь и ничего не значит. — Слезы текли потоком, я ничего не видел. — Чем я заслужил твою жестокость? Неужели ты не видел, как я смотрю на тебя? Для чего эта метка? Чтобы заставить меня возненавидеть свою жизнь?! Думаешь, приюта с меня недостаточно? Для чего ты спас меня из лап Граса? Чтобы растоптать лично?

— Таг, малыш, — Ракеш был растерян, он не имел ни малейшего понятия, как унять мою истерику. — Успокойся. Ты перенервничал. Ты не в себе. Сейчас мы доедем…

Я тоже не имел понятия, как остановить хлынувшие волной эмоции — оказывается, это я во всем виноват?!

— Ты просто не желаешь меня слушать! Ты всегда берешь, что хочешь, и тебе нет дела до чувств других. Я сказал, что не против метки, — слова мешались с солеными слезами. — Когда я говорил это, я просто имел в виду, что ты мне очень нравишься и…

Пауза повисла между нами мертвым дыханьем.

— …я люблю тебя. — Не имело смысла скрывать очевидное. Пусть все получит свое имя. — И хотел бы быть рядом. Но, Ракеш, ты бенгал, я сфинкс, о чем ты думал, когда оставлял на мне шрамы?! Ты устанешь от меня через месяц, но уже ничего нельзя будет исправить и в приют вернуть меня нельзя. Почему ты не выбрал Сесила? Вы подходите друг другу, вы почти ровня, — на сердце скребли острые лезвия рока. — Пойми, я не знаю, как стану смотреть на тебя и других котов рядом с тобой. Я слабый и знаю, что у меня нет права голоса, но справиться я не смогу. Я — сфинкс! Я всего лишь сфинкс! — Воздуха не хватало. — Сжалься, убей меня сейчас и, клянусь, мои последние слова станут словами благодарности. Ракеш, я не смогу, я не выдержу…

Новые рыдания накрыли с головой, но слез уже не было, лишь сухие болезненные судороги давили измотанную грудь.

Окно опустилось, затем распахнулась дверца и Старший вытащил меня наружу.

— Дыши, — повторял он раз за разом.

Слова птицей бились где-то снаружи, не способные проникнуть в сознание. Пощечина звонко резанула слух, заставив моргать. Ледяной воздух хлынул внутрь.

Я очнулся.

— Дыши, малыш, дыши.

Не знаю, сколько ушло времени на то, чтобы восстановить дыхание, но вот, кажется, я снова обрел способность видеть и воспринимать действительность.

Лапы тряслись, жуткая усталость накатила на плечи.

Ракеш, присевший напротив, заглядывал в мое лицо, пока я приходил в себя. Белая редкая снежинка запуталась в красивой пятнистой шерсти.

— Лучше?

Я кивнул в ответ. Божественная, что же я наговорил…

— Ракеш… — осипшим от крика голосом начал я, не зная заранее, что собираюсь сказать, как оправдаться.

— Постой. Я слушал тебя и, прежде чем ты продолжишь, хочу тоже кое в чем признаться. — Ракеш на секунду отвел взгляд, словно собираясь с мыслями. — Поверишь ты мне или нет, я не думал, что ты так ко мне относишься.

Было сложно верить, но правда отвратительно резко била в перепонки — он что, действительно ничего не замечал?!

— Сначала мне почудилось, что ты немного ревнуешь к Ларите, но после я отказался от этих мыслей. Я наказал тебя однажды и не верил, что после этого можно испытывать привязанность к тому, кто проявил жестокость. И столько раз отмахивался от твоих предостережений, хотя раз за разом оказывалось, что правда на твоей стороне. Я не думал… не предполагал, что все так серьезно, Таг. — Раскаянье отчетливо отражалось в выразительных чертах его лица, кажется, мое признание стало для него откровением. — Я думал, ты помогаешь мне как Старшему, помня о своей ответственности и обязанностях, только и всего.

Я раскрыл рот, собираясь сказать, что никогда не забывал, зачем меня подобрал бенгал, но он не позволил, продолжая:

— Мне нужно закончить, Таг. Дослушай, — он покачал головой, словно то, что он собирался рассказать, мне не понравится. — Все это время я хотел тебя покрыть, — он сделал паузу и угрюмо скользнул взглядом по моему окаменевшему лицу. — Звучит неприятно, знаю, я и сам долго не мог принять это желание. Ты ведь взял с меня слово, что ничего не будет, и я так легко согласился, ведь ты… — Ракеш осекся.

— Сфинкс, — закончил я за него.

— Прости, Таг. Я действительно никогда не присматривался к вашему виду, да и воспитывался в духе жесткого следования иерархии, потому мне не приходило в голову, что мир выглядит иначе, стоит встать на собственные лапы и признаться себе самому в том, что ты… — он коснулся пальцами моей коленки, — ты мне понравился. Не знаю, когда именно это случилось… — от Ракеша потянуло неприятной серой гарью.

— Неправда, — легко определил я ложь и, не раздумывая, озвучил истину.

Выругавшись, Ракеш, встал, прошелся.

— Ты прав, я вру, мне непросто говорить об этом, но… — лапа сжалась в кулак, — когда я выпорол тебя впервые, я… я захотел сделать с тобой и другие вещи. Прости, — потупил он взгляд и чуть опустил уши.

Щеки полыхнули, я жутко смутился — Старший признался, что испытывал желание причиняя мне боль?!

— Я даже не собирался тебя пороть тогда, — он словно оправдывался, — но… ты выглядел так соблазнительно. Да простит меня Божественная, Таг, вчера случилось то же самое, — он шумно вздохнул, сдаваясь. — Я смотрел на тебя с того самого момента, когда уснул рядом. Подойти ближе я не решался, думал, что все это чушь, и причина в том, что у меня просто давно никого не было, а ты такой… такой…

— Какой?

— Хрупкий, изящный, красивый, — спокойно и твердо ответил он. Изумрудные глаза смотрели пристально. — Боялся, что ты откажешь мне. Напомнишь о неосмотрительном слове, которое я так поспешил дать.

Я смотрел на Ракеша, словно он произнес что-то на незнакомом мне языке, но фальши не было! Ни крупицы!

— Я понимаю, мои слова звучат для тебя неубедительно — я бы и сам не поверил, пока не встретился с тобой, — Ракеш накрыл мои лапы своими. — Ты действительно выглядишь очень соблазнительно. Я так долго на тебя смотрю, Таг, — повторил он, — и вчера не удержался. Не знаю, почему все поплыло перед глазами, то ли я действительно перебрал, то ли меня взбесило, что ты уходишь с Навидом… и бурмил этот в твоей комнате, откуда он вообще там взялся! И зачем ты заговорил про наказание вчера?..

Он распалился, речь сбилась, словно он выплескивал все свое раздражение. Шерсть на загривке поднялась дыбом.

— Не слушай меня, на самом деле виноват только я. Не думал, что так плохо владею собой. И, конечно, метка это не то, чем награждают в первый раз, да еще такой — с презрением к самому себе продолжил он. — Но я ощущал, что готов это сделать и, наконец, очутившись к тебе так близко, так остро почувствовав твою слабость и готовность сдаться, я… я просто сорвался. Мне было так хорошо и от этого я ненавижу себя еще больше. — Взгляд говорил больше — Ракеш раскаивался. — Таг, прости меня, — он закрыл лицо лапами. — Я знаю, что думал только о себе, оставляя метку. Меня с ума сводило то, что я не могу пометить тебя и проводить с тобой время как хочу, несмотря на то, что ты мой, — в глазах на миг блеснуло сомнение. — Ведь, я прав?

Я молчал.

— Я не знал, что ты меня… — продолжил Ракеш, проглотив тишину и не произнося подаренных мною слов. — Ты сказал, что не сможешь видеть других котов рядом, но, Таг, я и сам ни разу не задумывался о других котах и кошках серьезно. А моя постель уже давно пуста, если ты не заметил.

Он коснулся края моего уха, провел по самому ободку замерзшими пальцами.

— Я не знаю, как мы будем жить дальше, Таг, и что ждет впереди, но я хочу, чтобы метка стояла там, где она есть. Ты говоришь, что любишь меня и не сможешь терпеть других. Я не знаю, что будет, но, Таг, клянусь, когда я оставлял шрамы, я думал о том, что с тобой все имеет смысл, и я хочу, чтобы ты принадлежал только мне. Я понимаю, на что шел, — сейчас Ракеш говорил сердцем. — Я работаю не только для себя одного — борюсь за обоих, и знаю, что ты ждешь меня дома, все остальное не так важно. Сейчас я вижу только тебя и это словно наваждение какое-то. Ты говоришь, Сесил для меня лучшая пара, — он грустно усмехнулся. — Может, ты и прав, но сидя рядом с ним, я следил только за тобой. Смотри, — Ракеш вынул свой комм и пролистал список контактов.

Никакого Сесила в разделе на букву «С» не было.

— Я действительно не собирался ему звонить. Но парень бы не отстал, навязчивый точно пиявка, — пробурчал бенгал с досадой. — Таг, скажи уже что-нибудь…

Таг смотрел на меня с обреченностью. «Какой же он славный, милый… что за помутнение нашло на меня вчера?», — упрекал я себя в сотый раз, вспоминая вчерашний вечер.

Тому белому коту, как он ни старался, как бы ни крутил хвостом, не удалось выбить из моей головы мысли о Таге. И потому, заметив его выходящим из комнаты в сопровождении друга, я сорвался с цепи.

Больше я не желал вести себя как подобает Старшему. И желание проучить Тагира невниманием растворилось дымом в спертом воздухе уходящего года.

Оставив Сесила, я, не оглядываясь, последовал за парочкой. Кажется ничего особенного не происходило, но почему Таг пошел за другим котом, не спросив меня сперва? Даже не обернувшись. Я взбесился, и когда котенок упомянул наказание, что-то до омерзения приятное зашевелилось внутри.

Врать, что я не получил удовольствия, охаживая котенка ремнем, я больше не собирался. В тот, первый раз все было точно также — мне понравилось и я получал невероятное, извращенное наслаждение от чувства власти над своим младшим. Мысли о том, что именно от этого я сбежал из своего клана, больше не возникали в моей голове. Это новое чувство опьяняло похлеще алкоголя. Но даже это было не все.

Пора было сознаться, что я хотел Тага, как бы странно это ни звучало. Но если бы я сделал хоть что-нибудь для того, чтобы котенок согласился лечь под меня по доброй воле, все не кончилось бы настолько плачевно. Однако гордость порою застит глаза. Я, бенгал, представитель высшей касты, молодой и преуспевающий, хочу безродного маленького сфинкса! Что за небыль! Глупость!

Я так долго отрицал очевидное, что меня прошибло до влажных ладоней, когда котенок спустил с бедер штаны и приподнял куцый хвостик.

Заплатить за мои ошибки и тщеславие пришлось Тагиру. Очень дорого заплатить. Но глядя на своего котенка, я не видел ненависти в его глазах, только боль и обиду.

Пора было взглянуть своей странной сущности в лицо — я не просто хотел Тага, он мне нравился. Я был рад заботиться о нем, как умел, и не врал, говоря, что возвращаюсь домой с удовольствием. Ведь я был уверен, что меня ждут.

Эту правду, от которой я так долго бежал, я задолжал и Тагиру, и потому не видел другого пути, как признаться во всем котенку. Это наименьшее, к чему меня принуждала беспощадная совесть.

Метка… Она тоже была мне необходима.

Осознание того, что пока я не оставлю на Таге свой знак, не смогу успокоиться, вдруг отчетливо возникло, стоило мне только увидеть гладкий нежный затылок выгибающегося подо мной малыша. Я не сомневался ни минуту, полоснув когтями по коже, делая его своим. Только мой, он не должен, не может принадлежать никому другому.

Было ли это пресловутое чувство собственности, свойственное нашему виду, или же необходимость Старшего, но того факта, что, по сути, котенок и так принадлежит мне как соклановец, было отчаянно недостаточно. Он должен был стать моим до конца.

Пришлый бурмил мелькнул в сознании за секунду до того, как я принял решение поставить метку. Нет, Таг не должен был достаться другому коту. Я должен стать единственным в его жизни…

Странное это желание ощущалось всем моим естеством. Не могу объяснить, никогда такого не чувствовал. Уверенность, что это не сиюминутная прихоть, покоилась на том, что все те полгода, которые мы провели вместе с Тагом, он так или иначе притягивал к себе взгляд, заставлял о себе думать. И чем дольше я смотрел, тем сильнее становилось напряжение. И вот я уже спешил домой, чтобы поскорее увидеть котенка и узнать как у него дела.

Признание Тага прозвучало словно гром среди ясного неба. Я и подумать не мог, что его чувства настолько глубоки! Молчать о собственных низменных мыслях, когда перед тобой раскрывают душу, не было сил — я во всем признался, греясь в чужих словах любви.

Я действительно понятия не имел, что нас ждет дальше, но был абсолютно уверен, что Таг остается со мной навсегда. Впрочем, это странное слово, будто бы говорящее о вечности, я не решился произносить вслух — слишком помпезно и театрально оно звучало. Отродясь не переносил спектаклей.

— …Таг, скажи уже что-нибудь…

Котенок вздрогнул. Только сейчас я заметил, что его тонкие губы чуть посинели, а лапы, которые я мял в своих, остыли. Конечно же! — понял я, коря себя за несообразительность. Сфинкс, лишенный теплой шубы, мерз в курточке и тонких штанах, рассчитанных на вечер в доме, но никак не на зимний утренний холод первого дня Нового года.

— Давай вернемся домой и там закончим этот разговор.

Малыш перебрался на свое сидение и я снова завел мотор.

Оказавшись дома, первым делом я заварил чай и напоил им Тагира, оставленного на диване в гостиной. Котенок чуть согрелся — уши больше не выглядели такими серыми, стоило крови немного разогнать ход.

Устроившись рядом, я решил быть настойчивее, показать свое отношение не только на словах. Усевшись рядом, я притянул котенка к себе, так что ему пришлось уложить голову на моей груди. Его тело напряглось, плечи окаменели, но я лишь погладил его между ушами и стал легонько массировать затылок чуть выше метки — там, где располагалась особенно чувствительная зона.

Долго он не смог сопротивляться, и вот тихое, сначала едва различимое мурчанье желанной музыкой коснулось моего слуха, темно-зеленые огромные глаза затянуло сонливостью и, глядя на меня из-под опускающихся век, Тагир расслабился окончательно и позволил мне простую ласку.

С ним было хорошо. Спокойно. Приятно. И из моей груди уже поднималось тихое урчанье в ответ.

— Тагир, — позвал я тихонько. — Таги.

Тот слегка шевельнул левым ухом. Спит, хороший мой. Дотронулся до бархатных складочек — малыш придвинулся поближе и уткнулся носом мне в грудь, вздохнув чуть слышно. От этого сердце как будто сжалось в комок и тут же вновь увеличилось в объеме, забилось сильнее, разгоняя кровь по венам.

Мы так и уснули в обнимку на диване, не раздеваясь, согревая друг друга собственным теплом. Наши нервные системы, похоже, дошли до критической точки и закономерно отключились, милосердно даруя своим обладателям полноценный отдых.

Удивительно, я уже не помню, когда мне удавалось так крепко выспаться. Разве что в детстве, когда все представлялось лучше, чем сейчас, и мечты были на расстоянии шага. Все было новым, интересным, и мир, казалось, кружится вокруг тебя. Что поделать, детство давно кончилось…

Вздохнув, я осторожно, стараясь не разбудить Тагира, поднялся с дивана. Укрыл малыша пледом — пусть себе спит, — и тихо, на цыпочках, вышел из гостиной.

Стоя под тяжелыми струями воды, я вспоминал прошедшую ночь, заново переживая все, что случилось. Да, я сорвался, ведомый неожиданной для самого себя ревностью, подогретой алкоголем. Сожалею ли я о том, что сделал? И да, и нет. Я ни секунды не жалею о том, что сделал Тагира своим — он подходит мне идеально. Но то, как я это сделал… В любом случае мой котенок этого не заслуживал.

Я виноват, и вину придется искупать. Придется набраться терпения, контролировать свои желания, каждый шаг, каждое слово. Не знаю, сколько времени уйдет на то, чтобы Тагир перестал от меня шарахаться и принял как партнера, но я это сделаю.

Но для начала нам надо поговорить.

Тело постепенно разогревалось, приходило в себя. Мысли в голове тоже приходили в порядок, сердце билось ровно, душа, разодранная на части, вновь стала единым целым. Решение наконец-то было принято. Я готов к тому, чтобы заглянуть Тагиру в глаза и увидеть то, что отразится в его взгляде.

Только бы он дал мне шанс.

Мысли вновь вернулись к спящему котенку, такому милому, трогательному. В том смысле, что хочется обнять его и трогать, трогать… Интересно, сколько ему нужно времени, чтобы выспаться. Бенгалам обычно хватает четырех-пяти часов. А сфинксам?

А что я вообще знаю о сфинксах? Только то, что знают все. Сфинксы редко селятся в городах, предпочитая сельскую глубинку. Из-за кожи, лишенной меха, чаще других подвержены инфекциям, поэтому медицинский паспорт для них обязателен. Кстати, не забыть про паспорт для Тагира, время подошло. Ну и приличную работу сфинксу получить крайне сложно, да что там, невозможно из-за антипатичного внешнего вида и отсутствия способностей.

Стоп. Отсутствие способностей? Судя по Тагиру, этого не скажешь. А может, они нарочно уходят из городов, чтобы не светить своими способностями?

Решительно выключив воду, я надел халат, ушел в кабинет и включил комп.

Спустя три часа голова болела хуже, чем с похмелья. Информации было море — но вся она была подобно луковичной шелухе. Сплетни, анекдоты, скабрезные стишки, и лишь изредка в этом мусоре проскальзывали… нет, даже не факты, скорее, намеки, что вот что-то такое сфинксы умеют, а что именно — неизвестно. И статуя Мусалкаф, их покровительницы, стоит в храмах отдельно тоже вроде бы не просто так. Якобы раньше постамент у нее был совсем другой.

А еще попалось стихотворение. Явно обрывок, странный, непонятный. Завораживающий. Словно из иного мира.

Что такое Нева? Река? Никогда не слышал о такой. А почему дети тысячелетий? И если предположить, что это действительно другой мир, то откуда там сфинксы? Или они пришли из другого мира? Вопросы множились как весенние бабочки.

Конец моим метаниям положил Тагир, возникший на пороге.

— Я чай заварил и стол накрыл. Ты ужинать будешь? — обратился он ко мне.

— Ужинать? — Я рассеянно глянул в окно, на небо, по которому скользили последние проблески заката, перевел взгляд на часы. Шесть вечера. Мда-а. Вот тебе и первый день праздника, в который всем нормальным котам полагается радоваться жизни. — Да, буду. Сейчас.

И решительно выключив компьютер, я пошел переодеваться. Это подождет. Праздник так праздник. Будем есть праздничный торт (тот, что спрятан на балконе), пить красный чай и смотреть по визору концерты, переключая с канала на канал.

А еще мне надо поговорить с Тагиром. Сегодня. Не откладывая.

Ужин, как и полагается первой трапезе нового года, был великолепен. Свиные ребрышки с картофелем, грибной суп, в середине стола блюдо с красной рыбой и овощами. Мисочки с дарами моря, черным горохом, сырная доска и поджаренный ржаной хлеб — котенок хорошо знает мои предпочтения, — подумал я, оглядывая накрытый стол. Все-таки у Тага присутствует кулинарный талант, если бы он стал поваром, то непременно бы прославился. Хотя нет, пусть лучше готовит для меня, не хочу ни с кем его делить.

Протянул котенку коробку с тортом, заранее предвкушая его восторг. Сам я сладкое не очень люблю, а он пусть порадуется.

Перед десертом мы обменялись подарками. Тагир мурлыкнул от счастья, получив годовой абонемент в лекторий Музея изящных искусств, а мне досталась забавная игрушка — плетеная из бумаги рыбка-семихвостка со спрятанными внутри хвостов пожеланиями. Талисман на удачу. Я вертел ее в руках, решая, за какой хвост дернуть, и наблюдал за Тагиром, дорвавшимся до торта, изо всех сил стараясь сдержать смех.

Малыш жмурился от удовольствия, пробуя шедевр Императорского шеф-кондитера, который можно отведать только раз в год — бисквитные бомбочки, залитые пятью видами шоколадного мусса, сверху взбитые сливки и цукаты. По мне так дикое смешение вкусов, но дети и подростки приходят от него в восторг, и Тагир не стал исключением. Но когда он потянулся за третьим куском, я бросил на него вопросительный взгляд.

— Вкусно как, — протянул мой котенок, смешно морща носик. — Я еще возьму?

— Бери, конечно, только как бы плохо не стало. У тебя крем на щеке, — я потянулся к нему, чтобы убрать крем. Вытер щеку и почувствовал его напряжение. Тагир еле сдерживался, чтобы не отпрянуть. Неужели он до сих пор боится моих прикосновений?

— Таг, послушай меня, — начал я, все также вертя в лапах рыбку. — Я должен тебе сказать…

И замолчал. На его мордочке почему-то отражался страх. Да что же это такое!

Отодвинув в сторону стул, я опустился на колени, заглянул котенку в глаза, взял его правую лапку, поцеловал. Выдохнул.

— Я, Ракеш Меру Нарад, беру тебя, Тагир, в мужья. Клянусь любить, оберегать, помогать и верить. Всегда и во всем, что бы ни готовило нам наше будущее. Примешь ли ты мою клятву?

Я всего лишь собирался… впрочем, это уже не важно. Откуда-то пришли на ум слова древнего обета, и я с удовольствием произнес их вслух.

За окном раздался грохот пушек и в небе огненным веером разлетелся фейерверк.

Тагир посмотрел на меня неверяще, всхлипнул, явно готовясь разреветься.

Не вставая с колен, я притянул его к себе, обнял, погладил по спинке. Котенок уткнулся носом мне в плечо, тихо вздохнул, успокаиваясь. Мой котенок. Только мой. Никому не отдам.

— Ну что ты, родной мой. Салюта испугался? — произнес я, желая разрядить обстановку.

— Нет, — он поднял голову, глянул своими зеленущими глазами. — Я просто не ждал, что ты скажешь именно эти слова. Даже надеяться не смел. Ведь у нас договор. Но ты произнес изначальную клятву, а я…

— Не готов сейчас мне ответить? — Он, чуть помедлив, кивнул. — Ох, Таги. Это не страшно, я подожду, когда ты примешь решение. Я готов ждать столько, сколько понадобится. А пока что… пошли гулять? Возьмем термос с чаем, поглазеем на салют, проветрим головы.

— Пошли, — а вот теперь он улыбнулся. Ну наконец-то! — Только я еще кусочек торта съем, ладно? Очень уж вкусный.

Я не выдержал и рассмеялся. От души, физически чувствуя, как наконец уходит щемившая душу тревога.

Мы бродили до утра. Любовались фейерверками, восхищались витринами кафе и магазинов, катались на каруселях, лакомились пряниками, запивали их горячим какао. Я купил целый пакет хлопушек и Тагир взрывал их одну за другой, смеясь от счастья. На одной из улиц мы заметили Ирвина, который вел под руку Веру, что-то ей рассказывая на ушко. Я хотел было их оклинуть, но Тагир качнул головой — не надо, мол, им и без нас хорошо, — и мы продолжили свой путь.

А когда, уставшие от прогулки и впечатлений, мы вернулись домой, я сделал то, что намеревался вначале: предложил котенку перебраться в мою комнату. Разделить кров, хлеб и постель — так, кажется, говорят жрецы, когда женят пару. Он чуть подумал — и согласно кивнул.

Четвертого января у Тагира был день рождения. Не простой день рождения, совершеннолетие. Я намеревался провести обряд в храме Керали, что на территории старого императорского дворца, где когда-то проходил ее сам. Но котенок отказался, выбрав полюбившийся нам обоим храм Бастет. Что ж, его день — его выбор. Глупыш он все-таки, — думал я тогда, — променять роскошную официальную церемонию на скромный ритуал в полузабытом храме.

Но глупцом оказался я сам. Потому что даже в мыслях не мог представить себе такого… священнодействия.

На пороге нас встретили две жрицы. Одна увела за собой Тагира, вторая приглашающе кивнула и пошла вглубь храма, не оглядываясь. Мы поспешили следом. Мы — это я, Ирвин и Тамара. Вера осталась наверху. Ей, пока еще несовершеннолетней, видеть происходящее не полагалось.

Неширокая винтовая лестница вела нас вниз. Дорогу освещали редкие светильники да рассыпающиеся многоцветными искрами отблески огня на отполированных черных стенах. Было холодно и неуютно. На мгновенье мне показалось, что лестница никогда не кончится, и мы до конца жизни будем спускаться по ней все ниже и ниже, пока не придем… куда?

За спиной еле слышно чертыхнулась Тамара, обернувшаяся на шум жрица приложила палец к губам и подняла маленькую лапку в указующем жесте — на грани темноты живым огнем вспыхнули факелы. Наваждение растаяло, как и не было его.

Последняя ступень, небольшая площадка, поворот — и мы вышли в потрясающий, невероятно красивый зал, стены которого были сплошь украшены мозаиками. Тетушка, ахнув, тут же рванула к одной из них, но была перехвачена бдительной жрицей. Пол прочерчивали разноцветные дорожки, по одной из которых мы и пошли меж светящихся столбиков-колонн, образующих коридор.

Внезапно в тишине раздался звук гонга, жрица ускорила шаг, побежала. Мы не отставали. Гонг прозвучал еще раз, почти сразу слитной дробью простучали барабаны, их сменили колокольчики.

Под их непрекращающийся звон мы выбежали в какую-то полутемную пещеру и остановились на пороге.

Все, что происходило дальше, слилось в расплывчатое марево, из которого сознание выхватывало одно за одним невозможные, невероятные видения…

Один шаг, другой… Под ногами скрипит песок. Воткнутые в него факелы освещают каменный подиум, в центре которого спиной к нам стоит обнаженный Тагир, а перед ним огромная, светящаяся изнутри глыба, внутри которой…

— Божественная, что это?! — не удержавшись, шепчу я.

Позади эхом откликается Тамара. Она делает шаг вперед, еще один… непонятно откуда взявшиеся две жрицы жестами просят ее вернуться на место… Жрицы, жрецы — сколько их? — образуют большой круг, запевая странную, ни на что не похожую мелодию… как будто камушки пересыпаются в водном потоке. По песку в разные стороны от факельного круга разбегаются огненные змейки, рассыпая искры, скрываются в тенях многочисленных коридоров.

Пение становится все громче, громче… обрывается на одной пронзительной ноте, что вворачивается мне в уши… Больно… Темно…

Я пришел в себя уже наверху, полусидя-полулежа на широкой деревянной ступени. Рядом со мной сидел Тагир. Увидев, что я пришел в себя, он протянул мне стакан с водой. Я отпил пару глотков, не чувствуя вкуса.

— Что это было? — спросил я хрипло.

— Внизу? — Я кивнул. Таги чуть замялся. — Понимаешь, я сам не очень-то помню, а про то, что помню, рассказывать нельзя. Джелла сказала, что это только мое, личное.

— Джелла? Кто это?

— Старшая жрица, — удивленно ответил Таг. — Ты же с ней столько раз общался, и это она вас в ритуальный зал провожала.

Я мотнул головой, огляделся. В храме было пусто.

— Все разошлись, — ответил котенок на мой немой вопрос. — Госпожа декан осталась внизу, чем-то заинтересовалась очень, а господин Бройс увез Веру, ей на работу надо. Ты как себя чувствуешь? Поехали домой? А то мне еще ужин готовить.

Я допил воду, собрал себя в кучу и поднялся на ноги. Прислушался.

Чувствовал я себя… потрясающе. Голова не кружилась, ничего не болело, настроение скакнуло вверх пустынным зайчиком. Вдруг захотелось, как в детстве, беззаботно радоваться жизни. Посмотрел на чуть напряженного Тагира — надо же, переживает за меня, хороший мой, — и неожиданно для себя самого схватил его в охапку и закружил по залу, смеясь во все горло.

Котенок чуть помедлил — и засмеялся вместе со мной.

— Никакой готовки, — сказал я, когда мы отсмеялись. — Ужинаем в ресторане, я кабинет заказал. Будут гости, будет игристое вино и подарки. Много подарков. Да, будет еще кое-что, но это пока секрет. Устраивает такая программа?

Котенок посмотел на меня неожиданно серьезным взглядом, потом кивнул и уткнулся лбом мне в плечо.

Мы стояли, обнявшись, посередине пустого храма и слушали удивительный в своей чистоте перестук деревянных колокольчиков. На сердце было легко и спокойно. Вот оно, мое счастье, совсем рядом. Никому не отдам.

Перенасыщенный событиями день потихонечку подходил к концу. Оставалось лишь рассчитаться с официантом, отнести в машину сумку с подарками, загрузить туда же самого виновника торжества, доехать домой и — наконец-то! — лечь, даже не лечь, а рухнуть в постель. Такая мелочь по сравнению с тем, что сегодня уже случилось.

Мысли лениво крутились в голове, пока я, удобно устроившись в кресле, разглядывал расписные стены ресторанчика, отдыхая после сытного ужина. Ирвин и Тамара вели неспешный разговор, молодежь — Тагир, Вера и примкнувший к ним молодой мейкун, сопровождающий тетушку, уже через силу доедали остатки торта. Обещанный сюрприз удался, бисквит с начинкой из трех сортов мороженого привлек внимание не только гостей заведения, но и хозяина, который, заполучив кусочек очередного шедевра императорской кухни, умчался разгадывать его рецепт. Ну и Божественная ему в помощь, как говорится.

Я же снова и снова вспоминал сегодняшнее утро.

Что же это было? И было ли на самом деле или пригрезилось? Факелы, барабаны, мозаики… Что за тайны скрывает древний храм? И надо ли мне в это лезть или лучше перевести все случившееся в разряд чудес и не заморачиваться? И почему все остальные так спокойны, будто ничего и не было? Вопросы множились как кролики весной.

Я перевел взгляд на Тагира. Мой котенок и Вера слушали мейнкуна, что-то уточняли, вот Вера хихикнула, секунду спустя все трое дружно рассмеялись. Тагир поймал мой взгляд, вопросительно глянул в ответ. Я покачал головой. Все в порядке, родной мой, веселись дальше.

И, кстати, вот еще одна непонятка: выросший в приюте, он явно знает о произошедшем больше меня. А что знаю я? Да практически ничего, к своему стыду. Ни о храме Бастет, в который регулярно захожу, ни о сфинксе, с которым живу. И даже о самих сфинксах не знаю ничего. Как там было в стихотворении — дети тысячелетий? Вернемся домой, надо будет еще раз влезть в сеть. И Тамара наверняка должна что-то знать, не зря же она задержалась в подземелье. Или, может, сходить в храм и спросить у жриц?

А главное: что делать с тем, от чего я все это время так старательно отмахивался — с даром Тагира. Его способность различать ложь, она единственная, или котенок может еще что-то? Ох, чует мое сердце, это только начало.

По дороге домой котенок отчаянно зевал, в спальню вошел, спотыкаясь, и сразу же уснул. А вот мне заснуть не удавалось. Я сходил на кухню выпить чаю, потом долго сидел на подоконнике, любуясь полной луной, вернулся в постель. Прижал Тагира к себе, слушал его сонное дыхание и думал, думал, думал. И не надумал ничего.

Ясно было только одно — в одиночку я с этим не справлюсь.

Тагир.

Я пытался получить информацию о сфинксах из всех доступных источников, но, увы, везде меня ждало разочарование.

Прежде всего, я начал с сети, но, как и в прошлый раз, кроме самой общей информации, сводившийся к физиологическим особенностям и некоторым нюансам поведения сфинксов, не было ничего, кроме досужих размышлений о бесполезности породы, вырождении вида, мутации и другой, ни чем не обоснованной белиберды.

Закрыв поисковик, я решил что на днях схожу в Императорскую библиотеку и там воспользуюсь помощью специалиста. К счастью, согласно списку услуг, предоставляемых архивом, я мог попросить собрать всю имеющуюся информацию по определённому вопросу и даже перегнать её в электронный вариант. Что я и сделал, появившись у регистратуры тремя днями позже.

Услышав мою необычную просьбу — видимо, сфинксами интересовались не часто, дежурная перси захлопала пушистыми ресницами, широко улыбнулась и чересчур услужливо спросила, не интересует ли меня что-нибудь ещё. Видимо, кольцо на моем пальце её нисколько не смущало. Не могу упрекнуть себя в невежливости, но мне стоило некоторых сил подавить раздражение и вернуться к интересующему вопросу.

Только позже, возвращаясь мыслями к симпатичной кошечке, я понял, что не думал ни о чём кроме того, что меня ждало море работы и Таг дома. Раньше я вряд ли бы пропустил довольно аппетитный хвостик, плывущий мне в лапы и… Сейчас всё было по-другому.

Вспомнив о нашей единственной с Тагиром близости, я разозлился на себя в тысячный раз. Неудивительно, что котенок не проявляет ко мне никакого интереса. Хорошо хотя бы не вырывается, когда я обнимаю его ночами… Ох, Божественная, как же мне его хочется! Но наказание пойдёт мне на пользу — больше я не стану принуждать Тагира к тому, чего он не желает, даже если придётся натереть мозоли на правой лапе.

В библиотеке мне сообщили, что на выполнение запроса потребуется несколько дней, а уже вечером уведомили, что в пятницу список и материалы на электронном носителе будут в моём распоряжении.

Я с трудом дождался окончания рабочего дня, чтобы раскрыть файлы, а уже через час сидел, уставившись в окно, с рюмкой виски в одной лапе и бутылкой в другой.

Оказалось, что многоуважаемые архивариусы продвинулись не намного дальше, чем модераторы сети. В файлах содержалось, бесспорно, большее количество источников, содержавших упоминания о сфинксах, но в общем и целом они либо дублировали друг друга, явно используя один первоисточник, либо отделывались набившими оскомину замечаниями по поводу «резиновой» кожи, перепончатых лап и сладковатого запаха…

На размышлениях о запахе я захотел напиться в хлам. От Тагира чудесно пахло, особенно поутру, когда он, тёплый, потягивался в моих объятьях, источая аромат свежеиспечённого хлеба или, может, земли после дождя. Я с трудом могу описать этот запах, но он принадлежит моему малышу, и от него у меня просто сносит голову.

Нужно расспросить жриц в храме… и помолиться Божественной, чтобы простила меня, идиота.

Тагир.

Утро было волшебным. Ракеш мурчал что-то нежное мне на ухо, гладил голый живот, вылизывая мордочку и позволяя выпускать когти из подушечек. Делать это в отношении постороннего кота, означало крайнюю степень агрессии, а с близким… с близким это говорило о сказочном удовольствии.

Удовольствии настолько сильном, что сводило каждую мышцу, и от того когти сами выступали наружу.

Конечно, я краснел, когда он сверкал на меня сумасшедшими глазами, а его лапа под одеялом опускалась гораздо ниже пояса. Он шептал мне о том, какой я горячий, и продолжал тискать в объятьях. Тискать до умопомрачения.

Ракеш был хуже валерьяны. У меня кружилась голова и хотелось… хотелось… ну, в общем, всего.

Увы, забыть о том, что солнце давно встало и нас ждёт новый день мне не позволили, впрочем, пообещав приятный вечер, если я буду хорошим мальчиком и сам немедленно выберусь из кровати. Немедленно не получилось, и потому исполнить задуманное пришлось Ракешу. Где он отыскал силы, не знаю.

День поплыл как в тумане, стоило упасть на скамью в аудитории, извинившись за опоздание. О чём вдохновенно вещал профессор, я не понимал, и мне бы, наверное, было очень стыдно, но… но на ум неожиданно пришло воспоминание о том, чего я стыдился вчера вечером, и последние мысли об учёбе ускользнули из головы, воспользовавшись моими огромными ушами.

Так продолжалось до четвертой пары.

В кармане вдруг завибрировал комм, и я, надеясь, что это Старший, поспешил заглянуть в сообщение. Лёгкое разочарование при виде имени Веры ещё не успело оформиться, как я открыл послание и пробежал глазами содержимое.

Сердце на миг остановилось.

Сразу после пары, которую просидел истуканом, я отправился в деканат, чтобы отпроситься. Сказал, что мне плохо, и, судя по взглядам, скользнувшим по моему лицу, мне сразу поверили и направили в медпункт. Туда я не пошёл, поспешив в больницу Святого Анука.

Именно там сейчас находилась Вера.

Отыскав этаж и палату, я, страшась, заглянул внутрь. Кошечка лежала на просторной кровати в окружении жужжащих приборов. Её худенькая лапка, подвешенная на небольшой высоте, была чуть согнута в локте. Голова обмотана бинтами.

«Божественная!»

Я вошёл. На полусогнутых лапах подкрался поближе, чувствуя, как в глазах начинает скапливаться влага. Слишком громко шмыгнул носом и разбудил Веру.

— Привет, — прохрипела она сорванным голосом и тут же закашлялась.

Я поспешил подхватить стакан с тумбочки и сунуть трубочку сквозь сухие потрескавшиеся губы. Вера сделала пару глотков и часто заморгала.

— Ты как?

— Нормально. Врачи говорят, полежу три недельки и домой. Рука, правда, будет заживать дольше, но жить буду.

— Что с тобой приключилось?

Вера, сжала зубы, и отвела взгляд в сторону. На грани слышимости произнесла:

— Это Грас.

Я ожидал услышать что угодно. Думал, её сбила машина, или она поскользнулась, упала с лестницы, но я никак не ожидал услышать это, уже полузабытое имя.

Вера не спешила объясниться — не знаю, давала ли она время мне или ей самой не хотелось об этом говорить.

— Как? — только и смог спросить я.

— Он подстерёг меня вечером, когда я возвращалась с работы. По пятницам я обычно беру сверхурочные и так совпало… или нет, что Грас поймал меня у парковки. Я трёх шагов не дошла до машины, — она сглотнула, продолжив: — Там глухое место, с одной стороны парк, с другой парковка… — подруга перевела дыхание. — В общем, поймал.

Спрашивать о том, что случилось дальше, было страшно, и потому я молчал, уставившись на загипсованную конечность. Тихое пиканье было единственным звуком, нарушавшим повисшую тишину.

— Он сказал, что ты следующий, Таги.

Кровь застыла в моих жилах и я уставился на Веру, так словно не совсем её расслышал.

— Ты… ты сообщила в полицию?

— Сказала, что на меня напал неизвестный.

— Но… но почему?

Недоумение сшибало с ног.

— Он пообещал, что если я скажу кому-нибудь хоть слово, он отыщет меня и прикончит. Что ему теперь терять нечего.

— Вера, — покачал я головой, — нужно сообщить. Его посадят и ни до кого он не доберётся.

— Я думала, что мы распрощались с ним, когда покинули Дом милосердия. А оно видишь, как вышло, — невесело усмехнулась она, её глаза заблестели. — Даже если его осудят, рано или поздно он выйдет, и что делать тогда? Кто защитит?

— Но как же господин Бройс? Он же наверняка сможет помочь.

Вера отвернулась.

— Он не может находиться рядом двадцать четыре часа в сутки, а это значит, рано или поздно этому гаду подвернётся шанс.

Страх — вот, что управляло Верой. Страх, душной волной окутывающий больничную палату и забивающий ноздри.

— Я предупредила тебя, Таг. Можешь рассказывать кому угодно — я не вправе тебе запретить. Но если ко мне придут, если спросят, я… я буду всё отрицать. Прости.

Видя, в каком состоянии подруга, я ни в чём не мог её винить. В какой-то степени она была права. Шанс того, что Грас может снова возникнуть в её жизни, конечно, оставался, и своим молчанием она пыталась избежать этой новой встречи, спустив ублюдку его зверство. Как же сильно он её напугал!

Окинув взглядом недвижимое тело под простынёй, я почувствовал, как от жалости сжимается сердце.

— Спасибо, что предупредила. Тебе что-нибудь требуется? Может, что-нибудь хочешь?

Покачав головой, Вера уставилась в окно, пряча текущие по лицу слёзы.

— Нет. Ирвин обо мне заботится.

— Я зайду завтра, хорошо?

Она не ответила, и мне пришлось покинуть палату, давая ей возможность выплакаться.

В полном раздрае чувств, едва волоча лапы, я брёл по улице. Что делать и как поступить, я не знал. Наверное, надо сказать Ракешу, и тогда мы вместе найдём выход… или, может, не стоит втягивать его во всё это? Вдруг Грас причинит вред и ему? Кто знает, на что сейчас способен этот ненормальный?

«Божественная, только не бросай меня сейчас.»

Он пришел, когда день уже перевалил за половину. Тяжело ступая, прошел к бару, не спрашивая, налил полную рюмку коньяка, выпил залпом, повторил. Я поблагодарил Божественную за то, что сейчас обед, и его никто не видит. Выглядел друг так, что краше в гроб кладут.

Налил третью рюмку, но пить не стал, поставил на стол и посмотрел на меня мутно-желтыми глазами.

— Я в полиции был, давал показания, — тяжело выдохнул. — Комиссар сказал, что это не первый случай.

Я сочувственно кивнул — о произошедшедшем накануне уже сообщили в новостной ленте.

— Как Вера?

— В больнице. Лапа, два ребра и голова разбита. Ещё сотрясение мозга и ушибы по всему телу — ногами били.

— А… — я замялся.

— Нет, — ответил Ирвин на невысказанный вопрос. — Хвала Божественной, насилия не было, эту сволочь прохожие спугнули. Но ты слушай дальше. Делу присвоен спецстатус с грифом «Маньяк» и это уже шестое нападение на воспитанников Дома Милосердия. Причем на тех, кого взяли под опеку. Соображаешь?

Я охнул в голос. Божественная! Тагир!

— Вот именно, — Ирвин покрутил в лапе рюмку и отставил ее в сторону. — Полиция подозревает кого-то из воспитателей, но доказательств нет. А без них — сам понимаешь. Поэтому я дождусь, когда Веру выпишут, и увезу ее куда-нибудь подальше, с тетушками уже договорился. Тагира сегодня-завтра тоже вызовут, ты вместе с ним поезжай. И в эти дни постарайся одного не оставлять, мало ли.

Я кивнул, будучи не в силах говорить — горло перехватило. В памяти вдруг всплыл тоненький голосок: «…если мы покидаем приют до срока, то три дня до отъезда с нами забавляются все сотрудники…» и дрожь худенького тельца, прижавшегося ко мне. Как же звали того урода? Гос? Гас?

— Грас, — произнес я. Ирвин поднял голову. — Антон Грас, младший воспитатель. Я когда Тагира из приюта забирал, пришлось дать этому типу по морде за слишком длинные лапы.

— И он там до сих пор работает? — Друг заинтересовался.

— Откуда я знаю? Я там больше ни разу не был.

— Грас, говоришь? Где-то я это имя уже слышал. — Ирвин поднялся из кресла. — Съезжу я сейчас в этот приют, осмотрюсь. Всё равно пока делать нечего. А ты подумай над моими словами. И вообще, гляди за своим котенком в четыре глаза, оружие ему купи, охрану приставь или дома запри, но делай что-нибудь.

После ухода Ирвина я еще долго сидел в кресле, глядя в окно. Друг прав, надо что-то делать. Таги, Таги, такой маленький, такой беспомощный, как же уберечь тебя от этой беды. Запереть дома не получится, это однозначно. Охранник, наоборот, привлечёт внимание. Оружие… Надо забрать из сейфа «Коготь», отвести котенка в тир. Разрешение на него оформить. И заехать в оружейный, видел я там пару хитрых колец с потайными стрелками. Да, пожалуй, это вариант, хоть и не самый лучший.

Мои размышления прервал звонок комма. Звонивший представился комиссаром полиции, ведущим дело о нападении на Веру Меллер, и попросил о встрече. Ну вот и началось.

Тагир.

В первый день весны я стоял на мосту Странников и бездумно смотрел вниз. Река неслась бурным потоком, собирала прошлогодний мусор — сухие ветки, листья, какие-то коряги, которые затягивало в то и дело возникающие водовороты. Вторя перезвону башенных колоколов, радостно возвещающих о приходе весны, в голове билось мрачным набатом: «Божественная, что же я натворил!».

Ракеш рано утром уехал к какому-то важному клиенту. Уезжая, попросил меня не делать глупостей и ни во что не ввязываться. Я, разумеется, пообещал. И тут же вляпался в такое… причём по самые уши. И вот что теперь делать?

Прямо подо мной закрутило быстриной большую щепку, увлекло на глубину и выплюнуло уже осколками, повлекшимися дальше по течению, точно завораживая. Усилием воли я отогнал от себя мерзкий морок и быстрым шагом направился прочь, к суетным улицам. А ведь так хорошо утро начиналось…

После первой пары в аудиторию вошла госпожа декан и, окинув всех веселым взглядом, поинтересовалась, почему первокурсники до сих пор не на улице и не встречают весну согласно традициям Академии. И вообще, в курсе ли мы, что все оставшиеся на сегодня занятия отменены.

Народ радостно загалдел, похватал сумки и рванул на выход. Я шел последним, в дверях с сожалением оглянулся на пустой уже класс — следующей по расписанию стояла прикладная история.

Мне нравился этот предмет. И, что скрывать, нравился сам профессор Ларгин. Его было так интересно слушать, а еще интересней было наблюдать за тем, как он ходит по аудитории, размахивая лапами и щелкая по бокам хвостом, рассказывая о традициях закрытых общин. Или как сверкает своими разноцветными глазами, голубым и желтым, если кто-нибудь не может ответить на простой, по его мнению, вопрос.

Стоя в толпе студентов у ритуального костра, я то и дело обращал взгляд в его сторону. И почему-то совсем не удивился, когда он нагнал меня на полпути к дому.

— Любите ходить пешком, студент Нарад? — поинтересовался он.

— Не очень, профессор, но так быстрее добираться домой, — просто ответил я.

— Живете где-то недалеко?

— Да. — На светофоре загорелся зеленый. — В районе Красных башен.

— Ну надо же, — чуть протянул он, идя рядом. — Выходит, мы соседи. Я живу в районе Торговцев. Вы там бывали?

Я покачал головой. Район Торговцев считался относительно благополучным и славился кустарными мастерскими еще со времен Древней династии, но у Ракеша вечно не находилось времени, а идти туда в одиночку я не хотел.

— Зря. А хотите, я устрою вам экскурсию, — вдруг предложил он. — Как компенсацию за пропущенное занятие?

— Экскурсию? — От неожиданности я запнулся об поребрик, чуть не упал, но профессор меня подхватил.

— Ну да. Я же вижу, что вам нравится мой предмет, а в лавках за старым рынком можно найти немало интересного. Да и на некоторые дома стоит посмотреть, они были построены, когда Траэра еще не была столицей. Пойдемте, — продолжал соблазнять он, — пара часов, а потом я вас провожу. Или вас дома ждут?

Я колебался. С одной стороны, Ракеш настоятельно просил без него никуда не ходить, с другой — я же не один. Вряд ли еще когда-нибудь выпадет такая возможность: увидеть старые кварталы с таким провожатым. Да и Старший вернется только к вечеру. И как сказать нет любимому преподавателю, тем более, что он сам предложил?

Как же поступить?

— Ну что, — поторопил меня профессор Ларгин, — идете?

«Думай, котенок. Да или нет. Сейчас или никогда. Думай.»

Я на миг задержал дыхание… была не была.

— Да, профессор, — выпалил я на выдохе, — с большим удовольствием.

И мы пошли. Через мост Свиданий, направо и мимо старого рынка, в запутанный лабиринт старинных улочек.

Профессор оказался потрясающим гидом и я слушал его, открыв рот и растопырив уши. Казалось, мы действительно перенеслись в те времена, когда история города еще только начиналась. Улица за улицей, дом за домом, и у почти каждого дома есть своя легенда и своя мастерская, в которой производят то, что больше не делает никто. И еще сумашедшие запахи — море, нет, океан запахов: экзотические чаи, масла, мясная похлебка, горячие лепешки и что-то, не поддающееся определению. Это было невероятно!

Через два часа я понял, что переоценил свои возможности — ноги гудели от усталости, а мозг от избытка информации. Голова шла кругом от восторга, и, ко всему прочему, хотелось в туалет. Только этим можно объяснить, что я принял предложение профессора зайти к нему домой и отдохнуть, даже на секунду не задумавшись об уместности поступка.

Дом профессора тоже был невероятный. С улицы он казался одноэтажным, но во двор выходили уже три этажа. Я с восхищением осматривался по сторонам, выхватывая взглядом детали: просторный холл, пол, застеленный ткаными полосатыми дорожками, на окнах занавеси из тончайшего кружева, а сами оконные рамы выкрашены в красный цвет. В простенке узкий сервант, за его стеклянными дверцами прячутся морские раковины. Хотелось задержаться и как следует рассмотреть всю эту красоту, но профессор пригласил меня в гостиную, предложив отдохнуть, пока он распоряжается насчет обеда.

Через двадцать минут отдыха я заскучал, да и в туалет хотелось все сильнее, поэтому я набрался храбрости и вышел в коридор.

Туалет нашелся быстро, а вот профессор не находился никак. Я шел по полутемному коридору, мимо закрытых дверей, прислушивался — отдаленный шум улицы, скрип половиц, шорох в углу. Вдруг послышался металлический звяк и приглушенные голоса. Может быть, кухня, — подумал я и зашагал по направлению источника звуков.

Но это была мастерская. По стенам стояли шкафы, застекленные витрины, ящики, сундуки, в центре комнаты — длинный стол с закрепленными на нем инструментами и кучей свертков, ящиков и коробочек. У торца стола сидели двое, спиной ко мне — профессор, а прямо на меня смотрел… сфинкс!

Очень старый сфинкс. Он смотрел мне в глаза, а я застыл на пороге, не в силах пошевелиться.

— Здравствуй, котенок, — хриплым голосом произнес он, — вот я и дождался тебя.

— Здравствуй, котенок, вот я и дождался тебя, — хриплым голосом произнес он. — Долго же ты шел.

— А откуда я знал, что вы меня ждете. Могли бы и приглашение прислать, — неожиданно для себя самого огрызнулся я. По почти забытой привычке втянул голову в плечи, но старик лишь тихо хмыкнул в ответ на мою грубость.

— Надо же, какой храбрец. Арви, — обратился он к профессору, — сделай милость, поторопи повара. Почту посмотри заодно, а мы тут пока поговорим.

— Хорошо, магистр, — покладисто отозвался тот и поднялся со стула. Проходя мимо меня, он улыбнулся как-то виновато, но я не ответил — доверия и симпатии к нему у меня больше не было. Стоп. Магистр?

Старик меж тем обратился ко мне:

— Проходи, котенок, не стой на пороге. Тебя ведь Тагир зовут? — я кивнул. — А я Гиран Альдес. Слышал когда-нибудь?

Деревянной походкой я прошел к столу, сел, не сводя с мастера оторопелого взгляда. Ох!

Гиран Альдес. Легендарный Гранд-мастер камней, личный ювелир Императорского дома, создатель нескольких техник в ювелирном искусстве. Его работы стоили бешеных денег и уходили влет. Но уже несколько лет он делает только личные заказы — это я еще в приюте в одном журнале читал про него статью. С фотографиями. Пару дней потом ходил ошарашенный.

И вот теперь эта легенда со мной разговаривает, а я как дурак сижу, не в силах рта открыть.

— Рад встрече, господин магистр, — кое-как выдавил из себя.

— А уж как я рад, — парировал он. — С самого Нового года радуюсь. Тебе разве Джелла ничего не говорила?

Я напрягся, вспоминая тот разговор.

— Да, говорила, что мне надо свои умения определять. Но она сказала, что все в свой черед.

— Ну вот черед и настал. Взгляни-ка сюда, — он подтолкнул ко мне деревянный ящичек, — да не бойся ты, — добавил мастер, заметив мою нерешительность, — никто тебе здесь вреда не причинит. Расслабься, не думай. Смотри, трогай. И запоминай ощущения.

Я, повинуясь его требовательному взгляду, заглянул в ящик. И пропал.

Там лежали драгоценные камни. Разноцветной искрящейся грудой, переливающейся всеми оттенками цветов, даже в глазах зарябило. Проморгавшись, я стал перебирать их, сначала осторожно, потом все смелее.

Доставал один за другим, расматривал, клал обратно. Расхрабрившись, взял горсть и пропустил ее через пальцы, повторил. Радужный водопад послушно тёк из моей лапы. Это было… невероятно.

Только смешок мастера привел меня в чувство.

— Смотри-ка, освоился. Нравится? — Я кивнул, не в силах оторваться от зрелища. — А теперь сюда глянь.

Он подвинул ко мне другой ящик, я глянул: серые кристаллики… б-р-р, точно морозной иглой прошило. Вроде бы такие же камни, тот же блеск… только трогать их не хочется.

— Не нравятся? — Я замотал головой. — Хорошо. Смотри вот эти.

Старый сфинкс пододвигал ко мне ящик за ящиком, говорил названия камней. Одни были знакомы, другие я слышал впервые: эвклаз, таффеит, диаспор, родолит — звучало как музыка. Я трогал, прислушивался, одни притягивали, другие отталкивали, третьи не вызывали никаких эмоций.

На ящике с жемчугом я вновь завис, его блики и переливы завораживали. Различные оттенки белого, розового, серого, зеленого. Были даже черные и золотые жемчужины — по словам мастера, редкие цвета.

— Видишь, — говорил он, покачивая ниткой сиреневого жемчуга, — на первый взгляд вроде бы одинаковые, а стоит поднести к лампе, сразу понятно откуда они. Первые жемчужины, самые бледные, привезены с севера, а те, что посередине, добывали на юге, в Карберране. Заметил разницу?

— Да, — отозвался я, разглядывая горошины на свет. Они и в самом деле были разные.

— А теперь смотри, — мастер положил нитку на стеклянный круг с подсветкой, добавил к ней несколько золотых жемчужин. Я сморгнул — теперь все бусинки были одинаковыми. — А еще можно вот так…

Золотой жемчуг сменялся белым, черным, голубым, основа послушно окрашивалась нужными оттенками, я шалел от творящегося волшебства. Решившись, попробовал сам — жемчужины то сверкали острыми лучиками, то мерцали как звезды в облачную ночь, сплетались затейливым узором, разбегались паутинкой…

В общем, очнулся я только от внезапно ударившего в нос запаха еды.

— А я уже думал, тебя за хвост оттаскивать придется, — мастер улыбался, — понравилось?

Я кивнул — говорить не хотелось.

Ели молча. Мои пальцы все еще грело тепло, шедшее от жемчуга, а в душе прочно поселилось ощущение чуда. Чуда, которое может быть моим — только лапу протяни.

Может? Нет, будет моим.

— Ну что, пойдешь ко мне в ученики? — нарушил тишину мастер Альдес.

— Да, — я ответил не раздумывая. — А как быть с Академией? Я же только на первом курсе.

— Одно другому не мешает, — фыркнул сфинкс. — Будешь приходить, скажем, два раза в неделю, для начала. Домашних заданий я тебе давать не буду, дай тебе Божественная запомнить то, что получишь на занятиях. Еще дам несколько методик, чтобы чутье развивать.

— Чутье? — не понял я.

— Твой дар, разве ты еще не понял? Ты чувствуешь камни. Воспринимаешь их свойства, их силу, вон как от раухов отшатнулся, — он кивнул на ящик с серыми камнями. — Из камней много чего можно сотворить. Иной раз глянешь, вроде бы простенькая брошь, а удачу к себе притягивает — на всю жизнь хватит. А раз чувствуешь, значит, можешь работать с ними по-настоящему.

— Как вы?

— Как я. Такой дар, как у нас с тобой, редкость невероятная. И не говори об этом никому, даже близким, пока я не разрешу. Договорились?

Секунду помедлив, я кивнул. Да. Договорились.

В себя я пришел только на мосту Странников, когда уже начало темнеть.

Божественная, вот что же я натворил. Вот что теперь делать? Джелла же предупреждала, просила не торопиться с выбором.

…У каждого сфинкса есть дар, котенок, иногда даже несколько. Что-то получается лучше чем у остальных, что-то не получается совсем. Главное — найти свой и не ошибиться. Не торопись, пробуй себя в разных искусствах, говори с мастерами, только не торопись, не хватайся за первый же предложенный шанс. Сначала попробуй.

— А мне его предложат, этот шанс?

— Обязательно. Только не торопись, не говори да, пока не попробуешь все. У тебя есть несколько лет, чтобы определиться…

Голову вдруг пронзило острой болью — Ракеш. Как он отреагирует на это? Я ведь расскажу ему, не могу не рассказать. А вдруг он запретит занятия с мастером Альдесом, и что я тогда буду делать?

Он же просил меня не делать глупостей и ни во что не ввязываться. А я? И если рассказать про мастера, значит, придется рассказывать и про тайны сфинксов. А этого делать ни в коем случае нельзя, Джелла много раз это говорила.

Достал комм, набрал номер Ракеша, услышал в ответ: «Абонент вне зоны доступа», значит, где-то в дороге. Нет, лучше сначала поговорить с Джеллой, пусть отругает, пусть ударит, пусть хоть что. Только бы не эта неопределенность.

И я решительно повернул к старому парку.

Отправиться на ночь глядя в храм было не самой блестящей идеей. Но поговорить со жрицей очень хотелось, иначе, увидев дома Ракеша, я не выдержу первого же прямого взгляда и сознаюсь во всем. И Старший неодобрительно на меня посмотрит, и покачает головой и ничего не скажет.

В том, что он не поднимет на меня лапу, я ничуть не сомневался, но есть в мире вещи и пострашнее — например, когда самый дорогой кот смотрит на тебя с разочарованием.

А в последнее время у меня накопилось слишком много тайн. Я не мог рассказать Старшему всего о случае с Верой. Не знал, что делать со своей способностью слышать ложь. Теперь ещё эта необъяснимая тяга к камням, будь она неладна.

Нужно было во что бы то ни стало получить совет от разумного кота. А не рассчитывать на собственный куцый хвост, который, кажется, только и делал, что притягивал неприятности с успехом антенны, ловящей телеканал.

Позади хрустнула ветка. Я вздрогнул и судорожно оглянулся.

Никого. Показалось, наверное. Это просто птица или мелкий зверёк, обитающий в корневище старых деревьев. И всё же сердце застучало быстрее, поторапливая переставлять лапы, а не пялиться в темноту.

Света недавно вспыхнувших звёзд хватало, чтобы не сбиться с пути, но, помня, как я умудрялся заплутать даже днём, твёрдой уверенности в том, что я направляюсь прямиком к храму не было.

Снова хруст за спиной, и вспуганная птица, оглушительно захлопавшая крыльями, растаяла в густом сумраке.

«Ракеш», — захотелось позвать мне, но от страха стучали зубы, и я уже подпрыгивал на кочках, бросая судорожные взгляды назад. Только сейчас меня осенило, что в этой части парка, где не находилось ничего кроме храма, который давно закрыл двери для посетителей, деревья и кусты особенно густые, а тени пугающе длинные. И если кот не хотел уединения, то делать ему здесь было абсолютно нечего.

Мне это только кажется или позади меня раздаются глухие шаги?

Оглушительный щелчок очередной переломившейся пополам ветки толкнул сердце к горлу. От испуга я выронил зажатый в лапах комм, так и не успев набрать номер Старшего и повиниться во всех грехах.

Кусок пластика отлетел в сторону, я шагнул чтобы поднять его, когда чёрная тень хищно выплыла из-за дерева и замерла.

Нас разделяло не более пятидесяти шагов. Острые уши медленно опустились к голове, и я наконец понял, что всё это время меня преследовали, а я, как последний дурак, сам выбрал идеальное место для нападения.

Встрепенувшись, я развернулся и, зацепляясь острыми когтями за деревья, чтобы не упасть на сырую землю, бросился наутёк. Рюкзак соскользнул с плеча и остался лежать там же, где и уроненный комм. Только когда я стал задыхаться, не зная, сумею ли добраться до храма или уже в следующий миг меня схватят за шкирку, я вспомнил о шокере, купленном после нападения на Веру.

Вместо того, чтобы всё сразу рассказать Ракешу, я решил, что обойдусь небольшим прибором, который я носил с собой в рюкзаке. В рюкзаке, брошенном далеко позади.

«Божественная!» — взмолился я, мечтая не споткнуться. Так страшно мне ещё никогда не было.

Отчего-то я был полностью уверен, что Грас не оставит меня так просто, как Веру. Думать о том, что он мог со мной сделать, было ещё ужасней, и я просто летел вперёд, уворачиваясь от стволов и перепрыгивая через крючковатые сети выступавших на поверхность корней. Стоит мне только зацепиться и я…

То, что казалось важным минуты назад, потеряло всякий смысл. Ненависть и почти физическое ощущение вранья, странная тяга к камням, которые я чувствовал каждым вибрисом, страх поделиться всем с Ракешем и рассказать о нападении на Веру… Всё это уменьшилось до размеров когтя. Единственная мысль, пульсирующая в моей голове, принадлежала Старшему.

Я хотел увидеть его ещё раз. Хотя бы раз. Увидеть сейчас, пока я ещё был собой. И ни за что не желал, чтобы обожаемый кот видел меня после того, как Грас дотянется до меня своими лапами. Пусть лучше… пусть лучше…

На пути возникло несколько деревьев, росших вплотную друг к другу. Я решил, что проскочу в небольшой зазор справа… но плохо рассчитал силы…

Ракеш.

Я еле-еле протиснулся в зазор, свезя кожу о старую щербатую кору. На мгновенье мне показалось, что хвоста коснулась чужая лапа, но Божественная была за меня, и я всё же вывалился кубарем с другой стороны.

Не тратя время на то, чтобы оглядеться вокруг, тут же вскочил на все четыре лапы и что есть мочи помчался в сторону храма — виднеющиеся впереди горизонтальные линии широких ступеней вселяли крошечную надежду. А когда позади раздался шум, фырканье, сменившееся утробным рычанием, я поверил, что у меня всё же остался маленький шанс на спасение.

Не чуя под собой лап, я взлетел над скромным пролётом в восемь уступов и впечатался в дверь. Толкнул — напрасно. Высоченная, резная толща камня, изображавшая путешествие Божественной кошки по необъятным просторам Вселенной, никогда не сдвинется под моим напором.

Сердце на секунду замерло, горло сжало — это конец.

Неожиданно холодная преграда, в которую я продолжал упираться передними лапами, поддалась. С протяжным скрипом дверь открылась ровно настолько, чтобы я протиснулся внутрь.

Шум позади не стихал, и я поспешил нырнуть в сумрак.

Оказавшись в небольшом помещении, откуда однажды мы с Ракешем, лапа о лапу шли к алтарю, я на миг растерялся. Мне казалось, что здесь был только один проход.

В тусклом свете факелов, служивших единственным источником освещения, отчётливо вырисовывалось два проёма. Два одинаковых продолговатых прямоугольника, украшенных широкими рамами, зияли пустыми глазницами, вводя меня в оцепенение.

Я же был уверен, что проход только один!

Сделав нерешительный шаг, я принюхивался, стараясь разобраться, куда мне следует бежать, чтобы скорее разыскать жрецов. Для этого следовало отыскать алтарную комнату, из которой можно было попасть в кельи. Я знал это в теории, но был уверен, что если сумею добраться туда, смогу разобраться на месте.

Напрасно я пытался найти отличие — проходы были абсолютно одинаковыми.

Когти прорезали металл позади, заставив спину инстинктивно выгнуться — Грас тоже достиг храма.

«Тагир», — послышалось из глубины тёмного коридора. Голос напугал меня не меньше, чем предвещающий ужасы скрежет.

Я не знал, что будет со мной там, где притаился кто-то, знающий моё имя, но представить себе что-нибудь более ужасное, чем то, что мог сделать со мной Грас, я так и не смог и потому кинулся в левый проход, молясь Божественной и надеясь ещё хотя бы раз увидеть Старшего.

Устав бежать, я замедлился, переводя дыхание и сбиваясь на шаг. Вдоль обеих стен тянулась редкая череда однообразных факелов. Обернувшись, окинул взглядом, точно такую же неровную змейку позади.

От страха схватило живот.

Мне неожиданно показалось, что мрачный коридор, в котором я очутился, не имеет ни начала, ни конца. И оказался я здесь совершенно необъяснимым образом. Другая страшная догадка сменила прежнюю — вдруг я оказался в том страшном, бесконечном лабиринте, все тайны которого не ведомы даже жрецам?

Жутко хотелось кинуться обратно, чтобы убедиться, что я действительно вошёл сюда сам и… и ещё могу выбраться наружу. Но там был Грас, который в эту самую секунду принюхивается, наверное, в надежде ощутить мой запах и выбрать правильный коридор… а может, он уже напал на след и в любой миг его злые, полные сумасшествия глаза вспыхнут в темноте.

От собственных мыслей меня шатнуло вперёд.

«Надо идти, Тагир», — приказал себе я, — «если бы я оказался в лабиринте, то здесь было бы множество поворотов, а туннель по которому я иду, был абсолютно прямым».

Всё ещё неуверенно оглядываясь назад, я продолжил путь.

Тишина звенела в ушах. Я напрягал слух изо всех сил, и когда расслышал далёкое эхо, то даже не был уверен, не послышалось ли мне оно. Но слова становились всё отчётливее, и слуха наконец коснулась простая детская считалочка:

Голос плыл мягкою волной, маня всё ближе, завораживая…

Слова звучали так близко, коридор тянулся всё тем же полумраком. Но вот впереди дрогнула тень и вспыхнули два огонька…

Ракеш.

Котёнок проспал крепким сном до середины дня. Очнувшись, не сразу понял, где находится. Мне пришлось крепко обнять малыша и долго шептать на ушко, что он в безопасности и больше ему ничего не угрожает. Вот через минуту я почувствовал, как успокоилось его сердце, и Тагир обмяк.

— Я так испугался, когда понял, что он идёт за мной, — шептал он мне о своих страхах.

Отчитывать котёнка сейчас совсем не хотелось, но как Старший я испытывал непреодолимое желание во всем разобраться — как вообще он очутился в храме так поздно ночью?

На мой вопрос заёрзавший Тагир ответил не сразу.

— Занятия закончились рано и я уже шёл домой, но… вдруг решил немного погулять и пошёл на старый рынок… — Речь котёнка вдруг оборвалась на полуслове и он тяжело выдохнул. Его хрупкое тело свернулось до размеров комочка. — Всё было не так, — тихонько мяукнул он и затараторил без остановки, словно боялся остановиться:

— Меня позвал погулять профессор Ларгин. Мне очень хотелось посмотреть на район Торговцев, я там ещё ни разу не был и согласился на приглашение. Хоть и помнил, что ты наказывал сразу идти домой. А потом… потом я познакомился с магистром Альдесом, представляешь? Он сказал, что у меня есть дар и позвал к себе в ученики… Я согласился, — совсем виновато всхлипнул малыш и уткнулся носом в одеяло. — Он сказал никому не говорить, и я обещал, а Джелла говорила не торопиться и не делать выбор слишком поспешно. Сказала, что у меня должны быть особенные умения и в них стоит разобраться, а я… а я… Прости меня, пожалуйста, Ракеш, — всхлипнул Таг и уткнулся носом в подушку. — Я не собирался от тебя ничего скрывать… просто так вышло. Сам не знаю, как так получилось.

«Похоже, мне стоило внимательнее следить за тобой», — я прошелся лапой по хрупким вздрагивающим плечикам, и слёзы скользнули по бледным щекам котёнка.

До идеального Старшего мне, по-видимому, было ещё очень далеко. Лаская Тага по ночам, я умудрился прозевать то, чем живёт мой младший. Впрочем, это нисколько не оправдывало Тага — он всё от меня скрывал, не имея на это никакого права.

Мне понадобилась пара долгих минут, чтобы справиться с раздражением.

— Таг, посмотри на меня.

Котёнок снова заёрзал и после непродолжительной возни, во время которой он будто бы решался сделать то, о чём просили, высунул порозовевший нос и уставился на меня испуганным, почти опасливым взглядом.

— Ты ничего мне не рассказал, потому что не доверяешь?

— Доверяю, — пискнул Таг.

Мне оставалось только покачать головой.

— И о том, что на самом деле случилось с Верой, ты мне не рассказал, потому что тоже доверяешь?

Виноватая мордочка скукожилась сильнее.

— Прости, — раскаиваясь, выдохнул он.

Вся моя злость, всё раздражение и гнев вдруг разом улетучились, оставляя в груди щемящую пустоту.

Что я могу требовать от младшего, если не сумел завоевать его доверия? Если Тагир так и не признал во мне Старшего?

«Такова судьба, Ракеш», — подбодрил я себя, подталкивая к неизбежному.

— Жрица из храма, та что привела меня к тебе, сказала, что следует использовать только один дар — тот, что проявляет себя наиболее ярко, и тот, что ближе тебе по духу, — делился я с котёнком, потому что другого пути не было. — Она сказала, что… что из тебя выйдет прекрасный жрец.

Ещё несколько секунд понадобилось Тагу, чтобы смысл слов наконец дошёл до сознания. Котёнок перевёл на меня неверящий взгляд.

— Жрец?

Мне не оставалось иного, как согласно кивнуть.

Увы, Таг не ослышался и мой язык не подвёл меня на этот раз — жрица говорила о том, что Тагу место среди жрецов.

— Думаю, это снимает с тебя необходимость следовать обещанию. Если не уверен, что хочешь заниматься камнями, извинись перед мастером за поспешные слова и откажись. Как бы ни было почётно стать учеником Грандмастера, ты сам понимаешь, что участь жреца сам по себе великий дар.

«Вот только это означает, что нам предстоит навсегда расстаться.»

Жрецы — особая каста избранных — отбирались в их юные годы Верховным хранителем храма Бастет. Никто не знает, как именно это происходит. Известно только, что происходит это в День Смирения, когда каждая семья в течение недели обязана посетить храм со всеми юными отпрысками и вознести Божественной благодарность за создание мира и поклясться в том, что каждый кот примет свою судьбу, какой бы она ни была.

Конечно, о смирении многие помнили ровно столько, сколько длилось посещение храма, но именно в этот момент Верховный хранитель мог подойти к любому котёнку и увести его за собой.

Я понятия не имел, следуют ли традиции Дома Милосердия и возможно ли такое, что судьба Тага прошла мимо него в далёком прошлом и именно сейчас пришло время наверстать упущенное и расставить всё на свои места.

Впрочем, какое это имеет значение? Тагу предстоит покинуть мой дом и выбрать иную дорогу, после чего мы с ним больше никогда не увидимся… Жрецу не полагается иметь семьи, кроме храмовой. Он отрекался от родни и брал новое имя, оставляя прежнюю жизнь за спиной.

Наверное, об этом сейчас думал Тагир.

Растерянность и смятение отразились на маленькой мордочке — таких новостей он не ожидал.

«Прости малыш, но мы не можем идти против воли Божественной… да и незачем… Такой, как я, тебе не нужен. Ты не веришь мне, и, как бы я себя не обманывал, облачившись в дорогую шубу заблуждений, я самый обычный кот, не сумевший удержать рядом своего маленького хрупкого котёнка. Не сумевший завоевать доверия младшего. Посмевший поднять на супруга лапу и причинить боль… В храме тебя ждёт лучшая участь, Таг. Божественная всегда права.»

Я не произнёс вслух ни слова из того монолога, тягуче тянувшегося в немеющем сознании. Всё, что я мог себе позволить, это гладить малыша по нежной голой шкурке, пытаясь навсегда запомнить, как выглядит самое дорогое в мире существо.

«Если бы ты дал мне повод… надежду на то, что мы станем семьёй и я заслужу твоё уважение, но… нет, не стоит обманывать себя пустыми надеждами. Тебе будет лучше без меня. Тогда твой дар сможет расцвести по-настоящему и принести котам пользу. Наверное, тебя, малыш, ждёт величие… Нельзя было доверять мне такое сокровище. Это ошибка, которую предстоит исправить.»

— Завтра я отведу тебя в храм.

Тонкое ушко едва заметно дрогнуло. Тагир смотрел на меня широко распахнутыми глазами, всё ещё поражённый услышанным.

«Конечно, не просто поверить в то, что ты избран для великих дел. Но придёт время, малыш, и ты поверишь.»

Тагир высвободился из моих объятий и осторожно, словно боясь оступиться, сполз с кровати. Он смотрел на меня так пристально…

— Мне нужно побыть одному, — обронил котёнок и, опустив взгляд, ушёл.

Я знал, что именно в этот миг он уходит от меня. Навсегда.

Вылетев из подъезда, я замер, оглядываясь. Надо мной висел голубой купол неба. Такой яркий, что пришлось прищуриться от выедавшей глаза синевы. Солнце едва покинуло зенит, отметив середину дня, но ещё долго собиралось согревать весеннюю землю длинными тёплыми лучами.

Вдохнув поглубже, я соскользнул со ступеней крыльца и неторопливо отправился вдоль улицы.

Коты не спешили по своим делам. Задерживаясь у дверей магазинов, они оглядывались в поисках свободных скамеек, но, увы, более удачливые собратья, уже вытягивали конечности, откинувшись на спинку и радуясь погожему дню.

Наверное, сегодня был выходной. Я, честно говоря, совсем этого не помнил. Но это должен был быть выходной, или, может быть, праздник, или я совсем забылся и случилось нечто ужасное — трагедия, а я, рассеянная голова, совсем об этом позабыл.

Не знаю почему, но день совершенно точно был необычным. Настолько необычным, что мне мерещилась средь бела дня такая удивительная небыль, что, похоже, я совсем лишился разума. А может, со мною всё в порядке и мне видится кошмар?..

Странный, ни на что не похожий кошмар о том, что я вдруг должен стать жрецом и навсегда попрощаться с Ракешем.

Мне привиделось, будто он собирается отказаться от меня, выдумав несусветную чепуху… А может, я настолько ему надоел, что он решил отправить меня в храм, только чтобы с глаз долой?

Горло сжало тугой хваткой, голова закружилась.

Я шёл вдоль парковой аллеи неподалёку от дома, когда прямо передо мной со скамейки поднялась кошка. Перехватив ручку коляски поудобнее, она поправила плащ и пружинящей походкой отправилась по свои делам. Недолго думая, я повалился на скамью и задышал глубже, стараясь унять внезапно пробившую дрожь.

Нет, это точно кошмар. Я никак не мог оказаться жрецом и Ракеш… Ракеш всё равно бы от меня не отказался, даже если бы это было так. Ведь он предложил мне стать младшим мужем и не наказал, узнав сколько я недоговаривал, пусть и не по собственной воле.

Хотя я был просто дураком. Нужно было сразу ему всё рассказать. Ведь я действительно не просто котёнок, но младший супруг. У меня есть семья и Старший…

На ум пришёл тот миг сумасшедшего счастья, когда меня, сфинкса из Дома Милосердия, взяли в клан… а позже сделали супругом.

В моей жизни не было момента счастливее.

Между мной и Ракешем было всякое. И хорошее, и плохое, но разве думал я об этом, чувствуя за спиной Граса? Перед глазами тогда, в самые страшные минуты моей жизни, стоял образ бенгала.

Я помнил его гневный взгляд, когда чуть не попал под его автомобиль. Помнил, с каким любопытством он рассматривал меня исподволь, когда думал, что я этого не замечаю. Сколько благодарности читалось на его лице, когда я встречал его усталого ужином, а утром на столе был накрыт завтрак. И ещё тот взгляд, которым он наградил меня в храме Бастет, назвав своим супругом. Или, может быть, те пылающие огнём глаза, когда он прижимал меня к себе тесно-тесно, не кривясь от отвращения от моего лысого в складках тела.

Тогда, убегая от Граса, я просто желал увидеть его ещё раз. Любой из этих взглядов или совершенно новый — всё равно. Это всё, что осталось для меня поистине ценным.

Мне следовало всё рассказать Ракешу, а не скрывать правду только потому, что меня просили совершенно посторонние коты… Ракеш решил, что я ему не доверяю… Но ведь это не так! Я с лёгкостью вверил ему собственную жизнь, стоило отдать сердце… Так почему же я был так глуп, что не поделился своими проблемами?

Поэтому Старший больше не хочет меня видеть.

Только сейчас я заметил, как сложно дышать. Нос опух от слёз, погожий день растаял грязным синим пятном.

Мне хотелось кричать и звать Старшего… Вот только он далеко и ни за что меня не услышит.

«Божественная, я всегда молился и приносил тебе дары на все праздники и памятные дни. Я жил среди брошенных котят и почти никогда не жаловался на судьбу. А если и жаловался, то по глупости и совсем этого не помню. Но отобрать у меня Ракеша…»

Горючие слёзы потекли сильнее.

Не знаю, на что была бы похожа моя жизнь, не встреть я бенгала на своём пути. Не знаю, насколько бы она была тёмной и тяжёлой. Но пусть бы лучше так, чем, узнав, что такое семья и поверив в счастье, я лишился всего разом.

Впервые мне захотелось умереть.

— Как нехорошо плакать в такой замечательный день, — промурлыкал кто-то прямо надо мной.

Я вздёрнул морду вверх, но, кроме высокой тени, застывшей надо мной, так и не смог ничего рассмотреть.

— Хочешь мороженое? — спросил всё тот же недовольный голос кошки.

Говорить я не мог, поэтому просто мотнул головой в сторону, надеясь, что хвостатая поскорее исчезнет и оставит меня в одиночестве.

В нос мне ткнулась холодная, пахнущая ванилью жижа.

— Держи. — В лапах оказался предмет, напоминающий вафельный конус.

— Спас-сибо… — заикаясь, выдавил я. — Не надо.

— Ешь, — прозвучал приказ.

Даже если бы я смог удержать угощение в лапах и донести до рта, кусок в горло всё равно бы не влез, поэтому я просто продолжал сидеть прямо, сжимая вафлю и позволяя слезам течь дальше.

— Кто тебя обидел? — спросила незнакомка. Я молчал. Разговаривать я не хотел и не мог. — На твоём пальце кольцо, а значит, у тебя есть Старший. Так вот, мне кажется, что он пренебрегает своими обязанностями, раз не следит за тобой.

Неприятный запах неправды отчётливо проступил в воздухе.

— Сле-едит, — выдавил я, возмущённый тем, что какая-то нахалка смеет вмешиваться, да ещё и незаслуженно оскорблять Ракеша.

— И где же он? — Ответить мне было нечего. — Я так и знала. Нынче никто не чтит и не уважает закон.

— Ракеш чтит! — не выдержал я новой лжи, пытаясь одновременно утереть слёзы. — Я сам ушёл!

— Как это сам? Ты младший и не можешь уйти от Старшего по собственной воле.

Порядок, известный каждому, сейчас виделся мне совсем в другом свете.

— Он больше не хочет, чтобы я был рядом, — зачем-то признался я в сокровенном и новый поток влаги хлынул из глаз.

— Так и сказал? — удивилась незнакомка.

Я поспешил покачать головой.

— Зачем тогда врёшь?! — возмутилась соседка.

— Не вру-у, — промямлил я, размазывая сопли. — Он собирается отдать меня в храм.

— О, — на миг кошка умолкла. — Тогда, конечно, ты надоел ему.

Смрадный запах гнилой лжи снова потянул со стороны.

— Неправда! Это всё неправда! — от волнения я вспрыгнул на лапы.

Тень, облачённая в длинные одежды, осталась сидеть рядом. Морды наглой вруньи я так и не смог разглядеть. Только большие треугольники ушей и очень длинный хвост, сложенный кольцами на коленях, нарисовали прилипалу.

— Ты сам только что сказал, что он не желает видеть тебя рядом, а теперь говоришь, что я вру и ты ему совсем не надоел. Разве это имеет смысл?

Звучно всхлипнув, я стал икать и думать.

— Значит, ничего подобного он тебе не говорил, кроме того, что собирается отправить в храм?

Говорить о том, что я будто бы могу быть жрецом было глупо и я снова отрицательно покачал головой, невольно признавая, что ничего обидного Ракеш мне не сказал.

— Ну и чего ты себе напридумывал, если вы даже не объяснились?

Плечи опустились, мороженое, вымазав мне лапу, плюхнулось на раскалённый асфальт.

— Он всё равно отдаст меня в храм.

— Скажи, что не хочешь.

— Это ничего не изменит.

— А ты всё равно скажи. И будь что будет.

Не знаю, что такого было в словах кошки, но я решил, что так и сделаю.

Я расскажу Ракешу всё. Расскажу всё, о чём думаю, всё, что чувствую. Расскажу, как он превратился для меня в целый мир — единственный мир, в котором я существую. Расскажу ему, как люблю и не могу жить без него. И пусть он рассмеётся и отправит меня в храм. Пусть.

— Не отправит.

— Что?

— Заболталась я с тобой. В общем, увидимся.

Кошка поднялась со скамьи так стремительно, что я отшатнулся. Она нависла надо мной с высоты своего исполинского роста.

«Какая высокая», — против воли подумал я.

Я хотел сказать ей, что глупо говорить о том, что мы увидимся, ведь мы просто… просто… Она уже сделала несколько шагов в сторону и я решил, что говорить об этом не имеет смысла. Тем более, у меня были дела поважнее.

С этой мыслью я развернулся в противоположном направлении, чтобы спешить домой.

«Раз, два, три, четыре, пять, вышел котик погулять…» — донеслось сзади и на миг мне показалось, что я уже где-то слышал…

Пелена слёз растаяла раньше, чем я успел вспомнить, где именно слышал эту считалочку… Прямо передо мной в десятке шагов стоял Ракеш.

Я ринулся к нему, забывая обо всем. А он раскрыл объятья и шагнул навстречу. Его взгляд… этот его взгляд.

— Не отпустит, — повторила на мгновенье обернувшаяся кошка.

Кошка желала взглянуть на дела лап своих и потому приостановилась, но если бы вы спросили, как она выглядела и как долго рассматривала пару необычных котов, душивших друг друга в объятьях и клявшихся не расставаться несмотря ни на что, никто бы вам не ответил. Потому что никто не видел кошку с большими ушами и длинным хвостом на узкой тропинке парка одним погожим солнечным днём.

На следующий день мы ждали гостей. Специально приглашённая бригада уборщиков за несколько часов навела в доме такой порядок, что я старался передвигаться на цыпочках, чтобы ничего не задеть. Люстра сияла, хрусталь переливался, белизна скатерти резала глаза. На кухне ждали своего часа заказанные блюда, прилагающийся к ним официант приветливо улыбался.

Меня потряхивало — такие приемы я только в сериалах видел, тех, что про высшее общество. Ракеш, заметив это, прижал меня к себе и наговорил на ухо всяких разностей про то, что он меня любит, а все эти великосветские условности сам терпеть не может, но что поделаешь, если таковы правила.

Меня отпустило, но ненадолго, потому что, когда мы начали целоваться, раздался звонок в дверь. Пришли те, кто сегодня будет решать мою судьбу.

Магистр Альдес, сопровождаемый средних лет бурмилом, которого он представил как секретаря, Джелла в компании незнакомого жреца, госпожа декан под ручку с Рейлисом. Мейнкун тут же по секрету сообщил мне, что готовится новая выставка, на этот раз по архивам прибрежных княжеств, и если я хочу…

Хочу, — подумал я и неожиданно успокоился. Будет то, что будет, и нечего раньше времени паниковать.

Последним пришел господин Бройс, без Веры, которая сегодня работала, но с солидной папкой, полной документов. Так, на всякий случай.

После обеда все переместились в гостиную.

Я сидел в углу и старался не высовываться, поскольку перестал понимать, о чем речь, уже через двадцать минут с начала разговора. Одно понял точно — хотят меня все и сразу, и если разорвать на части не выход, то надо договариваться о размере этих самых частей. Мне уже казалось, что Ракеш готов доказывать превосходство физически, настолько от него несло злостью, но ситуацию спас жрец, пришедший с Джеллой. Он просто предложил поинтересоваться моим мнением.

Я почесал в затылке, откашлялся — и выдал сотню раз проговоренную в уме речь.

Говорил о том, что люблю своего мужа (Ракеш при этих словах приосанился), что мне бы не хотелось бросать учебу в Академии; госпожа декан (никак не привыкну называть ее по имени) благодушно улыбнулась. Что буду счастлив, если уважаемый мастер согласится хотя бы иногда уделять мне толику своего драгоценного времени, тот довольно фыркнул. И если храму от меня что-то понадобится, то я к его услугам. Джелла и жрец переглянулись и кивнули.

На том и порешили.

В общем, теперь мои дни расписаны по минутам. В будние дни я хожу на занятия в Академию, в выходные пропадаю в музеях, два раза в неделю Ракеш отвозит меня в дом мастера, который — тут явно не обошлось без Джеллы — рассказывает не только про камни, но и про стекло, и посуду, и вышивку, и… Ох, как же все это интересно, как все успеть попробовать, не представляю.

А еще я готовлюсь к поступлению в юридический колледж, на дистанционное отделение — это предложил Храм. Потому что мой дар, способность распознавать ложь, как оказалось, необычайно редкий, и не использовать его, тем более на благо Божественной, было бы преступлением. Разумеется, я согласился, хоть и не представляю себя в роли судьи, но — кто знает.

А еще… В тот день, когда все ушли и мы наслаждались тишиной, пришёл ещё один гость. Точнее, гостья.

Хрупкая изящная бенгала остановилась на пороге, посмотрела на меня, перевела взгляд на Ракеша… я вдруг понял, что они невероятно похожи. Муж неверяще пригласил свою маму в гостиную, я быстренько принес им чай и смылся к себе. Этим двоим давно уже надо было поговорить.

Теперь госпожа Рейна Бадари часто заглядывает к нам на ужин и заодно обучает меня правилам ведения дома и этикета. Иногда к нам присоединяются Вера, которую ее приемные тетушки официально объявили наследницей, и ее будущий муж, господин Бройс, с энтузиазмом окунувшийся в мир гостиничного бизнеса. Он твердо намерен вывести сеть их гостиниц на высший уровень, и мы не сомневаемся, что у него все получится.

Граса приговорили к публичной смертной казни. Нам прислали пригласительные, я не пошел, сил не хватило, а вот Вера пошла, по ее словам, чтобы плюнуть в лицо этой сволочи. Потом несколько дней ходила задумчивая.

Эта история наделала много шума. В итоге господина Мердока отправили на пенсию, а Дом Милосердия перешел под личный патронаж императорской семьи. Там сделали роскошный ремонт, воспитателями работают выпускники университета, а летом обещали всех воспитанников вывезти на море. Завидую.

Я о море пока только мечтаю, зато общаюсь с Тиринейей. Семье Мартина принадлежат устричные фермы на побережье. А поскольку Мартин работать на них отказался, его всерьез увлекло строительство яхт, то Тири пришлось брать дело в свои лапки. Она заинтересовалась жемчугом, вышла на учителя, тот переадресовал ее ко мне, ну и в итоге мы начали учиться вместе. Ракеш говорит, что из нас может получиться неплохой тандем. Посмотрим.

Лишь бы Божественная не оставила нас своим вниманием, а с насущными делами, я думаю, мы и сами справимся.