Столица показалась над заметно поредевшим зелёным горизонтом листвы, когда дорога, направлявшая Хюрема, вдруг вынырнула на небольшую вздыбленную прогалину, перед тем, как резко уйти вниз и повести омегу привычными за последние дни зарослями, сквозь которые едва пробивалось уже по-осеннему прохладное солнце.

Хюрем остановился, вглядываясь вдаль. Туда, где отчётливо виднелись зубцы гарнизонной крепости, занявшей наивысшую точку близлежащих земель. Анака, сложенная из горчично-жёлтых глыб известняка, была меньше, чем он представлял. Впрочем, с такого расстояния глаза, должно быть, его обманывали. Пусть сейчас анака и не использовалась в качестве оборонительного сооружения, размеры её и толщина стен, при необходимости, могли служить надёжным укрытием.

Ниже анаки, по склону, тянулись ленты крепостных стен с узкой, вьющейся вдоль и поперек серпантинной дорогой, достаточно крутой, чтобы осложнить подход неприятелю. Особенно если тот решил бы поднять к воротам таран или другие стенобитные орудия.

Взгляд Хюрема скользнул ещё ниже, туда, где кончались пределы внутренней анаки и начинались кольца небольших по величине прямоугольных и квадратных зданий, выложенных симметричным рисунком и напоминавших два ряда разных по размерам зазубрин смотровой башни, увеличенной в десятки раз — гарнизоны, понял Хюрем.

Сразу под этими поясами, словно сорвавшиеся с невысокого обрыва, громоздились скопища разномастных жилищ. Хюрем подозревал, что яркие, даже с такого расстояния, пятна были ничем иным, как шатровыми навесами. Скучные же на вид проплешины серого и бело-жёлтого — камень стен, выложенных вплотную к отвесу гранитной породы, служившему основанием для анаки. Эти разноцветные неровные волны, со всплесками неожиданно выраставших то здесь, то там башен, резво скатывались вниз с пригорка и тонули где-то у подножия леса.

— Добренького денёчка! — возбуждённо гаркнул возничий, погоняя лошадь мимо Хюрема, отступившего в сторону.

Мужик, усатый и тучный, направлял телегу к городу, стараясь успеть к внешней стене до темноты, пока ворота не закрылись. Может, в его тюках, выступавших из-за бортов, имелся ценный груз, который он собирался продать, и опасался, как бы не позарились разбойники, но, скорее всего, дело было в другом. Как и многие другие путники — пешие и конные, встреченные Хюремом по дороге, эта семья — а была это именно она: кроме альфы в повозке сидели омега тех же, что и погонщик, лет и малолетний сын, торопилась в город, на Праздник Касты.

Хюрем бы ещё засомневался в собственной догадке, но подросток решил дело. На вид альфе было около десяти вёсен. В праздник, приходившийся на середину сентября, Каста раджанов устраивала пышные гуляния, а заодно пополняла собственные ряды. Будучи воинами, раджаны нуждались в постоянном притоке свежей крови. Каждый год они набирали разное количество детей — всё зависело от потерь за минувшее время — пяти, десяти и пятнадцати лет.

Попасть в Касту считалось почётным. Кроме того, имелись и другие выгоды, привлекавшие семьи. Если приходилось кормить слишком много ртов, пристроить лишние в Касту было настоящей удачей. К тому же, за ребёнка Каста выдавала вознаграждение. Да и послабления в оброке были не лишним для крестьян и торговцев, одним из которых явно являлся проехавший мимо мужик.

Не став задерживаться долее, Хюрем бросил ещё один взгляд на город и припустил по дороге, тоже рассчитывая попасть за ворота до того, как сядет солнце.

Оказалось, что с того места, откуда Хюрем наблюдал крепость, виднелось не более одной пятой, а то и меньше, огромного городища, расползавшегося цветастой складчатой юбкой от главной возвышенности к западу, куда с гор, ударяясь о стены анаки, уходила река, и югу. Именно с южной стороны, наименее удобной, как понял Хюрем, топча кожаными ботинками грязь в развезенных лошадьми и повозками колеях, он приблизился к Барабату, вынырнув из леса в паре вёрст от внешней стены. Благо, что омега всё же успел нырнуть за огромные створы одним из последних, понимая, что теперь действительно может рассчитывать на тюфяк и миску горячей похлебки.

Уверенность поколебалась после того, как Хюрем, заглянув в пару харчевен, услышал, что мест нет, и даже присесть, чтобы заморить сосавшего желудок червячка негде, стены местных заведений ломились от прибывших. Приходилось признать, что толкотня в нижнем ярусе города, самом просторном и обыкновенно свободном, существенно убавляла возможности осуществить задуманное. Если Хюрем не найдёт место для ночлега, придётся поспрашивать, где скапливаются местные бродяги, не рискуя вызвать гнев раджанов.

Раджаны — истинные хозяева города — были повсюду. Лёгкие белые штаны и туники с огромными алыми треугольниками, направленными остриём вниз на груди, обрамлённые пурпурной каймой, точно такой же, как и та, что бежала стрелками от бедер к подвязанным на щиколотках штанинам, бросались в глаза не меньше начищенных щитов. Кожаная портупея составляла сложную перевязь из ремешков разной толщины и назначения, опускавшихся к ремням с ножнами и ниже, до середины бёдер. Хюрем тут же оценил удобство такой конструкции. Если понадобится бежать, пару застёжек и ножны не кидало из стороны в сторону. Наверняка были и другие удобства, но для этого нужно было бы рассмотреть такое обмундирование внимательнее, таращиться же на раджанов было себе дороже.

Внимательные и особенно подозрительные по случаю огромного скопления людей, они зорко следили за отведёнными кварталами, чтобы праздник прошёл гладко и гости, полные воодушевления отдать Касте детей на попечение, да и потратить денежки, явились и на следующий год. Кого порадует украденный воришкой мешочек с монетами или случайная ссора с пьяницей? И потому не было ничего удивительного в том, что раджаны стояли стражниками у ворот, караульными на перекрёстках и площадях, проходили дозорными группами по три-четыре человека всюду, куда бы ни падал взгляд.

Было бы наивно полагать, что все члены Касты занимали высокое положение. Большинство, как и в любой подобной иерархии, были простыми воинами, выполнявшими задачи старших по чину. Те, в свою очередь, тоже подчинялись начальству вплоть до самой верхушки лестницы, занятой узким кругом избранных. Хюрем подумал именно об этом, когда на одной из улиц среднего яруса, того, что довольно близко подходил к казармам и куда он успел забраться в поисках ночлега, завидел необычных раджанов.

Небольшая группа из пяти альф на голову возвышалась над остальным потоком. Отличал воинов не только исполинский рост, но и приметный снежно-серебристый, в ярком свете взошедшей луны, оттенок волос. Редкий. Хюрем знал, что эта черта отличала раджанов высшего сословия. Волосы, считавшиеся достоинством, никогда не стригли, перетягивая ремешком высоко на затылке и нося такое украшение с гордостью.

Расстояние между альфами и Хюремом сокращалось, но омеге всё ещё не удавалось рассмотреть вторую знаменитую особенность высших: голубой, иссиня-голубой, ни на что не похожий цвет глаз.

Почти поравнявшись с отрядом, Хюрем решил не опускать головы. Тоже не обделённый ростом, он мог всё же надеяться, что случайно брошенный взгляд в нужную сторону удовлетворит его любопытство.

Раджаны шли по двое, последний, чуть пониже и скромнее на фоне товарищей, оставался скрытым за мощными спинами. Альфы, мужественные и суровые, смотрели сверху вниз из-под вырубленных, будто в камне, надбровных дуг и пушистых белёсых бровей. Глаз не было видно, посетовал Хюрем.

Три шага, и две пары остались позади, обдав его острым мускусным с примесями запахом. Ещё один шаг, Хюрем поравнялся с последним альфой, понимая, что они одного роста и он сумеет увидеть глаза, если тот повернёт голову влево.

Мгновение. Взгляды пересеклись, и Хюрем увидел то, что хотел. Глаза были не голубыми. Совсем не голубыми. Голубыми можно было бы назвать небеса или тихую гладь мелкой речушки; в этих глазах плескались иолитовые озера, дно укрывала нива изумрудных водорослей, срезанная серпом водяного духа, оставившего чёткий след синей бездны по ободу.

Альфа был юн. Гораздо моложе товарищей. Пусть он был высок и развит, в его движениях, подмеченных острым взглядом Хюрема, не было напряжённости закованной в тяжёлый доспех фигуры, так часто свойственной воинам, закалённым огнём и мечом бесчисленных поединков на поле брани.

О том же говорило и лицо юноши. Приятные черты ещё не заострились, трескаясь морщинами невзгод и потерь по краям. Высокий крутой лоб переходил в нос чуть с горбинкой, подчёркивавший как по-кошачьи широко посажены у мальчишки глаза. Мягкие губы не истерзаны ветром. Влекущие. Омегам такие нравятся. Чуть угловатый и выдающийся вперёд подбородок. Парень, должно быть, был упрямцем.

Альфа смотрел на Хюрема.

Город гудел предпраздничной суетой, и Лето с трудом удерживал внимание на мелких убористых строчках. Учителя легко угадывали настроение молодого альфы и потому отвешивали не слишком тяжёлые подзатыльники, стоило ему зависнуть над пергаментом дольше обычного.

Старший субедар был менее понимающим. Как только он замечал, что Лето смотрит в сторону города, вместо того, чтобы сосредоточиться на поединке, подзатыльником было не обойтись. То, что Лето одерживал верх над соперником и без должной доли концентрации не имело никакого значения. Вставать приходилось раньше, чтобы отбегать дополнительные круги вокруг анаки, отжаться, подтянуться, снова почистить прожигающий блеском щит, поразмахивать мечом у чучела и успеть выполнить другие наказания за промахи до начала нового дня, когда он получит очередной нагоняй.

Лето не унывал и не роптал, дожидаясь заветного дня с нетерпением. В Барабате, пусть и таком огромном, было иногда смертельно скучно. Время, заполненное однообразной рутиной, тянулось бесконечно долго, но вот, в начале первого осеннего месяца в город начинали стягиваться люди, привозя с собой сплетни, заморские товары и, конечно, новобранцев. С прибытием новичков анака будто стряхивала с себя ненадолго привычную пыль сдержанности и размеренности сурового быта, а вместе с тем избавляла от сплина тех, кто ещё не разучился радоваться жизни.

В день праздника все, кроме караульных и стражи, были вольны покинуть казармы и провести время по собственному усмотрению. Ограничения налагались исключительно на крепкие напитки. Никому из раджанов, впрочем, не требовалось объяснять, что даже не подпирая стену с оружием в руках, каждый из них оставался избранным воином, и не существовало на свете таких обстоятельств, которые бы позволили им позабыть о долге. Это означало только то, что любой раджан, увидевший непотребства на улицах города, должен был разобраться с таковыми собственными силами или помочь братьям справиться с бедой, как если бы он сам нёс службу.

Для Лето же праздник означал целый день без понуканий старшего субедара, от которого он собирался оказаться так далеко, как только возможно при первом же удобном случае. Каково же было его удивление, когда накануне Сувир позвал Лето на вечерний обход! Побродить по шумевшему городу было всем, о чём мог мечтать альфа. Всё же Лето, хоть и успел насчитать всего только шестнадцать вёсен за спиной, дураком не был, сразу поняв, от кого на самом деле исходил приказ о включении его в группу Сувира. Взял бы его альфа просто так, по собственному желанию.

Младший субедар Сувир был неплохим мужиком, но прямым, как палка. До зубовного скрежета повернутым на порядке, дисциплине и уставе, чётко прописывающем всю его жизнь вплоть до гробовой доски. От того-то у Лето, время от времени, и возникало недопонимание с младшим субедаром.

Решив не гневить альфу, явно и так не слишком довольного неожиданным пополнением в собственных рядах, Лето спокойно ступал позади старших воинов, не собираясь сбегать, как непременно бы поступил в другое время. Он был благодарен уже за то, что может свободно глазеть по сторонам, прислушиваясь к торговцам, бойко зазывавшим гостей в лавки, да к продажным омегам, щедро рассыпающим неприличные обещания.

Повсюду пахло жареным мясом и густым ароматом специй. Оставляя бочки, шипело пенившееся пиво, журча переливами, тянулось непрерывной струёй вино. Факиры собирали зевак, дыша огнём, будто драконы. Костюмы сверкали чешуёй серебристых искр, когда их гибкие тела извивались под музыку цимбал, свирелей и бубнов. Голоса, тонкие и звучные, низкие и мощные, звучали над крышами Барабата, наполняя пространство плотным духом лености и праздности.

Лето приходилось напоминать себе о том, что ему не следует отставать. Кроме вялого желания угодить субедару, он знал и другую причину, почему ему надлежит держаться в стороне от необдуманных поступков. Они, пятеро, шагали вдоль улиц, начиная от самых ворот верхней анаки, вниз, через казармы, сейчас сквозь среднюю часть города, а уже скоро должны были спуститься ещё ниже и обойти улочки до самой внешней стены, чтобы показать, как все раджаны, без исключения, исправно несут службу, когда другим было позволено беззаботно кутить и наслаждаться дарами жизни.

Альфа сделал ещё один шаг — и поймал взгляд случайного прохожего. На нём был капюшон, и разглядеть Лето сумел только заострённый подбородок, сухую полоску губ, потрескавшихся и обескровленных, да пару клочков тёмных волос, торчавших из-за ушей.

Шафран, базилик, корица тронули обоняние.

Глаза незнакомца напротив блеснули парой мелких белых отсветов, поймав, должно быть, блики горевших повсюду лампад и бумажных фонариков, и погасли. Резко шагнув в поток людских тел, незнакомец растворился.

Лето понадобился нескончаемо долгий миг, чтобы осознать, что только что произошло, и…

— Подожди! — обернулся и крикнул он.

Лето позабыл о чём размышлял мгновенье назад, не вспомнил о том, что был не один, не думал, что делал. Лето затопило непреодолимое желание отыскать незнакомца. Сейчас! Немедленно! Но когда он пришёл в себя достаточно для того, чтобы броситься в погоню, того и след простыл!

— Что случилось? — у плеча возник субедар Сувир и остальные. — Карманник?

— Не уверен, — буркнул Лето, отмахнувшись, и ринулся сквозь толпу, стремясь зацепиться за запах.

Шафран, базилик и корица, — без умолку крутилось в голове. Шафран, базилик и корица!

Альфа жадно ловил ноздрями таявший, будто одна-единственная снежинка, пойманная тёплым лучом солнца, запах, пока тот не исчез. Альфа замер, как вкопанный, посреди улицы и напряжённо огляделся.

— Упустил?

Раздосадованный, Лето не смог ответить сразу.

— Упустил, — с горечью и раздражением наконец бросил он.

По плечу хлопнула рука.

— Бывает. В следующий раз смотри в оба.

Группа перестроилась, пока встревоженный народ пытался успокоиться, оглядываясь по сторонам в поисках неведомой опасности, которую ещё мгновение назад преследовали раджаны.

Лето не мог вспомнить, когда в последний раз он ощущал, будто из-под ног у него выбили почву.

— Лето! — окликнул Сувир, хмурясь, и альфа, поборов желание выкинуть глупость, встал позади товарищей и снова двинулся вдоль заполненных улиц, не замечая больше ничего вокруг.

Если бы в этот самый момент его увидел старший субедар, не сносить Лето головы. Он настолько плохо владел собой, что захоти кто-нибудь напасть на него, задача оказалась бы проще пареной репы. Мысли неслись ураганом, но Лето так и не мог отыскать верных решений. Наконец он сделал мысленное усилие, повторил простое четверостишие раджанов, призванное в минуту беспокойства унять мятежный дух, и глубоко задышал, возвращая себе способность ясно мыслить.

Может быть, случившееся ему приснилось? Нет, не приснилось, конечно, но почудилось?

Лето продолжал двигаться, но внутри всё застыло, когда он поставил перед собой чёткий немой вопрос и теперь старательно прислушивался к ответу.

Это был Он? — напряженно спросил себя альфа.

Всё его существо нашёптывало, что Лето не померещилось. Потерял бы он голову, пройдя мимо самого обычного омеги, такого, каких он видел тысячи, десятки тысяч? Его ведь словно заворожило! Запах ударил по носу так, словно Лето впервые открылся дар обоняния, сметавший сокрушительной волной.

«Шафран, базилик, корица», — снова пронеслось в голове заветное заклинание того самого запаха. Запаха Его омеги. Его! Того, кого определила ему сама жизнь, позволив им столкнуться на улицах Барабата.

Лето тут же отмотал катушку воспоминаний назад. Омега. Его роста. Белая в свете луны кожа и несколько черт, в точности которых можно было бы усомниться, так скоро они растворились в ночи, если бы эта картина не осталась гранитным оттиском в памяти Лето.

Не задумываясь чеканя шаг, Лето позволил себе несколько минут созерцания нежданного дива. Затем собрался и снова заставил себя думать. Концы с концами явно не сходились.

Встреть он своего омегу, стал бы тот от него убегать? Или может… омега не понял, кого встретил? Лето тут же отмёл глупую мысль. Омега именно удрал, а не просто ушёл. Не пойми он важность момента, топал бы себе не торопясь среди остальных, и тогда бы Лето нагнал его в паре шагов, но омега пустился наутёк, украв свой собственный запах из-под самого носа Лето!

У альфы не осталось сомнений, что на дороге он случайно повстречал именно Своего омегу. Впервые слово Свой прозвучало в голове по-особенному, словно ему вдруг приоткрылась сокровеннейшая из тайн, о которой он, кажется, слышал бесчисленное количество раз, но до этого момента не понимал и сотой доли её значения. Важности.

Шафран, базилик, корица, повторил Лето, позволяя себе чуть удлинить вдох, словно надеялся уловить в воздухе неповторимый запах, смешавшийся в одном-единственном человеке в той невероятной пропорции, которую он посчитал совершенной. И уже знал, что никогда и ни один аромат не станет для него столь же желанным, как этот.

Шафран, базилик, корица.

Пришлось принять горькую пилюлю истины: омега почувствовал Лето, но пожелал исчезнуть. Должно быть, на это имелась причина. Она должна была быть! И была она достаточно веская, чтобы поступить так, а не иначе, почти незаметно кивая сам себе, утверждался в собственной правоте Лето.

И всё же, сколько не ломал он голову, ответа на вопрос — почему сбежал омега — так и не нашёл. Ему придётся об этом спросить, когда он отыщет омегу. В том, что он это сделает, Лето не сомневался.

Вторую малую оружейную, временно освобождённую от доспехов, наполнял неумолкаемый гвалт голосов. Четыре писаря, занимавшие столы у южной стены, не поднимали голов с восхода, занося в списки всех желающих поучаствовать в состязаниях. Отцы, явившиеся в сопровождении чад, а иногда и всего семейства, выстроились в очередь и, за неимением лучшего занятия, чесали языки, обсуждая Барабат, развлечения, цены и, конечно, хвастались достоинствами детей, будто крепостью копыт молодых жеребят.

— Сколько мальчику лет? — спросил немолодой писарь-бета, не отрывая глаз от пергамента, когда к столу приблизилась очередная семья.

— Так это, пять гатков, стало быть, — уперев руки в бока, отвечал бородатый альфа низким басом, в попытке перекрыть царивший гул.

— Пол?

— Бета.

Писарь отыскал нужную секцию в заранее расчерченной таблице, спросил имя мальчика. Затем тщательно выспросил, откуда те прибыли, ни на секунду не прекращая делать пометки, как отыскать нужный дом в случае необходимости. Близким непременно приносили весточку с гонцом, когда однажды, без сомнения, храбрый воин встречал свой конец в славном бою.

Остальное не интересовало Касту. Как только ребёнок оказывался под покровительством раджанов, он получал новую семью. Родитель же, в случае успешного прохождения мальчиком состязаний, должен был вернуться на следующий день за соразмерным возрасту и полу вознаграждением и карточкой с привилегиями, которую отныне можно было демонстрировать сборщикам податей следующие десять лет. В случае же если семья отправляла в Касту не первого сына, срок и сумма увеличивались. Больше родитель и дитя не виделись.

Мало что понимающий малыш стоял, привалившись боком к ноге отца, и едва удерживал глаза открытыми. Ранний подъем дался нелегко, но к началу состязаний он уже проснётся, чтобы решить собственную судьбу: стать раджаном или вернуться в отчий дом, подгоняемый подзатыльниками и наставлениями, что в следующий раз нужно стараться сильнее. И тогда, когда настанет праздник, они снова вернутся в столицу, попытать счастья, или выберут город поменьше, где конкуренция будет не такой ожесточённой.

— Сколько мальчику лет? — произнёс писарь в ожидании очередного выводка.

— Мне двадцать четыре, — прозвучал спокойный уверенный голос, заставивший его поднять глаза.

— Свободный бой? — уточнил писарь для порядка, впрочем, уже понимая, каким будет ответ.

Хюрем кивнул.

В Касту принимали детей и подростков. Охотнее всего набирали младших детей. Десятилетних ребят было в два раза меньше и совсем скромным числом были представлены те, кто вскоре собирался переступить порог совершеннолетия, отмеченный шестнадцатью вёснами. Чем старше становился подопечный, тем меньше интереса он вызывал.

Разум и тело малыша более податливы для нужд раджанов. Из такой глины проще обжечь крепкое тело; легче обучить правилам боя и стратегии, если в том есть нужда, и заставить беспрекословно выполнять приказы. Увы, дети росли медленнее, чем гибли воины в сражениях, и потому приходилось возиться и с теми, кто был постарше. Правда, успехами эти ребята могли похвастаться редко. Взрослые же и вовсе не интересовали Касту; время, чтобы подготовить хорошего воина, было безвозвратно упущено.

И всё же, имелось одно-единственное исключение — Свободный бой.

Каста существовала испокон веков и за свою историю пережила немало потрясений. Как оказалось, случалось всякое, и иногда в ряды раджанов желали вступить доблестные воины, прибывшие из далёких земель. Пращуры, понимая всю тонкость вопроса, справились с затруднением раз и навсегда, внеся в регламент состязаний Свободный бой.

Поучаствовать в бою мог любой желающий, вышедший из детской поры. Однако всё было не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Победителем, с не определённым до самого последнего момента количеством участников — кто же знал, сколько сорвиголов явится в тот или иной год — мог стать только один воин. Единственного счастливчика, выстоявшего на ногах, когда все остальные не могли подняться, принимали в Касту.

Одержавший победу мог ранить соперника или вовсе убить, по собственной воле или воле случая; важное обстоятельство, над которым следовало хорошенько поразмыслить, прежде чем соваться на состязание без веской причины. Риск был огромным и мало кто этого не понимал. Отваживались на бой только отчаянные, мастера и те, кто жаждал стать раджаном или, в случае неудачи, распрощаться с жизнью.

Преимуществом такой жестокости являлось отсутствие необходимости собирать высшие чины Касты для обсуждения каждого отдельного случая, когда половозрелый мужчина ходатайствовал о вступлении в ряды раджанов. Люди были вольны решать сами, как провести остаток отмеренных им дней, и потому, должно быть, число участников Свободного боя редко переваливало за двадцать человек.

Писарь, тем временем, хмурился.

— Ты ведь омега.

— Да, — спокойно согласился Хюрем.

— Омеги не принимают участие в состязаниях.

Что мог предложить раджанам омега? Конечно, в Касте были чистокровные представители слабого пола, ведущие свои родословные из глубины столетий. Они вступали в браки с себе подобными, давая рождение узкому кругу избранных. Но, в остальном, омеги были не нужны.

— В правилах этого не сказано, — произнёс Хюрем, глядя на писаря не моргая.

Немолодой, лысеющий бета скосил взгляд, задумавшись. Хюрему не составило никакого труда прочесть мысли по его лицу. Писарь, без сомнения, знал Устав Касты назубок и теперь размышлял о том, какое именно положение, при некоторой доле превратного истолкования, не допустило бы участие омеги в Свободном бою. Скрипнув зубами и бросив на Хюрема мрачный взгляд, он завозился, извлекая из внутреннего отделения стола толстый фолиант.

Выделанная кожа с золочёным оттиском привлекла внимание тех, кто стоял неподалёку. Шум вокруг немного поутих, пока писарь отыскивал нужную страницу. У верхней кромки показалась витиеватая алая надпись. Бета свёл брови и ниже склонился над строчками.

Пока чиновник перечитывал уложение, касавшееся Свободного боя, Хюрем терпеливо ждал. Он знал, что в этих строчках нет ни единого слова, не позволявшего ему — омеге! — участвовать в состязании. Как знал и то, что противясь, писарь просто опасается за свою шкуру, не зная, что произойдёт, включи он омегу участником.

Бета продолжал скользить взглядом по строчкам, одновременно раздумывая над тем, как бы избавиться от омеги, а вокруг тем временем становилось всё тише. Кое-кто, кажется, разобрался в происходящем, и теперь весть о небывалом случае расползалась вдоль вереницы людей. Когда в комнате летучей мышью над потолком повисла шуршащая шёпотками тишина, писарь наконец понял, что промедлением только загнал себя в угол — замять дело, не привлекая внимания, не получится. Придётся либо гнать омегу, прямо нарушая положение о том, что биться может «любой желающий, достигший совершеннолетия», либо соврать, вписывая свои собственные слова на страницы Устава Касты. Ни того, ни другого писарь сделать не мог, выбрав из трёх зол наименьшее.

Захлопнув книгу и спрятав её в стол, он спросил:

— Как тебя зовут?

— Хюрем, — отозвался омега, понимая, что одну победу он только что одержал.

Долгожданный день Праздника Касты разгорался мягким солнцем, стремившимся к зениту, и состязаниями, за которыми наблюдали тысячи возбуждённых зрелищем глаз. В главном амфитеатре Барабата, поднимавшем высокие трибуны близ западной части городской стены, яблоку негде было упасть.

После того, как все дети были записаны и отданы поверенным Касты, в чьи обязанности вменялось следить, чтобы те смирно ожидали своей очереди и вовремя выходили на испытание, семьи отправлялись искать свободные места, откуда они смогли бы наблюдать за происходящим и, возможно, даже увидеть собственного отпрыска. Отыскать скамьи не выше пятого яруса считалось редкостным везением, и таковое, увы, почти никогда не случалось. К тому времени, когда огромная очередь начинала рассеиваться из оружейной, половина города уже азартно галдела, собранная вокруг поля для состязаний. Так было и на этот раз.

Как только первые лучи светила показались над восточным утёсом, тяжёлый удар гонга возвестил о начале. Толпа взревела, разом утопив любой отдельно взятый звук, но вот ровный жёлтый песок сбили голые пятки первых счастливцев, и зрители стали рассаживаться, с интересом всматриваясь в полные волнения детские лица.

Первыми боролись малыши. Разбитые на группы по восемнадцать человек, они разбредались в разные части поля под предводительством раджанов: писаря, двух рядовых воинов и старшего субедара. Мальчишкам давали команду и они начинали бороться. В ход шли кулаки, плечи, коленки, раздававшие пинки, тычки, удары, тумаки и подсечки. Дети дрались отчаянно, подстёгиваемые криком толпы. Отсеивая зёрна от плевел, субедар указывал караулившим воинам, кого следовало отправить с поля, а кого разнять. Писарь вёл учёт, вычёркивая негодных. Оставшиеся дети считались победителями, которых принимала под своё покровительство Каста.

В каждой группе, как правило, оставалось не более четырёх детей, хотя завсегдатаи праздника клялись, что видели на своём веку, как, отсеянные субедаром, вылетали все. Победивших детей показывали всем собравшимся. Под одобрительные крики, избранников подводили к ложе верховного жреца, носившего титул сильнейшего воина и отца всех раджанов Касты.

Облачённый в пурпурные и алые одежды, жрец поднимался с массивного золочёного кресла, простирая руки над новобранцами, и возносил молчаливые молитвы о том, чтобы в будущем те покрыли себя и Касту вечной славой.

Лето, находившийся в амфитеатре, едва отмечал ход событий. Он так отчаянно ждал праздника, но теперь едва ли бросал взгляд в сторону будущих собратьев. Вчера он повстречал своего омегу. И тут же умудрился его упустить.

Продолжив вечерний обход, Лето задержался у стражи внешних ворот и, так чтобы не слышал младший субедар Сувир, шепнул, чтобы те ни за что не выпускали омегу пахнущего шафраном, базиликом и корицей, если тот надумает покинуть город. Товарищи не задавали лишних вопросов — искать человека могли по разным причинам, и в этом раджаны полагались на собственный нюх. Воины прекрасно разбирались в запахах вплоть до едва уловимых оттенков. Слова Лето передадут по цепочке в час перемены караульных — омеге точно не уйти.

Но где он?

Лето терялся в догадках. После обхода он явился к старшему субедару, Карафе, и попросил отпустить его на всю ночь. Старику совершенно не понравилась просьба юноши, не говоря о том, что выглядел Лето нервным и взбудораженным. Карафа стал допытываться, но молодой альфа упрямился, держа рот на замке, и продолжая талдычить, что ему нужно в город, когда Карафа уже отказал. Видя, что парень не сдаётся и настроен решительно, наставник уступил, но сделал это только потому, что, зная Лето как облупленного, не сомневался: тот всё равно удерёт. Разрешение ему требовалось только для того, чтобы очистить совесть.

Гадкий мальчишка, подумал Карафа, как только Лето скрылся. Щёлкнул пальцами, и в комнате возник раджан. Ему и его напарнику старший субедар поручил приглядывать за Лето, чтобы тот ненароком не наломал дров.

Лето чувствовал неотступно следовавшие за ним тени, но не обращал на это внимания, собираясь сбросить хвост, как только запах омеги поплывёт в воздухе. Но прочесав весь город вдоль и поперёк, Лето пребывал в недоумении, не понимая, где мог скрыться омега, чтобы он, родившийся и выросший в Барабате, умевший отыскать любую иголку в этом известном ему до последней тростинки стогу, не сумел его отыскать.

Он ещё раз наведался к главным воротам, проверить, не пытался ли тот сбежать. Может, столкнувшись с Лето, омега решил ускользнуть не только у него из-под носа, но и из города? К караульным он приближался с замиранием сердца, но опасения его не оправдались — омега не появлялся. Лето рыскал по улицам до утра, но развернувшийся праздник прервал его поиски. Альфа решил исполнить долг, велевший присутствовать на важном для Касты событии всем раджанам, а заодно немного передохнуть, но думал Лето только о том, что именно станет делать после того, как закончатся состязания.

Малышей на поле уже сменили ребята постарше. Сражались они ожесточённее, зная, что в случае проигрыша многим из них придётся вернуться домой, а это, в свою очередь почти всегда означало возвращение в сырой и холодный угол, где еды на всех никогда не хватало. К десяти годам это было уже понятно всем. У раджанов же ломились амбары. О том же самом думали и те, кто вышел на поле следующими.

Пока мальчишки сражались за собственное будущее, Лето размышлял о том, что, возможно, его омега здесь — среди толпы, сидит зажатый с обеих сторон на одной из трибун и наблюдает за состязаниями. Раз они не встретились ранее, омега, должно быть, прибыл на праздник издалека, и как же пропустить главное событие?

Глаза Лето внимательно скользили вдоль заполненных рядов, хотя мыслимо ли было разглядеть в бурлившей массе одно-единственное лицо? Не смущало альфу и то, что он, по сути, совсем не рассмотрел омегу, скрытого глубоким капюшоном.

В голове Лето вдруг вспыхнула искрой мысль. Если встать у выходов из амфитеатра, то наверняка удастся почувствовать запах омеги, окажись он среди людей. Ворота на противоположных сторонах строения были достаточно узкими, требовались сосредоточенность и совсем немного удачи. У одних ворот займёт место он, а вот у других нужно было поставить надёжного человека. Друзей у Лето было много, и теперь он думал, кому следовало поручить такое важное дело — ошибка была недопустима. Лето уже сделал выбор и как можно скорее собирался отыскать верного товарища, чтобы всё тщательно объяснить и успеть занять нужную позицию до того, как толпа хлынет наружу.

Сосредоточившись на том, что творилось внизу, он увидел, как поле покидают последние новобранцы старшей группы. Пришло время Свободного боя, после которого народ устремится на улицы. Обычно Лето с нетерпением дожидался именно этого момента, но сейчас громкий голос, возвестивший, что жители Барабата рады приветствовать пятнадцать бесстрашных смельчаков, отважившихся попытать удачу, оставил его равнодушным.

Сегодня ничего не имело значения, несмотря на то, что слуха Лето то и дело достигали возгласы окружающих, дивившихся тому, с каким упорством соперничают младшие. И что средние в этом году заметно лучше подготовлены. Толки о том, что некоторые родители учат детей драться, часто получали подтверждение. Кому-то выбили глаз, другому сломали руку — юноши платили собственный взнос за участие, обладая уже достаточной силой, чтобы покалечить друг друга, пусть им и не разрешалось иметь при себе оружие. Даже обувь они оставляли у кромки поля.

Остался Лето глух и к другой новости. Поговаривали, будто в Свободном бою станет участвовать омега. Неслыханно! Но, кажется, это было правдой. Лето уже намеревался подняться, чтобы отправиться на поиски помощника в своей нелёгкой задаче — Свободный бой вот-вот должен был начаться, когда рядом возник старший субедар.

Только его ещё не хватало, беззвучно выругался Лето и замер, спешно раздумывая, как действовать дальше. Сомневаться в том, что Карафа заметит любое его движение и непременно осведомится, куда это собрался его подопечный, пропуская самую захватывающую часть, не приходилось. Вступать в препирательства со старшим, которые начинались всегда, когда ни один из них не желал уступать, Лето не мог себе позволить. Это бы только отняло драгоценное время. Лучше было выждать, а если всё же незаметно ускользнуть не получится, просто рвануть прочь, и уже позже нести любое наказание за собственную выходку. После того как он отыщет омегу.

А омеги в этот день, похоже, интересовали всех. Старший субедар, вставший слева от Лето, как раз подтверждал слухи о том, что среди участников Свободного боя действительно есть омега. Раджаны возмутились и зароптали, называя такой поступок вопиющим! Глупостью, каких свет не видывал. Неужели отыскался идиот, решивший, что он — омега — сумеет выжить в бою без правил? Или ему надоело жить и так он собирался распрощаться с опостылевшим существованием? Умел ли он держать в руках меч — вопрошали некоторые. В отличие от детей, оружие которым не полагалось, сражающиеся в бою должны были уметь владеть мечом.

Люди не могли угомониться, пока схватка наконец не началась. Разговоры смолкли, взгляды устремились к примерявшимся друг к другу соперникам. Чтобы лучше видеть, многие покинули свои места, приблизившись к бортику вплотную. Лето тут же понял, что это шанс. Оставаясь за чужими спинами, он сумеет уйти незамеченным. Хорошо бы ещё Карафа последовал примеру остальных.

И старший субедар, будто послушный воле своего подопечного, сделал несколько шагов вперёд, оставляя Лето позади, и подошёл туда, откуда бы лучше мог наблюдать последний этап состязаний.

Самому себе Карафа не мог не признаться, что и сам хочет увидеть, что станет с тем странным омегой, которого он пытался отговорить от безумия перед самым началом боя. Правилами это не запрещалось: насильно на поле никого не гнали. Но омега не согласился, несмотря на то, что старший субедар был настойчив, даже груб. Он попросту хотел отпугнуть парня, считая затею омеги верхом сумасшествия.

Теперь же, когда все ожидали кровавой расправы над строптивцем за небывалую дерзость, Карафа не спешил отдаваться общему настроению. Непростым показался старшему субедару тот омега, Хюрем. Если задуматься о его внешности и разговоре — не было ничего, чтобы серьёзно служило тому основанием, и всё же, что-то не давало покоя умудрённому опытом воину. Было в этом Хюреме нечто, чего Карафа так и не смог разобрать. Оттого смотрел он так пристально, когда его вдруг схватили за локоть и потянули назад.

В мгновенье готовый к тому, чтобы дать отпор, Карафа быстро понял, что это всего лишь Лето, и расслабился, позволяя приведённым в состояние боевой готовности мышцам медленно опасть. Перехватив взгляд своего подопечного — удивлённый и вопросительный, он, впрочем, удержал хотевшую было раствориться тревогу.

И позволил увлечь себя в сторону.

— Этот запах? — тихо и напряженно спросил Лето, пронзительно заглядывая в глаза старшего субедара, словно надеялся получить ответ раньше, чем тот откроет рот. — Запах на вас?

— Какой? — быстро спросил Карафа, сообразив, что Лето привлёк один из ароматов, по-видимому, зацепившийся за его одеяние.

Такое случалось нередко. В мире, где обоняние имело не меньший вес, чем зрение и слух, а иногда и больший, вопросы о запахе возникали повсеместно и могли касаться чего угодно.

— Шафран, базилик, корица, — нетерпеливо произнёс Лето и сократил расстояние между собой и наставником, потянув ноздрями едва уловимые ноты, которые он заметил, стоило Карафе скользнуть мимо него в тот момент, когда он уже был готов улизнуть.

Старший субедар легко предположил, о каком запахе, возможно, говорит его подопечный, но и сам Лето уже отыскал пахнувший рукав туники Карафы. Тем же пахла и сухая ладонь наставника.

— Где он? Этот омега? — требовательно спросил он, сотрясая руку Карафы, забыв о необходимом почтении, но альфа не стал заострять на этом внимание, понимая, что для поучений время было неподходящим. Он понял, чей запах имеет в виду Лето, но к чему столько волнений?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне нужно знать, — не повышая голос, но твёрдо и напористо ответил Лето, застыв в ожидании.

Карафа пристально смотрел в глаза юноши, стремясь проникнуть в его голову. В конце концов, он воспитывал его не меньше, чем родной отец. Он знал об этом мальчишке всё, как бы ни поднаторел тот в искусстве скрывать собственные мысли. В этот миг Лето был не собран и потому закрыться от Карафы не получилось. Старшего субедара вдруг озарила внезапная догадка. Шокировала.

— Пара? — едва слышно спросил он.

Лето не собирался выдавать свою тайну. Но Карафа был не просто его наставником, и спросил он так, словно понимал и разделял то, что было бы, окажись это правдой, наделив простое слово всем, что было так необходимо Лето в этот момент: удивлением, граничившим с потрясением, сочувствием и одновременно радостью. Похожие чувства испытывал и сам Лето. И он доверился, коротко кивнув.

Лицо воина потемнело. Лето напрягся сильнее, не понимая причины.

— Держи себя в руках, — неслышно произнёс Карафа, перехватил юношу за плечо и развернул лицом к полю, где кипел Свободный бой под крик обезумевшей от запаха крови толпы.

В этот непродолжительный миг, когда оба они устремляли взгляд на дерущихся, в голове Карафы пронеслось столько же мыслей, как и в те моменты, когда от смерти его отделял волосок.

Он успел помолиться, что не ошибся в этом омеге и тот ещё стоит на поле, а не лежит навзничь, захлебнувшись в алой крови. Если же омега был мёртв… Карафа и помыслить не мог, как смерть пары скажется на Лето. Мальчишка был крепким во всех отношениях — он сам его воспитывал и учил, но потерять пару… Возможно ли такое пережить без последствий, да ещё в таком зелёном возрасте?

Если же омега оказался крепким орешком — только на это и надеялся старший субедар, Карафе предстояло справиться с другой, грозившей несчастьем сложностью: он должен был не позволить Лето вмешаться в бой, иначе…

Когда оба они наконец обернулись, и Карафа, с некоторой долей облегчения, указал на парня, ловко скользившего по песку, Лето застыл. Старший субедар не обманывался происходившим, прекрасно понимая, каким станет следующий шаг молодого альфы: Лето сделает всё, чтобы остановить бой и спасти своего омегу, не успев подумать о последствиях. Горячий, храбрый, часто безрассудный, убеждённый в собственной правоте, он не остановится ни перед чем.

По всему выходило, что омега и был той причиной, по которой вчера малец попросил отвод и всю ночь метался по улицам Барабата. Значит, видел он омегу всего ничего, понял Карафа.

— Ни шагу, — подавляюще произнёс субедар тем голосом, которым говорил с мальчиком в минуты крайней важности, требовавшие исключительного внимания и беспрекословного повиновения, когда Лето уже собирался сорваться с места. Выучка взяла своё, тот не шелохнулся, закалённый, прошитый насквозь воинской дисциплиной.

Карафа прищёлкнул пальцами, рядом оказался один из стражников. Старший субедар отдал чёткий приказ — Лето слышал, какой, и воин умчался.

— Всё получится. Он силён, — уверенно произнёс субедар, кивнув в сторону продолжавшего бой омеги, словно готов был биться об заклад. — Ещё немного продержится. Но если ты сделаешь то, что собираешься, это конец.

Лето тут же понял о чём говорит Карафа, чувствуя, как желание безоглядно ринуться вниз, на поле, и привычка верить стоявшему рядом человеку, разрывали его на части. Карафа просил его не делать глупостей, не прерывать бой. Его омега был всё ещё жив, когда половина сражавшихся уже напоила кровью пески ристалища, и это давало надежду на то, что замысел старшего субедара сработает.

Он убеждал Лето, что воину, летевшему на самый верх галерей, хватит времени доставить поручение Романо, лучшему лучнику в их рядах. Романо никогда не промахивался, если видел цель, как бы далеко она ни находилась.

Карафа отдал приказ стрелять, если омега будет в серьёзной опасности. Лучник послушается, прервёт Свободный бой, чем бы это не обернулось. Не было воина в стенах Барабата, который не подчинился бы воле старшего субедара Карафы.

— Последствия я возьму на себя, — продолжал давить словом Карафа, всё ещё оставляя руку на плече Лето, готовый скрутить того, если только дернется; нельзя было мальчишке совершить глупость, нельзя. — Если ты вмешаешься, сам знаешь, что будет.

Сердце Лето бешено колотилось при взгляде на омегу, рисковавшего собой, когда он — его альфа — находится вне опасности. Но Карафа был прав, как бы ни противилось правде всё существо Лето. Карафа понимал, о чём говорил. С горькой досадой Лето признал, что парень, кружившийся волчком вдалеке, уворачиваясь от очередного удара соперника, скорее переживёт бой, чем последствия вмешательства Лето. На лбу альфы выступил холодный пот, он боялся моргнуть, словно этим мог допустить непоправимое.

Воин, которого отправил Карафа, вернулся, сдерживая дыхание. Приказ передан, и Романо готов.

Теперь оставалось положиться на умения лучника, доверив почти постороннему, пусть и названому брату, жизнь своего омеги. Ломая себя, Лето понимал, что Карафа дал омеге лучший шанс на спасение, чем мог бы предложить он. Но чего же стоило просто стоять в стороне! Стоять и смотреть, как отребье пытается лишить жизни его пару, а он даже не может вытащить из ножен меч! Он — воин-раджан!

Карафа, верный слову, возьмёт удар на себя, когда метко пущенная стрела остановит бой. И Лето станет жить в неоплатном долгу перед наставником. Или… или омега выживет… сам?

Лето физически ощущал, как натужно меняется русло тёкших в безысходности мыслей, по мере того, как он, не отрываясь, наблюдал за разворачивавшимся боем, и понимал, что пока сомнения рвут его в клочья, омега продолжает стоять, не прекращая свой воинственный танец!

Омега умел драться. Он не был достаточно быстрым — движения запаздывали, заставляя сердце Лето пропускать удары; выбирал не самые удачные манёвры, спасавшие чудом, только потому, что соперники его, подготовленные ещё хуже, допускали небрежность за небрежностью; замечал опасность в последний момент, иногда случайно — и всё же продолжал сражаться, пока напротив не встал последний противник. Альфа по размерам. Крепкий. Он был распалён запахом кровавой схватки и плавно перемещал вес с ноги на ногу, обходя омегу стороной. Глядел исподлобья, и Лето, находясь слишком далеко, никак не мог прочесть, рад ли тот, предвкушая лёгкую добычу и уже празднуя победу, брезжившую на горизонте, или зол тому, что вырвет её у омеги!

Над амфитеатром повисло напряжённое жужжание сдерживаемых голосов. Всё внимание собралось в промежутке, отделявшем соперников друг от друга. Лето казалось, что он позабыл, как дышать.

— Он справится, — произнёс Карафа.

Лето хотелось верить. Отчаянно. Но разве такое возможно?

Тем временем, соперник омеги устал ждать, делая выпад вперёд. Кончик меча пролетел по касательной. Омега увернулся в последний миг, подсекая отставленную противником ногу. Тот упал, но быстро перекатившись, оказался в боевой стойке. Захрипел, выругался, и снова атаковал, высоко занося над головой меч. Омега бросился в одну сторону, потом изменил решение и кинулся в другую, меч почти рубанул тому по плечу, опускаясь вдоль руки. Лето был готов проклясть медлившего лучника, как тут же заметил, что омега, в результате беспорядочных метаний, оказался в шаге от раскрывшегося противника.

Это была возможность! И омега, кажется, это понимал. Он хотел занести слишком тяжёлый меч повыше, но размахнулся так криво и неряшливо, что по неосторожности умудрился полоснуть альфу вдоль шеи снизу вверх! Брызнула кровь — омега рассек противнику подбородок. Острие лезвия застряло, будто в крутом каменном выступе, и остановилось.

Альфа замер, ещё не понимая, что уже мёртв. Тело накренилось и упало на песок.

На миг повисшая, тишина разом сорвалась водопадом ликующих криков. Первый омега-победитель в Свободном бою! Небывалое зрелище, которое ещё долго станут обсуждать старожилы! Такая новость облетит города!

Лето всё ещё не верил. Пусть не умеючи, но всё же омега выстоял! Его омега стал настоящим героем! Смельчаком! Не побоялся выйти против альф и попал в Касту! Сам!

Народ всё ещё продолжал шуметь, когда омега в сопровождении двух разодетых по случаю раджанов, приблизился к ложе жреца и тот воздел над победителем руки.

— Его зовут Хюрем, — неслышно произнёс Карафа, всё ещё стоявший у плеча Лето.

«Хюрем», — повторённое внутренним голосом имя затрепетало в груди Лето. Возможно, всему виной была природа или, может быть, то неизгладимое впечатление, которое произвёл омега, сумев одержать победу в Свободном бою, но Лето чувствовал, что сердцу своему он больше не хозяин. Оно билось для этого высокого сухощавого парня, облачённого в простую коричневую тунику и штаны. Темные, закрывавшие уши волосы, узкое лицо, обыкновенные, насколько удавалось разглядеть, черты, и, кажется, тёмные глаза. Ничего примечательного — и всё же Лето чувствовал, что покорён. Повержен.

Теперь он хотел только одного: быстрее узнать этого невероятного омегу ближе.

Хюрем дожидался начала Свободного боя в одной из полуподземных комнат амфитеатра. Едкий запах пота, пропитавший всё вокруг, выделялся испариной по мере того, как нагревалось массивное сооружение, согреваемое теплом тянувшегося к наивысшей точке дня. Прорези узких, вытянутых под самым потолком окон резали сумрак светом.

Омега наблюдал за тем, как свет и тьма столкнулись в извечном противостоянии, закручивая столпы пыли в попытке решить, кому принадлежит жалкий клочок пространства, собравший внутри себя пятнадцать выкидышей самого дна жизни.

— Слушай, ты серьёзно больной или смерти ищешь? — задиристо гаркнул один из тех, с кем предстояло столкнуться Хюрему.

Последние полчаса этот ком грязи обсуждал омегу вслух, стараясь зацепить, но Хюрем продолжал спокойно сидеть на лавке в стороне, сосредоточенно глядя перед собой, словно пребывал в глубокой задумчивости. Настолько глубокой, что слова извне попросту не достигали его слуха.

— Эй, ты! Оглох что ли?

Остальные, глазея на омегу с не меньшим любопытством, принялись вторить альфе, подбрасывая в костёр сдавленные смешки и издёвки. Они вряд ли понимали, что своим простым поступком сами выбрали сильнейшего в стае, и теперь непременно отдадут ему не только власть, но и жизнь, как только встанут напротив него с мечом в руке. Альфа определил жертву сознательно, выбрав того, кто, по его мнению, был наиболее уязвим, разжигая разговор среди чужаков, стоило ему переступить порог. Простая, но действенная тактика не впечатлила Хюрема, продолжавшего сохранять отрешённость.

Его задирали вплоть до того момента, когда один из раджанов возвестил, что настала пора Свободного боя. До того, как воины удачи вышли на поле, им предложили выбрать мечи, если таковых не имелось, хотя большинство заблаговременно вооружилось. Выглядя, как заправские головорезы, ищущие лёгкой жизни под крышей Касты, они приволокли с собой свои калёные дубины. Всего трое, включая Хюрема, были без оружия.

Хюрем оглядел предложенный арсенал. Лучше всего ему бы подошёл второй меч справа. Средней длины, самый лёгкий, конечно, плохо сбалансированный, но хотя бы на совесть наточенный.

— Эй, парень, — окликнул кто-то за спиной, но Хюрем хоть и понял, что обращаются к нему, не обернулся.

К нему тут же приблизился альфа; выше на целую голову, бесцветные волосы, широкий в плечах, с потрескавшимся от ветров и смерти, виденной несчётное множество раз, лицом. Яркие голубые глаза, смотревшие с легко читаемым пренебрежением, уставились на Хюрема.

— На выход! — рявкнул он, не глядя, и раджан, указывавший путь, приказал поторапливаться. Пара всё ещё не определившихся соперников схватили по мечу и поспешили следом за остальными, оставляя омегу и альфу наедине.

— Как тебя зовут, парень?

— Хюрем.

— Так вот, Хюрем, посмеялись и хватит, — с напором нажал старший субедар раджанов, — Хюрем знал, что означают вышитые золочёной канителью кольца вокруг горловины. — На поле тебе делать нечего, — отрезал он и вытаращился, словно ожидал, что омега, поджав хвост, ринется в дверной проём, противоположный тому, что вёл на поле сражения.

Но Хюрем не растерял собранности, выдержав тяжёлый пронзительный взгляд. Наконец он потупился, краем глаза отмечая неуловимо всколыхнувшееся тело — альфа инстинктивно позволил себе расслабиться, видя, что омега уступил.

Хюрем отмер, потянулся к мечу, кладя ладонь на рукоять.

— Сдурел! — старший субедар сгрёб его за грудки, подтягивая выше и почти отрывая от пола. — Лучше мужа найди на празднике. Хочешь, чтоб как свинью прирезали?

Отвечать Хюрем не стал, зная заранее, что вступать в разговор бессмысленно. Что думал омега, можно было прочесть по его лицу — Хюрем не скрывал своих однозначных намерений, ожидая, когда альфа поймёт тщетность усилий и оставит ненужные попытки.

Тот уставился на парня исподлобья, смачно выругался, проскрежетал зубами, и резко разжал кулак, комкавший одежду Хюрема. Редко приходилось Карафе видеть такое невозмутимое упрямство. Но удивило его даже не это. Чутьё подсказывало старшему субедару, что омега не боялся. Не трясся перед ним, а ведь выглядел Карафа достаточно грозно, чтобы вселить трепет в сердца многих раджанов — и, кажется, омега не боялся того, что ждало его впереди. Уже очень скоро. А ведь была это верная смерть.

Карафа часто видел отчаяние, но не узнавал его на лице Хюрема. Скорее он наблюдал смирение. Было ли это смирение собственной судьбе, загнавшей омегу в такой глухой угол, что тому пришлось согласиться на Свободный бой. Или смирение это было перед лицом скорой смерти?

— Вон, — кивнул он на тот самый второй меч справа, заставив омегу повести взгляд в сторону. — Этот возьми.

Омега посмотрел на указанный старшим субедаром меч тем же нечитаемым взглядом, что и на самого Карафу мгновение назад. Затем плотнее сжал руку, всё ещё покоившуюся на другой рукояти, и потянул к себе длинный тяжёлый клинок.

— Ну дурак, — с досадой на чужую глупость пробормотал альфа вслед удалявшемуся омеге, покачал головой и поспешил на трибуны, откуда собирался наблюдать бессмысленный конец четырнадцати воинов удачи, включая этого Хюрема.

Неподъёмный меч мешал двигаться. Ему приходилось изрядно напрягать мышцы руки, поднимая оружие, которое в противном случае непременно бы волочилось по земле. Недолго думая, омега закинул меч на плечо и, придерживая рукоять, последним вышел на поле.

Вокруг простиралась внушительных размеров арена. По окружности её замыкали ступенчатые ряды, ширившиеся по мере того, как сооружение набирало высоту. Несчётные тела, заполнявшие каждый пятачок свободного пространства, не замирали ни на мгновенье, напоминая причудливую растительность — то ли кустарник, то ли дерево, густая листва которого беспокоилась буйным ветром.

Те, кто находились в комнате с Хюремом, уже разошлись на безопасное друг от друга расстояние, и теперь, примеряясь, бросали настороженные взгляды, выбирая соперника.

В Свободном бою бились как умели и как хотели. Было гораздо проще, если количество сражавшихся оказывалось равным, тогда у каждого отыскивался только один партнёр и борьба шла более или менее справедливо. В случае пятнадцати участников рассчитывать на это не приходилось.

Прикинув, что ближе подходить не стоит, Хюрем остановился на внушительном расстоянии от остальных и стал выжидать. Его, конечно же, заметили, прятаться он и не пытался — укрыться было негде, но рассчитывал омега на другое.

Долго же собираются с духом эти герои, подумал он, когда первый вдруг ринулся на ближайшего к себе противника. Как по команде, отмерли и остальные, быстро разбиваясь на пары с одной только целью — убить друг друга.

Правил в отношении того, следовало ли оставлять побеждённого в живых или убивать, не существовало. Дозволялось рубить насмерть, как и ранить, но последнее практиковалось редко. Кто поручится, что недобитый враг не нападёт сзади, когда ты будешь в шаге от победы?

Одному из бет, тому, что стоял на краю противоположной Хюрему стороне, не повезло. К нему двинулись сразу двое. Счёт был неравен, и это должно было случиться, если, конечно, оставшийся нечётным не решил бы повести себя благородно, дожидаясь, когда число выровняется. Великодушию, однако, не нашлось места, и вот, сломив отчаянную защиту беты, один из альф достал его мечом. После, действовавшие заодно, ожесточённо схлестнулись друг с другом над ещё не испустившей дух жертвой.

На это и рассчитывал Хюрем, не став приближаться на опасное расстояние. Двое противников одновременно были ему не нужны.

Перед ним, между тем, возник альфа и, не став откладывать дело в долгий ящик, попытался полоснуть омегу по груди. Хюрем успел отклониться, когда, казалось, ничто не могло его спасти. К счастью, стоило ему начать движение, как тяжёлый меч сослужил службу, утянув лёгкое тело за собой прямо из-под удара.

Довольно быстро, один за одним, поверженные бойцы падали на песок, чтобы больше уже не подняться, пока по экстатическому гвалту тысяч голосов не стало ясно, что Свободный бой приблизился к своей кульминации. На поле осталось двое, и один из них был тот самый омега, о котором хорошенько успели погудеть ещё до начала состязаний; но мог ли тогда кто-нибудь вообразить, что этот самый омега, неуклюже размахивая мечом, сумеет дожить почти до самого конца!

В тот момент, когда смельчак встал перед альфой, мимолётная печаль задела сердца многих зрителей. Здорово бы было, одержи верх омега. Но при одном взгляде на его соперника становилось очевидным, что как бы лихо тот ни оседлал колесо фортуны, ему не пережить схватку. Напряжение повисло в воздухе, когда альфа напал. Трибуны затаили дыхание, готовые увидеть, как упадёт с плеч бедовая голова.

Сталь рассекала воздух, двое кружили на песке, поджидая момент, который должен был всё решить; и вот он наконец настал, но омега — омега снова уклонился невероятным чудом! И этот нелепый меч в его неумелых руках беспорядочно мельтешил где-то пониже пояса, как вдруг один неожиданный взмах — и наконечник лезвия потянул тонкий брызг алых капель, выстреливших в воздух и так же внезапно опавших. И альфа замер. Замер ненадолго. Тело качнулось и осело на песок среди повисшего безмолвия.

В небо взвилось оглушительное ликование, заставляя несущих в городе службу раджанов с любопытством устремить взор туда, где, похоже, случилось небывалое. Они не сразу поверят собственным ушам, когда услышат невероятную новость, даже те, кто будет внимать почётному караулу, пребывавшему в этот момент на испытании.

Спустя несколько минут, понадобившихся на то, чтобы публика перестала исступлённо голосить, прямо над головой Хюрема возникла богато украшенная ложа. В окружении трёх десятков раджанов восседал жрец. Он поднялся только тогда, когда Хюрем замер между караульными, устремив взор наверх. Пока возносилась традиционная молитва, Хюрем смотрел на избранных, занимавших просторную ложу жреца — сплошь сереброволосые, сияющие голубизной глаз, будто аквамаринами.

Среди них Хюрем разглядел того самого молодого воина, которого встретил вчера на улицах Барабата. Уже тогда омега понял, что тот принадлежит к узкому кругу чистокровных раджанов, и потому новое столкновение представлялось весьма вероятным, коль скоро он собирался вступить в Касту. Вот только Хюрем не рассчитывал увидеть его так скоро. Хюрем и порадовался бы, что тогда на нём был капюшон и разглядеть его было невозможно, но что-то в позе мальчишки, в том, как пристально он смотрел в его сторону, наводило на мысль, что тот знает, что вчера повстречался именно с ним.

Рядом с мальчишкой стоял тот самый старший субедар. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собрать картину воедино. Мальчишка точно знал, кем является Хюрем.

Лето едва удерживал себя в руках, выслушивая наставления Карафы, твердившего об осмотрительности. Он и так всё прекрасно понимал, но старый бес не унимался, и Лето продолжал смирно стоять, благодарный за то, что наставник протянул неоценимую руку помощи в час нужды.

Пришлось дожидаться удобного момента, тоже устроенного не без участия старшего субедара, когда Лето наконец смог увидеться с омегой наедине.

Народ давно покинул деревянные помосты, оставляя в стенах амфитеатра небольшую группу раджанов, возившихся с детьми, да тех, кому надлежало убрать беспорядок. Мёртвые тела будут вывезены на погост и преданы огню, мусор убран, песок переменён, чтобы уже на следующий день воины могли использовать поле для привычных занятий.

Повсюду кипела мелкая суета, пока Хюрем, дожидаясь грядущей участи, сидел всё в той же полутёмной комнатке, но уже в одиночестве. Позади раздались шаги — похоже, за ним наконец-то пришли. Обернувшись, Хюрем увидел того самого юношу.

Альфа замешкался в проходе, когда их взгляды встретились, вошёл и неспешно приблизился. Ступал осторожно, словно под ногами у него пылали раскалённые угли, но даже это ни за что бы его не остановило, ведь он наконец мог рассмотреть свою пару.

Лицо омеги было чуть продолговатым, впалые щёки с резко очерченными косточками скул и челюсти, треугольный подбородок, прямой фигурный нос, под которым вытянулась длинная полоска рта с почти отсутствовавшими губами, до того искусанными казались те, словно с малых лет парень втягивал их внутрь. Цвет был едва уловим, в отличие от черноты, ярко выделявшей глаза на бледном лице. Они были тёмно-карими, но до того густо замешали эти чернила, что омега, встав спиной к скудному свету, напоминал бесплотного духа, о природе которого говорили два чёрных провала пониже бровей.

Окутанный ароматом шафрана, базилика и корицы, Лето всё не мог заговорить, глядя на омегу как на чудо. Хюрем тоже не спешил прерывать тишину, должно быть, ошарашенный внезапным появлением собственной пары.

— Ну здравствуй, — произнёс наконец Лето, позволяя мягкой улыбке счастья расцвести на лице.

— Здравствуй, — сдержанно откликнулся Хюрем, и Лето попытался тут же запомнить этот голос, прозвучавший для него переливом небесных арф.

Он сделал ещё один шаг, стремясь оказаться как можно ближе к омеге, замер напротив, понимая, что, будучи одного роста, они могут прямо смотреть друг другу в глаза.

— Я… я так рад с тобой встретиться, — проникновенно прозвучал голос Лето. — Не думал, что отыщу тебя вот так. То есть, я хотел сказать, что мы столкнёмся так внезапно, — Лето ощущал, как сложно подбирать слова, как заходится в груди сердце; Лето едва ли мог сдержать обуревавший его водоворот чувств. — Куда же ты вчера исчез? Я искал тебя. Всю ночь. А ты словно в воду канул. Я даже немного… — Лето хотел сказать «испугался», но такие слова неведомы раджану. — Мне показалось, всего на миг, что я тебя не найду, — тише, доверительно, как лучшему другу, которому можно поведать о самом сокровенном, поделился он.

Омега продолжал слушать Лето, не пытаясь прервать.

— Ну что же ты молчишь? — спросил Лето, думая, что парень смущается или поражён настолько сильно, видя перед собой своего истинного альфу, оказавшегося к тому же чистокровным раджаном, что не может вымолвить ни слова. — Не бойся. Всё хорошо. Здесь никого нет и нас никто не услышит.

— Я не боюсь.

Парень, должно быть, сдерживался, не зная, как разговаривать с Лето. Сам он, судя по скромному одеянию, был из простых. Столько волнений разом для омеги. Незнакомый город, истинный из родовитых, может быть, поэтому он так внезапно исчез вечером? А потом его чуть не убили на глазах у тысяч людей. Лето решил, что нужно поддержать омегу, показать, как и сам он счастлив встретить такого славного парня.

— Знаю, что не боишься. Ты же вышел на арену. Первый омега, отважившийся на Свободный бой, и выигравший его, — с воодушевлением произнёс он, сверкая глазами. — Ты молодец, отлично держался, — в целом, Лето говорил правду, ведь парень наверняка никогда не учился искусству боя. — Я так гордился, глядя на тебя, — заискивающие ноты прозвучали в голосе, чего Лето никогда бы не позволил в других обстоятельствах, но сейчас… сейчас он был готов сказать и сделать что угодно, лишь бы Хюрем ему немного открылся, признавая что и он на седьмом небе от счастья.

— Ты странно говоришь. Должно быть, обознался, — вымолвил наконец Хюрем, заставив Лето озадаченно посмотреть в ответ.

Альфа раскрыл рот, но слова омеги показались до того неожиданными, что ему понадобилось некоторое время, прежде чем он сумел выдавить:

— Уверен, что нет. Это тебя я встретил вчера на улице.

Омега пожал плечами, будто не припоминал подобного.

— Ты смотрел на меня. Ошибки быть не может, — волнение всколыхнулось в груди Лето.

— Не помню, — Хюрем чуть нахмурился, будто старался припомнить. — Может и видел… Да, я видел пару стражников-раджанов. Таких же светловолосых, как и ты, но лиц не запомнил.

Сбитый с толку, Лето вспыхнул искрой, ощущая негодование.

— Стой. Лиц ты не помнишь, — сдержался он, — но ведь запах ты не забыл? — многозначительно закончил Лето, чуть наклонив вперёд голову.

— С чего бы?

Лето пристально уставился в бесстрастное лицо, на котором за всё время разговора не дрогнул ни единый мускул.

— Что за странная игра? — напряжённо потребовал он ответа, ощущая, как схлынула радость и на её месте заворочалось возмущение.

Разве можно было шутить такими вещами?

— О чём ты?

— О том, — вытачивал будто из камня каждое слово Лето. — Что твой запах для меня особенный. И я не понимаю, почему ты так… — оборвал он, уставившись на Хюрема с обидой.

— Не намекаешь ли ты… — Хюрем сделал паузу, — что мы пара?

Лето отрывисто кивнул.

Омега фыркнул, медленно растянув снисходительную улыбку, от чего его строгое лицо стало почти шутовским. Губы, казалось, могли достать от одного до другого уха.

— Вот это ты придумал, — покачал он головой, будто разочарованный плохой шуткой. — Как же мы с тобой можем быть парой? — Хюрем уставился на альфу так, словно ответ должен быть очевиден, но Лето, пребывая в искреннем замешательстве, не понимал, что так насмешило омегу.

Видя, что Лето не отвечает, Хюрем продолжил менторским тоном, будто учитель, объяснявший нерадивому ученику простые истины:

— Если бы мы были парой, я бы почувствовал. Не знаю, что там у тебя вчера случилось, но ты, должно быть, принял меня за кого-то другого…

— Это был ты, — перебив, упрямо произнёс Лето.

— Хорошо, — быстро согласился Хюрем. — Почему ты тогда не подошёл сразу?

— Я пытался, но ты сбежал!

— Сбежал от пары, которую никогда не встречал прежде? Зачем мне это? — Вопросы Хюрема выглядели понятными, да только Лето и сам не знал на них ответа. — Разве не должен был я прыгнуть в твои объятья? Да и сейчас? Разве не понял бы тебя с полуслова, будь я действительно твоим истинным?

Лето не мог пошевелиться. Будучи отличным воином, он всегда считал, что готов ко всему и ничто на свете не может заставить его стоять истуканом в нерешительности, но именно это и происходило. Он был человеком действия, способным трезво мыслить, принимать решения, думать, когда случалось непредвиденное. Его этому учили, он тренировался, но сейчас… сейчас он просто стоял, не зная, что сказать.

Неужели он мог так серьёзно ошибиться, признав пару в обычном омеге, чей запах показался ему привлекательным? Не успел как следует разобраться, зато поторопился вообразить себе невесть что и поверить в это безоглядно.

Узнаваемые ноты специй наполняли Лето изнутри, окутывали снаружи, и у него никак не получалось поверить в то, что он обманулся. В то, что этот Хюрем совсем не его, а чей-то чужой. Стоило подобной мысли оформиться в сознании, как все его мышцы пришли в движение, будто готовясь к бою. Внутренний голос твердил, что этот омега Его. И ничей больше!

Пусть сравнить запах пары Лето было не с чем. Всё, на что он мог полагаться, это бесчисленные описания поэтов и знакомых ему людей, но его естество буквально вопило, что Хюрем и был той идеальной половиной, обрести которую стремился каждый.

Но если Лето не ошибся, тогда почему Хюрем это отрицает? Причин вести себя так подло Лето не давал. Они были незнакомы и не успели обидеть друг друга, они до сих пор не познакомились толком! Омега ещё даже не знал его имени…

Как же бесстрастно смотрел этот Хюрем, когда Лето едва удерживал себя в узде.

Омега вдруг наклонился к Лето и потянул его запах.

— Ты вполне сносно пахнешь, — снисходительно произнёс он, будто пытаясь утешить Лето, но делал это так скверно — почти оскорбительно, что лучше бы прикусил язык. — Но ты не моя пара. Я уверен, — неумолимо произнёс Хюрем, — я тебя даже не хочу. Прости, я бы может попытался, — глаза омеги оценивающе скользнули вдоль сильного тела, которым Лето мог по праву гордиться. — Но неоперившиеся юнцы не в моём вкусе.

Удостоив альфу презрения, Хюрем снова поднял взгляд.

— Думаю, мы обо всём поговорили, если не ты, конечно, должен отвести меня в гарнизон. Тогда я готов, — деловито дал знать Хюрем, собираясь отправиться куда скажут, совершенно позабыв о том, что случилось.

Лето отвернулся, не говоря ни слова, и на непослушных ногах двинулся к выходу. На пороге он застыл, его спина высоко поднималась и Хюрему оставалось надеяться, что альфа не заплачет. Это было бы слишком, пусть Лето и был всего лишь мальчишкой.

Лето обернулся. Мрачный, словно перед смертельным боем, взгляд, в котором не было ни намёка на влагу, предназначался Хюрему. Омега прочёл в нём опасную угрозу за миг до того, как Лето открыл рот.

— Ты, — промолвил Лето негромко, но с чёткостью, от которой по спине Хюрема скользнули мурашки. — Мой.

Хюрем почувствовал, как от рокового обещания внутри у него всё содрогнулось, и не поверил себе, уверенный, что только он является хозяином своего тела, разума и судьбы. Почему же сердце пропустило удар?

Продлив взгляд, будто оставляя выбоину в памяти Хюрема, Лето наконец отвернулся и вышел. Хюрем же ещё долго стоял не двигаясь, размышляя, была ли это пылкая мальчишеская бравада, подстёгнутая моментом, от которой назавтра не останется и следа, или этот парень пойдёт до конца, что бы это ни означало.

С самого утра в воздухе стояла липкая духота. Серые ватные облака загораживали солнце, изредка пробивавшееся в трубчатые дыры и скользившее по плацу жёлтыми кляксами, будто обещаниями скорых луж.

Зариф Карафа прохаживался вдоль одной из малых тренировочных площадок гарнизона, наблюдая за тем, как несколько десятков чистокровных раджанов в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти вёсен сражаются друг с другом, разбившись на пары.

Облачённые в особые туники и короткие штаны, закрывавшие колено, воины исполняли замысловатые связки движений. Ноги чуть согнуты, спина колесом, втянута шея; руки, ни на мгновение не останавливавшие монотонное перемещение по ассиметричным окружностям, завораживали неподготовленного противника, приводя в лёгкий транс. Эти руки вдруг совершали молниеносный бросок, стремясь нанести удар или зацепить захватом, пара таких же опасных змей отбивала атаку и выстреливала в ответ. Пока наверху, выше пояса, разворачивалась схватка, ноги не переставали скользить голыми пятками по утрамбованной земле. Стоило замереть, и коварная подсечка могла привести к непоправимому: сбитый с ног противник — лёгкая добыча. И об этом среди тридцати одной пары отборных воинов, похоже, знал каждый.

Карафа был уверен только в тридцати из них. Последняя же, тридцать первая, образовалась совсем недавно, сразу после праздника, и теперь притягивала львиную долю внимания не только старшего субедара, но и остальных воинов. Вернее, интерес вызывал только один новичок, тот самый омега, сумевший всполошить Барабат своей невероятной победой.

Субедар Карафа решил взять омегу под покровительство, о чём объявил в разгар пира, состоявшегося по случаю отгремевших состязаний, вызвав немалое удивление среди братии; всем было хорошо известно, как не любил субедар тратить понапрасну время. Но, поскольку никто больше не интересовался судьбой омеги, Карафа был волен поступать по собственному усмотрению.

Само собой, субедар включил в свой отряд омегу по вполне очевидной причине: парень оказался истинным Лето, и не посчитаться с этим было невозможно. Однако, чем больше он наблюдал за омегой, тем сильнее сомневался в том, что судьба не видела в тот день, кому протянула лавровый венок.

Зариф Карафа только что отдал команду сменить упражнение. Теперь отряд отрабатывал технику защиты, необходимую, как воздух, если надёжный щит был потерян в бою или рана не давала возможности задействовать обе конечности.

Облачённый в лёгкие белые одежды, как и остальные, Хюрем стоял напротив соперника, молодого альфы младшего отряда, Герлеса. Парень пятнадцати лет давно вытянулся в рост, был силён не по годам и полон желания оправдать досрочный перевод в старший отряд, пусть случилось это по необходимости.

Молодой раджан должен был попасть под начало старшего субедара только в следующем году, когда один из воинов, достигнув порога двадцати пяти вёсен, получил бы повышение до младшего и отправился нести службу в соседний город. И Герлес с нетерпением ожидал срока, чтобы присоединиться к отряду Карафы, несмотря на то, что в анаке существовало ещё два подобных объединения. В этот самый момент второй старший отряд тренировался на противоположной стороне гарнизонного предела, третий же поднимал пыль амфитеатра, согласно принятой очерёдности.

Услышав новость о переводе, Герлес светился от радости. С одной стороны, попадание в лучший, пусть и негласно, отряд стало признанием его успехов, с другой — он стал тем редким исключением, кому ссудили лишний год форы для занятий. О чём ещё мог мечтать молодой раджан? Впрочем, после того как альфа попривык к новому напарнику, счастья у него поубавилось.

Поскольку Хюрем никогда не обучался искусству боя и не нюхал гарнизонной жизни, Герлесу было поручено растолковать, как обстоят дела в анаке, а заодно и обучить омегу азам. Сам же Герлес, чтобы не терять навыков и формы, должен был становиться в пары к старшим собратьям, пока омега будет восстанавливать силы или отрабатывать приёмы самостоятельно, в стороне от остальной группы, ведь не мог же тот, в самом деле, поддерживать общий темп?

Однако, с самого начала ожидания, связанные со слабостью омеги не оправдались, и сейчас, прохаживаясь вдоль нестройных рядов, Карафа наблюдал то же, что видел, когда Хюрем впервые встал против Герлеса.

Сегодняшнее задание предполагало две роли. Сначала нападал один, другой оборонялся, затем напарники менялись местами. Герлес приказал Хюрему нападать и глядеть в оба, заодно запоминая, как тот отбивается. Хюрем, по обыкновению, не ответил, впрочем начав неуклюже наскакивать на альфу, не выказывая ни тени вовлеченности или пыла, словно делал Герлесу огромное одолжение. Альфа смутно чувствовал неуловимое настроение омеги, но не понимал, что именно происходит и как себя следует вести, никогда ему ещё не попадался такой противник. Герлес раздражался, начинал суетиться, злился — и допускал досадные промахи.

И, словно бы случайно, в эти самые моменты омеге удавалось дотянуться до тех участков тела, которые нужно было держать закрытыми. Омега, впрочем, никак не подмечал свои «успехи», будто и не понимал, что происходит. Зато замечал Герлес, скрипел зубами, понимая, что каким-то необъяснимым образом омега умудряется пробивать, и даже не пробивать — ударов-то по сути не было, но проходить его защиту (!), проникать под неё, просачиваясь, будто воздух. Герлес пыхтел громче и портачил сильнее. Жаль, что альфе не хватало опыта раскусить хитреца, мысленно сетовал Карафа, заранее прощая неопытного в некоторых отношениях парня.

То, что этот Хюрем был тем ещё прохвостом, стало ясно с самого первого дня. На утренней пробежке вокруг анаки омега держался в хвосте растянувшейся цепочки, а достигнув площади, сделал вид, что запыхался — дышал глубже, утирал лоб, как и другие, пытаясь отдышаться после сурового забега на подъём. Вот только кожа его не лоснилась потом, зрачки не ширились, как у остальных, и ни разу Хюрем не упёр в бока руки и не согнулся, чего, конечно же, не мог не заметить наблюдательный взгляд старшего субедара.

Распалённый долетавшими толчками, Герлес не выдержал — опустил руки и встал в стойку, показывая, что теперь нападает он. Его колени подогнулись, голова ушла немногим ниже. В это время Хюрем продолжал неподвижно стоять и смотреть на альфу, как на жужжащего перед лицом надоедливого жука, игнорируя призывы защищаться. Наконец, доведённый чудаковатой малохольностью, Герлес сорвался и попытался достать омегу. Несмотря на то, что силу он сдерживал, посланного удара хватило бы на то, чтобы сбить противника с ног, угоди он в цель. Но, как и ожидал Карафа, Хюрем погасил атаку. Уклонился, неумело отбив рукой летящий кулак, в самый последний момент, как делал в Свободном бою, и сил приложил ровно столько, чтобы рука пролетела на расстоянии волоска от мишени, не дальше.

И сколько бы ни повторял свои попытки Герлес, всё оканчивалось одинаково.

Шло время, а альфе так и не удалось дотянуться до Хюрема, ни разу. Ни одного! Раскрасневшись от гнева, Герлес перестал сдерживать силу, совершая наскок за наскоком. Но и тогда он не смог пробиться через смехотворную с виду оборону Хюрема. Омега же продолжал дочерпывать силы из неизвестного источника, ровно столько, сколько требовалось, чтобы противостоять нападавшему.

Вот Герлес сделал ещё один поспешный выпад — Карафа такого бы не одобрил, и Хюрем, ловко увернувшись, вдруг ударил! Ударил так, как показывал сам Герлес, всего-то. Провёл самую простую и очевидную атаку, которую можно было ожидать от любого раджана младшей группы, но неправильно оценивший противника Герлес не сумел вовремя отреагировать. Кулак впечатался в челюсть, заставив альфу потерять сосредоточенность на несколько мгновений. Когда же он снова повернулся к Хюрему, оба они знали: будь омега врагом, Герлес бы уже отдал жизнь.

Они столкнулись взглядами, как раз тогда, когда Карафа, отведя глаза, отдал приказ упасть-отжаться. Герлес, не сумевший быстро подавить захватившую его растерянность, выполнил приказ последним.

За все эти недели вера альфы в собственные силы серьёзно поколебалась. Урон самолюбию был нанесён значительный, но не критичный — Карафа внимательно следил за происходящим, поджидая момента, и вот он наконец настал.

Будто подыгрывая мудрому вояке, уже несколько минут спустя с неба сорвались первые капли. Сегодня гонять воинов в дождь Карафа не собирался, скомандовав отправляться в учебный класс и штудировать сочинения древних философов, касавшихся искусства войны. Когда раджаны поспешили исполнить приказание, Карафа подозвал Герлеса.

Альфа приблизился к небольшой нише, куда нырнул старший субедар, чтобы не намокнуть, встал перед ним, словно провинившийся перед судией, плотно сведя брови и уставившись в землю. Видимо, парень подозревал, что Карафа всё видел и теперь, должно быть, собирается отчитать его за вопиющую небрежность.

— Какой урок ты вынес?

Альфа поднял голубые глаза и посмотрел на субедара, не ожидая такого вопроса.

— Нужно быть внимательнее, — стушевавшись, ответил.

— И? — требовательно спросил Карафа.

Мысли альфы понеслись с невероятной скоростью, но ответа он не находил. Третировать молодого раджана и дальше Карафа не имел намерения, наказав его уже тем, что тянул с этим разговором так долго, но не воспользоваться отличным случаем, чтобы преподать мальчишке бесценный урок, было бы непозволительным расточительством со стороны учителя.

— Нужно верно оценивать соперника, каким бы слабым и никчёмным тот ни казался, — ответил Карафа вместо ученика.

Герлес поражённо вытаращился, ведь старший субедар только что подтвердил то, о чём и сам он втайне догадывался, но не решался признаться ни себе, ни другим, чтобы спросить совета, опасаясь, что его поднимут на смех. Теперь он знал — клятый омега действительно умел гораздо больше, чем показывал!

— И ещё, — добавил субедар. — Пока есть возможность, учись, — сделал он упор на нужном слове. — Учись у своих соперников.

Взгляд молодого альфы на мгновенье рассеялся, словно тот спешно вбивал слова старшего субедара в собственное естество. Вот вернулась осознанность, свойственная тем, кто сумел услышать важное, и, в подтверждение тому, Герлес резко и уверенно кивнул.

— Иди, — мягче произнёс Карафа, мотнув головой вслед остальным, и Герлес помчался, окрылённый, словно с его плеч только что сняли давивший к земле груз — груз того, что он был далеко не так хорош, как думал, а ведь он старался, пусть и не долгую, но всю свою сознательную жизнь.

Теперь Карафа был уверен, что из альфы выйдет выдающийся воин. Жаль только, что со вторым парнем, пострадавшим из-за внезапного появления омеги, всё было гораздо сложнее. Это было и не удивительно, ведь омега оказался не просто случайной занозой, но истинным.

Спина Лето только что скрылась в проёме, и Карафа углубился в собственные размышления, глядя, как ровные соломины дождя добивают последние клочки сухого песка.

После разговора с омегой, с глазу на глаз, Лето ходил сам не свой. Только на третий день Карафе удалось добиться объяснений: оказывается, омега отказался признавать Лето парой, когда сам альфа нисколько в том не сомневался. Как же взъярился Лето, стоило Карафе осторожно поинтересоваться, настолько ли уверен тот в истинности между ними.

Это растревожило сердце старшего субедара ещё сильнее. Слишком уж не любил видавший жизнь Карафа такое небывалое стечение обстоятельств, никак не желавших укладываться в стройный ряд.

Сначала появление чужака-омеги, оказавшегося истинным Лето. Затем его, будто бы случайная, но такая фантастическая победа. Отказ от Лето без видимой причины, и то, с какой лёгкостью он переживал сложнейшую подготовку воинов-раджанов, а ведь он был даже не альфой. Здесь было над чем поразмыслить, и самым сложным казалось то, что Карафа не знал, по какому принципу выбирать истинное и ложное во всей этой непростой и такой подозрительной истории.

Омега на самом деле мог и не быть парой Лето. Возможно, запах оказался слишком привлекательным, чтобы юный ум принял желаемое за действительное. Тогда никакой особой встречи не было и в помине, и выходило, что отказывался омега не зря, ведь Лето всё попросту почудилось. Как заглянуть в сознание молодого альфы и проверить?

Карафа, тем не менее, был уверен, что победа в Свободном бою была отнюдь не случайностью. Об этом говорили выносливость и тонкая, почти неуловимая манера борьбы Хюрема, размытые черты которой всё-таки сумел подметить зоркий глаз; хотя сделал это Карафа скорее интуитивно, удивляясь, как такое вообще могло называться стилем боя. Эта неряшливость, эта расхлябанность, с которой Хюрем обращал приёмы, увиденные у Герлеса, против него самого. Омега будто и не боролся никогда прежде, а всё же схватывал на лету, исполнял отвратительно, но добивался цели не благодаря, а как бы вопреки всему. Но если это не было везеньем или даром, посланным свыше… Сколько же умения и мастерства скрывало это сухое тело, состоявшее сплошь из костей, мышц, связок и этого нечитаемого взгляда?

Тогда, впрочем, не было ничего удивительного и в том, как спокойно выходил Хюрем на поле амфитеатра. Как просто он поволок за собой рукоять тяжёлого меча — Хюрем в себе не сомневался. А ведь выходит, что тогда омега просто посмеялся над Карафой?

Но если Хюрем хотел скрыть то, что умел, не следовало ли ему поддаваться атакам Герлеса? Он ведь знал, что Карафа наблюдает, и видит больше, чем ученик. Зачем скрывать свои умения и одновременно совершать поступки, в которых не разобрался бы только зелёный юнец, хотя даже Герлес заподозрил двойное дно?

Появление Хюрема в анаке вызывало множество вопросов, и каким образом ко всему этому была причастна истинность с Лето, оставалось загадкой, в которой нужно было непременно разобраться.

Предчувствие надвигающейся беды не покидало Карафу уже многие годы. После праздника Касты ощущение усилилось, словно раскаты не знавшего пощады смерча уже гремели на горизонте, сковывая храброе сердце страхом. Казалось, что время неумолимо двигалось к своему окончанию — падали последние песчинки часов.

Старший субедар ожидал омегу в его личной комнате. Пять на пять шагов величиной, простая деревянная кровать, сундук для одежды, в который заглянул Карафа, стоило оказаться внутри, небольшой стол с керамической пластиной, собиравшей воск оплавленных свечей, и ещё с десяток предметов, отыскавшихся бы в каждом доме.

Осмотрев комнату и не обнаружив ничего примечательного, Карафа опустился на единственный стул и замер в ожидании, наблюдая за тем, как на захваченном первым сумраком небе зажигаются звёзды.

Размещать омегу среди альф было не лучшей затеей, поэтому Хюрема поселили отдельно, в пределе, занимаемом прислугой анаки. Конечно, раджаны умели сдерживаться, но зачем размахивать красной тряпкой перед быком? Свободный омега среди свободных альф?.. Мудрее было изолировать Хюрема от остальных. Тем более, Карафа не сомневался, что Лето мог повести себя неразумно, окажись его истинный, как он свято верил, в казармах, окружённый посторонними альфами.

— Добрый вечер, Хюрем, — поприветствовал громко старший субедар, услышав, как замерли шаги за дверью, будто хозяин комнаты почуял, что его ожидают и теперь обдумывал, стоит ли входить.

Узнав голос, омега переступил порог.

— Добрый, — протянул он, прикрывая за собой створку двери и останавливаясь слева у стены.

Кроме кровати, сесть больше было негде, и от такой перспективы Хюрем отказался. Застыл с той же неподвижностью, что и старший субедар, восседавший на стуле. Карафа отметил, что несмотря на то, что он — чужак, вторженец и альфа, оказался на территории омеги, тот не робел. Не сложил на груди руки в защитном жесте и даже не нахмурился, показывая устремлённому на него взору ставшую уже привычной маску спокойствия и отчуждения.

— Я пришёл поговорить.

Хюрем кивнул, показывая, что слушает, и старший субедар продолжил:

— Хочу узнать, зачем тебе Каста.

— Это имеет значение? — теперь кивнул Карафа. — Могу я спросить, почему?

Карафа не спешил отвечать. Возможно, от его ответа изменятся слова и самого Хюрема, и потому он решил начать с самого очевидного и посмотреть, куда приведёт разговор.

— Я знаю всех своих бойцов до единого с пелёнок, и хотел бы сохранить такой порядок, — не было ничего удивительного в том, что командир желал знать, кого поведёт в бой.

К тому же, птичьи права Хюрема диктовали свои правила, так что не объясниться перед своим субедаром омега попросту не мог. Он и сам это прекрасно понимал.

— Что ж, уверен, — пожал плечами Хюрем, — мои пелёнки отличались от тех, в какие заворачивают ваших младенцев, — взял он небольшую паузу и продолжил, уже не прерываясь: — Я родился в Диких землях, тех, что лежат к северу от Барабата. Отца своего я не знал, а папа умер, когда мне не было и пяти. Я его почти не помню. Меня воспитывал дядя. В семье нас было шестеро, так что рассиживаться не приходилось. Как только смог, сбежал. Искать меня, понятно, не стали. Отправился странствовать. Скитался лет десять или больше. Доля бродяги не самая лучшая, так что я искал крышу над головой да кусок хлеба три раза в день, вот и явился, — Хюрем закончил свой рассказ и в ожидании уставился на Карафу — следующий ход был за ним.

— Где успел побывать?

— Почти везде, наверное, — без всякого выражения откликнулся Хюрем. — Около года шатался с разбойничьей шайкой в Обманчивом лесу. Комары заели, так что двинул к морю. Прибился к пиратам, грабил, пока от рыбы не стало тошнить, да и зубы постоянно зудели. В общем, сошёл на берег, и стал ходить дозорным с караванами, предупреждая о налётчиках. Потом сообразил, что налётчиком быть выгоднее и махнул на другую сторону. Было неплохо, но добычу удержать удавалось не всегда. Этот народ считает, что отобрать — всё равно что заработать, и неважно у кого. Немного пожил с контрабандистами. Возили через горы шелка, тайно, чтоб не платить Касте податей, — не смущаясь, говорил омега о прошлом, словно случайному собутыльнику в таверне, а не старшему субедару той самой Касты, законы которой нарушал. — Пробовал мыть самородки, да только скука смертная — согнувшись с ситом стоять в реке с утра до ночи. Да и вода ледяная, так что кости пробирает. Когда устал прозябать, спустился к западным рубежам. В Эльголе как раз вспыхнуло восстание. Раджаны набирали добровольцев, и я пошёл. Тогда и подумал, что вроде работёнка у вас не пыльная. Жить можно.

«Работёнка у вас не пыльная…» — повторил про себя Карафа. За такие речи его бы любой раджан отходил ножнами по спине.

— С кем плавал? В каких морях? — вместо этого спросил альфа.

В Обманчивом лесу старший субедар никогда не бывал, только слышал. Спрашивать о местных шайках было пустым делом. Они собирались и так же шустро разбредались. Ходили даже слухи, что они, позабыв однажды об осторожности и углубившись в лес, больше не могли найти дороги обратно. Глупости, конечно. В любом случае, эту часть истории Карафа проверить не мог, море — другое дело.

— Носило от Гиблого предела до Солёных морей. С Западным Ветром ходил с полгода, может, дольше. Потом на бриге Чёрного Ворона.

— Чего от Ветра ушёл?

— Старый Кроут не любил проигрывать в карты, но за стол со мной садился регулярно. Я подслушал, как он решил продать меня работорговцам на Сиере Содуок, и сошёл раньше.

Карафа прекрасно знал обе пиратские банды. Ничего серьёзного, так, мелочь, не стоившая внимания, и всё же продержавшаяся достаточно, чтобы и он слышал о них от старшего субедара Кастора Дусат, докладывавшего жрецу раз в три месяца. Старый друг отвечал за юго-восточную береговую линию и любил поболтать о делах за кружкой хмельного. Слышал Карафа и о Сиера Содуок, небольшом островке, облюбованном пиратским отродьем и работорговцами, закупавшими там живой товар.

— Ну, а что караваны? Далеко заносило?

Хюрему было выгодно подтвердить, что путешествовал он вдали от Барабата; проверить это было сложно, но омега ответил иначе:

— Отправлялись из Уливады и шли через Дорюшок в Меккию или Суливар.

Действительно, караваны этими дорогами ходили превеликим множеством, связывая главные торговые города южных земель вблизи столицы. Хюрем тем временем продолжил:

— Тогда-то я и столкнулся с контрабандистами.

— По Узкому хребту, значит, шёлк таскали? — кивая собственным мыслям, спросил Карафа.

— Нет, через Кривое Седло, — спокойно поправил Хюрем, оставив без внимания ошибку субедара — Узкий хребет находился гораздо дальше к северу, и шёлк, как, впрочем, и контрабандисты, там отродясь не водился.

— Ты говорил о Эльголе, попал к началу?

— Попал бы к началу, давно бы душу отдал. Резня тогда, говорят была знатная. Неплохой они там заговор против Касты сплели. Ваши ближайшие отряды в неделях пути оказались. Я присоединился после сражения на Пришне. Думаю, ваши уже теснили Грязного Радавана. Через месяц всё, считай, было кончено. Можно было и быстрее, но старший субедар Нефа Глиоб только и делал, что на молоко дул.

Хюрем точно знал, что происходило в Эльголе. Либо он действительно был там и сражался, как говорил, либо узнал всё в мельчайших подробностях, складывая свой во всех отношениях убедительный рассказ.

Что ж, Карафа, в отличие от Герлеса, не собирался недооценивать противника и потому не удивился тому, как гладко поёт Хюрем — не придерёшься. Получается, что причина у омеги была, было и прошлое, и, конечно, одно подкрепляло другое.

— Почему ты не признал в Лето пару? — спросил в лоб Карафа, вцепившись взглядом в лицо напротив.

— Он что, всем эту байку разнёс? — ответил омега, и голос его, хоть и по-прежнему спокойный, выдал лёгкие ноты напряжения.

Карафа не упустил продолжительную паузу, отметившую миг удивления, и сбившуюся на несколько мгновений манеру Хюрема отзываться на любые вопросы с привычным безразличием. Эту манеру он успел немного изучить, заводя разговор с омегой каждый день, спрашивая как о пустяках, так и серьёзных делах. Эта ежедневная обязанность требовалась Карафе только для того, чтобы лучше узнать Хюрема, проникнуть в его мысли и понять, что из скрытого внутри проскальзывает на поверхность, пуская едва заметные круги волнения.

— Знаю только я, — быстро ответил Карафа и продолжил свою атаку: — Значит, он не твой альфа?

— Нет, — с холодным презрением ответил Хюрем, уже без промедления. — Мальчишка серьёзно ошибся. Пусть побережёт свою гордость и перестанет нести чушь.

Хюрем имел в виду, что ошибочно признать пару означало опозориться прилюдно. И омега явно был не рад тому, что Лето поделился этим со старшим субедаром, как если бы был уверен, что альфа этого не сделает, осторожничая и не спеша осрамиться в глазах других. И на это — Карафа вдруг понял — можно было рассчитывать, ведь раджаны, тем более высшие, кичились понятиями чести, гордости и достоинства. На это ли рассчитывал Хюрем? Но зачем ему было это нужно? Если только, если только…

— С завтрашнего дня ты станешь подручным Лето.

— Подручным? — переспросил Хюрем, явно не ожидав таких новостей. — Меня что, назначили нянькой одного из ваших сопляков?

— Тебя назначили подручным, — давя зародыш готового вспыхнуть гнева, произнёс старший субедар. — И не сопляка, а наследника верховного жреца, Лето Лиадро Кюшем Нитэо Аум.

Взгляд Хюрема застыл, как если бы раньше был оживлён. Карафа не мог поручиться — в комнату уже проникли тени, но ему показалось что зрачки омеги, эти мелкие чёрные точки, подёрнулись в тёмной радужке, словно слова Карафы не остались без внимания и даже получили отклик, беспощадно и молниеносно подавленный омегой.

И Карафа убедился в том, что Хюрем не знал, кем является Лето, и в этом, как ни странно, не было ничего удивительного.

Лето был таким же воином-раджаном, как и остальные. Никакого особого отношения к нему не проявляли. Единственное исключение состояло в том, что ночи Лето проводил не в казармах, а за толстыми стенами анаки, под охраной стражи. В дневное время он был среди своих и на виду, занимаясь тем же, чем и остальные воины-раджаны его круга. Хюрем, ни с кем не общавшийся и уходивший на ночь к себе, не мог об этом знать. По крайней мере, не должен был.

— Может, теперь ты передумаешь и признаешь Лето истинным? — усмешка обозначилась в тоне старшего субедара; впрочем, он не терял бдительности ни на миг. — Тогда тебе не нужно будет ударять палец о палец до конца своих дней.

Хюрем, вернув себе невозмутимость, резонно ответил:

— Может и признаю.

— Как только ты это сделаешь, твоей жизни будет грозить смертельная опасность, — изменившимся тоном произнёс Карафа. — Законным омегой будущего жреца может стать только чистокровный раджан. Если кто-нибудь решит, что ты истинный Лето и могут возникнуть осложнения, ты исчезнешь без следа.

Он вдруг подумал, что Хюрем мог отречься от пары, потому что знал, кем на самом деле являлся Лето и чем грозит истинность с ним. Отказом он бы спас свою жизнь. Но тогда это бы противоречило его легенде, в которую так и не удалось поверить старшему субедару. В тот момент, когда Хюрем отказал Лето, он был в городе не более суток и никак не мог знать наследника в лицо. Все высшие раджаны были одинаковы на вид, да и имя сына жреца не было таким уж редким. Указать ему было некому, гостем он был залётным.

Нет, Хюрем не знал, кем являлся Лето. Об этом ясно говорило просквозившее во взгляде ошеломление от новости, что Лето наследник и однажды станет жрецом. И Карафу, конечно, не ввела в заблуждение та лёгкость, с которой Хюрем неожиданно согласился подумать над тем, чтобы признать Лето, стоило всплыть высокому титулу. Хюрем дал такой ответ, на который можно было бы рассчитывать, ищи он лёгкой жизни любой ценой, ведь за этим, по его собственным словам, он и явился в Касту. Хюрем поступил так, как можно было бы ожидать, снова умудрившись сохранить истинные мотивы своих поступков при себе.

И всё же Лето не ошибся — Хюрем был его парой.

Разгадать омегу оказалось непросто, не с первого раза получилось у Карафы и не со второго. Сегодня Хюрем впервые потерял самообладание, чего не делал ни разу! Ни выходя на поле амфитеатра за верной гибелью, ни оказавшись в анаке и сражаясь день за днём с Герлесом. Но самым главным было, что, искоса наблюдая за всем и всеми вокруг, Хюрем никогда не смотрел в сторону Лето. И вот тут-то Карафа его и поймал, явившись только за тем, чтобы убедиться в собственных подозрениях.

Старший субедар поднялся и приблизился к омеге вплотную.

— То, что ты не признаешь истинность, хорошо и для тебя, и для Лето, хотя я пока и не знаю, в чём твоя выгода. — Карафа заглядывал в глаза омеги, продолжая пытаться понять чужака. — И всё же, если сумел разобраться я, существует вероятность, что и другие догадаются. Не дай этому случиться. Тебя раскусить сложно, но возможно. Что же касается Лето… Лето так молод, и может, сам того не желая, выдать вас обоих. Если он станет причиной твоей смерти, то никогда себе не простит. Это, как ты понимаешь, плохо скажется на мальчике, — сухо закончил Карафа, расставляя приоритеты своей заботы; ему было плевать, что станет с Хюремом, но Лето — другое дело.

— Не лучше ли вам тогда держать его подальше от меня? Переубедите его в том, что мы пара, а не подкладывайте в постель? — произнёс омега так тихо, что Карафа едва расслышал, а когда расслышал, тут же фыркнул с отчётливой досадой:

— Я наставник Лето, но наследный жрец — он. Он решил, что ты будешь рядом. Переубедить этого мальчишку невозможно. Он упрям как осёл. — И это было правдой. Лето желал видеть омегу подле себя, и Карафе стоило огромных трудов убедить его повременить с должностью подручного, чтобы лучше обезопасить омегу от всяких подозрений. — Его отцу я сказал, что инициатива приставить тебя к Лето моя. Сказал, что хочу от тебя как-нибудь избавиться, чтобы ты не мешался под ногами. К тому же, будет неплохо дать Лето возможность потренировать свои собственные навыки наставника на ком-то. Бесполезном. — Карафа окинул взглядом омегу, но никакой реакции не последовало. — А заодно ты мог бы стать удобной подстилкой. Видишь ли, Лето любит бегать в город, в Дома радости, не предупредив никого и не взяв с собой охрану, чем создаёт немало проблем. Наказания и запреты его не останавливают. Я сказал жрецу, что ты ему нравишься, и, возможно, с тобой, забот у моей ночной стражи поубавится.

Хюрем кисло ухмыльнулся:

— Значит, у меня будет не совсем та работа, на которую я рассчитывал. Это станут дополнительно оплачивать?

— Я почти жалею, что ты не сдох тогда на арене, — честно признался Карафа в мыслях, которые успели посетить его уже не раз.

Омега смотрел с насмешкой.

— И последнее, — пора было заканчивать этот разговор. — Если с Лето что-нибудь случится по твоей вине, или я решу, что ты причастен к чему-либо, что идёт ему во вред, я живьём сдеру с тебя шкуру. Начну с пальцев. Обрублю концы и почищу, как перезревший фрукт. Ты станешь умирать долго и мучительно. Попрощаться с жизнью быстро я тебе не позволю, — обещал Карафа тоном человека, нисколько не сомневавшегося в своих возможностях. — Ты станешь молить о смерти, но я только буду отрезать новый кусочек и кормить тебя твоей собственной плотью, поить кровью из твоих же ран.

Карафа потянулся рукой к волосам омеги и убрал выбившийся пучок за ухо, словно уже присматривал, как приступить к своему кровавому обещанию. Хюрем молчал, но, вопреки надежде, не дрожал осиновым листом, тараща свои пустые глаза на старшего субедара, будто ему не было никакого дела до того, что именно с ним может произойти. И тогда, беззвучно выругавшись, старший субедар наконец покинул комнату омеги.

Всё важное прозвучало. В том, что Хюрем был парой Лето, Карафа больше не сомневался, иначе никогда бы не позволил Лето взять омегу в подручные, ведь это означало, что омега — эта тёмная лошадка — получит возможность находиться с наследным жрецом Касты один на один. Не будь Карафа уверен в истинности, придушил бы его собственными руками. И всё же, судьба связала эти две ниточки.

Если субедар Карафа хоть что-то понимал в этой жизни, то надеялся, что, как и Герлесу, омега может сослужить свою службу и Лето. Хюрем умел многое, и как бы хорошо было, если бы он не просто остановил ночные вылазки альфы, но и стал его невидимым щитом перед лицом надвигавшейся бури, чей фантом неотступно преследовал старшего субедара. Он надеялся, что Лето, пусть и такой юный, сумеет покорить сердце своей странной пары, как бы холодно оно ни было и чего бы не искало в жизни. Истинность была великой силой, создававшей империи и низвергавшей их в пучину забвения. Истинность могла стать залогом бесконечной преданности. Могла.

Именно с таким далёким прицелом старший субедар решил не ставить омегу против воинов своего отряда, кроме Герлеса. Карафа не желал выставлять скрытые умения Хюрема перед другими. Хотя ему было очень интересно, где прячется та вершина мастерства и насколько ценным псом для Лето мог оказаться чужак.

Следующего дня Лето дожидался с нетерпением. Он уже знал, что Карафа разговаривал с Хюремом и сообщил тому про новые обязанности. Отныне омега его подручный, а значит, должен следовать за ним по пятам и слушаться указаний, если такие последуют. Однако, утром Хюрем привычно не обратил на Лето никакого внимания, стоило им собраться для пробежки. Не оглянулся он в его сторону и позже. Ни разу.

Об этом и размышлял альфа, сидя за столом и медленно работая ложкой, пока взгляд его то и дело цеплялся за тёмную, такую необычную среди привычной белизны шапку волос, появившуюся в обеденной с недавних пор. Причина терзаний Лето, по обыкновению, заняла край самого дальнего стола, похоже, нисколько не собираясь следовать за своим господином.

— Что, запал? — спросил Толедо, сидевший напротив, и обернулся, заглядывая в тот же угол, что и Лето. — Прозеваешь. Этот Герлес вроде тоже не прочь.

— Без тебя разберусь, — рявкнул альфа на сердобольного родственника.

— Если что, обращайся. Ты же знаешь, на меня можно положиться, — многозначительно подмигнул Толедо, и Лето прекрасно понял, что именно тот имел в виду.

Будучи на два года старше самого Лето, Толедо был тем, кто помог тринадцатилетнему подростку распрощаться с девственностью, распахнув двери в Дом радости, где уже очень скоро Лето стал завсегдатаем. С тех пор Толедо позволял себе пропускать покровительственные нотки в общении с наследником, неимоверно раздражая Лето. Особенно сейчас, когда альфа мог думать только о том, как наладить дела с Хюремом и заставить того признать истинность.

И всё же, кое-что в словах Толедо задело. Этот Герлес, нужный исключительно для того, чтобы стоять в спаррингах с омегой, вёл себя сегодня не совсем обычно. Лето мог за это поручиться, ведь все последние недели он пристально наблюдал за Хюремом и тем, что происходило вокруг.

Герлес, позволявший себе понукать чужой парой, тем не менее, никак не проявлял личной заинтересованности, благодаря чему, сам того не ведая, давал Лето силы мириться с почти постоянным присутствием постороннего рядом с Его омегой. О причинах отсутствия должного внимания Лето вполне догадывался. Хюрем, такой слабый, что едва отбивал чужие атаки, всё же не поддавался напору Герлеса. Ни разу альфе не удалось одержать верх над омегой — сбить с ног или поймать в захват. Поначалу Лето даже решил, что попросту пропускает такие моменты; но сколько бы ни смотрел в их сторону, так ни разу и не увидел Хюрема побеждённым, втайне начав гордиться парой. Герлеса должно было задевать то, что он не мог справиться с необученным противником, к тому же омегой. Где это видано, чтобы омега, пусть и старше возрастом, давал отпор воину-раджану?

Лето не мог не восхититься тем, с какой выносливостью переносит Хюрем тяготы гарнизонной жизни. Омега умудрялся не только оставаться на ногах во время тренировок, но и всегда заканчивал пробежку, пусть и последним. Наверняка, Хюрем с трудом волочил ноги до своей каморки и падал без чувств — и всё же не показывал, насколько непосильна ноша.

Однако, в этот день Герлес сел напротив Хюрема, чего не делал прежде. Лето не мог рассмотреть лица омеги — тот сидел к нему спиной, но вот альфа просматривался отлично; и то, как он раскрывал рот, обращаясь к Хюрему, и делал паузы, говорило, что между этими двумя завязался диалог.

О чём им было разговаривать — гадал Лето, мрачнея всё больше. Неужели Толедо был прав, и альфа, рассмотрев наконец необыкновенность Хюрема, вздумал позариться на Его омегу?

Лето не понаслышке знал, как одиноко иногда бывает гарнизонным без ласки и без внимания. Сам он привык к визитам в Дом радости и уже не мыслил существования без плотских забав. Вернее, так было до того, как он встретил Хюрема. Должно быть, и этот Герлес наконец сообразил, чем скрасить досуг. Но ведь Хюрем дал отчётливо понять, что слишком молодые альфы его не интересуют — так запомнил Лето слова омеги, не желая вспоминать, что именно бросили ему в лицо. И всё же, Герлес продолжал говорить. Стоило ли опасаться?

По всему выходило, что переживать за омегу было глупо. Герлес был не в его вкусе, к тому же Карафа доходчиво объяснил Хюрему, насколько высок статус Лето в Касте. Разве не должен был он — наследник — стать в глазах Хюрема лакомым кусочком? Почему же омега не подошёл к нему до сих пор?

А вдруг — вспыхнула досадная мысль в сознании Лето — вдруг этот Герлес чем-нибудь приглянулся Хюрему? В конце концов, они проводили время бок о бок. Может, этому молокососу удалось зацепить омегу? Мысль, конечно, глупая, ведь Лето точно был парой Хюрема, но появившись в голове, эта досадная догадка никак не желала рассеиваться, собирая вокруг ненужный моток домыслов и подозрений. Могло ли выйти так, что Хюрем, испугавшись того, чем могла обернуться истинность, решил подыскать себе кого-нибудь попроще, чтобы держать оборону против самого Лето? Стратегия представлялась вполне возможной, пусть и маловероятной.

Лето решительно отодвинул от себя тарелку, поднялся и направился прямиком к Хюрему. Прошёл через весь зал, сначала вдоль одного из трёх длинных столов, потом по диагонали, попутно собрав за собой все любопытные взгляды, и замер позади Хюрема. Положил руку тому на плечо и отчётливо произнёс:

— Подручный. У меня к тебе дело. — Лето твёрдо смотрел на сидевшего напротив Герлеса, давая понять, где именно пролегают невидимые границы его интересов. — Идём, — бросил он приказным тоном, убрал с плеча руку, замечая, как ложка, застывшая между тарелкой и Хюремом, так и висит в воздухе, отвернулся и пошёл на выход, нисколько не сомневаясь, что омега последует за ним.

Поджидая Хюрема, Лето остановился в тени широкой галереи, примыкавшей к стене обеденной, и уставился на катившийся вниз оползень Барабата сквозь просторные промежутки колон. Если не смотреть на суету города, а устремить взор прямо, то, покуда хватало глаз, вытягивалась Байдерская долина, южные пределы которой подмывал лес, а северные укрепляли скальные стены, охватывавшие восточный предел вместе с Гешенской возвышенностью, считавшейся началом долины; конец её утекал вслед за Гремучей рекой далеко на запад, упираясь в Зелёную Розу — крайнюю западную точку владений Касты. Хотелось бы Лето побывать там однажды и увидеть, что лежит по ту сторону.

Он не услышал шагов — глыбы камня, стелившие опору, скрадывали звук, но боковым зрением заметил, как к нему приближается Хюрем. Тот шёл не спеша. Лето уже повернулся к омеге, и теперь наблюдал, как тот скользит лёгкой поступью в его направлении. Чем ближе оказывался Хюрем, тем сильнее трепетало в груди.

Хюрем подошёл вплотную. Расстояние считалось бы уместным для членов семьи и, наверное, пары, но сейчас, когда Лето ощущал эту необъяснимую враждебность, ему пришлось подавить желание отшатнуться назад. Хюрем не произнёс ни слова, но во взгляде омеги Лето вдруг рассмотрел немое порицание. Будто его отчитывали, и не просто отчитывали — тогда бы чужое неодобрение могло расцениваться как попытка предостеречь от будущих ошибок, но сожалели, что ничего уже исправить нельзя и остаётся смириться с неудобным во всех отношениях обстоятельством. И обстоятельством этим выступал сам Лето.

Альфа застыл, снова почувствовав себя сбитым с толку и растерянным, не в силах вымолвить ни слова. Но почему? Ведь это Хюрем вёл нечестную игру, смея отрицать истинность, да ещё унизив его заявлением, что такие юнцы, как Лето, его не привлекают! Он, Лето, лучший раджан среди братии, наследник жреца, оказался недостаточно хорош для омеги без роду и племени! Кровь вскипела в венах Лето, да как этот Хюрем только смеет смотреть на него вот так, свысока!

— Ну, какое у тебя ко мне дело, господин? — ядовито спросил Хюрем, не стараясь скрыть усмешку.

До зубовного скрежета Лето желал наказать омегу, ткнуть носом в его место — место у его ног, в почтении, подчинении и восхищении, как и было положено омеге в паре, но разве мог он сделать это сейчас, когда Хюрем смотрел на него словно на пустое место? Чего бы он этим добился? Понял бы Хюрем свою ошибку, присмирел? Или враждебность обернулась бы ненавистью?

Лето не мог не припомнить разговор со старшим субедаром, состоявшийся накануне.

Карафа, совавший свой длинный нос во всё, что бы ни происходило в жизни Лето, вытряс из него душу, вынудив сознаться, что омега не признал истинность, стоило им поговорить в тот день, после свободного боя. Уязвлённый разговором с Хюремом, Лето также не преминул заверить старшего субедара, что намерен найти способ держать Хюрема подле себя. После этого последовал ещё более долгий разговор, и закончился он только тогда, когда Карафа добился от Лето обещания, что тот не предпримет ничего без его ведома, ведь неосмотрительное решение может поставить жизнь Хюрема под угрозу. С помощью найденной болевой точки Карафа продолжал манипулировать Лето, пусть тот отчасти и понимал, что происходит, оттягивая момент, когда он и Хюрем могли бы быть вместе. Наконец Лето не выдержал и заявил, что намерен немедля отправиться к отцу и сообщить, что хочет омегу в подручные, и Карафа уступил, ускорив ход событий.

Вчера, перед тем как удалиться к себе, старший субедар подозвал к себе Лето и рассказал, как именно подал новое назначение Хюрема главному жрецу; но всю ночь Лето ворочался совсем не поэтому. Закончив с наставлениями и, в сотый раз напомнив об осторожности, Карафа наказывал Лето хорошенько подумать перед тем, как шевелить хотя бы пальцем в направлении Хюрема.

«Один неверный шаг… — говорил Карафа с тем особым изломом голоса, когда хотел показать, насколько важно, чтобы Лето услышал его слова, — и ты проиграешь».

Об этом и вспомнил Лето перед тем, как ответить на вызывающий вопрос Хюрема.

Сделав над собой невероятное усилие и подавив вспыхнувший гнев, он отказался от обвинительной тирады, готовой сорваться с кончика языка, прямо посмотрел на омегу и произнёс со спокойствием человека, привыкшего держать свои чувства в узде:

— Следуй за мной.

Отвернувшись, похвалил себя за то, что годы занятий, положенных ему, как наследнику жреца, не прошли даром. И всё же, не мог он не заметить снисходительно-насмешливый взгляд, устремлённый прямо на него. Лето знал, что омега старше, но ощущение рядом с ним было такое, словно между ними пролегла пропасть. Всему виною, должно быть, был разнившийся опыт. Скорее всего, Хюрему пришлось испытать немало злоключений, и, возможно, от того позволял он показывать пренебрежение к своей младшей паре. Может быть, именно об этом говорил Хюрем, намекая, что Лето — неразумное дитя по сравнению с ним, и потому делать им друг с другом было нечего?

Карафа говорил о проигрыше, если Лето станет действовать неосмотрительно. Но какой смысл был в предупреждении наставника, если Хюрем вынес приговор заранее? При первой же встрече или, может, даже во время того случайного столкновения на улице, ведь Лето не сомневался, что Хюрем сбежал от него, как только почуял запах.

— Я ещё ничего не сделал, а он уже от меня отказался! — возмутился Лето в ответ на предостережение.

Конечно, Лето и не думал отступать, собираясь получить омегу во что бы то ни стало. Он был твёрдо намерен выиграть войну, пусть первое сражение окончилось разгромом. И всё же, непросто оказалось проглотить обидный проигрыш. В отказе Лето действительно виделось досадное поражение, к тому же такое, которое пришло незаслуженно, словно бы противник нарушил правила или использовал запрещённый приём, ещё больше возмущая всё существо альфы, привыкшего биться честно.

— Наверняка на то у него имеется веская причина, — рассудительно произнёс Карафа в десятый раз. — Именно она заставила Хюрема сделать вид, что вы не пара. Уверен, это имеет больше смысла, чем нам с тобою кажется. Время покажет, — добавил он избитую истину, с которой, увы, сложно было спорить. — Сосредоточься на том, что пока Хюрем тебя не знает. И это играет тебе на руку, — видя непонимание на лице подопечного, Карафа растолковал: — Забудь об истинности и представь, что ты бы хотел покорить понравившегося омегу. Покажи то, что, по твоему мнению, заслуживает восхищения.

— Что, например? — слегка смущаясь, буркнул Лето.

— Покажи широту души. Храбрость и отвагу, честность, справедливость, твёрдость принципов. Не бойся быть понимающим. В общем, покажи всё то, за что бы тебя мог полюбить омега. Тогда… Хюрем не устоит.

Расчёт старшего субедара был тонким, но понятным. Как и то, что изменить мнение омеги — омеги с преимуществом пережитого, омеги с секретами, омеги из другого мира, пока неизвестного Лето — будет не просто.

Ведя за собой Хюрема, Лето оказался как раз в том самом месте, где и случился этот личный разговор между наставником и подопечным. Лето ещё раз напомнил себе, что следует сдерживаться, хотя бы до момента, пока он не будет уверен, что омега сдал позиции. Только тогда он сможет объяснить Хюрему что должно, а что нет. Но слушать омега станет только тогда, когда будет уважать и любить Лето.

«Нужно быть терпеливым», — повторил про себя Лето, перед тем, как распахнуть двери своих личных покоев.

Никто бы не обратил внимания на то, что молодой альфа шёл немногим медленнее, чем обычно. Всё было рассчитано на то, чтобы Хюрем получил возможность хорошенько осмотреться и понять, что рядом с Лето его ожидает лучшая доля, чем та, на которую он мог рассчитывать.

Хюрем уже должен был впечатлиться монументальным величием Пропилей, через которые, взойдя вверх по крутой лестнице, они попали во внутренний двор анаки, некогда крепостного сооружения, превратившегося в место обитания семей высших раджанов, тех, чьи мужья и сыновья наполняли казармы, оставляя стариков, омег и малышей следить за очагом с помощью слуг. Жилища располагались по окружности и напоминали своеобразное кольцо укреплений, необходимость в котором давно отпала, уже не вспоминая о том, что следующий естественный ярус возвышенности, застроенный гарнизоном, был более чем в пятнадцати метрах вниз по крутой скале. Посередине небольшого плато раскинулась мощёная каменными плитами площадь, служившая местом собраний, представлений и прогулок. Её западная сторона поднималась пологими ступенями, вырубленными в скальной породе, вплоть до Храма Аум, вытянувшегося вдоль обрыва. Барабаны строгих колон, в четыре человеческих роста, скрывали сердце храма.

Дом жреца занимал дальнюю точку возвышенности. Он был ниже двускатных крыш храма, но заметно выше домов привилегированных раджанов. Такой же внушительный и суровый, как и всё вокруг, дом демонстрировал голые стены, являясь ещё одной преградой, обращённой к внешнему миру и замыкающий пространство в центре. Внутри жилище представляло собой подобие анаки в миниатюре — множество кубических комнат всевозможного назначения, большинство из которых сообщались с открытым внутренним двориком цепью галерей, поддерживаемых резными колоннами, выдававшими долю изящества и утончённости, которое можно было позволить в пределах собственного крова.

От Лето не укрылось, как оглядывался по сторонам Хюрем. Должно быть, никогда прежде не видел он такое обилие белого и розового мрамора. Редкую породу, увитую жилами красно-жёлтой руды, доставили сюда неизвестные мастера шахт Зергецких островов многие и многие столетия назад. Природные бедствия были милостивы к Барабату, и потому анака сохранилась в своём первозданном виде.

Впустив омегу в собственные покои, Лето понадеялся, что Хюрему здесь придётся по душе. Как и везде, окна тянулись под самой крышей, впуская необходимое количество света, чтобы можно было прекрасно видеть вокруг, не жертвуя при этом безопасностью. Просторная кровать у дальней стены, где с удобством расположились бы трое, а то и четверо, тяжёлая мебель, состоявшая из стола, стульев и пары сундуков у подножья кровати и у входа, как часто располагали утварь на случай, если требовалось срочно привалить дверь, открывавшуюся вовнутрь.

Здесь было намного удобней, чем в казармах, и приличней, нежели в выделенной омеге комнате. Чище и теплее. Пусть погода пока и радовала жителей Барабата, даря погожие дни осени, не за горами холода, и тогда Хюрем непременно оценит не только надёжность толстых стен, но и тепло…

Лето перестал мечтать, видя, как омега, пройдя к ложу, сел и принялся стягивать с себя тунику. Отбросил её в сторону, обнажая торс с тонкими отчётливо проступавшими рёбрами узкой грудной клетки и тёмными сосками. Перехватил шнурок, поддерживающий штаны, завозившись с узлом.

В горле у Лето тут же пересохло.

— Что ты делаешь? — спросил он не своим голосом.

Хюрем поднял взгляд. На лице его было выражение, никак не вязавшееся с тем, чем он был занят. Ведь омега, кажется, хотел Лето в том самом смысле, о котором и сам альфа успел пофантазировать не раз, поэтому и раздевался.

— То, зачем ты меня сюда привёл, — без обиняков отозвался Хюрем. — Ведь это и есть твое де-ело, — с холодным презрением протянул он последнее слово.

Лето остолбенел и не сразу нашёлся, что ответить:

— Ты всё не так понял. Я просто хотел показать тебе, где с этих пор ты станешь жить.

— А-а, — протянул Хюрем, ещё раз обведя глазами комнату. — То есть ты трахнешь меня ночью?

Грубые слова прозвучали пощёчиной.

— Я… я не стану делать ничего такого, чего бы ты не захотел, — ответил Лето раньше, чем подумал, что именно имел в виду и куда может завести такой разговор.

Хюрем смотрел на него не моргая некоторое время.

— Хорошо. Тогда я не хочу быть твоим подручным и жить здесь.

Лето понял, что собственные слова сыграли с ним злую шутку, ведь отпускать от себя омегу он не был намерен.

— Тебе придётся остаться здесь, — процедил альфа, противореча своим же собственным словам — как он собирался сложить о себе достойное мнение, если не мог толком объясниться?

— И поскольку здесь одна кровать, то спать мы станем вместе, так? — продолжал спокойно рассуждать омега.

Щёки Лето согрел румянец. Он почувствовал себя неправым, а ведь ещё минуту назад не сомневался в собственных действиях. Да и омеги никогда не смели так с ним заговаривать.

Лето кивнул с запозданием, понимая что выглядит полным кретином.

— Спать мы будем вместе, но трахаться не будем? — продолжал допытываться Хюрем.

Лето хотелось придушить омегу. Вместо этого он произнёс как можно спокойнее, хотя и услышал, что голос его подводит:

— Если ты не захочешь… Не будем.

— То есть, в первый раз когда я сказал, что на тебя у меня не встаёт, ты не поверил?

Вторая словесная пощёчина прозвучала звонче.

— Прекрати! — потребовал Лето, чувствуя, как с трудом удерживает себя на месте.

— Прекратить что? — спросил Хюрем всё с тем же удушливым безразличием.

— Прекрати себя так вести! — Лето не выдержал, это было уж слишком!

— Я просто хочу знать нюансы отведённой мне роли. Старший субедар прямо сказал, что с этих пор я твоя подстилка, поскольку тебе там что-то почудилось. Объявив меня подручным, ты доходчиво подтвердил, что именно я стану делать. Так что давай отбросим ненужные условности. Дырку мою ты получил. Пользуйся, — бросил Хюрем, словно ему было совершенно плевать на самого себя.

В порыве гнева Лето бросился вперед.

Он придавил Хюрема к постели собственным весом и стал срывать с омеги штаны. Он действовал грубо — ткань треснула, и Лето всё ждал, что Хюрем вот-вот испугается и попросит пощады. Извинится за то, как себя вёл. Но всё, чего добился Лето, это обмякшее под собой тело, словно он оседлал соломенное чучело, сброшенное на землю. Хюрем и не думал препятствовать готовому свершиться насилию! Омега просто смотрел на своего истязателя отсутствующим взглядом, и Лето вдруг показалось, что это он лежит под Хюремом и тот издевается над ним, как хочет, и поделать с этим альфа не может абсолютно ни-че-го.

Степень отвращения к самому себе достигла своей наивысшей точки в один-единственный миг.

— Да что ты за человек такой? — в ярости бросил Лето, ухватив Хюрема за плечи и встряхнув.

Ответом ему было молчание и мертвенный взгляд.

— Убирайся! — рявкнул альфа, и его сорвало прочь с ложа. Он отвернулся, тяжело дыша и стараясь снова овладеть собой. Позади послышалось копошение, а уже минутой спустя скрипнули петлицы дверей. Хюрем ушёл, оставляя Лето разбитым на части.

За стенами свистел ветер, забирался под кровельную черепицу и, подражая сверчкам, хрустел и шуршал, норовя потревожить сон обитателей дома.

Хюрем не спал. Вытянувшись на просторном ложе и подпирая голову рукой, он смотрел на замотанного в покрывала Лето. Убранные на ночь в толстую косу, волосы ловили случайные отблески света, скитавшегося во мраке комнаты, выдавая скольжение серебристой змеи вдоль шеи и, ниже, плеча альфы.

Лето спал на полу с тех самых пор, как Хюрем стал его подручным. После с треском провалившейся затеи — проучить омегу, Лето больше не делал никаких попыток снова поговорить по душам или сократить расстояние, довольствуясь хмурыми взглядами и обращаясь к Хюрему исключительно по необходимости. Получив назначение, омеге приходилось проводить ночи в спальне Лето, есть с ним за одним столом и ходить по пятам, куда бы ни отправился новый господин. Ничего сверх того Лето так и не попросил, бросил на пол собственной комнаты кучу тряпья в первый же вечер, молчаливо уступив своё ложе омеге.

Хюрем был уверен, что через несколько дней мальчишка сдастся и набросится, чтобы закончить то, что уже пытался сделать однажды; пусть Хюрем и понимал, что поступок Лето был вызван ничем иным, как желанием напугать зарвавшегося омегу. Убеждённость Хюрема поддерживали непрекращающиеся пересуды, что наследник больше не кажет нос в Дома радости, откуда ему регулярно приносили весточки и приглашения; по нему, по-видимому, было кому скучать. Лето только кисло улыбался и ничего не отвечал, избегая в такие моменты смотреть в сторону Хюрема, вместо него это с удовольствием делали многочисленные собратья, делясь друг с другом сальными подмигиваниями и недвусмысленными ухмылками.

Воздержание в таком возрасте, к тому же когда альфа распробовал вкус взрослой жизни, не могло продолжаться долго, и потому Хюрем выжидал, когда же терпение Лето наконец лопнет. Несколько раз, оказавшись не в том месте не в то время, Хюрем видел, как Лето, перехватив собственное достоинство, ублажает сам себя. Для омеги не было никакого секрета, зачем его отсылают с пустяковым поручением в какую-нибудь из лавок Барабата. Тугие ягодицы поджимались с напряжением, в напаренной купальне расползался густой запах можжевельника сдобренного нотками имбиря. Шаркнув или нарочно скрипнув половицей, Хюрем неизменно выдавал собственное присутствие. Мальчишка только оборачивался на звук — щёки его в этот момент, и без того согретые, алели сильнее, но он не останавливался. Хюрем видел, как широко раздувались ноздри альфы, украдкой воруя его запах, перед тем, как Лето отворачивался, чтобы довершить начатое.

Избавившись от следов, Лето, не стесняясь, оборачивался к Хюрему.

— Уже вернулся?

— Забыл, что ты просил, — невинно отвечал омега, показывая постное лицо — и всё же не оставляя никакого сомнения в том, что очутился он здесь далеко не случайно, то ли издеваясь над альфой, то ли напрашиваясь на вполне предсказуемые последствия.

В нескольких вариациях, такие диалоги возникали между Хюремом и Лето с определённым постоянством. Шла неделя, за ней вторая и третья, пока к завершению не подошёл месяц, и Хюрем был вынужден признать, что ожидал от мальчишки меньшей стойкости. Лето держал своё слово и не приближался к нему, воруя только аромат. Хюрем слышал, как глубоко тот дышал, отходя ко сну и просыпаясь рано поутру. И этот ненужный отказ от визитов в Дом радости только добавлял масло в огонь, словно Лето хранил верность паре — истинному, который не признавал его таковым, не стеснялся унизить и посмеяться, когда за ними никто не наблюдал. Игра забавляла Хюрема, кошка продолжала наблюдать за мышкой.

Тихо выскользнув из постели, Хюрем метнулся тенью к двери, и, едва приоткрыв створку, просочился сквозь узкую щель наружу. Он был одет в свою старую тёмную тунику и штаны. Несмотря на конец осени, успевшей обмыть городище ливнями и сорвать последнюю пожухлую листву с ветвей, обувь Хюрем не надел.

Холодный камень приятно бодрил, ноздри щекотали первые весточки мороза, когда Хюрем, оглядевшись и заметив двигавшуюся фигуру стражника, мелькнувшую на противоположной стороне галереи, юркнул за колонну, припал к земле на четвереньки и, укрываясь за фонтаном и скамейками, установленными в середине внутреннего дворика, двинулся к небольшой решётке, увитой сухой виноградной лозой. Подгадал подходящий момент и устремился вверх по непрочным на вид перегородкам, прямиком на крышу.

Не издав ни единого звука, он двинулся вдоль перекрытий. С лёгкостью ласки перепрыгнул на деревянный навес, преодолел расстояние в несколько широких прыжков и упал вниз, растворяясь в причудливой тени телеги, гружёной сеном.

На площади, как и в доме, несли караул. Часовые — всего около десяти человек, прохаживались в привычных направлениях, заглядывая в одни и те же углы. Всех дежуривших во внутренней анаки Хюрем успел изучить со всей тщательностью, отметив и запомнив привычки воинов. Проскользнуть мимо них, чтобы добраться до храма, не составило никакого труда.

Храм Аум, пустовавший в ночное время, был прекрасным схроном. Луна повисла со стороны отвесной скалы, достаточно высоко, чтобы не просвечивать сквозь широкие решётки колон, во мраке которых и затаился Хюрем. Оказавшись под крышей, омега тихонько присвистнул, подражая совке, и насторожился. Ответа не последовало.

Это означало только то, что тот, кого он ожидал, ещё не явился. Выбрав одну из колонн в качестве временного убежища — угловую во внутреннем ряду, самую удобную на случай, если понадобится раствориться в воздухе, Хюрем замер. Оценив направление ветра и убедившись, что здесь его не почуют, омега позволил себе немного расслабиться и принялся ждать.

С того места, где он стоял, просматривалась большая часть двора. Небольшие аккуратные домики отражали лунный свет свежим слоем побелки. Мраморная облицовка сияла глянцем, выдавая признаки тщательного ухода. Кусты многолетнего хвойника торчали из низких чаш, ободом отделявших жилую часть крепостного сооружения от площади; Хюрем прикинул, что спрятаться за ними было бы несложно. В поясах продолговатых окон, сразу под крышей домов, не горел свет. Ночь давно отмерила половину, обещая задаться рассветом через три-четыре часа. Все, кроме стражи, спали глубоким сном — семьи чистокровных раджанов знали, что они в полной безопасности.

Таковое утверждение считалось верным не только для Барабата, но и для любого мало-мальски крупного поселения, располагавшего анакой и некоторым количеством чистокровных, руководивших рекрутами и державшими в собственных руках власть. Так было уже много веков кряду, и, за исключением вспыхивавших время от времени мелких волнений, неизменно заканчивавшихся полным разгромом мятежников, опасаться раджанам было нечего.

Одно из таких восстаний вспыхнуло в Эльголе. О нём и упомянул Хюрем, не видя никакого смысла скрывать о себе игравшую на руку правду от старшего субедара. Оказавшись неподалёку от городка, Хюрем не нашёл ни единой причины, чтобы пройти мимо, и вступил в ряды раджанов в качестве временного вольнонаёмного. Сделал он это после сражения на Пришне, но совсем не потому, что боялся ожесточённых сражений, прокатившихся перед крепостными стенами Эльголы в начале бунта, просто подоспел он так быстро, как смог, услышав новости от крестьян далёких предместий анаки.

Конец Грязного Радавана был предрешён. Заговор, как немногим позже узнал Хюрем, оказался скороспелым и непродуманным. Радаван, являясь рекрутом, вступившим в ряды Касты в пятнадцатилетнем возрасте, дослужился до звания помощника младшего субедара — самой высокой должности для нечистокровного — в возрасте тридцати двух лет. Ему, как и многим другим до него, претило культивируемое высшими членами Касты Право Чистой крови, гласившее, что значимая власть могла принадлежать только рождённым в семье чистокровных раджанов. Залогом преемственности служили яркие легко узнаваемые черты — светлые волосы и голубые глаза, свидетельствовавшие, что раджаны были прямыми потомками Великого Аума — божества, спустившегося на землю в начале времён.

Легенда гласила, что Великий Аум, сотворив свет из тьмы, твердь из чёрного океана, живое из неживого, вылепил человека, смешав чресла зверей и закрепив их в жалком подобии себя самого глиной. Затем, обладая несметной силой, Великий Аум выдохнул кроху духа в рот получившейся твари — и так появился человек, дышащий воздухом, пьющий воду, поедающий землю с растениями и животными, греющийся от солнца днём и огня ночью. И стал жить Великий Аум в созданном им царстве, ибо желал того.

Шло время, дни — для бога, тысячелетия — для человечества, и понял Великий Аум, что люди, обуреваемые животными страстями, несовершенны, и потому неспособны сравниться с ним самим. Почувствовав себя одиноким, из чресл своих дал жизнь он детям, являясь существом, способным зажигать искру жизни и поддерживать её свет, пока не будет она готова отделиться от Отца.

Дети, однако, не стали бессмертными, обладая лишь крошечной толикой сил Великого Аума — время, чтобы найти счастье, было для них ограничено. Тогда Великий Аум задумался, как же уберечь детей от коварного одиночества и помочь им в поисках счастья. И решил он тогда разделить единый Дар начала и поддержания жизни надвое, нарекая часть своего потомства Альфой, а другую Омегой. Альфа зажигал свет жизни, Омега поддерживал её до момента, пока новая искра не начинала светить самостоятельно.

Дар жизни — великая сила, стремящаяся к извечной целостности — привлекала разделённые половины, и чтобы облегчить поиски, подарил Великий Аум своим детям аромат и чуткое обоняние, дабы в назначенный час двое могли тут же узнать друг друга.

Возрадовался Великий Аум новому творению рук своих, видя, как счастливо живут его дети и делятся своим счастьем с ним, отогнав одиночество, и тогда разделил он Первое существо, слепленное из частей животных и наделённое дыханием по тому же разумению. Так все дети Аума стали походить друг на друга, будь они рождены Первыми или Вторыми. Лоно альф навсегда осталось бесплодным, а факел омег не зажигал жизнь.

Светлые волосы и голубые глаза унаследовали Рождённые от Великого Отца, все остальные краски замешались свободно меж Первых, но младших братьев, ибо поставил Великий Аум Вторых — совершенных, над Первыми — несовершенными, во главе. Детям Аума полагалось править остальными, даруя им разум и мир. Расплодившись по свету, Рождённые и Созданные держались с себе подобными, так, спустя века возникла Каста — богоизбранное объединение раджанов — правителей и воинов, ведущих стадо названых братьев к миру и процветанию.

То, что Вторые получали по праву рождения, было недостижимо для Первых; добавить к этому существование бесплодных бет, о которых и вовсе молчали былины — и благодатная почва для недовольства, такого, как вспыхнуло в Эльголе, была готова. Возможно, поэтому пыльные сказки стариков, насаждаемые рекрутам Касты с раннего возраста, очень скоро потеряли значение.

Стремясь захватить власть, Радаван нашёл сочувствующих — тех, кто как и он, был недоволен существующим порядком вещей и был не прочь отхватить кусок, мало веря в легенды прошлого. Воодушевлённый собственной отчаянной храбростью и поддержкой, Радаван не стал долго выжидать, решив, что отступившие из Эльголы незадолго до этого войска Касты, направленные для покорения Диких земель — подходящий случай, и напал на внутреннюю анаку. Он перерезал глотки всем белокурым, несмотря на обещание пощадить сдавшихся, за что и получил прозвище Грязный. Каста не могла такого простить. Пролить чистую кровь раджана — божественную кровь — преступление, караемое страшной смертью.

После нескольких мелких, но жестоких сражений под стенами Эльголы, Радаван понял, что тягаться с существенно превосходившими силами братии в открытом бою невозможно. Многие, внявшие щедрым посулам, перебежчики быстро сообразили, какой печальный будет у истории конец, и попытались скрыться в лесах. Почти никому из них не удалось прятаться долго. Началась осада, и длилась она гораздо меньше, чем сам подход войск к Керемскому ущелью, где и засел в анаке Грязный Радаван.

Раджаны во главе с Нефой Глиобой прекрасно знали устройство крепости, как и тайные ходы, секреты о которых передавались исключительно среди высших. Как только старший субедар выведал достаточно от лазутчиков, следующей же ночью раджаны напали, перебив тех, кто правил восстанием. Доподлинно никто не знал, что случилось с самим Радаваном, но с тех пор его больше никто и никогда не видел. Ходило множество слухов: одни утверждали, что его освежевали заживо, другие — что посадили на кол.

Рядом прокричала сова, Хюрем ответил, как было условлено. Тень скользнула среди мрака колон и замерла по другую сторону толстого основания.

— Опаздываешь, — прошелестел Хюрем.

— Мне дальше добираться, — раздалось шипение.

Бета, как догадался Хюрем по запаху и ощущению сгустка силы с другой стороны, намекал на то, что обитал он где-то в казармах, в отличие от самого омеги.

— Мне велено узнать, почему ты нарушил приказ?

Хюрем ожидал этого вопроса, как только увидел, что синий навес над лавкой пекаря, прекрасно просматривавшийся со многих точек гарнизонного яруса, натянут до предела. Это был его условный знак, сообщавший, что с ним хотят поговорить. В обычное время навес отчётливо провисал. В ответ Хюрем должен был оставить шифрованную записку меж двух каменных плит стены анаки. Составлена она была так, будто тайно общались два любовника. Среди воинов отношения без омег были распространены и на это смотрели сквозь пальцы, давая служивым сбрасывать напряжение однообразных будней.

Послание Хюрема походило на романтический бред, от которого стошнило бы каждого приличного барда:

На деле, послание говорило о времени и месте. Луна меж двух сердец означала, что встреча должна состояться ночью, между первым и вторым часом. Упомянутый бог символизировал храм, а колосья — колонны, где и следовало искать Хюрема.

Простота и незамысловатость сравнений, наивная рифма прекрасно вписывались в историю о двух сладострастных воинах. Случайно обнаруженная записка вряд ли вызвала бы подозрения, учитывая, что одно и то же место для посланий дважды не использовалось. В конце разговора гонец сообщит, где следует оставить следующую записку, если снова возникнет необходимость встретиться.

— Передай, — начал Хюрем, тоном отмечая пропасть между собой и этим случайным бетой, вздумавшим шутить с ним, — что приказа я не нарушал, но усмотрел лучшую возможность его выполнения. Мне удалось внушить щенку, что я его пара, — Хюрему не следовало пояснять, кого именно он имел в виду, его пребывание рядом с наследником более чем известно, как и то, что внушить истинность возможно и Хюрему такая задача по плечу. — Теперь за мной наблюдают со всем вниманием, и потому я считаю приказ выполненным.

Больше Хюрем ничего не добавил, ожидая следующего вопроса, который так и не последовал. Значит, ничего другого пока не требовалось. Он цокнул, сообщая о том, что добавить ничего не намеревается, ему шумно выдохнули в ответ с другой стороны колонны, и омега заметил, как скользнула тень в обратном направлении, двигаясь к обрыву.

Возвращаясь, Хюрем размышлял о том, что подумает о его новостях тот, кто желал знать, почему омега не лёг под старшего субедара Зарифа Карафу, как и было условлено. Целью появления в Барабате Хюрема было простое отвлечение внимания того, кто мог помешать планам. Но всё сложилось совсем иначе и Хюрему пришлось действовать по обстоятельствам. Впрочем, Хюрем не обманул гонца. Если ему требовалось отвлечь старшего субедара, то задача была с блеском исполнена: ни за кем не наблюдал старый альфа так пристально, как за своим юным подопечным, и как только рядом возник неизвестный омега, он тут же заслужил интерес.

Хюрем прекрасно знал, как следует себя вести среди воинов, чтобы старший субедар наполнил собственную голову ворохом ненужных подозрений, с лёгкостью усомнившись, тем ли является Хюрем, за кого себя выдаёт. И вопрос встал остро, ведь омега оказался рядом с бесценным наследником — будущим жрецом Касты.

Однако, это было не всё, что сумел разглядеть Хюрем. Карафа был не просто наставником для Лето; Карафа считал мальчишку своим, и слишком пристально смотрел в одну-единственную сторону, упуская из виду то, что происходило вокруг. С появлением Хюрема старший субедар стал всматриваться зорче, замечая ещё меньше, чем прежде.

Хюрем тихонько прикрыл дверь, вернувшись в спальню, сделал пару шагов и повернулся. Чёрная тень возвышалась посреди комнаты, сложив на груди руки. Светлый ореол сиял вокруг овала головы, пока Лето стоял лицом к Хюрему, утопая во мраке.

— Не спишь? — внутренне подобравшись, спросил Хюрем, не позволяя голосу выдать ни толики напряжения.

— Нет. Ты слишком часто исчезаешь из комнаты, чтобы я продолжал спать спокойно, — ответил шёпотом Лето, не видя, как изготовился к прыжку Хюрем.

Омега действительно спешил улизнуть, как только выдавалась возможность. Каждый раз Хюрема гнали разные заботы: наблюдение за стражей и часовыми, изучение карнизов и стен обрыва, пронос личного оружия, припрятанного далеко в лесу. Неужели всё это время Лето наблюдал за ним?

Хюрему пришлось ещё раз неприятно удивиться. С промахом насчёт выдержки мальчишки ещё можно было смириться, но то, что он проморгал, что Лето бодрствует, когда считал его спящим младенцем, явилось неприятным откровением. Хюрем считал, что видел людей насквозь.

— У меня дела, — с лёгкой беспечностью в голосе ответил он, оценивая, как следует бороться в пределах комнаты, чтобы не привлечь вознёй стражу.

— И я даже знаю какие, — уверенно ответил Лето, заставив Хюрема застыть.

Выбора не оставалось, от мальчишки следовало избавиться немедля.

— Ты тайно тренируешься, ведь так? — спросил Лето без тени сомнений.

Хюрему потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы сообразить, что вертелось в голове мальчишки. Лето понял затянувшуюся паузу по-своему.

— Я так и знал, — кивнул он собственным мыслям. — Как только старший субедар сменил пары, я сразу всё понял. Даже раньше, — припомнил вдруг Лето. — Ты ведь ни разу не уступил Герлесу.

Наконец Хюрема осенило, в чём подозревает его мальчишка…

Спустя почти неделю после назначения омеги подручным, старший субедар в очередной раз перемешал пары для борьбы. Хюрем уже знал принятый в отряде порядок, как и то, что лично для него это правило не действовало — его партнёром неизменно оставался Герлес, как вдруг Карафа указал ему подойти к Лето. Судя по физиономии Лето, тот не оценил решение наставника, но спорить не посмел, тем более оспаривать приказы старшего по званию при братьях; какие бы взгляды он ни бросал в сторону Карафы, Лето уважал наставника, пусть и не был во всём с ним согласен.

Как только Хюрем оказался перед новым противником, история с Герлесом повторилась. Хюрем не показывал, на что способен, и не стремился пустить пыль в глаза, всё так же используя тактику неумелого повторения приёмов, освоенных у раджанов, но ни разу не позволил Лето пройти свою защиту или провести манёвр, означавший однозначную победу альфы.

Игра с Лето приобрела особую остроту, благодаря степени изощрённости, с которой Хюрем стал задирать наследника. С удовольствием наблюдал омега за удивлением, сменившимся растерянностью, словно тот снова услышал, что они не пара. К чести мальчишки, стоило признать — он почуял неладное почти сразу, в отличие от Герлеса, но то ли навязанные с детства установки, то ли страх причинить боль омеге заставляли Лето проявлять осмотрительность и осторожность в собственных действиях. Это выражалось в сдержанности, с которой он позволял себе нападать и защищаться, словно боялся ненароком навредить Хюрему. Даже успев пообвыкнуться с омегой, Лето крайне медленно наращивал темп атаки и силу удара, будто выверял всё заранее.

Забавная мысль пришла в голову Хюрему: продолжи Лето вот так же неспешно увеличивать давление в бою, и однажды ему пришлось бы узнать горькую правду о крае собственных возможностей. И несмотря на то, что процесс занял бы время, Хюрем не мог не заметить, что Карафа, менявший связки противников от недели к неделе, не торопился разбивать их пару, наблюдая издалека. Возможно, оставь старший субердар всё как есть — и Хюрем бы действительно увидел, как однажды уверенность Лето в собственных силах с грохотом рухнет в небытие. Правда, омега сильно сомневался, что до этого дойдёт. Тогда бы ни для кого не осталось тайной, что будущий жрец Касты слаб настолько, что его смог побороть пришлый омега. Вряд ли это то, чего хотел добиться Карафа.

Хюрему не следовало наивно полагать, что старший субедар не имел собственных мотивов. Однако наивность никоим образом не относилась к измышлениям омеги; Хюрем, время от времени, пытался посмотреть на то, что происходит между ним и Лето глазами старшего субедара. Это была небольшая, но всё же причина для настороженности: как бы ни был уверен Хюрем, что расчёт Карафы обречён на провал, не следовало недооценивать опыт старшего субедара, который, возможно, мог видеть то, что ускользало из виду.

Сейчас, впрочем, было важно только то, что Лето совершенно не догадывается, чем именно занимался Хюрем во время отлучек. Вот уж кого можно было поистине назвать простаком.

— Ты прав, — нехотя признался Хюрем.

— Тогда ясно, почему ты так хорош.

Хюрему понадобилось одёрнуть себя, чтобы не рассмеяться в голос. Неужели то, что он позволял видеть во время тренировочных столкновений было «хорошо»? Или эта неумелая похвала должна была польстить самолюбию омеги? Лето и на толику не догадывался, насколько хорош был Хюрем.

— Покажи, на что ты способен, — попросил вдруг Лето, застав Хюрема врасплох.

Мальчишка хоть и был простодушным, снова умудрился удивить.

— Вот ещё, — фыркнул омега.

— Так и знал, что побоишься.

Хюрем не сдержался и улыбнулся от уха до уха, зная, что лицо его останется скрытым теменью. Если бы Лето мог видеть омегу в этот момент, по коже его прокатились бы мурашки от хищного оскала, едва ли напоминавшего весёлое благодушие. Хюрема забавляла бесхитростность поддевки, рассчитанной на то, чтобы поймать его на удочку.

Святая простота Лето почти умиляла, вызывая неодолимое желание клацнуть пастью и съесть эту мышку. И Хюрем решил, что нет причин отказывать себе в удовольствии, и подыграл с той же незамысловатостью.

— Ладно, — произнёс он, будто слегка задетый чужими словами. — Но у меня есть условия.

— Какие? — в голосе мальчишки вибрировало плохо скрываемое любопытство.

— Ты, как и я, станешь биться изо всех сил, иначе я остановлюсь, как только почувствую, что ты поддаешься.

Лето помедлил, видимо, всерьёз обдумывая возможность ранить омегу, и всё же желание посмотреть, на что способен Хюрем, взяло верх.

— Хорошо, но если ты решишь, что для тебя это слишком, скажешь немедленно, или я сам остановлюсь.

— Идёт. Второе условие. Ты ничего не скажешь об этом бое старшему субедару. Ни-че-го.

— Я и не собирался, — такого требования Лето не ожидал и не понял, при чём здесь Карафа.

— Значит, клянёшься молчать?

— Клянусь.

Хюрем уже и сам ощутил признаки томившего нетерпения, предвкушая, что за чудное развлечение ожидает его впереди.

— И последнее, — с особым удовольствием протянул Хюрем. — Победитель поимеет побеждённого.

В спальне повисла тишина.

— Что за глупость? — справившись с собой, спросил Лето, понимая, что, конечно же, он одержит верх.

— Не хочешь, не будем, — отозвался Хюрем, будто был готов отказаться от затеи.

Лето задумался. В собственной победе у него не было никаких сомнений. Хюрем тоже должен был понимать, что проиграет. Получается, омега был готов к разгрому и тому, что за этим последует?

На ум тут же пришли внезапные появления Хюрема в купальне или спальне, когда Лето был занят тем, что удовлетворял себя. Между ними неизменно повисало трещавшее в воздухе напряжение, но никто не спешил сделать шаг навстречу.

Лето вдруг озарило: наверняка Хюрем и сам хочет близости, но не знает, как предложить, ведь он ужасно напортачил, и теперь, должно быть, хотел использовать уловку, чтобы вернуть всё на круги своя!

— Я согласен со всеми условиями, — согласился Лето с поспешностью.

— Тогда начнём.

— Прямо здесь? Сейчас?

— Не умеешь сражаться в темноте? — поддразнил Хюрем.

— За тобой первый удар, — сделал альфа широкий жест, не желая нападать: бой, по его расчётам, и так должен был продлиться недолго, пусть и самолюбию Хюрема что-нибудь пере…

Приблизительно на этой мысли альфе пришлось забыть обо всём лишнем, потому что Хюрем атаковал. Удар — мощный и молниеносный — пришёлся чуть правее ключицы, в плечо. Его одного хватило, чтобы Лето перестал предаваться фантазиям о скорой близости с омегой и сосредоточился на противнике.

Ни разу до этого Хюрем не бил с такой силой! Откуда она вообще у омеги? И как же быстро он провёл нападение. Захоти Хюрем ударить в лицо, он, пожалуй, мог бы оглушить Лето и тогда… тогда…

Но Лето уже не мог позволить себе праздных домыслов. Он направил всё свое внимание на тёмный силуэт, едва обозначенный светом, проникавшим сквозь окна за его спиной. Этого было достаточно, чтобы видеть противника, но и в полной темноте он смог бы постоять за себя — его этому учили.

Хюрем, тем временем, не ждал, взяв на себя роль нападающего. От его апатии и пассивности в учебном бою не осталось и следа. Омега набрасывался, не давая Лето опомниться. Альфа ускользал из-под прямых ударов чудом, понимая, что бьётся с противником, оснащённым неизвестным ему арсеналом приёмов. Хюрем не пользовался наукой боя раджанов, применяя неизвестную Лето технику!

Думать не оставалось времени, только попытаться подстроиться к танцу и не проиграть до тех пор, пока он не поймёт, как одолеть омегу. Стиль Хюрема был текуч, словно вода или воздух, но силён и твёрд в точках удара, всё равно что камень. Хюрем накидывался, словно хищник, отдавшийся инстинктам и действовавший по наитию. Лето и сам прекрасно ориентировался в темноте, но Хюрем, казалось, видел! Стоило ему качнуться влево или вправо, чуть присесть, развернуть ногу или занести руку, как Хюрем незамедлительно реагировал. Всё происходило так, словно бились они при свете дня, и не в маленькой спальне, а на просторной арене.

Лето мгновенно понял всё. Понял, что тогда, в Свободном бою, Хюрем прикидывался слабаком, будучи наголову выше своих соперников. Он был сильнее многих раджанов, и Лето не был готов сказать насколько, потому что не был уверен, что омега бьётся на пределе своих сил. На пределе бился Лето, и он отчётливо осознавал, что если не примет чужой стиль, не подберёт к нему ключ сейчас же, в этот самый миг — он проиграет.

Нанося удар за ударом, Хюрем отводил душу. Сдерживаемая столько времени энергия, невозможность выплеснуть скопившееся напряжение в жалких тренировочных боях давно гудела в конечностях, требуя выхода. Как же здорово было биться вот так, в удовольствие, и какой же сладкой станет победой над мальчишкой. А после… после Хюрема ждало особое лакомство, запах которого уже касался ноздрей, вкус оседал на языке горчинкой имбиря. Мальчишка был аппетитным кусочком, от его вида во рту Хюрема собиралась слюна.

Стремительно отбросив ненужные мысли, Хюрем напал. Обострившееся в миг зрение, позволило разглядеть каждый предмет в комнате и альфу напротив. Удар повёл отсчёт, и был просто дружеским толчком, ведь он не собирался терять возможность спустить пар и размять мышцы, окончив всё слишком быстро. Не-ет, Хюрем хотел настоящей игры со вкусным мышонком. Хотел наказать его за то, что тот вмешался в его планы, и за то, что пристал словно банный лист, когда ему отчётливо дали от ворот поворот. И, конечно, хотел поквитаться за старшего субедара, определившего Хюрему роль подстилки. Не понравилась Хюрему и стойкость, с которой Лето выполнял обещание держаться от него на расстоянии вытянутой руки.

Ещё удар, снова и снова. Град ударов сыпался со всех сторон, и альфа чудом успевал уйти из-под прямого огня, получая только часть того, что ссудил ему Хюрем в наказание.

В наказание за то, что мальчишке удалось заметить отлучки Хюрема, пусть и не хватило ума проследить — хотя такое бы омега точно не пропустил, или домыслить, или хотя бы донести своему вездесущему наставничку.

Нога омеги ударила в бедро, альфа успел закрыться, левая рука мазнула по уху, правая направлена в живот; альфа блокировал в последний момент, но Хюрем продолжал неумолимо теснить Лето в угол, сокращая чужие возможности для манёвров. Скорость атаки возросла, будто вместо двух рук у него их было шесть, и работали они так же слажено и ловко, как конечности насекомого. Ещё немного и Лето будет побеждён.

Внутренним взором Хюрем вдруг увидел, как комок энергии Лето вспыхнул ярче. Голубоватый отблеск глаз сверкнул в темноте и погас. Удары Хюрема стали отлетать в стороны легче и точнее. Теперь Хюрему казалось, что его наконец разглядели в темноте. Лето стал внимательнее и быстрее реагировал на летевшие в него удары; некоторые он почти предугадывал, а ведь Хюрем не думал, он просто позволил инстинктам руководить своими движениями, отдаваясь на волю бурлящих в нём сил.

Так бились они до рассвета. Наконец Хюрем использовал хитрость и, взвыв от намеренно пропущенного толчка, заставил Лето споткнуться, не шагом, но настроем. Альфа словно вынырнул из своего воинственного транса, испуганный тем, что причинил омеге боль, и Хюрем, коварно подцепив одно из покрывал, выдернул опору из-под чужих ног, заставив Лето повалиться, а сам рухнул сверху, стремительно скручивая противника.

Сморгнув, Лето вытаращился на Хюрема своими синими глазами, кажется, не веря в то, что только что проиграл. Хюрем плотоядно прищурился, ощущая, как колом стоит в штанах. Запах страха, волнами исходивший от альфы, наполнил яйца томительной тяжестью. Хюрем заёрзал, распластавшись на обездвиженном теле, показывая, что намерен получить расчёт прямо сейчас.

— Перевернись, — шепнул Хюрем, глядя на свою жертву огромными чёрными глазами.

— Не надо, — просипел Лето, в горле его пересохло.

Его раздирал стыд за то, что он хотел нарушить собственное слово, так же сильно, как и сдержать его, и понятия не имел, что делать. Хюрем же использовал растерянность альфы.

— Ты согласился со всеми условиями, — непреклонно напомнил он.

Лето смотрел в чужие глаза целую минуту, затем, неуклюже развернулся, чувствуя, как слабнет хватка вокруг его рук и ног. Сердце неслось, как ненормальное: Лето надеялся, что Хюрем только хочет его припугнуть, как и он однажды. С задницы сдёрнули штаны — так же бесцеремонно, как сделал когда-то он сам. Колено растолкало бёдра альфы, заставляя шире развести ноги. И Лето всё ждал, что вот-вот его пощадят. Немного возни, и он ощутил у заднего прохода пальцы. Альфа дёрнулся, волосы на теле встали дыбом.

— Тише, — шепнул Хюрем, остановившись, и Лето затих.

Хюрем прекрасно знал, что делает, и продавливал свою главную атаку не торопясь — очень медленно. Он дразнил, проводя языком вдоль шеи, до которой мог с лёгкостью дотянуться. Закусывал кожу и вырывал сдавленные вздохи. Хюрем позволял Лето слышать, как глубоко и с желанием дышит он сам, наполняя лёгкие его запахом.

Палец проник сквозь тугое кольцо, дразня, словно и не было намёка на продолжение. Хюрем гладил и прижимался ближе, пока не коснулся словно случайно нужного места в глубине тела. Раздувая чужой огонь, он действовал умело, позволяя Лето тереться плотью о простыни, но не создавать нужного давления, чтобы держать накал мальчишки под своим контролем. И тот уже не возражал, когда в него проник второй палец. Распалив Лето достаточно, чтобы тот не сбежал, Хюрем отпустил захваты и позволил тому перекатиться на спину, стащил с него штаны полностью и навис. Страх снова наполнил чужие глаза, и Хюрем, не позволив снисходительной улыбке показаться на лице, стал спускаться ниже.

Склонился над Лето, прикусил затвердевший розовый, словно полевой цветок, сосок, обвёл языком, поймав затуманенный взгляд, — и, наслаждаясь видом закушенной губы альфы, продолжил искушающее терзание. Язык прочертил влажную дорожку вниз, пощекотав золотистую поросль, замер у истекавшего смазкой естества. Увитый венами фаллос давно набух, причиняя неудобство и удовольствие одновременно. Хюрем неторопливо заглотил до самого основания, не пережимая ртом или губами, позволил ощутить острые зубы и скользнуть вдоль языка, уходя в горло. Лето застонал, опустив ладонь Хюрему на макушку. Омега тут же стряхнул подчиняющий жест, чётко обозначая границы — вёл он, а не альфа.

Ласки были лёгкими и почти непритязательными, и всё время этих сладких мучений Хюрем наблюдал за своей жертвой, позволяя смотреть и ему. Он знал, как смотрят альфы на его широкий сладострастный рот, перемазанный слюной и смазкой, растёртой ходившим туда и обратно членом. Избыток влаги капал на живот. Причмокивания щелкали в тишине комнаты, и Хюрем чувствовал, как напряжение, его и Лето, нарастает. Пора было переходить к основному блюду.

Хюрем, низко припадая к телу альфы, переместился выше, словно пантера, нависшая над дичью. Уставился в бездонные глаза Лето, готового сделать для него в этот момент всё, впился в рот поцелуем, заставляя альфу задохнуться и выгнуться ему навстречу. На омеге давно не осталось вещей, тела соприкоснулись, пуская разряды вдоль разгорячённых тел. Насилуя рот Лето, Хюрем обмакнул пальцы в оливковое масло пиалы, стоявшей под кроватью, размазал жидкость по собственной плоти.

Смакуя естество Лето, омега ни на миг не забывал о нетронутом никем колечке, продолжая массировать и растягивать его пальцами. Ощутив, как томление становится нестерпимым, подставил головку и толкнулся внутрь. Он сделал это уверенно и резко, но ровно настолько, чтобы вогнать в тесноту головку. Лето вздрогнул, но Хюрем уже замер; его язык толкался в рот упругим ремнём — большой рот был не единственной особенностью Хюрема; рука нежно ласкала член.

Больше Хюрем не пытался протолкнуться, он только медленно водил бедрами, стараясь втиснуться ровно настолько, насколько позволял его неопытный любовник. Долгое воздержание и желание ощутить пару позволили Лето побороть привычные инстинкты.

Искры вспыхивали перед глазами — Хюрем был невероятно красив, и то, что он делал с его телом, топя рассудок в откровенной похоти, запахе и искушении запретного плода… Лето медленно сходил с ума под этими умелыми руками, не уступавшими в искусстве ласк тем, кого он успел познать в Доме радости.

Страх уступил место сумасшедшему желанию, позволив Лето преодолеть боль; в конце концов, будучи воином, он мало боялся физического страдания, в больший трепет его приводила интимность и недозволенность происходящего. Но как же легко оказалось отдаться паре и как же приятно было сходить с ума под опытным любовником.

Скажи кто-нибудь нечто подобное Лето раньше, будто бы он ляжет под омегу, да ещё будет рад тому, что его пара далеко не скромная фиалка, наверняка познавшая плотскую любовь во всех нюансах, он бы не поверил, но что же тогда происходило с ним сейчас? Отчего горело тело и почему было так приятно ощущать фаллос Хюрема глубоко в себе?

Почуяв больше свободы, Хюрем позволил себе войти глубже. Да, мальчик был готов к тому, чтобы дойти до края, так, как любил сам Хюрем. Некоторых неприятностей будет не избежать, но молодое тело заживает быстро, а Лето оказался таким медовым, что не слизать этот нектар было выше сил Хюрема. Тугие мышцы перетекали перед его взглядом, опускаясь волнами вниз и туже сжимая основание члена. Хюрем набирал темп, вбиваясь резче и срывая всхлипы, которые Лето больше не мог удерживать, искусав губы. Колени альфы бесстыже расходились в стороны, не мешая Хюрему биться яйцами. Не теряя равновесие, он едва коснулся напряжённой плоти Лето, как почувствовал пережимающееся в глубине тела кольцо — каким же узким оказался мальчишка. Спуская огненное семя в недра горячего тела Лето, Хюрем уже знал, что он это непременно исправит, и путь обещал быть чрезвычайно увлекательным. Ладонь объяла плоть немногим крепче, и Лето прыснул себе на живот, задохнувшись.

Когда сердце Лето немного успокоилось и он нашёл силы приоткрыть глаза, первое что он увидел — сытый довольный взгляд Хюрема, говорящий отчётливее всяких слов.

— Ты был таким умницей, — произнёс Хюрем, всё ещё восседавший между бёдер альфы, пока его обмякшая плоть находилась внутри.

Он наклонился ниже и слизал с живота Лето капли семени и пота. Когда же снова взглянул на альфу, то увидел именно то, на что рассчитывал. Щёки Лето горели. Альфа был оглушён случившимся, понимая, что именно он позволил сделать Хюрему, как и тем, насколько сильно ему понравилось. И эта странная похвала и жест Хюрема только больше лишали мужественности, такой привычной, словно приросший к телу альфы доспех.

Янтарная дымка клочьями кралась вдоль мостивших площадь плит, когда Хюрем, оставив за спиной арку, припустил за Лето. Обычно альфа дожидался, когда оба они будут готовы отправиться на утреннюю пробежку, так же поступал Хюрем, исполняя свои обязанности подручного, но сегодня Лето изменил своим привычкам, и Хюрем не увидел в этом ничего примечательного.

После похвалы Хюрема они не сказали друг другу ни слова. Это с лёгкостью объяснялось отсутствием времени. Если они не хотели опоздать и вызвать гнев старшего субедара, залёживаться не следовало. Но Хюрем почти не сомневался, что за скованностью Лето, возникшей, стоило им отлепиться друг от друга, скрывалось иное, нежели страх прогневать наставника.

Собравшись в спешке и избегая смотреть в сторону Хюрема, Лето юркнул за дверь. Омега заметил малиновый оттенок, прочно засевший на скулах. Если хорошенько подумать, то скрыть смущение было проще простого, достаточно притвориться, что несся, как угорелый. Именно так возник Лето среди товарищей, топтавшихся у самого спуска в город. Сегодня их ожидал бег по лесным тропам, и потому все явились в прочной, обхватывающей лодыжки обуви и тёмной паре форменной одежды.

— Не опоздали? — донёсся голос Лето, когда Хюрем уже почти достиг группы молодых альф.

— Нет. Ещё около десятка наших не спустились и субедар, — ответил Джинав, зевнув.

Лето ни на кого не глядел, словно ощутив возникшего за спиной Хюрема, иначе бы увидел — как заметил омега, что взгляды друзей сосредоточились на нём по-особенному, крылья носов затрепетали чуть заметнее. На лице одного из альф тут же расползлась ухмылка.

— Ну наконец-то, — протянул он, заставляя всех обратить на себя внимание, но обращаясь исключительно к Лето. — Мы уж головы поломали, что там у вас.

— Ты-ы о чём?

— О том, что вы не трахаетесь, конечно, — с готовностью сообщил Толедо, не думая понижать голос. — В Дом радости ни ногой, будто в монахи подался, и его не шпилишь, — кивнул он в сторону Хюрема, не удостоив омегу взглядом.

— Ты что, свечку держишь?

— А чего её держать? Запаха-то не было, — пожал альфа плечами. — Мы уже стали подумывать, не сделать ли ставки, указывает тебе омега на дверь или есть другая причина, — Толедо насмешливо толкнул Лето локтем, словно имел в виду силы альфы пониже пояса.

Такие дружеские подначки часто ходили меж молодняка, да и старших, если уж говорить, не кривя душой. Не было в этом ничего по-настоящему обидного. Но только не в этот раз.

Мало того, что Лето не переваривал альфу за то, что тот слишком много себе позволял, так к тому же, сам того не ведая, кретин умудрился пройтись грязным языком по свежей ране. Пусть Толедо и представить не мог, что произошло между Хюремом и Лето, но его намёк о другой причине был воспринят в самой худшей своей вариации. Лето и сам пока не знал, что делать со случившимся, и воспринял подначку как вторжение на свою личную территорию — туда, куда бы он не впустил Толедо под страхом смерти.

Остальные потупились или отвели взгляд, подтверждая виноватым выражением физиономий чужие слова. Кроме Хюрема никто и не понял, что сейчас рванёт. Омега же удивился, насколько легко почувствовал волны исходившего от мальчишки гнева.

Какими же надо быть идиотами, чтобы не заметить этого? — подумал Хюрем, затихнув, и стал ожидать того, что случится дальше.

— Сейчас, на поляне, — низким голосом произнёс Лето, и от расслабленности альф не осталось и следа.

Они выпрямились, как по команде, улыбка медленно сползла с лица Толедо.

— Он же так брякнул. Не подумав, — попытался исправить положение один из товарищей, но уверенности в его словах не было.

— Пусть думает в следующий раз, — твёрдо произнёс Лето, глядя на Толедо и сжимая кулаки, словно был готов привести угрозу в исполнение немедля.

— Мне не нужны заступники, Нойта, — холодно отозвался Толедо, глядя на Лето, немного уступавшего ему в росте, сверху вниз; от приятельского настроя не осталось и следа.

Новость о том, что будет бой, облетела отряд ещё до появления старшего субедара. Стоило Карафе вынырнуть из густой дымки, как все разговоры стихли. Ведущий и остальные получили наставления, как будет пролегать маршрут. Сам Карафа станет дожидаться отряд в амфитеатре, через три часа, рассчитывая, что те управятся за два, позавтракают и будут готовы упражняться с мечами, если не помешает дождь.

— Не похоже, что будет, — шёпотом заметил Хюрем, оказываясь рядом с Лето вплотную.

Он и не думал оставаться вдали от бури, заинтригованный событиями.

— Будет, — бросил Лето, не задумываясь.

Альфа был погружен в себя, и от Хюрема не укрылось, чем именно он занимался: Лето старался взять себя в руки. Внутренним зрением Хюрем рассматривал вихри, закручивавшиеся бесчисленным количеством нитей. Они рвались на части и тут же врезались в общий поток, шипя и искря тонкими, с волос толщиной, разрядами живых голубоватых молний.

Зрелище завораживало, но приказ субедара отправляться заставил отряд сорваться с места лёгкой рысцой, и Лето тут же устремился к голове нестройной колонны, а Хюрем, по обыкновению, осел в хвосте, вынужденный прервать своё занятие. Там же начинал забег и Герлес. Всегда стартовавший в конце, позже он перемещался выше. Было очевидно, что он ничем не уступал выносливостью собратьям, но, как и Хюрем, предпочитал не выставляться, медленно набирая обороты и никогда не уходя дальше середины колонны.

— Что будет на поляне? — негромко спросил Хюрем, сравнивая шаг.

— Бой.

Об этом Хюрем уже догадался, но его, конечно же, волновали подробности.

— Я думал, за это наказывают.

Знал омега и о том, что стычки из-за личных разногласий между раджанами запрещены. Если возникало недопонимание, несогласные друг с другом стороны должны были прежде всего обратиться к субедару, а тот решал, как поступить: разобраться своими силами или обратиться за советом к жрецу — привилегия, доступная чистокровным.

— Наказывают, — подтвердил Герлес, — если поймают.

— То есть, разбираясь вне стен анаки это возможно скрыть?

— Вне стен Барабата, — поправил Герлес, бросив на омегу неуверенный взгляд, он уже привык видеть того в числе раджанов, но всё же Хюрем оставался чужаком.

— А как же свидетели? Ведь все слышали.

— Скоро и увидят, — подёрнул плечами Герлес и, кажется, решился выложить правду. — Когда среди наших кто-то хочет разобраться без участия старших по званию, обычно выбирают тренировки за крепостными стенами: походы, вылазки, или забеги, как этот. Забег пролегает известными тропами и есть место, выбранное как раз для такого случая.

— Поляна?

Герлес кивнул.

— Как только будем там, все остановятся и станут наблюдать бой. Кто победил, тот и прав в споре.

— И все молчат?

— Конечно. Рано или поздно самому понадобится. Бить тоже стараются только по закрытым одеждой участкам, чтобы в глаза не бросалось.

Это Хюрему не нужно было объяснять — точно так же, не сговариваясь, дрались они с Лето ночью.

— Как часто практикуются такие развлечения?

— Когда как. Раз в месяц, наверное, но никогда не угадаешь точно, — чуть подумав, добавил Герлес.

Получалось, что дело было привычным, пусть сам Хюрем до сих пор не попадал на такие потехи.

— Значит, будет весело, — беспечно отозвался омега, заставив Герлеса покоситься.

— Лучше бы вы помылись, а не втягивали нас в неприятности.

Хюрем не обратил внимание на то, что и причина будущих разбирательств успела обойти каждого, вместо этого спросив:

— Ты ведь сказал, что все будут молчать?

— Так-то оно так, вот только Лето — наследник, не забывай. Случись что, и старший субедар с нас шкуру сдерёт.

— Думаешь, Толедо сильнее?

— Не знаю, ни разу не стоял с ним в паре, как и с Лето, впрочем. Но он больше и мощнее. Опытнее, — оценивая собрата, протянул Герлес. — Даже если и так, ему должно хватить ума не слишком жёстко обойтись с Лето.

Из последних слов стало ясно, кому отдаёт победу Герлес.

— А я ставлю на Лето, — спокойно заметил Хюрем, глядя перед собой, и услышал, как фыркнул бежавший в ногу Герлес, подумав, должно быть, что омега, конечно, хочет видеть победителем того, с кем делит ложе.

Отряд продолжал двигаться на подъём, тяжело дыша от наполнявшей воздух влаги. Сильные ноги врезались в сырую укрытую листвой почву подлеска, оставляя за собой месиво. Лес наполняли пересвисты птиц и копошение готовившегося к зимовью зверья, стихавшее, стоило гусенице ста двадцати четырёх ног прокатить своё мышечное тело промеж деревьев.

Хюрем, оставшись в хвосте последним, думал о своём, когда впереди бегущие стали сбрасывать темп. Достигнув серого покрытого мхом и соляными отложениями валуна, вереница разбивалась надвое: часть ушла направо, другая налево. Воины вышли на неширокую, ещё зелёную поляну у пригорка, заросшую кудрявым ковром кустарника. Стопы Хюрема ощущали мякоть мясистых веток, пока он и другие не достигли сердцевины. Здесь растительность была не такой обильной, и причину этого можно было заподозрить в регулярных столкновениях между раджананами.

Лето и Таледо оказались в центре, окруженные собратьями. Позы обоих юношей — опавшие плечи, выпрямленные колени — не выдавали ни капли напряжения, говорившего о грядущей схватке. Оба они отцепили мечи и короткие ножи, отложив оружие в сторону, и встали друг напротив друга.

Привычные звуки леса зазвучали своей чистотой, как только шёпот и мелкая суета, неизменно возникавшая, где бы ни отмечалось присутствие людей, стихли.

Хюрем смотрел внимательно, по-прежнему наблюдая не только очертания фигуры Лето, но и сгусток его энергии. Видел он и Толедо. Внутренняя суть альфы едва сияла, с усилием ворочаясь внутри, будто покрытая матовой плёнкой пузыря. Хюрему не приходилось наблюдать чистокровных раджанов подолгу — исключая непродолжительное пребывание в Эльголе и такое короткое присутствие в Барабате, однако он успел сделать некоторые выводы.

Если Лето наполнял гнев и желание выплеснуть избыток сил, будораживший тело, будто пар, рвущийся из котла, Толедо тяготило происходящее. Он не хотел делать то, что делал, но, конечно, не мог не ответить на вызов, как и извиниться за собственные слова или взять их обратно; он, как, скорее всего, и другие, не видел ничего оскорбительного в собственной подначке, которая наверняка была далеко не первая в их кругу; извиниться за такой пустяк значило бы уронить собственное достоинство.

И без внутреннего зрения Хюрем легко видел написанное на лице Толедо: тот был раздражён поступком Лето, но всё же не считал причину достаточно серьёзной чтобы меряться кулаками. Возможно, он хотел избежать не столько самой стычки, но стычки с наследником, в чьи закадычные друзья он неизменно примазывался. Тогда, пожалуй, ему не следовало слишком усердствовать — лучше было поддаться и остаться в числе друзей Лето. С другой стороны, Толедо был до крайности спесив. Бросалось в глаза то, с каким чванством вёл он речи среди товарищей, явно считая тех простофилями, в отличие от себя самого. Лето не был исключением, и Хюрем видел, что мальчишка это осознаёт, однако оставаясь младшим, терпит чужое высокомерие.

Если раньше они не вставали друг перед другом вот так, без присмотра субедара, то сейчас настанет момент истины, который на самом деле возник бы сам собой: это было вопросом времени. Доверяя внутреннему чутью и логике, Хюрем решил, что раньше Лето не предъявлял открытых претензий Толедо, а у Толедо претензий к Лето и быть не могло — до сегодняшнего дня наследник вёл себя покладисто, выслушивая всё, чем потчевал их уши Толедо. К тому же, в отличие от него, Лето оказался в старшем отряде меньше года назад, достигнув порога совершеннолетия.

Лето атаковал. Стремительный выпад вперёд, и Толедо едва успел уклониться. От расслабленных поз не осталось следа: как и в учебных боях, колени подогнуты, локти прижаты ближе к телу, голова чуть опущена. Тела легко покачивались — бросались вперёд и уходили назад, пригибались и вытягивались. Грудные клетки, даже укрытые плотной холщовой тканью, широко расходились, чуть приподнимая плечи, тут же опускавшиеся по наитию, выработанному годами тренировок. Альфы чертили неровную окружность, перемещаясь по часовой стрелке.

Плотная атака Лето разряжалась планомерными точными ударами, доставая Толедо. Тот ставил чёткую защиту, как учили, но слегка не поспевал за стремительностью противника. Наскоки Лето требовали исключительной реакции, а не просто хорошей, коей был наделён Толедо. Большая мышечная масса, которую Герлес определил мощью, скорее, лежала на плечах дополнительным грузом, не давая Толедо двигаться проворнее. Лето же, более сухой и гибкий, ещё не обладал обременительным «живым доспехом» — это Хюрем отметил ещё в первую встречу, и считал однозначным преимуществом. Малый вес позволял ловко играть с равновесием, перенося его по усмотрению с той поразительной выверенностью, обеспечивавшей устойчивость и нужную силу при броске или ударе. Противник ещё не успевал отразить атаку и решить, что делать дальше, а Лето уже проводил следующий манёвр, заставляя Толедо поднимать защиту снова и снова.

Набрав обороты, нападение Лето ускорилось. Он, напоминая набравшего разгон бегуна, бил всё сильнее и яростнее. Бурлящая энергия перехлёстывала через край, словно сосуд раскачивался всё больше, давая выход силам, пока Лето не перестал сдерживать себя. Толедо должен был уже понять, что его теснят. Он заметно уступал: только несколько из его ударов достигли цели, но были настолько же неубедительными, как и сам альфа в этом бою.

Вот Лето достал корпус, Толедо не успел прикрыть тыл. Он резко развернулся, норовя подловить момент и ударить, но Лето уже подпрыгнул, словно сила притяжения не имела над ним власти, крутанулся и выбросил вперёд ногу. Соперник же, продолжая собственное движение, заметил атаку, когда уйти из-под неё было невозможно; дёрнулся, но вместо того, чтобы исправить положение, подставил лицо. Удар пришёлся аккурат в челюсть. Толедо закрутило: зубы полетели вон, из носа брызнула кровь. На несколько мгновений удар оглушил альфу и тот, откатившись в сторону, замер на земле.

Лето сделал несколько скорых шагов, застыв над противником и ожидая, когда тот сможет подняться и продолжить бой, но, кажется, у Толедо всё ещё кружилась голова. Он бессмысленно озирался, мотая головой и заторможенно моргая.

— Хватит! — рявкнул Пиёт, старший отряда, выходя из круга.

— Мы не закончили, — не обернувшись, ответил Лето, всё ещё дожидаясь, когда Толедо встанет на ноги.

Альфа сократил расстояние в мгновенье.

— Закончили. Ты выиграл.

Лето рывком обернулся, сверкнув глазами, и Хюрем заметил, как едва заметная волна тревоги обдала Пиёта, чуть не отшатнувшегося, повинуясь инстинктам. Но он вовремя сдержался, твёрже уставившись на мальчишку в ответ.

— Ты ему морду попортил. Карафа не вчера родился, и отрабатывать всем за вашу стычку наверняка и так придётся.

Остальные, желая окончания поединка, негромко загалдели.

Лето крепче сжал кулаки, белевшие костяшками, его глаза продолжали гореть жаждой, но вот он подавил порыв и немного расслабился. Хюрем с удовольствием наблюдал за тем, как, несмотря на спавший накал, первому взгляд пришлось отвести Пиёту. Только после этого Лето выпрямился, показывая, что бой действительно окончен.

Он повернулся к Толедо, помедлил, но всё же протянул ему руку. Альфа уже немного пришёл в себя, бросил взгляд на раскрытую ладонь, затем злобно посмотрел на Лето и, не приняв помощи, перекатился на бок, поднимаясь.

Хюрем толкнул локтем стоявшего рядом.

— Вот видишь, — довольный собой, подвёл он черту. — А тебе нужно поработать над оценкой противников, — подмигнул он Герлесу, зная что больше его никто не услышит и не станет раздумывать, что именно он имел в виду.

Герлес же насупился, прекрасно понимая, о чём говорит Хюрем.

Продолжая забег в конце колонны, Хюрем думал совсем не о Герлесе. Гораздо больше его занимал мальчишка, и Хюрема восхитило отнюдь не то, что он одержал верх над старшим товарищем, который выглядел крупнее и был старше. Гораздо важнее было, что Лето одержал победу после того, как несколько часов кряду бился с Хюремом, когда тот и не думал поддаваться. Затем получил не менее упоительный опыт в его объятьях, и, как ни в чём не бывало, побежал вдоль бесконечных тропинок впереди отряда, по дороге набил одну бесстыжую морду и снова припустил вперёд во главе товарищей.

Внутренним взором Хюрем с лёгкостью увидел ущерб, нанесённый Толедо. Ничего серьёзного, но энергетические потери проглядывались прорехами, как и должно было быть после схватки. В отличие от него, Лето, судя по продолжающим закручиваться спиралям, был готов бежать вот так несколько дней кряду и встать напротив всех товарищей по очереди. И если уж он выдержал ночной марафон Хюрема, можно было не сомневаться, что он имел шанс одолеть их всех.

Сам омега ощущал небольшой упадок сил, но справлялся с ним легко — заметить со стороны это было невозможно, только обладая внутренним зрением.

Среди многочисленных умений Хюрема нашлись бы такие, которые, пожалуй, позволили бы омеге выиграть ночью быстрее. В конце концов, он мог бы использовать хитрость, чтобы победить и раньше, но не сделал этого. Отнюдь не потому, что хотел одержать верх честно — честность мало занимала Хюрема. Он не прекращал бой, желая отчётливее рассмотреть границу возможностей мальчишки, не тратя на это уйму времени учебных тренировок. И в очередной раз Лето сумел удивить Хюрема — граница пока ощущалась нечётко.

Рыкнув на самого себя, Хюрем поменял промежуточный итог, понимая, что и сам настойчиво стремится в петлю ложной оценки; пока граница не ощущалась вовсе, и, скорее всего, виной тому был этот удивительный, ни на что не похожий энергетический сгусток, вибрирующий вихрями в теле альфы. Никогда ещё Хюрему не приходилось видеть подобное.

Обеденную наполняли редкие шепотки, пока в компании Лето висело гробовое молчание. Толедо, всегда сидевший с товарищами, не изменил своего обычая, несмотря на случившееся. Правда, сел не напротив Лето, а в стороне, на той же скамье, и потому повздорившим альфам не приходилось видеть друг друга.

Покосившись на Толедо, Хюрем отметил, что лицо начинало распухать. Надбровная дуга и скула занялись темнеющим отёком, небольшое рассечение брови затянулось багровой полосой. Оставалось дождаться реакции старшего субедара, если, конечно, тот решит обратить на это внимание.

— Что это? — сурово потребовал Карафа, обращаясь к Толедо, стоило отряду явиться в амфитеатр.

— Упал, — ответил альфа, глядя прямо перед собой.

— Обязательно было падать физиономией? — рявкнул старший субедар, чтобы слышали все, в довесок обвёл воинов недовольным взглядом.

Помимо внушения, Хюрем заметил, что Карафа пытается отыскать второго участника недавних событий, конечно же, сразу поняв, что случилось в лесу. Если стычки были регулярными, глупо было бы полагать, что старшины об этом не ведают ни сном ни духом. В отличие от Толедо, на Лето не осталось ни царапины, да и одежда его была в порядке, не выдавая следов драки. Карафу ожидало разочарование, но так просто сдаваться он не собирался.

— Кто помог Толедо подняться? — протянул он, имея в виду совсем не то, что заключали слова.

Лето шагнул вперёд, и Хюрему захотелось закатить глаза. Кто бы сомневался, что мальчишка тут же сознается. Для старшего субедара новость оказалась неприятной. Он приблизился к Лето и укоризненно уставился ему в лицо. Лето не смог долго сопротивляться, потупившись и покраснев.

В этот момент небо наконец содрогнулось в предупреждающих схватках, позволяя первым холодным каплям сорваться вниз.

— Мечи отменяются, — бросил Карафа. — Три часа медитации в крытых галереях! Ты, — обратился он к Лето, — остаешься здесь, — Лето с готовностью кивнул — дождь не пугал закалённого альфу. — И он тоже, — Карафа скользнул взглядом по фигуре Хюрема и повел остальных к галереям, скрытым в недрах амфитеатра.

Взгляд Лето заметался между спиной старшего суберада и омегой. Он, конечно же, выдержит три часа на холодном ноябрьском дожде, но вот Хюрем… Хюрем был омегой и нуждался в тепле больше, чем альфа. Несомненно, старший субедар понимал это и тем наказал Лето. Мёрзнуть должен был не он, но Хюрем, а Лето придётся за этим наблюдать. Нет, он бросится к Карафе в ноги и будет просить пощадить Хюрема.

Лето уже сделал шаг, когда Хюрем перехватил его запястье. Омега продолжал читать Лето словно открытую книгу и прекрасно понял расчёт Карафы, как и панику, вспыхнувшую в Лето: тот не мог позволить ему страдать и собирался просить старшего субедара о поблажке. Поблажке для Хюрема.

От такой мысли Хюрема передёрнуло. Снисхождение старшего субедара было последним, что ему нужно, уже не говоря о том, что срал старший субедар на омегу с высокой колокольни, используя его будто розгу для воспитания любимчика. Наверняка Карафа ожидал, когда Лето кинется его умолять, и он преподаст ученику урок не только благоразумия, явно не хватившего Лето в бою с Толедо, но и милосердия, позволяя Хюрему удалиться с остальными.

— Идём, — кивнул Хюрем и поволок Лето подальше, почти на противоположную сторону арены, под скулящие попытки альфы одуматься и вернуться; одежда уже промокла — дождь начинал хлестать.

— Что ты делаешь? — растерянно спросил Лето, видя как Хюрем усаживается на песок.

— Собираюсь греться. А вот что будешь делать ты?

— Я? — Лето пребывал в недоумении, но, видя хмурый взгляд Хюрема, поспешил усесться напротив. — Буду медитировать, как и велел старший субедар.

— И как?

— Следует попытаться выбросить из головы посторонние мысли.

— Ладно, тогда ты медитируй, а я погреюсь пока, — произнёс Хюрем, сложил ноги стопами вверх на бёдра, положил на колени руки ладонями вверх, выпрямил спину и чуть опустил подбородок.

Лето наблюдал за тем, как омега делает несколько глубоких вдохов, чтобы выровнять подачу и отток воздуха, затем задерживает дыхание, зажимая горловой замок, а после выпускает воздух с той же размеренностью. Точно также приступал к практике медитации любой раджан, знакомый с упражнением с детства. Оно было необходимо для лучшей концентрации, необходимой в сражении.

Узнав накануне ночью, насколько силён омега, стоило ли удивляться тому, что Хюрем знал кое-что из того, что практиковали раджаны. Решив, что некоторое время Хюрем может позаниматься с ним рядом, Лето успокоился. Омега, должно быть, не желал выглядеть в его глазах слабаком, особенно когда он им и не был — в этом альфа уже убедился. Тревожный ум тут же напомнил, что случилось после, и Лето снова ощутил томительный жар, неодолимо тянувший его ближе к Хюрему.

Тряхнув головой, он поспешил прикрыть глаза и заняться практикой. Редко она давалась так тяжело, как в этот день. Мысли то и дело вламывались в сознание, уводя в приятные дали. Дождь снова усилился, и Лето снова отвлёкся. Решив проверить, как там Хюрем, он слегка приоткрыл глаза. Омега неподвижно восседал напротив, продолжая поддерживать ритм дыхания. Наверное, он уже успел окоченеть и только гордость не позволяла ему прервать занятие.

Пальцы потянулись к чужой руке, когда Лето заметил едва уловимый пар, исходивший от тела омеги. Из-под намокшей рубашки, приоткрытой у ворота, повеяло влажным теплом. Лето прикоснулся и почувствовал, как пылает кожа Хюрема! О том же говорил и розоватый оттенок, словно омегу лихорадило, но никакой дрожи не было и в помине!

Хюрем, отвлечённый прикосновением, шумно выдохнул через нос и приоткрыл щелки глаз.

— Как у тебя это получается? — с недоумением таращился Лето, продолжая ощупывать чужое запястье.

— Очень просто.

— Научи меня!

Хюрем смотрел на Лето бесконечную минуту, понимая, что от утреннего смущения не осталось и следа. Лето словно забыл о том, что не прошло и дня с момента, как Хюрем осмелился покуситься на его достоинство альфы.

— Клянёшься никому не рассказывать и не показывать это умение?

— Клянусь! — досадная мысль, что такое знание пригодилось бы всем братьям, мелькнула и исчезла — решать не ему.

— Эта техника называется тумо, — произнёс Хюрем, — и зиждется она на способности разжечь внутренний огонь — «с которым у тебя и так нет никаких сложностей», — добавил он мысленно. — Закрой глаза…

Хюрем объяснял, как следует разжигать огонь. Обычно на освоение техники требовались если не долгие годы, то месяцы упорных усилий. Сам Хюрем учился тумо около полутора лет. По истечении времени, отведённого старшим субедаром на медитацию, Лето владел тумо почти так же хорошо, как и сам Хюрем. Лето зажёг или, может быть, просто заставил огонь, и без того наполнявший его тело, распространиться вдоль конечностей, обдавая жаром.

Способность Лето ловить суть вещей с первых же слов приводила в трепет. Хюрем хмуро наблюдал за светящимся от счастья лицом: Лето искренне и восторженно радовался новому умению, крутясь вокруг щенком. Слегка раздражённый, Хюрем присмирил эту прыть следующими словами:

— Я не могу дождаться вечера, когда ты сможешь меня поблагодарить как следует.

Лето замер, зардевшись от неожиданных слов, наивно вылупил свои красивые голубые глаза и притих, словно припомнил кое-что. Хюрем только мысленно фыркнул. Однако это совсем не означало, что омега шутил, говоря о вечере.

Хюрем чувствовал, как хочет мальчишку, отказавшись от первоначального решения повременить несколько дней, пока у Лето заживёт, где следует. Он хотел Лето до дрожи, и чем дольше пребывал с ним рядом, тем сильнее становилось желание обладать этим глупым чистокровным.

После ужина оба они, в молчании, вернулись в дом. Хюрем решил, что, переступив порог комнаты, не станет медлить. Желание терзало его изнутри, требуя выхода, призывая наброситься на альфу и снова слить тела воедино, будто не существовало другой жизненно важной необходимости кроме этой. Нужен был только мальчишка, распластавшийся под ним. Целиком и полностью в его власти.

Войдя под крышу дома Хюрем ощущал, как от предвкушения пересохло во рту. Ещё немного, уговаривал он себя, двигаясь вплотную к мальчишке…

— Приветствую, господин, — вынырнул перед ними один из омег-прислужников. — Жрец желает видеть вас.

Лето кивнул, и прислужник отошёл на несколько шагов, склонившись и ожидая младшего господина.

— Я скоро, — неуверенно произнёс он, вдруг решив, что хочет сказать что-нибудь Хюрему или, может быть, посмотреть на него ещё разок.

Нет, Лето хотел смотреть на Хюрема, не отрывая глаз, словно на чудеснейшее из наваждений. Касаться его, прижаться изо всех сил. Но Хюрем выглядел таким же отрешённым, как и всегда, словно ничего в этом мире не было способно потревожить его спокойствие.

Лето ощутил лёгкий укол обиды и снова вспомнил, что омега не желает признавать его парой. Украв один вдох ни на что не похожего аромата, он оставил Хюрема на пороге собственной комнаты и отправился к отцу.

Как же сильно удивился бы альфа, знай он, что Хюрем был вне себя от ярости за то, что кто-то посмел отделить его от мальчишки, пусть и ненадолго, пусть всего на несколько десятков шагов.

Стражники исправно несли службу, возвышаясь по обе стороны от дверей, ведущих в покои жреца. Стоило приблизиться к тяжёлым створкам, как отстававший на шаг прислужник, семенивший по правую руку от Лето, метнулся вперёд и поспешил впустить наследника.

Лето оказался в просторной передней. Комната была вытянута вперёд, оставляя не более трёх шагов в поперечнике и оканчиваясь окном под самой кровлей, на этом сходство между покоями отца и сына заканчивалось.

Две огромные расписные вазы, установленные вдоль левой стены, и тяжёлая парчовая занавесь напротив, вытканная серебряной нитью, за которой мгновенье спустя скрылся прислужник, чтобы предупредить жреца о приходе сына, говорили о том, что в этих чертогах аскетичность, свойственная раджанам, уступала место чопорной пышности, отмечавшей значимость обитавшей здесь особы.

Будучи наследником, Лиадро Годрео Таббат Нитео Аум, Сильнейший воин и Отец всех раджанов, занимал комнату Лето и жил с не большей притязательностью, чем ныне сын, блюдя неписаные обычаи. Однако положение Верховного жреца многое меняло, и потому Лето нисколько не удивился, оказавшись в широком атрии — месте приёма гостей и сбора семейства, с лёгкостью превосходившего роскошью всё, чем только могла похвастаться столица.

Атрий располагал правильной геометрической формой и заключал в сердцевине четырёхугольник меньшего размера, обозначенный изящными резными колоннами. Говорили, что в глубокой древности посреди внутреннего квадрата не было перекрытия, как и во внутреннем дворике остального дома, чтобы позволить дневному свету беспрепятственно проникать внутрь. Для большей защищённости, от такого архитектурного изыска со временем отказались, заполнив пространство замысловатым узором обожжённых камней, выложенных треугольниками величиной с ладонь. Необычный рисунок поддерживали спицы калёного металла; промежутки заполняло подкрашенное стекло, рассеивая по комнате розовато-зелёные переливы.

Несмотря на очарование расцвеченных полутеней, света — особенно в короткие холодные дни — не хватало. На такой случай повсюду громоздились чеканные бронзовые жирандоли, поддерживавшие в изящных лапах-соцветиях по три толстых свечи. Мелкие огоньки всколыхнулись, стоило нарушить покой комнаты, заиграв бликами на натёртых поверхностях декоративных пластин-зеркал, развешенных по стенам; запестрили серебристыми мазками рельефы старинных сундуков, расставленных по одному у каждой стены.

Сундуки, выполненные наподобие скамей, хранили под крышками ценное добро, накопленное многими поколениями раджанов. Поверх лежали вышитые бархатные подушки глубоких зелёных и синих оттенков, позволявшие разместиться с удобством. Однако сделать это могли далеко не все. Только семье жреца и приближённым было позволено отдыхать в этих покоях, наслаждаясь тихим шорохом бившего посреди комнаты тёплого ключа.

Сделав несколько шагов вперёд, Лето поглядел на журчащую воду. Тонкая струя вырывалась из каменистой породы, попадая в большую белоснежную морскую раковину. Ленты жемчужного мрамора, завёрнутые просторным свёртком, походили на панцирь моллюска, оканчиваясь открытой чашей с крупным гребнем зазубрин поверх. Розовые прослойки извивались тонкими змейками, заигрывая с разноцветными пятнами радужного стекла.

Лето никогда не бывал среди безбрежных водных просторов и потому не мог поручиться, что ничего подобного не существует на дне морском. Могло статься, сокровища раджанов были жалким подобием богатств, о которых сочиняли баллады барды и слагали легенды моряки, раз те докатывались даже до стен столичной анаки. Каждый раз рассматривая источник, Лето думал, что однажды непременно отправится в путешествие, чтобы посмотреть мир своими глазами.

— Сын мой.

Лето обернулся на зов.

Жреческая мантия и венок, прибранные в глубине дома, оставляли хозяина дома в лёгкой светлой тунике, переброшенной через оба плеча и закреплённой парой золотых фибул, поблёскивавших сапфирами и аквамаринами. Лето знал, что камни меньшего размера украшают тонкие ремешки сандалий, оплетавших щиколотку и икры, скрываемые под длинными полами одеяния, почти касавшегося плит пола.

В остальном Лиадро Годрео выглядел так же, как и любой другой чистокровный раджан: длинный пепельно-платиновый хвост волос, опускавшийся ниже бёдер, и миндалевидные глаза, цвет которых, благодаря мириадам царапин и пятен, усеявших голубую радужку, скорее походил на фиалковый. Как у Лето.

Отец улыбнулся при виде сына и сделал несколько шагов навстречу, кладя руки тому на плечи.

— Ты мужаешь с каждым днём, — довольно произнёс Лиадро, оглядев сына с ног до головы.

— Да, отец, — улыбнулся Лето, всегда ценивший нечастые встречи с родителем.

Папа умер, когда Лето не было и четырёх, оставив в наследство о себе скудные расплывчатые воспоминания о том, как вместе они играли в этих стенах: бегали вокруг источника, прятались за колоннами. После Лето перешёл в руки кормильца, занимавшего отдельную комнату в доме, а в семь лет, заботы о воспитании мальчика легли на старшего субедара Зарифа Карафу. Отца Лето стал видеть только по особым случаям — праздникам и годовщинам, или если в том возникала необходимость.

Раджаны не поощряли чрезмерную мягкость с детьми-альфами, понимая, что растят крепких выносливых воинов, а не садовые цветы. Даже если бы не скоропостижная кончина папы, Лето бы всё равно оторвали от родителей, когда настал срок. Дом не место, где проводят ночи омеги и челядь, дом для воина-раджана — гарнизон. Только соображения безопасности позволяли наследнику ночевать в верхней анаке. По той же самой причине в анаке проводил почти всё своё время Верховный жрец.

— Как твои дела?

— Всё хорошо, — отозвался Лето, давая тот неизменный ответ, с которого начинался каждый разговор отца и сына.

— Рад слышать, — улыбнулся Лиадро. — Как успехи в занятиях?

— Мне судить сложно. Тебе лучше спросить об этом старшего субедара.

— Не скромничай, — прищурился отец. — Карафа говорит, что к своим годам ты достиг отличных результатов. Конечно, он считает, что тебе следует проявлять больше усердия в чтении, но ты ведь не писарем собираешься стать, в конце концов, — подмигнул сыну Лиадро, и Лето кивнул, радуясь, что, несмотря на редкое общение, они с отцом прекрасно ладили. — Я рад, что из тебя растёт настоящий раджан. Самый сильный воин, — с горделивой торжественностью произнёс Лиадро, заставив Лето потупиться. — И всё же, — продолжил он, снова привлекая внимание сына. — Не стоит забывать, что силой следует распоряжаться мудро. Не всегда победа достигается крепким кулаком.

Как только Лето услышал, что отец желает его видеть, он тут же понял, что явилось тому причиной и о чём пойдёт разговор.

— Я слышал о сегодняшнем бое, — произнёс Лиадро. — Ты надавал оплеух Толедо.

Лето кивнул, тут же придав лицу виноватую серьёзность, подходящую событию.

— Могу я услышать за что? — несмотря на вежливый оборот речи, верховный жрец, как и отец, имел законное право знать правду.

— За слишком длинный язык, — чуть скривился Лето, надеясь, что более подробное объяснение не потребуется.

— Ясно, — кивнул Лиадро после непродолжительных раздумий. — Ты считаешь, бой был необходим?

Лето поспешил дать положительный ответ.

— И ты повторил бы его при необходимости?

— Да!

— Хорошо, сын. Тогда я буду уважать твоё решение, — Лето успел выдохнуть с облегчением, когда отец продолжил: — и всё же возьму на себя труд напомнить, что именно младший брат Толедо станет твоим законным супругом через два года, — закончил Лиадро, внимательно глядя в глаза сына.

Увы, это была чистая правда, с которой Лето смирился много лет назад. Супруга будущему жрецу всегда выбирали родители, пользуясь советом старших субедаров Касты, если в том возникала необходимость. И Лето не был исключением. Лиадро Годрео и Исидо Дорто сговорились о браке, когда Лето не было и девяти, а его будущему супругу, Виро, едва исполнилось семь.

Лиадро обернулся к стене и Лето пришлось последовать за ним, но не для того, чтобы понять, что привлекло внимание отца в эту самую минуту. Лето прекрасно знал, что именно находится в стороне, куда устремил свой взгляд Верховный жрец. На стене висела карта, очерчивавшая владения Касты, и земли, выходившие за пределы красной пунктирной линии.

— Помни, — произнёс Лиадро то, что неизменно повторял при каждой встрече. — Однажды ты станешь жрецом и на твои плечи ляжет огромная ответственность. Тебе предстоит не только сохранить мир, — говоря о мире, отец всегда имел в виду земли, принадлежавшие Касте, — но и расширить его границы, насколько это будет возможно.

По центру карты располагалась огромная часть суши. Она занимала всё пространство, вытягиваясь с юго-запада на северо-восток. В нижнем левом углу взгляд Лето привычно отыскал Гешенскую возвышенность, скользнул дальше вдоль долины по руслу реки и увидел обозначенное устье, терявшееся в море. Вся долина занимала крошечный уголок карты. Выше к северу — скалы, ниже к югу — леса, и ещё множество городов и селений раджанов повсюду. Владения Касты расползались во все стороны. Только у самого края пергамента, на северо-востоке, линия заворачивала круг, обрезая владения границей. Там, за этой линией, лежали Дикие Земли.

Лето не имел чёткого представления насколько они обширны. Еще малышом задавая вопрос, он неизменно получал ответ, что земли там предостаточно, и однажды Каста непременно завоюет владения дикарей. И в это можно было поверить. Войска Касты постоянно сражались с варварами, предпочитавшими недостойный бой: бой по ночам, полный хитростей, обмана и уловок. И вели его успешно, громя врага и перекраивая карту; строили новые анаки и закладывали поселения, медленно наполнявшиеся людьми. Именно этим был неустанно занят Верховный жрец, ведя бесконечные совещания с субедарами, прибывавшими в Барабат со всех рубежей империи.

— И чтобы ноша была посильной, — продолжил отец после долгой паузы, во время которой оба они думали о своём, — тебе следует заручиться всей поддержкой, которая возможна. Всегда думай наперёд. Мы, раджаны, не почиваем на лаврах и не ведём себя небрежно; мы рискуем собственной жизнью…

— …Но не благоденствием Касты. Мы сильны, но лишь дети Аума, и нам не следует об этом забывать, — закончил за отца Лето.

— Верно, сын. И поэтому я хочу, чтобы завтра ты зашёл в дом Исидо Дорто и… — Лето слегка встревожился. — И отнёс подарок Виро в знак нашей нерушимой договорённости.

Плечи Лето чуть опали. Повинность была не самая завидная, но, пожалуй, посильная и разумная. Семья Толедо могла решить, что из-за личных дрязг пострадала договорённость. Этого не следовало допускать, затрагивая честь семьи, глава которой — старший субедар Исидо Дорто, названный брат Верховного жреца, отсутствовал в анаке по важному поручению, о сути которого не знал никто, кроме высших чинов.

— И если у тебя появится возможность, — произнёс отец, когда оба они двигались к передней, — скажи Мидарэ, что ты перестарался.

Мидарэ был омегой семейства, супругом Исидо Дорто, отцом Виро и Толедо. Извиниться перед омегой за вред, нанесённый детям, умышленно или нет, никогда не считалось постыдным для раджана, и Лето снова кивнул.

Он уже собирался покинуть покои, как отец его задержал словами:

— Кстати, я бы хотел знать, как там твой подручный? — сердце Лето сбилось на миг.

— Он… С Хюремом всё хорошо.

Лиадро пытливо всматривался в лицо сына, отмечая волнение.

— Карафа доложил, что с твоими ночными вылазками покончено.

Это не был вопрос, и Лето, недовольный вмешательством в свои личные дела, пусть и близкими людьми, не ответил, насупился и отвёл взгляд в сторону.

— Ладно тебе, сын. Я когда-то был в твоём возрасте, и понимаю, что да как, — Лиадро не кривил душой — все когда-то были молодыми. — В любом случае, я рад, что причитать Карафа стал немного меньше. Похоже, этот Хюрем — интересный малый.

— Обычный, — бросил Лето, всё так же не глядя на отца.

Отчего-то Лето совсем не хотел говорить о Хюреме. Хюрем принадлежал только ему. Целиком и полностью. И ради этого он был готов говорить об омеге что угодно, или молчать, набрав в рот воды, словно слова могли покуситься на его право обладания Хюремом.

— Вижу, что он тебя зацепил. — Лиадро отчётливо видел, что сын не хотел обсуждать своего первого постоянного омегу, и потому решил повременить с разговором; придёт время и они поговорят. — Иди. Только помни, что с омегами нам, альфам, нужно быть осмотрительными. Сначала супруг и наследник, а после что пожелаешь, — подмигнул отец, стараясь вернуть привычную лёгкость в общении с сыном, перед тем, как тот удалился.

В галереях, окружающих внутренний дворик, зажигали свечи — ночь успела вступить в свои права, пока Лето, размышляя о словах отца, шёл к себе. В былое время подобные беседы заставляли молодого альфу ощущать невидимый груз ответственности, которая однажды будет возложена на его плечи; но сегодня мысли Лето бродили вдалеке от дел Касты. Лето пришлось припомнить, что совсем скоро у него появится законный супруг.

Толкнув перед собой дверь, он решил, что стоит сказать об этом Хюрему. Пусть между ними всё было неясно, пусть по вине Хюрема, но утаивать кота в мешке было не в его натуре. Им вообще стоило поговорить, не только о истинности и будущем супружестве Лето, но и выяснить, где Хюрем научился так хорошо сражаться; когда и как успел узнать о той полезной технике и сколько ещё знал и умел; и почему омега скрывал свои таланты? Раз он вступил в Касту воинов, все его навыки могли пригодиться братьям…

Продолжая думать о том, что им с Хюремом необходимо поговорить начистоту, Лето успел прикрыть дверь спальни, как его тут же смело к стене. Удивлённый тем, что не почувствовал опасность, он собирался выставить запоздалую защиту и попытаться оттолкнуть нападавшего, но впившиеся в рот губы заставили разжать кулаки и обмякнуть — никакой угрозы для жизни не существовало. Лето прикрыл глаза, чувствуя, как грудь наполняет аромат шафрана, базилика и корицы, и отдался блаженному моменту: Хюрем целовал его. Требовательно, властно, жадно, страстно. Такого поцелуя Лето желал до дрожи всё то время, что они, находясь рядом, не смели прикоснуться друг к другу. Лето — из гордости и потому что дал слово, а Хюрем… одному ауму известно, что сдерживало Хюрема, но в том, что омега хотел его не меньше, чем он хотел омегу, сомневаться не приходилось.

Нельзя было заставить губы обманывать так искусно, когда они — горячие и голодные, рвут твою плоть, желая уничтожить крохи разделявшего пространства. Невозможно приказать дыханию срываться, когда поцелуй становится важнее глотка воздуха. Руки, ищущие и алчущие, уже под рубахой, подол давно высвобожден из-за пояса штанов, и по телу скользят обжигающие пальцы. Они ищут и находят, но им всё мало, словно они желают касаться каждого клочка тела, каждого изгиба и укромного местечка — разом, что, конечно же, невозможно, но убедить в этом кого-то сейчас — невообразимая задача.

Лето вспыхнул, подожжённый пламенем Хюрема, и ответил с не меньшей страстью, приводя в негодность одежду омеги в яростной попытке добраться до томившего тела. Они раздевали друг друга. Стоило Лето воздеть руки, как рубаху с него стащили прочь. Поймав момент, Лето обнял Хюрема за пояс — тот ещё не успел отбросить тряпку в сторону, резко привлёк его к себе и развернул, бросая на стену и прижимаясь поверх, как это только что делал сам Хюрем. Едва проскользнувшее замешательство омеги не сумело прервать танец безумия.

Действуя не менее напористо, чем Хюрем мгновенье назад, Лето избавил омегу от одежды; дёрнул шнурок, поддерживающий штаны — те упали на пол. Заведённый, он хотел получить всё и немедля. Его оголодавший рот уже не мог довольствоваться только губами, Лето кусал скулы Хюрема, спускался вдоль шеи, где особенно терпко плыл дурманивший аромат; рука его тем временем скользнула чуть дальше, ощутив влагу промеж ягодиц. Плоть омеги до краёв наполняли соки любовного позыва. Стоило Лето коснуться омежьего местечка, как Хюрем перехватил его за горло и, не разрывая поцелуй, заставил пятиться. Лето сделал несколько неуклюжих шагов назад, не заботясь о том, что происходит, просто желая, чтобы всё это не кончалось, и повалился на постель. Хюрем рухнул сверху и они, перекатываясь и мечась, стали поочерёдно набрасываться друг на друга. Больше ничего не мешало их телам обжигать и обжигаться, позволяя жару лихорадки сплавлять тела воедино.

Хюрем ловко выскальзывал из-под Лето, как бы усердно альфа ни пытался уложить его на лопатки, прижимая телом к поверхности ложа. Раз за разом Лето почти достигал собственной цели, но стоило ему коснуться бёдер омеги, по которым уже успел разлиться сладостный нектар, как Хюрем извивался с проворством змея и оказывался поверх альфы, заставляя начинать всё сначала. Ни у кого из них не осталось ни единого сомненья, за что именно шла борьба, и никто из них не хотел уступать, так же отчаянно, как и прерывать эту сумасшедшую схватку за право обладания другим. Казалось, не произойди соитие в следующую минуту, и небо могло с грохотом обрушиться вниз.

Мгновенье, и Хюрем снова занял высоту; Лето крепче обхватил его за спину и, припечатав к себе, сел, заставив омегу развести колени и оседлать его бёдра. Поймал взгляд черневших во мраке глаз — Хюрем пристально посмотрел в ответ. Тихое пламя свечей стало единственным свидетелем ослепительной вспышки понимания, проскользнувшей между двумя так, словно на какое-то время слова стали лишними.

Лето осторожно приблизился к чужим губам и, позволяя Хюрему ощутить собственный трепет бесконечного благоговения от того, что омега так близко, поцеловал. Нежно, просительно, нуждаясь в разрешении, мечтая о нём и надеясь, что Хюрем поймёт. Примет. Взгляды сковало намертво. Лето не мог сморгнуть, не мог вздохнуть, позволяя Хюрему видеть все свои мысли, всё, что бы тот ни захотел. Он был искренен в своём сумасшедшем чувстве, и если бы Хюрем надавил, Лето бы уступил ему снова; но он так безумно желал ощутить омегу, что, наверное, был бы готов умереть за это. Омега сглотнул, и Лето понял, что намерения его признают единственно верным образом; и он не пропустил, как дрогнули чужие ресницы, стряхивая застывший угрозой частокол — Хюрем отвёл взгляд. Другого дозволения Лето не получил бы, прожди он следующую тысячу лет. Но ждать он не собирался.

Осторожно придерживая Хюрема пониже спины, Лето заёрзал, меняя положение. Хюрем последовал, слегка приподнявшись. Омежий цветок давно переполнился, позволяя избытку покидать тело, чтобы сводить Лето с ума. Фаллос Лето твердел судорогами предвкушения. Не желая пережить грядущее удовольствие слишком быстро, Лето до боли закусил изнутри щёку. Вкус собственной крови слегка прояснил разум. Ровно настолько, чтобы Лето с ревущей отчётливостью ощутил, как головка касается мякоти Хюрема. Как влажное нутро принимает его естество до основания, топя в мучительной узости. Даже первый раз в объятьях омеги из Дома радости не принёс столько упоительного наслаждения, как ощущения натянутой плоти Хюрема вокруг собственного фаллоса. Признания принято слушать ушами, но это был не единственный способ узнать истину. Проникновение, позволенное Хюремом, раскрыло Лето то единственное, что он хотел знать.

Сердце Лето напряжённо гнало кровь, находясь на пределе возможностей, когда в грудь упёрлись руки, заставляя альфу рухнуть на постель. Лето слушался, позволив Хюрему продолжить. Отчётливое ощущение, что он получил сегодня больше того, на что мог рассчитывать, вгрызалось в сознание, заставляя покорно брать дар, выманенный провидением у несговорчивого омеги.

Об этом думал или, скорее, мог бы думать Лето, когда ощущал удушливую точку, соединившую их тела. Хюрем облизывал его плоть своей собственной, мучая разум огненной влагой, разлившейся вокруг бёдер любовника. Сокращавшиеся мышцы, будто ведомые волей омеги, едва позволяли Лето сдерживаться. Тиски удовольствия всё сильнее пережимали тело; всё быстрее и жёстче двигался Хюрем. И вот Лето ощутил, что на подходе, и, не отрывая плывущих глаз от блестящего потом гибкого тела, по которому без устали скользили его ладони, опустился к корню омеги. Стоило его пальцам обхватить фаллос Хюрема, как задушенный вздох, будто искра перед взрывом, сорвался с приоткрытых губ, и омега выгнулся, насаживаясь глубже и сжимаясь так туго, что Лето не смог стерпеть: выплеснулся. Каменная судорога сковала естество с лютой силой, давая почувствовать высвободившуюся струю. Рука Лето, послушная невероятному удовольствию, сжала сильнее, и Хюрем последовал в пропасть за ним, падая поверх оглушённого тела.

Лето был опьянён Хюремом, и ещё долго не мог пошевелиться, впрочем, успев обнять упавшего на грудь любовника и стиснуть так, что было не вырвать. Они дышали одним дурманом, они исходили одной влагой, одно пламя продолжало потрескивать между монолитом тел. Лето слушал, как бьётся сердце в чужой груди, и понимал, что ни один другой звук никогда не станет таким же упоительным.

Тогда, на арене, глядя на Хюрема, только что одержавшего победу в Свободном бою, Лето был побеждён, ощущая, с каким воодушевлением колотится сердце. Сейчас, чувствуя Хюрема, Лето хотел остановить собственное, лишь бы оно не мешало слышать омегу.

Его сердце отныне — Хюрем.

За стеной спальни, облюбовав раскидистый бук, редко и глухо ухал филин. Бывалый охотник, должно быть, решил не покидать своего насеста этой ночью, а может быть, удача ему уже улыбнулась, и незадачливая мышь грелась в утробе хищного желудка.

Кроме птицы, Хюрем слышал, как время от времени, со стороны закрытой двери, доносятся шаги караульного; когда же всё снова стихало, он невольно прислушивался к единственному по-настоящему волновавшему сердцу звуку. Его источник прятался в груди льнувшего к нему Лето.

После того, как Хюрем разрешил Лето овладеть собой, он взял мальчишку ещё дважды. Тот и не думал противиться. Глядел на Хюрема широко раскрытыми глазами, полными безграничного доверия, нисколько не пострадавшего от того, что омега посмел снова покуситься на право альфы, пусть и уступил перед этим.

Во второй раз Хюрем причинил сильную боль. Намеренно. Хотел показать глупцу, как неразумно отдаваться чужой воле. Но Лето только закусил губу — маленький стойкий воин-раджан, а когда пытка закончилась, снова приник к Хюрему и уставился на него с покорностью пса. Хюрем мог делать с Лето что угодно: тот был готов принять и вытерпеть от омеги всё.

Тьма дрогнула. Одна из четырёх свечей держалась до кончика ногтя, но вот фитиль наконец выгорел, сбросив восковое тело, и свеча погасла, оставляя сестёр разгонять мрак глубокой ночи.

— Почему ты не признаёшь меня парой? — с откровенностью ребёнка потребовал Лето ответ, вызывая у Хюрема настойчивое желание треснуть балбеса по лбу.

Он уже повернул голову набок, встречаясь с пытливым взглядом, чтобы бросить колкость, но, уловив притаившиеся на дне глаз боль, и непонимание, и надежду, проглотил собственные слова. Отвернулся.

Так и не дождавшись ответа, Лето продолжил:

— Надеюсь, ты поделишься со мной, когда будешь готов. Я стану ждать, — со смирением произнёс он. — И еще мне нужно кое-что тебе сказать.

Хюрем, оглушённый происходящим, не слишком обращал внимания на ту чушь, которую нёс мальчишка.

— Когда мне исполнится восемнадцать вёсен, я должен буду взять супруга. — Лето, чьё сердце едва не срывалось в галоп, напряжённо всматривался в профиль Хюрема; омега не шевельнулся. — Его зовут Виро. Виро Дорто. Он брат Толедо и наш брак решили отцы.

Снова замолкнув, Лето был готов услышать слова возмущения или хотя бы горькой досады, но Хюрем только таращился перед собой, пока поверхность его глаз едва заметно подрагивала, как бывает, когда смотришь на воду в чаше. Что-то явно происходило с омегой; должно быть, новость его оглушила, и он не мог выдавить ни слова.

— Он станет супругом, и как только у нас появится наследник, я сделаю тебя законным наложником, — Лето удержался, чтобы не сказать, как мечтает о том, чтобы у них были дети, но смутился собственных мыслей и прикусил язык. — Только тебя.

Кроме папы, у Лиадро Годрео было ещё четыре наложника. Они занимали отдельные комнаты в доме и являлись согреть ложе жреца по приглашению. Лето не коробил такой порядок вещей. Родители не были истинными и брак был заключён по расчёту. Помимо этого, положение жреца ко многому обязывало. Пусть Лето и был наследником, в случае, если с ним случится несчастье, кто-то должен занять освободившееся место.

Детей наложников оберегали не меньше, а то и больше, чем самого Лето. Никто в точности не знал, как много отпрысков у Верховного жреца. Беременность наложников скрывали, как и роды. Ребёнка вскармливал омега из чистокровных, имевший собственное новорожденное дитя. Считалось удачей, если удавалось подыскать хорошую семью в отдалённых частях империи. Там ребёнок и воспитывался. Невероятное сходство чистокровных обеспечивало подлогу успех. Мальчик узнавал, кто он, в подростковом возрасте, но говорить об этом посторонним строго-настрого запрещалось. Мальчику объясняли, что, болтая лишнее, он наносит вред не только себе, но и Касте. Ни один чистокровный, воспитанный в духе истинного раджанизма, никогда бы не пошёл на такое преступление.

Дети-омеги имели ту же судьбу. Пусть они не претендовали на положение, но могли стать орудием в чужих руках. Безопаснее для всех было скрыть правду о настоящих родителях и позволить ребёнку получить спокойную жизнь среди братьев.

Так удавалось поддерживать единую кровную линию в течение многих веков. Даже если некоторые из детей гибли или были умерщвлены злопыхателями и заговорщиками, отыскать все семена было невозможно. Если же жрец не успевал оставить собственных отпрысков, власть переходила следующему по старшинству брату.

Говоря, что Хюрем станет единственным наложником, Лето имел в виду, что никто иной ему не нужен, и коль скоро закон будет соблюдён, его не смогут заставить брать в постель других омег. Однажды Хюрем подарит ему много детей, и Лето постарается, чтобы все они остались в Барабате, где они могли бы любить и приглядывать за ними самостоятельно. Уже очень давно никто не смел угрожать отпрыскам жреческой линии, и потому Лето не видел никакой необходимости отсылать детей, как и обзаводиться гаремом. Он был твёрдо намерен изменить существующий порядок.

Будущее виделось Лето вопиюще счастливым и светлым, но ему было только шестнадцать, а с Хюремом ещё было столько недомолвок, поэтому Лето промолчал о том, что переполняло его сердце при одном только взгляде на омегу. Он непременно скажет обо всём, когда омега сможет поделиться тем, что отягощало его собственную душу.

— Ты расстроен? — осторожно спросил Лето, чувствуя, как на лбу выступила лёгкая испарина.

Примет ли омега обычаи раджанов? Пусть он стал одним из них, но случилось это так недавно, и Хюрем взрослый омега, со своими суждениями и взглядами. Да ещё какими, припомнилось Лето жжение в заднем проходе. Что он станет делать, если Хюрем оскорбится тем, что, заявляя, будто они пара, Лето возьмёт другого, законного супруга?

Хюрем перевёл взгляд на Лето.

— Да, расстроен, — сердце альфы дрогнуло; Хюрем продолжил: — Тебе придётся как следует постараться, чтобы я тебя простил, — омега поднял руку и провёл указательным пальцем по губе Лето.

Намёк был достаточно прозрачным, чтобы понять, о какой именно усладе говорит Хюрем. Эта мысль уже посещала альфу, и вот ему даже дали повод, не подозревая, что он и сам совсем не против и даже за, но…

— Тебе совсем плевать, что у меня будет другой? — спросил Лето, стараясь скрыть задетые чувства.

Хюрем смотрел на мальчишку, с удивлением осознавая, как быстро между ними завязалось понимание на уровне инстинктов: он видел Лето насквозь. Альфа надеялся на ревность… Хищно блеснув глазами, Хюрем протянул:

— Жизнь — непредсказуемая штука. Сегодня у тебя другой, а завтра только я, — он подмигнул, ожидая, когда смысл сказанного дойдёт до Лето.

— Ты же не… — «угрожаешь Виро?» — хотел спросить Лето, но не решился закончить вопрос, попросту застыв с приоткрытым ртом.

Лето думал, что захоти Хюрем привести задуманное в исполнение, у него бы хватило сил. Но вот хватило бы ему смелости и жестокости?

— Всё будет зависеть от того, как хорошо я буду себя чувствовать. В качестве твоего наложника, — вздохнув, ответил Хюрем и откинулся на подушку, ерзая бёдрами.

Наигранное принуждение отдавало терпким соблазном, скользившим на грани дозволенного. Хюрем просто играл с ним, но беспечное нахальство омеги только сильнее разгоняло кровь. Лето перекатился, зависнув над омегой — оба они оставались нагишом, позабыв об одежде, — плавно опустился, давая телам соприкоснуться.

— Мой наложник, — шепнул Лето, касаясь дыханием лица Хюрема, — будет самым счастливым омегой в Барабате.

— Жду не дождусь, когда мне продемонстрируют то, что так уверенно обещают, — мурлыкнул Хюрем, и заметил, как робость показала свой цвет на скулах Лето, давая знать, что альфе ни разу не приходилось ублажать омегу подобным образом.

Удушливая волна жажды захлестнула Хюрема при виде розовых щёк мальчишки; омега не мог смотреть на это лицо и оставаться спокойным. Лето отвратительно на него влиял, но как же хотелось испортиться в этих неумелых руках, и Хюрем понимал, что катится в бездну и хочет скорее там оказаться. Наедине с Лето.

— Я… — протянул он, сглотнув, — уже показывал свои предпочтения, и сегодня проведу урок на закрепление, — Хюрем чуть толкнул Лето, заставляя того подняться выше, на руки, и снова зависнуть над собой.

Пока альфа в растерянности смотрел на любовника, говорившего загадками, тот скользнул вниз.

— Опустись на колени, — велел Хюрем и Лето послушался, понимая, что его плоть оказалась у самого лица омеги.

Лето наконец понял, о каком «уроке на закрепление» говорит Хюрем, и был совсем не против поучиться. Омега, должно быть, догадался, как неискусен он в подобных делах. И теперь собирался научить. Для себя самого. Эта мысль приятно скользнула по загривку Лето, когда горячий язык прошёлся вдоль ствола, выбивая из головы лишнее.

Раздавленный умелыми ласками, Лето больше не мог сдерживаться, резче вбиваясь в рот и доставая до горла омеги.

— Я скоро… я… — предупреждал он, чтобы Хюрем смог извернуться, раз уж сам Лето не находил силы отпрянуть от сахарного рта. Но Хюрем и не думал отказываться от угощения, глубже заглатывая естество, охаживая ствол вокруг юрким языком и давая Лето спустить прямо в рот.

Хюрем проглотил всё до капли, а когда Лето повело на ослабших коленях, омега толкнул его в бок, лёг позади, успев окунуть пальцы в пиалу с маслом. Смочил собственный фаллос и ворвался в сочившееся удовольствием тело. Ещё не пройдённая, как полагается, узость Лето не позволила Хюрему продержаться долго; омега наполнил альфу собой. Так Хюрем собирался поступить с каждым отверстием своего юного любовника. Торопиться он не хотел, но гадкий мальчишка сводил его с ума, раз за разом заставляя отказываться от намеченного, и за это он будет наказан всеми изощрёнными способами, которых в арсенале Хюрема было превеликое множество…

Утро разбудило Лето бодрым и довольным. Он разом открыл глаза, и сонливость как рукой сняло. Первое, что он сделал, это отыскал взглядом Хюрема, обнаруживая его там, где оставил: в своих объятьях, зажатым между собственным телом и стеной, словно боялся, что тот сбежит.

Расслабленное лицо омеги выглядело измождённым, словно тот вернулся из долгого путешествия и нуждался в не менее продолжительном отдыхе. Отвесив себе мысленную оплеуху за ненаблюдательность, Лето пообещал впредь лучше заботиться о Хюреме. Ночной марафон, каким бы привлекательным он ни был, утомил его драгоценную пару, а ведь Хюрем ни разу не пожаловался на то, что вымотан.

Глядя на Хюрема глазами немого обожания и безбрежной нежности, Лето потянулся и убрал упавшую на лицо прядь. Веки омеги тут же дрогнули.

— Доброе утро! — не выдержал альфа захлёстывавшего счастья и поспешил выплеснуть его на Хюрема.

Будь оно водой, Лето бы затопил комнату. Что комнату — целый дом! И казармы! И Барабат! Всю долину! Разве мог он не радоваться тому, что Хюрем позволил вкусить себя и принял новость о будущем супружестве со стойкостью, на которую нельзя было надеяться, достанься ему обыкновенный омега? Об остальном ему поведало тело Хюрема. Пусть слов от омеги было не дождаться, Лето чувствовал — Хюрем принадлежал ему. То, как он смотрел на него. Смотрел так, как смотрят на своё. Своё собственное. Они были вместе. Теперь вместе. Лето знал, что навсегда.

Правда, пожеланию Хюрем не обрадовался, застонав и богохульно помянув семя аума. Но альфа и не думал обижаться, уже ухватив суть своей пары.

Хюрем носил немало масок. Чаще всего он надевал глухое безразличие, похожее на ненормальную апатию, или даже болезнь духа. Мог посмеяться над любым. В зависимости от желания или настроения Хюрема, бедняга либо догадывался о том, что над ним издеваются самым немилосердным образом, либо в растерянности чесал затылок, провожая взглядом странного омегу. Бывал он мрачным, раздражённым, немного сварливым и высокомерным, и эти выражения были, пожалуй, самыми настоящими из всех. И чаще всего они появлялись наедине с Лето.

Больше Лето не смущало многообразие лиц. Он стал подозревать фальшь и паясничество, как только присмотрелся к омеге внимательнее. Но то ли Лето был таким недогадливым, то ли Хюрем был по-настоящему хорош, альфе постоянно казалось, будто смотрит он через призму толстого матового стекла. Гложимый сомнениями, Лето сумел разглядеть омегу, только когда тот подпустил его ближе. Словно кто-то вытер запотевшую линзу тканью, позволяя увидеть, что именно скрывается за расплывчатыми пятнами, проступавшими на поверхность.

Заслоны не отпугивали Лето, пусть он и узнал о бездонном омуте омеги, прятавшем одному ауму известно что. Это было не так важно, как и то, что Хюрем был вечно им недоволен. Имело значение только непреодолимое притяжение, которое оба они чувствовали. И альфа понял это, когда омега сначала совратил его, поставив смехотворное условие для боя, а затем набросился, стоило ему оказаться в спальне накануне вечером. Просто, в отличие от готового дарить ласку и нежность Лето, Хюрем не знал, что делать с истинностью. Она почему-то ему мешала, и об этом он, увы, молчал.

Однажды, когда омега будет готов, он расскажет, что гнетёт его душу, а пока Лето будет довольствоваться тем, что омега, несмотря ни на что, принял его.

На утренней пробежке Лето несли крылья. Он оставил братьев далеко позади, включая Хюрема. Сначала Лето хотел бежать рядом с омегой, но тот окатил его свирепым взглядом, словно совершил святотатство, и Лето посчитал за благо занять привычное место во главе колонны. За завтраком альфа едва осилил половину порции, грезя о восхитительной ночи, кружившей голову.

— Если не уберёшь это выражение со своего лица, не разрешу подходить к себе месяц, — прошипел страшную угрозу Хюрем, когда они направлялись в библиотеку для занятий.

Это помогло Лето собраться. Но читать в этот день было решительно невозможно. Одна и та же строка улиткой ползла перед глазами, а когда достигала края, Лето понимал, что не запомнил абсолютно ничего, возвращаясь к началу. И так повторялось раз за разом. В середине занятия случилась и другая неприятность — живот Лето возмущённо забурлил.

— Съел, наверное, что-то не то, — пробубнил он, отодвигая свиток и поднимаясь из-за стола, за которым сидели Хюрем и друзья, чтобы успеть добежать до отхожего места.

На самом деле Лето подозревал, что несварение было как-то связано с теми необычными практиками, которыми они так активно занимались с Хюремом. Должно быть, телу альфы требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам. Ради того, что творилось между ними, Лето был готов и на большие подвиги.

— Я… не могу идти к Виро, — выдавил Лето, снова схватившись за живот, оглушительно пробурчавший в тишине спальни, где, кроме него, был только омега.

От Лето Хюрем узнал о подробностях разговора с отцом ещё днём, включая подоплёку недавних событий, грозивших некоторыми крайне нежелательными осложнениями с семьёй Дорто. Однако же недомогание, стихшее после пропущенного обеда, разыгралось с новой силой, когда за ужином Лето съел немного супа с хлебом, и теперь не позволяло Лето идти в чужой дом без того, чтобы не взять на себя риск опозориться прилюдно.

— Ничего, я отнесу, — Хюрем легко вырвал из рук Лето небольшую шкатулку с подарком, доставленную в комнату прислужником.

— Нет, я должен это сделать…

— Я всё объясню, — отмёл попытки воспротивиться Хюрем. — К тому же Толедо видел, что днём тебе нездоровилось, и сможет подтвердить это своим родичам позже.

— И всё же… — не сдавался Лето, но Хюрем буквально подтащил его к кровати и, использовав коварную подсечку, повалил навзничь.

— Я ведь твой подручный, так? — Лето не успел ответить, за него это сделал Хюрем: — Так. Вот ты и возложил на меня очередное поручение. Я передам подарок и твои извинения омеге семейства, можешь быть спокоен, — с этими словами Хюрем покинул спальню, а затем и дом.

Тёплый ноябрьский вечер выманил раджанов на улицу. Большинство гуляющих были омегами семейств и детьми. Младенцы облюбовали руки родителей и кормильцев — тёмные и рыжие шапки волос легко говорили здесь о принадлежности. Подростки, играя, носились по площади как угорелые. Некоторые из них были уже достаточно половозрелыми, чтобы озаботиться поиском подходящей партии. Хюрем подумал, что семейство Дорто, представленное сейчас омежьей половиной, скорее всего, находится где-то среди отдыхающих.

Насколько понял Хюрем, альфы — отец и сын — отсутствовали; один отослан с поручением, другого муштровали в казармах. Толедо мог подняться в анаку, когда объявляли праздник или свободный день, приуроченный к важному событию Касты. Причиной могла послужить и менее приятная новость, требовавшая присутствия сыновей-альф в семье. Сегодня был обычный, ничем не примечательный день, и потому омеги Дорто, ведущие уединённый образ жизни, как и многие здесь в отсутствие мужей и детей-альф, вряд ли нашли занятие лучше, чем воспользоваться возможностью и подышать свежим воздухом в преддверии подступавшей зимы.

Однако прислужник, встретивший Хюрема в передней, выслушав дело, с которым он явился, провёл его дальше, попросив обождать немного, пока он доложит господину.

Предоставленный самому себе, Хюрем осматривал стены, расписанные по побелке. В образах угадывались картины сотворения мира Великим Аумом. Вот огромная плоская твердь, отдалённо напоминающая Гешенскую возвышенность, поднялась из пучины морской. Кудрявые барашки волн разошлись соцветием, оставляя на суше божество. Другая картина изображала светоносного Аума, летящего среди тёмных небес, о чём говорила поблёкшая голубоватая краска с белыми пятнами-звёздами.

Ничего примечательно Хюрем не увидел, отметив простую обстановку жилища, соперничать с которой мог бы дом мало-мальски состоятельного гражданина столицы. Аскетизм всегда оставался неотъемлемой частью жизни раджанов.

— Добрый вечер, — раздался низкий голос и Хюрем обернулся, увидев перед собой хозяина дома. — Меня зовут Мидарэ Дорто, — омега легко кивнул, что, должно быть, означало поклон. — Мне сказали, что вы с поручением от Верховного жреца.

Напряжение умело скрывали в неторопливости шага с которым омега, на вид которому было около сорока весен, подошёл к обитой скамье и опустился, жестом приглашая Хюрема расположиться напротив.

Похоже, происшествие между Лето и Толедо уже достигло ушей Мидарэ Дорто, и омега был обеспокоен тем, как это могло сказаться на договорном браке с младшим сыном.

— Не совсем, — ответил Хюрем с хладнокровием, приличествовавшим чистокровному, и по тому, как сморгнул Мидарэ, как чуть повёл головой, стало понятно, что он заметил.

Совсем не так держал себя Хюрем с Карафой, общаясь проще и грубее, как и подобало пришлому с задворок империи.

— Меня зовут Хюрем, — тем временем продолжал омега, — я подручный Лето Лиадро. Я явился по поводу досадного недоразумения, возникшего между молодыми людьми.

Сдержанная улыбка обозначилась на губах Мидарэ говорившая, что он понимает и ожидает дальнейших слов.

— Дело в том, что Лето хотел принести свои искренние сожаления за то, что умудрился испортить настроение вам и своему отцу, уже имевшему разговор с сыном.

Плечи омеги едва заметно ослабли.

— Жаль, что Лето сам не заглянул к нам. Мы так редко видим его, — произнёс омега, спрашивая, почему вместо себя жених прислал подручного.

— Лето захворал, — и чтобы избавить собственные уши от пустых причитаний, добавил: — Желудок, ничего серьёзного. Однако ещё вчера было условлено, что этот скромный дар, — Хюрем протянул шкатулку хозяину дома, — должен найти своего обладателя не позднее сегодняшнего дня. Лето просит принять извинения за то, что они с Толедо погорячились, и надеется на благосклонность Виро.

Мидарэ выглядел успокоенным. Всем имуществом владел и распоряжался Верховный жрец, который был скромно упомянут в качестве отца нерадивого сына. Это означало, что, как и сам Мидарэ, Лиадро Годрео знал о случившемся и имел на этот счёт однозначное мнение, о котором красноречиво говорил присланный подарок.

— Красиво, — произнёс он, раскрыв небольшую инкрустированную шкатулку и разглядывая пару жемчужных серёг.

Пусть раджаны предпочитали простоту, омегам, особенно юным, не отказывали в маленьких удовольствиях. Чем моложе был омега, тем сильнее было желание украсить себя побрякушками. Взрослея, подарки, подобные переданному Хюремом, прятали в сундуках, оставляя для особых случаев среди домашних или для очень личных вечеров с альфами.

— Могу я передать, что извинения приняты?

— Да, — соблаговолил Мидарэ, и голос его наполняло уже неподдельное спокойствие: омега снова ощутил опору под ногами. — Передавайте Лето наше почтение и пожелание скорейшего выздоровления. Если желудок продолжит беспокоить, Лето всегда может воспользоваться услугами нашего травника. И, конечно, Виро благодарит за подарок.

Хозяин дома поднялся, за ним последовал Хюрем.

— За какой подарок? — в комнату, запыхавшись и чуть подволакивая за собой правую ногу, влетел подросток-омега лет четырнадцати.

— Доставили подарок от Лето, — ответил Мидарэ.

— А где же он сам? — омега, юный и смазливый, с огромными голубыми глазами и впалыми щеками, выглядевший будто ел слишком мало или только что перенёс болезнь, огляделся, но не увидел никого кроме незнакомца.

— Он неважно себя чувствует, но ничего серьёзного. Я потом тебе расскажу. После того, как ты выпьешь лекарство, оставленное Шиторо в твоей комнате. Он не стал мешать вам с друзьями. Поторапливайся, а я пока провожу нашего гостя.

Мидарэ ловко обошёл вниманием Хюрема, ни разу не упомянув его имя в присутствии сына, что, впрочем, могло с лёгкостью объясняться незначительностью омеги. Но, несмотря на происхождение, простаком Хюрем не был, и понял, что родитель осторожничает намеренно. Вероятнее всего, в этом доме знали о том, что происходит в жизни Лето, коль скоро он был названым женихом. Появление рядом с альфой постороннего омеги могло расстроить юного Виро.

— Что с ногой? — прямо спросил Хюрем, как только подросток, неуклюже переваливаясь, скрылся в переходах.

— Несчастный случай три года назад. Виро всегда был чрезмерно подвижным ребёнком и однажды умудрился свалиться с утёса. Ничего серьёзного за исключением повреждённого колена. Теперь он вынужден пить отвары, чтобы унять боль, — Мидарэ с досадой закусил губу. — Однако эскулапы подтвердили, что это не помешает ему дать здоровое потомство. Лиадро, как и Лето, не отказались от брака после несчастья, — твёрдо закончил омега, выше поднимая подбородок и глядя на Хюрема свысока.

Собственное дыхание оглушало — сбившееся, полное напряжения, надрыва. Рассмотреть, что вокруг, не было ни единой возможности. Перед глазами мелькали ветви, хлестали по щекам, пока Лето нёсся, не разбирая дороги, совершенно не видя, куда ступает впотьмах, грозя переломать себе ноги.

Лето не видел, кто гнался за ним, но чувствовал намертво прилипший к затылку взгляд, скуливший нетерпением вонзить зубы в сочное мясо, разорвать на части когтями, напиться крови… И ещё долго обгладывать белые кости, пока не прискучит, чтобы переломить их одним мощным нажимом челюсти и проглотить, словно Лето никогда не существовал.

Холодная испарина облизывала голодным языком. Ужас заглушал мысли, превратив сознание в спасавшегося бегством зайца; но как бы отчаянно ни бежал Лето, изо всех сил ударяя пятками оземь, сколько бы ни работал локтями, он уже знал, что всё бесполезно. Чудовище играло с ним, наслаждаясь погоней, у которой мог быть только один исход.

Зверь давно подстерегал свою жертву; принюхивался, изучал повадки. Таился целую вечность ради этого броска. Одного-единственного. Ещё миг, одно жалкое мгновенье — и преследование оборвётся визгом, боль вопьётся в тело и начнет безжалостно истязать плоть, пока агония не сожрёт остатки разума нестерпимой мукой и Лето станет молить о смерти…

Он резко распахнул глаза и сел. Спрятал лицо в ладонях, глубоко потянул носом воздух, заставляя себя успокоиться усилием воли. Беспокойное сновидение одолевало всё настойчивее.

Ещё в детстве Лето часто посещал один и тот же сон. Он шёл по лесу незнакомыми тропами, понимая, что держит путь прочь от стен города, но не имея понятия куда хочет попасть. Эта бесцельная прогулка, которая начиналась приятно и даже умиротворяюще, заканчивалась тем, что Лето вдруг осознавал, что в чаще он не один. И, наверное, это не должно было вызывать тревогу — какие только звери не водились в лесу, но Лето больше не мог думать ни о чём, кроме своего невидимого преследователя, наблюдавшего из укрытия.

Не сбавляя шаг, Лето озирался и всматривался в каждый куст, за каждый пригорок. Шум по-прежнему наполнял собою лес, под густые кроны проникали зеркальные пятна солнца, но как бы ни вглядывался Лето, отыскать опасность он не мог. И всё же чувствовал смертельную угрозу, ускользнуть от которой не было ни малейшей надежды. Он всё продолжал брести вперёд, углубляясь в чащу.

Чем старше становился Лето, тем сильнее сгущались тени его сновидения. Ветви поблекли, собрав под собой клочья тумана, что клубились и вытягивались, пока однажды не проглотили последние лучи, уступив место мраку. Всё отчётливее ощущал Лето чужое присутствие, всё меньше мог разглядеть перед собой, пока не стало видно ни зги. Бесшумно ступавший по его следам зверь разросся до размеров чудовища, расстояние сократилось до одного прыжка. Оно уже дышало в затылок, и вот Лето узнал, что такое леденящий душу страх. Страх заставил его спасаться бегством, заставил позабыть обо всём, кроме желания спасти свою жизнь. И Лето бежал. Бежал не оглядываясь.

Лето ненавидел этот кошмар, с раздражением понимая, что тот всё чаще является к нему по ночам.

Бросив взгляд на соседнюю сторону кровати, он привычно не обнаружил Хюрема. Словно дождавшись момента, когда о нём вспомнят, омега возник в комнате, бесшумно прикрыв за собой дверь. Увидев, что Лето уже проснулся, он больше не пытался вести себя тихо, подошёл к сундуку, распахнул крышку и стал стаскивать грязную одежду.

— Снова кошмары? — спросил Хюрем, роясь в чистых вещах.

— Ерунда, — отмахнулся Лето, недовольный тем, что наблюдательность омеги не знала предела.

За то время пока они с Хюремом делили ложе, Лето дважды просыпался в холодном поту, и вот снова ему пришлось пережить загонявшую сердце погоню. Всё было бы не так обидно, если бы не позорный страх, овладевавший Лето в такие моменты. Страх — чувство, неведомое воину-раждану. Страх — чувство запретное. Что подумает о нём Хюрем, узнай он, что его альфа — его истинный — боится несуществующей тени?

— Расскажешь?

— Не о чем.

Это постыдное для себя обстоятельство, пятнавшее безупречный образ воина, старательно культивируемый Лето, было последним, что он бы хотел обсуждать с омегой. И терзаний совести он по этому поводу не испытывал. Кошмар, в конце концов, был всего лишь сном, да и сам Хюрем не спешил распахивать перед Лето створы, ведущие в глубины его души.

Первые же ночи физической близости позволили завязать необъяснимое понимание, но вместо того, чтобы обрушить разделявшие двоих стены, острие недомолвок стало колоть грудь Лето всё сильнее, неустанно увеличивая нажим. С тех пор прошло больше месяца, и, несмотря на то, что теперь Лето ощущал настроение и состояние Хюрема как своё собственное, он по-прежнему чувствовал рубящую их миры пропасть.

Хюрем так и не признал истинность, как и не желал говорить о собственном прошлом, подкинув Лето ту же самую историю, которую успел рассказать старшему субедару. Никаких новых подробностей в выдуманной жизни не появилось; ничего, что помогло бы оценить Лето степень доверия и собственную значимость для омеги.

Конечно, Лето обещал быть терпеливым, обещал быть рядом и выслушать, когда Хюрем будет готов объяснить. Вот только альфа не рассчитывал, что молчание, не имевшее в его понимании достойной причины (что такого мог рассказать Хюрем, чего Лето — его половина — не смог бы понять?), растянется на такой долгий срок. Ещё меньше он представлял, что замок, висевший на сундуке секретов Хюрема, может вызывать столько точившей досады.

— Так и будешь бока отлёживать? — спросил Хюрем, бросая Лето чёрную тряпицу, похожую на широкий пояс.

Лето подхватил предмет на лету и, не задумываясь, повязал его на глаза. Он сделал это раньше, чем успел спуститься с кровати, чтобы занять боевую стойку и приготовиться к атаке, и виной тому была отнюдь не небрежность, за которую он мог жестоко поплатиться, точно зная, что случится в следующий момент. Стоило зрению погаснуть, как на него напали.

Лето ушёл от удара с новообретённой лёгкостью. Он знал, что справится, и не хотел облегчить себе задачу, занимая более выгодное положение. Когда Хюрем только начал свои необычные тренировки, Лето сильно доставалось: омега не делал послабления для своего любовника и истинного, не смягчал удары и не растягивал стремительность атаки. Учиться пришлось быстро, и успехи не заставили себя ждать, показывая Лето, как глубоко он заблуждался насчёт собственных умений до момента встречи с омегой. Однако, дело прошлое. Сейчас Лето уворачивался от коварных выпадов Хюрема, едва касаясь окружающих поверхностей.

Альфа откатился по полу в противоположный угол. Углы, изначально невыгодные, если не гиблые, места для боя больше не доставляли Лето сложностей. Комната была маленькой, и как бы хорошо он ни держался, рано или поздно его теснили, заставляя продолжать сражения меж бреющих размахи стен.

Сначала, следуя всем правилам, Лето избегал мышеловок как огня, а оказываясь в них, начинал уступать сопернику. В такие моменты Хюрем давил нещадно, только увеличивая напор. После одной из таких схваток Хюрем обронил, что ещё никогда не видел, чтобы кто-нибудь так неуклюже ворочался в углу, как это делал Лето. Задетая гордость заставила альфу задуматься и присмотреться внимательнее к тому, что делал сам Хюрем, оказываясь в незавидном положении.

Лето ждало потрясение. Вместо того, чтобы тратить больше сил на оборону и пытаться всеми правдами и неправдами выбраться из тупика, Хюрем забивался глубже, и уклонялся с ловкостью паука, пока Лето сбивал костяшки о камень стен, не в состоянии достать соперника. Лето потел в разы сильнее, когда должно было быть наоборот! С тех пор он не просто смотрел на Хюрема, но старался подметить каждое движение омеги, запомнить, обдумать и использовать самостоятельно.

Поначалу, осознав силы омеги, Лето стал уговаривать Хюрема тренироваться по ночам, во время тайных вылазок омеги, но тот отказался. Вместо этого он стал набрасываться на Лето в те моменты, когда альфа меньше всего этого ожидал. Лето мог пересекать двор анаки, направляясь на утренние занятия, когда у Пропилей ему в спину прилетал подлый удар. Ещё неприятнее было падать на каменный и влажный пол купальни, сбитым любимым приёмом Хюрема — подсечкой. Не важно, только ли Лето поел, или ему вставили со всем остервенением в зад, атака могла случиться когда и где угодно, впервые действительно заставляя Лето следовать главному наставлению старшего субедара — всегда оставаться начеку.

Шестое чувство, которое и так, по мнению Лето, было прекрасно развито, изменилось, и теперь даже лишённый зрения, он не испытывал ни капли неудобства. Он будто бы видел кожей: глаза словно выросли на каждом клочке плоти, даря постоянную бдительность, не требовавшую сосредоточенности. И пусть Лето с детства учился слепому бою, только теперь он стал по-настоящему «видеть». И случилось это благодаря Хюрему.

Не оценить такой дар Лето не мог. Пусть обида от недомолвок и сумела отыскать путь в сердце Лето, она была не настолько сильна, чтобы затмить понимание того, что Хюрем о нём заботится, даже если манеру такой заботы мало бы кто понял. Но Лето чувствовал Хюрема не так, как все вокруг, и знал, что удары были подарками воину, способными сделать его сильнее.

Второй причиной, убивавшей сомнения в истинности, были ласки омеги. Его взгляды, его прикосновения, страсть, вспыхивавшая заревом, стоило им остаться наедине. Всё это, и ещё мириады едва уловимых дыханий, скользивших в сторону Лето, шептали о священной связи, намертво привязывавшей одного к другому, желал того Хюрем или нет. Говорил об этом — или предпочитал молчать.

Лето должен был ждать; ждать, как обещал Хюрему, слепо веря в значимость некой причины, сковавшей язык омеги. Разум без устали твердил об этом, но жадная любовь требовала словесной капитуляции. Признания Лето законным альфой, словно так он мог ещё больше овладеть омегой — отобрать ещё одну часть его души. Часть, которую омега не желал отдавать ему. Своему истинному.

Лёгкий покалывающий морозец кусал лица и руки воинов, вытянувшихся стройными линиями вдоль южной стены гарнизонов в ожидании старшего субедара. Хюрем, замерев по левую руку от Лето, с любопытством стрелял взглядом, сразу подметив блуждавшее среди раджанов оживление.

Необычное возбуждение вряд ли объяснялось погожим днём, щедро разливавшим горячее солнце на припорошённый снегом двор. Хюрем бы спросил об этом Лето, но на горизонте уже показалась высокая фигура Зарифа Карафы, отряд ожидал приближение своего командира в почтительном молчании.

— Приветствую, отряд! — бодро пробасил Карафа, с прищуром оглядывая воинов.

Ответ не заставил себя ждать, и Хюрему захотелось сделать шаг в сторону от клокочущей энергии, сметавшей с ног.

— Что ж, не будем откладывать, — произнёс старший субедар нарочито растянуто. — Праздник зимнего солнцестояния на носу, а это значит — быть Охоте.

Все, как по команде, довольно и зычно протянули нараспев: «о-хо-та, о-хо-та»!

Хюрем понял, что отряд с нетерпением ожидал события, о природе которого ему предстояло узнать прямо сейчас. Покосившись на Лето, он не заметил на лице альфы признаков интереса, о том же говорил и вихрь, закручивавшийся натужной спиралью невесёлых мыслей — Лето был далеко отсюда.

Хюрем не мог не гордиться тем, что мальчишка схватывал его уроки на лету. Напади он на него прямо сейчас, и о чём бы ни думал Лето, он бы успел среагировать. Не менее занимательно проводили они ночи, позволяя себе сходить с ума раз за разом. Казалось бы, живи и наслаждайся молодостью, моментом… Но Лето был не таков, продолжая накручивать себя нежеланием Хюрема признавать истинность.

Омега уже не раз задумался над тем, чтобы признать очевидное, но каждый раз, чувствуя момент, всегда приходивший в объятьях Лето, не мог раскрыть рта.

— Итак, сначала предстоит выбрать Лиса, — привлёк к себе голос старшего субедара. — Добровольцы? — по отряду прокатилось недовольное бурчание, похоже, эта роль была не из завидных.

— Может, Хюрем попробует? — предложил кто-то позади с толикой плохо скрываемой язвительности — после случившегося между Лето и Толедо сочувствующих омеге поубавилось.

Едва ли Хюрема можно было обвинить в возникшем между товарищами разногласии, однако кого ещё следовало сделать козлом отпущения в ссоре между мнимыми друзьями?

Остальные одобрительно загалдели, по-видимому, рассчитывая на то, что омега может согласиться по незнанию. Или, может быть, взять на себя обременительную роль в качестве искупления?

— Может, и попробую, — беспечно откликнулся Хюрем. — В чём суть?

Покосившись на Лето, Хюрем поймал взгляд альфы — тот прислушивался, не пытаясь вмешаться. Скорее всего, вынес решение Хюрем, до того, как старший субедар успел открыть рот, ничего особенного в роли Лиса нет, и альфы недовольны чем-то определённым.

— Охота — традиционное развлечение перед праздником. Обычно мы выбираем Лиса жеребьёвкой, и на следующий день, то есть завтра, Лис, с форой в два часа, покидает Барабат и прячется в окрестностях так хорошо, как сумеет. Отряд выходит позже, разбивается на группы, пары или ищет след поодиночке. Те или тот, кто схватит Лиса первым, считается Лучшим охотником, — твёрдо произнёс старший субедар. — Мы чествуем победителя на празднике солнцестояния. На следующий день отдыхаем, ни тренировок, ни занятий. Победитель получает три свободных дня. Тебе же, — с ударением обратился Карафа к Хюрему, — в случае, если ты согласишься быть Лисом, будет положено два отгула.

Слушая объяснения, Хюрем вспомнил, что в последние дни в гарнизоне шумели младшие отряды. Вот и сегодня с того места, где стоял строй, было видно, как третий младший спешно покидал анаку. Не похоже было, чтобы они выдвинулись на утреннюю пробежку. До праздника оставалось четыре дня. Как раз достаточно, чтобы каждый из трёх старших отрядов побегал по лесу преследуя дичь, и получил сутки на то, чтобы подготовиться к событию.

— Два дня лучше, чем один. Почему никто не хочет быть Лисом? — прямо спросил Хюрем, оглядывая остальных.

Альфы корчили кислые рожи, обмениваясь понимающими взглядами.

— Немного чести в том, чтобы прятаться, — прояснил старший субедар отсутствие всякого желания у раджанов выбирать себе незавидную роль.

Хюрем всё понял. Раджаны, тем более высшие, не привыкли быть преследуемой дичью.

— Как долго длится охота? — всё ещё раздумывая стоит ли согласиться, спросил он.

— Всё зависит от Лиса. Иногда находят быстро, за несколько часов. Бывало, что искали до заката.

— А что, если Лиса не находят?

Несколько сдавленных смешков треснули за спиной Хюрема, но старший субедар не сделал замечания, снисходительно посмотрев на омегу.

— Лиса находят всегда.

— Я должен знать, как долго выжидать, прежде чем вернуться в анаку, вот и всё, — спокойно произнёс Хюрем, одновременно согласившись на участие и заявив, что его найти им не по силам.

Вокруг загудело задиристое улюлюканье. Слова Хюрема заставили альф взвиться в приступе азарта, будто они были готовы сорваться с места хоть сейчас и растерзать заносчивого омегу.

Старший субедар прокашлялся, заставляя отряд умолкнуть, и задумался о словах Хюрема со всей серьёзностью, чему бы никогда не поверил ни один из вверенных ему воинов.

— Что ж, раз уж ты принял предложение, определим, что в случае, если тебя не поймают до рассвета следующего дня, времени начала охоты второго старшего отряда, ты можешь вернуться.

— И стану считаться победителем, — добавил Хюрем. — Кто-то же должен получить причитающиеся три дня.

Зариф Карафа цокнул бы языком, если бы за это время не успел немного узнать омегу. Впрочем, на смехотворное заявление отозвались остальные.

— Не жирно ли будет? — донёсся сбоку хорошо знакомый Хюрему голос.

Омега развернулся, скосив на Толедо скучающий взгляд.

— Думаю, такая награда послужит залогом того, что мне не придёт в голову поддаться самому сильному воину, — произнёс Хюрем с кристально прозрачным намёком на то, кого имел в виду.

Раджаны присмирели, только сейчас понимая, что Хюрему ничего не стоило подсказать Лето, где искать. Лето был наследником и его любовником, многие понимали, что угождая Лето, Хюрем стелет себе мягкую солому.

Портить удовольствие от долгожданной охоты никому не хотелось. Эта простая забава не только вносила весомую долю разнообразия в привычный быт, но и уравнивала всех. Без разницы, был ты сыном жреца или простым воином. Открыто никто и никогда бы не признался, но, имея возможность посоперничать с тем, кого однажды назовут Самым сильным воином, не важно, в спарринге ли или в охоте, каждый хотел получить свой миг превосходства. Соперничество, стремление быть лучшим, победить, горело в крови любого воина-раджана.

— Пусть забирает дни, — выкрикнул кто-то, и остальные согласно замычали.

— Решено, — добавил Карафа. — Завтра на рассвете, как только первые лучи коснутся вершины Пропилей, мы станем тебя искать. Если, — он сделал небольшую паузу, обводя взглядом остальных, — Лис не будет найден к рассвету следующего дня, то будет считаться победителем.

Хюрем ощущал, как от томительного возбуждения потрескивал воздух. Омега мог побиться об заклад, что гончие уже взяли след. Охота обещала быть интересной.

Ночь хрустела обледенелыми ветками, поддававшимися резким порывам ветра, пока в покоях Лето полыхал пожар. Альфа вылизывал обожаемое тело, уже знакомое до последнего изгиба, с той же страстью с какой делал это каждую ночь. Горьковатые капли шафрана, базилика и корицы давно въелись в нёбо, делая присутствие Хюрема осязаемым даже в те минуты, когда они с омегой были не вместе.

Лето давно поймал себя на том, что с той поры, как Хюрем стал вырастать за его спиной с очередным уроком бдительности, он словно бы стал чувствовать расстояние, отделявшее его от омеги. И вместо того, чтобы воспринимать Хюрема как врага, стерегущего подходящий момент для нападения, инстинкты Лето реагировали на него, как на нечто родное, всё меньше позволяя альфе ощущать себя обособленно, отдельно от своей пары. Был ли это изощрённый обман чувств или нет, но за последнюю неделю Хюрему не удалось подобраться к Лето незамеченным ни разу.

Лето всё ещё пытался свыкнуться с такой метаморфозой, словно ожидая, когда сплавленное большее наконец остынет, позволяя принять это новое Я. И всё же, какими бы пугающими не казались перемены, делавшие из Лето Лиадро, преданного сердцем и душой Касте, Лето, принадлежавшего целиком и полностью Хюрему, любовь — тот градус, что оплавлял привычную альфе сущность с той единственно верной скоростью, что не позволяла Лето погрузиться в растерянность, раствориться в хаосе преображения.

До того, как его раздавило неотвратимостью желаний Хюрема, Лето привык получать короткое удовольствие, словно набивал пустой желудок в минуты необходимости. Хюрем же показал новые грани близости, растягивая мгновенья на долгие часы; причинял бесконечным промедлением столько же муки, сколько и томительного исступления. Чем дольше длилась пытка, тем глубже в пучине наслаждения тонул Лето, забывая обо всём. Время и пространство превращались в никому не нужные понятия, оставляя рядом единственно необходимое условие существования — омегу. Его пару.

Хюрем сводил Лето с ума, объясняя языком тела, что означает любовь, под покровом ночи и при свете дня, в стенах крохотной комнаты и под открытым небом, когда спина содрана о промерзшую кору деревьев.

Тела отдыхали, прижимаясь друг к другу. Поверх них лежал сытый взгляд Лето, получая бесконечно тихое упоение очертаниями любовника, чья голова покоилась рядом с его собственной на подушке. Грудь Хюрема вздымалась, замедляясь по мере того, как влага исчезала с гладкой кожи, тая в червонном золоте свечей.

— Тебе нужно поспать, — произнёс Лето. — Лучше подняться раньше. Снег в лесу по колено, а в низинах доходит до бедер. — Угодья вокруг Барабата Лето знал, как свои пять пальцев, и прекрасно понимал, как нелегко придётся Хюрему на охоте.

Лис мог прятаться в пределах десяти вёрст в любом направлении от города. Однако из этого не следовало, что Хюрема бросятся искать повсюду. Раджанов учили читать следы. Как только альфы почуют запах, то ринутся по незаметной глазу тропе. Вопрос поимки станет вопросом времени. Об этом, как и о некоторых других нюансах охоты, рассказал Хюрему старший субедар накануне.

— Ты уже определился, где станешь меня искать? — протянул Хюрем, слегка обернувшись в сторону Лето.

— Я не буду тебя искать.

— Не будешь? — Хюрем казался искренне удивлённым.

— Я чувствую твой запах лучше остальных, — «ведь мы пара» — не произнёс он вслух. — Так будет нечестно.

— И это причина не выиграть? — Хюрем явно не понимал мотивов Лето.

— Конечно. К тому же, даже если бы у меня не было преимущества, отыщи я тебя первым, всё равно бы сказали, что мы схитрили.

— Так важно, что скажут другие?

— Дело не в этом…

Лето переживал не за себя. Ему было плевать на мнение товарищей, с любым из них он был всегда готов встретиться на поляне и выяснить, чья правда крепче, но Хюрем… Альфа ни за что не хотел, чтобы кто-то смел говорить о Хюреме дурно, не важно, будет ли это насмешка, пренебрежение или подозрение в плутовстве. Нет, это было недопустимо. Лучше проиграть заранее, не позволив досужим языкам разойтись всласть, ведь Хюрему жить бок о бок с раджанами в качестве товарища, а — позже — его избранным омегой. Но объясниться как следует Лето не мог.

После того, как он открыто признался в том, что обручён и сделает Хюрема наложником, они не возвращались к этому разговору. Пусть Хюрем и не противился предложению, но в истинности так и не признался, как и не говорил слов любви, предпочитая бередить сердце альфы молчанием, пока тот не переставая грезил о словесной капитуляции пары.

Насколько свободно Лето ощущал себя в постели с Хюремом, общаясь на языке тела, настолько же неуверенным становился, обмениваясь с ним словами, будто ступал по раскалённым углям.

— К тому же, у тебя ведь наверняка заготовлен хитроумный план, — попытался ускользнуть он от неудобной темы.

— О чём это ты? — откликнулся Хюрем, как ни в чём не бывало, однако Лето не обманулся, заметив, как сверкнули глаза омеги.

— Разве стал бы ты бравировать перед всеми, если бы не собирался обвести нас вокруг пальца?

— Ты слишком высокого мнения о моих скромных способностях.

Лето насмешливо фыркнул.

— Всё собирался тебя спросить, — неожиданно припомнил он давно мучивший вопрос. — Когда ты сбежал… я хотел сказать исчез, в тот первый вечер в Барабате, где ты провёл ночь? — На самом деле он хотел спросить: где ты спрятался от меня так умело, что даже роя носом землю, я не сумел тебя отыскать.

— В одной из таверн.

— Я уверен, что обошёл их все, — недвусмысленно намекал Лето на то, что Хюрем темнил. — Думаю, эта таверна была особенной.

— Уже не помню, — легко откликнулся тот, прильнув к Лето ближе и позволив альфе почувствовать затвердевшее естество.

Хюрем часто пользовался запрещёнными приёмами, чтобы уйти от ответов. Но одного омегу винить в том было сложно: немудрёное предложение увлекло Лето с лёгкостью.

— Раз уж я не нашёл тебя в Барабате, — Лето повернулся к обнажённому любовнику, прижимаясь ближе и выдыхая слова тому в лицо, пока его рука прошлась по боку омеги, остановившись на ягодице, — в лесу мне не на что надеяться. Так что я буду отдыхать.

Лето лукавил. Он бы с удовольствием попытал свои силы, и внутренне был уверен, что сумел бы отыскать Хюрема. Но решение было принято. К тому же, у сдачи без боя была ещё одна причина, которую, благодаря подвернувшемуся случаю, он собирался проверить прямо сейчас.

Ладонь огладила округлость, и Хюрем слегка выгнулся, давая их чреслам соприкоснуться. Лето обхватил бедро омеги с наружной стороны и повёл выше, отводя в сторону. Хюрем не отрывал взгляд от лица альфы, позволяя опасный манёвр. Медленно, чтобы не спугнуть, Лето перекатился, занимая высоту, пока Хюрем лежал, распластавшись под ним, выглядя особенно аппетитным в те бесконечно редкие моменты, когда позволял Лето вести в танце любви.

Так происходило только тогда, когда Хюрем чувствовал преимущество над Лето; получал подтверждение, как бы оно ни выглядело, того, что альфа подчиняется и признает превосходящую силу. Заметив это, Лето был несколько удивлён, впрочем, Хюрем часто сбивал с толку. Ещё непривычнее было чувствовать себя уютно, сдаваясь на милость обожаемому «врагу». Лето был готов на уступки, и ничто внутри него не оспаривало такое решение, нисколько не возмущало сущность ведущего. Поняв, однако, какое его ждёт вознаграждение покажи он слабину, Лето стал уступать с огромной охотой.

Вот и сейчас, ощущая собственную твёрдость в теплом податливом теле Хюрема — такого неприступного и неуступчивого, Лето терял самообладание, грозя причинить омеге некоторые травмы, но остановиться оказалось выше его сил. Конечно, он бы сумел обуздать себя, но Хюрем, бесстыдно раскинувший ноги, извивающийся и стонущий, вызывающе закусывал губу и только сильнее впивался пальцами в ягодицы, заставляя Лето продолжать. И Лето подчинялся, вбиваясь в нутро омеги с остервенелым рвением, будто потерявший разум юнец, лишённый способности мыслить, впервые дорвавшись до вожделенной плоти.

Хюрем покинул покои за час до рассвета, и такое решение он принял отнюдь не потому, что самоуверенность заставила пренебречь осторожностью: правильно выбранное время было одним из необходимых условий плана Хюрема.

Согласиться на роль Лиса было легко. Охота, пусть и в незавидном качестве добычи, обещала веселье. Подготовка раджанов, убогая и примитивная по сравнению с тем, что знал и умел Хюрем, нагоняла тоску. Если бы не его мальчик, жизнь в анаке заставила бы омегу покрыться плесенью. К тому же, нельзя было спокойно пройти мимо возможности щелкнуть раджанов по носу, раз уж открыто демонстрировать все свои таланты Хюрем не мог, позволяя лишь ряби собственного мастерства скользить по поверхности ежедневных усилий рядового воина, чтобы не отпускать интерес старшего субедара и, вместе с тем, не подтолкнуть его к лишним умозаключениям.

Слова Карафы, что прятаться считалось позорным для раджана, засели у Хюрема в голове. Потому-то он и решил изменить свой первоначальный замысел, заключавшийся в простом и изысканном решении затаиться не где-нибудь, а на верхней перекладине Пропилеи. Один угол величественного сооружения не просматривался с наивысшей точки анаки, а снизу было бы невозможно разглядеть тонкое тело, укройся Хюрем в шапке снега, лежавшей поверх. Скрыть запах — задача для Хюрема проще пареной репы. Он бы явил своё присутствие, как только бы отряд собрался следующим утром, придя к командиру с пустыми руками и растерянными выражениями на лицах.

Прежде, рассматривая карту с Карафой, Хюрем тщательно выспросил, где именно можно скрываться во время охоты. Условие было только одно: не выходить за пределы очерченной местности. Это означало, что Барабат вместе с анакой, украшенной величественным монументом, представлялся сердцевиной выделенного для развлечения предела.

Задумка была не плоха, но слишком хитра. Для раджанов. На хитрость, которую собирался использовать омега, намекал и Лето. Хюрем не мог смириться с тем, что мальчишка научился заглядывать слишком глубоко, уже предугадывая некоторые из его поступков. Теперь он даже подобраться к нему не мог так, чтобы тот не заметил! С одной стороны, повод для гордости — ученик проявлял невероятные успехи, с другой — Хюрем не привык к промахам, ведь нападая на Лето он никогда не делал поблажек.

Так случилось и в этот раз. Пусть Лето не знал нюансы, но всё же смекнул, как именно собирался одержать верх Хюрем. Омега отказался от изящного плана отнюдь не из боязни быть раскрытым Лето, им скорее двигало желание удивить мальчишку, показать, что тот не дорос читать его мысли; к тому же, было бы приятно поставить кучку зарвавшихся раджанов на место их же примитивным методом: померяться физической силой, чтобы никто и заикнуться не смел о жульничестве.

Запасной расчёт Хюрема был до смешного прост. Он подсчитал, что окружности в десять вёрст вокруг Барабата как раз достаточно, чтобы осилить кольцо почти в полную ширину за сутки и вернуться к Пропилеям точно к рассвету, ведя за собой весь отряд на расстоянии часа или половины. Время можно было подогнать в пути; если его будет оставаться слишком много, Хюрем уйдёт дальше, увеличивая круг, если же будет выбиваться из суток, срежет ближе к городу, уменьшая намеченную дугу.

Дабы быть уверенным, что все погонятся следом, Хюрем и решил взять только час форы. Тогда можно было не сомневаться, что следы на снегу, как и запах, старательно оставляемый на ельнике и кустарниках, встречаемых по дороге, не простынет, давая раджанам более чем громогласное указание, в каком направлении ушёл Лис. Должно было выйти так, что, по какому бы принципу ни разбился отряд, он неминуемо слился бы в единицу и начал преследование скопом чуть позже, обогнул за Хюремом круг и вернулся в город. С проигрышем, ведь ровно в назначенный час, Хюрем окажется у Пропилеи первым.

Поразмыслив над планом, Хюрем внёс небольшую поправку: будет лучше, если начнёт он с самой отдалённой точки предела, сворачивая окружность по мере её завершения. Таким образом, даже если альфы догадаются о его плане, срезать и идти на перехват будет попросту невозможно — для этого нужно будет перемахнуть через скалы и ущелье, вдоль которого несла быстрые воды Гремучая. Своим решением он не оставит места для манёвров. Раджаны не должны были слишком быстро сообразить, что происходит. Они, само собой, заметят странность, но не раньше, чем лишатся возможности исправить положение.

В один из моментов станет очевидно, что идти по следу им предстоит всем вместе. Затем, довольно скоро, они должны раскусить план Хюрема, догадавшись, что омега надеется попросту убежать, полагаясь на преимущество времени, а не на надёжное укрытие. Прикинув расстановку сил, раджаны припомнят, что Хюрем не так уж и долго бегает по утрам и всегда приходит последним, а значит, поднапрягшись, альфы непременно должны его догнать. Дополнительным препятствием представлялся лежавший повсюду снег — идти приходилось на снегоступах. Откуда у омеги столько выносливости, чтобы поддерживать нужный темп от зари до зари? По их разумению, Хюрем должен отдыхать, пока отряд станет двигаться следом, жертвуя привалами или сокращая их до коротких передышек. Раджаны неминуемо сократят разделяющее расстояние и схватят Лиса, даже если дело немного затянется.

Именно в этой уверенности Хюрем и собирался поддерживать альф до последнего, дразня отчётливо висевшим в морозном воздухе запахом, будто пушистым рыжим хвостом.

Он обтёрся рукавом подбитой рубахи, заботясь о том, чтобы след не оборвался, и мелкими скорыми шажками двинулся дальше по снежной целине, уже завидев впереди заметённый бурелом. Пусть думают, будто он чует настигающих гончих и бросается куда ни попадя, стремясь уйти от преследования и действуя опрометчиво.

С лёгкостью и грацией вспорхнул Хюрем на самодельных снегоступах по свалившимся в овраг деревьям. Оснастку он подготовил себе ещё в конце осени, отказавшись от той, что выдают раджанам. Омега не взял с собой припасов и не надел тяжёлый стеснявший движения тулуп. Дело было привычным, Хюрем редко носил тёплые вещи. Тело привыкало к искусственному теплу очень скоро, не желая вырабатывать своё собственное, отучить же от блажи изнеженную плоть было куда сложнее.

Остановившись у неширокой речушки и проломив лёд, Хюрем сделал несколько глотков, прислушиваясь. Зимний лес щедро разносил звуки. Приглушённый хруст позади и редкие потрескивания дали знать, что преследователи не потеряли тропу.

Заранее приметив место, где ближе всего сходились берега, Хюрем выставил наперевес длинный посох, сослуживший неплохую службу в утопленном снегом лесу, и разбежался. Оказавшись у кромки льда, воткнул противоположный конец посередине реки, выгнулся и, следуя возникшей в разбеге силе, полетел на противоположный берег, прикидывая, как скоро переберётся на ту сторону отряд.

По всему выходило, что альф придётся обождать. Хюрем окинул взглядом темнеющую невдалеке пущу, присмотрел подходящий закут и припустил вперёд, следя за тем, чтобы оставаться невидимым глазу раджанов.

Укрывшись, он снова подумал о Лето, отмечая, что делает это слишком часто, но вместо того, чтобы озлиться на самого себя и заставить выкинуть из головы лишнее, он с удовольствием предался собственным фантазиям. Этот бой, в отличие от охоты, которая останется за ним, он уже проиграл.

Лето. Его мальчик был сплошным искушением. Он покинул его не далее, как на рассвете, а уже не мог дождаться, когда они встретятся вновь, останутся наедине и продолжат единственно стоящее занятие. Каким же горячим оказался альфа. Каким открытым и уязвимым становился в его руках. Нехватка опыта совсем не портила игры. Наоборот, Лето открылся страсти с тем же пылом и отдачей, с какой осваивал науку войны, если не с большим. Хюрем тихо хмыкнул и облизнулся, чувствуя, что во рту скапливается слюна.

Для Хюрема игра в кошки-мышки кончилась ожидаемым исходом: он вынудил мышку отдать ему то, что хотел получить, сняв напряжение, томившее похлеще сдерживаемой силы, прикидываясь перед раджанами слабым омегой. Насколько непреодолимым оказалось притяжение к мальчишке стало очевидным только в тот момент, когда Хюрем склонил Лето к близости, заставив нарушить все каноны взаимоотношений между альфой и омегой. И, отведав угощение, понял, что не отпустит. Понял это в тот самый момент, когда смущённый Лето ускользнул тем утром, стесняясь случившегося. Как же горели его гладкие щёки, как раним был взгляд. Этого не заметил никто, кроме Хюрема, смотревшего и алчущего получить больше. Забрать себе всё без остатка.

Уже вечером он был готов вспороть глотку прислужнику, а лучше сразу великому жрецу, когда те посмели распорядиться тем, что отныне принадлежало только ему. Сосредоточенный на мыслях о кровожадных убийствах, Хюрем был готов растерзать мальчишку едва тот переступил порог спальни. А как только это случилось, смог думать только о том, как бы сорвать все эти ненужные тряпки, облепившие необходимое до зубного скрежета тело. В тот момент, поглощённый ревущими желаниями, Хюрем потерял осмотрительность, слишком глубоко погрузившись в объект собственного вожделения, и когда мальчишка, устремил на него взор — этот взор, моливший о подаянии, уступил. Уступил, когда в этом не было необходимости.

Самообман — страшнейшая из ловушек. Позже, размышляя о случившемся, Хюрем скрепя сердце признал, что необходимость была — необходимость заставить альфу испытать удовольствие всеми доступными способами. Испытать удовольствие с ним, в его руках. Хюрем желал, чтобы Лето сходил по нему с ума, и дал вкусить себя, чтобы жёстче захлопнуть капкан. Впрочем, жадный до неожиданно возникшего в собственной жизни искушения, Хюрем и сам вожделел попробовать, каково это — оказаться под Ним. Этим будоражащим нутро мальчишкой.

Кровь опустилась ниже пояса и побежала быстрее, пока Хюрем наблюдал, как впотьмах, будто только что проснувшиеся медведи, выкарабкивающиеся из берлоги, перебираются на другой берег раджаны.

Хюрем проиграл Лето, когда решил, что альфе не затронуть его сути. Омега знал, как бороться с истинностью — ловушкой для омег, западнёй для такого, как он. Но кто мог подумать, что покорность, далеко не редкая черта в этом мире, окажется той крошечной песчинкой, способной склонить чашу весов в единственное мгновение, когда сама судьба, со своей щедрой пригоршней истинности, окажется бессильной перед умениями Хюрема.

Стоило впервые столкнуться с мальчишкой, как Хюрем уже знал, как станет с ним ладить. Лето был вздорным и упрямым, однако, чем твёрже прут, тем проще сломать. Как же сильно он удивился, увидев другую сторону Лето. Где прятал этот раджан столько податливости и покладистости? Хюрем подозревал, что эти его стороны, пусть и являющиеся частью его самого, некому было показывать раньше. Альфа лишился папы давным-давно и был воспитан воинами. Не много возможностей проявить мягкость и сговорчивость характера, но они были частью Лето, чего никак не мог предвидеть Хюрем. Понял он это только когда мальчишка разрешил к себе прикоснуться на условиях Хюрема. Уступил, пусть и в споре, не вспомнил, как до этого мига Хюрем смел его изводить, тянул пружины, отговаривался от истинности, унизил возрастом, не позволил одержать верх в учебном бою. Лето просто вручил себя Хюрему.

Что было бы, окажись альфа старше? Сумел бы он покориться, уже закованный в клетку убеждений и привычек?

Думать об этом можно было бесконечно, но всё сложилось иначе. Лето, в силу молодости или природы, был словно гибкий камыш, низко стелился к водной глади под напором ветра, но не ломался. Ломал своей мягкостью. Податливостью. Продавил совершенную оборону Хюрема, осознавшего всё, когда стало слишком поздно.

Лето изумлял. Просто мальчишка, но до чего же роковым оказался молодой альфа для повидавшего в своей жизни, казалось бы всё, Хюрема. Он выиграл у омеги, когда грезилось, что ничто не предвещало беды.

В тот первый вечер на улицах Барабата, Хюрем наткнулся на собственную пару. Омега был удивлён, но далеко не шокирован, чтобы тут же позабыть обо всём и броситься в чужие объятья. Нет, пара — последнее, что было нужно Хюрему, и потому он поспешил скрыться.

Он исчез из-под носа у мальчишки, понимая, что, скорее всего, придётся наткнуться на того позже, коль скоро он собирался вступить в ряды Касты. Возможно, в скором времени ему пришлось бы избавиться от парня, чтобы тот не путался под ногами — истинность для Хюрема пустой звук. Её порыв можно было задушить так же, как и заставить других поверить в её существование.

В город омега явился с важной миссией: разыскать старшего субедара Зарифа Карафу и, используя бесчисленные омежьи уловки, отвлечь воина от того, что происходило вокруг. Захватить чужое внимание омега собирался, участвуя в Свободном бое — старший субедар не мог его не заметить. Затем, оказавшись в рядах раджанов, Хюрем нашёл бы способ, как подобраться к субедару ближе, как занять его ложе, вытягивая из вояки все силы ночью и заставляя ревновать днём. Для последнего мальчишка вполне бы сгодился, продлив ненадолго своё жалкое существование.

И тут же просчёт: мальчишка оказался не так прост. Мало того, что чистокровный — это было бы ещё терпимо, но Лето был наследником, сыном жреца!

После неудачи столкновения с истинным, Хюрем решил, что ему повезло: Карафа, которого он узнал по запаху, описанному собратьями, явился к нему нежданно-негаданно прямо перед боем, явился прямо в лапы! Хюрем познакомился со своей целью так быстро и ярко, что мог рассчитывать на бурный роман, начало которому было уже положено. Омега прикидывал вероятность того, что заинтригованный субедар мог прийти лично, чтобы препроводить его на место службы, после того как впечатлится победой омеги.

Неладное Хюрем заподозрил сразу. В тот момент, когда его подвели к ложе жреца. Зариф Карафа стоял с тем самым парнем, которого Хюрем прекрасно рассмотрел накануне. Нехорошее предчувствие усилилось после того, как этот Лето явился к нему после боя, готовый капать на камень плит слюной, так чётко он уже, должно быть, видел их с Хюремом безоблачное будущее.

Не имея времени разобраться в происходящем, Хюрем тут же отказался от истинности, получив крошечную долю сатисфакции при виде ошарашенного лица мальчишки — не только его планы катились псу под хвост.

Следующие дни тянулись слизнем. Хюрем не рисковал встречаться со своими, посчитав, что спешкой может ненароком наломать дров, оставляя себе единственно доступный метод действий — наблюдение. И чем больше он наблюдал, тем больше интересного замечал. Заинтриговало омегу то, как пристально следит за его парой старший субедар. Так смотрят на любовника — впрочем, мальчишка цвёл юностью, был полон сил, этого не отнять; или на сына, но, насколько знал Хюрем, сын старшего субедара давно погиб. Может быть, мальчишка был бастардом или прижитым в чужом браке?

Хюрем продолжал смотреть и раздумывать, ещё не отказавшись от решения соблазнить старшего субедара. Ему повезло сразу очутиться в отряде Карафы и он, как и раньше, рассчитывал привлечь альфу, выбрав для этого стратегию вялой борьбы. То, что Герлес не смог достать Хюрема, пусть и выглядели спарринги сомнительно — соперник был слишком молод и неопытен, не могло остаться без внимания командира, зорко следившего за новобранцем.

Правда наконец выяснилась, когда старший субедар явился в один из вечеров в комнату Хюрема. И расставил все точки над и. Лето оказался сыном жреца и его подопечным. Само собой, Карафа следил за происходящим, как и был в курсе того, что Лето признал в Хюреме пару, а Хюрем отрицал наличие таковой. В этот момент омега понял, что Карафа не притронется к нему, на какие бы ухищрения он не пошёл. Хюрем бы, конечно, мог попытаться внушить истинность, вот только расстановка сил была далеко не в его пользу. Прибавить к этому трепетное отношение к Лето, который явно занял место родной крови в сердце субедара, и у Хюрема не оставалось шансов!

Пожалуй, стоило бы рвать на себе волосы, но вдруг открылась другая возможность. По сути, не было разницы, как именно Хюрем сумеет нагнать тумана перед взором старшего субедара, и через мальчишку, возможно, добиться результата было даже проще. Лето был молод, к тому же истинный — простор для манипуляций и интриг бесконечен. Должность подручного, позволяющая быть подле наследника неотлучно, преподнесена на блюдечке в тот же вечер.

Выбрав новый для себя сюжет, Хюрем продолжал корпеть над своим заданием, не упуская случая третировать мальчишку, раз уж из-за него возникло столько непредсказуемых осложнений. Он уже отрёкся от истинности, и не видел для себя преимуществ в том, чтобы вдруг взять свои слова обратно — какой в этом был прок для Хюрема? Всё и так шло довольно неплохо. Старший субедар не отводил от них взгляд, не замечая, что творится в городе, а мальчишка был упоительной игрушкой для наточки когтей Хюрема. Он так остро переживал, что омега не признаёт в нём пару, что наблюдать за этим было одно сплошное удовольствие.

Однако, даже зная о Хюреме всё, наблюдатель бы ошибся, решив, что омега — хозяин положения, способный решить судьбу Лето, когда бы это ни потребовалось. Хюрем смог бы уничтожить Лето в самом начале знакомства. Пока не позволил коснуться себя. Коснуться своей внутренней сущности. Хюрем и представить не мог, насколько не готов к такой встрече — нет, не с истинным! — с влюблённым по уши дураком, готовым сделать всё, чего он хочет, не раздумывая!

Поняв, что Лето останется при нём, Хюрем не стал раскрывать своим правду о встреченной паре. Он привык не доверять никому — его этому учили, и действовал по собственному усмотрению, оставляя себе как можно больше пространства для действий. Свои станут считать, что он одурманил сына жреца, внушив тому истинность, и таким образом дотянулся до старшего субедара Зарифа Карафы.

До того, как Хюрем продолжил путь, он ещё раз обвел взглядом раджанов, прекрасно выделявшихся тёмными фигурами на белом полотне в свете начинавшей таять луны.

Будь Лето таким же, как они, всё наверняка бы сложилось по-другому.

Снегоступы без усилия опирались на снег, не давая лёгкому поджарому телу провалиться, когда Хюрем, без устали поддерживая бег вот уже почти сутки напролёт, двигался к стенам города, давно сокращая размах забранной в начале дуги. Теперь, даже если раджаны смекнули, что задумал омега, им никогда не нагнать его. Возможность наверстать или срезать утрачена, оставалось идти только вперёд. Хюрем, наслаждаясь гонкой, сбавил шаг, позволяя альфам почувствовать свой запах отчётливее. Дразнил.

Он оставил редеющее полесье позади — в отдалении отчётливо вырисовывалась полоска стен города. Еще немного, и его фигура станет заметна тем, кто сейчас спешит выше по склону, за спиной. Момент для того, чтобы явить себя взору альф был идеальным. Догадавшись, должно быть, в чём дело, раджаны ускорили ход; Хюрем слышал, как эхом трещал возмущённый валежник. Омега почти ловил ход мыслей мчавшихся по пятам преследователей, ломавших не только ноги, но и голову в попытке догадаться, откуда у омеги столько сил. Какие крылья несли его по заснеженным лесам день и ночь напролёт?

Сумрак продолжал рассеиваться по мере того, как Хюрем приближался к городу во главе отряда. Очертания ворот угадывались в жидкой синеве, когда первые лучи солнца ещё не успели облить утренним заревом город-крепость, но уже настойчиво пробивались сквозь узкие просветы елейника — омега шёл точно по расписанию.

Неожиданно Хюрем замедлился, всматриваясь в кусты. С лёгкостью разглядев сгусток энергии, позволил плечам опуститься. Опасности не было, но, к его немалому удивлению, один из членов отряда всё же оказался у него на пути, а не за спиной, где ему положено было быть.

— Выходи, я тебя вижу, — ровным голосом произнёс Хюрем.

Омега не боялся того, кто его поджидал, но не забывал о тех, кто пытался его настигнуть — отряд шёл на всех парах и задерживаться ему не следовало.

Из-за кустов вынырнул Герлес, ауру которого легко угадал омега, проведя немало дней бок о бок с альфой. Хмурый и сосредоточенный, он замер напротив.

— Нападай, — бросил Хюрем, не став ёрничать — оба они знали, что столкновения не избежать, ведь Лис должен быть пойман.

Увы, его соперник проиграл ещё до того, как сделал первый шаг, и Хюрем понял это не потому, что заранее знал расстановку сил, а потому, как натужно сглотнул альфа, собираясь биться до последнего, лишь бы поймать Лиса. Вот только, в отличие от братьев, Герлес загодя разобрался, насколько хорош омега. Потому, должно быть, он и оказался единственным, кто ухватил суть плана омеги достаточно рано, чтобы свернуть с выбранной отрядом тропы и вернуться к западным воротам раньше, чем это сделал Хюрем, обогнув город.

Схватка длилась недолго. Хюрем скрутил мальчишку и слегка придушил. Прятать не стал — раджаны должны были привести его в чувства, чтобы он не отморозил себе конечностей, лёжа на голом снегу. Больше задерживаться не было ни времени, ни необходимости и Хюрем бросился к воротам, стремясь восстановить разрыв.

Омега ритмично работал локтями, дыша размеренно и не позволяя сердцу сбиться с заданного такта. Краем глаза он наблюдал за одинокой точкой на вершине крепостной стены — её он приметил тогда же, когда обнаружил притаившегося Герлеса. Точка замерла справа, с подветренной стороны на достаточном отдалении, чтобы у подходящего к воротам по прямой не было возможности хорошенько рассмотреть наблюдателя или почувствовать запах.

Стражи как раз открывали тяжёлые створы, куда готовился ворваться Хюрем, стоило просвету увеличиться ещё на ладонь. Городские дворники чистили наметённый за ночь снег, поглядывая на оголтелого омегу, скидывавшего снегоступы прямо посреди дороги. Не оглядываясь, он подхватил дощечки и понёсся вверх по улице к Пропилеи. Солнце ударило в спину, громогласно возвещая рассвет и окончание времени, отведённого на поимку Лиса.

Старший субедар в одиночестве возвышался у колонны, наблюдая за тем, как Хюрем — хитрая шкура — рысцой преодолевал подъем. Вокруг не было видно ни единого раджана отряда, похоже было, что омега выиграл.

Хюрем сбавил ход, переходя на шаг, сделал несколько глубоких вдохов и лучезарно улыбнулся Зарифу Карафе. Образовавшийся за спиной сгусток света не позволил чётко разглядеть черты омеги, но это и не требовалось — старший субердар прекрасно чувствовал настроение удальца, и чувства эти были далеки от добродетельных. Хюрем упивался не столько собственным успехом, сколько откровенным показательным уроком, преподанным раджанам и их командиру, говорившем о том, насколько те несостоятельны, раз уж не сладили с одним-единственным омегой.

— Доброго вам утра, — мурлыкнул Хюрем.

Зариф Карафа ничего не ответил. Он не был зол или возмущён тем, что неким чудесным образом омегу так никто и не поймал. Альфа продолжал спокойно караулить своих воинов, и те не заставили себя ждать. Тяжело пыхтя и сжимая кулаки, альфы двигались к Пропилеи, потупив взор, стоило увидеть старшего субедара рядом с ненавистным Лисом, сумевшим утереть им нос.

Раджаны стягивались ближе к колонне, стараясь отдышаться и унять постыдное сердцебиение. Отправляясь в погоню вчера поутру, они и помыслить не могли, что за гонку подготовил им омега. Последним к группе присоединился Лето, вынырнув из-за чьей-то спины. Встал позади, не привлекая внимания, и застыл, как и все, устремив взор в землю.

— Итак, Лис выиграл, — произнёс старший субедар, когда вокруг воцарилась удручающая тишина.

Добавить к этому было нечего.

— Хюрем получает два свободных дня после праздника и ещё три, раз уж победителя не оказалось.

Молчание продолжало висеть над отрядом, глаз никто не поднимал, желваки ходили на угрюмых лицах, словно у псов, желавших растерзать добычу, которая была безвозвратно упущена. Хюрем буквально ощущал волны исходившего от раджанов гнева.

— Я, — произнёс вдруг Карафа, когда, казалось бы, всем не оставалось больше ничего, как разойтись, — опечален не тем, что у вас выиграл омега, — повисла пауза. — А тем, что ВСЕ вы объявили себя победителями ещё до того, как началась гонка. Не верю, что мне нужно напоминать вам первое из правил: против кого бы вы не выходили, не стоит недооценивать противника, — закончил Карафа назидательным тоном.

Хюрем выжидал, и когда решил, что момент был выбрал верно, вмешался:

— Не все, — взгляды раздражённых и вымотанных альф устремились к нему. — Не все решили, что победа достанется просто. С двумя я бы посчитал ничью.

Хюрем смотрел на старшего субедара, ожидая вопроса, и он последовал, пусть Карафа бы и предпочёл не играть в этом спектакле.

— Герлес разгадал мой план и поджидал на подходе к стенам. Но нападая, ему не повезло. Он поскользнулся, ударился головой и потерял сознание.

Хюрем снизошёл до того, чтобы оставить подробности столкновения при себе, в конце концов, самый молодой оказался не самым тупым, а другие найдут эту историю вполне убедительной, поскольку наткнулись на бессознательного альфу, преследуя Хюрема. Им-то было невдомёк, что Хюрем мог одолеть Герлеса в честном бою.

— Победа была так близка, — подмигнул он Герлесу, получая в ответ хмурый взгляд.

Никто и представить не мог, как обрадовался Герлес словам омеги, пусть и выглядел при этом мрачнее тучи. Поражение от Хюрема было не таким болезненным, как осознание того, что он был может быть единственным, кого давно предостерёг старший субедар. И потому он должен был — просто обязан! — обойти омегу, разгадав замысел, и он это сделал! И вот так стоять среди остальных, получая выговор за уже однажды преподанный урок было невыносимо. Но теперь Зариф Карафа знает, знает, что он учится, внимая советам.

— Кто второй? — спросил Карафа, не уверенный, что хочет слышать лукавую речь омеги.

— Лето, — Хюрем сладко и чуть мечтательно улыбнулся, будто влюблённый. — Он поджидал меня у западных ворот, тоже догадавшись, что именно я намерен делать.

— Почему ты его не схватил? — сердито потребовал один из товарищей у притихшего рядом альфы.

— А вы бы поверили, что я не поддался своему любовнику? — ответил за него Хюрем. — Увы, мнение братьев для Лето оказалось важнее, чем какая-то победа.

Никто не проронил ни слова. Карафа, при всём раздражении на омегу, путавшего карты, решил, что замечание дельное. Лето разозлился, почувствовав, что омега за него вступился. А раджанам не осталось ничего другого, как устыдиться правды. Поймай Лето Хюрема, никто бы не признал честность заслуги.

— Разойтись, — бросил Карафа, когда разговор явно достиг крайней точки, заставляя всех подумать над случившимся.

Отказавшись от участия в охоте, Лето оказался предоставлен самому себе. Он видел, как ушли братья поутру — сам отправился с ними от Пропилеи, но у ворот, ведущих из города, свернул в тесный проулок, решив, что не станет попадаться Карафе на глаза, а затеряется на сутки в городе.

Прогулка по нижнему ярусу оказалась нервной, пусть Лето и не шёл по запаху с товарищами, но мысль носила его далеко, за стенами, в поисках омеги. В том, что Хюрем не обойдётся без дерзкого плана, можно было не сомневаться, и Лето не терпелось узнать, в чём же он будет заключаться.

Спустя пару часов бессмысленных метаний, он подумал, что Хюрем мог попросту затаиться в Барабате. Идея показалась удачной, и Лето не увидел ни единой причины, чтобы отказать себе в удовольствии поискать омегу там. Ведь тогда, в праздник Касты, он так и не сумел его найти, и накануне ночью, когда прямо об этом спросил, Хюрем не пожелал выдать место схрона.

Пока Лето размышлял, ноги сами носили его вдоль улиц, пытаясь отыскать следы Хюрема, будь то запах или волнение связи, позволявшей альфе отбивать нападения омеги.

Впрочем, очень скоро Лето оставил эту затею. Он уже научился чувствовать пару, и, окажись Хюрем поблизости, смог бы если и не найти, то уловить его присутствие. Но ничего не говорило о том, что Хюрем находится на расстоянии протянутой руки, стоит только свернуть в нужную подворотню или постучать в дверь. Похоже, омега действительно ушёл за пределы селения.

Здесь Лето снова призадумался. Хюрем, конечно, был проворен и ловок, и всё же раджаны отлично знали окрестности — они выросли в этих землях. Хюрем мог быть достаточно находчив, скрывая отголоски своего аромата, несмотря на то, что в морозную погоду он становился отчётливее, но совершенно уничтожить следы, да ещё зимой, когда повсюду лежит снег, выдающий даже отпечаток лапы опустившейся с дерева птахи, казалось, выходило за пределы возможного.

Бесцельно бродя по городу, Лето силился проникнуть в мысли омеги, и вдруг его осенило: что, если Хюрем вовсе не собирался прятаться, а надумал сбежать? Он был гораздо легче альф, да и одежды не прихватил, что делало худощавого омегу почти пушинкой. Выносливости ему было не занимать, и чтобы понять это, Лето было совсем не обязательно видеть, как он выдерживает пробежки, хватило бы и ночных марафонов: Хюрем мог предаваться усладам до рассвета.

Мысль зацепилась, и Лето стал прикидывать, каким именно мог быть расчёт омеги. Сам того не зная, он разгадал простую, но изящную задумку, назначив западные ворота местом возвращения, развернув тот же клубок мыслительной нити, что и Хюрем до этого.

Сон той ночью не шёл, и когда Лето наконец надоело перекатываться с одного бока на другой, он отправился на стену поджидать омегу. Завидев в отдалении крошечную точку, почувствовал, как глуше забилось сердце наливаясь удовольствием от вида собственной пары; даже крошечная разлука неприятно тянула за струны-нервы. На язык же лёг смак удовлетворения от почти пойманного Лиса и выигранной охоты, пусть она и не пересекла пределов головы.

Волнение из-за подстерегавшего Герлеса, чей запах уловили чуткие ноздри Лето за несколько мгновений до нападения, длилось недолго. Лето не сомневался в силах Хюрема, и всё же мог предположить, что неожиданность засады может сыграть с омегой злую шутку. Переживать за Хюрема было так естественно, так правильно. И, конечно же, напрасно. Хюрем играючи справился с Герлесом и поспешил в город, оставляя альфу лежать на снегу, прямо на пути у летевшего по пятам отряда.

Лето недолго сохранял на лице обиженное выражение за то, что Хюрем вступился за него перед Карафой и братьями, сказав чистую правду и не пощадив ничьих чувств; делал он это ровно до тех пор, пока они не остались наедине. Хюрем знал, как заставить Лето позабыть обо всём и, не стесняясь, пользовался своими умениями, доводя любовника до предела раз за разом, пока тот и думать забыл о треклятой охоте.

Оставшиеся дни до праздника в отряде чувствовалось заметное напряжение. Все альфы, в том числе друзья Лето, старательно избегали смотреть в сторону Хюрема, делая вид, что омеги и вовсе не существует. Сам Лето, однако, был полностью помилован. Раджаны вели себя так, словно ничего особенного не случилось. Не было досадного проигрыша, как и возможности заподозрить брата — будущего жреца — в нечестной игре.

Такое поведение кусало Лето похлеще блох. Альфа старательно гнал от себя мысли, что как бы честен он ни был, это бы не спасло его достоинство от грязного пятна. Впрочем, это было не так важно, как клубившаяся вокруг Хюрема злоба. Пусть самого Хюрема нисколько не трогало отношение других — об этом говорил не только весь его отсутствующе-скучающий вид, но и мертвенное спокойствие, волнами докатывавшееся до Лето, — совсем не этого заслужил омега, выйдя из охоты победителем, положившись на смекалку и выносливость, которые, конечно, не возбранялись правилами.

Груз, давивший грудь Лето, представлял собой невозможность поправить положение. Альфа прекрасно понимал, что разговорами тут не помочь, и даже если бы он вызвал каждого на поединок, вступившись за Хюрема, честь которого, по его мнению, была незаслуженно попрана, это только бы усугубило и без того незавидное положение омеги, уже не говоря о том, что вступаться за случайного любовника, коим считало его большинство, было бы подозрительным и могло вызвать лишние толки.

Слишком рано было для того, чтобы раскрывать истинность между двумя. Это могло бы поставить жизнь Хюрема под удар. Как бы ни драли кошки на душе у Лето, оставалось только молчать, надеясь, что о случившемся вскоре позабудут. Лето очень надеялся, что после праздника братья спустят пар, отдохнут слегка, и воспоминание о неудачной охоте рассеется дымом вместе с неоправданными претензиями к Хюрему.

Пышный, будто искрящийся сугроб, праздник отмечали под сводами храма Аум. Накануне два внешних круга колонн, образовывавших анфилады, затянули плотной светлой тканью, чтобы внутрь не проникал холодный зимний ветер. Хюрем наблюдал за тем, как заносят просторные столы и длинные лавки. Довольно долго пришлось повозиться домовым с тяжёлым троном жреца.

Вокруг храма, со стороны, обращённой к площади, складывали огромные кострища. Здесь же, ещё два дня назад, установили навес для поваров, начавших приготовления, как только были подвешены чугунные котлы. Люди сновали через площадь беспрерывно, волоча то съестное, то многочисленную утварь, которая то и дело терялась из-под суетливой руки или же была позабыта внизу, в городе.

В гарнизонах кипела не меньшая суета. Пока чистокровные раджаны Касты подготавливали для себя храм, остальные, число которых значительно превосходило первых, натягивали вощёное сукно меж крыш спальных бараков, образуя галерею, в которой уже вечером должно было состояться торжественное пиршество, ничем не уступавшее весельем, и — как шептались многие — значительно превосходившее то, что разворачивалось в назначенный час на самой вершине анаки.

О празднике волновались все. Булочники переживали, что замешенное тесто не поднимется, дворники выметали улицы тщательнее, чем всегда, прачки, отглаживавшие рубахи и кафтаны с двойным усердием и блаженной улыбкой, мечтали о последующих днях отдыха. Барабат готовился к торжеству не менее шумно, чем к празднику Касты, отгремевшему несколько месяцев назад.

Дел, как водится, было невпроворот, и потому многим показалось, что в знаменательный день сумерки сгустились над Барабатом раньше обычного. Стоило ли, впрочем, удивляться такому, встречая самую длинную ночь в году?

— Ты готов? — спросил Лето, только что закончив с собственным нарядом, и обернулся.

Омега неторопливо подвязывал широкую красную полосу, расшитую серебристой нитью. Бросил взгляд на Лето из-под тёмных ресниц, не прекращая своего занятия, чтобы посмотреть, какой эффект произведёт его костюм на альфу. Омега прекрасно осознавал, до чего хорошо выглядит в чёрном дхоти и рубахе чуть пониже бёдер.

В самой одежде не было ничего примечательного. Дхоти представлял собой длинный отрез, обёрнутый вокруг талии на манер юбки, чей конец, обычно ярко-контрастирующего оттенка, пропускался между ног позади, поднимая слои спадавшей ткани изящными складками, и крепившийся на поясе, создавая подобие пышных шаровар. Рубашка простого кроя мягко ложилась вдоль изгибов тела, но была до того тонкой, что на груди отчётливо проступали соски. Цвет вороного крыла подчёркивал белизну кожи омеги, а чуть отросшие волосы, кончиками достававшие до плеч, вычесанные и блестящие, превращали Хюрема в обольстительное создание.

В пламени зажжённых свечей Лето показалось, что глаза Хюрема горят алым, заставляя вибрировать его собственное тело в единственно верном порыве.

— Ты… замёрзнешь, — только и выдавил альфа, чувствуя, как краснеет из-за внезапных фантазий: Лето бы с удовольствием снял этот чудесный наряд с омеги, неспешно насладившись особенной ночью.

Хюрем читал мысли любовника, застыв недвижимой скульптурой, и позволял наслаждаться собственным видом всласть. Реальности было всегда непросто соперничать с воображением, но Хюрем приберёг достаточно тузов в рукаве, чтобы ошеломить Лето этим вечером, и одежда была выбрана не случайно.

Омега знал силу впечатления, как и то, что ласкать глаз следует с размеренностью, не давая привычке стереть очарование подобных моментов. Кто-то мог подумать, что красота прячется в постоянном совершенстве — и ошибся бы. Наоборот, дело было в постоянной простоте, неожиданно раскрывавшейся таинственным соцветием в подходящий час.

Лето простоял истуканом несколько нескончаемо долгих мгновений, пока наконец не закрыл рот и не сглотнул, понимая, что только что хотел предложить Хюрему совсем не то развитие вечера, которое предполагал праздник.

— Я сейчас, — вымолвил он, потупил взгляд, стараясь стряхнуть наваждение, и исчез за дверью, оставляя Хюрема более чем довольным произведённым впечатлением.

Омега купался в обожании, горевшем в глазах его мальчишки. Он владел Лето целиком и полностью, и был этим удовлетворён.

Тот вернулся вскоре, неся в руках меховую жилетку. Мех всегда был предметом роскоши, которую нечасто позволяли раджаны, но то, что держал в руках Лето, было великолепием из буро-алой ласки, поймать которую представлялось невероятной удачей, каким бы ловким ни был охотник.

— Где ты это взял? — с любопытством спросил Хюрем, оглаживая рукою мех.

— Он принадлежал папе, — отозвался Лето, поднимая жилетку выше и предлагая Хюрему накинуть подарок на плечи.

Хюрем позволил надеть на себя драгоценность с величием, свойственным паре будущего жреца, а никак не омеге неясного происхождения. Лето ничего не заметил, давно привыкнув принимать Хюрема как равного и не иначе.

Стоило Лето войти под своды храма в сопровождении омеги, чьи плечи украшал мех редчайшего из животных, как все взоры устремились в их сторону. Пару заметил Карафа, оглядел омегу и в сердцах проклял глупость подопечного, как и наглость омеги. Он обернулся, отыскивая взглядом жреца, и снова беззвучно выругался. Взгляд Лиадро Годрео, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, гневно горел в направлении сына.

Раджаны не терпели вызывающего поведения, но ни один из них никогда бы не скатился до скандалов, тем более прилюдно. Поэтому, и только поэтому, вечер продолжал течь своей чередой, оставляя Лето в глухом неведении тихого счастья от того, что рядом был великолепный Хюрем.

Омега упивался и хохотал в тишине собственных мыслей над сборищем снобов, метавших в них молнии. Он мог себе это позволить, как и поведение, отлично вписывающееся в картину, которую наблюдали другие, не менее заинтересованные глаза. Всё было просто идеально!

Хюрем улыбнулся Лето в ответ, когда тот обернулся, ища омегу взглядом, и огладил рукой мех, будто случайно, а на самом деле теша охочую до зрелищ толпу.

Виро, надевший в честь праздника серьги, те самые, что преподнёс ему в подарок жених, едва сдерживал злые слёзы. Как только Лето вошёл в храм и принялся поздравлять раджанов, отвечавших ему тем же, юный омега не мог оторвать от Лето глаз.

Альфа был просто потрясающим — в белоснежном одеянии, с золотым орнаментом канители вдоль упругих мышц груди и крутых бёдер. Длинные ровные волосы, собранные в хвост, сияли лунным серебром, касаясь локтей, куда бы он ни поворачивался, привлекая внимание к увитым венами сильным рукам.

Не было ничего удивительного в том, что Лето удалось одержать победу над Толедо, хотя он и был младше своего соперника на два года. Виро нисколечко не жалел брата, не видя большой беды в том, что двое альф сцепились. Наверняка это было связано с ним. Может быть, Толедо пригрозил, что не видать ему Виро как своих ушей.

Накануне вечером раджанов распустили из казарм, и Толедо, стоило переступить порог, выдержал атаку Виро, требовавшего рассказать, что произошло. Видя, что брат не собирается делиться подробностями случившегося, он предложил себя в качестве повода для ссоры, на что Толедо только фыркнул, напомнив, что тот ещё слишком мал, чтобы вмешиваться в дела взрослых, тем самым только позволив укрепиться уверенности омеги.

Но чем дольше Виро наблюдал за Лето, разгуливавшим по залу, тем заметнее становилось присутствие чужака, тут же подпортившее настроение. Этот Хюрем, сиявший чёрной дырой своего облачения среди белоснежной массы, отмеченной всеми переливами радуги в честь светлого праздника, неотступно преследовал альфу. Он не отходил от Лето ни на шаг!

Во время давней беседы с папой, случившейся, стоило омеге, выигравшему свободный бой, поселиться в доме жреца, Виро объяснили суть вещей, напомнив, что даже когда он станет законным супругом, у Лето будут наложники, и у него нет права спорить с желаниями альфы. Виро, не слишком довольный новостью о возникновении рядом с Лето постороннего, принялся спорить. Он принимал законы раджанов, как и налагаемые статусом обязательства, такова была цена, но ведь этот Хюрем — никто! Не наложник и даже не чистокровный!

Папа был твёрд и напомнил, что главное оружие омеги — это мягкость и терпимость ко всему, что бы ни сделал альфа, тем более будущий жрец. И Виро смирился, решив, что «подстилка» — так назвал Хюрема папа — не достойна внимания, уже не говоря о переживании.

Но почему же тогда Лето не может отвести от этой подстилки глаз? Не сразу, но Виро заметил, как альфа то и дело посматривает в сторону, ищет кого-то взглядом. И отнюдь не его, не будущего супруга. Когда эти двое оказывались рядом, Лето, словно невзначай, позволял себе соприкоснуться с рукой Хюрема тыльной стороной ладони.

Пусть мех на плечах омеги и выглядел вызывающим, чрезмерным, совсем не он потряс Виро. Влюблённые глаза Виро видели, сколько трепета в этих коротких, почти вороватых взглядах Лето, которому совсем не следовало отвлекаться от беседы с равными себе раджанами, собиравшимися прославлять его, как следующего жреца; но вот Лето снова и снова ведет подбородок вбок, туда, где замерла досадная тень. И этот Хюрем — этот невзрачный простолюдин — выглядел сегодня так, что ревность Виро вопила от возмущения.

Набравшись храбрости, он опрокинул в себя чашу вина, пока папа был занят разговором с родственниками, и двинулся наперерез Лето. Альфа заметил его в последний момент, глядя выше, и Виро с досадой вспомнил, что он пока мал, и потому, должно быть, этот Хюрем, более взрослый и опытный, наверняка умевший то, что неприлично знать порядочному омеге-раджану, охмурил его суженого.

— С праздником, Виро, — неуклюже улыбнулся Лето будущему жениху, о котором совсем позабыл.

— С праздником, — взвинчено отозвался тот. — Я хочу с тобой поговорить.

Лето растерялся на миг, но деваться было некуда.

— Конечно, — кивнул он, выдавив улыбку.

— Наедине, — подчёркнуто бросил Виро, уставившись на Хюрема, замершего в полушаге слева от Лето.

— Э… да, идём.

Лето двинулся вдоль зала, не зная, как отделаться от неудобного во всех отношениях паренька. Если раньше Лето хотя бы не забывал наносить визиты вежливости, беседуя с Мидаре, а иногда и с Исидо Дорто, отцом семейства, в присутствии скромно молчавшего Виро, в последнее время он забросил свою привычку, и причина тому осталась стоять позади.

Оказавшись у одной из дальних колонн, где можно было надеяться на некоторую интимность, Лето обернулся к Виро, в ожидании разговора. Омега странно на него таращился, затягивая молчание.

— Так о чём ты хотел поговорить?

— Ты слишком… близко подпускаешь к себе этого омегу, — споткнувшись, выпалил Виро, впервые в жизни выказывая недовольство жениху.

Лето напрягся, никак не ожидая претензий.

— Тебя не должно это волновать.

— Но волнует. Ты мой жених. Зачем ты вообще привёл его на праздник? Он не нашего круга, — яд лился с языка, даря Виро ощущение, похожее на удовольствие.

— Я твой жених, — повторил за омегой Лето, — но ещё не муж, и ты не смеешь мне указывать, тем более ставить под сомнение мои решения.

Скрытая угроза повисла в воздухе.

— Да, но это не я позорюсь, наряжая подстилку и вводя её за собой в круг приличных людей, — разозлившись, прошипел Виро.

После его слов Лето побледнел, глаза заволокло туманом. Виро вдруг опомнился понимая, что слишком далеко зашёл с требованиями на которые пока не имел права, и неизвестно, имел ли вообще. На мгновенье ему показалось, что Лето его ударит.

— Я просто люблю тебя, и мне больно видеть рядом с тобой другого! — признался он, как на духу, чувствуя, как заполошно колотится сердце.

Поддавшись внезапному порыву, Виро сократил разделявший их шаг и обнял Лето. Тот холодно посмотрел на омегу сверху вниз, собираясь сказать своему будущему супругу, чтобы тот больше никогда не смел говорить о Хюреме, иначе…

— Я иду спать, — прозвучал спокойный голос позади, привлекая к себе внимание.

Виро обернулся. У стола с напитками, опираясь на колонну, стоял Хюрем, застывший с ничего не выражающим лицом. Ни тени обиды на оскорбления, ни следа досады на пылкие признания в любви Лето. Казалось, что Хюрему было всё равно, но тогда зачем он подслушивал? Зачем подкрался, когда его не желали видеть?

Виро перевёл взгляд на Лето и понял, что не желает видеть Хюрема только он, Лето же, казалось, позабыл о нём, полностью сосредоточившись на омеге. В этот момент Хюрем развернулся и не спеша пошёл прочь.

— Убери руки, — приказал альфа.

Лето не волновало недовольство Виро, плевать он хотел на претензии жениха. Значение имело только то, что подумает обо всём этом Хюрем. Устав ждать, когда Виро его наконец отпустит, Лето до боли сжал плечо парнишки, заставляя разжать хватку, и как только высвободился, поспешил следом за Хюремом.

Виро остался один, не в силах оторвать взгляд от того, кем были наполнены все мысли Лето. Вдалеке только что растаяла спина рокового омеги. Прозрение пришло из ниоткуда, заставив Виро шире распахнуть глаза. Он уже видел такие взгляды среди альф! Видел это немое обожание, сродни лихорадке! Неужели они… Пара?!

Хюрем, как ни в чём ни бывало, продолжал неторопливо следовать за Лето, наслаждаясь произведённым среди неискушённой публики оживлением. Каждый в храме исподволь наблюдал за ними.

Поймав краем взгляд жреца, отца Лето, можно было не сомневаться, что наследника ждёт выволочка, посвящённая правилам приличия. Слишком уж старательно Лиадро Годрео делал вид, что увлечен собеседником и совсем не видит, как сын разгуливает среди гостей чуть ли не под ручку со случайным омегой, будучи обручённым. Нюанс не слишком значительный, но достаточно пикантный, чтобы добавить происходящему ту остроту, без которой не может существовать ни одно неприличное общество, а приличных обществ Хюрем отродясь не видел.

Потому этот бедолага, Виро, волочился за ними по пятам, жадно пожирая Лето взглядом. Юнцу не хватало ни опыта, ни хватки, и вот, не выдержав, он, похоже, решил закатить истерику, — рассуждал Хюрем, наблюдая украдкой, как омега направляется к ним решительным шагом.

Виро попросил о приватном разговоре, смутив Лето, начисто позабывшего об этом неловком обстоятельстве собственной жизни. Хюрем с аппетитом проглотил взгляд альфы, брошенный ему за миг до того, как оба они удалились. Робкое смущение и просьба быть милосердным. Ох, как же приторно мило и по-щенячьи трогательно выглядел Лето! Хюрема бы стошнило от такого взгляда на любом другом лице, но Лето… Лето приручил его этой бесхитростной нежностью и тотальной откровенностью, позволяя Хюрему видеть в своей душе всё, что угодно, и Хюрем жадно питался мальчишкой, почти мгновенно пристрастившись к альфе с той неизмеримой одержимостью, с какой пьяница тянется трясущейся рукой к запретному напитку.

Встав рядом со статуей Великого Аума, чтобы иметь возможность издали следить за разговором, Хюрем немедленно смог убедиться в том, что Виро, бледнея и краснея, решил устроить сцену ревности. Могущественное божество Касты — пропорциями несомненно альфа, с длинными волосами, лежавшими локонами у подножья трона, затянутый в латы и в неприступное выражение лица, присущее всем резным каменным глыбам — негодующе смотрел в том же направлении, что и Хюрем.

Публичные выяснения отношений были не в чести у раджанов, и, несмотря на то, что Хюрем вовсе не боялся скандалов, открытые выяснения отношений привлекали мало, начисто стирая все возможные потаённые смыслы слов и действий, лишая тем самым интригу собственной сути. Это было лишним, и потому Хюрем намеревался попросту прервать неудачный разговор. Допил содержимое чаши и неторопливо двинулся в направлении парочки, но обождал вмешиваться сразу, послушав немного блеянье омеги, и в тот самый момент, когда чужие руки посмели тронуть его собственность, раскрыл свое присутствие, а сделав дело, двинулся прочь. Сомнений в том, что Лето последует за ним, не возникло, стоило только увидеть его лицо в момент, когда Хюрем якобы застукал его в объятьях другого.

— Постой! — донеслось до Хюрема, как только они покинули своды храма, оказываясь на площади в свете горящих костров.

Хюрем позволил приблизиться к себе вплотную.

Взволнованный Лето глубоко дышал, стремительно скользя по лицу омеги взглядом, выискивая отметины ревности. Быстро смекнув, что раскусить истинные чувства Хюрема будет непросто, а связь молчит, отзываясь лишь волнами бурлившего возбуждения, которое Лето ощущал почти всегда (и причины тому могли быть разными), он огляделся. Вокруг прохаживались желающие подышать свежим воздухом, и потому он поспешно перехватил руку Хюрема и утянул его за собой в направлении дома, где бы их никто не потревожил и они смогли бы поговорить начистоту.

Только Хюрем оказался внутри, как Лето захлопнул дверь. Он ступал по пятам омеги, понятия не имея, как правильно объяснить ненужное признание Виро, само существование которого казалось обременительным, когда у него была пара. Пусть подробности были давно известны и Хюрем принял положение вещей, но у самого Лето душа была не на месте, словно он поступал подло, предавал истинность. Истинность, которую так и не признал Хюрем.

Последняя мысль, словно ушат холодной воды, позволила Лето немного собраться и заговорить:

— Его признания ничего не значат и я бы никогда не прикоснулся к нему первым, — выпалил Лето как на духу, понимая, что сказал правду.

Хюрем обернулся, одарил Лето рыбьим взглядом, который так ненавидел альфа, и едва заметно подёрнул плечами, говоря, что до увиденного ему не было никакого дела.

Лето ощутил, как внутри вспыхнул огонь, разом охватывая тело. Огонь непонимания и раздражения. Гнева и обиды, когда, казалось бы, это должно было происходить с Хюремом, не с ним. Да, он признал существование Виро в жизни Лето, но это отнюдь не значило, что Хюрему должно быть просто смотреть на то, как его пару прилюдно обнимает другой. Но Хюрем совсем не выглядел задетым или оскорблённым.

Однажды Лето уже спрашивал о том, что Хюрему наплевать на то, что у него будет другой, на что омега отшутился, будто бы не считая такую досадную мелочь серьёзным поводом для уныния. Но вот действительно понять — понять, почему Хюрему всё равно, Лето не мог. Возможно, он не мог разобраться из-за терзавшей его бури с того самого часа, как он встретил омегу. Жизнь покатилась кувырком, Лето менялся, не всегда понимая, что происходит. Или, может, виной тому было отсутствие опыта, ведь альфе было только шестнадцать, и он имел смутное представление, как сердце может истекать кровью от боли, когда истинный позволяет царапать нутро словно для удовольствия, а после сочиться блаженством, когда Хюрем даёт почувствовать, что кроме них двоих в мире не существует больше никого.

Через эти муки Лето проходил изо дня в день, вовсе утратив способность воспринимать реальность. О скуке и однообразии дней он думать позабыл, словно прошлое стёрлось начисто, испарилось, оставляя только настоящее, в котором существовал Хюрем. Омега освещал собственным присутствием тот короткий миг и тот небольшой клочок земли, на которых всецело было сосредоточено внимание Лето, наблюдавшего своё божество неотрывно, и жутко страдающего, стоило тому отдалиться хоть ненадолго, пусть только на десяток шагов.

Это было невыносимо. И, в то же самое время, Лето был готов гореть вот так, пока от него останется пепел, лишь бы бок о бок с Хюремом. Почему же омега продолжает смотреть на него своим стеклянным взглядом, когда его только что обнимал другой? Что бы сделал сам Лето, увидев, что кто-то смеет покуситься на его омегу?

Волна жара окатила альфу.

— Ты не любишь меня? — прошелестело тихо.

Он больше не спрашивал о истинности. Он знал, что Хюрем не станет отвечать. Но вот вопрос, который на самом деле волновал Лето, наконец слетел с губ; ведь истинность была не более чем заверением, что та, другая, половина смотрит в ответ так же упорно, так же пристально, и сердце замирает в груди от чистого эфира любви. Неужели был изъян в том, что происходило между Лето и Хюремом? Неужели, не помня себя, сгорал дотла только Лето, позволяя Хюрему оставаться равнодушным?

Омега смотрел в ответ, и взгляд его скрывали тени освещавших комнату свечей. Время остановилось ненадолго, позволяя моменту разливаться вокруг так долго, как того пожелали бы двое.

— Что значат слова, — так же тихо ответил Хюрем, пока его ладонь скользнула вдоль шеи Лето, плавно, по-змеиному касаясь ключицы и поднимаясь выше. — Пустые обманчивые звуки. — Прикосновение переместилось к уху, вдоль челюсти, большой палец, как и взгляд Хюрема, коснулся нижней губы, заставляя альфу выдохнуть — вокруг становилось жарко. — Тебя касался другой, — руки Хюрема обвили Лето вокруг, напоминая, как обнимал его Виро. — Вот так?

Не так! Совсем не так! — хотелось кричать Лето, но он молчал, тая от прикосновений Хюрема. Он не испытывал подобного, когда на месте Хюрема был Виро. Он не испытывал подобного ни в чьих объятьях, как близко бы ни находился любой другой, как мало бы ни было на Лето одежды. Так, как с Хюремом, не было больше ни с кем.

— То, что ты ощущаешь сейчас, — продолжал сладостную пытку Хюрем, — неужели ты думаешь, что это отклик твоего тела?

Лето не мог не потянуться к нектару, источаемому омегой, касаясь в ответ, стремясь прижаться ближе, уничтожив остатки ненавистного расстояния, смевшего всё ещё разделять их надвое.

— Мне будет плевать на Виро, даже когда он ляжет под тебя, — Хюрем говорил, не отрывая взгляда, — потому что он не коснётся ничего, кроме жалкой оболочки.

Лето сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.

— Что ты хочешь, чтобы я испытывал? — Хюрем приблизился к лицу Лето, позволяя почувствовать собственное дыхание. — Ревность? — протянул он медленно. — Сомнение в том, что я, — чуть развернул лицо, так, чтобы Лето видел его взгляд, — истинный, — произнёс протяжно, гипнотизируя чёрными омутами не меньше, чем томительным словом, — хозяин?

Лето не мог шелохнуться, не просто понимая Хюрема, но чувствуя Это внутри.

— Я прекрасно знаю, что ты принадлежишь мне, и никаких глупых слов ты от меня не услышишь. Не будет ни ревности, ни слёз, — произнёс Хюрем, прекрасно осознавая собственную силу над альфой. — Ни-ко-гда.

В груди у Лето дрожало дыхание. От вызова, от страсти, от безумия в глазах Хюрема. Всем, чего хотел Лето, был Хюрем.

— Ты жесток, — признал он, не боясь зацепить чувства омеги.

— Да, и ты давно знаешь об этом.

Это было правдой. Лето знал Хюрема тем необъяснимым пониманием, которое возникло между ними, стоило приблизиться друг к другу. И, несмотря на то, что говорил Хюрем, слова омеги не показались Лето пустой бравадой и хвастовством. Нет, Хюрему не было никакого дела, кем он родился и какой занимал статус, как не было ему дела до того, что Лето был наследником империи раджанов, тем, кто однажды возглавит Касту и поведёт её в будущее. Хюрем знал, что обладает абсолютной властью над Лето.

— Я хочу знать… — начал альфа, пока молнии потрескивали вокруг; но как бы ни сходили с ума тела, два разума были в не меньшем напряжении от разговора, вспыхнувшего так внезапно, — как долго я буду принадлежать тебе?

Лето не покоробило, что собственным вопросом, он признавал над собой не просто власть, но власть безродного омеги, того, кто родился подчиняться, но не вести.

Это не было глупостью, уловкой или настроением. Всё то же чутьё руководило Лето, как тогда, когда он позволил взять себя. Лето видел, как потемнел взгляд напротив.

— Пока ты дышишь, — выдохнул Хюрем, похожий сейчас на смертоносного духа, обладающего силой отнять жизнь одним намерением.

В этот момент Лето понял, что получил то признание, о котором грезил.

Это и были слова любви.

Для Хюрема.

Омега не обещал дарить себя так долго, как сможет, или этого будет хотеть Лето. Его омега обещал, что никогда не отпустит. Скорее убьёт, но никогда не даст Лето свободы. Это было так верно для Хюрема, настолько в его характере, что Лето не усомнился, тут же приняв истину, как она есть.

И даже если сам Хюрем не верил словам, а значит, мог лгать, Лето не усомнился, читая в его глазах, видя в его лице, замечая в его властных касаниях, слыша в низких угрожающих вибрациях голоса. Он ощущал ту часть души Хюрема, что впилась шипами в его собственную, оплела колючими ветвями так, что не выскользнуть, не разорвав себя на части, не уничтожив.

Зима выдалась лютая. После праздника повалил снегопад, не прекращавшийся покуда не исчезли вытоптанные вокруг Барабата тропинки, да и в самом городе снег приходилось чистить, стоило метелице ненадолго отпустить удила.

Субедарам пришлось отложить утренние пробежки и вылазки за стены города до тех пор, пока погода позволит выйти в лес. В остальном раджаны продолжали следовать распорядку, день за днём становясь в пары для боя и тренируясь на мечах, закаляя дух многочисленными практиками и штудируя опусы великих предводителей. Послабления, вызванные погодой, с лихвой восполняла бесконечная уборка сугробов, нещадно выраставших посреди гарнизона каждую ночь.

Лето нисколько не расстроился временному заточению. Не утомляла его и уборка площади, несмотря на то, что чистокровным раджанам редко приходилось выполнять хозяйственные обязанности — в этот год подобной участи не избежал никто. Однако, никого из высших это не волновало так же мало, как Лето. Лето с головой ушёл в Хюрема, и ему казалось — а может быть, это и в самом деле было так, — что и Хюрем не слишком расстраивается однообразию дней. В одном они точно сходились: длинные ночи стали самой приятной частью суток. И неважно, что иногда у Лето случались сложности, вроде трещавших по швам мышц, о существовании которых он раньше и не догадывался.

Когда же снег спал достаточно, чтобы вернуться к оставленным занятиям, старший субедар Карафа заявил, что через неделю отряду предстоит одиночная вылазка, суть которой заключалась в том, чтобы каждый раждан сумел продержаться в зимнем лесу пять дней, имея в распоряжении флягу, нож, лук со стрелами, силки и верёвку. Сбиваться в пары и группы не дозволялось, как и иметь с собой лишние вещи.

Если охота проходила в очередности от младших к старшим, порядок похода был иным. Это легко объяснялось погодой и сезоном. Начиная охоту, младшие отряды наслаждались сухими погожими днями, тогда как уже первый старший отряд преследовал Лиса по заметённому редколесью, мешавшемуся с чащобами. По тому же принципу первыми в одиночные вылазки шли старшие; когда наступит очередь подростков, снега станет меньше, а воздух теплее.

— Пять дней, — канючил Лето, когда до рассвета оставалось около часа. — Я не хочу ждать пять дней. Давай встретимся тайно, — продолжал уговаривать он Хюрема и неизменно получал один и тот же ответ.

— Нет, — прикорнув на груди своего сладкого любовника и, не раскрывая глаз, мурлыкал Хюрем.

— Почему?

— Потому что суть задания в самостоятельности. Оно и так чересчур приятное, чтобы делать его ещё проще.

— Приятное? Чего приятного куковать в одиночестве столько времени? — не сдавался Лето, не желая думать о том, чтобы разлучаться с Хюремом так надолго.

Лето не видел, как хитрая улыбка растеклась по лицу омеги, который прекрасно понимал, что не скука волнует его любовника.

— Время, проведённое наедине с собой, бесценно, — назидательным тоном произнёс Хюрем. — Это тот редкий случай, когда ты действительно способен сосредоточиться либо на себе, либо на том, что происходит вокруг. Не стоит упускать такую возможность.

— Я не хочу сосредотачиваться на себе. Всё, о чём я буду думать это… ты. Ты ведь и сам прекрасно знаешь, — укоризненно отозвался Лето и заворочался, чтобы заглянуть в лицо Хюрема; тот не стал прятать улыбку.

— Снова издеваешься? — фыркнул Лето, поняв, что омега изводит его намеренно.

— Тебе бы не помешало поработать над выдержкой.

— Согласен, — поспешил сменить тактику Лето, — но один я с этим не справлюсь. Мне нужен учитель.

Хюрем шире приоткрыл кошачьи глаза, пристроив подбородок на грудь Лето и устремив взгляд в никуда, словно задумался.

— А какой резон учителю?

Хюрем был бы не Хюрем, если бы не поторговался.

— Учитель смог бы исполнить то, на что очень долго не соглашался ученик.

Глаза Хюрема блеснули, и Лето снова почувствовал, как предательски вспыхивают щёки.

Уже некоторое время Хюрем уговаривал Лето на то, чтобы попробовать близость связанным. И связать предполагалось, конечно же, Лето. По рукам и ногам. Сама мысль об этом заставляла волосы на затылке вставать дыбом, и дело было не в доверии к Хюрему, просто каждый раз, когда Лето задавал вопрос, что тот станет с ним делать, у омеги появлялось хищное выражение на лице и, с урчащим возбуждением, тот отвечал, что станет делать с Лето всё, что пожелает. Лицо Лето неизменно пылало, и он всё откладывал угощение. Хюрем не настаивал, получая не меньшее удовольствие от смущения и неуверенности в глазах мальчишки. Лето был оголённым нервом, сплошным огнём. Эту игру Хюрем был готов вести бесконечно.

— Мои условия, — протянул Хюрем. — Мы увидимся, если ты найдёшь моё укрытие. И если после Карафа нас раскусит, я не постесняюсь обвинить тебя в том, что ты не можешь сдерживать собственную похоть. Наказание станешь нести один.

— Идёт! — засиял Лето начищенной монетой, готовый встретить любую кару прямо сейчас.

Он не мог мириться только с одним — с отсутствием Хюрема рядом. Остальное его нисколько не заботило.

Отправляясь в дорогу, альфа думал только о том, как решить головоломку и разыскать омегу. Несмотря на то, что Лето не сомневался, что Хюрем хочет получить обещанное, было бы глупо рассчитывать, что тот облегчит ему задачу, иначе зачем бы Хюрему ставить такое условие?

Лето даже догадывался, почему именно Хюрем выдвинул такое требование. Как и прежде, омега продолжал учить его всеми доступными способами, будучи не менее педантичным в вопросах подготовки, чем старший субедар. Не было ничего удивительного в том, что Лето продолжал отбиваться от неожиданных атак, которые, впрочем, уже давно не получались внезапными благодаря обострившемуся чутью, безошибочно подсказывавшему, как близко находится Хюрем.

Поразмышляв немного о характере своей пары, Лето быстро определился с тем, что станет делать. Он точно не собирался преследовать омегу, заставляя того нестись во весь дух. Его уже гнал целый отряд и толку от этого было мало. Вместо этого Лето хотел положиться на нюх, с лёгкостью улавливая слабейшие отголоски аромата Хюрема, и впервые попробовать довериться связи, позволявшей ощущать омегу. Это также означало, что Лето последует словам омеги и не упустит редкий шанс, потренировать собственные умения. Во время вылазки он рассчитывал научиться чётче ощущать Хюрема, как бы далеко тот ни находился, и определять направление, ведущее к омеге.

Стоило отряду рассеяться за воротами, как Лето неспешно побрёл в ту же сторону, в которую шёл Хюрем. Омега оборачивался, но видел, что Лето не делает попыток настигнуть его немедля. Так или иначе, очень скоро Хюрем растворился в лесу.

Первую стоянку Лето сделал, как только над головой сгустился сумрак. Альфа не сомневался, что первые два-три дня будет просто искать. Ожидание стремительного выигрыша точно не водило его за нос.

Выбрав для ночлега заваленное дерево с небольшой нишей, набитой сухими листьями и припорошённой снегом, Лето принялся расчищать нору. Затем обошёл временные угодья, расставляя силки для птицы и мелкой дичи, не слишком надеясь на жирный завтрак — его запах должен был отпугнуть зверьё; однако, если удача ему всё же улыбнётся, можно будет не охотиться на следующий день. После Лето вернулся к облюбованному месту и потратил немало времени, чтобы развести костёр. Когда дымившие и коптившие ветки наконец занялись пламенем, уселся ближе к огню и прикрыл глаза, вызывая в сознании обожаемый образ.

Хюрем выглядел таким живым, словно действительно находился прямо перед Лето. За то время, пока они были вместе, Лето запомнил любимые черты в точности, и теперь без труда наслаждался видением. Немногим позже он сосредоточился сильнее, отгоняя удовольствие, окуривающее фигуру омеги, стоило той появиться перед мысленным взором. Лето уже догадывался, что, возможно, сумеет ощутить Хюрема и на более далёких расстояниях, как мог делать это в черте города, и сейчас собирался проверить догадку.

Что такое духовная и ментальная практика, Лето знал с детства, и решил опробовать выученные приёмы для других целей. Прежде всего, имея перед собой образ Хюрема, он представил, как из середины полупрозрачного тела омеги вырастает стрела. Длиной от локтя до кончика среднего пальца, она оказалась чёрной. Лето не наделял мысль цветом и формой намеренно, но даже и не думал противиться, полностью доверившись собственному сознанию. Затем он стал представлять, как эта стрела раскручивается в одном из направлений. Сначала медленно, затем всё быстрее, стрела завертелась волчком.

Окрепший образ омеги, полный неясных теней, смотрел прямо на Лето, и он, поддавшись внезапному порыву, приподнял веки, не давая взгляду сосредоточиться. Омега сидел напротив, по ту сторону слабо чадившего костра, скрестив под собой ноги и прикрыв глаза, в точности отражая положение тела Лето. Стрела продолжала раскручиваться, оставляя альфу наблюдать. Ускорить процесс было невозможным, иначе вездесущий ум мог обмануть, захватив иллюзию и исказив правду, выдавая желаемое за действительность.

Долго ли, коротко, но вот пламя стало затухать, позволяя Лето наблюдать, как едва уловимо замедляется стрела. Наконец она замерла, указывая в том направлении, в котором он двигался весь последний день: вдоль реки, на юго-запад.

Сложив ладони на груди, Лето поблагодарил великого Аума за помощь, как учил наставник, и, пожелав Хюрему спокойной ночи, где бы тот ни находился, затушил костёр. Дым ударил по носу, возвращая обоняние, когда он готовился ко сну, не в силах дождаться нового дня, чтобы снова следовать за Хюремом.

Второй и третий день Лето продолжал идти, представляя, будто спешит к омеге. Когда ему чудился запах, таявший в воздухе так же быстро, как снежинка, упавшая на руку, Лето чуть изменял направление; когда его вдруг ни с того ни с сего тянуло в другую сторону, он послушно сворачивал. Вечером альфа неизменно разжигал костёр и представлял Хюрема. На третий день чёрная стрела в воображении не просто указывала путь, но устремлялась вдоль заснеженных барханов, растягиваясь нитью, и Лето представлял, как встаёт со своего места и торопится следом. Достигнув смазанного конца, когда она наконец таяла, Лето пришел в себя. Огонь давно потух, но это было не важно, поскольку теперь Лето не сомневался, что его старания приносят плоды: он чувствовал, что приближается к Хюрему.

О том же говорил пройденный на следующий день отрезок пути, который Лето покрыл до полудня. Пейзаж выглядел точь-в-точь, как в его воображении, пусть увидеть отпечатки стоп или другие оставленные омегой следы, Лето так и не удалось. Воодушевлённый, альфа летел вперёд, не заботясь о том, что он уже дважды повернул на запад и теперь двигался в направлении Барабата, забирая выше к северу.

Великий Аум был милостив, заботясь, чтобы желудок пребывал сытым. Силки оставались пустыми, но под ноги то и дело попадалась мелкая дичь. Один меткий выстрел — и Лето мог не волноваться о том, что пропитание отвлечёт его от дороги.

Четвёртый день близился к окончанию, когда он уже не сомневался, что чувствует запах Хюрема. Словно и не было нескольких пеших дней сквозь непроходимые сугробы, Лето перешёл на лёгкую рысь и не сбавлял шаг, пока не заметил впереди тонкую струйку дыма, заплутавшего в поросших березняком валунах.

Хюрем разжёг костер, обозначая, что больше не скрывается. Лето подходил к небольшому укрытому зелёными ветвями логову в томительном предвкушении. Только сейчас он вдруг вспомнил, что не видел любовника трое суток, но печали и тоски не было, сердце наполняла радость от скорой встречи.

Лето нырнул в скрытый проход. Таявший к завершению дня свет едва ли проникал внутрь, но этого и не требовалось. Руки прикоснулись и обняли затылок Лето, привлекая; в рот впился жадный поцелуй, и альфа почувствовал, как одежды на нём становится всё меньше. Тело обдало жаром, когда плоть соприкоснулась с плотью, позволяя бушевавшим внутри вихрям слиться воедино, стирая мысли прочь и оставляя блаженство чистого присутствия друг в друге.

Той ночью Лето позволил связать себя, не задумываясь, купаясь в молниях, пробивавших тело Хюрема, будто это руки омеги терзали его убийственным наслаждением. Один воздух наполнял лёгкие, одно пламя заставляло кипеть кровь. Лето больше не требовались глаза, уши и даже обоняние, чтобы отыскать Хюрема, где бы тот ни был. Единение казалось почти нестерпимым, как если бы двое занимали одно и то же место в пространстве.

Хюрем тонул в сладкой неге, понимая, что рассвет едва отметил небо первыми всполохами зари, и у них с Лето ещё целые сутки вдвоём. Голова полнилась любовным дурманом, но природа требовала своё, заставляя подняться на затёкших ногах и выйти вон.

На теле ни клочка одежды, но горячую плоть омеги не пугает морозный воздух. Тело режет его на части, позволяя ступням утонуть в снегу. Стоит оказаться на воздухе, как опасность касается края сознания, тут же увеличиваясь до размеров выстрелившего в небо утёса. Уже почти поздно, когда только что казалось так рано. Глаза Хюрема распахиваются и видят, как в тело несётся стрела, как она летит, чуть присвистнув, сорвавшаяся с натянутой пальцами тетивы, и вот она уже почти в груди, потому что омега, сморённый объятьями мальчишки, позволил себе позабыть об осторожности.

Хюрем слишком поздно понимает, что его застали врасплох. И первая его мысль не о спасении собственной жизни — время упущено, он уже почти мёртв, а о том, успеет ли он предупредить Лето. Альфа позади, в укрытии, пока невредим. Пожалуй, он ещё может закричать; дать знать, что враг подкрался незамеченным, и подарить Лето шанс на спасение. Это было самым главным. Его жизнь уже кончена. Он потерял её, позволив себе всё, чего так хотел. И мысль эта не пугает. За крошечную долю мгновения до того, как стрела оказывается в груди, Хюрем знает, что единственное, о чём жалеет, это о том, что его время с Лето кончилось так быстро. А больше жалеть не о чем.

По носу ударяет жаркий дурман имбиря и можжевельника. Волосы бьют по лицу, меркнет на мгновенье свет. Хюрем слышит, как глухо и натужно входит в тело наконечник стрелы.

Перед Хюремом замирает тело — тело знакомое от корней волос до кончиков пальцев; тело, чей запах Хюрем не забудет, даже если не вспомнит собственного имени; тело, скрывшее его от поднимавшейся над макушками леса зарницы. Тело, отнявшее стрелу, предназначенную сердцу Хюрема.

Стремительным движением Хюрем огибает Лето, заглядывая тому в лицо. На лице Лето нет ничего, кроме дикого страха — страха за него, за своего омегу. Они встречаются взглядом и Лето видит, что с Хюремом всё в порядке, по лицу его скользит облегчение. Хюрем опускает глаза, чувствуя, как останавливается ход его собственного сердца. В груди Лето торчит стрела. Она только что убила его.

Но это случилось всего мгновенье назад. Так недавно, что на белоснежной коже ещё не успела выступить ни единая алая капля бесценной крови.

Онемевшие чувства Хюрема взрываются вулканом. Он понимает всё разом. Слышит позади шум, оборачивается, ловя момент, когда сознание захлёстывает ярость. Он видит хорошо знакомое лицо, на котором первобытный страх осознания того, что вместо Хюрема стрелу получил Лето. Сын жреца Касты. Будущий муж младшего брата. В отдалении, с опущенным луком в руке, стоит Толедо Дорто.

Он понимает всё так же быстро, как и Хюрем. Его рука тянется за стрелой в колчан за спиной. Толедо совершил смертельную ошибку, и теперь его единственный шанс на спасение — убить того, кто всё видел: ненавистного омегу, повинного во всех несчастьях. Ему нужно убить Хюрема. А после отдать на съедение диким зверям. Отдать вместе с Лето. Толедо не хотел убивать наследника, но сожалеть поздно. Стрела уже пронзила сердце, и Каста не пощадит.

Толедо почти успевает натянуть тетиву, когда чувствует резкий удар в грудь, едва не сбивающий с ног. Его дыхание замирает, он не может пошевелиться. Опускает взгляд. Из груди торчит рукоять ножа. Такого же, как и у него, выданного для похода. Металла не видно вовсе, так глубоко он засел внутри. Толедо вдруг понимает, что острие прошло бы навылет, если бы не остановившее его древко, с такой силой выпущено смертоносное жало. А ведь он не видел ножа в руках Хюрема, когда тот выбрался из убежища.

Толедо смотрит на омегу. Тот ещё не до конца выпрямился после невероятного броска. Разве возможно было метнуть нож так далеко? С такой точностью и силой? То, что казалось преодолимым для стрелы, никогда бы не осилил нож.

Кто же этот Хюрем? Откуда у него столько мощи? Почему отряд не смог догнать его тогда, на охоте?

Толедо заторможенно отмечает, что, пожалуй, был прав, когда, наученный горьким опытом охоты, решил преследовать не Хюрема, а Лето, подозревая, что тот последует за любовником. Лето был так глубоко погружён в себя, стремясь вперёд, что не заметил таившегося на внушительном расстоянии преследователя. Толедо ступал по пятам, надев обувь, непохожую на ту, что носят раджаны. Его стрелы были привезены из-за моря, давным-давно, отцом. Запах он скрыл отваром и, если бы Лето кинулся в погоню после того, как он убил Хюрема, ни за что бы его не учуял. Этого и не случилось бы. Лето остался бы рядом с умирающим омегой, ведь тот оказался его парой, как верно угадал Виро.

Если бы только Лето не возник так внезапно прямо перед летящей стрелой, закрывая собой Хюрема, всё удалось бы, и у Виро не осталось бы соперника.

Наблюдая за этими двумя, Толедо понял, что младший брат прав — они пара. Пара всегда была слишком опасна, имея безграничное влияние на свою половину; а то, что этой парой являлся Хюрем, которого Толедо невзлюбил с тех самых пор, как тот стал поводом для их с Лето ссоры, только помогло укрепиться в решении. Толедо не мог оставить неспособного постоять за себя Виро на растерзание причудам Хюрема. Убить омегу было единственно верным выходом.

И ему почти удалось. Почти.

Колени подогнулись. Толедо рухнул в снег замертво.

Со дня праздника Виро не находил себе места. Страшная догадка крепла по мере того, как молодой омега размышлял о Хюреме.

В этом Хюреме, по мнению Виро, не было ничего примечательного. Он выглядел обычным, если не сказать скучным: простые черты, которые, к тому же, никак не пытался подчеркнуть, добавив несуществующую нотку очарования или изюминку; сухощавая фигура, не дающая ни пяди простора для воображения альфы; кожа на лице шелушится, и морщинки, пусть пока и неглубокие, прочно прочертили карту для будущих борозд; годы возьмут своё скорее, чем можно было бы ожидать, уделяй Хюрем хоть немного внимания внешнему виду. Так почему же тогда Лето выбрал его?

Виро нисколько не сомневался, что Лето мог выбрать любого в Барабате, и вряд ли бы кто-нибудь ему отказал. Помимо того, что выглядел альфа на загляденье, он был чистокровным и, словно этого недостаточно, наследником! К его ногам пал бы каждый, но он… он выбрал Хюрема.

И как только Лето обходился с Хюремом на празднике! Не забывал о нём ни на миг, а когда тот явился непрошеным свидетелем их разговора, альфа волновался только о том, что подумает Хюрем, а не Виро — его будущий супруг!

Причина тому могла быть только одна: Хюрем — пара Лето.

Виро перестал спать, выглядя всё хуже. Глаза покраснели, движения стали дергаными и неуклюжими. Папа уже не раз спрашивал, как он себя чувствует. Подозрения Виро были готовы сорваться с языка, но каждый раз, раскрыв рот, он сдерживался. Вдруг он ошибся и всё попросту выдумал?

В конце концов представить, что судьба выбрала в пару чистокровному раджану, да ещё тому, кто однажды возглавит Касту, невзрачного омегу низкого рожденья было сложно, да что там, почти невозможно!

К тому же, назови он Хюрема истинной парой Лето, и тому станет грозить опасность. Омега не совсем понимал, что случится в таком случае, но поскольку разговоры о его женитьбе часто велись в стенах дома, имел некоторые представления.

Например, Виро знал, что Лето может без последствий отказаться от женитьбы, встретив пару. Однако, всё было не так просто, как выглядело на первый взгляд.

— Думаешь, это возможно? — переживая за сына, спросил тогда Мидаре, не зная, что Виро подслушивает.

— Сам знаешь, что вероятность ничтожна.

— И всё же…

— Выбрось эти мысли из головы, — оборвал супруга Исидо. — Истинные встречаются редко. Если бы у Лето оказалась пара среди наших, мы бы давно знали. А об остальных и думать не стоит. Простолюдин сгинет так же быстро, как и появится…

Куда должен был сгинуть простолюдин, Виро не знал, возвращаясь к мысли снова и снова. Идя на поводу у собственного удобства, он представлял, что Хюрема выгонят из города без права вернуться, или поселят подальше и станут следить. Но возможность того, что мера окажется слишком суровой, пугала Виро, не давая возможности поделиться с родителями.

Измученный метаниями омега разболелся. Нога нещадно ныла, и вот уже несколько дней он лежал в кровати, продолжая предаваться выкручивающим душу мыслям.

— Ну, чего это ты хвораешь? — в спальне омеги возник старший брат — должно быть, папа упросил субедара разрешить Толедо наведаться домой и справиться о младшем.

— Хочу и хвораю, — протянул Виро, глубже закутываясь в одеяло.

Толедо огляделся, словно оказался в комнате впервые — не часто он наведывался к младшему. Небольшая спальня с узкой кроватью, столом и сундуком. На стене, у входа, зеркало, в углу несколько полок со свитками любимых Виро историй.

Альфа приблизился и взял один из них.

— Всё ещё читаешь эти глупости?

— Давно помню наизусть, — пробухтел омега, желая, чтобы брат поскорее оставил его наедине с собственным несчастьем.

— Ты всегда был смышлёным, — протянул Толедо, подошёл к кровати, усаживаясь. — Давай, рассказывай, что там у тебя случилось.

— Нечего рассказывать.

— Конечно, нечего. Ты ведь поэтому уже месяц как ходишь сам не свой.

Виро насупился и потупился. Толедо всегда видел его насквозь и знал как облупленного, ведь Виро рос на его глазах. Будучи малышом, таскался за альфой хвостиком, а когда тот прятался или старался ускользнуть, чтобы поиграть со сверстниками, разражался таким заливистым плачем, что папе приходилось возвращать Толедо или отправлять слугу, чтобы тот нянчился с Виро неподалёку от места, где играла малышня постарше.

Как только Толедо стал уходить на тренировки, положенные альфе его возраста, Виро требовал, чтобы и его пустили следом. Долго же ему объясняли, что такое альфа и омега. Но даже когда Виро признал, что должен оставаться дома, то с нетерпением дожидался брата и не отходил от него ни на шаг, когда того отпускали из гарнизона. Впрочем, Виро наконец повзрослел и больше не ходил за альфой по пятам, а Толедо осознал ответственность и перестал игнорировать младшего.

— Виро? — произнёс имя брата Толедо с той особой интонацией, которая появилась с тех пор, как оба стали достаточно взрослыми, чтобы разобраться в том, что положено старшим и младшим, альфам и омегам.

И Виро не выдержал. Наморщился, покраснел, глаза вмиг опухли и по щекам скользнули слёзы.

— Эй, чего раскис? — альфа придвинулся ближе, кладя руку на макушку брата. — Ты же не плакса какой, — Толедо знал о чём говорил: Виро чаще пытался походить на альф, нежели омег, и почти никогда не плакал, по крайней мере не перед другими. — Говори уже, — потребовал. — Что не так?

— Обещаешь молчать? — проскулил Виро после некоторых сомнений и нового ручья слёз.

— Конечно. Я — могила, ты же знаешь, — Толедо говорил искренне — он никогда не подведёт младшего брата, и если тот не хочет, чтобы знали родители, так тому и быть.

— Лето, — крякнул омега, и потянул носом, пытаясь успокоиться.

Толедо тут же нахмурился.

— Что с ним-то не так? — неужели между этими двумя пошёл разлад, а он и не знал?

— Хюрем, — не объяснив, пискнул следующее имя Виро; имя, не вызывавшее в Толедо ничего кроме раздражения.

Сам того не замечая, альфа подобрался, готовый услышать что-нибудь неприятное, ведь это из-за омеги они впервые серьёзно поцапались с Лето. И это омега оставил отряд в дураках на охоте. Толедо голову сломал, пытаясь разгадать хитрость Хюрема во время погони, да так и не смог понять, как он обвёл всех вокруг пальца, злясь на омегу пуще прежнего.

Как только весть о победе Лиса распространилась в анаке, честь отряда Карафы существенно пострадала. Новость распространилась с молниеносной быстротой, и вот уже только ленивый не потешался над горе-раджанами. На празднике победа Хюрема стала одним из главных блюд. Все хотели знать подробности и неустанно поражались, как такое могло случиться, заставляя альф белеть от гнева. После им не единожды пришлось вызывать членов других старших отрядов на личные и массовые выяснения отношений, а поскольку сделать это можно было только ночью, улизнув из гарнизона за стены города, все нажили себе только большие неприятности. Слухи о столкновениях за честь не могли не достигнуть ушей старших субедаров, и вот уже наутро, не выспавшиеся и побитые, раджаны несли повинность в виде дополнительных заданий, доводивших каждого до седьмого пота и заставлявших валиться с ног. Но гордость — дело первостепенной важности, и как только новый язык проходился по святому, вспыхивали новые разборки стенка на стенку. Только недавно всем, кажется, надоело огребать, а затем отрабатывать за собственный язык, и толки о проигранной охоте улеглись.

Виной всему этому был, конечно же, Хюрем.

Виро продолжал наматывать сопли на кулак в попытке собраться, и Толедо предложил догадку:

— Ревнуешь, что он отирается вокруг Лето?

Это было бы не удивительно. Лето повсюду таскался с омегой, объявив того подручным. Даже на праздник явился не один, притащив с собою бестию.

— Вдруг они пара? — неожиданно выпалил Виро, привлекая внимание брата и заставляя того фыркнуть:

— Не выдумывай. Где Лето, а где Хюрем. Он так, временное подспорье.

Пропасть между альфой и омегой казалась непреодолимой, и потому такая мысль вряд ли могла прийти в здоровую голову. Виро был просто юнец, влюблённый в альфу постарше, и, конечно, его не могло не заботить постоянное присутствие другого омеги рядом. Но пара?!

— Он глаз с него не сводит, — не сдавался Виро. — И тогда, на празднике. Ты бы видел Лето! — он едва перевёл дух, чтобы продолжить: — Я сказал, что мне всё это не нравится. Что неправильно наряжать любовника и расхаживать с ним на глазах у всех. А он… — глаза омеги снова наполнила влага, — отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, и побежал за этим Хюремом, когда понял, что тот нас подслушивает.

Толедо слушал молча, впервые видя Лето и Хюрема глазами младшего.

— Он ведь любовник, просто подстилка, да ещё и некрасивый к тому же. Так чего Лето к нему так относится, словно ничто не может их разлучить? — Виро не выдержал и снова разрыдался, пытаясь заглушить пронзительный звук одеялом.

Притянув к себе младшего, Толедо дал тому выплакаться. Гладя светлую голову, он погрузился в задумчивость, стараясь припомнить всё, что видел за то время, пока Хюрем отирался рядом. И вот что неожиданно пришло на ум.

Праздник Касты, свободный бой. Толедо с упоением наблюдает, как разворачивается кровавое побоище и на песок арены падают сражённые воины удачи один за другим, а этот омега — от горшка три вершка, продолжает стоять. Он хотел сказать Лето, что это просто поразительно, но того не оказалось рядом. Оглянувшись, Толедо увидел товарища рядом со старшим субедаром, они о чём-то напряженно переговаривались, неотрывно следя за боем. Толедо не стал мешать, вернувшись к состязанию.

После Лето вдруг решил сделать Хюрема подручным. Зачем Лето подручный? — подумал тогда Толедо. За ним неотступно следовали соглядатаи Карафы, чего Лето на дух не переносил и с трудом мирился. И вот омега рядом, каждый божий день. Конечно, когда Лето перестал навещать Дом радости, кое-что прояснилось. Только вот зачем менять десяток отличных шлюх, умеющих удивить самое закалённое воображение, на одного омегу, который, как правильно отметил младший, не вышел ни рожей, ни кожей? Лето, в общем-то, мог и так ставить этого Хюрема в коленно-локтевую, когда бы ни захотел. Толедо не помнил, чтобы тому хоть кто-нибудь отказал.

А ведь Виро прав, с тех пор, как Хюрем стал подручным, они с Лето были не разлей вода. И теперь, когда у Лето появляется вопрос, он обращается за советом не к друзьям или наставнику, он спрашивает Хюрема. И даже подрался с ним, с Толедо — со своим другом (!), когда тот отпустил сальную шуточку, в которой, впрочем, не было ничего примечательного.

Толедо сосредоточился — и понял, что Лето всегда обходителен и учтив с Хюремом. Ни одного приказания, ни одного повеления, только просьбы. И всё это — всё вместе — пожалуй, действительно выглядело странным.

Рыдания Виро стали затихать; омега выглядел вымотанным.

— Тебе лучше поспать.

Виро открыл было рот, собираясь спросить, должно быть, что думает старший о его подозрениях.

— Что бы там ни было, я разберусь, если ты пообещаешь скорее поправиться и не пугать папу.

Озадаченное выражение появилось на лице омеги — Виро явно пребывал в растерянности.

— Ни о чём не думай.

— Ты скажешь папе?

— Я же обещал молчать, — Толедо не собирался нарушать слова. — Я сделаю всё, чтобы ты с Лето был счастлив.

Поцеловав брата в макушку, Толедо ушёл. На следующее утро, на все вопросы папы, удалось ли ему поговорить с Виро по душам, Толедо твердил, что всё это только юношеские тревоги и скоро непременно пройдёт.

Понять Виро можно было с лёгкостью. Он был очень молод и влюблён в Лето с тех пор, как увидел своего наречённого впервые. Досадный случай падения со скалы чуть не перечеркнул все планы обеих семей, но, к счастью, Лиадро Годрео и Лето не стали отказываться от слова, приведя Виро в неописуемый восторг, когда он уже и жить расхотел, понимая, что калека никому не нужен. Ни одна другая семья чистокровных раджанов не согласилась бы обречь своего сына на покалеченного супруга. Но жизнь продолжалась, продолжалась только потому, что у Виро осталась возможность любить и быть любимым. Стать нужным не только своим домочадцам.

Сам же Толедо собирался проверить догадку Виро и, в случае, если подозрения получат подтверждение, позаботиться о том, чтобы младшему не о чем было волноваться. Со следующего утра это стало единственной важной миссией, которой посвятил себя Толедо. Если из-за этого Хюрема что-то пойдёт не так и брат не отыщет счастье, Толедо не сможет с этим жить. Ведь это по его вине Виро упал со скалы и остался калекой.

В тот день Толедо исполнилось шестнадцать, и он наконец мог назвать себя взрослым. Перевод в старший отряд должен был случиться уже через пару месяцев, от счастья Толедо не находил себе места, зная, что его возьмёт Зариф Карафа. Он твердил об этом без умолку дома и точно так же хвастался в младшем отряде.

День рождения Толедо совпал с праздником весны и потому друзья собрались в доме Дорто для торжества, а после все поспешили на улицу. Погода была чудесной и не поиграть в Покорение земель — так называли мальчишки повод подраться, было невозможно.

Игра заключалась в следующем. Ребята разбивались на две группы, Раджанов и Варваров. Варвары, сбившись кучей или поодиночке, оккупировали любые углы верхней анаки, а Раджаны, в сражении, должны были вернуть земли Касты. Будучи достаточно взрослыми и вооружёнными если не мечами, то навыками боя, ребята не раз сталкивались не на шутку, заботясь только о том, чтобы лицо оставалось целым, иначе пришлось бы объясняться перед родителями. Молодость зелена и горяча, случалось всякое.

Всё бы ничего, вот только Виро, которому исполнилось почти двенадцать, не желал сидеть с омегами. Он преследовал Толедо, куда бы тот ни подался, пока старший брат, не зная, как ещё избавиться от надоеды, не стал запирать его в собственной комнате. Папа такое не одобрял, но в тот день папа был на площади у храма, высаживая цветы в честь великого Аума. Так что ничего не могло испортить настроение Толедо. Даже то, что ему в этот раз выпало быть Варваром. Он и остальные несчастливцы заняли двор позади дома Дорто. Туда вёл узкий проход вдоль стен, и это значило, что Раджанам было непросто выбить врага. В тот момент, когда те с ожесточением рвались на территорию Варваров, откуда ни возьмись появился Виро. Как позже узнал Толедо, его выпустил дед, явившийся поздравить внуков с праздником.

Толедо никогда не забудет случившееся.

— Проваливай отсюда! — кричал он младшему, лезшему под руку, когда он отбивался от теснившего их неприятеля.

Виро словно бы не замечал, продолжая неумеючи бросаться на Раджанов, чем, в конечном счёте, поубавил пыл атакующих: драться с омегами не только не дозволялось, но и было ниже достоинства любого, кто хотел называть себя воином. К тому же омега был совсем мелюзгой, понятия не имевшей о сражениях. Раджаны в конце концов оставили незадачливую парочку братьев разбираться друг с другом и набросились на остальных.

— Чего ты вечно лезешь? — рычал на Виро Толедо. — Сколько раз я тебе говорил, не ходи за мной следом. У тебя свои друзья, у меня свои. Вали отсюда.

Виро только упрямо сжимал кулаки и гневно глядел на брата исподлобья. Ему совсем не нравилось пеленать тряпичных младенцев. Играть с Толедо было гораздо интереснее. К тому же, там был Лето. Он был храбрым раджаном и Виро очень хотелось, чтобы его жених видел, что и он ему под стать.

Видя, что Виро не двигается с места, Толедо рассвирепел.

— Убирайся! — злобно рявкнул он и с силой ткнул Виро в плечо.

Силы Толедо не рассчитал. Распалённый кипевшей схваткой и разозлённый братом, он ударил так сильно, что омегу отнесло назад. Виро сделал несколько мелких сбивчивых шагов, запутался в собственных ногах и стал падать. Толедо сообразил слишком поздно. Он бросился вперёд, стремясь ухватить Виро, но тот уже летел вниз с обрыва. Толедо никогда не забудет вытаращенных от страха глаз Виро.

Виро выжил, и не сказал родителям, кто стал виной случившегося с ним несчастья. Толедо долго собирался с силами, чтобы во всём признаться, но так и не сделал этого. Что не помешало ему, однако, корить себя каждый раз, когда он видел младшего братишку, не державшего на него зла. Единственным утешением было то, что у Виро оставался шанс стать нормальным и иметь судьбу ничем не хуже, а может и лучше, чем у любого другого омеги их круга.

И Толедо собирался сделать всё, что потребуется, чтобы ничего не угрожало светлому будущему Виро. Тем более, какое-то отребье без роду и племени. Такое, как мерзкий Хюрем.

Хюрем подхватил Лето, не дав ему упасть. Голубые глаза уставились на омегу с жадностью, и в этот момент Хюрем позволил себе открыться, желая чувствовать альфу как самого себя. Лето не думал о собственной жизни, он смотрел, чтобы убедиться, что с Хюремом всё в порядке, и в то же время пытался насытиться, глотая лицо омеги, ведь видел он его в последний раз.

Тонкое ощущение, что для альфы всё уже кончено, и он понимает это, отдалось в груди Хюрема набатом. Прорычав со злостью, он разорвал взгляд.

Лето хотел что-то сказать, но Хюрем приказал прикусить язык — прощаться он не собирался. Глупый мальчишка решил спасти его жизнь. Идиот! Он должен был оставаться внутри, там, где он был бы невредим. Хюрем привык отвечать за себя сам, и если ему суждено было пасть от стрелы, потому что он потерял бдительность, значит, такова судьба, и глупое геройство Лето ни к чему.

Эти мысли были единственными, успевшими промелькнуть в голове омеги до того, как он, отключив ум, оставил сознание чистым, чтобы руководить им могли инстинкты, не раз спасавшие ему жизнь. Сегодня его умения должны были помочь сохранить чужую.

Время переключило ход, замедляясь так, чтобы действия Хюрема протекали в той единственно верной последовательности и с той необходимой быстротой, чтобы не дать духу Лето покинуть тело.

Снадобья и травы были при Хюреме. Плевать ему было на приказ субедара, запрещавший иметь в походе лишнее; Хюрем прекрасно владел наукой выживания, гласившей, что никогда нельзя знать наверняка, что тебя ожидает уже в следующую минуту. И жизнь снова наглядно доказала правомерность такого суждения.

Обломав оперенье стрелы и присыпав края раны порошком, похожим на пепел, Хюрем велел Лето замедлить дыхание, чего бы это ему не стоило. Как только он убедился, что Лето слышал его и понял, заставляя раненную грудь подниматься медленнее, бросился разводить костёр. Ему требовалось натопить из снега воды. Много воды.

После того, как Хюрем подготовил всё необходимое, он надел на Лето столько вещей, сколько смог: то, в чём явился сам Лето, свои собственные тряпки и те, что стащил с коченеющего трупа Толедо. Выволок Лето в небольшой круг, окружённый кострами, прямо на толстую подложку из сосняка, собранного наспех в окрестностях, собираясь извлечь наконечник стрелы. Раскрыл челюсть, вложил обломок толстой ветки, поцеловал в лоб и принялся за дело.

К этому моменту отвар, влитый в Лето немногим раньше, уже погрузил альфу в забытье. Другое зелье, в точно рассчитанной пропорции, исходя из веса альфы и времени, которое должно было понадобиться Хюрему, чтобы вытащить огрызок древка и острие, прижечь разрывы внутри и заштопать рану иглой, должно было сделать кровь вязкой. Ненадолго, ровно настолько, чтобы Хюрем успел закончить.

Хюрему часто пригождалось умение обращаться с плотью, и сегодня он был рад как никогда тому, сколько раз ему приходилось зализывать раны, сращивать кости и врачевать тем, что было под рукой, иногда от незнакомых хворей, себя и братьев. Обмыв руки в моче и обдав огнём конец ножа, Хюрем принялся за дело.

Небо начинало темнеть, когда Хюрем придавил зашитое место раскалённым лезвием, прижав плашмя. Лето взвыл раненым зверем, но не проснулся. Судороги, скрутившие чресла, утихли, и Хюрем поволок Лето в укрытие. Вернулся на поляну, затушил все костры, кроме одного, и перенёс несколько разогретых добела булыжников внутрь, разложив в заранее приготовленные углубления в земле, чтобы отогнать холод подальше. Приготовив достаточно отвара, чтобы хватило на ночь, он заполнил три фляги и оставил их у горячего камня, на расстоянии вытянутой руки.

Основательно подготовившись к самой тяжёлой ночи, он примостился у головы Лето так, чтобы поить его, не тревожа; вытянул ноги вдоль туловища альфы, готовый удерживать, если накроет приступ лихорадки, или согреть, если ударят морозы.

До полуночи камни давали достаточно жара, после Хюрем разогнал собственный огонь, помогая телу Лето исходить влагой. Единственное место, за сухостью которого неусыпно следил омега, это прижжённая рана. Стоило коже выделить новый сок, как Хюрем присыпал порез свежим слоем порошка. Пара холодных плоских камней поочерёдно оказывались на лбу Лето. В остальное время Хюрем заливал жидкость в приоткрытый рот и тщательно следил, чтобы холод не проник в убежище.

Лето успокоился ближе к утру. Затих и задышал ровнее. Хюрем убрал разметавшиеся волосы с лица, невольно подпадая под чары совершенного профиля.

Как же красив был Лето. Идеален. Он видел эти черты множество раз, но так и не привык к тому, что можно было обладать таким высоким и чистым лбом вкупе с безупречной линией носа, высокими скулами, длинным разрезом глаз, придававшим очам миндалевидную форму, с уходящими к вискам уголками. А губы, эти губы сводили с ума. Хотелось впиться в них зубами, растерзать и высосать, словно спелый фрукт. Сколько омег зарились на это лицо, но принадлежало оно Хюрему. Глаза Лето, когда бы ни выдавалась возможность, были устремлены на него, какой бы скучной и серой не казалась его собственная внешность. Сейчас эти глаза были закрыты.

Хюрем не позволит Лето уйти вот так. Из-за глупой стрелы. Жизнь альфы принадлежала ему и никому другому.

Следующая пара дней оказалась не менее сложной. Хюрем оставлял Лето без присмотра, только для того, чтобы снова развести костры для камней на ночь, растопить воды, которая исчезала в раненом, словно в бездонном колодце, справить нужду, да проверить, хватит ли хвороста на завтрашний день. После он торопился обратно и занимал неизменное место у стены, укладывая голову Лето в основание собственного живота. Раз за разом Хюрем отмечал продолжавшую бледнеть кожу, искусанные в кровь губы и вваливавшиеся глубже щёки. Тело альфы боролось, используя все силы, все источники, стремясь залатать брешь, восполнить ущерб и спастись. Но пока Лето боролся за жизнь, переживая самый сложный момент, Хюрем не мог его кормить, надеясь только на то, что телу хватит того, что имелось.

Утро четвёртого дня ещё не треснуло красным рассветом, как погружённый в транс Хюрем очнулся, с трудом прерывая связь с мечущимся вихрем Лето; больше он никогда не позволит себе пропустить опасность.

Рядом, на поляне, появились гости. Это были не волки, тех Хюрем учуял загодя и не препятствовал их желанию разорвать труп Толедо. Пришлых было четверо. Они не торопились, настороженно ступая ближе к кострищам. Оглядев Лето и напоив его, Хюрем выбрался наружу.

Как он и ожидал, на поляне были раджаны. Все из его отряда. Не приходилось сомневаться в том, что, как только не досчитались всех, остальные вышли на поиски. Хюрем внимательно вглядывался в лица приближающихся, стараясь понять, какой приказ они получили и на что готовы, ведь пропали не только рядовые воины — Толедо и Хюрем, пропал наследник.

Сложив на груди руки и загородив вход в укрытие спиной, Хюрем ждал, пока те подойдут вплотную. Раджаны ступали осмотрительно, переглядываясь.

— Хюрем, — назвал его по имени командир группы, Коло.

Омега спокойно кивнул. Альфы наконец остановились, не дойдя нескольких шагов, и теперь внимательно разглядывали Хюрема.

— Почему ты не вернулся?

— Не мог.

— Причина?

— Лето ранен, я пытаюсь помочь.

Альфы обменялись хмурыми взглядами, не преминув заглянуть за спину омеги.

— Что произошло?

— Толедо, — Хюрем посмотрел куда-то вдаль, двое из четырёх оглянулись украдкой, но ничего не заметив, вернули внимание омеге, — ранил Лето.

Раджаны застыли на миг, явно не готовые к новости, что один из них посмел напасть на сына жреца! Хюрем заметил, как руки крепче сжали оружие.

— Невозможно! — подал голос один из тех, кто часто крутился с Толедо. — Где он?

— Там.

Командир подал знак и альфа, не желавший верить словам Хюрема, сорвался с места в указанном направлении.

Уже присыпанное снегом и порядочно растерзанное, тело походило на низкий вздыбленный сугроб. Хюрем наблюдал, как раджан наклонился, стараясь разглядеть в тающей ночи, что именно открылось глазу, а когда наконец понял, отпрянул. Он посмотрел обратно на товарищей, затем снова на труп.

— Что там? — не выдержал командир, хотя догадаться уже мог.

Вернувшийся воин выглядел ошарашенным. Его взгляд метался с одного товарища на другого, затем на Хюрема; грудь вздымалась всё выше, пока лицо наливалось кровью.

— Он мёртв! Разодран!

— Что здесь, духи грешные, случилось? — Коло направил острие меча в лицо Хюрема, требуя незамедлительного ответа.

— Я уже сказал, Толедо ранил Лето, — произнёс омега голосом, лишённым всяких эмоций. — И я его убил.

— У Толедо не было причин нападать! — вмешался другой, когда воздух затрещал от напряжения. — Его брат станет супругом Лето.

— Толедо стрелял в меня. Лето закрыл собой и получил стрелу. Почти в сердце, — медленно говорил Хюрем, наблюдая за тем, как его объяснение меняет ход мыслей возбуждённых раджанов.

Несколько долгих мгновений никто не решался произнести ни слова. Причина возникла из ниоткуда, но не давала понять, что за трагедия разыгралась на поляне. Оставалось множество вопросов, требовавших разъяснений. Но разжёвывать Хюрем не собирался.

— Зовите субедара.

— Это мне решать! — огрызнулся Коло, делая шаг вперёд. — Покажи мне Лето, — приказал он.

— Это лишнее, — отмахнулся Хюрем. — Он жив, но пока плох.

— Ты играешь с огнём, парень. Думаешь, тебе сойдёт с рук убийство чистокровного? — альфа сверкнул глазами, обещая Хюрему расправу. — Ты ещё дышишь только потому, что мы ищем Лето. В твоих же интересах предъявить доказательство, что он жив, и молиться, что он подтвердит твою смердящую ложью байку, — альфа ткнул остриём меча в подбородок Хюрема показывая, что он едва сдерживается, — но даже если так, ты дорого заплатишь за Толедо.

Хюрем не шелохнулся и не повёл бровью, сохраняя всё то же ледяное спокойствие.

— С дороги! — рявкнул альфа, раздражённый чужой несговорчивостью, и двинулся на Хюрема.

У омеги не было ни лишних сил, ни желания играть с раджанами. К тому же Лето нуждался в нём. Он быстро разделался с тремя, поломав им конечности так, чтобы больше они не представляли угрозы, пощадив только одного. Перехватив альфу за шею в удушающем захвате, Хюрем заговорил:

— Сейчас я отпущу тебя, а что произойдёт дальше, решай сам. Либо ты опрометью несёшься обратно в Барабат и докладываешь Карафе, либо можешь снова попытаться одолеть меня, но тогда ляжешь рядом с остальными и будешь сутки скулить беспомощно, пока на нас не наткнётся кто-нибудь ещё.

Хюрем отбросил альфу. Тот вскочил на ноги и резко развернулся, стараясь отдышаться и сверля Хюрема бешеным взглядом. Он прекрасно понимал, что шансов одолеть омегу у него нет. Они оба понимали. Хюрем замер в ожидании того, какое решение примет Герлес.

Альфа покосился на катавшихся в снегу товарищей. Те выли от боли, не в состоянии подняться. Наконец он бросил на Хюрема гневный взгляд, подхватил меч и припустил к кромке леса.

Хюрем рассчитал верно. Герлес был тем, кто знал о нём немного больше остальных, благодаря обучающим боям, и давно перестал недооценивать омегу. Остальные кинулись скопом, полагаясь только на силу, ведь перед ними был жалкий омега, но Герлес не лез на рожон, действуя осторожно и осмотрительно.

В этот миг, летя сквозь снежные заносы так быстро, как позволяла прыть, Герлес злился на омегу не меньше, чем восхищался тем, что тот умел. Его голова, в отличие от собратьев, оставалась холодной. Он слушал Хюрема, а когда вспыхнула стычка, не позволил себе набрасываться в запале, внимательно наблюдая за теми приемами, что использовал омега. Будь его воля, он бы и сам отправился за субедаром, но командиром был не он, поэтому пришлось драться. Виной тому был не страх столкнуться с омегой, скрывавшим множество тайн, просто Герлес видел смысл в словах Хюрема.

С того самого момента, как старший субедар посоветовал присмотреться к противнику ближе, Герлес не отводил от омеги глаз. Это помогло ему не обмануться и разгадать план Лиса во время охоты. Но пока он наблюдал, он не мог не увидеть того, как близки Лето и Хюрем. Как понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда. Если бы Хюрем был чистокровный, Герлес бы решил, что они пара. Пусть это и не было возможным между этими двумя, увлечение друг другом пылало пожаром. Он сразу поверил, что Лето мог загородить омегу собой.

Прикинув другие обстоятельства, Герлес решил, что не было ничего удивительного, что эти двое, нарушая устав, решили встретиться в походе. Для чего, никому объяснять было не нужно. А вот что рядом забыл Толедо?

Припомнив вдруг, что младший брат альфы должен был со временем стать супругом Лето, Герлес подумал, что дело могло оказаться очень личным, и потому старшему субедару нужно было узнать обо всём как можно скорее.

Однако, что думал Герлес, не имело никакого значения. Сомневаться не приходилось — для Хюрема всё закончится плохо. Даже если Лето выживет и подтвердит слова омеги, ему не сойдёт с рук смерть чистокровного и увечья остальных. Хюрем всё равно заплатит кровью.

Герлес сильно удивился бы, узнав, что старший субедар был склонен верить переданным словам. Ведь, в отличие от Герлеса, Карафе было доподлинно известно об истинности, и потому он был почти убеждён, что всё произошло так, как и говорил Хюрем. Умудрённого опытом альфу вряд ли можно было обвинить в простодушии, просто обстоятельств, описанных невольным гонцом, хватало, чтобы сделать определённые выводы, впрочем, нуждавшиеся в подтверждении.

Старший субедар приказал немедленно снарядить небольшой отряд, в задачу которого входило добраться до места как можно скорее и оказать помощь раненым; сомнений в том, что Хюрем, после устроенного, не станет помогать изувеченным раджанам, не было. Вторая, более многочисленная единица пойдет следом, прихватив пару лучших лекарей Барабата со всевозможным скарбом, для помощи Лето и возвращения его в город.

Помимо этого, обе группы должны будут охранять наследника. На вопросы двух командиров, что делать с омегой — схватить или убить, если тот окажет сопротивление, старший субедар ответил непреклонно: не трогать и пальцем. Проигнорировав удивлённые взгляды собственных подчинённых, Карафа авторитарно закончил следующим:

— Вы что же, собираетесь драться, когда рядом раненый наследник?

Подвергать жизнь Лето ещё большей опасности никто не торопился. Пыл остыл окончательно, когда Карафа заявил, что разберётся с омегой лично, как только прибудет на место.

Он отправлялся в составе третьего звена, взяв с собой несколько доверенных воинов, готовых сорваться с места по команде. В Барабате старшего субедара задерживали две вещи, одной из которых он собирался заняться в ущерб первой, необходимой по протоколу.

Отправив два отряда и приказав третьему ожидать, из гарнизонов он поднялся в верхнюю анаку, чтобы принести ужасные вести семейству Дорто.

Исидо Дорто часто отсутствовал с поручениями, и сегодня это оказалось, как нельзя кстати. Мидаре Дорто, его супруг, находился дома. Он выглядел удивлённым неожиданным визитом и сразу почувствовал неладное. С трудом дождавшись пока домовой удалится, чтобы заварить чай, Мидаре спросил:

— Что-то случилось?

— Увы… — Зариф Карафа не мог произнести ожидаемую фразу: «всё хорошо с твоим мужем и сыном, я пришёл вот по какому делу…». — Мне жаль, Мидаре. Дух Толедо забрал к себе Великий Аум.

Омега раскрыл было рот, втягивая воздух, да так и замер. Глаза его округлились в немом оцепенении. Старшему субедару не раз приходилось доставлять эту весть родным и близким, и потому он точно знал — в такой момент нужно рубить с плеча, не растягивая мучение, ведь всё действительно было кончено.

Чай так и не появился. Стенания Мидаре наверняка были слышны во всём доме. После того, как первый приступ горя уступил беспомощной слабости, омега уставился на Карафу невидящим взором и спросил, что произошло.

Не следовало недооценивать омег-раджанов, тем более тех, кто гордился долгом мужей и сыновей. Нет, они не вырастали бессердечными и чопорными куклами, наоборот, с самого детства знали, что воины гибнут в сражении. Такова жизнь. И Мидаре Дорто не был исключением.

Зариф Карафа рассказал историю сухо. Никаких подробностей он пока не знал и не хотел сочинять для убитого скорбным известием Мидаре ничего, от чего потом пришлось бы отказываться.

— Я уже послал туда воинов и вскоре отправлюсь следом, — закончил Карафа, и в комнате повисла давящая тишина.

Горделивый и величественный Мидаре Дорто, казалось, постарел за время разговора, до того измождённым и обессиленным он выглядел.

— Я искренне соболезную и разделяю твоё горе, Мидаре. Я знаю, как ты любил сына, — произнёс Карафа, не кривя душой: он отлично понимал каково это — терять близких. — Мне жаль, что Толедо постигла такая участь. Он был ещё слишком молод и наверняка ничем не заслужил смерть. Как только Лето будет в состоянии говорить, мы узнаем, что случилось, и я расскажу тебе всё, даю слово.

— Я знаю… — прозвучал голос, заставивший обернуться Карафу и Мидаре.

В проходе, ведущем во внутреннюю часть дома, застыл Виро. На лице его не было краски. Побелели даже губы, и теперь, из-за необычно светлых волос, омега походил на призрака, пусть глаза его были открыты и полны невысказанного чувства, которое вот-вот должно было сломить плотину и выплеснуться наружу.

— Я знаю, что случилось, — прохрипел он. — Это я… — он посмотрел на родителя и глаза его наполнились влагой, — это я виноват в смерти Толедо!

Карафа видел, что Мидаре смотрит в ответ растерянно, не понимая, о чём тот говорит.

— Виро… — начал было Мидаре, собираясь утешить сражённого горем сына.

— Это я… — не дал говорить омега, растерянно оглядевшись, словно слышал голос, но доносился он не из его уст.

— Виро, — Мидаре раскрыл руки, чтобы принять того в свои объятья и утешить: юный омега явно переживал трагедию по-своему, выкрикивая странные фразы, обвиняя себя.

Подросток отшатнулся, словно от удара, не думая подходить ближе; закусил губу до крови, пытаясь удержать срывавшиеся с ресниц слёзы.

— Я виноват, па-ап.

— Почему ты винишь себя, мальчик? — спросил Карафа, и Виро перевёл взгляд на взрослого альфу, так похожего на его отца.

В этот миг Виро подумал, что отец души не чаял в Толедо. Толедо был гордостью Исидо Дорто, его отрадой. Когда отец узнает, что Толедо больше нет и виноват в этом он…

Может быть, подумал Виро, его накажут до того, как отец вернётся? Заключат под стражу или вовсе убьют, ведь из-за него погиб не только брат, но и пострадал наследник… Лето тоже пострадал по его вине, осознал омега. Он стал причиной гибели брата и ранения жениха; ранения, которое, возможно, оставит того калекой или вовсе убьёт!

В груди разрывалось сердце.

— Это я! — не выдержал он. — Я сказал Толедо, что Хюрем пара Лето! Я не был уверен, но брат… — Виро осёкся — брата больше не было. — Он сказал, чтобы я не волновался. Он сказал, — Виро вдохнул глубже, — чтобы я ни о чём не думал, — голос надломился, он едва держался. — Пообещал, что я буду счастлив.

Больше Виро ничего не смог выдавить. Хлынули рыдания, и он начал тихонько сползать вдоль стены на пол. Мидаре, сбитый с толку происходящим, бросился к сыну и попытался его утешать, бормоча ласковые прозвища.

Карафа оставил их наедине, тихо покинув дом. Теперь он знал всё, что нужно, и отправлялся на вторую встречу, которую посмел отложить. Последствия своеволия его не волновали. Он не мог начинать разговор с Лиадро Годрео, пока не узнал важного.

Если Зариф Карафа собирался и дальше верить в историю, которую принёс Герлес, нужно было удостовериться, что он не заблуждался. Карафа намеренно решил поговорить сначала с Дорто, тайно надеясь на появление Виро, как и на слабость паренька-омеги. Всё вышло в точности, как он рассчитывал. Виро, услышав ужасную весть, дополнил события важными деталями.

Старший субедар понимал, что напади Толедо на Хюрема, Лето, не задумываясь, защитил бы омегу. Он точно знал, что эти двое были парой, убедился во время того давнего разговора, когда принёс известие, что Хюрем станет подручным. Но и после, наблюдая за Лето и Хюремом, не сомневался в том, кто они такие друг для друга. Сколько безумного обожания во взгляде Лето, столько холодной решимости на лице Хюрема, посмей кто-нибудь посмотреть в направлении Его альфы.

Но почему Толедо напал на Хюрема?

Он мог сделать это, если имел к нему счёты. Но какие? Старший субедар смотрел за своими парнями пристально и, помимо недовольства омегой после стычки с Лето, не видел угрозы в лице Толедо. Охота тоже сыграла не в пользу Хюрема, но убивать из-за такого было бы слишком. Однако, некоторое время назад Карафа стал замечать долгие скрытные взгляды в сторону Лето и Хюрема со стороны старшего Дорто. Больше сомневаться не приходилось: неким образом Толедо удалось узнать правду.

Старший субедар не смог бы догадаться, как понял Толедо, если бы не случай. Тогда, он как раз говорил с Мидаре об очередной отлучке его супруга, столкнувшись с тем у храма во время редкой прогулки. Омега хотел убедиться, что отъезд не будет долгим и муж успеет вернуться к его дню рождения. Из вежливости Карафа поинтересовался, как поживает его младший сын, как делал это всегда, и услышал, что тот хворает с самого праздника солнцестояния.

И действительно, отметил тогда про себя Карафа, он давно не видел мальца в верхней анаке. Впрочем, Мидаре заверил, что тот уже шёл на поправку. И не преминул добавить, что помог разговор между братьями, ещё раз поблагодарив старшего субедара за то, что тот согласился отпустить альфу по его просьбе. Карафа тут же припомнил, что Мидаре просил выделить старшему сыну свободный вечер, чтобы повидаться с семьёй. Затем откликнулся, что рад помочь. Тем более здоровье Виро было важным не только для семьи Дорто.

Старший субедар не забыл разговор, как не забывал ничего, что касалось его подопечного, и будущий супруг очевидно являлся частью жизни Лето. И вот всё становилось на свои места. Заподозрил неладное отнюдь не Толедо, а по уши влюблённый Виро!

Карафа иногда видел, как подросток поджидал Лето на площади, чтобы столкнуться с альфой якобы случайно. Бывало, околачивался там часами! Старший субедар спускался в гарнизоны, замечая омегу, крутившегося неподалёку от дома жреца, а когда поднимался, видел, что тот все еще там.

Случалось, он и сам становился невольным свидетелем «неожиданных» встреч, на которые Лето, кажется, не обращал никакого внимания. Да и самого Виро он едва замечал; тот был ещё по детски нескладен, к тому же хромал. Не чета омегам из Дома радости. С появлением Хюрема Лето и вовсе стал смотреть сквозь парнишку.

Значит, Виро был тем, кто увидел больше, чем остальные. Неудивительно, что он захворал с самого праздника. Тогда Лето повёл себя вызывающе, а Хюрем был только рад подыграть. Как же влетело тогда Лето от отца!

Заподозрив неладное, омега решил поделиться со старшим братом. Это тоже имело немало смысла. С одной стороны, не было никаких доказательств истинности и разносить повсюду невероятную небылицу было бы чревато; с другой — подростки всегда охотней делятся с друзьями или родными своего возраста, нежели с родителями. И вот он рассказал обо всём Толедо, наверняка ища поддержки и сочувствия, чем думая о том, на что способен брат и чем это может обернуться.

Входя в покои верховного жреца с плохими новостями, старший субедар приготовился к шторму. Пришлось оправдать свой визит к семейству Дорто необходимостью, о которой Лиадро Годрео услышал немногим спустя.

— Великий Аум, — схватился жрец за голову. — Каковы шансы, что Лето выживет?

— Я сделал, что требовалось. На помощь Лето уже спешат. Если он продержался три дня, то всё должно обойтись.

Больше добавить было нечего. Карафа и сам пытался верить своим словам. Нельзя было и помочь более того, о чём уже распорядился старший субедар. Оставалось только дать несчастному отцу осознать случившееся.

Понять Лиадро Годрео можно было так же легко, как и верховного жреца Касты. Будучи родителем, Лиадро наверняка думал, суждено ли ему ещё раз увидеть сына живым; верховному жрецу, однако, полагалось думать о запутанных обстоятельствах трагедии, осложнявших отношения с семейством Дорто.

— Пока, — осторожно начал Карафа, — я верю в историю омеги. Лето горяч и справедлив. Хюрем ему нравится, так что он мог встать на пути у Толедо, когда тот пришёл за головой Хюрема для брата. Уверен, Толедо ни за что бы не рискнул жизнью наследника. Наверняка, вышла досадная случайность.

— В преданности Дорто у меня нет сомнений, — отрезал жрец.

Зариф Карафа чувствовал, что вот-вот прозвучат более сложные вопросы.

— Ты веришь, что они истинные? — Лиадро выглядел задумчивым.

— Я уверен, что Виро сильно ревновал, видя рядом с Лето омегу, и потому ему пришла в голову подобная мысль. Он рассказал брату, и тот, похоже, решил позаботиться о младшем так, как посчитал нужным.

— С Виро всё ясно, но почему поверил Толедо? Его глаза не застила влюблённость. Почему он попросту не переубедил глупца?

Зариф Карафа не стал переходить черту откровенной лжи, пусть понятие честности осталось далеко за порогом покоев жреца, и просто пожал плечами.

Он уже обманул Лиадро Годрео, утаив истинность между сыном и пришлым омегой, за что мог поплатиться головой, но его выбор был сделан давным-давно. Всей душой и сердцем он был предан не нынешнему жрецу, но грядущему.

— Не решусь утверждать, но между Лето и Толедо однажды возникла ссора…

— Да-да, когда мальчишки подрались, — быстро припомнил Годрео.

— Именно. Насколько мне известно, ссора вспыхнула из-за мелочи, так или иначе связанной с Хюремом. Потом злосчастная охота, и подозрения Виро нашли благодатную почву.

Жрец размышлял над словами старшего субедара, признавая разумность такого суждения. В том, что Хюрем не мог быть парой Лето, Лиадро Годрео не сомневался. Слишком невообразимым казался поворот судьбы, окажись это правдой.

— И этот бред, будто бы Хюрем убил Толедо… — протянул опечаленный отец.

— Я могу только догадываться, что там произошло, но поскольку передано со слов самого Хюрема, возможно, он взял на себя вину, — чью вину и за что объяснять было не нужно.

А ведь и правда, как мог справиться омега с подготовленным на совесть раджаном? Скорее всего, это Лето убил Толедо и был ранен сам. Окажись это правдой, последствия были бы катастрофическими.

Если после такого Лето всё же вступит в брак, Виро придётся жить с убийцей брата, к смерти которого он и сам причастен. Насколько крепкими были нервы у юного омеги, чтобы вынести эту ношу, если он и так страдал от собственного увечья, оставалось только догадываться. Самоубийство, пусть пока и надуманное, отняло бы у Дорто второго сына, окончательно сломив семейство.

В случае отказа от брака Лиадро Годрео потеряет поддержку, а Дорто навечно окажутся изгоями. Вред, нанесённый наследнику, навсегда запятнает честь раджанов. Виро умрёт в одиночестве, если раньше не наложит на себя руки. Что станут делать тогда безутешные родители?

Исходы казались один хуже другого, и всё же, согласиться с тем, что омега в самом деле сумел лишить жизни воина-раджана было сложно. Гораздо легче было поверить в то, что он взял на себя чужую вину в благодарность за спасение. Сделать из омеги козла отпущения, однако, казалось слишком заманчивой перспективой, чтобы от неё отказаться. Тогда бы Толедо не в чем было винить, кроме как в нападении на безродного, во время которого, случайно пострадал наследник. Возможно, Толедо и вовсе пытался оградить Лето от известной ему одному опасности, за что и поплатился. Всё будет зависеть от того, с какой стороны подойти к делу.

Стройная картина оформилась в голове Лиадро Годрео менее чем за минуту, представляясь единственно верным решением, чтобы выйти из затруднительного положения.

— Значит так… — наскоро пересказывал свои мысли Лиадро Годрео Карафе. — Хюрем сцепился с Толедо. Вероятно, Толедо подозревал омегу в замыслах против Лето. Ничего не подозревающий Лето вмешался и был ранен. Хюрем убил Толедо… застав врасплох. Отправляйся немедленно и присмотри за тем, чтобы всё шло должным образом. Я отправлю за Дорто гонца с приказом, чтобы тот немедленно возвращался. Повременим пока сообщать ему о смерти сына. Лучше сделать это лично. К его возвращению дело должно быть отчасти улажено. Я отправлюсь к Мидаре в знак расположения, но ни о чём говорить не стану. Буду ожидать твоего донесения.

Старший субедар лишь кивнул.

— Зариф, — окликнул жрец, когда тот уже спешил на выход. — Сделай так, чтобы Лето выжил.

Это не был приказ, даже если слова подразумевали иное. Отец просил за сына, желая верить, что смертным решать, кому отправиться на тот свет, а кому остаться на этом.

В окружении надёжных людей старший субедар отправился в путь. Неутомимая гонка, заставившая преодолеть невероятное расстояние, полное сложностей, несущихся на хвосте зимы, не отрывали Зарифа Карафу от собственных мыслей.

В историю, преподнесённую Лиадро Годрео, было легко поверить. Если не знать, что омега всё же был истинным. Если скрыть то, что умел Хюрем и давно заметил старший субедар. Как и то, что случилось с остальными раджанами, напавшими на след Хюрема во время охоты. Остальную часть истории Лиадро Годрео додумал сам именно так, как и представлял себе Карафа. Хюрем станет виновным, а Лето и Толедо окажутся случайными жертвами нелепых обстоятельств.

Если копье, заточенное для этой битвы, обернётся против самого старшего субедара, уличить его в том, что он знал об истинности, будет сложно. Как и в том, что ему было известно об умениях Хюрема. Задумка скрывать навыки омеги от всех, ставя того в пару только с двумя из отряда, Лето и Герлесом, сослужила свою службу. А Герлес… что ж, парень был не из болтливых.

Единственным, за кого сражался старший субедар, был Лето. И если он был жив по прошествии нескольких дней, благодарить следовало его странную пару. О том, как сохранить шкуру самого Хюрема, подумает старший субедар, вот только даже у могущественного Зарифа Карафы не было уверенности, что ему под силу осуществить такое чудо.

Зариф Карафа оказался на злополучной поляне на закате следующего дня. Омегу, суетившегося вокруг кострищ, он заметил сразу. Даже на расстоянии старший субедар углядел, что Хюрем слегка осунулся и похудел. Глубокие тени уходящего солнца заострили черты, мазнув по лицу омеги угольными разводами. Несмотря на холод и пронизывающий ветер, на Хюреме были только штаны и обувь.

Двумя длинными толстыми палками Хюрем ворошил искрившие головешки. После того, как ему удалось зацепить огарки, омега принялся толкать их в направлении небольшого елового бугра, у которого обнаружился вход, скрывший омегу несколькими мгновениями спустя. Хюрем сделал всё чётко и быстро, не обращая внимание на раджанов, державших осаду кольцом на некотором отдалении. Спокойствие и сосредоточенность омеги резко контрастировала с напряженностью тех, чьи глаза неотступно следили за каждым движением единственной точки.

Лучники, державшие омегу на прицеле, похоже, всерьёз раздумывали, не нарушить ли приказ старшего субедара. Но пока выучка держала порывы в узде, заставляя раджанов выжидать, когда завоет труба и им будет позволено растерзать добычу.

Слушая доклад младшего субедара Сувира, Карафа оглядывал небольшой палаточный лагерь, где лекари занимались ранеными — раджанами, отыскавшими пропавших первыми. В десятке шагов двое стражников возвышались у кромки леса, охраняя то, что осталось от Толедо, не позволяя хищникам расправиться с останками. Грусть мимоходом тронула сердце субедара, ведь Толедо бегал под его началом; но случившегося не воротишь, и сейчас было не время предаваться печали. Если судьба будет благосклонна к Карафе, такое время не настанет никогда, и альфа погибнет в славном бою, а не уйдёт на заслуженный покой, время воспоминаний и непролитых слёз для любого воина.

Направляясь к убежищу, Карафа знал, что Хюрем никого не подпускает близко, включая лекарей. До сих пор никому не удалось увидеть Лето живым или мёртвым. Воины заметно нервничали, наверняка подозревая омегу во лжи, но приказ не вредить связывал руки. И вызвал ропот. И сейчас за движением старшего субедара следило множество настороженных глаз.

Карафа остановился, не дойдя малость до входа, и отчётливо произнёс:

— Это я.

Внутри царила тишина, как ни прислушивайся, но вот в глубине послышался голос омеги:

— Входите. Только сбросьте плащ и оружие. Здесь нет лишнего места.

Зариф Карафа покорялся, позволяя собственным воинам наблюдать за тем, как он медленно отстёгивает фибулу, отбрасывая накидку в сторону, и тянется к оружию. На молчаливый вопрос субедара Сувира, нужна ли поддержка, он только резко качнул головой, затем нахмурился и ещё раз медленно повёл подбородком в сторону, что означало: не приближаться ни при каких обстоятельствах за исключением прямой команды.

Внутри было темно. Только раскалённые булыжники позволяли оценить более чем скромные размеры норы. Хюрем указал, где можно усесться так, чтобы не обжечься о тщательно выложенный подогрев. Стоять в полный рост тоже не представлялось возможным.

— Как он? — спросил Карафа, в нетерпении понимая, что нет ни единой возможности толком разглядеть Лето — всё, что он видел, это недвижимое тело в куче бесформенного тряпья.

— Жив.

— Ты справишься? — задал он вопрос, заставивший потрёпанное бесконечной вереницей потерь сердце ускорить ход: будет ли Лето жить или умрёт означало для старшего субедара всё.

— Справлюсь, — прозвучал спокойный ответ, не мучая молчаливым раздумьем, и Карафа выдохнул, поверив.

Старший субедар позволил себе несколько минут тишины, зная, что никто их не потревожит, а Хюрем не был тем, кому не терпелось поговорить. Не сразу слух Карафы уловил тихий, почти неслышный свист дыхания Лето. Воздух входил в тело с потугой и так же тяжело его покидал. Эти звуки, едва различимые и нестройные, говорили о жизни. Пели о ней красивее заливистых соловьёв и причудливо рифмованных строк. Этих свистов хватало, чтобы наполнить грудь Карафы новым глотком надежды на то, что в жизни ещё осталось за что бороться. Вот он Лето. Живой.

Пожалуй, не было ничего удивительного в том, что Хюрем был вторым человеком, полностью разделявшим удовольствие Зарифа Карафы в этот момент. Удовольствие от осознания жизни, от её мерного тока в теле того, кто был дорог.

Так они посидели немного, пока не настало время нести известия во внешний мир. Зариф Карафа спросил о том, что случилось, и Хюрем рассказал ту же историю, что и Герлес, примчавшийся в Барабат, добавив несколько подробностей о том, как именно был ранен Лето и что происходило позже. Старший субедар поинтересовался у омеги, догадывался ли он, за что ополчился на него Толедо, на что тот спокойно предложил, что Толедо вероятно узнал об истинности и решил разделаться с ним при случае. От его внимательного взгляда тоже не укрылся повышенный интерес Дорто в последнее время. Но, похоже, Хюрем, как и старший субедар, не ожидал от раджана таких решительных действий.

Всё, что оставалось Карафе, это подтвердить догадку и добавить, что источником подозрений стал Виро. Скрепя сердце, он продолжил говорить о настроениях и слухах вокруг Хюрема и о том, что стало известно в столице, заключив выводом, какой ход событий устраивает жреца, и что он здесь затем, чтобы позаботиться о Лето и удостовериться, что дела будут улажены правильным образом.

— Что будет происходить после того, как я позволю забрать Лето? — спросил омега по-деловому, выслушав Карафу без тени волнения.

Хюрем умел удивлять, но насколько же непрошибаемым оставался он в самых тревожных обстоятельствах. И насколько категорично верил, что ему под силу удержать Лето рядом, захоти он того.

— Прежде всего, — начал Карафа, — я позабочусь, чтобы история о том, как Толедо, желая защитить младшего брата, решил убрать с дороги соперника, разошлась среди раджанов без упоминания истинности. Все станут думать, что ты мог навредить Виро и помешать замужеству, заморочив голову Лето. Предположим, Толедо видел тревожные сигналы. Дальше скажем, что он, напав на тебя, не имел понятия, что Лето рядом. Лето кинулся защищать любовника, не понимая, что происходит, и попал под шальную стрелу, — следующая часть истории предназначалась исключительно для Хюрема. — Ты, в свою очередь, тоже толком не разобравшись, решил, будто он предатель, напавший на Лето. Ты пришлый и откуда тебе знать о преданности чистокровных друг другу и наследной семье. Ты среагировал, набросился на Толедо, пока тот стоял, поражённый тем, что ранил Лето. Так тебе удалось убить воина сильнее себя.

Карафа сделал паузу, давая Хюрему уловить нюансы такого развития событий. Хюрем не убил Толедо хладнокровно, но принял его за убийцу любовника, с которым был вот уже полгода, и за предателя Касты. К тому же, правдоподобность истории, в которой случайный омега сумел убить чистокровного воина-раджана подкреплялась моментом, что невинный Толедо сам лишился здравомыслия, увидев, что натворил, и потому позволил себе пропустить сокрушительный удар.

Развитие событий, угодное жрецу, прекрасно складывалось с немного переработанной вариацией старшего субедара, которую он якобы получил от самого Хюрема, и теперь собирался описать в донесении. О том же он поведает ждущим снаружи собратьям, чтобы уже ничего нельзя было изменить, захоти того Лиадро Годрео. Пусть соломинка, брошенная для спасения Хюрема, тонка и непрочна, и всё же она — шаткое основание для отсрочки или смягчения приговора. Смерть иногда бывала очень болезненной.

— Ясно, — согласился Хюрем, понимая, куда клонит Карафа и прекрасно видя, пусть и иллюзорную, но всё же лазейку для себя самого.

— Что касается покалеченных тобою раджанов, я скажу, что это случайность. Нападая, они пытались быть осторожными зная, что рядом раненый наследник, места для манёвров было мало, уворачиваться за время занятий в отряде ты научился неплохо, так что они скорее покалечили сами себя. К тому же, было темно — солнце ещё не взошло. Они точно не станут спорить. Правда их попросту опозорит. Я видел, как они молчат, набрав в рот воды, когда братья пытаются расспросить о случившемся. Остальные же поверят с лёгкостью.

— У вас всё схвачено.

Карафа фыркнул:

— Даже это едва ли тебя спасёт.

Хюрем не ответил и старший субедар продолжил:

— Как только Лето будет в состоянии обходиться без твоей помощи — постарайся оттянуть этот момент насколько возможно, — ты будешь схвачен. Скорее всего, твою судьбу станет решать семья Дорто, поскольку ты лишил их сына. Того же хочет и жрец. Исидо Дорто прибудет в Барабат не раньше, чем через три недели. Что случится дальше, пока сложно просчитать, но, скорее всего, пощады не будет и тебе придётся бежать.

Карафа склонялся к тому, что сумеет отсрочить казнь, пока остальные сложности между Годрео и Дорто не будут улажены. Жизнь Хюрема станет разменной монетой в долгом и болезненном процессе. Но, в конце концов, никто кроме Лето не заинтересован в спасении Хюрема и кровь омеги будет пролита. Убить чистокровного раджана и не поплатиться за это можно только на поле брани.

— Сумеешь ускользнуть сам?

— Да, — ответил Хюрем, заставляя старшего субедара выдохнуть: организация побега была делом тонким и скользким. — Но, — продолжил Хюрем, — это слишком… — он задумался, подбирая подходящее слово, — скучно.

Старший субедар застыл на несколько долгих мгновений.

— По-твоему это забавно? — прошипел он, когда дар речи к нему вернулся.

— По-моему, да. Почему я должен бежать, если заварил эту кашу не я?

— Хюрем, — напряжённо рявкнул Карафа, — если в тебе есть хотя бы капля здравомыслия, советую заканчивать шутки. Ты исчезнешь из Барабата, как только представится шанс. И больше о тебе никто никогда не услышит.

— Ради любопытства, — не терял ровного тона, спросил Хюрем. — Что, вы думаете, станет делать Лето, когда я исчезну?

— Он не станет делать глупостей, — раздражённо бросил Карафа. — Я объясню ему, что в данных обстоятельствах ничего поделать нельзя. Думаю, спустя время, вы сможете видеться, но не раньше, чем в анаке позабудут твоё имя.

— И вы искренне верите, что он станет ждать так долго?

Старший субедар скрипнул зубами. Он должен верить, что Лето поведёт себя так, как и положено наследнику, но… но Лето так юн, и горяч, и совершенно одурманен Хюремом.

— Если он побежит следом, станет изгнанником, — мрачно ответил Карафа. — И тогда его убьют, — Каста не прощала слабости и отказа от долга.

— А он побежит, — растягивая фразу, обещал Хюрем.

— Не ты ли отказывался от истинности? Самое время тебе раствориться в небытии. Или хочешь, чтобы я приказал раджанам напасть сейчас? — угрожал Карафа. — Что мешает мне закончить эту драму немедленно, пока Лето без сознания? Я или те, кто снаружи, мы одолеем тебя, нас больше, и когда Лето проснётся, будет слишком поздно. Не будет тебя — не будет проблем. Тогда и бежать следом будет не за кем.

Хюрем выдохнул, словно его коснулась печаль.

— Это так, — легко согласился он. — Вот только не имеет значения, отказываюсь ли я от истинности или нет. Никто лучше не подойдёт Лето, чем я. Даже если я погибну, Лето вовек не сыщет мне замену. И жизнь его — жизнь жреца — будет несчастна до последнего вздоха.

Старший субедар понял, насколько глубоко сумел омега разглядеть его собственные отеческие чувства к Лето. Хюрем прекрасно видел, что альфа, не задумываясь, отдаст собственную жизнь за Лето. Мог ли Карафа обречь своего подопечного на долгие годы страдания, когда тот почти и не жил. Ведь сам он прожил достаточно, чтобы знать о силе истинности.

— Будь ты проклят, — в сердцах произнёс старший субедар, понимая, что Хюрем станет действовать по собственному усмотрению.

— Уже, и, думаю, не раз.

Очередная пауза свистела ветром, снаружи, кажется, начался снегопад.

— Что ты намерен делать? — рявкнул старший субедар, проглотив желание треснуть Хюрема головой о что-нибудь твёрдое — будет лучше, если он всё же узнает, что собирался выкинуть ненормальный омега на этот раз.

— Не знаю. Буду действовать по обстоятельствам. Ваше предложение — о всех этих выдуманных случайностях, мне нравится. Я стану повторять то же. Дальше будет видно.

Старший субедар не смог уговорить омегу не выходить на арену, когда едва знал его. Сейчас, разбираясь в натуре Хюрема немного больше, он понимал, что и вовсе не стоило тратить силы на пустые разговоры. Как и расспрашивать его о том, где он научился выхаживать раненых… и отбиваться от нескольких хорошо подготовленных воинов разом. Всё, на что мог рассчитывать альфа, это ложь.

— Ты играешь с огнём, — сдался старший субедар.

— Вы даже не представляете, с каким.

— И всё же, — проговорил Карафа до того, как собирался покинуть нору, — мы ещё поборемся.

Что именно подразумевал старший субедар, осталось не ясным. Имел ли он в виду, что найдёт возможность надавить на Хюрема и заставить его поступить так, как того хочет он, или, может быть, за словами крылось нечто иное.

Хюрем не ответил, прислушиваясь к тому, как Карафа поднимается на ноги, чтобы уйти. На миг в тесное пространство проник свет, окрасив лицо Лето мертвенно-белым светом. Альфа выглядел так, словно не собирался пережить этот день.

Впечатление было обманчивым, и Хюрем был далёк от того, чтобы лукавить, говоря старшему субедару, что сумеет удержать Лето. Хюрем внимательно следил за тем, чтобы молодому телу доставало сил бороться. Критические сутки были прожиты ценой невероятных усилий. И пусть Хюрем делал всё, что мог, Лето тоже не торопился отправляться к праотцам, чувствуя — наверняка чувствуя — якорь, тянувший его к свету, тому свету, где пребывал Хюрем.

Дни потекли однообразной чередой. Раджаны, продолжавшие осаду, лежали вокруг укрытия волками, капая на снег слюной и наблюдая за омегой. Схватить Хюрема, как и прежде, запрещал строгий приказ старшего субедара, обосновавшегося в шатре рядом с лагерем.

Неприкосновенность омеги и отсутствие возможности видеть наследника держали нервы натянутой тетивой, несмотря на то, что весть о разыгравшейся на поляне трагедии уже облетела всех и каждого.

Оказалось, что Хюрем убил Толедо потому, что счёл его предателем, напавшим на своих. На волну возмущений, прокатившуюся в рядах воинов, когда Карафа достаточно громко — чтобы слышали все, растолковывал случившееся субедару Сувиру, командир заметил, что омега пришлый и плохо понимает обычаи чистокровных, диктовавшие непреложную истину о священности чистой крови, тем более жреческой. К тому же, времени разбираться ни у кого не было. Толедо напал, решив позаботиться о будущем младшего брата. Лето попытался защитить Хюрема — и получил в грудь стрелу. Хюрем оборонялся — и смог убить Толедо, огорошенного внезапным появлением Лето и собственной непростительной оплошностью.

После Карафа написал донесение верховному жрецу и, наконец, стоявшие в нерешительности лекари, доставленные из города для забот о наследнике, приблизились к старшему субедару. Разговор обещал быть долгим, и субедар начал издалека, говоря, что Лето слаб, но, как оказалось, Хюрем обладал нужными знаниями и навыками, чтобы справиться с раной; тут же добавил, что рана, возможно, не такая серьёзная. В этом лекари смогут убедиться самолично на следующий день, когда старший субедар приведёт их к убежищу.

На возмущение престарелых альфы и беты, что промедление может привести к самым плачевным последствиям, Зариф Карафа ответил, что всё прекрасно понимает и несёт за происходящее ответственность. На этом разговор иссяк, и недовольным старикам пришлось удалиться.

Утром, перед тем, как привести гостей, Карафа отправился к убежищу сам. Необходимость показать Лето лекарям Хюрема не обрадовала, но, после некоторых препирательств, он всё же уступил. В тесную нору нельзя было забраться вдвоём, если, конечно, Хюрем не желал выбраться наружу во время осмотра, от чего омега отказался наотрез. Пришлось осматривать Лето поодиночке. Недостаток света для старых глаз явился вторым существенным препятствием при обследовании раненого. Рассерженные и недовольные отсутствием всякого доверия со стороны Хюрема и нежеланием старшего субедара принудить омегу отдать Лето силой, лекари ворчали, что непременно доложат жрецу о неслыханности происходящего, и за смерть Лето Зарифу Карафе придётся ответить по всей строгости.

Карафа молчал, понимая, что на тот свет Лето не отправится, пока за ним приглядывает Хюрем, а до мнения других в этом случае, ему не было никакого дела. По лицам воинов, впрочем, старший субедар заметил, что и они тоже не понимают причин, позволявших омеге оставаться с Лето, но молчат, сдерживаемые дисциплиной.

Понадобилось две недели, чтобы смятение большинства достигло своего апогея, и с вопросом к Карафе пришёл младший субедар Сувир. Старший субедар не стал осаживать альфу, требуя субординации, тот и сам выглядел не очень довольным собственной ролью, но, кажется, давление братьев заставило его явиться за некоторыми разъяснениями.

— Понимаешь, Сувир, дело здесь тонкое, — неспешно начал Карафа, взвешивая слова. — Хюрем по уши влюблён в Лето и благодарен ему за спасение своей жизни. Так вышло, что врачевать он умеет не хуже наших лекарей. Вот только у стариков уже не то зрение, да и личную заинтересованность навязать сложно. А у Хюрема она есть. Ты улавливаешь мысль?

— Так точно, старший субедар, — незамедлительно отозвался Сувир.

— К тому же, я объяснил омеге, что его собственную жизнь может спасти только Лето. И случится это, только если он поправится.

— Но, старший субедар… — нахмурился Сувир, — разве есть вероятность, что Хюрема пощадят?

— Думаю, что нет, — ответил Карафа, стараясь выглядеть безразличным. — В любом случае, это решит жрец. Но Хюрему знать об этом не обязательно, — он пристально посмотрел на подчинённого, проверяя, понял ли тот, что ему только что объяснили.

Разобравшись наконец, что происходит — или так решив, младший субедар Сувир многозначительно кивнул, поблагодарил Карафу, извинился и покинул шатёр, спеша к поджидавшим в нетерпении братьям.

Всё же какая-то польза от привезённых лекарей была. Спустя пару дней Хюрем приказал тем явиться. Не попросил, а попросту передал через старшего субедара, что тем нужно прийти к убежищу и принести все травы, растирки и настои, которые имелись с собой. Старики тут же вообразили, что упрямый омега, возомнивший себя умелым целителем, наконец понял тщетность собственных усилий и отчаянно нуждается в помощи. Это отчётливо читалось на двух надменных лицах, когда лекари шли к норе в то утро.

Каково же было их возмущение, когда Хюрем, не говоря ни слова — даже не поприветствовав уважаемых мудрецов, разворошил их котомки, выбрал травы и пузырьки, прежде внимательно их понюхав, и снова исчез в укрытии, не обронив напоследок ни спасибо, ни до свиданья.

Разгневанные до пены у рта старцы, не унимались целый час, высказывая Зарифу Карафе о том, что происходит с его молчаливого согласия, оправдания или объяснения которому они и представить не могут. Карафа слушал спокойно, давая чужому негодования выплеснуться в полной мере.

Старший субедар давно написал жрецу, что не станет брать Хюрема под стражу, пока тот выхаживает Лето. Свое решение он оправдал теми же причинами, что и прежде субедару Сувиру. Кто бы что ни думал, но Лето продолжал дышать, и самочувствие его, пусть и медленно, улучшалось, говоря о том, что скоро его можно будет вернуть в Барабат.

Сомневаться в том, что Лиадро Годрео мог глубоко задуматься о таком поступке старшего субедара не приходилось, однако стоило надеяться на то, что альфа прекрасно знал, насколько привязан Зариф Карафа к своему подопечному, и потому сделает всё, лишь бы Лето выжил. Остальное сейчас представлялось менее важным.

Шла четвёртая неделя стоянки, когда на поляне объявились новые гости. Услышав от стражников, кто именно пожаловал, Зариф Карафа помрачнел и поднялся, чтобы лично встретить прибывших. Выйдя из шатра, он увидел, как по кромке неровной окружности к нему направляются четверо. Трое сопровождающих окружали Исидо Дорто — старшего субедара Барабата и отца почившего ныне Толедо.

Коренастый и широкоплечий воин двигался к Зарифу Карафе, не отводя тяжёлого взгляда. Загорелое обветренное лицо, так хорошо знакомое старшему субедару, носило явный отпечаток горя. Пусть суровость и строгость была присуща всем, кто сумел дожить до пятого десятка лет, застывшее выражение смирения перед страшным ударом судьбы явилось новым знаком боевого отличия родителя, пережившего собственного ребёнка.

Приблизившись, Дорто застыл. Два старших субедара молча склонили головы в знак приветствия. Обычай, заведённый для тех случаев, когда любые приличествующие слова казались неуместными и неискренними для тех, кто привык проливать кровь и наблюдать, как тела покидает жизнь.

Зариф Карафа широко отвёл руку, приглашая гостя в свой шатёр — разговор им предстоял долгий.

Карафа не ошибся: небо успела потянуть призрачная синева, а он всё продолжал говорить, неспешно выстраивая запутанную историю. Исидо Дорто слушал почти молча, иногда задавая вопросы. Закончив, Карафа подошёл к доставленному из Барабата сундуку, достал оттуда бутылку крепкой настойки, налил гостю и себе. Сел напротив и пригубил содержимое походного кубка. Гость последовал его примеру, продолжая смотреть в пространство перед собой. Некоторое время они молчали, каждый думая о своём, тихо глотая обжигающую горечь. Один сожалел о потерянном отпрыске, другой думал о том, как не сломать жизнь своему, пусть и не кровному сыну.

— Почему он всё ещё не под стражей? — прозвучал вопрос, возвращая Карафу в глубокую тень шатра, рассеиваемую зажжёнными свечами.

— Он, — произнёс Карафа, отказываясь называть омегу по имени, как это только что сделал Дорто, — оказывает помощь Лето.

— Разве для этого у нас нет лекарей?

От Карафы не укрылось шипение голоса, вызванное отнюдь не специями бродившего травяного сбора. Как и остальные, Дорто не понимал, почему Хюрему было позволено оставаться относительно свободным, когда он убил чистокровного, пусть мнимая свобода и не распространялась дальше поляны.

— Есть. Но он точно знает, что делать, — спокойно добавил Карафа. — Лето выжил и медленно идёт на поправку. Об этом мы должны заботиться в первую очередь. После ты, с разрешения жреца, сможешь предъявить ему счёт.

— Это разрешение у меня есть, — рявкнул Дорто. — Я лично отправлю его на тот свет! Моё право — право кровной мести.

Карафа не стал спорить, понимая, что сейчас все попытки заставить Исидо Дорто внимать себе обречены на провал. Как и предполагал старший субедар, этот танец будет проходить на краю обрыва, и, увы, исход оставался неизвестным. Однако, первостепенное значение имела жизнь Лето.

Лето очнулся на третий день после прибытия Исидо Дорто. Скрыть это не получилось — требовалось сварить бульон для ослабленного тела, а для этого необходимо было взять продукты, которых у Хюрема не было. Сам он жевал вяленое мясо из запасов раджанов. Впрочем, омега и не собирался таиться, потребовав доставить необходимое у стражника, несущего пост неподалёку. Тот послал его к лешему, на что Хюрем ответил, что если очнувшийся наследник умрёт от нехватки сил, он непременно припомнит, кто именно отказал в помощи.

Весть в мгновение ока облетела поляну — так начался день. Лагерь наполнила суета, тут же доложили Зарифу Карафе. Тот, откладывая возвращение в Барабат уже несколько раз, несмотря на однозначное желание жреца видеть сына в стенах крепости, приказал приступить к сборам. Он знал, что Лето идёт на поправку и угроза жизни давно миновала, но пока тот не приходил в сознание, процесс можно было затянуть.

Весь день старший субедар был занят всевозможными пустяками, написал несколько докладов и отправил гонцом, проверил, как идут сборы, лично распределил обоз, отправлявшийся в Барабат уже следующем утром. Карафа делал всё, чтобы оправдать не словом, но видимым делом ещё один день отсрочки.

Лето пришёл в себя, но едва ли понимал, где он и что происходит. От Хюрема старший субедар знал, что тому удалось накормить его дважды, но ожидать твёрдого сознания пока не приходилось. Оставалось надеяться, что два запланированных на переход дня помогут, и Лето будет в состоянии говорить.

По прибытии в город пришлось признать, что ожидания не оправдались, Лето оставался ещё слишком слаб и постоянно проваливался в сон, стоило только прийти в себя. Единственное, что он смог, это подтвердить историю о том, что на них напал Толедо и он закрыл собой Хюрема. Лето даже не догадывался, что за ужасный разговор его ожидает, как только он окажется в состоянии выслушать старшего субедара, ведь именно Карафе предстояло сообщить Лето обо всём случившемся, как и о том, что его пара — омега, вырвавший его из лап смерти, находится под стражей в темнице, ожидая исполнения смертельного приговора.

Исидо Дорто получил разрешение жреца поступить с Хюремом по собственному усмотрению, ещё до того, как явился на поляну. По прибытию в Барабат оба субедара явились к Лиадро Годрео: Карафа отчитался, а Дорто уточнил, когда именно и где может привести приговор в исполнение. Местом была назначена площадь анаки, а вот со временем вышла заминка. Исидо настаивал на безотлагательности казни, но здесь вмешался Карафа, говоря, что у Лето должна быть возможность присутствовать во время исполнения приговора, раз уж он являлся одним из главных участников трагедии.

— Возможно, — смиреннее добавил Карафа, чувствуя ярость Дорто, но глядя только на призадумавшегося Лиадро Годрео, — Лето захочет поблагодарить Хюрема за спасённую жизнь перед тем, как тот лишится головы.

Спасённая жизнь никогда не была пустым звуком для воина. Тем более раджана. Лиадро Годрео уступил, обратившись к верному соратнику не с приказанием, но просьбой. Хюрем в любом случае получит своё, пусть только Лето немного окрепнет, чтобы сделать всё по уму, а там уж Аум свершит свой неумолимый суд. Скрепя зубами Дорто уступил.

Той же ночью Карафа должен был поговорить с Лето.

Оказавшись у постели Лето глубоко за полночь, старший субедар наблюдал за тем, как умиротворено и спокойно лицо Лето. Молодое тело медленно накапливало силы и уже очень скоро Лето должен был вернуть потраченную на борьбу с ранением энергию. К счастью, стрела не нанесла невосполнимый урон; Хюрем обещал, что через некоторое время альфа будет точно таким, как и прежде.

Дождавшись, пока приставленный к Лето прислужник заснёт, выпив воды из кувшина, куда Карафа заранее высыпал немного снотворного порошка, старший субедар сменил воду на чистую, и только затем, приблизился к Лето вплотную.

Вонючий спирт из склянки заставил ноздри Лето встрепенуться. Он дёрнулся, отводя подбородок в сторону, распахнул глаза, бессмысленно повёл ими по сторонам, пока наконец не сумел сосредоточиться на лице старшего субедара.

— Тише, тише, — прошептал Карафа, пока Лето, заполошно озираясь, пытался осознать, где находится.

Он попытался что-то сказать, вдохнув глубже, и поморщился — рана ещё долго будет давать о себе знать, но сейчас это было не так важно.

— Молчи, — остановил его попытки Карафа. — Сейчас я расскажу тебе, что происходит, а ты лежи и слушай. Не пытайся говорить, ты слишком слаб, да и времени у нас немного, — старший субедар глянул в направлении двери, и как только удостоверился, что Лето понял, что от него требуется, заговорил, пересказывая всё, что произошло, пока тот был без сознания.

По мере того, как говорил Карафа, глаза Лето становились всё более осмысленными. Альфа хмурился всё сильнее; похоже, Лето хотел задать вопрос и не один, но старший субедар всё продолжал говорить, тщательно объясняя нюансы незавидного положения и то, каким образом им предстояло представить произошедшее на поляне.

Прежде всего, следовало оправдать Толедо, решившего, что Хюрем представляет опасность для наследника и отважившегося на решительные действия, пусть мотивом тому и была забота о брате. Ни в коем случае не следовало упоминать истинность. Семья Дорто давно разобралась, что старший сын, желая счастья младшему совершил неслыханное, но истинность всплыла лишь однажды, в доме Дорто, когда расстроенный Виро каялся папе. Эти слова достигли слуха жреца, но Карафе удалось развеять подозрения, и больше об этом говорить не следовало.

Далее старший субедар объяснил положение Лето, как и то, что жизнь его пары отныне принадлежит Исидо Дорто.

По тому, как менялось выражение лица Лето, пока объяснения всё теснее заполняли комнату, Карафа понял, что в скором времени анаку потрясёт буря.

— Где Хюрем? — не выдержал наконец Лето, пристально посмотрев на старшего субедара.

Сон и слабость точили тело, но Карафа знал, что глаз он не закроет, пока не узнает, где его пара.

— Он под стражей.

— Но ведь он не виноват. Напал Толедо, — выдавил Лето и закашлялся.

Тело сотрясала боль, раздирающая грудь, и потому разговор утих ненадолго. Карафа принёс воды и дал ему смочить горло. Утерев испарину со лба подопечного, альфа продолжил:

— Ты прав, он не виноват. Но он убил чистокровного, будучи никем. Дорто жаждет мести, и твой отец уже пообещал ему голову Хюрема, как только ты окрепнешь достаточно, чтобы наблюдать за казнью, — Карафа помедлил, давая несчастному Лето понять, какая судьба ожидала его омегу. — Я настоял на этом, иначе бы его казнили ещё до того, как ты бы смог подняться.

Лицо Лето, бледное и застывшее, едва ли выдало то, что творилось в его душе. Вместо этого он произнёс то, что намеревался делать:

— Я не позволю тронуть его и пальцем.

Карафа понял: действительно не позволит. Скорее умрёт, сражаясь в одиночку за свою безродную пару, но никому не позволит причинить Хюрему вред.

Зарифу Карафе не оставалось ничего другого, как согласно кивнуть.

Хюрем был прав, Лето не стал бы пережидать долгую разлуку, сумей омега бежать. Казалось, что случай лишил его сил, но только физических — дух и воля Лето были сильны как никогда.

Старший субедар шел на самые тонкие ухищрения, чтобы отложить день казни Хюрема, назначить который всё настойчивее требовал Исидо Дорто. По той же самой причине Лето до сих пор не видел омегу. Альфа должен был если не восполнить силы — на это понадобились бы месяцы, то хотя бы окрепнуть достаточно, чтобы твёрдо держаться на ногах. А для этого ему как можно дольше следовало изображать немощность и не подниматься с постели, по крайней мере, на глазах у посторонних.

Весенние дожди умыли улицы Барабата, смывая последний грязный снег в канавы, в воздухе потянуло сырой землёй, а над головой показались первые стаи возвращающихся из тёплых краёв птиц, когда день был наконец назначен.

Накануне Исидо Дорто, собиравшийся в поход к восточным границам, попросил у жреца разрешение прежде разобраться с семейными делами. Намёк был более чем прозрачен, и Лиадро Годрео согласился, сам желая окончить эту историю, отправив омегу на тот свет. На те же мысли наводил и неловкий разговор с Лето.

Сын был ещё слаб, но лекари обещали, что ещё до праздника Касты силы полностью восстановятся. Эту новость жрец выслушал с облегчением; звание самого сильного воина не было пустым звуком, как и формальным титулом — в будущем Лето был обязан соответствовать всем регалиям. Ему ещё долго предстоит доказывать окружающим, что он достоин занять место жреца.

И всё же, Лиадро Годрео показалось странным, что сын избегал смотреть ему в глаза, был сух в ответах и словно бы не рад тому, что наконец очнулся и не остался калекой. Может быть, отец неверно истолковал состояние собственного дитя, и всё объяснялось лишь тем, что чувствовал он себя гораздо хуже, чем признавался, да и нелепая потеря товарища могла послужить поводом к подавленности и угрюмости.

Однако, когда разговор зашёл о Хюреме, апатия и безразличие улетучились, Лето был не просто немногословен, он был сдержан, словно настороже. История, которую до этого преподнёс старший субедар подтвердилась, отчего-то приведя Лиадро Годрео в задумчивость. Следовало радоваться, что трагедия всё же имеет возможность разрешиться браком, ведь произошедшее действительно было не более чем невероятно неудачным стечением обстоятельств, и всё же… Казалось, что-то ускользает от внимания жреца. Но что?

Страшная новость о том, что ждёт Хюрема из-за случившегося наполнила ночь Лето кошмарами. Толедо с зажатым в руке луком пускал в направлении омеги стрелы, одну за другой, и Лето крутился волчком, чтобы ни одна из них не достигла цели. Внезапно противник исчезал, растворялся в воздухе, словно и не было; Лето резко оборачивался, чтобы проверить, цел ли Хюрем — но за спиной никого не было. Он звал, кричал в пустоту, но тот попросту растворился, и как бы Лето ни старался ощутить нить, связывавшую их крепче слов — он не чувствовал Хюрема. Омега будто бы и не существовал.

План старшего субедара обрёл реальные черты. Все поверили в то, что случилось в тот день на поляне. Многие винили несправедливую судьбу, отнявшую храброго воина у Касты, другие роптали на то, что старшим следовало внимательней приглядывать за молодняком, и, конечно же, Хюрема следовало казнить за убийство чистокровного. Но мало кто из собравшихся в тот день на площади, чтобы наблюдать за тем, как оборвётся ещё одна жизнь, испытывал ненависть к случайному омеге, явившемуся в Барабат и одержавшему неслыханную победу в Свободном бою.

Хюрем не был похож на лазутчика или предателя, скорее, на бродягу в поисках лучшей доли. Так он выглядел, когда впервые вышел на арену, босой и спокойный, точно таким же казался в день, когда ступал по мощёным плитам верхней анаки в сопровождении двух караульных, чтобы отправиться к храму и заплатить головой за смерть чистокровного.

Тучи, косматые и седые, нависали над землёй так низко, что казалось, можно проткнуть длинной палкой, если взобраться на одну из крыш, и тогда небеса бы пролили на землю океан, потопив твердь и вернув её туда, откуда она впервые поднялась. Холодные лезвия ветра проникали сквозь широкие рукава туники, той самой, в которой Хюрем пришёл в Барабат.

Ему не было позволено надеть облачение раджана, к слову, омега и не собирался этого делать. Стоило ему передать Лето в руки лекарей, как его схватили и увели в том, в чём он был. Бросили в одну из тесных и тёмных клетушек гарнизона и не вспоминали до самого дня казни, за исключением трёх случаев.

Каждое утро Хюрем получал еду, чтобы не испустить дух раньше положенного. Перед казнью ему принесли старые вещи, дабы не пятнал он честь воинов, расплачиваясь за собственные грехи, пока на нём были знаки отличия раджанов. И накануне страшного дня в его угрюмых казематах появился Лето.

Ступая по холодному камню площади, Хюрем почувствовал на себе взгляд. Поднял лицо выше, перестав глядеть себе под ноги, и увидел застывшего в первом ряду густого кольца собравшихся своего альфу. По телу разлилось приятное тепло — как же красив был его мальчик. Ему не было равных. И если в начале Хюрем мог признать, что тот привлекателен своей смазливой гладкостью не меньше, чем крепчавшим день ото дня телом, то теперь он был готов плюнуть в лицо любому, кто посмел бы заявить, что есть кто-то прекраснее этого до приторности безупречного образца альфьей породы чистокровных, будь все они прокляты.

Хюрем смотрел не отрываясь, то же самое делал и Лето, нисколько не заботясь о том, что в этот момент их замкнутость друг на друге — настолько крепкая, что если и было в человеке то, что можно было бы назвать естеством, то эта сердцевина была бы прошита насквозь, соединяя кольцом взглядов две души — была очевидна всем вокруг. Самые наблюдательные из тех, кто были подле Лето или Хюрема, смогли бы уловить и запах — запах любовников, вырвавших у жизни столько радости, сколько можно было ухватить.

Явившись в камеру накануне, Лето не сказал ни слова. Замер, стоило переступить порог, зачарованный тенью, мостившейся на матрасе. Глаза, едва отмеченные бликами потерянного в темнице света, смотрели в ответ пристально. Жадно. Слова были не нужны. Что они могли сказать друг другу? Тратить время на сожаления, предаваясь унынию и тоске? Хюрему эти чувства были плохо знакомы, в отличие от собственных желаний, ревевших о том, как соскучился он по Лето.

Лето приблизился, желая скорее коснуться. Сколько раз он имел повод восхититься Хюремом, и вот он — его омега, сидевший в темнице в ожидании собственной смерти, не бросался к нему на грудь с рыданиями и мольбами найти способ спасти свою жизнь. Нет, Хюрем не был обычным. Хюрем не был ни жалким, ни слабым, и эта внутренняя сила тянула сильнее чем огонь, влекущий мотылька.

Хюрем продолжал идти к ожидавшей плахе, не отрывая от Лето взгляд, не замечая наточенного по случаю топора, торчавшего в колоде, на которую вот-вот должна была опуститься его голова. В рядах Касты были палачи, но, в случае кровной мести, глава семьи или другой ее член требовали уплату долга самолично, и потому рядом с огромным обтёсанным пнём возвышался Исидо Дорто, облачённый в простые штаны и рубаху кипенно-белого цвета. Кровь должна была стать рисунком, засвидетельствовавшим свершившуюся справедливость, доказательством того, что кровь сына смыта чужой кровью.

Этого ожидали остальные братья, явившиеся ранним утром, чтобы поддержать Исидо Дорто. Сурово наблюдал старший субедар за тем, как чахлый и бледный омега, едва ли достававший его уже мёртвому сыну до кончика носа, приближался к нему в кандалах. Он хотя бы не позорил себя напрасными слезами и не вопил о несправедливости, но его глаза — его бесстыжие глаза, ещё ни разу не взглянувшие на отца, чьё дитя он отнял, вызывающе пялились в сторону. Ему бы следовало молиться великому Ауму, а не таращиться с подобием вожделения на своего уже почти бывшего любовника.

Исидо Дорто перевёл взгляд на Лето. Этот щенок, который однажды станет жрецом и заберёт Виро супругом, пристально смотрел в ответ. Молодость отважна и глупа, пришлось вспомнить старшему субедару о том, что так редко тревожило седины. Будь Лето умнее, смотрел бы себе под ноги и не высовывался, а этот Хюрем… может, и стоило бы пустить слезу за свою душу. В конце концов, он был только омегой.

Увы, какими бы нужными и прекрасными не казались омеги, порой они приносили в жизнь печали не меньше, чем радости. Исидо Дорто думал о том, что было бы, не решись его младший, Виро, пожаловаться Толедо на любовника жениха. Был бы его мальчик всё ещё жив? Исидо Дорто отмахнулся от пустых сожалений и ухватился за топор, собираясь выполнить долг перед сыном. Собравшиеся раджаны вели себя тихо в знак уважения перед горем брата, но стоило Хюрему встать перед своим палачом, как они и вовсе затихли. Будет время для слов, сейчас было время тишины.

Хюрем посмотрел прямо перед собой. Глаза Исидо Дорто, старшего субедара Касты, и жалкого омеги наконец встретились. Приблизительно таким Хюрем и представлял себе отца Толедо. Тот же выступ бровей, и крупный нос, прямая линия нижней губы шла параллельно линии затуплённого подбородка, говорившей о том, как часто приходилось альфе крепче сжимать челюсть.

Нет, сегодня Хюрем не собирался обливаться слезами и молить о пощаде, но и расставаться с головой не торопился. Вместо этого он предложит себя семейству Дорто в качестве пожизненного раба, чтобы облегчить, насколько это было возможным, долю родителей, лишившихся сына. По обычаям Касты, такое предложение могло исходить от того, кто отнял жизнь по ошибке и искренне сожалел о содеянном. Пусть не было душевных терзаний, но для Хюрема это была возможность оставить себе жизнь.

По расчётам омеги такой ход мог сработать. Он собирался покаяться, с достоинством упав на колени и прося о том, чтобы ему было позволено искупить вину служением. Несмотря на убийство чистокровного, на его стороне, были преимущества. Он, пусть и недолгое время, был членом Касты, и он не собирался никого убивать — о том свидетельствовала сочинённая Карафой легенда. Лето тоже мог сказать своё слово, и Хюрем не сомневался, что так он и поступит, поддержав задумку, ведь Хюрем стал спасителем наследника. К тому же Дорто знал об истинной причине трагедии. Именно поэтому Виро стоял в стороне, бледнее Хюрема, которого собирались лишить головы. Омега сильно исхудал, казалось, жизнь в нём едва теплилась.

Если же Хюрему не удастся склонить Дорто, он намеревался… Хюрем не успел раскрыть рта, когда услышал:

— Я прошу дать мне слово! — Лето уверенно шагнул в круг, привлекая всеобщее внимание.

В голове Хюрема мелькнула мысль, что, пожалуй, стоило поговорить с мальчишкой, а не трахаться, как ненормальные, всю ночь, словно это действительно была их последняя ночь вместе. Глядя на выражение его лица, можно было без труда догадаться, что тот что-то задумал. Никто не заметил, как в нетерпении интересной игры сглотнул Хюрем.

Похоже, Лето тоже имел свои планы, и потому не тратил слов понапрасну накануне, уговаривая бежать, как делал это Карафа. Ночью Лето был неосторожен, почти груб, он взял Хюрема жёстко, заставив омегу подумать о том, что ему предлагают опустить оборону и отдать ответственность за собственную жизнь. Пусть Лето был молод, но та юношеская неуверенность, которая чувствовалась в нём раньше, исчезла, уступив место твёрдости и решимости мужчины.

— Ты уверен, что для этого время, мальчик? — помрачнев, спросил Исидо Дорто.

— Да, — спокойно ответил Лето, не выдав нетерпение при напоминании о возрасте, и не забыв кивнуть, словно показывал, что сам он испытывает достаточно почтения и понимает важность момента.

Дорто сверлил будущего зятя долгим взглядом, пока наконец не позволил говорить, коротко кивнув в ответ.

— Я хочу занять место Хюрема.

По толпе разнёсся сдавленный вздох.

— Хюрем спас меня. Я хочу вернуть долг — жизнь за жизнь.

«Да свершится воля великого Аума», — только и добавил про себя старший субедар.

Карафа знал, что именно замыслил Лето: изо дня в день пристально наблюдая за альфой, нельзя было не заметить растущую решимость, — и наблюдения его не обманули. Прижав Лето к стене доводами, что он единственный, кто помогал ему с Хюремом, старший субедар заставил Лето во всём сознаться.

Расчёт был рисковый. Конечно, Исидо Дорто и думать не мог о том, чтобы занести топор над шеей Лето, и тому было миллион причин. Лето был наследником и его будущим зятем. Чистокровным воином, раджаном, чтущим заветы отцов, о чём он только что заявил во всеуслышание, предложив отдать собственную жизнь взамен чужой, чтобы искупить святой долг — долг жизни. И, конечно же, Лето не был виноват, что на той поляне возник Толедо. Как сам Лето оказался там, быстро стало ясным, но вот Толедо пришёл убивать и погиб сам… И в качестве жертвы Исидо Дорто предлагалось убить того, кто чудом выжил от стрелы его сына. Не много чести в такой мести.

Однако сложность такого, верного на первый взгляд, решения заключалась именно в том, как туго были затянуты нити этой истории. Запах интриги и хитросплетений едва ли можно было не заметить. Исидо Дорто, будучи настоящим воином, за версту чуял, когда дело было не чисто, и то, во что превратили казнь, становилось похожим на спектакль. Вот только старший субедар Дорто не давал согласия на собственное участие и не собирался дозволять едва оперившемуся юнцу выставлять его право святой мести потехой!

Лето с отвагой глядел в лицо Исидо Дорто.

— Согласится ли жрец с таким решением? — вызвав гнетущий ропот, Исидо Дорто неторопливо обвёл взглядом присутствующих, пока не отыскал занимавшего тронное кресло Лиадро Годрео.

Жрец восседал точно изваяния великого Аума в храме. Лицо его было спокойно — не дрогнул ни единый мускул, но Зариф Карафа хорошо знал Лиадро и видел, как ярость на сына тлеет в глазах отца. Если Лето было суждено пережить этот день — только об этом и думал старший субедар, ему предстояло испытать последствия гнева отца.

Будучи жрецом, Лиадро Годрео мог запретить сыну такое решение, как и субедару отнимать жизнь сына. Но не лишит ли он тем самым мужественности будущего жреца, позволив спрятаться за милосердным родителем? И не выкажет ли неуважение неписаным традициям раджанов, позволявшим отплатить жизнью за жизнь? Лиадро Годрео рвал и метал — но только в душе!

— Я уважаю заветы отцов, — произнёс в воцарившейся тишине верховный жрец, — не меньше, чем твоё право Исидо. Тебе решать.

Зариф Карафа напряжённо наблюдал за всем, что происходило, неотрывно всматриваясь в лицо Дорто. Тот кивнул.

— Клади свою голову, сынок, — произнёс он холодно.

От взгляда собранного, как в решающий бросок схватки, Зарифа Карафы не ускользнуло едва уловимое движение Хюрема. Тот отступил чуть в сторону, схлынув, словно паутина от прикосновения ветра. Казалось, он не желает мешать, а может, и вовсе стремится оказаться от топора как можно дальше.

Лето, вдохнув глубже, посмотрел на Хюрема и твёрдо шагнул к плахе. У основания он встал на колени и склонил голову. Карафе понадобилась вся сила воли, чтобы удержать себя на месте. Видеть Лето, готового принять смерть, было невыносимым. И ведь мальчишка не надеялся на чудесное спасение. Говоря о собственном плане, он понимал, что его могут пощадить, но даже если этого не случится, это не имело значения, пока Хюрем оставался свободным от Дорто и преследований Касты.

Исидо опустил руку на древко, рывком дёрнул на себя топор. Не спеша приблизился к Лето. Остановился над преклонившей колени жертвой.

— Отец!

Услышав возглас, полный надрыва, Хюрем едва не скривился. Мимо него, чуть не сбив с ног, пронёсся Виро. Не приходилось сомневаться, что нога причиняла подростку нестерпимую боль. Убого ковыляя, омега передёргивал плечами, закусив срывающиеся вздохи плотно сжатых губ. Достигнув отца, Виро буквально упал, повиснув на руке, сжимавшей топор.

— Оте-ец, — только и всхлипывал он, не в силах выдавить из себя больше ни слова.

Исидо Дорто замер. Старший субедар не привык к слезам, тем более льющимся прилюдно. Гримаса раздражения тронула изгиб губ, и он перевёл взгляд на супруга. Мидаре не нужно было объяснять. Как только Виро сорвался с места, тот последовал за ним. Руки Мидаре легли на плечи сына, и он было раскрыл рот, собираясь утешить бедное дитя, но в последний миг передумал, взглянув на мрачного супруга, и, по-прежнему удерживая Виро за плечи, отвёл на несколько шагов в сторону.

Исидо Дорто вернул внимание своей жертве, чья голова не сдвинулась ни на пядь, и, не глядя ни на кого вокруг, одним молниеносным движением ударил топором.

Замершие в ожидании раджаны разом захлебнулись. Лиадро Годрео изо всех сил впился в подлокотники кресла, задержав дыхание от ощущения того, как на миг похолодело внутри, Зариф Карафа не дрогнул, только сердце сжалось до боли, грозя замереть. Никто бы не успел остановить старшего субедара, кроме Хюрема, застывшего в шаге.

Хюрем не шелохнулся, позволяя лезвию тускло блеснуть над головой альфы, а затем начать опускаться в направлении Лето. Да, он мог бы остановить палача, но не стал этого делать. Исидо Дорто не станет убивать Лето, превращая жизнь младшего сына в беспросветное существование, если, конечно, тот вообще решит жить после того, как стал причиной гибели брата. Исидо Дорто не станет отнимать сына у Лиадро Годрео. Что ждёт остаток его семьи, убей он наследника, пусть и получив разрешение по праву кровной мести? Нет, этого не случится.

И всё же… Всё же, если бы этот день сложился не так, как должен, Хюрем знал — знал в момент, когда тяжёлое лезвие взметнулось ввысь, что стоит Лето прекратить дышать, и Исидо Дорто упадёт следующим, чтобы уже никогда не подняться, а остальное… остальное не имело никакого значения.

Но Хюрем знал, чувствовал энергию, густую и тягучую, в области сердца Исидо Дорто. Тот видел много смерти, чтобы бившийся клок ткани покрылся коркой, загрубел и очерствел, но всё же недостаточно жестоким оказалось его существование, чтобы он потерял веру в то, что всегда противостояло тьме. Ему была знакома любовь, и любовь эта стояла рядом в образе двух дорогих ему омег. Исидо Дорто мог безжалостно совершить любой поступок, кроме того, который бы причинил боль его близким.

Хюрем чуть отступил в сторону — ничего не должно было мешать Виро видеть, на что обрёк его жениха слишком длинный язык омеги.

Металл глухо застрял в мягком дереве прямо перед носом Лето. Повсюду раздались всхлипы — те, кто стоял дальше, должно быть, подумали, что наследник только что лишился жизни. Виро булькнул и ноги его подкосились. Будь он внимательнее, заметил бы, как заметил Хюрем, что удар ложится совсем не на шею альфы; но молодого омегу слишком обуяли чувства, чтобы он мог трезво наблюдать происходящее. Однако вздрогнули многие, пусть и удержали себя в руках.

— Я пощажу твою жизнь, — произнёс Дорто, слушая, как от удушающей печали за сына гулко колотится сердце. — И обязан ты этим Виро, — продолжал раздаваться голос в повисшей тишине. — Надеюсь, ты сделаешь его счастливым.

Исидо Дорто больше не собирался выносить этот фарс, собираясь покинуть площадь и уединиться, чтобы привести мысли в порядок, а лучше напиться и разнести учебное чучело для салаг. Позже. Сейчас он просто хотел уйти и оплакать старшего сына, надеясь, что тот простит его за непролитую кровь.

На пути Исидо Дорто возник Хюрем. Омега не пытался преградить ему путь, продолжая стоять рядом, где и был оставлен без всякого внимания. Их глаза снова встретились на мгновенье, и Хюрем отступил, позволяя старшему субедару пройти не сворачивая.

Спина Исидо Дорто — широкая и мощная — чуть согнулась, водрузив на себя ношу неотмщённой смерти собственного ребёнка. Над головой старшего субедара гремели раскаты.

Зрители разошлись в молчании, только самые молодые едва могли сдержаться, чтобы тут же не начать обсуждать неслыханное. Старшие шикали на них, иногда отвешивая подзатыльники. Пройдёт ещё немало времени, прежде чем событие сотрётся из памяти. Но вряд ли об этом позабудет Лиадро Годрео.

Стоило раджанам начать расходиться, как великий жрец поднялся с сидения и, в окружении небольшой свиты, двинулся к сыну, несмотря на тяжёлые капли дождя, сорвавшиеся с небес. Лето успел встать на ноги и теперь смотрел на Хюрема не отрывая глаз, не видя, как сзади на него надвигается ураган.

— Лето! — окликнул жрец сына.

Обернувшись Лето тотчас осознал собственную ошибку, как и гнев отца, направленный на него в эту самую секунду. Покорно кивнув, он последовал за жрецом, не рискуя снова смотреть на омегу. Поводов для сплетен и обсуждений он дал достаточно, и отец наверняка найдёт способ заставить его ответить за содеянное, посчитав это выходкой.

Весь путь через площадь к воротам дома и после, тихо бредя к комнатам отца, Лето раздумывал о том, как станет оправдываться. Он собирался повторить то же, что уже успел сказать перед всеми: Хюрем спас ему жизнь и он не мог не отплатить долг чести. Придётся упирать на законы, которым учил его отец, закладывая в сознание постамент, на котором тому полагалось продолжать выстраивать империю.

Как только порог собственных покоев был пересечён, жрец шепнул что-то на ухо одному из прислужников. Бета исчез, и Лиадро Годрео обернулся к сыну. Тот уже подобрался, ожидая шквала, и чувствовал, как неспокоен отец; и все же жрец не спешил начинать разговор, внимательно вглядываясь в его лицо. Не слишком понимая такое его поведение, Лето продолжал дожидаться слов, и когда они наконец прозвучали, он понял, что всё обстояло ещё хуже, чем можно было представить. Вместо того, чтобы налететь на Лето с обвинениями в невероятной глупости и безрассудстве, едва ли делавшими честь мертвецу, Лиадро Годрео задал в лоб один-единственный вопрос:

— И долго ты рассчитывал скрывать, что встретил пару?

Лето застыл от холода, звучавшего в голосе отца. Лиадро Годрео нисколько не сомневался в собственной догадке и теперь смотрел на Лето так, словно знал всё, что случится, наперёд, и этот взгляд — не отца, но жреца — не сулил ничего хорошего.

Лиадро Годрео понял всё, как только Лето положил под топор собственную шею. Он прекрасно знал, как высоко Лето ценит понятие чести, как и то, что от него возможно ожидать широких жестов, граничащих с отчаянным безрассудством, но в этот раз им руководили отнюдь не соображения совести. То, с каким бесстрашием, и даже облегчением, опустил он голову на плаху могло свидетельствовать только об одном: в этот момент Лето сделал то, что считал более важным, чем сохранность собственной жизни.

Но что могло быть дороже? Только жизнь того, кого ты любишь.

Теперь досадная фантазия Виро, стоившая Толедо жизни, больше не казалась такой уж пустой. Омега сумел заглянуть глубже очевидной несовместимости Лето с таким ничтожеством, как Хюрем. Суженый разглядел в связи двоих истинность. Расскажи он родителям, и Толедо мог бы остаться в живых, а вот Хюрем уже наверняка бы сгинул со свету.

— Что ты намерен делать с Хюремом? — прервал напряженное молчание Лето, словно уловив имя любимого в воздухе.

— А как ты думаешь? — без толики эмоций ответил вопросом на вопрос отец.

— Ты не причинишь ему зла.

— Я, — властно заговорил Лиадро Годрео, — всегда буду заботиться о благе Касты, и только во вторую очередь о собственной семье!

Лето понял, что отец уже вынес смертный приговор Хюрему — дни омеги были сочтены.

— Отец… — надрывно начал Лето, не зная что сказать, как убедить того оставить жизнь своей половине, ведь его отец говорил чистую правду: прежде всего он верховный жрец и ему надлежит руководствоваться исключительно благополучием Касты. — Отец… — повторил он с мольбой, продолжая смотреть в холодные голубые глаза, и чувствуя, как земля уходит из-под его ног. — Молю!

Не существовало такого довода, который бы убедил Лиадро Годрео изменить решение, пойдя на поводу у личных просьб, пусть и сына. И осознание этого вдруг треснуло в груди уродливым ртом пропасти, раскрывавшимся всё шире и глотавшим всё, что было внутри, и всё, что было снаружи, стремясь проглотить самого Лето.

Лиадро Годрео продолжал молча смотреть на сына. И видеть в нём себя. Так же и он молил своего отца много лет назад. Никогда и никому не говорил он о том, что и сам однажды встретил пару. Омегу, не являвшегося раджаном. Тот состоял на службе у одного из послов, прибывших с Драдосских островов вести переговоры о покровительстве Касты взамен на то, что империя заявляла заморские земли собственностью.

Его звали Тисен, и, в отличие от убожества пары сына, омега был сказочно красив. Высокий и стройный, с покатыми плечами, величаво отведёнными назад, поднятым подбородком и чуть прикрытыми веками. Он сверкал изумрудами миндалевидных глаз, скрытых чёрными, как смоль, ресницами, скрытно наблюдая за тем, сколько взоров собрал его бронзовый оттенок кожи и красноватый отлив убранных в замысловатые косицы волос.

Он приближался к трону Годрео Таббат, отца Лиадро и деда Лето, ступая за левым плечом посла мягкой поступью. Лиадро завороженно следил за гостем, ещё не ощущая запах, но будто предчувствуя сокрушительную волну, готовую разбить берег вдребезги. И вот аромат гортензии и лимона наконец коснулся обоняния. Гость, с умеренным вниманием рассматривавший новое окружение, вдруг перевёл взгляд на белокурого юношу-раджана лет двадцати, и оба поняли, что судьба сделала свой выбор.

Память о том, как он не мог пошевелиться весь вечер, свежо легла на плечи. В тот миг Лиадро не думал ни о своём молодом супруге, уже успевшим явить на свет альфу-наследника, ни о том, что от незнакомца веяло присутствием постоянного спутника — наверняка старшего мужа. Ни о том, насколько они были разные, и об этом кричал не только цвет кожи и волос. Они были из разных миров и разных реальностей. В тот момент Лиадро просто обожал свою пару, не в силах оторвать взгляд ни на мгновенье.

Ту мимолётную ночь они ласкали друг друга без устали, а на следующий день посольство отбыло. Лиадро пообещал найти способ встретиться вновь. Тисен улыбался и целовал его своими вишнёвыми губами, оставляя ожоги на коже.

След каравана едва остыл, как Лиадро принялся искать возможность отправиться в новую провинцию Касты. Удача была не на его стороне и каждая попытка оборачивалась провалом. Невезение, неподходящее время и множество других обстоятельств не давали Лиадро покинуть город, однако это нисколько не охлаждало пыл юного наследника, и он продолжал искать повод. До того самого момента, пока однажды отец не пожелал поговорить с ним наедине.

От взгляда умудрённого опытом и чрезмерно подозрительного жреца не укрылись потуги сына. Соглядатаи наследника доносили обо всём, что происходило с альфой, и ночь с гостем не осталась секретом. Сначала жрец не придал значения такой мелочи, но после того, как сын принялся ловчить, стремясь отправиться в путешествие, и не куда-нибудь, а на Драдосс, призадумался.

Тогда Годрео Таббат схитрил и заявил, что знает об истинности. Эта уловка была обычным блефом, которая, тем не менее, оправдала себя. Пойманный врасплох Лиадро сознался и, с запалом, блуждавшим в горячей крови, бросился защищать своё право если не быть с парой, то хотя бы встречаться изредка. Лиадро повёл себя необдуманно, позабыв на долю секунды, каким характером обладал его собственный отец. Годрео Таббат был безжалостным и не уступил сыну, пригрозив, что любая попытка связаться с парой станет тому смертным приговором. И Лиадро послушался, не смея рисковать жизнью того, кого видел всего однажды, но был готов любить до гробовой доски.

После смерти отца уже ничто не могло помешать Лиадро встретиться с парой, но до того, как отправиться в путь, он послал гонцов разузнать, как обстоят дела в дальней провинции. Лиадро помнил с каким содроганием выслушивал доклад. Семья Тисена была среди тех, о ком было велено разузнать. Имя омеги всколыхнулось в стенах приёмной комнаты.

«Погиб во время урагана», — произнёс гонец и дальше Лиадро не слушал.

Великий жрец, недавно занявший место отца, всё же посетил острова. Он узнал, что трагедия случилось через два года после того, как был заключен договор между Кастой и Драдоссом. Было известно, что молодой омега отправился на прогулку, когда погода портилась, но опасений это ни у кого не вызвало. Рождённый среди бурь непостоянного морского эфира, Тисен разбирался в погоде сызмальства, и должен был вернуться до того, как на западное побережье обрушится смерч. Но он не вернулся. Его тело нашли день спустя в одной из бухт. Местные решили, что омега, гуляя над обрывом, поскользнулся, или его сбило порывом ветра, упал и разбил голову о камни.

О подробностях несчастья Лиадро поведал младший брат Тисена, ведя молодого жреца вдоль залов дома, где родился и вырос омега. Во время разговора альфа смотрел в сторону, будто взгляд его был прикован к зрелищу за окном. Обманываться не приходилось.

— Вы сомневаетесь, что Тисен погиб именно так? — спросил тогда Лиадро.

— Я не сомневаюсь, — процедил тот сухо, — я уверен, что Тисена убили.

— Что, по-вашему, случилось?

— Вам ли не знать? — почти огрызнулся Адагран, вскипая от гнева.

Они остановились в коридоре и посмотрели друг на друга. Жрец оказался немногим выше загорелого альфы, и сейчас это играло против него. У Лиардо не было ни малейшего желания конфликтовать с семьёй Тисена; всё, что он хотел, это знать правду о том, почему не стало его пары.

— Я не понимаю вас.

— Не понимаете, — зашипел Адагран. — Это же ваши раджаны соблазнили Тисена! А затем они же пришли за его головой! Что? Он оскорбил вас тем, что посмел дать жизнь полукровке? Даже муж простил его измену… — остальное помутилось в голове Лиадро.

Альфа прокричал ему в лицо что-то ещё. Сказал, что раджаны вольны убить и его, а затем ушёл, чеканя шаг. Лиадро ещё долго стоял в тиши коридора, пока самообладание наконец не вернулось. Проведя несколько часов в отведённых ему покоях, он потребовал к себе мужа Тисена. Тот явно не слишком обрадовался приглашению, но вёл себя, не в пример свояку, спокойно. Не видя никакого смысла скрывать то, что ему стало известно, Лиадро Годрео потребовал разъяснений.

— Супруг, — начал альфа, вздохнув, — принёс из Барабата ребёнка и не собирался от него избавляться, несмотря на кары, насылаемые моими и его родителями. Угрозы оказаться на улице без гроша в кармане его не пугали.

— И вы его простили? — спросил Лиадро, слушая с болью эту историю.

— Я любил его без памяти. Он был так красив. — прозвучал ответ, который давно изжил принесённое страдание. — К тому же, Тисен говорил, что встретил пару и потерял способность ясно мыслить, до того непреодолимым оказалось притяжение, — альфа помолчал недолго. — И я поверил. Простил.

Лиадро не ведал, знает ли тот, что говорит сейчас ни с кем иным, как с виновником измены. Очевидно, что супруг не посвятил мужа в некоторые детали случившегося. Несмотря на исходивший от островитянина холод, Годрео не заметил никакой личной неприязни. Да и брат Тисена, вспыльчивый и не владевший собой, наверняка не постеснялся бы упрекнуть его в лицо, если бы знал, что отец прижитого в походе ребёнка никто иной, как сам жрец великой Касты.

— Ваш родственник утверждает, что раджаны имеют отношение к смерти Тисена.

— Думаю, не имеет смысла ворошить прошлое, — ответил альфа, должно быть, не желая создавать сложности и расплачиваться за обвинения, когда история давно покрылась пылью.

— Это останется в стенах этой комнаты, — ответил Лиадро, — но я настаиваю на том, чтобы вы поделились со мной основаниями таких обвинений.

Альфа задумался, взвешивая за и против.

— Обвинений нет, — решительно произнёс он. — Просто в те же дни, когда погиб Тисен, раджаны находились в городе, — он внимательно посмотрел в лицо жреца, а затем продолжил: — Одному из рыбаков даже показалось, будто он видел в тот день гуляющих воинов на побережье, невдалеке от нашего дома.

Сомнений не оставалось — Тисен погиб по приказу Годрео Таббата. Тот, должно быть, распорядился, чтобы Тисен исчез с лица земли, ведь ничто кроме отца не могло встать между Лиадро и Тисеном. Старый жрец понимал, что как только он отправится на тот свет, сын помчится к любовнику. Последствия было сложно предугадать, потому-то раджаны испокон веку, заботясь о чистоте крови, избавлялись от пар не своего круга.

И всё же, почивший отец оставил Лиадро живое напоминание о Тисене, возможно, в утешение или чтобы попросить прощение, ведь правда о смерти омеги всплыла бы рано или поздно.

Мальчик родился омегой и не был опасен для Касты или порядка наследования. Он не являлся перворождённым или чистокровным — Гилий не нёс осложнений.

Лиадро задержался на острове ещё на пару дней. И видел сына, его и Тиссена. Тот оказался так же красив, как и его отец, пусть и был тогда ещё подростком. Его голубые глаза выдавали чужую кровь, но не отталкивали, наоборот, заставляли смотреть не отрываясь.

Долгие годы с Драдосских островов приносили доклады, частью которых всегда было одно из семейств. Великий жрец знал обо всём, даже о том, кто сватается к хорошевшему день ото дня Гилию, и как жестоко тот разбивает сердца, отвергая поклонника за поклонником. Жрец поддерживал переписку с мужем Тисена; тот уже, должно быть, догадался в чём дело, и потому Лиадро ненавязчиво предлагал оставить выбор избранника за парнем. Ослушаться великого жреца было невозможно.

Лиадро хоть и не простил отца, был благодарен, что тот оставил ему хотя бы мальчика.

И вот теперь его собственный сын просит за пару — омегу, который не ровня чистокровному раджану, будущему предводителю могучих воинов, правителю Касты.

В комнате раздался шум и в покоях возник старший субедар Зариф Карафа. Лицо его было сумрачным. Он не видел глаз Лето — тот стоял к нему спиной, зато мог прекрасно разглядеть Лиадро Годрео, взглянувшего на него отстранённо.

— Иди к себе, — скомандовал отец Лето, желая остаться наедине с другим посетителем.

— Но отец… — попытался воспротивиться сын, понимая, что разговор далеко не окончен и судьба Хюрема, только что спасённая от топора, снова повисла на волоске.

— Вон! — рявкнул Лиадро яростно, и Лето, не посмев больше гневить отца, развернулся и вышел.

— Что, Зариф, решился на измену? В твои-то годы? — обратился Лиадро к старшему субедару, когда шаги Лето стихли.

Карафа молчал, понимая, что вошел не в покои, но ступил на тонкий лёд, и пока он не будет точно знать, что происходит, вести себя следует с предельной осторожностью.

— Никогда в жизни я бы не предал Касту и не сделал ничего, что пошло бы ей во вред.

— Даже ради Лето?

— Даже ради Лето, — медленно произнёс альфа, не отводя глаз.

— И всё же ты скрыл, что этот омега его пара.

Карафа видел, как Лиадро позвал Лето за собой, и посчитал, что того сурово отчитают, а затем и накажут за вопиющую опрометчивость и своеволие. Однако, Лиадро должен был простить нерадивого отпрыска, последовавшего за зовом чести. Тучи сгустились, когда за ним явился один из домовых верховного дома с приказанием явиться немедля. Причина только что прозвучала из уст Лиадро Годрео.

— Объяснишься или снова предоставишь мне честь распутывать ваши интриги? — Похоже, жрец был недоволен не только тем, что правда так долго ускользала из-под его носа, но и тем, что его старший субедар был глубже посвящён в дела сына, нежели он сам.

— Никаких интриг не было, — отвечал Карафа. — Позвольте мне рассказать всё с самого начала, а затем, — он чуть наклонил голову вниз, — я приму любое наказание.

Верховный жрец не ответил, и Карафа заговорил, начав с того самого момента, как Лето вцепился в него в разгар Свободного боя. Он не упомянул отданный Романо приказ, ограничивая описание тем, что удержал Лето от необдуманных поступков. Тогда же выяснилось, что накануне вечером эти двое случайно столкнулись. После старший субедар открыто признал, что решил не раскрывать тайну Лето, позволяя этим двоим быть вместе. Лето не нужно было объяснять, что случится, если истинность раскроют, а Хюрему он растолковал всё лично, и тот держал язык за зубами.

— Я посчитал, что выгоднее оставить Лето пару. Хюрем, пусть этого и не сказать на первый взгляд, имеет массу преимуществ в качестве подручного.

— И в чём же они заключаются? — с ехидцей поинтересовался Лиадро, ожидая новый подвох в ещё не прозвучавших словах.

— Лето перестал бегать из анаки и болтаться в Доме радости. Стал усидчивее заниматься и больше выкладываться в тренировочных боях. Это и понятно, на него смотрит омега. Да и Хюрема мы кое-чему научили. Этого телохранителя за ним гонять не надо, Лето сам берёт его везде, куда бы ни отправился.

— Телохранителя? Не хочешь ли ты сказать, что это недоразумение всерьёз способно сражаться?

— Хочу или нет, Свободный бой он выиграл, — уклончиво ответил старший субедар.

— Выглядя при этом посмешищем.

— И всё же победа осталась за ним. За то время, что омега провёл среди раджанов, он научился большему.

Верховный жрец нахмурился.

— На охоте сбежал от целого отряда.

Это событие ещё долго останется в памяти, так что растолковывать жрецу было нечего.

— Не много чести в беготне.

— Не позволил схватить себя раджанам, когда те отправились искать пропавших. А после ему хватило навыков выходить Лето самостоятельно. Где ещё я бы нашёл верного соглядатая и лекаря в одном лице?

— То есть, ты считаешь, что приставил к нему умелую няньку?

— Считаю. Хюрем старше и поэтому многое знает. Немного дерётся, — слукавил Карафа, — и прекрасно лечит, согревает постель Лето и не высовывается. Будучи парой, он всегда будет на стороне Лето. Всегда.

— Рисуешь так, что я почти поверил, — сощурился Лиадро.

— Я не скрываю, что Лето для меня важен, — глаза старшего субедара блеснули металлом. — Я растил и учил его, и собираюсь сделать всё, чтобы бремя ответственности ему оказалось под силу, когда ни меня, ни вас уже не будет рядом. Я верю, что Лето станет отличным правителем. Всё, что требуется от этой парочки — не переходить черту благоразумия.

— Сегодня мне не показалось, что Лето в ладах со здравым смыслом.

— Он молод и горяч. Другое дело Хюрем — он держался в стороне и не привлекал внимание. Никаких пустых слёз и признаний во имя любви. Не думаю, что кроме вас, — старший субедар запнулся, — и Виро, кому-то ещё придёт в голову, кем на самом деле является Хюрем для Лето.

Нельзя было отказать старшему субедару в трезвости суждений. Его доводы имели смысл и казались оправданы, но…

— Может, не остальные, но Исидо и Мидаре уже должны были обо всём догадаться. Виро мы не контролируем. Сегодняшняя показательная трагедия тому доказательство.

— Если вы согласитесь оставить Хюрему жизнь, мы можем отправить его из Барабата, и подозрения кого бы то ни было не будут иметь значения, — произнося это, Карафа и думать не желал о том, что бы на это сказал сам Хюрем.

Лиадро Годрео глядел на своего командира с настороженностью. За все годы он неплохо успел изучить Карафу и потому произнёс:

— Но у тебя есть более интересное предложение, которое наверняка убьёт не одного зайца.

— Да, — ответил Карафа, не теряя собранности. — У меня есть мысль.

Губы Лиадро Годрео изогнула чуть уловимая ухмылка, и он кивнул, давая знак, чтобы тот продолжил:

— Хюрем ведёт себя разумно и, насколько я знаю, ещё ни разу не понёс от Лето, — момент немаловажный: принеси Хюрем бастарда, всё окончилось бы печальней. — Что, если оставить его в анаке?

— Думаешь, Мидаре и Исидо молча проглотят такое?

— Если оставить Хюрема подле Лето, конечно, нет, но мы могли бы разделить их.

— Излагай короче.

— Мы отправим Хюрема в дом Дорто в качестве личного прислужника Виро. Основание у нас есть: по законам Касты отнявший жизнь может служить семье. К тому же, Хюрем будет смотреть за тем, что делает Виро, и, может быть, мальчишка не станет болтать понапрасну. Даже если Исидо и Мидаре догадались о том, что между Лето и Хюремом, пока омега в их доме они не станут рисковать и пытаться покончить с ним.

— Ты уверен? Я вот сильно сомневаюсь. Они, скорее всего, повременят, но только для того, чтобы чётко спланировать тихую казнь подальше от собственного дома.

Карафа кивнул, понимая, что на это вполне можно рассчитывать. Как долго родители смогут смотреть на убийцу сына?

— Хюрему предстоит продержаться недолго. Поскольку прислужник будет назначен лично для Виро, он вернется в дом, как только отгремит свадьба.

— Дорто нельзя назвать ни наивными, ни доверчивыми, они догадаются о твоих намерениях раньше. — Иногда Лиадро Годрео всерьёз задавался вопросом: сумел бы Карафа отнять власть, если бы захотел.

— Как я уже и сказал, Хюрем шит не лыком и поднаторел в защите. Я объясню ему, что в его же интересах поддерживать форму, как и то, что ему всегда следует оставаться настороже. Ему тоже придётся приложить немало усилий, чтобы выжить и остаться рядом с Лето.

Лиадро Годрео глубоко задумался. Карафа стоял не шевелясь, ожидая решения жреца. Удивительным казалось уже то, что Лиадро Годрео позволил ему говорить и выслушал до конца! Альфа был достаточно мудрым правителем, чтобы не рубить сгоряча, и всё же, если вспомнить всё случившееся, оставалось только догадываться, почему приказ о смерти Хюрема и наказании Лето не был до сих пор отдан.

— Ты немало сделал за моей спиной и я этого не забуду, — наконец заговорил жрец, пристально глядя на Карафу: — Но я разрешу осуществить твой план с одним условием.

— Слушаю.

— Как только я увижу, что ты не контролируешь Лето или этого… таракана, ты раздавишь грязь собственным каблуком. Согласен?

Карафа не ожидал, что условие ему понравится, но в свете происходящего не мог не признать щедрость предложения, пусть он и становился возможным виновником горя Лето, которое тот не простит ему никогда. Не знал Карафа и о том, почему Лиадро Годрео так просто позволил себя уговорить. За этим должно было что-то скрываться.

И скрывалось. Вот только старший субедар отсутствовал в Барабате во время судьбоносной встречи и не знал, что истинность, пусть и на один-единственный день, довелось узнать и Лиадро Годрео. И пусть всё закончилось далеко не так, как обещали детские сказки, у жреца остался сын — последнее свидетельство того, что Тисен был и дышал. Отними он у Лето его пусть и жалкую, но половину — что останется у него? Воспоминание, не больше. Нелюбимый супруг-калека, к тому же причастный к смерти пары. И кто знает, не взрастит ли Лето ненависть к законам, лишившим его самого дорогого.

И всё же это было не всё.

Когда Лиадро встретил Тисена, он был на седьмом небе от счастья. Однако очень скоро понял, что едва ли они увидят друг друга когда-то. Невозможность изменить судьбу и даже погоревать открыто разрывала его на части. Его супругу и папе Лето, Чиано, пришлось немало вынести, пока Лиадро не смог примириться с выпавшей долей. Чиано всегда знал, что сердце его законного альфы принадлежит другому. Но он не роптал. Любил Лиадро как верховного жреца и мужа, отца Лето. Лиадро пожалел о том, как безразличен был к терпеливому и заботливому супругу, только когда тот оказался на смертном одре. Чиано не держал обиды, улыбаясь в ответ, но лишь попросил, чтобы Лето непременно был счастлив. Попросил со смирением и неугасимой надеждой, поддерживавшей его в нелёгком супружестве.

Лиадро не забывал долгов, как и было положено раджану. Не хотел он для сына и собственной судьбы, если не худшей. Он был готов постараться, чтобы у сына появился хотя бы один шанс на счастье. За Тисена. За Чиано. Но если Хюрем будет представлять угрозу, с ним поступят так, как поступали поколения раджанов до Лиадро — уничтожат опасность. И потому он только что поставил отвратительное условие человеку, любившему Касту и Лето не меньше самого Лиадро. Согласится ли старший субедар причинить боль своему подопечному?

— Я согласен, — кивнул Зариф Карафа, когда раскаты бушевавшего ненастья гремели за стенами.

Лето не мог отыскать себе место, отираясь в переходах дома в ожидании старшего субедара или приказа отца явиться. Он рассчитывал, что до того, как отец снова позовёт его к себе, он сумеет выспросить у Карафы, как настроен родитель, или хотя бы узнает о том, насколько он зол, чтобы решить, стоит ли Хюрему бежать немедля или возможность поправить дело в собственную пользу ещё существует.

Отдалённое эхо знакомых шагов зацепило слух, и Лето тут же бросился навстречу. Выдержки выслушать старшего субедара едва хватало, но чем больше говорил наставник, тем больше надежды зарождалось в груди.

От того, что Хюрем будет жить под чужой крышей, вдали от Лето, тянуло тоской, ведь наверняка им не будет позволено видеться. Но всё же омега помилован и будет пребывать рядом. А когда они с Виро поженятся, Лето с Хюремом снова будут вместе. Крылья распахивались за спиной от понимания, что отец, пусть и с оговоркой, на стороне Лето. Правда, оговорка выглядела не менее устрашающе, чем топор, обещавший перерубить шею Хюрема. Старший субедар детально объяснил, что произойдет в случае, если он или Хюрем поведут себя неразумно, и новых поблажек ожидать глупо.

— Я понятия не имею, почему твой отец дозволил такое, — пробормотал старший субедар, не забывая, что даже у стен есть уши, — но большего у жизни и просить нельзя. Так что не упустите этот шанс. Сумеете выстоять — и после женитьбы снова будете вместе. А когда ты однажды займёшь место отца, никто и никогда уже не скажет тебе ни слова.

Говоря всё это, Карафа надеялся, что Лето сумеет понять и оценить сказочную удачу. Всё, что требовалось — держать себя в узде и какое-то время не высовываться, пока страсти не улягутся.

— То же самое, — втолковывал он, — требуется от Хюрема. Не мне тебе говорить, насколько своенравно может вести себя твой омега. Объясни Хюрему всё сам, к тебе он прислушается скорее. И второе, — интонации альфы слегка изменились, снова заставляя внимание Лето обостриться. — Твой отец не станет вредить Хюрему за твоей спиной, пока он на короткой привязи, но если кто-либо ещё догадался о том, что между вами, угроза может исходить отовсюду. Предупреди омегу. Ты и я знаем, что постоять за себя он сумеет, и потому у него действительно есть возможность дотянуть до вашей с Виро свадьбы.

— Думаете, Дорто обо всём догадались? — шёпотом спросил Лето.

— Не сомневаюсь, учитывая обвинение Виро. Но даже если нет, как считаешь, сколько им понадобится времени, чтобы свести концы с концами, когда я приведу Хюрема, чтобы служить согласно обычаю, но приставлю его непосредственно к Виро.

— Может, следует упомянуть Дорто, что решение продиктовано целесообразностью, ведь Виро покалечен и помощь ему нужна больше остальных, — мысли Лето неслись без остановки в стремлении отыскать выход.

— Это разумно, и я не забуду сделать замечание, — Карафа сразу подумал о том же, но был рад, что и Лето не пустоголовый счастливчик. — И всё же, Хюрем вернётся в дом жреца, а значит, к тебе. И если оснований подозревать вашу истинность всё ещё будет недостаточно, то только слепой не увидит в этом смысла. И тогда Хюрему стоит оглядываться, куда бы он ни шел и что бы ни делал. Передай ему это. Сегодня он всё ещё твой подручный, а завтра я отведу его в дом Дорто.

Лето кивнул.

— Ты должен радоваться, — неожиданно произнёс Карафа, хлопнув раскрытой ладонью по плечу подопечного. — Никому ещё, насколько мне известно, не удавалось оставить при себе неподходящую пару.

— Спасибо, — кивнул Лето.

— Благодари отца.

Лето не сразу вернулся к родителю, и отнюдь не по приглашению. Отец за ним не посылал, и он явился сам, как только немного успокоился. Лето упал в ноги отцу и благодарил, пока тот его наконец не остановил. Лиадро ничего не говорил, и только когда Лето клятвенно пообещал оправдать все надежды и позаботиться о будущем Касты, как о своём собственном, тот улыбнулся и отпустил сына.

Долго той ночью не приходил сон. Не приходил он к Лиадро Годрео, пока голову его наполняли точившие сердце воспоминания. Не спал Карафа, продолжая просчитывать эту жизнь наперёд, лишь бы его подопечный оставался баловнем судьбы. Не смыкало глаз семейство Дорто, горюя о сыне и брате. Лето же не выпускал из объятий Хюрема, а Хюрем Лето. Оба жадно стремились насытиться друг другом, словно проживали свой последний день.

Прогретый солнцем весенний ветер отчётливо насвистывал про то, что до самого жаркого сезона оставались считанные дни, и лето в этом году обещало быть знойным, если верить тому, что углядели в куриных кишках предсказатели.

Думая об этом, Виро, примостившийся вблизи обрыва, вспоминал, как неизменно спасался в стенах собственного дома от пекла. Сложенный из огромных валунов, дом неохотно обменивал привычный холод земли на лишавшее сил тепло.

Виро прятался под крышей родного очага, когда ссорился с соседней ребятнёй, когда бушевали проливные дожди, или когда бремя собственного существования становилось невыносимым. Дни, когда омега решил, что жизнь для него кончена, пусть сам он и пережил падение.

Дом, лучшее место на земле, давало прибежище и отдых. Время внутри словно замирало, давая прийти в себя, обдумать происходящее и медленно — иногда мучительно медленно — найти силы, собрать себя по крупице, чтобы выйти наружу и жить дальше. Больше такого места у Виро не было. Теперь в его собственном доме жил тот, кого бы он предпочёл никогда не знать; шел второй месяц с тех пор, как в доме Дорто поселился Хюрем — убийца Толедо и истинный Лето.

В последнем подозрении не осталось никаких сомнений, стоило Лето остановить казнь, предложив собственную голову в обмен на жизнь Хюрема. Виро никогда не забудет, как замерло в груди сердце, стоило Лето выйти вперёд, и как оно почти остановилось, когда топор покачнулся в руке отца. Это было так же ужасно, как и потерять брата.

Двойственное чувство завладело Виро. С одной стороны, он винил себя нещадно в том, что в тот вечер не промолчал, с другой — Виро не ошибся, назвав Хюрема парой Лето. Он не обманул Толедо, отправив его в путь, из которого тому не суждено было вернуться живым. Это чувство вины и правоты драло израненную душу на части, делая Виро ещё более несчастным, как будто бы горечи, печали и сожалений было недостаточно.

Однажды, когда папа зашел, чтобы пожелать ему спокойной ночи, Виро решил прервать самолично наложенный на себя обет молчания и задал вопрос, считает ли тот Хюрема парой Лето. И Мидаре, убрав в сторону спутавшиеся волосы Виро со взмокшего лба, ответил, что в этом не может быть никаких сомнений.

Очередное подтверждение не дало Виро ничего, кроме нового приступа смятения. Раньше омега радовался, когда оказывался прав, но что даёт эта правда? Кому от неё легче? Разве возвращает она с того света?

Мысли сводили Виро с ума, и потому он стал прятаться ото всех. Дом больше не был надёжным прибежищем. Вместо того, чтобы искать приют в стенах, омега забирался в небольшой карман каменной кладки позади дома и замирал, будто крошечное насекомое, таившееся от посторонних глаз. Этот пятачок не был заметен, если кто-то вдруг решал обойти дом, пройти по узкому проходу, образованному двумя жилищами, и взглянуть на клочок земли, где домовые хранили дрова, чистили медную посуду, а ребятня забегала поиграть, не слушая строгий наказ взрослых держаться от обрыва подальше.

Со дня падения он избегал этого места, но вот в доме появился чужой, выгнав Виро искать для себя новое убежище, и подросток не нашёл места лучше, чем угол прямо над пропастью.

Пребывая в невесомости от духоты и бездействия, Виро пялился в даль остекленевшими глазами. Склон хребта, отгораживавший долину с восточной стороны, давно затянуло зеленью. Лишь местами из бурных, словно волны, крон и пышных кустарников выше, разрезая острыми серыми краями, выныривал на поверхность серый камень, но даже он почти весь покрылся мхом. Влажность, рождаемая рекой, копилась вдоль низины меж естественным подъемом и занятой городом Гешенской возвышенностью. Когда солнце показывалось из-за хребта, день был уже в разгаре; часом спустя оно одолевало рубеж анаки, позволяя массивной тени закрыть расщелину, занятую шумевшей водой. Виро не слушал, но слышал, как гул несущихся вод наполняет уши, мешая мыслям, и был этому рад.

— Снова прячешься? — раздался голос, заставивший кровь в жилах Виро застыть, каким бы жарким ни казался день.

Виро, пригвождённый страхом, не двинулся с места. Омега, раскрывший его приют, тоже не спешил заговаривать снова или заглядывать за уступ, оставаясь скрытым. От этого Виро становилось ещё страшнее. К чему упоминать о том, что он постоянно скрывался? И почему Хюрем, словно змей, притаившийся за камнем, не показывается на глаза, раз уж знает где он?

— Тебя ищет Мидаре, — произнёс наконец Хюрем.

У Дорто он пробыл достаточно долго, чтобы разобраться в порядках дома, а заодно свести свои обязанности до случайных мелочей. Будучи приставленным к Виро, почти всё своё время Хюрем проводил в опустевшей, стоило ему лишь заселиться, комнате мальчишки, лёжа у стены, напротив кровати Виро, и таращась в потолок. Мидаре знал об этом, и видимая леность его жутко раздражала, но ещё в большее исступление его приводило само лицо Хюрема, так что большую часть дня главный омега дома предпочитал не замечать напасть. Стоило, впрочем, им столкнуться, как Мидаре требовалось усилие, чтобы от досады не закусить губу. Тогда он придумывал незначительное поручение или работу, видимо, надеясь, что Хюрем откажет и его будет за что наказать, но Хюрем всегда покорно кивал, пялясь на Мидаре своими пустыми глазами, и отправлялся выполнять повеление.

Мидаре ненавидел Хюрема, но пока руки его были связаны. Исидо приказал супругу не трогать омегу под крышей дома. Следовало соблюсти приличия и выставить грядущее убийство как несчастный случай, а для этого требовалось некоторое время. Мидаре не мог дождаться момента, когда Хюрем исчезнет с лица земли. Пока же всё повисло в хрупком равновесии, тяготившим всех домочадцев семьи Дорто. Спокойным оставался только Хюрем, понимая, что эта бессмысленная драма скоро закончится.

Виро не стал спрашивать, зачем его ищет папа. Просидев без движения целую минуту, он неуклюже пополз прочь с карниза. Коварная тишина заставляла дрожать от страха. Страх был невыносим почти физически, и пока Виро сам не посчитал прыгнуть вниз с обрыва за благо, он заставил тело шевелиться.

Как и ожидалось, Хюрем стоял прямо за поворотом. Виро замер на мгновенье, бросил быстрый взгляд на лицо омеги; тело тут же прошибла дрожь, которую подросток едва ли сумел подавить. С величайшей осторожностью он опустил затёкшие ноги вниз и неуклюже перебрал конечностями, стремясь восстановить чувствительность, чтобы суметь подняться. Хюрем продолжал возвышаться рядом, не торопясь вернуться в дом, когда поручение уже было исполнено.

Ни за что не желая говорить с ненавистным прислужником, Виро закусил губу от ярости — от ярости на самого себя, потому что боялся Хюрема до трясущихся поджилок. Он дёрнулся, поднимаясь единым порывом. Боль прошила изуродованную ногу, ударила ослепительной вспышкой в голову, на миг лишая способности понимать, где он. Слабость накатила неожиданно быстро. Омега покачнулся. Колени подогнулись и тело повело в сторону. В сторону обрыва. Омега вдруг понял всё в единый миг: он неверно оценил собственные силы и сейчас упадёт вниз!

Дыхание замерло в груди, когда пропасть вдруг разверзлась перед глазами, собираясь снова его заглотить. В первый раз ему повезло — он упал прямиком на небольшой выступ, находившийся в пяти шагах от того места, с которого сейчас собирался упасть во второй раз. Во второй раз удача не повторится. Виро понял это сразу.

Пропасть продолжала зиять, а Виро будто замер, ощущая, что не стоит твёрдо, а висит, развалив ступни. Одежда натянулась под мышками и вокруг горла: Виро повис, удерживаемый за шкирку. Когда от ужаса он уже перестал дышать, его потянуло назад. Способность ощущать собственный вес вернулась и омега полетел на землю. Упал неуклюже и взвыл, приложившись больным коленом, но успел вовремя сомкнуть челюсть, не давая стону вырваться наружу. Хюрем снова стоял над ним и глядел без всякой жалости. А когда ему надоело, развернулся и пошёл в дом, сообщить Мидаре, что поручение выполнено.

Подняться удалось не сразу, но Виро справился с собой, переместив вес на здоровую ногу, и поковылял вслед за Хюремом. Перед тем как сесть за стол, чтобы пообедать с папой, он обмыл взмокшее лицо холодной водой, прижал на несколько долгих мгновений ушибленное колено к прохладной стене и, как только почувствовал мимолётное облегчение, направился в обеденную.

Мидаре поприветствовал сына по обычаю и вернул отрешённый взгляд в тарелку, так ничего и не заметив. Виро впервые порадовался задумчивости папы, появившейся после смерти брата. Она часто воровала родителя, уводя того в неизвестные дали. Так далеко, что иногда Виро не сразу удавалось его дозваться. Это приводило подростка в не меньший ужас, чем убийца брата под собственным боком. Но только не сегодня. Сегодня Виро был рад, что папа на него не смотрел.

После обеда он мог вернуться в свою комнату — туда, где теперь обитал Хюрем. Там ему отныне предстояло выносить его молчание до вечера, а затем ещё и спать в одной комнате. Испытание казалось слишком тягостным. Лучше было вернуться в собственное убежище. Так бы Виро и поступил, но нога болела нещадно, грозя распухнуть и воспалиться. Разгуливать так над обрывом было чистым безумием, и Виро побрёл к обитым тканью скамьям в гостиной. Он может посидеть там в прохладе, а может и уснуть. Если папа его отыщет, Виро всегда может сказать, что задремал. Всё, что угодно, лишь бы не возвращаться в собственную спальню.

Опустившись на мягкую обивку Виро посмотрел на стену. Вместо картины с изображением создающего мир Аум, он снова видел пропасть. Пропасть, чуть не убившую его однажды и сделавшую попытку вновь. Хюрем был тем, кто не дал этому случиться. Чувствовал ли Виро благодарность? Нисколько.

Омега не сомневался, что ему помогли только затем, чтобы спасти собственную шкуру. Кого бы обвинили, если бы он разбился? Тогда Хюрема не спас бы и сам жрец. Виро попытался выбросить из головы случившееся, как и забыть про пульсирующее болью колено. Сытый желудок позволил погрузиться в мягкую дрёму, давшую короткую передышку телу.

Виро пришёл в себя не сразу. Он услышал голос папы — тот звал его. Лба касалась прохладная рука.

— У тебя лихорадка, — Виро окончательно пробудился. — И колено распухло, — тяжело вздохнул папа, тут же послав за травником.

Отстоять право остаться в гостевой, несмотря на отсутствие сил, Виро всё же сумел. Но лишь до тех пор, пока он не проснулся с тяжёлой головой после густого отвара. Содержимое желудка просилось наружу, и Виро потребовалось приподняться, чтобы глубоко вдохнуть. На лбу выступила испарина. Облегчение, если и должно было наступить, запаздывало, а на анаку уже успел опуститься сумрак, загонявший Виро обратно в собственную спальню.

Хюрем был там. Как всегда. Он лежал на подстилке у стены с закрытыми глазами. Спал или нет, Виро никогда не мог разобрать. Стоило его окликнуть, омега всегда отзывался спокойным ровным голосом, будто ждал, что вот-вот его позовут. Но звал Хюрема только папа или домовые. Виро всем своим существом ощущал трепет, одолевавший его, стоило взглянуть на омегу, и потому не смел называть его по имени.

До того момента, как Хюрем переступил порог дома Дорто, Виро не замечал, что худой и слабый на вид омега наводит страх одним своим присутствием. То и дело Виро казалось будто он спит в одной комнате с диким зверем, а не человеком. То, как Хюрем умел посмотреть, его голос, всё говорило о том, что он опасен. И Виро не мог разобрать, опасен ли он вообще или только для него.

Виро не был так уж наивен и скоро понял, что Хюрем сможет убрать соперника, подстроив несчастный случай. Сегодня, к примеру, у него была отличная возможность. Стоило только толкнуть, и с Виро было бы покончено. Нельзя было не догадаться, однако, что в таком случае Хюрем бы и сам простился с жизнью.

Оттого ли смотрел Хюрем этим мертвенным взглядом, будто объяснял, что это было единственным обстоятельством, откладывавшим расправу?

И что будет с Виро, когда он наконец перейдёт в семейство будущего жениха? Как долго он проживёт, если чуть не явился причиной казни Хюрема? Сам ли Лето покончит с ним или это сделает Хюрем, зная, что платить не придётся: ведь стоит Лето занять трон, и даже отец, могучий старший субедар Исидо Дорто, не посмеет ничего сказать — власть жреца была неоспоримой.

Заблуждаться больше не приходилось: Лето было наплевать на Виро. Безразличие, которое раньше не замечал омега — или старался не видеть, обозначилось чёткими линиями выражения, возникавшего на лице альфы всякий раз, когда им приходилось стоять друг напротив друга. Лето не любил Виро, и омега наконец это осознал.

Что делать с собственной жизнью, если ты покалечен и потому навеки зависим? Если твой жених тебя не любит и уже не полюбит, встретив истинного? И что, если этот истинный выжил случайно, когда ты сам подписал ему приговор? Какая жизнь ожидала впереди Виро?

Об этом он думал дни и ночи напролёт, и даже горе от потери брата блекло перед диким страхом собственного будущего. Впервые ему стало казаться, что спасение было не даром небес, а наказанием, раз уж Аум ссудил ему ту судьбу, которая уже распахнула двери его дома. Пропасть, которая пугала омегу смертельно, одновременно стала представляться единственным выходом.

Ворочаясь от собственных мыслей и боли, крутившей конечность, словно стремясь её вырвать, Виро тяжело вздыхал и кряхтел. Жизнь никогда ещё не казалась такой беспросветной.

Так прошла неделя. Нога не проходила, высасывая силы, пока Виро наконец не понял, что не может подняться. И снова пришлось пить вонючие отвары. Удерживать жидкость в себе становилось всё труднее. Как только по дому разносился запах знакомых снадобий, Виро начинало мутить, и он надеялся, что сумеет забыться приступом лихорадки скорее, чем Шиторо явится к нему в спальню.

Сон — скудный и беспокойный — не приносил желаемого облегчения. Кошмары набрасывались, стоило сомкнуть глаза, крутясь бесконечными образами страшных уродов.

Виро очнулся, вынырнув из очередного омута. В комнате возникла знакомая тень — это был Хюрем.

По ночам он уходил, и папа не знал об этом. Ни разу никому не удалось его поймать, а Виро… Виро не отваживался сказать против него ни слова. Куда мог деваться Хюрем, для него не было тайной — не раз альфий запах запретного удовольствия цеплялся за одежду и тело ненавистного омеги.

Хюрем бесшумно возился в противоположном углу комнаты, когда Виро произнёс:

— Завтра я расскажу папе о твоих отлучках, — горло пересохло, но омега продолжил: — И о том, куда ты исчезаешь.

Тень, колыхавшаяся паутиной, замерла, прислушиваясь. Других слов не последовало — Виро сказал всё, что хотел, и умолк, ожидая реакции — и та последовала. Чёрное вытянутое пятно заскользило по комнате, но так медленно, что ослабший Виро не сразу уловил движение. Только когда оно увеличилось на треть, омега ощутил страх, прошивший внутренности: Хюрем приближался, заставляя Виро скорчиться на собственном, по детски узком ложе в ожидании расправы.

Хюрем замер над постелью, заставив Виро задержать дыхание. Огромный и чёрный, словно сама пустота — бездна, явившаяся за Виро, Хюрем возвышался над чуть не скулившим от испуга омегой. Он молчал, продолжая стоять и смотреть, пока тишина не стала нестерпимой. Виро казалось, что боль приносит каждый миг, в который он успевал раз за разом представить, как Хюрем хищной тварью бросается на него, чтобы перегрызть глотку. Но момент разбился на вечность, и каждый ее осколок прокручивал миг прыжка снова и снова. И снова.

Виро не выдержал.

— Я всё равно скажу, — ноющим от напряжения голосом протянул омега. — Тебе меня не запугать!

Это была ложь. Страх, испытываемый к Хюрему, давно поселился в душе, и сейчас Виро едва удерживал себя на месте, чтобы не грохнуться с кровати и не попытаться уползти червём. Куда угодно, лишь бы подальше от Хюрема.

Тень всколыхнулась едва заметно, и Виро с ужасом ощутил руку на своей ноге. Она была холодной, и это было бы приятно, ведь сухая ледяная ладонь легла прямо на больное колено. Было бы приятно, если бы рука не принадлежала Хюрему.

Виро застыл.

— Ты знаешь, какой бывает боль? — прошипел змеиный голос в самое ухо.

Виро знал. Он, как никто другой знал, какой бывает боль. Кому бы, как ни ему, знать об этом: столько раз она сводила его с ума, и вот уже несколько лет она его постоянная спутница. Впившись однажды своими острыми зазубренными щупальцами, она уже никогда его не покидала, и Виро знал, что спасения от неё нет. Они будут жить вместе столько, сколько отведено Виро. Половину этого времени отберёт она, иначе и быть не могло.

Пальцы Хюрема сжались и Виро задохнулся. Хотел закричать, позвать на помощь папу, но его рот закрыли, вдавив голову в подушку.

— Возможно, — послышалось шипение и Виро притих, пока сердце его колотилось, как сумасшедшее, — ты уже кое-что понял, но поверь, у боли есть бесчисленное множество оттенков, с которыми я могу познакомить тебя при желании.

Влага скользнула вдоль щёк омеги, но он этого не заметил, поглощённый обещанием Хюрема.

— И чтобы ты знал о том, с каким знатоком имеешь дело, сегодня я покажу тебе одну из её красочных сторон.

Не успев опомниться, Виро почувствовал сразу несколько вещей. Рука плотнее вжалась в рот, парализуя. Виро вскинул было руки, желая оттолкнуть от себя Хюрема, но пальцы на голени впились в мясо, словно кожи и не было, дёрнули нещадно. Кости хрустнули. В голове взорвался огонь, разом охвативший тело и толкнувший в агонию. Виро сгорал от невыносимой боли, как тогда, когда упал с обрыва.

Он хотел кричать, скулить и рыдать раненым псом, но рот закрывала рука, не давая ему это сделать. Хюрем навалился сверху, лишая возможности двигаться, и просто наблюдал за тем, как корчится ничтожный соперник. Виро не имел понятия, как долго длилась пытка, ему казалось, что секунды превратились в долгие мучительные часы; но вот наконец силы его покинули. Разум стремился испариться, покидая тонувший корабль. Можно ли было надеяться, что Виро не проснётся? Малодушная мысль была такой пленительной, что омеге показалось, будто боль на миг стала почти сносной.

То же малодушие заставило его угрожать Хюрему. Ведь тот мог разозлиться, накинуться на него и покончить разом со всем. Виро не сомневался, что мог. И тогда он бы сбежал от этого всего. От увечья и бесконечной беспомощности, скручивавшей тело; от не любившего его жениха и раненого сердца; от смерти брата и этого взгляда отца в тот миг, когда он хотел попрощаться, уходя в очередной поход, но так и не проронил ни слова. От этой боли. От всей этой непрекращающейся, а только растущей боли. Ревущей и рвущей.

Следующие слова, прошелестевшие в глухой ночи, низвергли Виро на самое дно отчаяния, отняв надежду на забвенье.

— Это было лишь первое знакомство, — Хюрем был беспощаден. — Мы продолжим завтра, — Виро показалось, что в комнате не осталось воздуха. — И послезавтра, — воздух выкачали и потому он не может вдохнуть, хотя рот его больше никто не закрывает. — И потом.

Нет, нет, нет! — хотелось закричать изо всех сил, но сил не было. Всё это было слишком. Слишком. Виро лежал и слушал, рассчитывая, что сумеет добраться до обрыва — станет ползти, если понадобится.

А шипение всё перебирало шорохи:

— Но всё будет зависеть только от тебя, — говорил Хюрем. — Станешь болтать, и узнаешь саму суть боли, пусть мне для этого потребуется каждая ночь твоей жизни. Не надеешься же ты, что меня схватят и казнят за то, что я трахаюсь с Лето? Мне сошло с рук убийство твоего брата. Чистокровного, — надменно бросил Хюрем. — Так что я останусь здесь и стану за тобой приглядывать, — рука скользнула по истерзанной ноге, и Виро, помимо воли, выгнулся, следуя за перетянутыми по телу мышцами, словно поломанная марионетка. — Или же… — повисла долгая пауза, — ты прикусишь свой длинный язык, не твое дело, куда и как часто я хожу. Не скажешь, что случилось сегодня и никого не захочешь видеть. Я буду сам приносить еду, чтобы у тебя вдруг не возникло желания всё же с кем-нибудь поделиться. Сам ведь понимаешь, пользы от этого не будет.

Жизнь была невыносимой и помочь ему уже никто не мог. Хюрем был прав, говоря, что за связь с Лето с него не спросят настолько серьёзно, чтобы подлая душа наконец покинула тело. И он останется подле него. Рядом. Каждую ночь он будет с ним.

Но даже если бы Хюрем исчез, разве ушла бы боль? Разве полюбил бы его Лето? Как не способна была смерть Хюрема вернуть к жизни Толедо или выжечь дотла разочарование в собственном отпрыске из сердца отца. Другого исхода не было. Всё, что мог Виро, это выбрать между долгой и мучительной смертью, согласись он на предложение Хюрема, и быстрой, отыщи он способ добраться до края утёса. Виро знал, чего хочет и, во что бы это ни стало, сумеет улучить момент, чтобы завершить то, что должно было случиться несколько лет назад.

Сидя в ушедший день в гостевой комнате и витая в своих невесёлых думах, Виро на миг разглядел картину, всё это время находившуюся перед его глазами: великий Аум создаёт мир. Тот же бог должен был отобрать жизнь Виро, но что-то помешало этому случиться. Тогда Виро посчитал, что судьба сжалилась над ним, подарив второй шанс. Больше Виро в это не верил. За какие-то неведомые грехи судьба решила, что смерть — слишком лёгкое наказание, покалечив омегу до того, как повести тропою боли и страданий.

Но с Виро было довольно.

— Я промолчу, — произнёс он, уже зная, что станет делать.

Виро не хотел мести или справедливости — мир несправедлив, и ему этого не исправить. Виро просто хотел конца, и он до него доберётся.

На следующий день нога болела нестерпимо, пока Хюрем не принёс отвар травника и не влил в него половину кувшина. Часом спустя Виро позвал папу и попросил, чтобы остальные домовые его больше не тревожили, всё, что нужно, для него может сделать Хюрем.

Мидаре окинул смирно застывшего рядом омегу недобрым взглядом, но ничего не сказал. Ему требовалось ещё совсем немного времени, чтобы всё подготовить, следуя наставлениям мужа. Ещё немного — и Хюрем должен будет исчезнуть. Ни о чём другом Мидаре не думал, поглощённый мыслями об убийстве. Так Хюрем стал единственным, кто безотлучно, не считая ночных исчезновений, находился возле Виро.

Лежать было невыносимо, всё тело затекло и ныло, двигаться было ещё больнее. Нога больше не принадлежала Виро. Малейший сдвиг отдавался нестерпимой болью. Опухоль после пыток Хюрема в ту ночь не спадала, приковывая к месту, но Виро лежал тихо и не жаловался, поджидая тот самый момент.

На пятую ночь, дождавшись, когда Хюрем отправится на свидание с Лето, Виро решился. Рядом с ним, на кровати, лежал свиток, который он попросил почитать днём. Оборвав пергамент, он закусил древко и попытался встать. От боли перед глазами вспыхнули искры. Он упал. Исхудав за последнее время до костей, омега почти ничего не весил, так что глухой удар о пол никто не услышал. Но Виро и не волновался об этом, лишившись сознания. Когда он пришёл в себя, то по-прежнему лежал на полу, один в комнате. Второй раз он не отважится повторить такое, так что Виро не оставалось ничего другого, как сделать всё сегодня.

Отыскав откатившуюся деревяшку, Виро засунул её обратно в рот и снова прикусил. А затем, упираясь локтями в пол, пополз вон из дома.

Тёплая летняя ночь не могла остудить взмокшее от усилий и напряжения тело. С каждым новым усилием Виро будто бы старался уползти от покалеченной ноги; та, казалось, в любой момент могла не выдержать и оторваться. Путь на задний двор был бесконечным, и всё же Виро сделал это — от пропасти его отделяло всего несколько шагов. И, видя перед собой пустоту, Виро не боялся смерти. Там, внизу, раскинулись забвение и покой. После всех усилий это было единственным, чего хотел Виро.

На самом краю он остановился. Луна освещала анаку и склон, укрытый растительностью. Как часто Виро смотрел вниз, будучи совсем малышом. Впервые он увидел обрыв, находясь в надёжных руках отца. Тот говорил об опасности и строго-настрого запрещал приближаться к краю земли. О том же говорил и папа, играя с Виро в окружении домовых. Тогда всё казалось простым и невинным, но взрослые всегда были начеку, следя, чтобы Виро не рванул вдруг в сторону и не упал по неосторожности.

Виро думал о родителях. Он — всё, что у них осталось. Так мало, если сравнивать с тем, что было у них, когда он был здоровым, а Толедо был жив. Теперь остался только Виро — бесполезный калека. Горькие слёзы глухо упали на пыльную землю.

Что бы Виро себе ни рассказывал, что бы ни обещал, он собирался спастись сам, оставив родителей страдать до конца дней. Виро был виноват в том, что не слушался, повсюду таскаясь за Толедо, и в том, что брат погиб. Он был повинен в том, что слишком слаб, чтобы жить дальше, не причиняя своим близким ещё большей боли. Такой отчаянной боли, от которой стремглав мчался прочь сам.

Виро зарычал, тихо — с горечью, злобой и досадой, но так тихо, чтобы никто его не услышал. Развернулся, когда справился с собой, и пополз обратно, всё же надеясь, что сердце не выдержит и сдастся. Само, без его на то воли. Сам же Виро этого не сделает. Не сделает своих родителей несчастней, чем они были. Он выпьет чашу до дна.

У порога собственной комнаты Виро лишился сознания. Хюрем, следивший за Виро с момента, когда возвращаясь с ночного свиданья, заслышал у порога дома шум и затаился, выступил из тени.

Он наблюдал за тем, как омега добрался до обрыва, как рыдал, яростно, давясь, и как повернул обратно. Он думал, что мальчишка прыгнет, покончит со своей ничтожной жизнью. Тот казался уже готовым. Что-то остановило его в последний момент. Слабость и страх? Не хватило сил сделать последний рывок?

Проспав всё утро и проснувшись в разгар дня, Виро обнаружил себя в постели. Если его о чём-либо спросят, он решил, что скажет, будто хотел подышать свежим воздухом, но голова закружилась и он упал.

Лежать оказалось неудобно. Задрав простыню, прикрывавшую тело, Виро увидел, что его ногу стискивают две плоские деревяшки, удерживаемые верёвкой. Точно так же ему лечили ногу, когда он упал с обрыва. Должно быть, отец заметил опухоль и позвал лекаря.

Заёрзав, Виро обнаружил, что боль ощущается не так остро, как вчера — его, скорее всего, успели напоить травами. Только свезённые локти горели огнём, быстро заставив вспомнить ночную вылазку, не увенчавшуюся успехом. Виро стало стыдно. Не за то, что не сумел, а за то, что посмел думать.

С того дня всё шло своим чередом, словно и не было той страшной ночи. Никто ни о чём не спрашивал, и Виро терялся в догадках, что же случилось после того, как сознание ему изменило. Виро покорно проводил время взаперти, позволяя Хюрему за собой ухаживать. Они никогда не разговаривали, ограничиваясь словами о необходимости встать или сменить простыню.

Виро выдержал такую жизнь однажды, переживёт и снова. О том, зачем он это делает, Виро старался не думать, решив сосредоточиться на мысли, что он остался в семье единственным ребёнком. Пусть он не мог порадовать отца или папу, но и делать то, что бы могло их расстроить он больше не хотел.

С того дня, как Хюрем перешёл в дом Дорто, жизнь изменилась не только для Виро, но и для Лето. Отныне альфа жил от заката до рассвета, встречаясь с Хюремом в скрытых от любопытных глаз уголках Барабата, а иногда и вовсе за пределами городских стен. Ночи, когда Хюрем отдыхал, казались невыносимыми, заставляя Лето ворочаться без сна в надежде, что следующий день промчится быстрее, чем предыдущий.

Теперь, когда Хюрема больше не было рядом в гарнизонах, Лето стал рассеянным и несобранным, получая нагоняй от старшего субедара по несколько раз на дню. Карафа злился, но не спешил докладывать жрецу, и Лето понимал, по какой причине. Зато ничто не могло остановить командира от выдачи нерадивому подопечному наказаний столько, сколько тому вздумается.

И ни разу Лето не забыл изобразить недовольство на собственном лице, но делал это исключительно для порядка. Старший субедар и помыслить не мог, как рад Лето занять себя чем угодно, лишь бы скоротать время до ночи. Иногда, забываясь, он бегал больше, чем было велено, и отрабатывал приёмы до седьмого пота, попросту растворяясь в упражнениях, пока мысли его, целиком и полностью, принадлежали Хюрему.

Предоставленный самому себе, Лето не раз мысленно возвращался к моменту, когда увидел стрелу, летящую в грудь омеги. То, что он пережил в тот миг, было несравнимо ни с чем, что ему доводилось испытать прежде. Решение закрыть Хюрема собой было единственно важным. Ни разу он не пожалел о том, что сделал, даже если бы это, в конце концов, стоило ему жизни. Наоборот, он был рад тому, что поднялся в то утро следом. Чутьё заставило выхватить нож и броситься наружу в следующий миг.

Оставалось недоумевать, каким образом Хюрему удалось вернуть его с того света. Лето давно знал, что его половина скрывает множество тайн, но омега каждый раз не уставал удивлять. Смутно, но Лето всё же помнил, как пребывал на грани жизни и небытия, как не забыл и того, что постоянно ощущал присутствие омеги. Оно словно тянуло его в одну из сторон — в ту, где находился Хюрем; и Лето откликнулся, отринув вечный покой.

И пусть сейчас Хюрема не было рядом, но всё же омегу не отняли. Да, теперь их разделяла площадь анаки, но лишь до того момента, пока он не приведёт Виро в свой дом. Главным виделось то, что отец не встал между ними. Опасность, конечно, угрожала Хюрему, и исходила она от семейства Дорто; но Исидо был далеко, а значит, всем станет заниматься Мидаре. Расчёт был на то, что последнему ни за что не справиться с Хюремом. И Лето, и Зариф Карафа говорили об этом с омегой, всячески призывая того оставаться настороже.

Однако сердце альфы было не на месте. Даже сейчас, ожидая Хюрема под сенью серебристых тополей на укромной полянке, которую они облюбовали для встреч, Лето не мог насладиться зыбкой прохладой летней ночи, приятно касавшейся кожи. Он ждал омегу и, чтобы почувствовать себя лучше, использовал связь. Связь, способную дотянуться до Хюрема в любой точке долины — так сумел он поднатореть в необычном умении ощущать свою пару.

Хюрем быстро приближался. Ещё немного терпения, и они снова воссоединятся. Волна спокойствия тут же коснулась груди. Лето хотел поговорить с Хюремом о важном событии, как только тот появится, — и сделал это, стоило любовникам поприветствовать друг друга горячим поцелуем.

— Я должен тебе кое-что сказать, — выпалил Лето, когда губы их на миг разомкнулись.

Альфа прекрасно знал, что за пламя вспыхивает между ними, как только они оказывались наедине, и потому, если он хочет поговорить, следовало торопиться.

Хюрем замер на мгновенье, раздумывая, тратить ли драгоценное время на слова. Прочитав мысли пары, Лето заговорил, так и не дождавшись ответа:

— Я решил, что стану просить отца поженить нас с Виро в этот праздник Касты. Событие и без того громкое, так что небольшая церемония не должна привлечь слишком много внимания. Уверен, что после случившегося этого не хочет ни одно из семейств. И тогда мы с тобой будем вместе.

Хюрем улыбнулся, и Лето показалось, что на раскрашенном тенями лице проступила задумчивая печаль.

— Ты не одобряешь? Я говорил с Карафой, он тоже не слишком обрадовался, но признал резон. Уже на днях я собираюсь говорить с отцом, — Лето с волнением уставился на Хюрема.

— Отчего же, — вымолвил наконец тот. — Ты прекрасно всё придумал. Надеюсь, твой отец согласится.

— Уверен, что согласится! Может, не сразу, но должен. Если же упрётся вдруг и скажет, что я хочу вернуть тебя слишком быстро, тогда будем говорить про праздник зимнего солнцестояния. В крайнем случае, это должно случиться, стоит Виро отпраздновать совершеннолетие. Так, в общем, и делается, если омега давно выбран. День рождения Виро в конце последнего летнего месяца. Кстати, нужно об этом не забыть, — продолжал трещать Лето. — Но в этом году ему только пятнадцать, а это значит, что ждать ещё долго…

— Как ты себя чувствуешь? — перебил словесный поток Хюрем, касаясь груди Лето.

Раскрытая ладонь легла поверх материи, которая скрывала шрам. Хюрем часто спрашивал, беспокоит ли Лето затянувшаяся рана.

— Я чувствую себя прекрасно, — не лукавя, раз за разом откликался Лето, и его рука ложилась поверх пальцев Хюрема; забота любимого ласкала душу. Как же здорово было любить и быть любимым!

Хюрем уловил изменившееся настроение и не стал медлить, позволяя рукам нырнуть под одежду Лето. Взгляды коснулись друг друга так, словно оба они переместились на другую грань восприятия. Такую, где ни одному из них уже не требовались слова. Лето лишился рубашки, Хюрем прильнул губами к изувеченному клочку кожи, которому уже никогда не стать гладким. Альфу не смущало такое внимание, как не стыдился он и шрама — первого настоящего шрама. Пусть он был получен не в бою, но эта метка для него была милее любой награды — знак того, что он сумел защитить собственную пару.

Касания обожгли ключицы и плечи, мышцы рук, наполненные соком мужественности, спустились к светлой кудрявой поросли, уводившей ниже пупка. Естество Лето наполнилось силой, стоило Хюрему начать свои ласки. Давать омеге отсрочку Лето не собирался, с лёгкостью избавив того от тряпья, чтобы увидеть чужое желание.

Как всегда, никто не успел понять, когда решение, кто поведёт бешеный танец любви и кто его закончит, было принято. Лето оказался поверх, и Хюрем без стеснения широко развел в стороны колени, не пряча от бледного света луны ни единого укромного изгиба. Откровенность любовника заставляла альфу рычать и набрасываться на угощение. Внутренним касанием связи Лето ощущал, когда Хюрем хотел долгой, невыносимой игры, а когда требовал жесткости и бескомпромиссности, позволяя альфе вести себя так, словно не существовало культуры отношений между полами последние несколько тысячелетий. Природа брала своё и каждый получал то, что и пращуры, обитавшие в пещерах — грубое плотское удовлетворение. Насыщенность потом и соками тела. Правильность естества и естественную правильность физического слияния, где грязь ощущалась как часть процесса, а процесс был немыслим без лёгких надрывов, причинённых страстью, тёмных отметин, оставленных жаждой обладания.

Но вот настала очередь Хюрема. Оседлав альфу, он забрался на плечи и потребовал, чтобы Лето раскрыл рот. Овладев первым входом в человеческое нутро, насладившись налитыми губами, скользившими по твёрдому фаллосу, и опорожнив накопленные силы, Хюрем опустился ниже, и принялся играть с только что покоренной добычей. Он облизывал и покусывал, заставляя Лето стонать и терять ритм, дыхание, тянул и зажимал, причиняя томительную муку, и только когда был удовлетворён причинённым «страданием», вошёл в Лето. Альфа только и мог, что поскуливать от наслаждения и прогибать поясницу. Спустив во второй раз и ещё конвульсируя последними спазмами, Хюрем перебрался наверх и насадился на колом стоящий фаллос, отмечая в глубине сознания, что Лето вырос не только в плечах. Сильные руки альфы легли на узкие бёдра и насадили омегу до самого основания, выстрелив потоком в горячее нутро и заполнив собой.

Возвращаясь в клочках редевшего сумрака, Хюрем заметил, что у стены, через которую он собирался перемахнуть незамеченным часовыми, его ожидали. Их было четверо, и всё они прекрасно знали, для чего стерегут омегу. Понял это и Хюрем.

Стоило им схлестнуться, как стало ясно — раджаны. Не чистокровные, но явно воины, успевшие выучить назубок все техники, как и опробовать их в бою. Увы, это не слишком им помогло. Хюрем не собирался убивать, хотя понимал, что с него спросили бы именно эту цену, ведь такова была расплата за смерть Толедо. Хюрем лишь поломал нападавшим ноги, чтобы они ещё не скоро оправились и могли попытать счастье вновь. К тому же, отыщи стража поутру четыре трупа своих, пришлось бы отвечать, а так — пусть сами оправдываются, как умудрились оказаться под стенами, да ещё разбитыми.

Сомневаться в том, что правда не всплывёт, не приходилось. Нападавшие были зависимы, и наверняка сегодня им полагалось спать в гарнизоне. Почему они нарушили устав, придётся ещё придумать. Трепаться о том, что их одолел один омега, было не в их интересах.

Поднимаясь по улицам к дому Дорто, Хюрем размышлял о том, что придумают Мидаре и Исидо в следующий раз. Это нападение было вторым.

Пару недель назад он встретил двух громил, которым явно заплатили за то, чтобы они подловили, изнасиловали и убили омегу, гулявшего слишком поздно там, где ему не полагалось. Этих Хюрем прикончил, вложив каждому в руку нож, не забыв до этого проткнуть пару раз тела, порезать лица и руки. Залил в глотку по капле дешёвого вина и обрызгал им одежду. Склянка отыскалась у одного из нападавших — похоже, неплохой заработок собирались обмыть.

Хюрем не просто скрыл своё преступление, обставив всё так, словно двое выпили и подрались, но и увидел отличную возможность посмеяться над парой заговорщиков. Дорто до сих пор, должно быть, размышляли о том, провернул ли такое омега в одиночку или парочка выбранных наемников действительно загубила всё предприятие под руководством зелёного змия и несдержанных характеров. Однако второе нападение выглядело лучше подготовленным. Похоже, Дорто всё же разглядели уловку Хюрема.

Омега ничего не сказал Лето о первой попытке и не собирался говорить о второй. Лето, пылает любовью и страстью, расскажи Хюрем о том, что ему грозило и он мог сотворить какую-нибудь глупость. Это было лишним. Всё шло своим чередом.

Вернувшись в дом под утро, Хюрем не удивился, увидев в гостевой Мидаре, а вот хозяин дома явно выглядел сбитым с толку. Оба смотрели друг на друга волками. И всё же никто не собирался ронять лицо и переводить игру в открытую.

— Виро скоро проснётся, — с плохо скрываемой досадой произнёс Мидаре. — Подай ему завтрак и не забудь сварить отвар. Рецепт на столе.

Где лежал оставленный Шиторо клочок пергамента, Хюрем и так прекрасно знал. После того, как Виро отказался от посещений, подниматься ради единственного больного в анаку стало не с руки. Написав указания, травник возложил на Хюрема новую обязанность и удалился. С тех пор минуло два полнолуния.

Хюрем кивнул, не говоря, что напоминания были излишни. У каждой игры свои правила.

Приготовив отвар и поставив кипятиться воду для супа, Хюрем отправился в комнату, которую Виро не покидал с тех пор, как попытка покончить с жизнью не увенчалась успехом.

Виро не спал. Заметив вошедшего, он подобрался и спрятал взгляд. Приблизившись, Хюрем протянул глиняную чашу с отваром. Омега покорно принял лекарство и вернул посудину, после чего прислужник удалился, объявив что завтрак приготовит он, раз уж Виро встал гораздо раньше стряпухи.

Оставленный в одиночестве, Виро снова посмотрел на ногу. Эти деревяшки сводили его с ума. Упав с обрыва в первый раз, он пролежал с ними недели три, не больше. Но Хюрем до сих пор не разрешал их убирать и не говорил, когда позволит это сделать. Виро догадался, что таким образом его держат пленником, не позволяя покидать пределы собственной спальни. Он и не рвался наружу, но ногу сводило и выворачивало. Она постоянно чесалась, покрывалась мурашками, бедро и стопу покалывало так, что хотелось лезть на стену, но, поскольку недвижимая, она не болела до одури, Виро продолжал терпеть. Поэтому, и ещё потому, что по-прежнему боялся молчаливого и нелюдимого надсмотрщика.

О Лето Виро думал всё меньше и меньше. То ли он его давно не видел, и потому забывал, то ли разочаровался, понимая, что тот, каким бы обожаемым ни был, уже отыскал собственную судьбу, и у них с Виро никогда не получится любить друг друга так, как отец любил папу, несмотря на то, что истинными они не были. И Виро не винил Лето, ведь тот отыскал пару.

Иногда, украдкой поглядывая на отдыхавшего в комнате Хюрема, Виро думал, каково это — встретить собственную половину. Он хотел спросить об этом, но, конечно, не осмелился. И всё же было очень интересно, насколько сильно должно было быть притяжение, чтобы Лето — красивый, великолепный раджан — бросился закрывать грудью простого омегу.

Ещё Виро думал о судьбе — собственной и других, — пытаясь понять, была ли истинность наградой для Лето и Хюрема — или наказанием. Ведь и его счастливое избежание смерти сначала казалось благом. Может, Лето и Хюрему было не легче? Лето должен был получить писаного красавца, чистокровного, как он сам, а судьба дала ему Хюрема, от которого наверняка со временем избавятся. Каково будет пережить такую потерю? Да и Хюрем, наверное, не просил в истинные чистокровного. Конечно, было здорово принадлежать такому альфе, как Лето. Но стоило ли это жизни?

Виро по-прежнему боялся Хюрема, но ненависти не было. Даже за убийство брата. Виро решил, что был виноват в этом, пожалуй, больше чем Хюрем, ведь тот защищался и защищал свою пару.

Похоже, в четырёх стенах Виро медленно сходил с ума. Он не видел никакого смысла в том, что происходило, кроме некой странной логичности событий. Он понимал отдельно взятые вещи. Например, что истинность — явление природное, данное свыше. Оно не следовало человеческим законам, и потому Лето и Хюрем стали парой. Но по человеческим законам Хюрем должен был умереть, являясь неподходящим для Лето. Это имело смысл само по себе, но всё вместе выглядело одной большой насмешкой, в которой не было ни грамма толку.

Мидаре бы всыпал Виро по полной, узнай о том, как часто омега стал сомневаться в существовании великого Аума. И это страшное кощунство, должное повергнуть его в ещё большее уныние, как не удивительно, приносило облегчение. Может быть, в осознании того, что ты просто муравей и никому не нужен, больше свободы и спокойствия, чем в высоком праве чистой крови и великой судьбе.

До праздника Касты оставалось несколько недель, когда Виро сообщили о предложении Лето: назначить церемонию в вечер после отбора новобранцев. Мидаре, рассерженный и взвинченный, явился рассказать об этом сыну, выгнав Хюрема, которому, впрочем, всё было прекрасно слышно и за дверью.

Хюрем уже знал, что Лето вымолил у отца дозволение просить о своём желании семью Дорто. Но ни ему, ни Лето не было известно, что прежде жрец имел разговор со старшим субедаром. Оба пришли к согласию, что лучше развязать эту историю как можно скорее, пока раджаны не раздражены этой бесконечной трагедией молодых, не вызывавшей много уважения у тех, кто привык жить войной.

Мидаре лютовал, возмущаясь вопиющей наглости и бесстыдству Лето. Грозил и ругался, что тот станет дожидаться не год, а два… А то и дольше подождёт!

Хюрем, невидимый никому в этот момент, кивнул такому решению. Но тут взял слово Виро.

— Я согласен, — произнес он со спокойствием, которое и сам от себя не ожидал.

— Ты что, Виро? Пока этот Хюрем рядом, — голос Мидаре почти растаял, но Хюрем и так знал, о чём тот шепчет, — тебе не будет спокойствия. Да и в доме жреца я не смогу за тобой приглядеть. Дай нам с отцом этот год и омега исчезнет.

— Нет, — твёрдо ответил Виро. — Оставьте его в покое. Оставьте их обоих!

— Но, Виро, он убил твоего брата!

— Он виноват не меньше, чем я, — упрямо выставил подбородок Виро. — А кто виноват, что Хюрем стал парой Лето? Кто?

— Виро, прекрати! Ты несёшь чушь! — гневно приказал Мидаре, но сын словно бы и не слышал, впервые идя наперекор воле отца.

— Значит, так тому и быть. Я несу чушь. Но выйду за Лето этой осенью!

В комнате раздался шорох, и Хюрем прильнул к одной из щелей, стараясь разглядеть, что происходит внутри.

— Ты что, не понимаешь, что он может убить тебя?

— Понимаю, — ответил Виро. — Понимаю, папа.

Разговор на несколько минут прервался. Мидаре не узнавал собственного отпрыска и не понимал таких речей.

— Тебе втолковал это Хюрем? Это он заставляет тебя согласиться на скорую свадьбу? — У Мидаре были опасения, что постоянное присутствие Хюрема рядом с Виро добром не кончится.

— Никто меня не заставляет. Мы вообще не разговариваем.

— Но тогда почему?

Как Виро мог объяснить то, что и сам толком не понимал. Виро больше не хотел, чтобы по его вине кто-то погибал. Пусть даже Хюрем. Не хотел больше мозолить глаза родителям, которым не мог принести радости, и по той же причине не мог сам распрощаться с жизнью. И если Хюрем решит с ним расправиться, значит, так тому и быть.

Сколько не бился Мидаре, он так и не получил от Виро ответа. Оставалось только сообщить Лето «радостную» весть. С тех пор, как Хюрем обосновался в доме Дорто, жених стал наведываться чаще. Дав согласие на брак, Мидаре пригрозил, что станет пристально следить за жизнью сына, и пусть только волос упадёт с его головы. Само собой, Лето заверил, что будет оберегать Виро и заботиться. Говорил он искренне, не замышляя ничего против будущего супруга. Лето вообще о нём почти не думал.

На следующий день Хюрем снял плоские деревяшки и немного размял ногу Виро. Нога не гнулась и причиняла невероятные страдания, в какое бы положение ни отводил конечность Хюрем. Виро умолял прекратить, но тот говорил, что на церемонию его никто не понесёт и этот путь ему придётся преодолеть самостоятельно. Виро выл оглушительно, пока домовые, напуганные криками, не сходили за Мидаре, прервав его ежеутреннюю молитву в храме.

Мидаре был в ярости и приказал высечь Хюрема. Вступиться за омегу было некому, и потому один из бет, приносивший в верхнюю анаку хворост, взял в руки хлыст. Правда он не слишком усердствовал, боясь, что худосочный на вид парень не выдержит. И всё же Хюрему досталось. Омега не проронил ни звука, а когда экзекуция закончилась, не собирался падать наземь. Подобрал рубашку и пошел обратно в дом.

Войдя в комнату, он мрачно посмотрел на вжавшегося в угол Виро — тот слышал, как резал воздух хлыст, но как ни вслушивался, не мог различить криков, — и развернулся спиной. У Виро глаза полезли из орбит от вида располосованной окровавленной кожи.

— Прости, — выдавил он, но Хюрем не обернулся, а Виро весь день и всю ночь не мог выбросить из головы страшное зрелище.

Следующим утром, после отвара и завтрака, Хюрем снова подошёл к кровати. Виро молил не трогать его, но делал это так тихо, чтобы больше никто не услышал. Хюрем, конечно, и не думал внимать мольбам, снова ухватившись за ногу; тогда Виро закусил простынь и лишь тихонько постанывал от боли из-за по-прежнему не сгибавшейся ноги.

Так повторялось несколько дней подряд. Сначала только по утрам, затем и вечером, а после трижды в день и подолгу. Облегчением было то, что нога, кажется, привыкла к терзаниям и с каждым разом болела всё меньше. Однажды утром, уже готовый к привычным измывательствам, Виро услышал приказ подняться. Спорить с Хюремом было бесполезно, да и Виро так устал лежать, что был готов упасть на пол разок-другой, лишь бы хоть немного сменить душивший режим беспрерывного пролёживания боков.

Опустив ноги на пол, он сел на край постели. Смущаясь пристального взгляда, потрогал ногу. Она больше не выглядела опухшей, а была точно такой же, как и вторая. Если бы не хромота, нельзя было бы и догадаться, что с Виро что-то не так.

— Вставай, — приказал Хюрем и парень вздрогнул.

Сначала Виро проверил, насколько устойчива здоровая нога, и, убедившись, что та по-прежнему ему служит, попытался подняться, смещая вес на неё и подгибая больную.

— Иди, — продолжал отдавать приказы Хюрем, когда Виро уже был бы рад снова опуститься на ложе, чтобы отдохнуть.

Делать было нечего, и Виро, пыхтя и напрягаясь, решил проделать несколько шагов вдоль кровати. Это он решил, а на самом деле почти что пропрыгал весь путь до стены, подпиравшей кровать с одной из сторон, и устало повалился, надеясь, что Хюрем на этом отстанет. Не тут-то было. Дав Виро немного отдышаться, Хюрем снова приказал подняться и дойти вдоль стены до окна, и на этот раз Виро следовало опираться на обе ноги.

Несчастный омега полз по стене, опираясь на нее плечом, и под конец разревелся. Слёзы выступили не от боли, хотя в ноге пульсировало и стреляло беспрерывно, слёзы были от безысходности. И всё же Виро добрался до окна. Собрался упасть, послав Хюрема на четыре стороны, но тот оказался рядом и подхватил. Вернул в кровать и, сообщив, что днём они займутся тем же, исчез.

Уставший и расстроенный, Виро провалился в сон, и спал крепко, успев позабыть, как много сил отнимает движение. Днём, а затем и вечером всё повторилось вновь. Всю ночь Виро ворочался — больная нога сводила с ума. Утром Хюрем окинул его взглядом и принялся разминать одеревеневшую часть тела, кажется, решив пощадить, но дневные и вечерние подъёмы прошли по расписанию, как позже понял Виро.

Все следующие дни были похожи один на другой. Виро заставляли двигаться, а когда издевательства заканчивались, омега забывался сном.

Спал он всё меньше, а ходил всё больше. Сначала по комнате, затем по дому, а после стал выбираться и на обрыв за домом. Компанию ребят, собиравшуюся на площади, Виро давно избегал и не стремился вернуться обратно. Рядом всегда оставался только Хюрем, безжалостно пресекавший всякую попытку использовать одну ногу вместо двух. Стоило Виро смухлевать, пожалеть бедную конечность, как ему тут же прилетал легкий подзатыльник. Хюрем не позволял себе бить Виро в присутствие Мидаре или остальных, но как только они оставались одни, возвращал ему все пропущенные. Виро тихо плакал и клял Хюрема, но на следующий день не бежал к отцу жаловаться, позволяя тому издеваться над собой и дальше.

Хюрем не был похож ни на одного омегу, которого доводилось видеть Виро. Он не сомневался, что жестоким омегу сделала тяжёлая жизнь. Такой была доля простолюдина. Вышел бы Хюрем сражаться в Свободном бою с бетами и альфами от хорошей жизни? В тот момент, когда увидел на арене омегу, Виро решил, что тот спятил, а когда Хюрем выиграл, стал им тайно восхищаться. И даже мечтал, что, как и Хюрем (если бы не нога, конечно), смог бы заниматься с альфами в гарнизоне, наравне со старшим братом.

Восхищение длилось недолго, до тех пор, пока у Виро наконец не открылись глаза и он не углядел, как по-особенному смотрит на Хюрема Лето, взявший того в подручные. Виро стал ненавидеть Хюрема. Он завидовал ему. Хюрем, не красивый и не знатный, выиграл Свободный бой, тренировался с альфами, словно воин, и завоевал сердце Лето. А позже оказался его истинной парой.

Виро, не думая, обменялся бы с ним жизнями, но это было невозможно. Поэтому ли, или по другой причине — и таких причин, связавших его судьбу и судьбу этого омеги, был целый ворох, — Виро продолжал молчать, позволяя издеваться над собой день за днём. А может быть потому, что не хотел снова видеть разбитую в кровь спину.

— А теперь, — сказал однажды Хюрем, когда оба они были на обрыве, — ты дойдёшь от этой стены до другой не хромая. Так, как войдёшь рука об руку с Лето в храм.

Хюрем указал на стену его дома и соседского. Виро ничего не ответил. Это было невозможно. Боль, как ни странно, давно прошла и почти не чувствовалась, но не хромать он не мог. По обычаю, не начиная пререканий с тем, кто их не слушал, Виро доковылял до стены и попытался пройтись, держась прямо. Конечно, нога его не слушалась, чуть выворачиваясь в сторону. Не так, как после первой беды, а по-новому, но вставать прямо она, само собой, не хотела.

— Плохо, — дал оценку Хюрем, когда Виро остановился на противоположной стороне. — Ещё раз.

Виро выполнил команду с тем же успехом, вставая рядом с Хюремом и ожидая подзатыльника, который не последовал.

— Любой здоровый человек может прикинуться хромым, — заговорил Хюрем. — Вот и ты попробуй прикинуться здоровым. Ставь ногу ровно, так будто ничего тебе не мешает. А если болит, улыбайся, выдавливай из себя эту помеху. Пытайся идти плавно, позволяй мышцам повторять то, что делает здоровая нога. Понял.

Всё было понятно, но… впрочем, для «но» простора никогда не оставалось, если речь шла о Хюреме, и Виро не спеша двинулся, думая о том, что сказал омега. Давил боль, напрягая мышцы лица и натягивая улыбку, словно шел рядом с Лето и глядел на окружающих. Пытался прятать хромоту. Достигнув стены, расслабился, опал спиной на холодный камень и прерывисто задышал. Вышло у него, по его собственному разумению, ещё хуже, чем обычно.

Перехватив взгляд Хюрема, он ожидал нагоняй.

— Лучше, — произнёс тот, немало удивив подростка. Виро не поверил, решив, что Хюрем лукавит. — Теперь точно так же иди обратно.

Собрав силы, Виро снова отправился в путь. Так они занимались до вечера, и всю следующую ночь мышцы страшно гудели, не давая спать. Эти ощущения отдавались болью, тупой и глубокой; вытерпеть было можно, но заснуть в те часы у Виро совсем не получалось. Омега хотел бы, чтобы в эту ночь, как и во все предыдущие, Хюрем был рядом и видел дело рук своих, может, тогда бы в нём проснулась бы совесть или раскаяние. На жалость Виро не надеялся. Но Хюрема не было. Как всегда.

Время до праздника Касты пролетело стремительно. Люди были заняты приготовлениями, ожидая гостей со всех концов империи. Первые ласточки уже преодолели ворота Барабата, заселяясь в пока пустующие комнаты над трактирами, понимая, что уже совсем скоро яблоку негде будет упасть. Хозяева запасались спиртным и вяленым мясом с рыбой, на случай, если свежее закончится или не удастся доискаться загулявшего повара.

В Дома радости съехались омеги, беты и альфы из мелких поселений неподалёку — в такое время работы хватало всем. Уличные артисты готовили новые выступления и костюмы, желая поразить воображение неискушенного зрителя, прибывшего с отдалённых окраин. Булочники пекли хлеб денно и нощно, тщательно следя за движением воздуха в амбарах и молясь великому Ауму, чтобы погода стояла сухая и тёплая.

В имперской канцелярии велись последние сверки потерянного за год, пересчёт оставшихся съестных припасов и оброка, причитающегося Касте с собранного за сезон урожая; его станут свозить в город после празднеств. Всё это требовалось, чтобы определить точное количество детей, необходимых раджанам в этом году. Чиновники согласовывали решения со старшими субедарами: те часто спорили, требуя большего пополнения, и не соглашались с возрастом детей. Спорили с пеной у рта и обращались к жрецу, чтобы тот их рассудил. Лиадро Годрео, пользуясь мудростью пращуров, терпеливо выслушивал обе стороны, кивал и задавал вопросы, уже зная, чью сторону примет. В прошлом году верховный жрец признал справедливость доводов канцелярии, в этом — поддержит своих субедаров. И те, и другие знали о существующем порядке, но никто не желал упустить возможность заткнуть несогласным рот, даже если для этого предстояло дожидаться следующего года.

Лето отсчитывал дни до свадьбы. Он уже решил, что как только женится на Виро, тотчас поговорит с ним и попытается заключить мировую. По сути, Лето хотел внести устойчивое равновесие в их союз с самого начала. Для этого требовалось публичное выражение уважения друг к другу и законный наследник. Дальше Лето был готов на любые уступки. Если Виро потребует выполнения супружеских обязанностей, Лето не станет перечить, однако он готов обсудить возможность выбора Виро другого альфы по вкусу. Он был готов закрывать глаза на что угодно, пока никто не станет вмешиваться в его личные дела с Хюремом.

О Хюреме Лето думал постоянно. Его волновал вопрос о том, где станут жить Хюрем и Виро. В конечном итоге, он решил отвести своим омегам по личной комнате. Так приличия будут соблюдены. Где станет проводить ночи Лето — его дело. Отец поддержал такое решение, назвав его мудрым. Мудрость принадлежала старшему субедару, единственному человеку чьё вмешательство в свои дела терпел Лето.

Как только новая жизнь немного устаканится и Виро понесёт, Лето собирался поговорить с Хюремом об их собственных детях. Этот вопрос отчего-то не давал Лето покоя. Сам альфа совсем не заботился о том, чтобы сдерживаться или следовать некоторым правилам, как делал это в Доме радости. Если бы Хюрем понёс, это было бы счастливейшим из событий. Но этого так и не случилось. Конечно, Лето знал, что у омег существует сотни секретов, но знал он и Хюрема, и, пожалуй, плохо понимал, что ответит ему омега, заведи он этот разговор. Для этого непременно придёт время, пока же Лето пытался безукоризненно справиться с ролью жениха и почти мужа.

Хюрема, казалось, нисколько не заботило надвигающееся событие. В минуты ночных свиданий он страстно отдавался альфе, не говоря о будущем. Несколько раз Лето пытался поговорить о предстоящей свадьбе — сразу, как Виро дал согласие, но разговор сворачивался, сам собой перетекая в более интересное времяпрепровождение. Лето не удавалось прочесть настроение Хюрема и приходилось довольствоваться непоколебимым спокойствием, исходившим от омеги. Возможно, будучи старше и увереннее, Хюрем догадывался, что всё, шаг за шагом, разрешится само собой, и потому не считал нужным зря мутить воду. Проведя с омегой почти год, Лето мог точно сказать, что Хюрем не докучлив языком, и предпочитает использовать эту часть тела не для пустой болтовни.

Перед самым праздником Лето получил распорядок караула наряду с остальными. В этом году у него было три утренних и дневных патруля, один караул на воротах, и весь вечер после отсеивания новобранцев он был свободен — вечером должна была состояться его свадьба.

Скромная церемония с торжественным возлиянием на главной площади была назначена сразу после вознесения благодарностей великому Ауму. Проходи событие отдельно, порядок бы не изменился. Раджаны начинали любое важное событие с посещения храма и только после позволяли себе пировать и веселиться.

Никто из непосредственно вовлечённых в торжественное событие лиц не желал лишнего внимания — трагедии хватило с лихвой, и потому Годрео и Дорто избегали суеты. Последние были бы и вовсе рады отложить свадьбу, но Виро упёрся, и день был назначен.

Мидаре прилагал огромные усилия, стремясь избавиться от Хюрема до праздника. Своим необъяснимым упрямством Виро оставил им с отцом слишком мало времени, и оно стремительно уходило. Дотянуться до заговорённой напасти, звавшейся Хюремом, которую никак не брала сталь головорезов, в доме жреца будет гораздо сложнее, потому Мидаре решился попробовать другой надёжный способ лишить омегу жизни — яд.

Мидаре мог воспользоваться им раньше, но Хюрем ел исключительно под крышей дома Дорто. Отравить Хюрема дома значило открыто заявить, кто именно повинен в смерти. И хотя Мидаре не видел в этом ничего предосудительного, коль скоро тот лишил его родной крови, обстоятельство истинности с Лето создавало на этом пути некоторые сложности.

Ссориться с Лето открыто было не в интересах Дорто. Лето мог с лёгкостью превратить жизнь Виро в агонию. Этого Мидаре не мог допустить. Если бы Хюрем лишился жизни где-нибудь в Барабате, гадать о том, кто стал причиной смерти — обстоятельства или конкретные недоброжелатели, можно было бы сколько угодно. Догадки, всего лишь догадки, не более. К тому же, Лето был достаточно молод, и Мидаре не сомневался, что его можно было бы убедить в собственной непричастности, действуя только словами и клятвенными заверениями. И тогда, возможно, у Виро бы появился шанс если не стать счастливым, то хотя бы прожить жизнь не хуже, чем многие омеги, так и не встретившие истинного.

Но вопрос, где и как отравить Хюрема, оставался нерешённым, пока Мидаре вдруг не понял, что пир после храмовой церемонии — великолепная возможность подсыпать яд в чашу Хюрема. Нельзя сказать, что момент был идеальным, лучше бы Хюрему отравиться и сдохнуть где-нибудь подальше от верхней анаки, но нельзя требовать у жизни слишком многого. В течение праздничного дня можно отсылать Хюрема с поручениями, чтобы тот провёл в Барабате как можно больше времени, а после, отравив во время свадебного застолья, намекнуть, что Хюрем жаловался на боли в животе задолго до того, как началась церемония. Яды, в конце концов, бывают разные и не все срабатывают мгновенно.

Поразмыслив над этим, Мидаре решил, что сможет положиться на пару слуг и подбросить им эту мысль, а когда станут расспрашивать, они наверняка припомнят нечто имеющее к делу непосредственное отношение; скажут, что весь день Хюрем был в отлучках в городе и там, должно быть, что-то съел. Естественное отравление, в таком случае, тоже нельзя было полностью исключить. Лекари, даже самые опытные, не всегда признают некоторые из ядов. Те, например, которые не оставляют видимых следов.

Чем дольше размышлял об этом Мидаре, тем больше ему нравилась мысль. Он давно раздобыл яд, на случай, если решится, чтобы не рисковать в самый последний миг, бегая по городу с весьма подозрительной нуждой.

Омега сжал крошечный флакончик в глубоком кармане, скрытом складками нарядного одеяния, и бросил взгляд на сына, сидевшего рядом и наблюдавшего за состязаниями новобранцев. Взгляд его был устремлён на песок арены, однако зрачки оставались неподвижными; Виро не видел происходящего, погружённый в собственные думы. Те, что недавно прочертили на лбу сына первую морщинку.

У Мидаре защемило сердце. Он потянулся к ребёнку и погладил того по гладкой макушке, дивясь, каким красивым и каким несчастным выглядел тот сегодня.

По случаю свадьбы волосы Виро убрали в традиционную косу. Сложные переплетения начинались высоко у висков наподобие низко посаженного венка, концы которого встречались глубоко под затылком; сплетались воедино и вились до самой талии. Ярко-жёлтые лютики, собранные поутру до росы, завершали образ трогательной невинности и свежести. На плечи Виро была накинута простая в крое, но изящная газовая туника. Несколько слоёв создавали объем, пряча стройное тело. Единственной деталью, подчеркивающей тонкость талии омеги, была золотая цепочка. Такая же перехватывала сандалии Виро, поднимавшиеся почти до колена.

— Ни о чём не думай, — произнёс Мидаре. — Всё будет хорошо, — он улыбнулся сыну ободряющей улыбкой и поклялся, что сегодня сделает всё, чтобы Хюрем исчез навсегда.

Виро, не желая расстраивать родителя, улыбнулся в ответ. Верил ли он в обещание папы? На этот вопрос Виро не смог бы дать ответ при всём желании. Если жизнь давно озадачивала и сбивала молодого омегу с толку — в последний месяц он едва ли разбирался в происходящем.

Всё это время Хюрем неустанно заставлял Виро ходить, и не просто ходить, но ступать ровно. Доводы о том, что не припадать на одну ногу Виро попросту не мог, прожив калекой несколько лет, кажется, не принимались Хюремом во внимание. Хюрем желал, чтобы на собственной свадьбе тот шёл прямо, не кособочась, и потому требовал этого раз за разом. Виро повиновался, сдавшись на волю Хюрема.

День свадьбы приближался, до него оставалось совсем ничего, когда однажды, снова пройдя под пристальным взором карих глаз от стены до стены, Виро вдруг не услышал требовательное приказание повторить обречённую на провал попытку.

— Больше ты не хромаешь, — прозвучал голос за спиной, заставив Виро обернуться. — Ты больше не калека и помощь тебе не нужна, — произнёс Хюрем. — Я в дом. Отдыхать.

На том омега развернулся и ушёл, оставляя Виро у обрыва в одиночестве. Виро пытался понять, что за хитрость или уловка скрывалась в чужих словах, но так ни до чего и не додумался. Вместо этого он повернулся и снова пошёл к противоположной стене, следуя вниманием за своими шагами. Достиг барьера, сделал резкий поворот и поспешил обратно. На третий раз он побежал, не став останавливаться, врезался в камень, тормозя тело руками.

Лёгкие наполнялись воздухом до самой глубины, сердце колотилось, как ненормальное, глаза бегали, не задерживаясь ни на чём вокруг. Так же бешено метались мысли. Виро не понимал, что происходит.

Почему он больше не хромает?

Не в состоянии удерживать себя на месте, омега ходил дотемна, пока, забеспокоившись, в поисках Виро не вышли домовые. Он тщательно следил за тем, заметили ли перемену остальные, пока он пересекал двор и дом, направляясь в спальню, но люди, погруженные в собственные заботы, мало что замечали вокруг.

Ничего не заметил и папа. Последнее время выражение тяжёлых дум не сходило с лица родителя. Он был не рад скорой свадьбе и потому сильно переживал.

Виро вошёл в спальню и встал рядом с лежанкой Хюрема. Тот тихо и размеренно дышал. Омега знал, стоит только позвать и он раскроет глаза. Но что он у него спросит? Как или почему он больше не хромал? Была ли причина в занятиях, или в том, что он так долго пролежал с деревяшками, изведя тело чуть не до пролежней? Нет, главный вопрос был совсем не этот. Неважно, что именно явилось причиной чудесного исцеления, если каждая из них была так или иначе связана с Хюремом.

Это Хюрем сломал ему ногу, когда Виро пригрозил рассказать папе о ночных отлучках. Это он привязал его ногу и долгое время запрещал подниматься, а после разминал плоть и заставлял ходить. Заставлял двигаться прямо, пока не научил ходить заново.

Всё это сделал Хюрем.

Главный вопрос состоял в том, зачем ему это понадобилось?

Виро простоял над омегой так долго, что тот должен был почувствовать пристальный взгляд, направленный в его сторону. Сверливший дыру в его лице, лишь бы понять, что за странные мысли вертелись в голове странного омеги. Но Хюрем не открыл глаз. А Виро не произнёс ни слова. Не задал он свой главный вопрос и после, впрочем, продолжая таращиться на Хюрема со смесью немого удивления и полного непонимания. Тот видел, как смотрел паренёк, но хранил молчание, позволяя Виро и дальше блуждать в потёмках.

Хюрем — истинный его жениха. Хюрем — убийца его брата. Хюрем — омега, сумевший вылечить его, так что теперь никто не посмеет назвать Виро калекой.

Кем был Хюрем?

Наказанием или спасением?

Отведя взгляд от отца, Виро посмотрел наискось, на скамью выше. Там, рядом со жрецом, окружённым старшими субедарами, сидел Лето. Виро смотрел на воодушевление и свет — внутренний свет, исходивший от альфы. Лето был откровенно счастлив. И, конечно же, не скорой свадьбе, но близкому воссоединению с парой.

Знал ли он, кто такой Хюрем? Какой он на самом деле? — думал про себя Виро.

На мгновенье омеге почудилось, что нет, не знал. Виро не мог объяснить собственной догадки, она просто возникла в голове озарением, как бывает иногда, когда внутреннее чутьё или одно из чувств даёт ответ вместо разума, решив, что видит лучше, чем глаз и слышит чётче, чем ухо.

Это едва ли было объяснимым. Но не более непонятным, чем-то, что окружающие, обладая зрением, не замечают отсутствие хромоты, а случайный омега смог помочь с тем, в чём оказались бессильны лучшие лекари столицы.

Виро стряхнул наваждение. Вздохнул напоследок о том, какой красивый муж ему достался, пусть Виро и не был нужен ему ни покалеченным, ни здоровым, и отвернулся.

Как и ему, по случаю торжества, Лето заплели косу. В ней не было витиеватости и затейливости, но смотрелась она потрясающе. Волосы собраны высоко на затылке в жёсткий хвост, в котором переплелись множество локонов, но, в отличие от безупречно собранного основания, из которого не выбивалась ни единая прядь, оставляя уши открытыми, локоны были выложены широкими свободными петлями; вдоль этой лесенки струились прямые пряди, намеренно выпущенные из косы.

Облачение жениха было более ярким и нарядным, чем у его будущего супруга. Белая, обшитая широкой пурпурной лентой тога, присобранная на одном плече и украшенная фибулой жреческого дома, тёмно-лиловые штаны с золотыми полосами и перетянутые золотыми звеньями сандалии. Костюм оплетали тонкие кожаные ремни, говоря о том, что раджан — воин в любых обстоятельствах. По той же причине на бедре Лето красовался привычный меч.

Такими красивыми Виро и Лето и направились рука об руку к жрецу, величавому Лиадро Годрео, в полном церемониальном облачении застывшему на невысоком постаменте у подножия статуи Аума в храме. Никто из присутствующих не мог оторвать от молодой пары глаз, до того триумфально смотрелись юность и красота. Пара достигла половины пути, оканчивавшегося под раскрытыми вниз дланями Лиадро Годрео, где совсем скоро должны были оказаться маковки двух белоснежных голов, когда Мидаре заметил, что в толпе перешёптываются.

Сначала он услышал голоса поблизости, а после и увидел, как по обступившим будущих супругов кольцам людей проходит волнение, как припадают они ближе друг к другу и прикрывают рот.

— Что происходит? — взволнованно спросил Мидаре застывшего рядом мужа.

Исидо Дорто не сразу ответил, будто не расслышал вопрос, приводя своего омегу в состояние близкое к панике. Мидаре не понимал, что случилось, но Виро не заслужил новой напасти, тем более в такой важный день. Но вот Исидо ответил:

— Разве ты не видишь? Он больше не хромает.

Мидаре не сразу понял, но стоило ему проследовать взглядом за сыном, как он окаменел.

— Почему ты не сказал мне? — поражённо спросил Исидо.

Его младший сын, его сокровище с которым так жестоко обошлась судьба, больше не выглядел калекой. Он был строен и статен, вытянувшись тростинкой и плавно ступая вперёд. И не было в этот момент омеги краше Виро во всей анаке.

Исидо почувствовал, как сдавило грудь. Если бы он мог пустить слезу, то сделал бы это. За него это сделал супруг. Мидаре глядел на чудо и не мог поверить тому, что видел.

— Но он… — выдавил он и запнулся.

Виро поравнялся с местом, где замерли родители, и посмотрел на них. Улыбнулся так счастливо, как только мог. Исидо крепко сжал ладонь Мидаре, не зная, как ещё выразить одолевшее его чувство. Это было чудом. Сам великий Аум, должно быть, хотел Виро счастья, раз позволил ему излечиться.

Сын прошествовал мимо прямиком к новой судьбе, а Мидаре перевёл взгляд на статую бога, продолжая слышать шёпот поражённой толпы, заметившей невероятное преображение. Воздав молчаливую молитву, лившуюся из сердца, Мидаре сжал склянку свободной рукой. Это был знак — знак того, что великий Аум на стороне его семьи. У Мидаре всё получится, и когда Хюрем исчезнет, Лето наконец разглядит, до чего великолепен Виро, цветущий зарей молодости.

Готовый к одному из самых печальных дней своей жизни, Мидаре и подумать не мог, что будет чувствовать себя на седьмом небе, принимая искренние поздравления родных и друзей с пожеланиями счастья. Мидаре и Исидо неустанно благодарили собратьев, покидая храм, когда на город спустился первый сумрак.

Бесконечный поток тёплых слов окрасило терпкое вино из лучших погребов, пожелания превратились в тосты. На небе вспыхнули первые звёзды, гости неожиданно быстро отметили лёгкое опьянение, но разве могло быть иначе? Напитки лились рекой в славный день праздника Касты и чудесной свадьбы, отмеченной рукой самого Аума. Трагедия, прогремевшая между семьёй Дорто и прислужником Лето не омрачила событие, и после нескольких вялых попыток припомнить туманные детали ещё не остывшей смерти Толедо, длинные языки улеглись. Веселье разгоралось смехом, музыкой и танцами.

Старший субедар Карафа поднял чашу и многозначительно посмотрел на Лиадро Годрео. Тот ответил таким же продолжительным взглядом; к обоюдному удовлетворению сторон праздник вышел на славу. Никому и в голову не могло прийти, чему или, вернее сказать, кому обязан своим чудесным исцелением Виро. Самому же Виро казалось, что всё это сон.

Перед ним расстилалось безбрежное синее небо, усыпанное яркими каменьями звёзд. Опустив взгляд, Виро видел, как за ломившимися столами сидели те, кто воспитывал его и рос с ним рядом, и все они не уставали поздравлять его и Лето, желая благополучия и счастья. Люди говорили от всей души, не жалея тёплых слов и вкладывая в них так много сил, чтобы не только земля, но и небо слышало, что нужно молодоженам. Рядом восседал великолепный Лето, самый завидный жених на всех просторах империи, теперь уже муж. И не чей-нибудь, а его. Его во всех глазах, что ни посмотрели бы в их сторону. И он, Виро, отныне достопочтенный супруг — будущий первый омега Касты. Такой, которому не придётся за себя краснеть. Он здоров и сумеет подарить Лето сильного наследника, достойного Дорто и Годрео.

Виро улыбнулся покорно. Всё было прекрасно, но его муж украдкой глядел по сторонам, ища кого-то.

Что ж, нельзя иметь всё, разве нет? — смиренно подумал Виро, обратившись к мужу:

— Я поищу его.

Пойманный, Лето смутился:

— Прости.

— Тебе не нужно извиняться, — Виро понимающе улыбнулся и Лето ответил тем же.

— Я думаю, ты станешь мне отличным спутником. Таким, каким и должен быть омега жреца, — Лето говорил от сердца.

Виро благодарно кивнул, думая, что должен справиться. Его к этому готовили. Прежде всего, как омеге и супругу ему надлежало заботиться о том, чтобы ничто не омрачало существование его мужа.

Незаметно исчезнув из-за стола — такие моменты были положены каждому, кто успел пригубить несколько чаш вина, и несмотря на то, что Виро в этот вечер не пил, собираясь встретить ночь, что бы она ни готовила, на трезвую голову, возможностью уйти без объяснений он воспользовался.

В середине площади стояли столы для чистокровных, однако простые жители Барабата, верой и правдой служившие семьям избранных, отмечали великое событие здесь же, чуть поодаль. За их столами царило не меньше веселья, чем за столами господ, и никто не был в претензии, привыкнув к таким порядкам с начала времён. Вокруг в этот вечер суетились наемные работники.

Пройдясь вдоль застолья, якобы в направлении собственного дома, чтобы справить нужду, Виро обнаружил, что Хюрема среди празднующих не было. Не придумав, где ещё искать пропажу, он решил заглянуть к себе. Внутри Хюрема тоже не оказалось. Оставалось теряться в догадках, куда делся омега, но перед тем, как вернуться за стол, Виро поддался порыву и вышел на обрыв.

На небольшом клочке земли было светло — луна стояло высоко, освещая землю не хуже солнца.

— Хюрем? — Виро заметил прислонившуюся к стене дома тень.

Тень всколыхнулась и поднялась на ноги.

— Я тебя обыскался, — с облегчением выдохнул Виро. — Почему ты не на празднике?

Обращаться к омеге вот так было непривычно. Слишком долго они молчали друг с другом. Слишком разными казались, будто и язык, на котором они говорили, был разный.

— Шумно, — отозвался Хюрем. — Зачем ты меня искал?

— Тебя ищет Лето. Я обещал посмотреть.

Хюрем не торопился отвечать, заставляя Виро нервничать.

— То есть тебя не беспокоит, что твой муж в день свадьбы ищет другого омегу?

Слышать такие слова было бы неприятно любому. Было неприятно и Виро, но он уже отказался от мысли, что Лето принадлежит ему.

— Вы истинные, — твёрдо произнёс Виро. — Я не стану мешать. Прошу только соблюдать приличия, — Виро действительно просил, зная, насколько непредсказуем Хюрем. — Я не хочу, чтобы страдали родители, — добавил он, отвернувшись.

Перед ним расстилалась тьма долины и обрыв. Ветер приятно холодил согретые откровенностью щёки. Говорить о личном, тем более с Хюремом, Виро совсем не хотелось, но разве у него был выбор, если отныне их жизни связаны?

— Милостивое решение, — произнёс Хюрем, делая несколько шагов в размышлении.

— Как и твоё, — Виро чувствовал всколыхнувшееся волнение, но отважился сказать то, что хотел.

Увидев, как Хюрем развернулся и посмотрел в его сторону, Виро произнес: — Спасибо, — благодаря за ногу, и Хюрем это понял.

Омег разделяла всего пара шагов, и светившая за спиной Виро луна освещала Хюрема с ясностью, дававшей возможность различить промелькнувшие в голове мысли, когда бы те отразились на лице. Но то ли таких не последовало, то ли Хюрем не уступал субедарам в умении держать при себе чувства.

Хюрем ничего не ответил. И Виро понял: прожди он следующую тысячу лет, омега не проронит ни слова.

В ту ночь, когда щенок пригрозил нажаловаться папаше, Хюрем сломал неправильно сросшиеся кости. Сделал он это не за тем, чтобы помочь — как раз наоборот, он был предельно честен в своём желании причинить боль. Недоносок начал сам, решив угрожать, а большего вреда, чем уже был нанесён ноге, Хюрем причинять и не собирался, довольствуясь физическим страданием, чтобы преподать урок послушания.

Кое-что изменилось, когда в ту ночь Хюрем застал мальчишку на обрыве. Тот пытался покончить с жизнью, но не довёл дело до конца. Со стороны это могло показаться слабостью, но глаза Хюрема видели не только жалкую плоть. Трусость, слабосилие и малодушие были хорошо известны Хюрему, но маленький вихрь, крутившийся в груди Виро, не походил на низменные эмоции, виденные омегой бесчисленное множество раз. Однако, Хюрем узнал одолевшее Виро чувство. Не так уж часто доводилось ему сталкиваться с подобным, и всё же спутать жертвенность нельзя было ни с чем иным. Самопожертвование отвратило Виро от края обрыва в ту ночь.

Догадаться о том, кому посвящалось одно из высших переживаний, доступных человеку, не составило труда — у Виро были только родители. Наверняка он считал, что подвёл их. Хромота и смерть Толедо, а ещё муж, отыскавший истинного. Только что прозвучавшая просьба Виро, касавшаяся отцов, подтвердила подозрения Хюрема.

После той ночи Хюрем решил, что не было ничего особенного в том, чтобы попрактиковать на мальчишке собственные навыки врачевания. Он добился успеха и, в качестве награды щенку, решил подарить один почти счастливый день.

Но день подошел к концу.

Наступила ночь — время Хюрема.

— Как думаешь, — спросил вдруг Хюрем, — почему ты не разбился, когда упал с обрыва?

Виро, не готовый к таким воспоминаниям, вздрогнул. Ветер просвистел в ушах, и он вдруг понял, как близко стоит к обрыву. Жадная пасть никогда не закрывалась, распахнувшись прямо за его спиной.

— Я… — попытался ответить Виро, но в горле его пересохло, — я не знаю.

— Но о чём-то ты должен был думать? — Хюрем не двинулся с места, но Виро показалось, что он приблизился ещё на один шаг.

Отступать было некуда.

— Я думал… думал, судьба даёт мне шанс.

— Шанс? — протянул Хюрем, посмотрев поверх головы Виро, словно вышел на мгновенье из пространства, занимаемого телом. — Шанс, — выдохнул он, прикрыл глаза, словно моргая, но очень и очень долго.

— И тебе нужен этот шанс? — спросил он не своим голосом.

Виро пробрала дрожь, прошибла до костей. Ему стало не на шутку страшно, ведь сегодня он поверил, что, может быть, возможно жить и радовать родителей. Завести детей и любить их.

— Нужен! — задохнувшись, ответил Виро; взгляд его был твёрд, пусть тело содрогалось от лихорадочного трепета.

— Пусть будет так, — произнёс Хюрем, словно жрец, дающий обещания от лица божественной силы.

И толкнул.

Толкнул Виро в грудь одним-единственным ударом такой силы, что омега разом лишился опоры, а когда собирался почувствовать удар о землю, понял, что земли больше не было. Тело набирало ход, падая всё быстрее. В ушах зашумел ветер, звёзды, мелькнувшие на миг, погасли, их съела тьма.

Сердце замерло в груди от осознания, что пропасть всё же добралась до него своими хищными клыками, впилась наконец в его пока живое мясо, но уже ни за что не отпустит. Как много раз Виро снилось, что он падает и вот теперь это происходило на самом деле.

Хюрем остался на обрыве один.

Мидаре повсюду искал Хюрема. Омега должен был быть среди присутствующих, и его во что бы то ни стало следовало отыскать. В руках Мидаре сжимал две чаши, одна из которых в этот вечер окажется для Хюрема последней.

— Хюрем! — окликнул Мидаре, наконец завидя жертву и подготовив повод заранее. — Тот услышал, несмотря на шум и музыку, и направился в сторону позвавшего. — Ты не видел Виро?

Прислужник огляделся и пожал плечами, не имея, должно быть, понятия, где находится молодой господин.

— Ладно, отыщу сам, — быстро отмахнулся тот. — Знаешь, Хюрем, я много думал обо всём случившемся, и решил, что стоит попытаться оставить прошлое в прошлом, — выстрелив давно обдуманными фразами, Мидаре протянул Хюрему чашу, наблюдая, как тот, пойманный движением, опускает взгляд к предложенному напитку.

— Я счастлив за Виро и не хочу думать ни о чём другом, — с этими словами Дорто буквально всучил вино в руки Хюрема. — Выпьем — «за примирение», — собирался закончить он, но так и не выдавил слов, ощущая невероятное напряжение.

Резко пригубив вино, Мидаре глотнул, а когда отнял край сосуда от уст, обнаружил, что Хюрем так и не пошевелился. Волевым усилием подавив растерянность, он растянул улыбку и произнёс:

— Я… предлагаю выпить за примирение.

Хюрем снова опустил глаза к чаше. Мидаре занервничал: может, ему следовало рассказать о замыслах мужу, которого он так и не посвятил в собственные планы, решив в этот раз справиться своими силами.

Хюрем отмер. Поднёс ко рту мнимый символ мира и сделал несколько глотков.

«Кончено!» — возликовал Мидаре мысленно, едва сумев сдержать облегчённый вздох.

Рядом послышался грохот — похоже, кто-то перебрал и упал, перевернув стол. Мидаре инстинктивно отвлёкся, отыскивая взглядом источник шума. Один из омег, приятель Виро, кажется, слегка переусердствовал с горячительным. Родители уже поднимали парня на ноги, но тот едва держался, хватаясь попеременно то за живот, то за горло. Ему явно было плохо.

За спиной раздались возгласы и Мидаре снова обернулся. На этот раз свалился один из домовых, омега не смог определить, кто именно. Захмелевшему бедолаге пытались помочь, но он только стонал и покатывался по земле, не находя сил встать.

Ещё нескольким гостям было худо. Кого-то усаживали и подносили воды, над кем-то вовсю махали опахалом, полагая, что самочувствие испортилось из-за жары.

Мидаре уставился на собственную чашу с подозрением. Нет, он ничего не напутал, явственно помня, как вылил содержимое флакончика в вино, предназначенное Хюрему. Пустая склянка вернулась в карман. Никакой ошибки быть не могло. Да и выбранный яд действовал не так стремительно. Мидаре ожидал, что сможет спокойно удалиться подальше от омеги. Тот должен был ощутить первые признаки недомогания не ранее, чем через полчаса.

А люди вокруг продолжали оседать вниз. Мидаре не на шутку разволновался, видя, что уже больше половины присутствующих на площади согнулись от внезапного недуга. Нужно было немедленно отыскать Исидо и Виро. Сына нигде не было видно, но вот Мидаре заметил коренастую фигуру мужа, утёсом возвышавшуюся среди моря волнующихся и мычащих тел. Ещё мгновение, и альфа вдруг упал на колени, упёрся кулаками в каменные плиты, удерживая себя из последних сил.

Мидаре хотел позвать Исидо по имени, но язык не послушался. Сделал шаг, стремясь поскорее сократить разделявшее расстояние, но ноги охватила слабость, и он неуклюже повалился вниз. Голова кружилась, внутренности закипали и ворочались. Сомнений не оставалось — это могло быть только действие отравы.

Неуклюже крутя головой вокруг — тело слушалось омегу всё меньше, Мидаре наконец понял, что всех их отравили, выбрав для ужасающей подлости священный праздник Касты! Его глаза на миг встретились с глазами мужа, и Мидаре понял, что и Исидо догадался о происходящем. Яд, должно быть, подмешали в еду или в питьё. Это казалось очевидным, вот только… только было слишком поздно. Они уже не могли помочь себе сами. Но кто же тогда протянет им руку помощи? Кто? Может быть, были те, кто не прикасался к праздничной трапезе?

Силы покинули Мидаре, и мышцы его тела бессильно опали. Над ним вдруг возникло лицо. Лицо, которое он отлично знал. Хюрем смотрел на него сверху, и Мидаре думал, что тот, должно быть, не понимает, что творится. Вот только на лице Хюрема не было ни волнения, ни замешательства. Впрочем, это было не важно, Хюрем всё равно не сможет помочь, ведь и сам он отравлен его собственной рукой.

«Виро», — мелькнула тревожная мысль, когда очертания застывшего Хюрема поплыли и исчезли, затянувшись тьмой. Последним, на что уповал Мидаре, была великая сила Аума. Всемогущий бог мог ещё раз проявить своё безграничное милосердие и позволить их с Исидо последнему сыну выжить.

Хюрем наблюдал за тем, как корчится от яда Мидаре. Вот голубые глаза закатились, и он не смог выдохнуть. Спазм, должно быть, захватил лёгкие, лишив омегу способности дышать и тем окончив его дни. Хюрем наблюдал за этой картиной не впервые, и на этот раз, как и в любой другой, не ощутил ничего. Бывший господин только что сам пытался напоить его дрянью и Хюрем сделал эти несколько глотков, сразу догадавшись о коварном расчёте, но не видел причин отказывать телу в том, чтобы переварить порцию отравы и стать сильнее.

Его с детства приучали к ядам, заставляя тело вырабатывать устойчивость к любым веществам, которые мог принять организм. Те же яды, что считались смертельными — и привычка травить себя регулярно лишь оттягивала неизбежное — разлагались не только телом, но и духом, с помощью специальных техник. Их Хюрем тоже давно освоил. Однако, предложенное Мидаре угощение не способно было нанести существенный вред. От таких токсинов у Хюрема даже не поднялась температура. Впрочем, опознав смесь и поняв, что никаких энергетических затрат не потребуется, Хюрем вернулся к происходящему.

К тому времени почти все раджаны и домовые, находившиеся на площади, лежали замертво. Многие успели испустить дух, кто-то ещё продолжал бороться. Те, кто не пил в эту ночь, пытались помочь остальным, но, не зная беды и не имея под рукой противоядия, сделать это было невозможно. Время пришло, и Хюрем, переглянувшись с омегами, обслуживавшими столы в этот вечер, подошёл к стене лент, реявших на древках, схватился за основание одного. Рванул, и в руках у него возникло копьё с острым железным наконечником — пришла пора добить остальных.

Расправа была короткой и быстрой. Омеги, прекрасно подготовленные к событию, нападали по одному или парами на тех, кто не пил в тот вечер. Умертвить домового не составляло никакого труда — те не умели за себя постоять. Не спасли себя и раджаны, слишком ошеломлённые случившимся и пребывающие в значительном меньшинстве. Стая раздавила едва вспыхнувшие очаги сопротивления, не дав тем оформиться.

Но этим дело не кончилось. Предстояло убедиться, что принявшие яд мертвы. Отрава хоть и была надёжной, но Стая не допускала случайностей, поэтому следовало проткнуть каждое из затихших или всё ещё поскуливавших тел дважды, нанося удар в живот и в горло.

— Я закончу здесь сам, — отчётливо произнёс Хюрем, когда один из собратьев занёс копьё над старшим субедаром.

Переведя взгляд с жертвы на Хюрема, омега послушно кивнул и удалился прочь.

Приблизившись, Хюрем замер у тела Зарифа Карафы.

Глаза альфы налились кровью, он бешено водил розоватыми шарами, оглядывая пустоту, и как рыба, выброшенная на берег, хватал воздух. Ещё минуту или две и всё закончится.

Старший субедар заметил недомогания у гостей почти сразу. Хватило минуты, чтобы понять, что дело нечисто. Отставив собственную чашу, Карафа хотел дать приказание стражникам, как вдруг понял, что слабость, гулявшая по телу, была вызвана отнюдь не горячительными напитками. Он не мог подняться, балансируя в том положении, в котором сидел.

Карафа обернулся к жрецу, пытаясь сказать, что тому следует немедля прекратить есть и пить, пусть он и видел, что Лиадро Годрео пировал в свое удовольствие, как делали все на празднике. Обернувшись же, он не смог произнести ни слова, тщетно пытаясь совладать с онемевшим языком. Досада разлилась в груди, когда Зариф Карафа поднял взгляд на того, кому служил верой и правдой.

Лиадро Годрео, сидя во главе стола, откинулся на высокую спинку кресла и глядел на своего субедара усталым взглядом человека, совершившего невероятное физическое усилие. И усилие это заключалось лишь в том, чтобы удерживать веки поднятыми. Немой разговор длился несколько долгих мгновений. Оба мгновенно поняли, какой бесславный конец подстерёг их в такой славный день, и теперь глядели друг на друга с горечью сожаления, что уходить приходится вот так, толком не простившись. Они успели обменяться взглядами, как если бы, уносясь в спешке, крикнули друг другу «прощай» и кинулись навстречу новой судьбе. Но их не ждало ничего кроме вечности. Лиадро Годрео закрыл глаза.

Взгляд Карафы помутился, и когда из последних сил он попытался отыскать Лето, то не сумел разглядеть ни единого лица. Все они превратились в огромные белые пятна.

Существовала ли хотя бы одна возможность, что его подопечный сумеет избежать страшной судьбы?

Об этом помолился старший субедар великому Ауму, просил о том, чтобы они ещё не скоро встретились в небесных чертогах. Закончив свою молитву, старший субедар вдруг понял, что буря, снившаяся ему по ночам, та необъяснимая опасность, преследовавшая его тучей, только что прогремела. И раскат этот был страшным. Понадобился он один, чтобы раздавить стольких раджанов словно мошек.

Сознание растаяло, превратив Зарифа Карафу в беспомощного старца, отсчитывавшего последние песчинки собственного бытия. Альфа метнул вдруг взгляд на Хюрема, кажется, узнав его после нескольких долгих секунд, и рот его уродливо искривился. Хюрем прочитал по губам то, что так и не прозвучало: Лето.

Всё, о чём думал Зариф Карафа, был его подопечный. Тот, кого он считал сыном, и тот, о спасении кого думал даже на смертном одре. Альфе не суждено было узнать, что он не прогадал, когда позволил Хюрему приблизиться к Лето.

Жёстче сжав челюсть, Хюрем выбросил вперёд копьё, не выпуская древко. Первый удар пришёлся в живот, и Карафа дёрнулся, выпучив остекленевшие глаза. Второй удар в горло достиг альфу, когда жизнь его уже окончилась.

Хюрем отошёл от бездыханного тела, но не для того, чтобы почтить последние секунды жизни или первые мгновенья вечности одного из великих воинов Касты. Омега уже приближался ко второму телу.

Лиадро Годрео оказался мёртв. Будь он жив, для него ничего бы не изменилось, судьба его была предрешена много лет назад. Два удара отыскали точки, слабый поток ещё не до конца свернувшейся крови окрасил торжественный наряд алым. Хюрем двинулся дальше.

Даже распростёртый на земле, с порванной при падении туникой и сбитой на бок косой, Лето был прекрасен. Сегодня Хюрем не видел его, проведя весь день на обрыве за домом Дорто, а посмотреть было на что.

За прожитый рядом с Лето год Хюрем видел, как возмужал альфа. Как вытянулся и отрастил мышцы, не уступавшие видом и крепостью латам. И это был ещё не конец, ведь Лето ещё так юн… вернее, был юн. И конец уже настал.

Острие порвало живот Лето. Второй удар проткнул горло. Хюрем отвернулся от альфы, продолжив добивать раненых.

После того, как полегли все, кто не принадлежал к Стае, омеги принялись стаскивать тела в огромные кучи, образуя погосты, которые вот-вот займутся пламенем.

— Эти пусть лежат здесь? — спросил один из омег Хюрема.

Хюрем окинул взглядом тела, принадлежавшие верхушке Касты — те самые, о которых он позаботился лично.

— Отнесём их в храм и бросим к подножью статуи.

Омеги, стоявшие ближе, ухватили ещё не успевшие окоченеть тела за руки и за ноги и поволокли в указанном направлении. Там сбросили ношу прямо у постамента бога и, окинув их презрительными взглядами, удалились разжигать очистительные костры дабы избавить анаку от скверны Касты.

Стоило остальным рассеяться, как Хюрем подскочил к Лето. Придержав альфу за голову, влил в приоткрытый рот противоядие и потащил бессознательное тело к дальней части храма — той, что оканчивалась обрывом. За двойной анфиладой колонн, гигантской статуей и постаментом храма, в полтора метра высотой, Хюрем мог не волноваться, что его заметят. Скрытый от взглядов, омега спешно привязывал Лето к заранее сплетённой сети, чтобы опустить того вниз, с анаки, прямиком на берег Гремучей, как раз в том самом месте, где бурный поток ударялся о невысокий выступ, занятый городом, и нёсся прочь — вниз, на юго-запад, огибая Гешенскую возвышенность.

Время поджимало. Короткая летняя ночь уже пошла рябью близкого рассвета, но пока ещё можно было надеяться, что Стая, рыская по городу в поисках уцелевших раджанов — тех, кто нёс караул у стены и на улицах в кровавую ночь, не заметит впотьмах необычный груз, спускаемый с высоты. Вот рядом оказалась отметина и Хюрем плавно подался вперёд, напрягая ноги, упёртые во взрытые углубления, скрываемые травой до этого дня. Через несколько секунд омега ощутил, как ослабло натяжение верёвки, говоря о том, что тело достигло нужной точки. Всё случилось так же, как и в ночь, когда Хюрем проделал то же самое с нагруженным мешком в одну из отлучек.

Вытащив небольшой походный мешок, в котором можно было отыскать пару фляг с водой, немного вяленого мяса и другие мелочи, без которых омега не отправлялся в дальний путь, он перехватил верёвку и принялся ловко спускаться вниз, перебирая ногами по склону так, что вниз не сорвался ни единый камень. Оказавшись у основания, ловко высвободил Лето и, выудив из кармана другую склянку, поднёс её к носу альфы.

Лето скривился и попытался отвернуться, но Хюрем удержал, заставив альфу хрипло закашляться и раскрыть глаза.

— Тихо-тихо, — успокоил он Лето, недоумённо глядевшего вокруг. — Говори шёпотом.

Тот кивнул, и Хюрем помог ему подняться.

— Что происходит? — выдавил Лето, не понимая, отчего его не держат ноги, и так плохо, как если бы он снова пришёл в сознание после тяжелого ранения.

— Некогда объяснять, — бросил Хюрем, вглядываясь в тени. — Нам нужно бежать.

— Но… — Лето попытался воспротивиться, разглядывая, чем это запачкана его туника.

— Лето, — Хюрем встал напротив альфы, заставляя того смотреть себе в глаза. — Сейчас мне нужно, чтобы ты доверился мне. Как только мы будем в безопасности, я всё объясню.

Лето чувствовал, как плохо он сейчас соображает, словно голова его была полна наваристого супа. Думать попросту не получалось; оставалось только послушать Хюрема.

Коротко кивнув, альфа стал пробираться зарослями вдоль берега, следуя за омегой и стараясь ступать шаг в шаг. Второй раз Хюрем привлёк его внимание, приложив палец к губам, прося тем самым, чтобы тот постарался не издавать шума. Несколько раз, когда они проходили под улицами, выводившими к невысокому берегу, Хюрем приказывал замереть и притаиться. Наверху слышался гам, но Лето никак не удавалось разобрать, что происходит. Голова продолжала трещать, и редкие силы уходили на то, чтобы не терять след Хюрема, как и на то, чтобы не выдать себя неосторожным шагом.

Он бы решил, что налакался вусмерть, но ещё ни разу Лето не доводилось напиваться до бессознательного состояния. Впрочем, ему удалось припомнить, что накануне он выпивал. Был праздник.

Лето как раз пытался вспомнить больше, когда Хюрем его отвлёк — они добрались до окраины города. В этом месте вырастала крепостная стена, резко забирая на юг, река же выворачивала русло западнее. Жестами Хюрем объяснил, что придётся прыгать в воду.

Сначала прыгнет омега. Лето следовало досчитать до двадцати и нырять следом.

— Попытайся уйти под воду на сколько сможешь. Сверху, со стены, нас не должны заметить, но уже начинает светать, — заканчивал наставления Хюрем, подвязывая мешок плотнее к животу. — Готов?

Лето кивнул. Он едва ли чувствовал себя в состоянии бороться с резвым течением Гремучей, но Хюрем не оставлял выбора, да и без особых размышлений становилось ясно, что омега пытается уйти сам и увести его от опасности. От какой, Лето не мог сообразить, но верил, что скоро во всём разберётся.

Счёт подошёл к концу второго десятка, и он ринулся в воду.

Одному Ауму известно, чего стоило Лето удерживать себя на поверхности после того, как некоторое время, следуя наставлениям, он плыл, или лучше сказать, старался держать голову и плечи под водой, он наконец вынырнул. Если бы не детские проказы, пришлось бы ещё хуже. Но с Гремучей он был знаком не понаслышке и прекрасно знал, какой стороны держаться, чтобы не затянуло в водоворот и тело камнем не пошло на дно. Несколько раз это чуть не случилось, но, перебарывая слабость, Лето выплывал из опасных течений, позволяя реке нести себя вперёд.

Вот его слух привлёк повторившийся свист, и в бледно-оранжевом мареве занимающегося рассвета Лето заметил Хюрема. Тот взобрался на ствол поваленного дерева, доходившего до середины русла, и тянул к нему палку. Лето не промахнулся, зацепив конец, стоило выгрести правее. Ухватившись за плотные ветви, он позволил себе немного отдышаться, а затем, с помощью Хюрема, выбрался на берег.

— Дальше пойдём лесом, — объявил Хюрем и, не дожидаясь ответа, скрылся в кустах.

Лето не оставалось ничего другого, как последовать. Ноги, всё ещё ватные, то ли от внезапно свалившей его хвори, то ли от неожиданного заплыва, отказывались нести. Альфа то и дело спотыкался. Если бы враг был поблизости, ему ничего бы не стоило разыскать их след, ведь Лето брёл через чащу, словно разбуженный по весне медведь. Но никто на них так и не напал, а Хюрем, появлявшийся из подлеска время от времени, чтобы убедиться, что Лето не потерялся, летел дальше. Лето давно бы упустил омегу, если бы не связь, сейчас казавшаяся почти иллюзорной. Ухватившись за неё внутренним взором, словно за ветку в воде, Лето продолжал пропускать камни, сбивавшие носки, и спотыкаться о выходившие на поверхность корневища, но не терял Хюрема. К собственному стыду, он понял, что ослаб настолько, что перестал ощущать запах, исходивший от омеги.

Не меньше семи потов сошло с Лето, прежде чем Хюрем разрешил короткую передышку. Остановившись, альфа рухнул, как подкошенный, прикрыл глаза от прямых лучей солнца, на деле же от жуткой усталости. Он чувствовал себя разбитым стариком. Туман в голове продолжал заплетать густые клубы.

— Отчего так плохо? — выдавил он, замечая из-под прикрытых ресниц, как омега копошится в своей котомке.

— Тебя отравили, — бросил Хюрем. — Вот, выпей, и станет легче.

Лето принял бурдюк и несколько тёмных горошин, раздавленных на ладони Хюрема, без лишних слов — нужно скорее избавиться от этой дурноты. Лето оказался прав, решив, что они спасаются бегством. Теперь выяснилась и причина слабости — отравление. Постоять за себя в таком раздрае Лето вряд ли сможет. Доберись до них враги сейчас, не сносить им головы.

— Вот же, — выругался омега, заставив Лето поднять отяжелевшие веки.

— Что?

— Волосы, — в ладони Хюрема лежала ровная прядь белёсых косм, таких, коими обладали все чистокровные.

— Чьи это?

— Твои, — невесело произнёс омега. — Должно быть, действие яда. Такое иногда случается. Вот только по ним нас отыщут.

Хюрем, казалось, не на шутку встревожился, стараясь тут же поднять Лето и заставить двигаться. Уступив мигу слабости, Лето тяжело выдохнул и произнёс:

— Всё равно почуют запах. Да и следы… — он говорил о том, что буквально проломил свежую тропу, пока пробирался чащей.

— Запах я отбил, и твой, и свой. Они этого не знают. Я рассчитывал, — подталкивал Хюрем Лето, вынуждая набирать шаг, — что, догадавшись, что мы ушли с водой, им придётся двинуться следом по обе стороны реки, иначе как узнать, где мы выплыли. Проплыви они мимо, и нас не сыскать. А вот нюх у них что надо, на него и станут полагаться. Я нашёл уловку, но волосы, — досадовал Хюрем, — волосы они не пропустят. Давай-ка подвяжем те, что остались.

Хюрем уже оторвал полосу от собственного рукава и, подобрав уныло обвисший хвост, плотно привязал к голове Лето.

— Старайся избегать веток.

И они снова припустили. Как бы ни было невероятно, но спустя немного времени изнуряющей гонки, Лето почувствовал некоторое облегчение. За этот промежуток Хюрем поил его ещё дважды, давая новые снадобья. После того, как омега выходил его в одиночку, Лето не сомневался в его умениях, с лёгкостью принимая из его рук что угодно.

Ноги постепенно наполнялись силой, пружиня увереннее и позволяя ускорить шаг. Дым выветривался из головы, но в груди начинало закручиваться волнение. От кого они бегут и почему?

— Это кровь, Хюрем? — спросил Лето, когда наконец почувствовал достаточно сил и догнал спешившего впереди омегу.

День близился к зениту, когда перед глазами наконец перестало плыть и Лето разглядел изорванную на животе одежду. Но не это настораживало альфу. Ткань была измазана кровью. Вода размыла пятно, но сомневаться не приходилось — кровь была человеческой.

— Если тебе лучше, ускоримся, — произнёс омега вместо ответа и помчался вперёд, словно ветер.

Скрипнув зубами, Лето снова старался не отставать. Дыхание выровнялось, давая ощутить себя так же уверенно, как если бы он бежал поутру с братьями. Лица мелькнули перед мысленным взором альфы, и Лето вдруг остановился, как вкопанный, потушив тянувшую вперёд силу парой шагов.

Память возвращалась, словно ручей, сумевший пробить камень и выплеснуться на поверхность. Вот Лето в Барабате, окружённый толпами людей на арене; зрелище, которое он почти не замечает, размышляя о предстоящей свадьбе и том, как сумеет договориться с Виро. Будет ли разговор лёгким или омега станет чинить препятствия и строить козни, мешая им с Хюремом, тогда занимало альфу больше всего.

Храм, украшенный цветами и факелами, принимает его и Виро под свои своды в качестве супружеской пары. Они идут вместе, видя вокруг счастливые лица близких. Виро красив, но это не трогает Лето. Он исподволь пытается найти в толпе Хюрема, но того нет. Тогда он отыскивает омегу, используя внутреннее ощущение, и понимает, что Хюрем, пусть и недалеко, но не в храме. Та же связь говорит, что Хюрем словно онемел внутри. Лето не слишком понимает настроение, но подозревает, что омега не пожелал смотреть на то, как его альфа становится чужим мужем.

Праздник разгорается с развесёлой музыкой. Люди едят и пьют, рассказывают друг другу байки и гогочут заливисто. Залихватские па молодых альф привлекают омег, стыдливо посматривающих в сторону будущих женихов.

Рядом сидит Виро, и оба они выслушивают поздравления, льющиеся словно из рога изобилия. Лето улыбается и кивает. Поднимается, чтобы принять дары для своей новой семьи, но все его мысли сосредоточены на Хюреме. Он поглядывает в ту сторону, где ощущает омегу.

Вот поднимается Виро, чтобы позвать Хюрема, и по выражению лица новоиспечённого супруга, Лето с облегчением понимает, что тот не станет портить никому жизнь. Виро уходит, оставляя Лето самостоятельно справляться с разгорячёнными праздником гостями.

В один из моментов он обращает внимание на первых перебравших. Ещё не так поздно, но праздник Касты вкупе со свадьбой уже сделали своё дело. Ему и самому бы не мешало пить меньше — голова кружится, хотя он не успел осушить и третьего кубка.

Словно из-за тонкой стены падающей воды, Лето наблюдает за оседающими на стулья и землю фигурами. Слуха достигают отдельные фразы, слова, но смысла они не имеют. Лето становится всё хуже и хуже, пока сознание наконец не гаснет…

— Почему остановился? — спросил подбежавший Хюрем, заметив, что Лето больше не следует за ним. — Плохо? Воды?

— Что случилось, Хюрем? — потребовал Лето. — Что произошло на празднике? Откуда кровь?

Голос альфы настойчив, но сейчас Хюрем думает только о том, чтобы постараться уйти как можно дальше.

— Об этом не время говорить. Нам нужно бежать. Я объясню тебе всё позже. Идём, — Хюрем сделал шаг, надеясь увлечь за собой Лето, но тот не шелохнулся.

— Расскажи сейчас. Может, раджанам нужна помощь, а мы сбегаем, — вспомнив о случившемся, Лето отчётливо понимал, что братьям, оставшимся в анаке, должно быть, приходится туго.

— Им не нужна помощь, — произнёс Хюрем, и Лето уловил напряжение, которое омега пытался подавить изо всех сил.

— Почему?

Хюрем видел, что Лето уже принял решение и не сойдёт с места, пока не узнает, что хочет. Бежать от опасности и бросать своих на произвол судьбы было не по нему, и потому Лето нужны были веские доводы, чтобы заставить идти. Похоже, Хюрему придётся всё рассказать, пусть бы он и предпочёл сделать это позже, и уж тем более не посреди поля, где они на виду.

— Они все мертвы, — решившись, произнёс Хюрем.

Лето не понравились слова омеги, они были слишком страшными, чтобы принять их.

— Ты не можешь этого знать, — сжал он кулаки, неодобрительно посмотрев на омегу. — Возможно, именно сейчас они сражаются. Даже если многие погибли, это не повод поворачиваться спиной и спасаться бегством.

— Никакого сражения не было, Лето. Всех отравили во время застолья. Тех, кто не умерли от яда ночью, а таких были единицы, умертвили сразу же.

Лето слышал, но беспощадные слова Хюрема никак не достигали сердца, продолжавшего стучать надеждой.

— Это невозможно, — повёл подбородком альфа и нахмурился. — Убить столько раджанов никому не под силу. Да и городские должны были им помогать, когда случилась беда. Мы должны вернуться, — рассуждая уже тише, он поднял взгляд. — Хотя бы для того, что помочь тем, кто засел в анаке и держит оборону. Нужно помочь отцу и Карафе. Они уже наверняка придумали, как продержаться в ожидании подкрепления, — Лето развернулся и успел сделать несколько шагов, норовя как можно быстрее вернуться в Барабат, когда его настигли слова Хюрема:

— Ты не слышишь меня, Лето? От яда не запрешь дверей и не укроешься за стенами, какими бы толстыми они ни были. Городские тоже пострадали. Все, кто пил вино вне своего дома этой ночью. Остальные должны были уцелеть, но как много, ты думаешь, было тех, кто не гулял в эту ночь по тавернам? Дети, старики и беременные омеги? Если они не будут бунтовать, им ничего не грозит. Все раджаны пили казённое вино и всё оно было отравлено, — бросил Хюрем. — Подкрепления ждать неоткуда. То, что случилось в Барабате, произошло по всей империи. Везде, где стоят гарнизоны Касты. Твой отец и старший субедар, — Хюрем споткнулся, — мертвы.

— Ты лжёшь! — в груди у Лето запекло. — Этого не может быть!

— Я видел их тела своими глазами.

Лето вытаращился на Хюрема так, словно тот посмел произнести ужасающую ложь, которую только можно было вообразить. Но чем больше он смотрел, тем отчётливее видел сумрачный взгляд омеги — Хюрем не лгал. Лето почувствовал, как в груди останавливается сердце.

Внезапная слабость нахлынула исподволь и Лето рухнул на колени, закрывая лицо руками, как делал в глубоком детстве; в том возрасте, когда он был ещё слишком мал и не мог сдержать душевной боли, но уже понимал, что альфе не следует открыто демонстрировать слабость.

Сейчас он чувствовал агонию, будто только что сам увидел тела двух самых дорогих людей, сопровождавших его по жизни с тех самых пор, как он себя помнил. Он только что узнал, что оба его отца убиты.

Мысли загудели, разбежались в стороны, чувства накатывали одно за другим, мешая сосредоточиться. Собраться не удавалось. Смерть близких оказалась сокрушительным ударом, который Лето никогда всерьёз не надеялся пережить. Он понимал, что однажды родные уйдут, как ушёл папа, когда он был ещё мал, но это должно было случиться ещё не скоро. Совсем не скоро.

— Кто-нибудь должен был выжить, — почти проскулил Лето, не чувствуя себя в этот момент славным воином-раджаном, и посмотрел на Хюрема с последним проблеском надежды.

— Прости.

Беспощадность одного-единственного слова, до краёв наполненного жалостью, стала последним ударом.

Слёзы скользнули по щекам Лето.

Глядя на альфу, Хюрем погрузился в незнакомую растерянность. Неведомое прежде чувство всколыхнулось в груди. Желание упасть рядом и обнять Лето было нестерпимым, но Хюрем раздавил душивший порыв. И почему он так поступил, омега прекрасно знал, ведь это он был повинен в смерти тех, кто был дорог Лето. Он проткнул их тела, пусть они были обречены.

Хюрем не сожалел об отнятых жизнях, только о том, что он, отчасти, стал причиной горя, раздиравшего его пару на части. Если бы он мог, то предпочёл бы этого не видеть, слишком тяжким оказалось зрелище.

Излив часть своего горя, Лето затих. Ему не стало лучше и не стало легче, слёзы не могли вернуть ему потерянное. Пока боль сменялась скорбью, разрывая рану посреди груди, почти в том самом месте, где однажды Лето ударила стрела, он ощутил гнев и желание причинить ответную боль тем, кто посмел напасть на его близких.

— Кто-то мог спастись, — произнёс он, упрямо поднимаясь на непослушных ногах, — говоря это, Лето не сомневался в словах Хюрема, но им двигало желание найти причину повернуть обратно в Барабат.

— Все раджаны мертвы. Прими это Лето. Прими и следуй за мной.

— Но я выжил. Могли выжить и другие, — не сдавался альфа, управляемый чувствами, не разумом. — Кто-нибудь мог заметить подмешанный яд или опоздать на праздник, — хватался он за соломинку.

— Те, — медленнее повторил Хюрем, — кто выжил, давно убиты.

— Но ведь мы живы!

Хюрем нахмурился.

— Ты жив, потому что с прошлого года я давал тебе яд.

Лето опешил, застыв на несколько долгих мгновений.

— Зачем? — простодушно спросил он, вдруг припомнив, как долгое время его мучили несварение и лихорадка, которую Лето списал на перемены в собственной личной жизни, позволив Хюрему исполнять роль альфы. Похоже, тогда он совсем не разобрался в событиях.

— Чтобы ты пережил эту ночь и мы могли сбежать.

Целая минута, а может, и больше, потребовалась Лето, чтобы речь к нему вернулась.

— Ты… ты знал? — голос вдруг взвился, по телу прокатилась дрожь. — Знал о нападении? — альфа не мог поверить словам, сорвавшимся с губ Хюрема.

Омега кивнул.

Праведный гнев нахлынул на Лето, заставляя голову звенеть. Он вмиг подскочил к Хюрему, хватая того за грудки.

— Но почему? Почему ты ничего не сказал?

Неясная мысль, что, знай раджаны о нападении заранее, все были бы живы, не давала устоять на месте. Тянула душу, выворачивала наизнанку. Как мог знать Хюрем и промолчать?

— Почему, Хюрем?

— Это бы не спасло вас, — выдохнул Хюрем в лицо Лето, пока тот продолжал его трясти.

— Нас? — Лето не понимал.

— Раджанов. Сынов Касты, — откликнулся Хюрем, провисая на кончиках пальцев. — Стая давно подбиралась к вам. Потратила на подготовку долгие и долгие годы, внедряя своих людей всюду, где те могли бы оказаться под боком. Это вам не восстание Грязного Радавана. Стая продумала всё до мелочей. Когда людей для броска наконец стало достаточно, день был назначен.

— Праздник Касты.

Хюрем снова кивнул.

— Но ты знал давно, почему же не сказал? Карафа бы наверняка придумал, как вычислить предателей, как уничтожить заразу.

Хюрем чуть скривился, не глядя на Лето, и, высвободившись из захвата, отступил на пару шагов.

— По той причине, что и сам я зараза, — он нашел в себе силы посмотреть в лицо Лето. — Меня послали не за тем, чтобы я спасал вас, а затем, чтобы уничтожил, — омега сделал паузу, давая Лето осознать, в чём он только что признался; и по ошарашенному взгляду Хюрем мог судить, что горе не отняло у альфы последние зачатки разума. — Это я должен был следить за тем, чтобы Карафа был занят посторонними вещами и не заметил заговор.

— Посторонними вещами? — Лето сморгнул. — Ты… говоришь обо мне?

Вспомнить о том, что не было человека во всём Барабате, за кем бы старший субедар Зариф Карафа следил пристальнее, чем за Лето, было просто. И Лето вспомнил.

— Он не сводил с тебя глаз, и когда я появился рядом, стал наблюдать ещё внимательнее. В конце концов, ты был наследником, а я никем, явившимся из ниоткуда.

— Но мы пара! — воскликнул Лето, когда понимание обрушилось на него стеной.

— И это единственная причина, почему ты ещё жив.

Долгожданное признание Хюрема в том, о чём Лето и так знал, но так жаждал услышать, не принесло ничего кроме боли. И если он считал, что мука, причинённая известием о смерти близких, была сильной, то понял, как глубоко заблуждался.

— Почему ты сбежал от меня? — этот вопрос Лето задавал себе бесчисленное количество раз, но ответы, приходившие на ум, оставались догадками — Хюрем никогда не отвечал.

— Тогда, на улице, — заговорил омега о том, о чём не мог врать, но и правду до поры до времени не мог выпустить наружу, — я узнал истинного в раджане. В сыне племени, по чью душу явился, — голос Хюрема вибрировал. — Моя цель была иной, и я предпочёл скрыться, пока не решу, что стану с тобой делать. Ты отыскал меня раньше, чем я собирался позволить, и спутал все карты.

Хюрем должен был сказать, что Лето не просто помешал его планам. Лето изменил его, заставив испытать дикие желания, но такие честные, что стыдно становилось перед самим собой. Перед тем, кого из него растили. Хюрем больше не желал ничего, кроме Лето. Быть рядом с мальчишкой, сдувая с него пылинки и уча уму-разуму. Желание рассказать об этом схлынуло так же быстро, как и возникло.

— Я не признавался, что мы пара, в отместку. У меня была цель, а ты решил всё по-своему. Пристал со своей истинностью и сделал из меня подручного, — Хюрем хотел оправдаться, ведь на самом деле он был рад, что своеволие Лето сложило их судьбу, с которой поначалу Хюрем решил бороться — но сказал совсем другое.

Хюрем давно позабыл как ведут себя люди, испытывая искренние чувства. Он умел только притворяться, но сейчас не мог и этого, походя на бессердечного истукана. Правда, на которую он наконец отважился, вытащила на поверхность мерзкую однобокую пустышку, способную только убивать. И сейчас Хюрем впервые чувствовал, что Лето видит всё его уродство.

Лето смотрел на Хюрема так, словно видел впервые, так, словно всё это время любил другого омегу, а этот… этого он не видел никогда. Не узнавал. Кем он был, если у него хватило сил жестоко молчать о том, что вскоре десятки тысяч людей по всей империи лишатся жизни.

— Кто ты? — спросил Лето, не имея понятия, какой ответ услышит.

Этот вопрос должен был прозвучать, Хюрем знал это с того самого момента, когда понял, что не позволит Лето умереть. Сколько бы он не решился тянуть, рано или поздно этот вопрос бы возник. Время для правды пришло.

— Я — Стая. Омега, один из многих, чей долг уничтожить оплот раджанства, стереть с лица земли Касту, покончить с единоличным господством чистокровной братии над остальными, — произнёс Хюрем слова, заученные в детстве.

Для этого он появился на свет, для этого дышал. Не существовало другой цели. Не существовало ничего другого, пока в его жизни не появился Лето. Тот самый Лето, который в это самое мгновение смотрел на него пораженно. И в этом не было ничего удивительного, ведь Хюрем только что признался, что должен убить всех, подобных ему. И то, что Лето был ещё жив, имело лишь одно-единственное объяснение: судьба дала Хюрему пару в лице исконного врага его племени.

Лето отшатнулся, чувствуя слабину ног в который раз за этот день. В голове было пусто. Всё, чего хотел Лето, это закрыть глаза и проснуться. Он понятия не имел, что есть Стая, и почему она жаждет истребления раджанов. Каста несла с собой мир и процветание, а потому Стая, стоявшая по другую сторону, не была ничем иным, как мраком и тьмой. Смертью для всего светлого и живого.

Лето понял это разом, не прибегая к помощи логики и разума. Ощутил сердцем правоту, и потому теперь один взгляд на Хюрема наполнял естество отвращением и гадливостью. Хуже было только то, что Лето даже не мог представить, что делать, когда твоя пара предатель и враг, умело втеревшийся в доверие, используя сокровенную связь истинных.

— Лето… — Хюрем сделал шаг навстречу альфе, но тот отшатнулся.

— Поэтому ты не желал, чтобы я показывал то, чему ты меня обучил Карафе? — Всё наконец вставало на свои места. — Он бы понял кто ты, понял, что ты предатель.

Это было так, и Хюрему не нужно было подтверждать сказанное. Лето, впрочем, и не спрашивал, чувствуя, что наконец прозрел.

— Не приближайся, — воинственно произнёс альфа. — И не говори со мной.

Нужно было узнать многое, но Хюрем оказался не тем, кого стоило слушать. Омега обманывал его всё это время. Он уже врал так долго, врал Лето всегда, и сейчас, может статься, продолжает играть в свою игру. Остальные могли быть живы.

— Ты предал меня, — произнёс Лето отвратительную правду, но как только слова прозвучали, то стали непреложной истиной. — Предал своих, трусливо сбежал. На что ты надеялся? — Гнев закипал в груди, охватывая тело. — Что узнав обо всём, я тебя прощу? — Лето презрительно скривился. — Прощу за смерть тех, кто мне дорог? За смерть семьи?

Чем больше говорил Лето, тем острее резали Хюрема его слова.

— И что, по-твоему, мы бы стали делать? Забились в щель и прикидывались, будто ничего не случилось? Жили бы долго и счастливо? — Такие мысли не были достойны ничего кроме осуждения.

Лето выпрямился во весь рост, сжал челюсть, глядя на Хюрема так, как не позволял смотреть себе ни на кого и никогда.

— Тебе следовало убить меня.

Хюрем бы фыркнул, если бы происходящее не поглотило его целиком. Как мог он отнять единственную жизнь, ради которой был готов отдать всё? Ради которой предал Стаю. И эта кровь, измазанная и засохшая на одеждах Лето, почти пугала. Напугала бы и его, если бы Хюрем не знал, что сам позаботился о том, чтобы порвать дыру в нужном месте и выпачкать альфу кишками убитого товарища. Хюрем смотрел на Лето с напряжением, не зная что сказать.

— Я твоя пара, — продолжал Лето, — но знай: я тебя ненавижу.

Решимость, с какой альфа произнёс эти слова, глядя в глаза Хюрема, отнимала силы. Уничтожала. Хюрем не станет сдерживаться, он расскажет всё и, может быть тогда… Тогда Лето — не простит, но хотя бы поймёт, почему он поступил так, а не иначе. Омега открыл рот, как вдруг заметил вдалеке движение.

Хюрем узнал братьев до того, как почувствовал их запах или разглядел очертания гибких тел. Не приходилось сомневаться, что, как только хитрость Хюрема была раскрыта, за ним тотчас началась погоня. Что действительно завладело вниманием Хюрема, это количество тех, кто шёл за их головами.

Сбежать в момент нападения казалось выгодным, ведь Стая не могла отправить по следу Хюрема слишком много воинов. Столица была только что взята, новую власть полагалось закрепить, и на это требовались силы и время. К тому же, вскоре должен был прибыть вождь, но никто не знал, когда именно он появится. Сведения об этом держались в строжайшем секрете.

И всё же в погоню отправились шестеро. Целых шестеро. Слишком много.

Они шли не таясь, переводя дыхание после сумасшедшего забега. Добыча больше не бежала, готовая встретить свой конец на пустынном поле.

Лето обернулся, видя, что Хюрем всматривается в даль.

— Они идут за нами, — сказал омега. — Они станут сражаться так же, как и я. Не жди честной схватки. Они сильны и их много.

Возможно, стороннему наблюдателю численный перевес три к одному мог показаться не таким ужасным, Лето и Хюрем были прекрасными воинами, вот только Хюрем знал омег, смотревших сейчас прямо на него.

В их глазах не было кровавой жажды, скорее облегчение, что они наконец разорвут его на множество кусков. Несмотря на то, что в Стае они были братьями, ни о каком духе равенства и солидарности не могло быть и речи. Уважение или, скорее, зависть питали только к сильнейшим. Никому из них в одиночку ни разу не удавалось выстоять против Хюрема. Но ещё ни разу не пробовали они напасть вместе и одновременно. И пусть вкус у такой победы не будет отдавать честью и гордостью, непобедимый Хюрем наконец исчезнет, позволив новому члену Стаи возвыситься. За этим они и шли, по-волчьи наклонив головы.

Лето смотрел в ту же сторону и видел шестерых омег. Все они, как Хюрем, были поджарыми и гибкими. Темноволосые, от светло-каштанового до иссиня-чёрного, все коротко стриженые, в кожаных штанах до середины икр и жилетках, распахнутых на груди. Одежда, походившая на неряшливые покровы бродяг, выдавала готовность сражаться, и если они хотя бы вполовину были так же хороши в бою, как и Хюрем, нужно было бы поволноваться.

Но Лето, лишившийся опоры под ногами — сначала семьи и дома, а затем и пары, не почувствовал ничего. Омеги не вселяли в него страх, как и не вызывали азарт грозившей схватки, да такой, что должна была разразиться не на жизнь, а насмерть. Он просто стоял и смотрел.

— Тебе лучше вернуться на их сторону, — ответил Лето, не видя причин, почему бы Хюрему не быть тем, кто он есть.

Новый порез, причинённый словами Лето, полоснул сердце, но Хюрем даже не моргнул. Сейчас он не мог позволить себе думать ни о чём, кроме подвигавшейся всё ближе шестёрки.

Омеги остановились в десятке шагов. Лето отметил, что у них нет при себе другого оружия, кроме коротких чуть изогнутых кинжалов. Они замерли так, что могли напасть в любой из моментов. Лето держал парадный меч наизготовку — тот самый, что был приторочен к перевязи на бедре, ожидая нападения.

— Значит, всё же истинный, — гнусаво протянул омега с близко посаженными глазами над птичьим, переломанным носом.

Хюрем молчал, сосредоточившись на малейшем движении со стороны бывших собратьев.

— Я всегда чуял, что он с гнильцой, — отозвался щербатый, с просветом между двумя огромными передними зубами, торчавшими из-под верхней губы.

— Променять Стаю в момент нашего триумфа на Это, — бледнокожий омега сплюнул на землю в сторону Лето, но чувство собственного достоинства альфы молчало, как и всё его существо.

— Ты просто дурак, — покачал головой кудрявый с обкусанным хвостиком на затылке. — Прикончим его наконец.

Остальные согласно зарычали, рождая в горле низкое хлюпанье напополам с воем. Они напоминали зверей, так мало в этот момент у них было человеческого.

Помимо воли Лето вдруг подумал, что и Хюрему была присущи животная грация и замашки хищника, но никогда он не выглядел зверем, хоть и оказался шакалом. Лето хотел посмотреть на Хюрема, словно почувствовал, что другой возможности уже не будет, но ему не позволили. Трое, не сговариваясь, налетели на него ураганом, и ничем кроме вихря нельзя было описать ту быстроту, с которой они закружили вокруг. Удары, коварные и непредсказуемые, полетели с трёх сторон. Если бы не мастерство, отточенное на Хюреме, Лето поплатился бы за нерасторопность тут же. Ему удавалось отбивать атаки, но не много понадобилось времени, чтобы почувствовать, как растёт натиск.

Хюрем бился с остальными. У него не было преимущества физической силы Лето, зато хватало опыта — он прекрасно знал своих противников. Обратной стороной медали было то, что и они отлично знали, как сражается Хюрем. Омега не подпускал к себе нападавших и не пропускал удары, однако и вывести из боя хотя бы одного из трёх не выходило. Вся сила и скорость уходили на то, чтобы держать неприступную оборону. Нужно было срочно что-то придумать — разобраться со своей тройкой и помочь Лето.

Со стороны послышался задушенный возглас. «Лето», понял Хюрем, и рванул с такой силой, что щербатый откатился в сторону. Стремясь вырваться из окружения, чтобы увидеть, что происходит с альфой, Хюрем чуть не подставился. Острый коготь-клинок просвистел у затылка, почти у шеи. Спасли инстинкты, завладевшие движениями омеги. Хюрем увидел, что хотел. Припадая на одну ногу, Лето закрывался от сыпавшихся без перебоя атак, как он учил. И всё же противников было слишком много, и одному из них в конце концов удалось достать альфу. Сколько ещё потребуется времени, чтобы воспользоваться превосходящим количеством нападавших и ранением Лето, чтобы убить его?

Хюрем занервничал, и как только это случилось, по плечу его полоснула скользящая сталь. Он взвился и отскочил подальше от атакующего, сбил с ног другого, и, ловя возможность на лету, ужалил острием кинжала противника в глаз. Тот завыл и отчаянно мотнул головой. Сбросил с себя Хюрема, тот перекатился через голову, вспрыгнул на ноги и уже встречал гнусавого.

Время играло против них с Лето, тянуло силы, а бою не видно было конца. Потерявший глаз вернулся в строй, нападая ожесточённее в желании отомстить предателю. Дела у Лето, терявшего кровь, шли не лучше. Его достали ещё дважды: резанули по тыльной стороне предплечья и взрыли бок, пусть и не глубоко, раз уж альфа продолжал бой. Хюрем отчаянно тянулся лезвием к живой плоти, но та ловко ускользала раз за разом, растягивая сражение. Если бы омег было четверо — по двое на каждого, у них с Лето были бы неплохие шансы, но…

Новый задушенный возглас сорвался с губ Лето. Хюрем пронёс мимо собственный кинжал, и бывший брат по оружие с удовольствием нанёс удар, всаживая клинок в тело омеги по самую рукоять. Хюрем проревел и постарался отскочить, но не успел. Воспользовавшись оплошностью, Хюрема сбили с ног. Безглазый и бледнолицый заломили ему руки и согнули ниже к земле, на колени. Хюрем пытался вырваться, но глубокая рана лишала левую сторону тела сил, беспощадно обрывая попытки.

— Ну вот и всё, Хюрем! — радостно прогнусавил омега, застыв напротив, пока предателя удерживали двое других.

— Постой, я заберу у него глаз! — омега вознамерился ковырнуть глазницу Хюрема в отместку.

— Нет! Пусть сначала посмотрит, как мы разделаемся с его щенком, а уж после делай, что хочешь.

Не сразу, но острое жало исчезло из-под носа. Вместо этого, обездвиженный Хюрем наблюдал, как к тройке атакующих Лето присоединяется четвёртый омега. К тому времени, альфа уже потерял много крови. Если натиск усилится ещё немного, его сломят в считанные минуты.

Хюрем мог и собирался сделать Лето сильнее, настолько сильнее, что эти шестеро не причинили бы ему вреда, даже если бы накинулись сообща… но для этого требовалось время. Уйди они от преследования, и укройся в далёких пещерах и…

Не успев отвести удар, Лето позволил одному из омег дотянуться до бедра и вонзить клинок. Альфа заревел и упал. Он ещё держал меч над собой, отклоняя замедлившиеся атаки — омеги могли умертвить его в одно мгновенье, но смерть Лето не будет лёгкой, потому что за всем наблюдал Хюрем. И его бывшие братья постараются вернуть ему то, что задолжали.

Так и случилось. Сначала у Лето выбили из рук меч, затем, обыскали, чтобы исключить сюрпризы, а после стали измываться в собственное удовольствие, заставляя Хюрема смотреть.

Повиснув на остатках собственной косы, Лето выл в голос, когда снова и снова сталь полосовала его тело. Порезы были недостаточно глубокие, чтобы отнять жизнь сразу. Стая хотела, чтобы Лето кричал от боли, молил о пощаде и призывал смерть. И каждый раз добиваясь своего, мучители заставляли Лето переходить с одной ступени агонии на другую, отнимали часть разума; а Хюрем, наблюдавший за этим, чувствовал, как ненависть к миру, прежде ограничивавшаяся пределами виденных им лиц и слышанных голосов, захлёбывалась, пожирая его внутренности.

Как же Хюрем ненавидел людей, кем бы они ни были. Всех до единого. Всех разом. Бывших собратьев, гиенами рвавших плоть Лето, и раджанов, мнивших себя хозяевами этого мира, навлекая черную зависть и гнев остальных. Альф, использовавших силу, чтобы обидеть слабого, и омег, возводивших хитрость и обман в добродетель. Простолюдинов, живших ради себя и куска хлеба, и богачей, пекущихся о ежедневном развлечении и богатстве больше, чем о собственных детях. Охотников, выходивших с луками и стрелами против птиц и мелкого зверья, и пекарей, заворачивавших мясо в тесто. Он ненавидел всех. Всех, кроме Лето.

— Полюбуйся на своего красавца, — довольной злобной улыбкой растянулось лицо одного из омег.

Лето, лишённый своих когда-то красивых кос, весь в крови и багровых ранах, с распухшим от побоев лицом и запекшейся под сломанным носом коркой, висел в воздухе, поддерживаемый за одежды, словно щенок за шкирку.

— Выколи ему глаза! — не унимался один из тех, кто держал Хюрема.

Его товарищ кивнул; кажется, идея наконец пришлась ему по вкусу, и, перебросив нож из левой руки в правую, он двинулся к Лето.

Хюрем больше не мог на это смотреть. Пусть Лето походил на жалкого щенка и был презираемым раджаном, но он принадлежал ему. И только Хюрем мог распоряжаться этой жизнью. Только он. И никто другой. Они могли разорвать Хюрема на части, но ни у кого в целом мире не было права трогать Лето. Лето был его парой. Даже если Хюрем был ему больше не нужен.

Ненависть — лютая и дикая, достигла своих краёв, не оставив в Хюреме ничего человеческого. Омега с лёгкостью отдал последние крохи разума, презрев и поправ великий дар, возносивший человека над животным.

Мир был жесток и безобразен, и Хюрем был готов стать его клыком и его когтем. Его окровавленной пастью и его ненасытной утробой, готовой переварить саму жизнь.

Мышцы напряглись, треснули хрящи и вывернулись кости. Внутренности Хюрема обожгло горячей кровью — его кровью, разлившейся вдоль тканей. Но так же скоро, как лопнули старые вены, перерождающаяся плоть извергла новые трубки, пуская поток. Мощный, он пробежал не сверху вниз, как полагалось человеческому существу, а с одной стороны в другую, в мгновение напитав могучее тело зверя.

— Мессия! — раздался оглушительный возглас в ушах Лето.

Омеги — все шестеро — видели, как перерождается Хюрем. Они замерли в немом благоговении, но едва их глаза увидели огромную чёрную пантеру, как двое тут же пали. Одноглазый лишился руки в мгновение ока, второй, державший Хюрема, схватился за разорванную глотку. Чудовище с измазанной месивом человеческих телес мордой обернулось к оставшимся.

Четверо бросили оружие и упали на колени, низко склонив головы. Они не смели поднять глаз. Даже когда услышали низкий рык, а затем вопли и треск костей. Глухое короткое чавканье доедало время жизни тех, кто сам не раз отнимал её у других.

Каждый из троих надеялся, что получит милость, открыто показывая подчинение. Каждый из двоих надеялся стать последним, ведь тогда будет гонец, который доставит Стае радостную весть.

Лето был в полусознании, слыша ужасающие крики. Непрерывная разноголосица стенаний, терзала уши, пока наконец не стихла. Остался только он, припавший головой к земле и не находивший сил подняться. Он ощущал чужое присутствие. Видел, как в поле зрения вошла огромная тень. Зверь замер рядом и Лето подумал, что это и есть смерть. Та самая, которая часто являлась к нему во снах. Но вместо страха, который должен был родиться, стоило Лето признать рок судьбы, он ощутил покой.

Старики говорили, что конец наступает тогда, когда жить больше незачем. Ушли из жизни те, кто был дорог, ушли в вечность. Хюрем предал его, осквернил связь, которую Лето считал нерушимым благословением небес.

Конец давно настал, настал в тот момент, когда Хюрем его обманул. Лето бился против Стаи, но делал это по привычке. Он был воспитан воином-раджаном, им он и умрёт. Так было должно. А побеждать было не ради кого.

Носа коснулся едва ощутимый аромат шафрана, базилика и корицы. Наверное, великий Аум решил порадовать одного из своих сыновей, встречая у чертога вечного приюта любимым ароматом. Ароматом тех счастливых дней, которые однажды довелось пережить Лето.

Так окончила своё существование Каста. Так Лето узнал, кто такой Хюрем. А я решил, что хочу рассказать о Стае. Вторая книга так и будет называться — «Стая», и расскажет о том, что случилось после уничтожения Касты.

Спасибо, Тася, что привела этот словесный фонтан в порядок. Без тебя читать рассказ было бы невозможно. Спасибо всем, кто прошёл это путешествие. Желаю нам впереди много интересных историй, где бы они нас ни поджидали.

Народ, в комментах можете писать что угодно, но неприличную лексику и палево концовки я буду удалять. За тем же я не выставил всех предупреждений — не собираюсь портить интригу. А так возмущайтесь и негодуйте на здоровье.

С любовью,

Барк.