В первый раз Росс Уэйкман едва не отправился на тот свет. Ему почти повезло. Вторая и третья попытка покончить с собой оказались не столь удачными.

Во второй раз он уснул за рулем, и машина, съехав с моста, свалилась в озеро. Спасатели обнаружили Росса на берегу. Когда «хонду» вытащили из воды, выяснилось, что все дверцы заперты и ни одно из стекол не выбито, хотя их покрывает паутина трещин. Каким образом Уэйкман выбрался из машины, оставалось за пределами понимания. Не говоря уже о том, как он умудрился не получить ни единой царапины.

В третий раз на него в Нью-Йорке напал грабитель. Он оглушил свою жертву ударом по голове, выхватил бумажник, а потом выстрелил Россу в спину и бросил умирать. Пуля вполне могла бы раздробить лопатку и пробить легкое, но этого не произошло. Невероятно, но она застряла в кости, и этот крохотный кусочек свинца с тех пор болтался у Росса на связке ключей вместо брелока.

Что же касается первого раза… Много лет назад гроза застигла Росса посреди поля. Молния, прекрасный голубой зигзаг, раскроила небеса и поразила его в сердце. Потом, когда Росс очнулся, врачи сообщили ему, что в течение семи минут он был фактически мертв. Они полагали, что молния прошла по касательной. Если бы в грудную клетку Росса ударил разряд с силой тока пятьдесят тысяч ампер, жидкость, содержащаяся в клетках организма, закипела бы и тело взорвалось бы в прямом смысле слова. Однако молния ударила рядом, и сила тока, поразившая Росса, была изрядно снижена, хотя этого оказалось довольно, чтобы нарушить ритм его сердца. Да, чертовски везучий парень! — повторяли врачи.

Они ошибались.

Теперь, расхаживая в темноте по скользкой влажной крыше дома супругов О’Доннелл, Росс даже не думал об осторожности. Прохладный августовский ветер, прилетевший с озера Онтарио, играл длинными волосами Росса, и они падали ему на глаза; струйки дождя проникали за ворот. Невзирая на эти помехи, Уэйкман, ловко подобравшись к стрельчатому окну, установил водонепроницаемую видеокамеру, позволявшую следить за тем, что происходит на чердаке.

Ботинок скользнул по старой крыше, посыпалась дранка. О’Доннелл, стоявший внизу под зонтом, бросал на Росса встревоженные взгляды.

— Осторожнее! — время от времени кричал он.

Росс знал, что ему хочется добавить: «Привидений у нас и так достаточно».

А еще он был уверен: с ним ничего не случится. Он не сорвется с крыши; он не полетит вниз и не разобьется. Именно поэтому Росс отваживался на самые рискованные трюки; именно поэтому он вновь и вновь подвергал себя опасности. Перепробовал все: скалолазание, прыжки с высоты «на резинке», курение крэка… Он помахал мистеру О’Доннеллу в знак того, что все слышит. У Росса Уэйкмана не было ни малейших сомнений: он не умрет, хотя отчаянно желает смерти. Это так же ясно, как и то, что через восемь часов взойдет солнце и для него, Росса, начнется новый день.

Для своих восьми лет Люси Оливер знала чрезвычайно много. Она могла перечислить столицы всех штатов; могла объяснить, откуда берется гром; могла произнести по буквам, причем в обратном порядке, такое сложное слово, как «аритмия». Ей было известно и кое-что другое, более важное и не имеющее отношения к школьной программе. Например, Люси видела, как ее прабабушка месяц назад вернулась от доктора с упаковкой маленьких белых таблеток, которые она спрятала в носок одного из своих ортопедических ботинок, стоявших в шкафу без употребления. Люси понимала: если взрослые понижают голос, значит речь пойдет о чем-то интересном и надо навострить уши. Она знала: даже самого умного человека на свете страшит непонятное.

А еще Люси была уверена: когда-нибудь один из них заберет ее. В этом у нее не было ни малейших сомнений.

Каждую ночь они изменяли свое обличье. Иногда на шторах в спальне колыхались изменчивые тени. Порой на деревянных половицах появлялось холодное пятно, и Люси неожиданно наступала на него босыми ногами. Время от времени она ощущала странный запах, наводящий на мысль о гниющих листьях, а может быть, о трупах.

Нынешней ночью Люси решила притвориться черепахой. Ничто и никто не проникнет сквозь ее прочный панцирь. Даже нечто, притаившееся в шкафу, — Люси слышала чужое дыхание. Закрыв глаза, она ощущала, как это изменяет свои очертания… и вот из темноты на Люси взглянула женщина с лицом столь печальным, что у девочки защемило сердце.

— Я найду тебя, — произнесла женщина, точнее, слова ее прозвучали в голове у Люси.

Девочка подавила крик, потому что шум мог разбудить прабабушку, и натянула на голову одеяло. Ее узенькая грудь ходила ходуном, на лбу выступила испарина. Куда же спрятаться от этой женщины, которая обещала отыскать ее везде? Мама поймет, что ее дочь похищена, лишь увидев вмятину на матрасе, оставшуюся от Люси.

Люси высунула из-под одеяла руку, схватила телефон, лежавший на ночном столике, и нажала кнопку автоматического набора номера маминой лаборатории. Представила себе невидимую линию, соединившую ее телефон с другим — тем, что взяла сейчас мама. Созерцая эту незримую пуповину, девочка не могла выдавить ни слова.

— Ох, Люси, — вздохнула в трубке мама. — Что на этот раз?

— Воздух, — прошептала Люси. Собственный голос резанул ее по ушам. Такой тонкий и в то же время пронзительный. Точно мышь скребется под полом. — Воздух слишком тяжелый.

— Ты уже воспользовалась ингалятором?

Да, Люси воспользовалась ингалятором. Она была достаточно взрослой и знала, как поступать во время приступа астмы. Но от этой тяжести с помощью ингалятора не избавишься.

— Я боюсь, меня сейчас раздавит.

С каждой секундой становилось хуже. Люси лежала, придавленная ночной темнотой, и старалась дышать неглубоко, чтобы кислород в комнате не кончался как можно дольше.

— Успокойся, детка, — раздалось в трубке. Слушая мамин голос, Люси представляла бесконечные лабораторные столы, заставленные блестящими стеклянными колбами и пробирками. — Ты же знаешь, воздух не может изменять свой вес. Тем более в твоей комнате. У тебя просто разыгралось воображение.

— Но… — Люси бросила испуганный взгляд на шкаф. Она знала: та женщина, притаившись, наблюдает за ней. — Нет, мама, я ничего не придумала.

В трубке повисло молчание, пауза длилась несколько секунд. Ровно столько, сколько маме понадобилось, чтобы потерять терпение.

— Люси! Ты прекрасно знаешь, что никаких привидений не существует. Никаких гоблинов, демонов и витающих в воздухе монстров тоже нет. Накройся одеялом и спи.

В трубке раздались короткие гудки, затем металлический голос оператора сообщил Люси, что, прежде чем сделать еще один звонок, она должна нажать кнопку отбоя. Люси спрятала телефон под подушку. Мама была права: рассудком Люси понимала, что здесь, в своей комнате, ей нечего бояться. Ни под кроватью, ни в шкафу нет никаких монстров; плачущие женщины не возникают из воздуха. И если воздух стал густым, как гороховый суп, этому можно найти логическое объяснение. Это связано с какими-то физическими явлениями. Или, может быть, с химическими.

Тем не менее, когда несколько часов спустя Мередит Оливер вернулась домой, она обнаружила, что дочь ее спит в ванне, куда она перетащила подушку и одеяло. Повсюду горел яркий свет.

На них все пялились, но в данной ситуации Итан ничего не имел против.

Он нес видеокамеру, и, хотя она была довольно тяжелой, он и не думал жаловаться. Росс тащил все остальное: спальные мешки, съестные припасы и так далее. Засада дело долгое, пояснил он племяннику, и у живых людей есть свои потребности, даже если они охотятся за мертвецами. Выйдя из машины, Росс с Итаном прошествовали мимо пикетчиков с барабанами, бульдозеристов и строителей. Итан с удовольствием наблюдал, как, увидев их с дядей, все застывали с открытым ртом. Один старый индеец так таращил на Итана глаза, что мальчик подумал: он просверлит у него в голове дырку. Но старик смотрел на Итана вовсе не потому, что тот показался ему каким-то чудиком. Просто ему было любопытно, почему мужчина и мальчик шагают по этой земле с таким хозяйским видом.

Итан остановился на минуту, заметив своего ровесника, копавшегося в песке. На мальчишке были только шорты, его плечи и спина потемнели от загара. Итан с тоской взглянул на свои брюки и рубашку с длинным рукавом. В довершение ко всему мама заставила его нацепить бумажную маску, поскольку, когда они выходили из дому, солнце еще не село.

— Пошевеливайся, парень! — прикрикнул Росс через плечо, и Итан ускорил шаг.

Представитель компании мистер ван Влит вышел к ним навстречу. В своих шикарных ботинках на тонкой подошве он то и дело поскальзывался на ледяной корке. Земля была покрыта ею, точно праздничный кекс глазурью.

— Добрый день, мистер Уэйкман, — поздоровался он. — Вы помните о моей просьбе по возможности не привлекать внимания… к вашим исследованиям?

— А вы помните, что я согласился взяться за эти исследования лишь при условии полной свободы действий? — парировал Росс.

Подойдя к старому дому, он встал на первую ступеньку крыльца. Она треснула, едва он коснулся ее ногой.

— Осторожнее! — обернулся Росс к Итану.

Заброшенный старый дом выглядел таким печальным, что казалось, он плачет. Черные разбитые ставни болтались на расшатавшихся петлях, напоминая бахрому влажных ресниц на заплаканных глазах. Итан отступил на несколько шагов и закинул голову, разглядывая дом сверху донизу. Стены когда-то были выкрашены в белый цвет. Стекла в большинстве окон давным-давно выбили местные сорванцы. Дверные проемы обвивал плющ, его длинные плети свисали отовсюду.

— Итан!

Услышав голос дяди, мальчик поднялся на крыльцо, вошел в холл и замер на пороге. Пол покрывал густой слой пыли, штукатурка с потолка обвалилась во многих местах. На выцветших обоях пестрели грязные пятна и многочисленные граффити. Под лестницей виднелись остатки костра и валялось не меньше тридцати бутылок из-под пива.

Итан заглянул в проем, за которым темнела соседняя комната, потом поднял взгляд к потолку. Жутковато здесь, подумал он. Но это ерунда. Мальчик храбро пожал худенькими плечами. Если повезет, его пригласят в «Фактор страха» или какое-нибудь другое телешоу. А если даже не пригласят, все равно здорово, что дядя Росс согласился взять его с собой. В конце концов Итан может выходить из дому только по ночам. Как и призраки. А охотиться за ними куда интереснее, чем кататься на роликовой доске во дворе.

И уж конечно, по части смелости он даст сто очков вперед любому другому мальчишке… хотя, честно говоря, знакомых мальчишек у него почти нет.

Что-то в этом роде говорил себе Итан, когда кто-то внезапно коснулся его затылка, заставив подскочить от страха на целый фут.

Жители Комтусука постепенно привыкали жить в мире, который то и дело преподносил им новые сюрпризы. Они постоянно таскали с собой зонты, дабы защититься от внезапных ливней, во время которых с неба низвергались потоки красной, как кровь, воды. Высыхая, она превращалась в красную пыль, покрывавшую землю тонким слоем. С наступлением полудня трескались фарфоровые тарелки, спокойно стоявшие на полках. А в полночь расцветали розы, и это было так красиво, что матери будили детей и вели их в сад полюбоваться распустившимися бутонами.

Чудесам не было конца. Швы на одежде распускались сами собой, слова перемещались на страницах книг, как им заблагорассудится. Вода в чайниках и кастрюлях не желала закипать часами. Некоторые люди, проснувшись, сознавали, что утратили историю своей жизни. Отправляясь за утренней газетой, они спотыкались о собственные воспоминания, лежавшие на тротуаре, подобно булыжникам. Женщины, открывая сушилки, обнаруживали, что их белье превратилось в перья. В исправно работающих холодильниках портилось мясо. Синий цвет перестал быть синим.

Одни полагали, что причина всех этих странных явлений — глобальное потепление. Другие считали: все дело в личном невезении. Но когда Эйб Хаппинворт вошел в свой магазин и увидел, что товары подпрыгивают на полках, то моментально смекнул: это проделки индейского духа, поселившегося у Оттер-Крик-Пасс. Трое покупателей, которые в ту пору находились в магазине, рассказали об этом своим соседям. Когда спустились сумерки, во всех домах Комтусука обсуждался один и тот же вопрос: не лучше ли оставить в покое этот несчастный клочок земли, породивший столько проблем?

Сегодня, на следующий день после того, как я попыталась покончить с собой, Спенсер говорит мне, что мы едем в Берлингтон на праздник Дня независимости. Он сообщает мне об этом, перевязывая порез на моем запястье. Порез очень глубокий; когда я его сделала, боль пронзила меня насквозь.

— Там непременно будут гадалки, Сисси, — продолжает Спенсер. — А еще шоу пожирателей огня, конкурсы красоты и исторические шарады. В общем, развлечения на любой вкус.

Он закрепляет повязку и объясняет, почему мы должны непременно поехать на этот праздник:

— Твой отец встретит нас там.

Хотя стоит такая жара, что одуванчики и черноглазые сюзанны завяли и поникли, Спенсер подает мне белую блузку с длинным рукавом. Манжета скроет повязку на моем запястье.

— Никто не должен знать, что случилось вчера, — говорит он вполголоса; я смотрю на его розовую проплешину, она так сильно блестит, что мне приходится отвести глаза. — Ты ходила во сне, только и всего. Ты не знала, что делаешь.

Для Спенсера важно лишь лицо, которое ты показываешь миру, а что творится у тебя на душе, не важно. Цель оправдывает средства. Так считал Чарльз Дарвин. По-моему, Спенсер молился бы мистеру Дарвину, если бы не боялся, что старые сплетницы из конгрегациональной церкви сочтут его язычником. Спенсер гладит мой подбородок своими длинными пальцами.

— Идем, Сисси, — говорит он. — Надеюсь, ты меня не разочаруешь.

— Постараюсь, — отвечаю я и улыбаюсь.

На самом деле мне хочется сказать: «Не называй меня Сисси. Это трусливое имя, имя, которое притягивает беду. Посмотри, до чего оно меня довело». И я добавила бы: «Моя мать назвала меня Сесилией. Это красивое имя, оно звучит как музыка». Однажды на факультетском обеде я выпила смородинового вина, и это придало мне храбрости. Тогда я решилась попросить мужа называть меня Лией.

— Лия? — пожал он плечами. — Но почему я должен называть свою жену именем нелюбимой жены Иакова?

Спенсер помогает мне подняться. Мою беременность он считает достойным внимания фактом. Зато все прочие мои проблемы старательно игнорирует. Работа Спенсера связана с психогигиеной, и поэтому мы оба отказываемся признавать, что я недалеко ушла от пациентов государственной психиатрической больницы в Уотербери.

Невозможно объяснить такому человеку, как Спенсер, что очень страшно смотреть в зеркало и не узнавать собственного отражения. Он не поймет, как это мучительно — просыпаясь по утрам, чувствовать, что ты должна надеть маску и изображать кого-то другого. Иногда, сидя рядом со Спенсером, я изо всех сил впиваюсь ногтями в собственную ладонь. И лишь когда начинает течь кровь, я понимаю, что существую в реальности.

Порой я представляю, что вышла на плоту в открытый океан и уснула под палящим солнцем. Я обливаюсь потом, покрываюсь солнечными ожогами и умираю во сне. Поверите ли, подобные фантазии приносят облегчение. Если мне суждено умереть, то, по крайней мере, я могу выбрать когда и как.

Я так долго ощущала себя отверженной, что мне нетрудно поверить: этот мир станет лучше после моего ухода. Спенсер утверждает, что всему виной беременность; говорит, в моем организме некоторые вещества сейчас производятся в избытке, и в этом все дело. Но я-то знаю: причина другая. Я ощущаю себя чужой в этом городе. Ощущаю себя чужой рядом со своим мужем. Ощущаю себя чужой в своей собственной коже. Я словно ребенок, который вечно водит во время игры в пятнашки. Словно глупая девчонка, хохочущая над непонятной шуткой. Мое сознание распадается на множество разрозненных частиц, и я не могу понять, какая из этих частиц — я сама.

А теперь еще это… Во мне растет дитя, и оно ни в чем не повинно. Отняв жизнь у себя, я неизбежно отниму жизнь и у него тоже. А это будет означать, что я дважды убила того, кого должна была любить.

Спенсер очень умный; он пользуется своим интеллектом как козырной картой. Спенсер заигрывает со мной и разжигает мое воображение. Когда приходит время отправляться в город, я уже мечтаю попасть на праздник. Я чувствую в воздухе запах гари от фейерверков, слышу торжественный грохот барабанов на параде. Дитя играет у меня в утробе, словно серебряная рыбка в озере Шамплейн. Я невольно кладу руку на живот. Спенсер замечает это, улыбается и накрывает мою ладонь своей. Пока мы едем по Оттер-Крик-Пасс, я думаю о гадалках. Может, одна из них увидит в своем хрустальном шаре лицо моей матери, а может, прорицательнице не удастся разглядеть ничего, кроме той зияющей бездны, которую вижу я сама.

Так жарко, что, кажется, даже дома обливаются потом. Тротуар плавится под ногами. Мужчины в летних костюмах и женщины в красивых льняных платьях гуляют, взявшись за руки. Лоточники продают лимонный лед и красно-бело-голубые вертушки. Все улыбаются, все слишком широко улыбаются.

— Я слышал, сегодня утром здесь был боксерский поединок, — говорит Спенсер. — Какой-то солдат из военного городка победил ирландца, приехавшего из Нью-Йорка.

Он тащит меня туда, где толпа не так густа, вытягивает шею и смотрит в сторону Холма. Там живет мой отец, с тех пор как я и Спенсер поселились в доме, где прошло мое детство.

— Гарри не имеет привычки опаздывать, — бормочет Спенсер. — Ты его не видишь?

Спенсер почти на голову выше меня, к тому же он носит очки. Я тоже вытягиваю шею, высматривая отца, но вижу только босоногого мальчика, который стоит на коленях у кучи навоза и собирает монетки, просыпавшиеся из чьего-то кошелька. Этот мальчик — часть неизвестного мне мира, он принадлежит к тем людям, что живут в трущобах Норт-Энда. От нашего дома их отделяет расстояние в две сотни ярдов и невидимая, но непроницаемая стена.

— Дорогая! — раздается у меня за спиной голос отца. Оборачиваюсь, он целует меня в щеку. — Прости, Спенсер, — говорит он, и они пожимают друг другу руки. — Я смотрел бокс. Потрясающее зрелище. Особенно для тех, кто интересуется психологией иммигрантов…

Наука для меня — темный лес, однако я выросла в этом лесу. Мой отец Гарри Бомонт — профессор биологии в Вермонтском университете. Спенсер, профессор антропологии, разделяет его взгляды на законы генетики Менделя. Они оба — последователи еще одного ученого, Генри Перкинса, который познакомил Вермонт с евгеникой: наукой о совершенствовании человечества благодаря улучшению генетики. Профессор Перкинс когда-то возглавлял Вермонтское евгеническое общество, частную организацию, которая занималась изучением законов генетики, так сказать, на местном материале. Ныне он совместно со Спенсером и моим отцом работает под эгидой Вермонтской комиссии по вопросам сельской жизни. Созданный ими Комитет по изучению человеческого фактора много лет работал на Институт семьи, исследуя историю вырождающихся вермонтских семей и пытаясь понять, каким образом социальное и экономическое состояние города влияет на судьбы его жителей. Их родословные таблицы, несомненно, пригодятся социальным работникам и полицейским, которые опекают трудных подростков и досрочно освобожденных преступников. Эти исследования имеют самое широкое значение: как и всякий другой штат, Вермонт может служить уменьшенной моделью всей страны.

В результате столь упорной научной работы станут возможными реформы, способные изменить будущее Вермонта. Спенсер часто говорит, что нам нужно стремиться не вперед, а назад — в ту пору, когда при слове «Вермонт» людям представлялся безмятежный пасторальный пейзаж: утопающие в зелени городки, белые церкви, пестрые склоны холмов, поросших лесом. Мой отец и Спенсер чуть ли не первыми поняли, что эта чу́дная картина замутилась вследствие того, что генетический фонд янки истощается и загрязняется. Сотрудники Института семьи отправляются в небольшие города и изучают, как социальный и экономический статус сказывается на генетических процессах, происходящих в семьях. Закономерно, что в городах, находящихся в состоянии экономического упадка, растет количество жителей, попадающих в тюрьмы, психиатрические лечебницы и школы для слабоумных детей. Ущербные гены, приводящие к слабоумию и проявлению криминальных наклонностей, разумеется, передаются потомству — это очень хорошо видно на схемах, которые отец часто раскладывает на нашем обеденном столе. Выявляя носителей подобных генов и лишая их возможности размножаться, Вермонт сможет вернуть себе былое процветание.

Спенсер без конца повторяет, что все его исследования направлены на создание идеальной вермонтской семьи.

— Такой семьи, как у нас с тобой, — добавляет он.

С тех пор как я вышла замуж, мне тоже приходится вносить свою лепту в дело всеобщего процветания. Я состою в совете Общества помощи детям и в Обществе дочерей Американской революции, выполняю обязанности секретаря женского комитета при церкви. Но женщины, с которыми я встречаюсь там, — грудастые, в жакетах с подплечниками и чулках со швом — говорят одно и то же, думают одинаково и так похожи друг на друга, что мне трудно бывает их различать. Я никогда не стану одной из них.

Иногда я думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не вышла замуж за Спенсера, а поступила бы в колледж. Наверное, я стала бы сотрудницей евгенического общества, как Фрэнсис Конклин и Гарриет Эббот. Была бы я счастливее, вот в чем вопрос? Эти женщины ощущают себя частью движения, которое приведет Вермонт в безоблачное будущее. Не могу сказать то же самое о себе.

Спенсер говорит, что предназначение некоторых женщин — изменять этот мир, а другие созданы для того, чтобы он не развалился. А еще есть женщины, которые не находят себе места в этом мире, потому что знают: сколько бы они ни старались, они всегда будут здесь чужими. Я отношусь к их числу.

Отец обнимает меня за плечи.

— Как поживает мой внучек? — спрашивает он, словно нет никаких сомнений в том, что родится мальчик.

— Парень силен, как буйвол, — отвечает Спенсер. — Лягает Сисси без передышки.

Отец расплывается в улыбке. Никто не упоминает о моей матери, хотя ее имя словно витает в воздухе. Интересно, я в утробе тоже была сильна, как буйвол, и лягалась целыми днями?

Струйки пота бегут у меня меж грудей, стекают по спине. Голова под шляпой нестерпимо чешется. С озера доносится гудение барж, вереницей отплывающих от берега.

— Мэм, вы хорошо себя чувствуете? — слышу я чей-то голос.

Поворачиваюсь и вижу молодого человека в светлом костюме, с красной гвоздикой в петлице. Его волосы цвета патоки аккуратно причесаны на косой пробор. Рука его слегка касается моего локтя.

— Вы выглядите немного усталой, — говорит он. — Несомненно, вы здесь самая очаровательная женщина. Но похоже, ваши силы на исходе.

Прежде чем я успеваю ответить, между нами вырастает Спенсер.

— Вы хотите что-то сказать моей жене? — спрашивает он.

Молодой человек пожимает плечами.

— Я хочу кое-что сказать всем этим людям, — говорит он, указывая на толпу, и, подмигнув мне, исчезает.

— Может, на следующий год ты нокаутируешь ирландца на боксерском ринге, — обращается отец к Спенсеру.

— Я нокаутирую всякого, кто будет приставать к Сисси, — ухмыляется Спенсер.

Слова его заглушает раскатистый баритон того самого молодого человека, о котором идет речь.

— Леди и джентльмены! Легенда о Самюэле де Шамплене! — провозглашает он.

Люди спешат увидеть представление на исторический сюжет. Музыканты играют индейские мелодии, выходят четыре смельчака, изображающие зловещих ирокезов. Они полуголые, как и положено дикарям, лица и тела их разрисованы цветными полосами. Отважный путешественник Шамплен, прибывший в сопровождении воинов-алгонкинов, убивает всех врагов одним выстрелом из своей винтовки, и они падают вповалку.

— Мрачная эпоха господства дикарей закончилась в этот решающий час, — возвещает оратор. — Могущественный Шамплен пересек воды… и сотворил из великого хаоса великий порядок.

Раздаются аплодисменты, актеры кланяются, а зрители начинают расходиться.

— Ну, куда пойдем теперь? — спрашивает Спенсер. — Скоро начнется бейсбольный матч, а на озере будут гонки катеров. Или ты хочешь посмотреть выставку?

Хотя нас разделяют колеблющиеся людские волны, я вижу, что мужчина, стоящий по другую сторону сцены, неотрывно смотрит на меня. Он такой же смуглый, как и индейцы, игравшие в историческом представлении. Глаза у него темные — не глаза, а настоящие ловушки. Встретив мой взгляд, он не улыбается и из вежливости делает вид, что смотрит в другую сторону. Не могу двинуться с места даже после того, как Спенсер касается моего плеча. Я чувствую, что странный незнакомец может причинить мне боль, и сознаю, что он никогда этого не сделает. Сама не знаю, что завораживает меня сильнее.

— Сисси?

— Идем посмотрим выставку, — говорю я, надеясь, что это вполне приемлемый ответ.

Когда я оборачиваюсь, темноглазого незнакомца уже нет.

Заброшенный участок на Шелберн-стрит превратился в выставочную площадку. Мы сидим на трибуне и смотрим шоу Берти Бриггс «Легендарные танцующие кошки». Я обмахиваюсь программкой, как веером. Приподнимаю волосы с мокрой от пота шеи и пытаюсь засунуть их под шляпу. Замечаю, что под мышками у меня темные круги, и краснею от смущения.

Спенсеру наверняка тоже жарко. Но в своем костюме из индийского льна он выглядит таким же спокойным и невозмутимым, как и обычно. Они с отцом наблюдают за цыганами, которые предлагают свои товары: плетеные корзинки, настои трав, снегоступы. Летом они раскидывают свой табор на берегах реки и озера, а зиму, говорят, проводят в Канаде. Разумеется, это не настоящие цыгане, а самые обычные индейцы. Но их называют джипси[10] — у них темная кожа, они ведут кочевую жизнь, и их многочисленные дети частенько попадают в приюты и тюрьмы.

— Воскресшие исмаилиты, — бормочет Спенсер.

Профессор Перкинс проводил свои исследования среди этих самых джипси и выяснил, что в их клане нередки случаи умственного расстройства. Он изучал и семьи, принадлежащие к племени так называемых пиратов, которое ютится в плавучих трущобах. Различия между этими семьями и, скажем так, здоровой американской семьей вроде нашей обусловлены генетическим фактором. Отец, склонный к бродяжничеству, производит на свет сына-бродягу. Развратная мать передает это качество дочери.

— В Брандоне были сделаны три операции, — говорит отец. — И еще две — в тюрьме.

— Замечательно, — улыбается Спенсер.

— Наши надежды скоро станут явью. Уверен, со временем многие пожелают пройти через это добровольно. Как только поймут, что эта небольшая процедура существенно облегчит им жизнь.

Одна из дрессированных кошек Берти Бриггс начинает расхаживать по проводу. Лапы у нее дрожат, — по крайней мере, мне так кажется. Внезапно у меня перед глазами все начинает расплываться. Опускаю голову, смотрю на собственные колени и несколько раз глубоко вдыхаю, отгоняя приступ дурноты.

Неожиданно на колени мои ложится маленькая ручка, смуглая, а может, просто грязная. В ней зажат измятый листок бумаги, на котором, в окружении луны и звезд, напечатано: «Предсказания судьбы — мадам Солиат». Вскидываю голову, но мальчуган, оставив листок у меня на коленях, исчезает в толпе.

— Пойду поищу туалет, — говорю я, поднимаясь.

— Я тебя провожу, — заявляет Спенсер.

— Я вполне в состоянии дойти туда сама.

В конце концов Спенсер соглашается отпустить меня. Он помогает мне сойти с трибуны и машет рукой, указывая, куда нужно идти.

Убедившись, что он больше на меня не смотрит, направляюсь совсем в другую сторону. Вытаскиваю из сумочки сигарету (Спенсер полагает, что женщине ни в коем случае не следует курить) и ныряю в шатер мадам Солиат. Он небольшой, черный, занавески у входа расшиты золотистыми звездами. На гадалке серебристый тюрбан, в каждом ухе по три серебряные серьги. Под столом лежит огромная собака, она высунула язык, розовый, как открытая рана.

— Садитесь, — говорит гадалка так, словно она давно меня ждала.

У нее нет ни чайных листьев, ни хрустального шара. Она не просит меня протянуть руку и не пытается рассмотреть мою ладонь. Я уже собираюсь встать и уйти.

— Не бойтесь, — произносит гадалка. Голос у нее глубокий и низкий, как у мужчины.

— Я не боюсь.

Разминаю в пальцах сигарету и слегка вскидываю подбородок, стараясь показать, какая я смелая.

Гадалка качает головой и опускает взгляд на мой живот:

— Насчет этого…

Моя мать умерла в родах. Предчувствую, что со мной произойдет то же самое. Конечно, жаль, что я не увижу своего ребенка… зато велика вероятность того, что я наконец-то увижу мать.

— Ты ее увидишь, — отвечает гадалка, словно я говорила вслух. — То, чего ты не знаешь, станет ясным. Но это замутит другие воды.

Она говорит загадками. Напускает туману, сказал бы Спенсер. Впрочем, визит к гадалке — занятие не для ученого, и Спенсер никогда бы до такого не унизился. То, что она предсказывает мне, может случиться со всяким: гадалка обещает, что я скоро получу крупную сумму денег; предупреждает, что в наш дом скоро придет незнакомец. Вытаскиваю из кошелька доллар и чувствую, как пальцы гадалки сжимают мое запястье. Пытаюсь вырваться, но она держит так крепко, что я ощущаю биение собственного пульса.

— На твоих руках смерть, — говорит она, прежде чем меня выпустить.

Чуть живая от страха, поднимаюсь на ноги и выскакиваю из шатра. О да, она права. Я приношу смерть, ведь своим появлением на свет я убила собственную мать.

Бреду, сама не зная куда, лица вокруг расплываются. Неожиданно обнаруживаю себя среди молодых людей, студентов университета, толпящихся перед входом в «Хрустальный лабиринт». Пытаюсь идти против людского потока, но это бесполезно. Толпа вносит меня внутрь, и я оказываюсь среди зеркальных стен.

Спенсер рассказывал мне об этом передвижном лабиринте, сооружение которого обошлось в двадцать тысяч долларов. Из-за перегородки доносится визг заблудившихся школьников. Воздух здесь густой, как заварной крем. Мое собственное отражение преследует меня, возникая за каждым поворотом.

Жарко, по шее стекает пот. Останавливаюсь и касаюсь рукой собственного отражения — живота, в котором живет ребенок, щеки, подбородка. Неужели всем прочим людям я кажусь такой испуганной?

Медленно иду, не отрывая руки от стекла, мои отражения следуют за мной, переползая из зеркала в зеркало… Внезапно вместо своего лица я вижу в зеркале чужое. Черные глаза, черные волосы, рот, не знающий, что такое улыбка. Нас разделяет всего несколько дюймов. Меня и мужчину, который смотрел на меня во время представления. Кажется, никто из нас не дышит.

Ох, как жарко. Это последнее, что я успеваю подумать, прежде чем все вокруг заволакивает темнота.

— Все хорошо, Сисси.

Голос Спенсера увлекает меня в длинный туннель. Когда мое зрение проясняется, пытаюсь найти знакомые ориентиры: «Хрустальный лабиринт», трибуну, лоток продавца соленых орехов. Но вместо этого вижу кувшин, умывальный таз на собственном туалетном столике и позолоченную спинку кровати. На лбу у меня мокрое полотенце, вода капает с него на подушку.

Спенсер держит меня за руку. Вспоминаю, как в детстве папа брал меня за руку, чтобы перевести через Чёрч-стрит. Я вышла замуж за Спенсера, когда мне было семнадцать; он стал вторым взрослым мужчиной, который меня оберегает. Лежа на боку, глядя на собственный живот, свисающий на бедра, думаю о том, что сама я так и не стала взрослой.

— Тебе лучше? — спрашивает Спенсер и улыбается так ласково, что внутри у меня все поет.

Я люблю его. Люблю запах его волос, люблю горбинку у него на носу, которая не дает очкам сползти слишком низко. Люблю его поджарое мускулистое тело — никто бы не подумал, что под строгим костюмом и безупречно отглаженной рубашкой скрываются такие развитые мускулы. Обожаю, когда он смотрит на меня так озадаченно, будто любовь — это вещество, количество которого невозможно измерить научным способом, ибо оно слишком быстро возрастает. Мне жаль, что мы не встретились на оживленной улице в Нью-Йорке, или на вечеринке в саду в Айове, или даже на теплоходе во время трансатлантического рейса. В общем, в любом месте, где Спенсер не воспринимал бы меня как дочь профессора Гарри Бомонта. И к нашим отношениям не примешивалось бы отношение Спенсера к моему отцу.

Он кладет руку мне на живот, и я закрываю глаза. Знаю, Комитет по изучению человеческого фактора, в котором работает Спенсер, рекомендует относиться к выбору супруги с особой осторожностью. Но Спенсер выбрал меня отнюдь не потому, что я — это я. Он выбрал меня, потому что я дочь своего отца.

Интересно, что чувствовал Спенсер, принимая решение. Уж конечно, он располагал всей информацией обо мне. Знал о моем… скажем так, дефекте. И тщательно взвесил все за и против.

— Как я здесь оказалась? — За этим вопросом скрывается несколько других.

— Ты потеряла сознание на выставке.

— Было слишком жарко…

— Отдыхай, Сисси.

«Я чувствую себя превосходно!» — хочется мне закричать во все горло, хотя это неправда. В детстве я иногда забиралась на крышу нашего дома, этого самого дома, где мы живем сейчас, раскидывала руки, как крылья, и орала на весь Комтусук. Дело было, разумеется, не в том, что мне хотелось сообщить людям нечто важное. Просто отец постоянно твердил, чтобы я не шумела, и порой это начинало действовать мне на нервы.

Иногда мне кажется, что в крови у меня возникают какие-то темные завихрения, которые дают о себе знать в самые неожиданные моменты. Сейчас, когда Спенсер так трясется надо мной, это происходит особенно часто. Постоянно хочется курить. Сегодня я зачем-то отправилась к гадалке. Вчера порезала себе руку.

Наверное, эти завихрения я унаследовала от своей матери.

— Пойду… Пришлю к тебе Руби. — Спенсер встает и целует меня в макушку. — Все будет хорошо.

Если Спенсер так говорит, значит так оно и будет.

Руби маячит в дверях, ожидая, когда я сделаю ей знак войти. Нашей служанке всего четырнадцать лет. По возрасту мы могли бы быть подругами, но нас разделяет пропасть. Дело не только в том, что Руби служанка, а я хозяйка. На самом деле я старше Руби не на четыре года, а на несколько десятков лет. Когда Руби уверена, что ее никто не видит, она начинает танцевать. Делает пируэты, скрывшись за простынями, которые сохнут во дворе на веревке. Отплясывает линди-хоп или чарльстон. Я никогда не позволяю себе ничего подобного. Всегда помню, что кто-то может наблюдать за мной.

В руках у Руби большой пакет из коричневой бумаги.

— Посмотрите, миз Пайк, что нам прислали по почте, — говорит она.

Руби кладет пакет на столик и при этом старательно отводит глаза от моего забинтованного запястья. Разумеется, ей известно, что произошло вчера. Она держала таз с теплой водой, пока Спенсер промывал и перевязывал порез. Но на этот счет существует заговор молчания, и Руби его соблюдает.

Руби развязывает бечевку и разворачивает бумагу. Внутри — фирменная коробка «Сирс, Робак и Ко», а в ней ботинки, очень похожие на те, что Спенсер недавно снял с меня. Но они на размер больше, и наверное, не будут жать. Теперь, когда ноги отекают из-за беременности, старая обувь стала мне тесной. Опускаю взгляд на ноги Руби:

— Ты ведь носишь шестой размер, верно?

— Да, мэм.

— Почему бы тебе не взять мои старые ботинки? Не думаю, что ноги у меня когда-нибудь снова станут меньше.

Руби берет ботинки так бережно, словно это великое сокровище.

— Моя сестра иногда отдавала мне вещи, из которых выросла, — говорит она.

— У тебя есть сестра?

Как же так — я уже целый год живу под одной крышей с этой девочкой и практически ничего о ней не знаю?

— Уже нет. Она умерла от дифтерии.

Руби отводит глаза и продолжает распаковывать посылку, выкладывая на одеяло крохотные рубашечки, носочки и платьица всех оттенков белого. Настоящее лилипутское приданое. По-моему, все это не налезет и на куклу, не говоря уже о ребенке.

— О! — благоговейно выдыхает Руби, поднимая кончиками пальцев кружевной чепчик. — В жизни не видела подобной красоты!

Руби ждет ребенка с бо́льшим нетерпением, чем я. Не то чтобы мысль о его скором появлении на свет меня не радует. Но я не сомневаюсь, что не переживу родов, хотя все вокруг старательно делают вид, что это не так. Уроки Спенсера не прошли для меня даром, я знаю, в моей зародышевой плазме есть дефект. День рождения ребенка станет днем моей смерти — разумеется, если я не убью себя раньше.

Пытаясь убедить меня в обратном, Спенсер прочел мне множество статей по акушерству и гинекологии. Он показывал меня лучшим докторам. Я улыбалась, кивала, иногда даже слушала. И при этом замышляла самоубийство. Но, ощутив, как маленькие ножки колотят меня под ребра, как будто хотят достать до сердца, я растерялась.

— О миз Пайк, не надо плакать! — восклицает Руби. (Оказывается, я расплакалась, сама того не замечая.) — Хотите, я позову профессора?

— Нет, — качаю я головой и вытираю глаза краешком простыни. — Не надо. Я себя прекрасно чувствую. Просто я устала, только и всего.

Прошлой ночью, когда я разрезала себе запястье, мне хотелось проникнуть сквозь кожу, плоть и костный мозг и добраться до того места, которое болит не переставая. Спенсер, перевязывая мою рану, твердил, что я должна думать о ребенке. Осталось потерпеть всего лишь пару месяцев, повторял он. Спенсер никак не может понять, что я думаю прежде всего о нем, моем сыне. Пытаюсь избавить его от тяжести, которая гнетет меня всю жизнь. От сознания того, что он стал причиной смерти собственной матери.

Знаю, что мои действия лишены всякой логики. Знаю, что, причиняя вред себе, я подвергаю опасности ребенка. Но когда я остаюсь наедине с темнотой, наедине с ночью, наедине с лезвием бритвы, соображения логики бессильны. Несколько раз я говорила об этом Спенсеру. «Но я люблю тебя», — отвечал он, словно эти слова могли удержать меня в подлунном мире.

Сейчас, когда рядом со мной только Руби, я пытаюсь объяснить необъяснимое:

— Тебе никогда не случалось войти в комнату, где полно людей, и вдруг ощутить свое одиночество так пронзительно, что и шагу дальше не ступить?

Руби погружается в задумчивость, тихо кивает. Пристально смотрю на нее и думаю, что она, возможно, вовсе не такая наивная, какой кажется на первый взгляд.

— Миз Пайк, я вот что придумала, — смущенно шепчет Руби. — Может, нам с вами стать сестрами? Ну то есть притвориться?

Руби, служанка, приехавшая из Французской Канады, — и я, жена одного из самых почетных граждан Берлингтона!

— Может быть, — отвечаю я.

Уже многие годы я интересуюсь Гарри Гудини. После его смерти в 1926 году было издано множество его биографий, и я прочла все до единой. У меня есть целый альбом газетных вырезок, посвященных его чудесам. Да, конечно, я тоже хочу разорвать цепи, приковывающие человека к определенному месту, и исчезнуть — так же, как это делал он. Но дело не только в этом. Сильнее всего меня привлекает другая его особенность: Гудини умел проникать в мир духов.

Да, кажется, я забыла упомянуть о том, что Гудини тоже потерял мать.

Сейчас я читаю книгу о затяжной вражде между Гудини и некоей дамой по имени Марджери, бостонским медиумом. Во время сеансов Марджери голос ее раздавался в разных углах комнаты, колокольчик звонил сам собой, рупор передвигался по столу. При этом присутствующие на сеансе зрители держали медиума за руки. Гудини, уверенный, что она мошенница, предложил ей провести сеанс из запертого ящика, и Марджери приняла вызов. Во время этого сеанса у ног медиума была обнаружена складная линейка. Гудини заявил, что при помощи этой линейки Марджери проводила различные манипуляции, но сама дама-медиум решительно отрицала это — она утверждала, что линейку ей подкинули. Гудини вспоминал о бостонской леди даже на смертном одре и заявлял: если к ней когда-нибудь действительно явится дух, это будет он сам.

После смерти Гудини прошло уже больше пяти лет, и, хотя за это время было проведено множество спиритических сеансов, дух его не явился ни на одном из них.

Вот что я думаю на этот счет: если бы не отчаянное стремление Гудини вступить в контакт со своей умершей матерью, он не ополчился бы на Марджери столь яростно. Он отрицал мир духов, потому что боялся: оказавшись там, он уже не сумеет вырваться.

Прячась в огромном платяном шкафу, я чувствую себя полной идиоткой. Увы, это единственное уединенное место во всем доме. Маленький карточный столик, который я сюда затащила, врезается мне в живот, но без него не обойтись. Я много читала о вращении столов, о том, что это один из способов вступить в контакт с духами. Конечно, было бы лучше, если бы за столом, соединив руки, сидело несколько человек. Но со Спенсером о подобных вещах не стоит и заговаривать, а как к этому отнесется Руби, я даже не представляю.

Шелковые подолы моих платьев гладят меня по плечам. Изо всех сил прижимаю к столу ладони, закрываю глаза и шепчу: «Мама…»

Внезапно чья-то рука касается моего живота. Подскакиваю на месте, но в следующее мгновение сознаю, что эта рука, точнее, крохотная ручка находится внутри меня. Ребенок решил напомнить о себе и отвлечь меня от занятия, которое кажется ему бессмысленным.

— Тише, — успокаиваю его я. — Мы пытаемся поговорить с твоей бабушкой.

О, если бы я смогла ее найти, если бы сумела отворить дверь в иной мир… тогда можно было бы надеяться на возвращение сюда после собственной смерти…

Несколько раз глубоко вдыхаю, чтобы сосредоточиться. Концентрирую на карточном столике всю свою энергию.

— Мама, если ты меня слышишь, дай знать.

Стол, на котором лежат мои ладони, остается совершенно неподвижным. Но я слышу какой-то скрип. Открыв глаза, вижу, что одна из дверных ручек шкафа поворачивается сама собой. Дверца приоткрывается, щелка становится все шире, в нее пробивается луч света, и возникает женская фигура.

— Миз Пайк! Бога ради, что вы здесь делаете? — с удивлением спрашивает Руби.

Сердце мое сильно колотится, и я не сразу могу ответить. Делая вид, что сидеть в шкафу — самое обычное занятие, спрашиваю:

— Что тебе нужно, Руби?

— Вы собирались на ланч с профессором… надо спешить, а не то опоздаете.

Наш ланч… совсем из головы вылетело. Летом мы со Спенсером каждую среду после лекций устраиваем небольшой пикник на университетской лужайке. Сидим в тени дубов и болтаем обо всем на свете: о научных исследованиях Спенсера, о самых многообещающих студентах, о том, как назвать нашего будущего сына.

Руби уже сложила в корзинку виноград, холодное мясо, макаронный салат и рогалики с кунжутом.

— Спасибо, Руби, — говорю я и, прежде чем выйти из спальни, бросаю тоскливый взгляд на шкаф.

Сегодня Спенсер ушел на работу пешком — от нашего дома до университета всего три мили. Машину — «Паккард Твин-6» с 12-цилиндровым двигателем, предмет своей радости и гордости, — он оставил мне. У этого автомобиля есть так называемая дверца самоубийцы: если закрыть ее неплотно, она может открыться внутрь и выбросить вас на ходу.

Я уже обдумывала подобную возможность.

Спенсер читает лекции аспирантам в маленькой аудитории, насквозь пропахшей льняным маслом и философией. Он стоит на кафедре, жара вынудила его снять пиджак и закатать рукава рубашки. За спиной у него — экран, на который проектор отбрасывает изображения человеческих черепов.

— Обратите внимание на разницу между долихо- и брахицефалами. Черепа представителей негроидной расы могут относиться к обоим типам, — поясняет Спенсер, — но все негроиды имеют признаки обезьяноподобия — выступающую челюсть, приплюснутый нос. Все это свидетельствует о деградации расы.

Вверх взметнулась рука.

— Насколько они примитивны? — спрашивает студент.

— Они подобны детям, — отвечает Спенсер. — Как и дети, обожают яркие цвета. Как и дети, быстро проникаются симпатией к другому человеку. — Он смотрит на часы, висящие на стене, потом замечает меня, и в глазах его на миг вспыхивают радостные огоньки. — На следующей неделе мы поговорим об отличительных особенностях пяти рас, составляющих человечество, — сообщает он, пока студенты встают и собирают книги, затем подходит ко мне, улыбаясь. — Чем я заслужил подобную честь?

— Сегодня среда, — напоминаю я. — День нашего пикника на лужайке.

В подтверждение своих слов я показываю ему корзинку с едой, которую до сих пор прятала за спиной.

Спенсер озадаченно сдвигает брови:

— Черт, Сисси, сегодня мне назначил встречу Генри Перкинс. Боюсь, у меня не будет времени для пикника.

— Ничего страшного. Я понимаю, дела прежде всего.

— Ах ты, моя умненькая девочка, — говорит он и поворачивается, чтобы уйти.

— Спенсер! — окликаю я. — Может, мне стоит тебя подождать?

Но он не слышит или делает вид, что не слышит. Напевая себе под нос, ставлю корзинку на пол и подхожу к кафедре. Каблуки мои клацают, точно зубы, я отбрасываю на экран нелепую бочкообразную тень. Вытягиваю руку и складываю пальцы так, чтобы на экране появился силуэт волка. Заставляю его открывать и закрывать пасть на фоне брахицефалического негроидного черепа.

— Миссис Пайк?

Застигнутая врасплох, резко поворачиваюсь и встречаю удивленный взгляд Абигейл Олкотт. Этой большеглазой женщине под тридцать, она работает в Управлении социального обеспечения. На ней строгий деловой наряд — узкая синяя юбка и белая блузка со складочками на груди. В последнее время она часто встречается со Спенсером, они обсуждают материалы евгенического общества, которые она использует в своих исследованиях. По роду своей деятельности она обязана определять, какие из деградирующих семей еще могут возродиться, а какие необходимо подвергнуть действию нового закона о стерилизации.

— Привет, Абигейл! — говорю я как можно непринужденнее.

Впрочем, держаться непринужденно у меня не получается — все-таки она старше и, в отличие от меня, закончила университет, а не какую-то дурацкую закрытую школу для девочек.

— Профессора здесь нет? — Абигейл окидывает взглядом аудиторию и бросает взгляд на свои наручные часы. — Мы с ним договорились съездить сегодня в Уотербери.

Значит, я не единственная женщина, планы которой нарушил Спенсер. Интересно, чем они собирались заниматься в Государственной психиатрической больнице? Представляю, как она идет рядом с моим мужем и они с увлечением плетут кружево научного разговора. Абигейл знает так много умных слов, она может собрать из них целый букет и преподнести Спенсеру. Против такого подарка ему трудно будет устоять. Увы, тут я не могу с ней тягаться — в отличие от Спенсера и папы, я плохо разбираюсь в евгенике. Конечно, было бы здорово за обеденным столом поразить их каким-нибудь умным высказыванием, которого от меня никто не ожидал. Так и вижу лица этих ученых мужей: в их глазах потрясение, уважение… Но, увы, вряд ли я сумею изречь что-нибудь, достойное их внимания.

Внезапно у меня сладко замирает дух. Чувство такое, словно я вернулась в детство, опять стою на крыше нашего дома и ору на весь Комтусук.

— Разве он ничего не сказал вам? — спрашиваю я.

— О чем?

— О том, что сегодня у него встреча с профессором Перкинсом. — Пока что я говорю только правду. — Спенсер собирался оставить вам записку… но на него навалилось столько дел, что он, наверное, забыл и…

— Какую записку, миссис Пайк? — нетерпеливо перебивает Абигейл.

— Он хотел вам сообщить, что вместо него в Уотербери поеду я.

У Абигейл глаза лезут на лоб. Она слишком вежлива, чтобы выложить все, что она думает по этому поводу: у меня нет квалификации социального работника и то, что я родилась в семье ученого, вовсе не означает моей осведомленности в научных вопросах. Взгляд ее упирается в мой большой живот.

— Спенсер уверен, что эта поездка не будет для меня слишком утомительной, — поспешно добавляю я.

Эта фраза решает все. Абигейл даст руку на отсечение, но не станет оспаривать мнение Спенсера. Сжав губы в тонкую линию, она кивает и говорит:

— Ну что ж, поехали.

Государственную больницу для душевнобольных построили в Уотербери в 1890 году, так как психиатрическая больница в Братлборо к тому времени была уже переполнена. Главный врач доктор Стенли однажды обедал у нас. Это было в 1927 году, мне исполнилось тринадцать. Незадолго до этого доктор Стенли выступил в поддержку законопроекта о добровольной стерилизации. Помню его потемневший от пота крахмальный воротничок. Разговаривая со мной, доктор стоял слишком близко. Еще мне запомнилось, что он отказался есть брюссельскую капусту.

— …Вам может показаться, что хорея Хантингтона поражает только лиц с европейскими корнями. Но нет, эта болезнь, имеющая наследственное происхождение, встречается и у индейцев племени джипси, и у пиратов, — сообщает Абигейл, пока мы идем от стоянки к больничным корпусам.

По всей видимости, она смирилась с моим присутствием и даже решила меня немного просветить. Голос ее звучит спокойно, почти дружелюбно.

Мы подходим к дверям корпуса А, где находится женское отделение. Абигейл поворачивается ко мне, глаза ее горят.

— Любопытно, каково это — просыпаться рядом с мужчиной, у которого такие… такие смелые теории? — спрашивает она, и лицо ее становится таким же красным, как кирпичи, из которых сложено здание.

…В памяти всплывает картина: я пришла в офис евгенического общества на Чёрч-стрит — сообщить Спенсеру, что у нас будет ребенок. Открываю дверь его кабинета и застаю там мужа вместе с Абигейл. Она сидит на краю стола, положив ладонь на руку Спенсера, хохочет — видно, над какой-то его шуткой.

— Сисси! — восклицает Спенсер, увидев меня.

На лице его сияет улыбка, но я не знаю, кому она адресована — ей или мне…

Неожиданно дверь здания открывается, и нас буквально втягивает внутрь, как в вакуум. Конечно, ведь в аду не может быть воздуха. Медсестры в белых шапочках, напоминающих японских бумажных журавликов, двигаются бесшумно и словно не замечают пациенток — ни ту, что рыдает у справочного стола, ни ту, что бегает по коридору голая, с развевающимися волосами. На скамье сидит чумазая девушка, чуть старше Руби. Длинные рукава ее рубашки прикручены к деревянным перекладинам за спиной. Под скамейкой лужица — судя по всему, мочи.

— Мисс Олкотт!

Откуда-то появляется доктор Стенли в белоснежном халате. Интересно, как ему удается сохранять столь безупречный вид в подобной обстановке? Он подходит ко мне так близко, что я слегка напрягаюсь.

— Неужели я имею удовольствие видеть…

— Имеете, — говорю я и протягиваю руку. — Сесилия Бомонт-Пайк.

— Сесилия? Сисси! Вы стали совсем взрослой! — Он скользит взглядом по моему животу. — Вижу, вас можно поздравить.

— Спасибо.

— Сегодня миссис Пайк заменяет профессора, — поясняет Абигейл.

Доктор Стенли умело скрывает свое удивление:

— Превосходно. Что ж, пройдемте в мой кабинет, там будет удобнее разговаривать.

Он поворачивается и идет по коридору, Абигейл следует за ним, а я не могу двинуться с места. Пустой взгляд девушки в смирительной рубашке словно заворожил меня.

— Миссис Пайк! — оборачивается Абигейл. В голосе ее звучит легкое раздражение.

Усилием воли отворачиваюсь от девушки и пускаюсь за ними вдогонку.

Доктор Стенли, очевидно, уверен, что обо всем увиденном здесь я непременно расскажу Спенсеру. Именно поэтому он ведет нас в свой кабинет самым длинным путем. Кое-где в коридоре толпится так много пациенток, что нам приходится идти гуськом.

— Законодательное собрание штата недавно приняло решение о строительстве нового корпуса для женщин с острыми психическими расстройствами, — сообщает доктор. — Вы сами видите, как у нас тесно.

— Сколько больных сейчас содержится в вашей больнице? — спрашивает Абигейл.

— Девятьсот девяносто семь, — отвечает доктор Стенли, и тут взгляд его падает на какую-то девушку — одна сестра ведет ее за руку, а другая несет следом небольшой чемодан. — Уже девятьсот девяносто восемь. — Доктор распахивает дверь в просторную светлую комнату, где тоже многолюдно. — Я очень верю в трудотерапию. Праздные руки — угроза для душевного здоровья.

Женщины, сидящие за длинными столами, плетут тростниковые корзинки или собирают прищепки для белья. Они смотрят на меня и видят богатую даму в нарядном платье для беременных. Никто не догадывается, что я одна из них.

— Мы продаем наши изделия, — с гордостью рассказывает доктор Стенли. — А на вырученные деньги устраиваем для пациентов всякого рода развлечения.

Интересно, ставят ли они штамп на эти изделия? «Сделано по принуждению человеком, который не нашел себе места в реальном мире».

Главный врач подводит нас к запертой двери.

— К сожалению, не все наши пациенты способны к общению, — говорит он и с сомнением смотрит на меня. — Право, не знаю, стоит ли женщине в вашем положении…

— Я не из пугливых.

Чтобы доказать это, я сама открываю дверь.

И сразу жалею об этом.

Два здоровенных санитара стоят по обеим сторонам ванны, в которой сидит голая женщина. Они давят ей на плечи, заставляя погрузиться в воду. Успеваю заметить, что губы у женщины синие, а груди сморщенные, как сушеные яблоки. Из крана на ее голову льется сильная струя. Рядом с ванной — стол, на нем лицом вниз лежит другая женщина, верхняя часть ее тела покрыта простыней. Сиделка с огромной резиновой грушей в руках накачивает воду в трубку, введенную в задний проход пациентки.

— Гидротерапия и орошение кишечника очень эффективны при лечении больных с деструктивными настроениями, — поясняет доктор Стенли. — Но я привел вас, чтобы показать кое-что другое. Милые дамы, я рад представить вам нашу первую пациентку, которая прошла добровольную стерилизацию. Прошу, сюда!

Он ведет нас в дальнюю часть комнаты.

— Перевязка фаллопиевых труб была проведена, когда женщина обратилась за медицинской помощью по поводу синдрома раздраженного кишечника. Пациентка происходит из семьи, которая была подвергнута тщательному генетическому исследованию. Выяснилось, что склонность к депрессии и деструктивному поведению передавалась в этой семье из поколения в поколение. Доктор Кестлер и я поставили свои подписи под врачебным заключением.

Мы подходим к столу, у которого сидит служитель в белом халате. На столе лежит женщина, тело ее сотрясает мелкая дрожь.

— После стерилизации она совершенно оправилась, — с воодушевлением заявляет доктор Стенли. — Ее нынешние проблемы… — он машет рукой, — не имеют ни малейшего отношения к этой процедуре.

Служитель заворачивает женщину в холодную мокрую простыню, превращая ее в мумию. Пациентка стучит зубами.

— Влажные обертывания помогают при лечении самых сложных случаев, — сообщает доктор Стенли.

— Что с ней? — Мой голос кажется мне чужим.

— Она пыталась совершить самоубийство. Три раза.

Смотрю на ее руки, торчащие из-под влажной простыни, и вижу, что запястья забинтованы. Бог мой, ведь я сделала то же самое! Если бы я не была дочерью Гарри Бомонта и женой Спенсера Пайка, я лежала бы сейчас на месте этой несчастной!

— Я… Простите…

Резко поворачиваюсь и вылетаю в коридор. Пробегаю мимо многолюдной комнаты для занятий, мимо девушки, привязанной к скамье, сворачиваю за угол и сталкиваюсь с какой-то низкорослой женщиной. Это пациентка. Ее черные волосы заплетены в две тощие косицы, руки от плеч до запястий покрыты царапинами.

— Твоего ребенка они тоже заберут, — говорит она.

Невольным жестом закрываю живот. Сумасшедшая протягивает руку и касается меня. Отшатываюсь и со всех ног несусь по лабиринту коридоров к выходу. Распахиваю дверь, вырываюсь на воздух и, едва переводя дух, опускаюсь на каменные ступеньки. Немного отдышавшись, закатываю рукав блузки и разматываю бинт на запястье. Порез еще не затянулся, рана напоминает тонкие красные губы.

Спенсер, разумеется, был прав, когда говорил, что я не отношусь к числу женщин, из которых получаются успешные социальные работники. Мое предназначение — быть женой и матерью. Увы, это предназначение я также не способна исполнить должным образом.

Минут через пятнадцать меня находит Абигейл. Я так и сижу на ступеньках. Смущенная собственным идиотским поведением, я не могу смотреть ей в глаза. Абигейл садится рядом. Несомненно, она видит шрам у меня на запястье, но притворяется, что ничего не заметила.

— Когда я впервые увидела, как лечат душевнобольных, то по возвращении в офис подала заявление об отставке, — признается Абигейл. — Заявила шефу, что для карьеры социального работника у меня недостаточно крепкие нервы. Знаете, что он мне ответил? Сказал, что именно поэтому я должна продолжать работать. Если я сочувствую тем, кто страдает, мой долг — сделать все, чтобы страданий в этом мире стало меньше.

Пожалуй, эти слова не лишены смысла. Таков девиз всех борцов за социальное благополучие: «Сегодня делай то, что можешь, и завтра ты изменишь мир». Но весьма сомнительно, что кто-нибудь дал себе труд спросить у той женщины на столе, почему она больше не хочет жить. Никто не выяснил, связано ли ее желание умереть с тем обстоятельством, что она больше не может иметь детей.

А сильнее всего меня мучает вопрос: почему Абигейл и доктор Стенли сочли необходимым стерилизовать эту женщину, но при этом не позволяют ей покончить с собой. Ведь, убив себя, она тоже лишается возможности передать потомкам дефектные гены. Почему же ей не дают права выбора?

— И вы не бросили работу, — едва слышно шепчу я.

— Вы тоже этого не сделаете, — говорит Абигейл. Взгляд ее полон симпатии. Она тянет меня за рукав, заставляя встать. — Завтра в восемь часов утра жду вас в офисе на Чёрч-стрит.

Когда я возвращаюсь домой, солнце опускается так низко, что на него можно смотреть не щурясь. На черноглазых сюзаннах, растущих вдоль Оттер-Крик-Пасс, сияют золотистые короны. При мысли о завтрашнем дне меня охватывает такое нетерпение, что я готова взорваться.

Оставив машину на стоянке у дома, поднимаюсь по ступенькам крыльца. Нога моя задевает за что-то маленькое и легкое. Наклонившись, вижу корзинку размером с кулак. В отличие от тех, что мастерят пациенты психиатрической лечебницы, эта корзинка сплетена затейливо и аккуратно.

Опускаю находку в карман и открываю дверь.

— Сисси? — Голос Спенсера притягивает меня, как магнит. Муж стоит в дверях своего кабинета, в руках стакан с виски, который он обычно позволяет себе после обеда. — Я примчался сюда как безумный, чтобы просить прощения у моей милой женушки за то, что нарушил ее планы. И что же я вижу? Дом пуст, и моя красавица меня покинула.

— Лишь на время, — говорю я, целуя его в щеку.

— Ты вся сияешь. Можно узнать, что привело тебя в столь радужное настроение?

Замечаю, что в сторонке неподвижно стоит Руби и прислушивается к разговору, не предназначенному для ее ушей.

— Общество помощи детям, — решаюсь я на заведомую ложь — Я была на его заседании.

Руби отводит глаза. Отправляясь на заседания общества, я всегда говорю ей об этом. Я сообщаю ей обо всех своих передвижениях и предполагаемом местонахождении — на тот случай, если об этом захочет узнать Спенсер.

— Есть какие-нибудь хорошие новости? — спрашивает Спенсер.

— Все просто замечательно, — отвечаю я.

Иду в спальню. Руби следует за мной и помогает раздеться. Она расстегивает мое платье на спине — мне самой не дотянуться.

— Знаю, о чем ты думаешь, — говорю я.

Но Руби молчит как рыба. С ее помощью снимаю платье и надеваю свободный хлопковый сарафан. Когда Руби вешает платье на плечики, из кармана выпадает крошечная корзинка.

Поспешно поднимаю ее и прячу в ящик ночного столика. Руби бросает на меня любопытный взгляд, но я делаю вид, что ничего не замечаю. Я не обязана давать какие-либо объяснения своей служанке — ни по поводу корзинки, ни по поводу того, где я была сегодня. Сейчас я слишком поглощена мыслями о завтрашнем дне и не могу переживать о том, как отреагирует Спенсер, узнав правду.

Замечаю, что на ногах у Руби ботинки, которые я ей отдала. Она вешает платье в шкаф — кстати, там наведен порядок после моего утреннего сеанса — и подходит к кровати. Сует руку под подушку и протягивает мне тоненькую книжечку. Это биография Гарри Гудини, которую Руби предусмотрительно припрятала.

Таким способом она дает мне понять, что сохранила мою тайну и Спенсер ничего не знает. Наши взгляды встречаются.

— Спасибо, — бормочу я.

— Вы верите во все это, миз Пайк? — горячим шепотом спрашивает Руби. — Верите, что кто-то может вернуться… оттуда?

Сжимаю ее руку и киваю. В конце концов я сама — живое доказательство этого.

Оксбери, маленький город на берегу озера Шамплейн, в отчетах Абигейл Олкотт носит название Флитвилль — для того чтобы сохранить приватный характер информации.

— Проследить генеалогию некоторых семей иногда бывает столь же сложно, как узнать родословную лягушек, — говорит мне Абигейл по дороге в лагерь индейцев джипси.

После того как сотрудники евгенического общества отбирают семьи для изучения, они начинают работу с архивами, которые хранятся в Уотербери, в тюрьме штата Вермонт, в ремесленном училище для беспризорных детей и малолетних правонарушителей и в государственной школе для умственно отсталых в Брандоне. Необходимо выяснить, кто из членов этих семей когда-либо находился в данных заведениях. Нужно также опросить учителей, священников, соседей и даже дальних родственников — разумеется, в том случае, если они избежали воздействия дегенеративных тенденций. Из всех этих свидетельств складывается история вырождения семьи, которая излагается в финальном отчете.

Абигейл позволила мне просмотреть записи, сделанные во время прежних визитов в этот лагерь. Клан Делакур ведет свое происхождение от французских канадцев и индейцев. Их предки, приходившиеся друг другу двоюродными братом и сестрой, сочетались браком по римско-католическому обряду и произвели на свет семнадцать детей, десять из которых оказались слабоумными, а трое, по выражению Абигейл, отличались крайней степенью сексуальной распущенности. Последующие поколения изобиловали алкоголиками, преступниками и бродягами. Уделом клана оставалась крайняя бедность, несколько поколений семьи, как правило, теснились в одной жалкой лачуге. В течение последних шести лет многие потомки этого клана перебрались в другие города — Корнуолл, Берлингтон, Вейбридж, Платтсбург. Но летом они непременно собираются во Флитвилле, продают свои поделки, заготовленные зимой, и занимаются рыбной ловлей. Главная проблема Делакуров — слабоумие. Однако криминальные наклонности, различные зависимости и любовь к бродяжничеству тоже нельзя сбрасывать со счетов.

В заметках Абигейл фамилия Делакур превратилась в Мутон — она сказала мне, что так зовут ее пуделя. Таков принцип социальных работников — хранить в тайне имена людей, которые являются объектом их исследования.

— Вы не поверите, но порой информация сама плывет к нам в руки, — делится опытом Абигейл. — Просто приезжаешь в город и начинаешь задавать вопросы. В каждом городе непременно отыщется семья, которая давно стала притчей во языцех.

Если все знают этих людей, в псевдонимах нет никакого смысла, отмечаю я про себя.

Пока мы идем к озеру, вспоминаю слова отца. Он убежден: чем ближе люди живут к воде, тем меньшего успеха они добились в жизни. «Посмотри на племя речных крыс, — говорит он, — и посмотри на меня». Его нынешний дом стоит на вершине Холма в Берлингтоне, как можно дальше от озера.

Наконец мы подходим к лагерю. Сразу видно, что Абигейл здесь хорошо знают. Босоногие детишки подбегают к ней и суют руки в карманы ее юбки, надеясь обнаружить там леденцы. Подросток, вырезающий из дерева весло, застенчиво улыбается ей.

— Им известно, зачем мы здесь? — спрашиваю я вполголоса.

— Им известно, что я интересуюсь их жизнью, — не переставая улыбаться, отвечает Абигейл. — Белые леди, похожие на меня, обычно не проявляют к ним ни малейшего интереса. Именно поэтому они так охотно со мной разговаривают.

Мы останавливаемся около одной из хижин. Никакого колокольчика здесь, разумеется, нет, и Абигейл стучит по шесту, подпирающему крышу.

— Джинни нас ждет, — говорит она.

В следующее мгновение кто-то отдергивает занавеску, заменяющую дверь. Маленькая женщина, с виду примерно ровесница Абигейл, делает нам знак войти и предлагает сесть за стол, явно только что вытертый.

Убогое жилище состоит из одной комнаты. В корзинке у дверей — свежая рыба, в углу еще один стол, на котором громоздится пирамида грязной посуды, угрожающая вот-вот рухнуть. Однако чувствуется, что к нашему приходу здесь пытались навести порядок. Именно это наблюдение Абигейл первым делом записывает в свой блокнот.

— Джинни, рада вас видеть, — говорит она, растягивая губы в улыбке, которая не отражается в глазах. — Познакомьтесь, это миссис Пайк.

Взгляд Джинни упирается в мой живот.

— В первый раз? — спрашивает она.

— Да.

— У меня тоже есть ребенок, — сообщает Джинни. Голос ее звучит напряженно. — Мальчик.

— Да, конечно, — подхватывает Абигейл. — Ваша тетушка Луиза много рассказывала мне о Нормане.

— Еще бы, — кивает Джинни. — Он был ее любимчиком. Она всегда брала его с собой, когда ходила в лес собирать растения: можжевельник, черную ель и лапчатку.

Заглянув через плечо Абигейл, читаю, что она пишет в своем блокноте: «Нечесаные волосы, юбка закреплена булавками, чулки спустились ниже колен. Вид неряшливый и рассеянный».

— Сын Джинни сейчас находится в брандонской школе для слабоумных, — поясняет мне Абигейл. — Луиза говорит, вы недавно получили от него письмо, — обращается она к Джинни.

Лицо Джинни проясняется. Пока она ищет письмо, Абигейл придвигается ближе ко мне.

— Мальчик был отправлен в школу по настоянию властей штата, — сообщает она вполголоса. — Когда сюда явилась комиссия, он ел сырое мясо. Можете себе представить — сырое мясо!

Через несколько минут возвращается сияющая от гордости Джинни с письмом в руках.

— Сколько лет сейчас Норману? — спрашивает Абигейл.

— В октябре будет десять.

— Может, вы сами прочтете нам, что он написал?

Джинни впадает в замешательство, но ненадолго. Она начинает читать по слогам, с трудом разбирая детские каракули, то и дело сбиваясь и поправляя себя.

«Мать и сын неграмотны», — записывает Абигейл в своем блокноте.

— Сразу видно, Норман хороший ученик! — говорит она.

Взгляд Джинни светится гордостью. Она не сомневается, что Абигейл — ее друг.

— Мисус Олкотт, вы работаете в этих самых комиссиях… не можете вы сказать им, что Нормана надо вернуть домой?

Внезапно я понимаю, почему эта женщина с такой готовностью впустила в свой дом чужих людей. Ей нужно выудить из Абигейл как можно больше информации. Так же как Абигейл требуются сведения о ней, ничуть не меньше.

— Простите, но мне необходимо выйти на воздух, — говорю я.

Выхожу из лачуги и бреду куда глаза глядят, ботинки мои тонут в мягкой пыли. Мальчишки бросают друг другу тряпичный мяч, их смуглые тонкие руки мелькают на фоне голубого неба. Если я хочу помогать Абигейл, я тоже должна задавать вопросы. Должна выведывать каждую подробность из жизни этих людей.

У входа в палатку сидит старуха с трубкой во рту, руки ее проворно снуют, превращая ивовые прутья в глубокую корзину. Прохожу мимо с застывшей на губах улыбкой. Старая джипси поднимает голову, но не говорит ни слова. На лице ее не двигается ни один мускул, но взгляд полон такой неприязни, что мне хочется пуститься наутек. Вместо этого я подхожу к мужчине, который стоит на берегу озера с удочкой в руках. Он забрасывает и сматывает леску с такой грацией, словно это часть некоего загадочного танца. На мужчине брюки с подтяжками, его длинные черные волосы падают на плечи. Глядя на него, начинаю жалеть, что, следуя за модой, коротко подстриглась.

«Выказывай интерес к их делам» — гласит первое правило Абигейл.

— Привет! — Подхожу к самой воде, но мужчина с удочкой и не думает оборачиваться. — Вижу, вы рыбачите.

«Прекрасное начало разговора, Лия, — хмыкаю про себя. — Судя по всему, твой следующий вопрос: „Вы из племени джипси?“»

Он наконец поворачивается, и я вижу, что это тот самый мужчина, с которым я встретилась на празднике в честь Дня независимости. Глаза его расширяются, словно перед ним бог знает какая диковина. Возможно, так оно и есть. Вероятно, джипси общаются с нами так же редко, как мы с ними.

В смущении смотрю на корзину, стоящую у его ног. Она полна живой рыбы. Множество окуней и несколько остроносых пятнистых рыбин, название которых мне неизвестно.

— Привет! — повторяю я, решив держаться непринужденно. — Меня зовут Сисси Пайк, — представляюсь я и протягиваю руку.

Несколько мгновений он таращится на мою руку, словно не понимая, что это такое. Потом сжимает ее крепко, как утопающий.

— Н’вибдгвигид Молсем, — бормочет он.

Будь здесь Абигейл, она сделала бы в своем блокноте пометку: «Неграмотный». Но у меня нет ни малейшего желания делать подобную запись.

— Меня зовут Серый Волк, — переводит он.

— Вы говорите по-английски?

— Лучше, чем вы на языке алнобак, — качает он головой.

Он по-прежнему сжимает мою ладонь. Осторожно высвобождаю ее, откашливаюсь и продолжаю светскую беседу:

— Вы здесь живете?

— Я живу везде.

— Но у вас наверняка есть дом?

— Палатка. — Он смотрит мне прямо в глаза, как смотрел в «Хрустальном лабиринте». — Больше мне ничего не нужно.

Вопросы, которые я собиралась ему задать, внезапно вылетают у меня из головы.

— Мы с вами уже встречались, — выпаливаю я неожиданно для себя. — Четвертого июля. Вы меня преследовали.

— А сегодня? — спрашивает он. — Сегодня вы меня преследуете?

— Нет, что вы… Я… я понятия не имела, что вы здесь живете… И вообще, я приехала с Абигейл Олкотт.

Внезапно он меняется в лице. Потом поворачивается ко мне спиной и начинает собирать рыболовные снасти.

— Значит, вы приехали для того, чтобы забрать наших детей в школу для слабоумных? Или сообщить, что мы все попадем в ад, потому что молимся не в той церкви? Или хотите узнать, кто из нас недавно напился в стельку и валялся на Чёрч-стрит?

Его слова лишают меня дара речи. Всю свою жизнь я слышала о племени джипси, но при этом представляла лишь родословные таблицы, а не живых людей с длинными черными волосами и теплой кожей. Такой же теплой, как у меня.

— Вы меня совсем не знаете, — бормочу я.

— Вы правы, — соглашается он, по-прежнему глядя в сторону. — Не знаю.

— Может, я совсем не такая, как Абигейл.

Мы стоим на расстоянии не более фута друг от друга.

— Может, я не такой, как другие джипси, — говорит он.

Между нами возникла невидимая стена, и я ощущаю отчаянное желание разобрать ее, кирпичик за кирпичиком. Но не представляю, как к этому подступиться. Указываю на озеро и спрашиваю:

— Как это на вашем языке?

— Озеро.

— Нет, скажите, как вы его называете? — настаиваю я.

— Питаубагв, — отвечает он, вновь устремив на меня взгляд.

— Питаубагв, — повторяю я и указываю на солнце. — А это?

— Кисос.

Наклоняюсь и поднимаю горсть земли.

— Ки, — говорит Серый Волк и протягивает руку, чтобы помочь мне выпрямиться. Пальцы его осторожно касаются моего живота.

— Чиджис. Младенец.

— Миссис Пайк! — доносится издалека голос Абигейл.

— Похоже, вам пора идти, — роняет Серый Волк.

— Да…

Ладонью заслонив глаза от солнца, выглядываю Абигейл, но нигде ее не вижу.

— Идите, — говорит Серый Волк. — Вы же не хотите остаться здесь на ночь?

— Нет, — говорю я и краснею, осознав, что сказала нечто двусмысленное. — Как по-вашему — «я вернусь»?

В моих словах звучит вызов, и Серый Волк его принимает:

— Н’педгижи.

— Ну, тогда н’пегдижи.

Он хохочет:

— Вы только что сказали, что пукнули!

Краснею еще сильнее, если только это возможно.

— Спасибо за урок вашего родного языка, мистер Волк!

— Вли нанавалмези, Лия.

— Что это значит?

По губам его скользит улыбка.

— Берегите себя.

Поднимаюсь по склону как можно быстрее. Ребенок в животе делает меня неуклюжей. Чиджис. Младенец.

По дороге в город Абигейл рассказывает жуткие истории о родственниках, зарезавших друг друга в пьяных драках, о венерических болезнях, свирепствующих среди клана Делакуров.

— А вам удалось узнать что-нибудь интересное? — спрашивает она, истощив запас рассказов.

«Да, удалось. Теперь я знаю несколько важных слов на их языке. Умею их произносить. И даже слушать», — думаю я.

Но говорю совсем другое:

— Ничего достойного вашего внимания.

Остаток пути мы проводим в молчании.

Приехав домой, первым делом вижу Руби, в ожидании застывшую на крыльце. В глазах ее плещется тревога. За ее спиной стоит Спенсер.

— Где тебя черти носили? — кричит он.

Я вхожу в дом, муж резко захлопывает дверь. Хватает меня за руку повыше локтя так крепко, что я чувствую — на коже останутся синяки.

— Сейчас я все объясню…

— Сделай такую любезность, Сисси. Объясни, пожалуйста, почему мой секретарь сообщила, что ты встречалась в офисе с Абигейл Олкотт! Объясни, почему ты, моя жена, на седьмом месяце беременности ведешь себя так глупо и подвергаешь риску моего первого сына! Зачем тебе понадобилось тащиться в больницу для душевнобольных? Ты что, не понимаешь, что там тебе не место? Не говоря уже про лагерь джипси…

— Спенсер, я же вернулась домой целой и невредимой, — оправдываюсь я, пытаясь вырваться, но пальцы его клещами вцепились в мою руку. — Мне всего лишь хотелось посмотреть на людей, которым вы с отцом уделяете столько внимания. Это что, преступление?

— Неужели тебе непонятно, что в твоем положении…

— Я беременна, Спенсер, но пока не страдаю слабоумием.

— Ты уверена? — взрывается он. — Я бы на твоем месте не стал этого утверждать. Господи, Сисси, как еще назвать женщину, которая пытается вскрыть себе вены, а через несколько дней отправляется на экскурсию в психиатрическую лечебницу!

— Я не сумасшедшая, — говорю я, чувствуя, что глаза начинает щипать от слез.

— Если ты не сумасшедшая, то представь, что я испытал, сидя здесь и воображая всякие ужасы! Какой-нибудь псих вполне мог тебя ранить, а то и убить. Абигейл знает, как вести себя в подобных местах, а ты нет. С сегодняшнего дня будешь сидеть дома, черт возьми, до тех пор пока я не разрешу тебе выходить!

— Ты не имеешь права так со мной поступать.

— Сейчас увидишь, имею я право или нет!

Спенсер так сильно сжимает мои запястья, что я невольно вскрикиваю. Он тащит меня вверх по лестнице. Единственная комната в доме, которую можно запереть снаружи, — наша спальня. Спенсер заталкивает меня туда.

— Я делаю это ради твоего же блага.

— Не моего, а своего! — ору я.

Спенсер бледнеет, словно я его ударила.

— Иногда, Сисси, мне кажется, что я совсем тебя не знаю, — цедит он, поворачивается и медленно выходит из спальни.

Ребенок в моем животе шевелится и колотит ножками.

— Прости, — шепчу я.

Единственным ответом мне служит звук ключа, поворачиваемого в замке.

Посреди ночи ключ в замке поворачивается. Несет алкоголем. Спенсер подходит к кровати и прижимается лбом к моей спине.

— Господи, как я тебя люблю, — шепчет он, и слова его щекочут мою кожу.

В свой медовый месяц мы со Спенсером поехали на Ниагарский водопад. Как-то раз поставили там палатку и ночью занялись любовью под звездным небом. Шум водопада сливался с шумом крови в моих висках. Когда Спенсер вошел внутрь меня, звезды образовали первые буквы наших имен. Клянусь, я видела это собственными глазами!

Рука Спенсера проникает под мою ночную рубашку, скользит меж бедер. Мы оба плачем, но стараемся скрыть слезы. Спенсер входит внутрь меня и утыкается мокрым от пота лицом в мою спину. Представляю, как черты его впечатываются в мою кожу, застывают, как посмертная маска, чтобы остаться там навсегда.

Он засыпает, обняв мой живот, и при этом не касается меня ладонями, словно прикосновения стали для него запретными.

Из грозовых туч хлещет кровь. В полночь расцветают розы. Вода в кастрюлях не закипает; слова соскакивают со страниц книг. Небо приобретает какой-то невероятный оттенок. Я иду по этому странному миру, и насквозь промерзшая земля скрипит у меня под ногами.

— Сисси. Сисси!

На моих плечах чьи-то руки. Чье-то дыхание щекочет мне шею.

— Спенсер? — спрашиваю я, голос мой звучит вяло и сонно.

Постепенно замечаю сов, сидящих на деревьях, грязь на своих ногах и на подоле ночной рубашки. Вокруг дышит летняя ночь. Я в лесных зарослях за нашим домом и не имею ни малейшего понятия, как я здесь оказалась.

— Ты ходила во сне, — объясняет Спенсер.

А, ходила во сне, это вполне вероятно. И я была где-то совсем в другом месте… кажется, я могу нащупать пальцами границу между тем и этим миром. Спенсер обнимает меня, я ощущаю на коже его дыхание.

— Сисси, я хочу одного: чтобы ты была счастлива.

— Знаю, — шепчу я и чувствую, как к горлу подкатывает ком.

Наверное, я действительно ненормальная. Ведь у меня есть все — прекрасный дом, любящий муж, а вскоре будет еще и ребенок, — и при этом мне чего-то не хватает.

— Я люблю тебя, — говорит мой муж. — Я никогда никого не любил, кроме тебя.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я.

— Давай вернемся домой и забудем о нашей ссоре, — предлагает Спенсер.

Да, забыть — это самый легкий способ решить проблему. Если не говорить вслух о том, что случилось нечто ужасное, оно как бы перестает существовать.

Но я привыкла слушаться старших. Поэтому киваю и иду к дому вслед за Спенсером. Оглядываюсь, не в силах избавиться от странного чувства, что мне нужно отыскать нечто, спрятанное здесь. Спрятанное специально для меня. Мы поднимаемся на крыльцо, Спенсер придерживает дверь, ожидая, пока я войду.

В ванной, смывая грязь с ног, я замечаю, что сжимаю что-то в левой руке. Раскрываю кулак, как цветок; на ладони лежит пара крохотных кожаных мокасин медового цвета.

Посреди ночи меня будит спазм внизу живота. Окидываю взглядом бескрайний матрас и нахожу Спенсера, который спит так крепко, словно на свете нет ничего удобнее этой гостиничной кровати. Пытаюсь не обращать внимания на зубы, которые грызут меня изнутри.

Боль становится все сильнее. Я настолько потрясена, что не могу плакать, и молча наблюдаю, как кровь пропитывает подол моей ночной рубашки. Внутри меня хозяйничает какое-то чудовище, оно уже прогрызло в моей коже дыру и высунуло оттуда длинную, покрытую чешуей морду. Вслед за ней показываются когтистые лапы, скользкий живот, длинный хвост. Крокодил, разлегшийся между моими ногами, смотрит на меня и ухмыляется.

— Миз Пайк!

Кто-то пришел посмотреть, как это чудовище сожрет меня. Крокодильи челюсти впиваются в мякоть моего бедра.

— Миз Пайк! Лия!

Мое тайное имя, произнесенное вслух, заставляет крокодила исчезнуть. Моргаю и вижу перед собой Руби, в ночной рубашке. Мы обе стоим в холле отеля «Плаза». Глаза Руби печальны, как бездонное ущелье.

— Вам надо вернуться в постель.

Значит, я опять ходила во сне. А Руби следила за мной. Именно для этого ее и взяли с собой в поездку. Руби ведет меня в номер, открывает дверь, отводит глаза от безмятежно спящего Спенсера.

— Вдали от дома спится плохо, — шепчет Руби, пытаясь найти для меня оправдание.

Она откидывает одеяло и помогает мне лечь, словно она взрослая, а я — совсем маленькая.

Несколько раз судорожно сглатываю, ожидая, пока мои глаза привыкнут к темноте. Крепко сжимаю ноги на тот случай, если крокодил притаился где-то под простыней.

Третий Международный евгенический конгресс проходит в Нью-Йорке, в Музее естественной истории. Разумеется, никакого личного приглашения я не получала. Я здесь, потому что мой муж — один из главных докладчиков, а мой отец — среди приглашенных. Конечно, несмотря на все это, я вполне могла остаться дома и сама о себе позаботиться. Если бы не тот факт, что несколько недель назад я пыталась вскрыть себе вены. И не тот эпизод с поездкой в лагерь джипси, из-за чего так расстроился Спенсер.

Мы сидим в небольшой гостиной, примыкающей к конференц-залу. Спенсер готовится к докладу, папа просматривает программу конгресса, Руби, тихая, как привидение, устроилась в уголке и сосредоточенно вяжет, губы ее беззвучно шевелятся.

Кроме нас, в комнате никого нет. Все остальные докладчики уже выступили и присоединились к слушателям. Мы уже познакомились с инициатором проведения Мичиганской программы стерилизации, а также с кубинским психологом, который приветствовал меня на своем родном языке и заявил, что долг всякой физически полноценной женщины, подобной мне, — способствовать процветанию человечества, рожая как можно больше детей. Терапевт из Нью-Йорка, распространявший вокруг себя запах чеснока, целый час беседовал со Спенсером, обсуждая все преимущества, которые несет человечеству стерилизация. При этом он особо подчеркивал тот факт, что ежегодные расходы на содержание многочисленных отпрысков двух умственно отсталых семей составляют около двух миллионов, а расходы на стерилизацию родителей — всего сто пятьдесят долларов.

Чищу апельсин и смотрю в окно, наблюдая, как посетители музея поднимаются и спускаются по каменным ступенькам. Сегодня сильный ветер, он срывает шляпу с какого-то мужчины, и ее ловит проходящий мимо бродяга. Маленькая девочка, усевшись на ступеньки, плачет и топает ножками, так что видны ее розовые штанишки. Папа и Спенсер спорят, обсуждая, какие именно вопросы нужно осветить в докладе.

— Вы же знаете, Гарри, в последний год мы опирались не только на родословные таблицы, — говорит Спенсер, расхаживая вдоль какой-то длинной схемы, разложенной на полу.

Ботинки Спенсера касаются края листа. Это огромный генетический осьминог, генеалогическое древо, ветви которого пересекаются и сплетаются, как это бывает в большинстве вырождающихся семей. Схема испещрена условными обозначениями — они расшифровываются внизу. Один символ обозначает психическое заболевание, другой — слабоумие. Темный квадрат или кружок стоит рядом с именами тех, кто был отправлен в исправительную школу, полоской отмечены те, кто обвинен в сексуальных преступлениях. Огромный бумажный лист, испещренный кружками и квадратиками, напоминает шкуру леопарда.

Профессор Пайк принял решение отказаться от составления родословных таблиц как основного направления деятельности Вермонтского евгенического общества. Это произошло за обедом у нас дома. В тот день они с папой узнали, что трое влиятельных членов Законодательного собрания, чьи имена были опрометчиво указаны в таблицах, являются потомками семей, где признаки дегенерации выражены особенно отчетливо. Даже вице-губернатор вследствие своей женитьбы оказался связанным с семейным кланом, пользующимся весьма дурной славой. Папа и Спенсер пришли к выводу, что им стоит отныне делать акцент на вопросах репродукции лучшего генетического фонда старого доброго Вермонта. Они решили также, что необходимо создать еще одно подразделение евгенического общества — Комитет попечения об инвалидах. Комитет должен взять на себя всю грязную работу, способствуя внедрению в жизнь закона, запрещающего физически и психически неполноценным людям вступать в брак и производить потомство. Таким образом, в дебатах, связанных с законом о стерилизации, не будут трепать имена тех троих джентльменов.

Помню, в тот вечер за обедом у нас подали черепаховый суп. От него меня затошнило, и мне пришлось выйти из-за стола, оставив отца и мужа вдвоем…

— Мы сделали все, что требовалось, Спенсер, для того чтобы проект закона о стерилизации получил в обществе самую широкую поддержку. Эта работа завершена. Теперь настало время вернуться к основам, — говорит отец.

Он подходит ко мне, берет дольку апельсина и отправляет в рот. Возвращается к Спенсеру и подносит пальцы к его лицу:

— Чувствуете запах апельсина? Вы его не видите… но знаете, что он был. Если не хотите, можете не использовать родословные таблицы, Спенсер. Можете даже сжечь их, ко всем чертям, если считаете нужным. Но все присутствующие в этом зале знают об исследованиях, которыми мы занимались в течение пяти лет. И естественно, слушатели захотят узнать, почему вы обходите молчанием результаты этой работы.

С этими словами отец выходит из комнаты.

Спенсер в задумчивости смотрит на схему.

— А ты что думаешь обо всем этом? — поворачивается он ко мне.

От неожиданности едва не падаю:

— Что я об этом думаю?

Я настолько потрясена, что утратила дар речи. Никогда прежде Спенсеру не приходило в голову поинтересоваться моим мнением. Вспоминаю о женщине из племени джипси, сын которой был отправлен в школу для слабоумных. О Сером Волке, решившем, что я пришла разрушить жизнь его близких, — а как же, ведь у меня белая кожа.

Поистине, слава человека бежит впереди него.

— Я думаю, что эти исследования принесли людям немало вреда, — говорю я.

Из открытой двери долетает имя Спенсера и шквал аплодисментов.

Однажды, когда я была совсем маленькой, отец взял меня на конференцию сторонников евгеники, тоже международную, хотя и не такую представительную, как нынешняя. Она проходила в Сан-Франциско, как раз в то время, когда там произошло небольшое землетрясение. Нам приказали встать в дверных проемах и не выходить оттуда, пока землетрясение не закончится. Я была поражена тем, что земля у меня под ногами, воплощение прочности и надежности, оказывается, таит в себе смертельную опасность.

Когда пятьсот человек одновременно хлопают в ладоши, звук получается такой, словно земля вот-вот расколется на куски. Спенсер сворачивает схему, берет рулон под мышку и идет навстречу овациям.

— Леди и джентльмены! — начинает он.

Мне нет никакой необходимости слушать, что он скажет дальше. Я и так это знаю.

Встаю, выхожу из гостиной и спускаюсь в один из залов музея. Дети с нянями, пришедшие сюда, чтобы посмотреть на бронтозавров, кажутся карликами в сравнении с гигантскими скелетами этих чудовищ. При этом головы у ископаемых ящеров такие крохотные, что трудно разглядеть глазную впадину. Наверняка мозг у бедных бронтозавров был не больше моего кулака. Тираннозавры, с их мощными челюстями и устрашающими зубами, обладали куда более высоким интеллектом.

Но все эти древние животные, и так называемое низшее травоядное, и свирепый хищник, вымерли в результате произошедших на нашей планете климатических изменений. По крайней мере так рассказывал Спенсер. В конце концов оказалось не важно, кто из них более умный, сильный и плодовитый. Единственное, что имело значение, — губительный климат, на который они никак не могли повлиять.

До меня долетает мерный гул. Догадываюсь, что это всплеск аплодисментов, сопровождающий выступление Спенсера.

Поворачиваюсь к Руби, — разумеется, она следует за мной по пятам.

— Давай прогуляемся, — предлагаю я.

Летом Нью-Йорк мало чем отличается от ада. Тяжелый дух потных тел смешивается с запахами маринованных овощей, которыми торгуют на каждом углу. Толпы людей, напирающих и при этом смотрящих сквозь тебя, крики газетчиков, продающих катастрофы за пять центов, облака выхлопных газов от такси, беспрестанно шныряющих туда-сюда, — все это превращает город в настоящий филиал преисподней. По-моему, каждый, кто здесь оказался, немедленно начинает метаться в поисках выхода. Спасение приходит к нам с Руби в облике потрепанной женщины, живущей под тентом вместе с маленькой дочкой. Засунув за ухо свернутую в трубочку долларовую купюру, которую я ей протянула, женщина провожает нас к красному кирпичному особняку. Он находится в трех кварталах от отеля. На дверях медная табличка с гравировкой: «Гедда Барт, медиум».

Нам открывает женщина крошечного роста. Она даже ниже Руби, ее длинные светлые волосы рассыпаются по плечам.

— Добрый день, милые дамы, — говорит Гедда Барт, главный медиум столетия. — Чем я могу вам помочь?

Сама должна знать, если она действительно ясновидящая. Я уже хочу повернуться и уйти, но Руби тихонько меня толкает.

— Уйти мы еще успеем, — едва слышно шепчет она.

Я прочла множество газетных статей, посвященных мадам Гедде. Она была конкуренткой Гудини; она общалась с духом покойного двоюродного дедушки мэра Уокера. Но я и вообразить не могла, что у меня появится возможность оказаться здесь и встретиться с ней лично.

— Мы бы хотели провести с вашей помощью спиритический сеанс, — говорю я.

— Но никакой предварительной договоренности насчет этого не было, — замечает дама-медиум.

— Не было, — соглашаюсь я.

Вздергиваю подбородок в точности так, как это делает отец. Рассчитываю показать ей, что отсутствие договоренности — это ее просчет, а не мой. Видимо, мне это удается; по крайней мере, она отступает в сторону, пропуская нас в дом.

Вслед за хозяйкой мы поднимаемся по лестнице. Протянув руку, Гедда открывает дверь. Любопытно, заметила ли Руби, что медиум не коснулась дверной ручки даже кончиками пальцев, и та повернулась словно сама собой.

В темноте мне удается разглядеть шестиугольный стол.

— Мы еще не решили вопрос с оплатой, — говорит Гедда.

— Деньги для меня не проблема, — отвечаю я.

Медиум приказывает нам сесть и соединить руки. Пристально смотрит сначала на меня, потом на Руби.

— Вы обе много страдали, — изрекает она.

Однажды я читала критическую статью, посвященную различным магическим практикам. Там рассказывалось, как один парижский ученый спрашивал у случайных прохожих, под каким знаком зодиака они родились, и предлагал им прочесть гороскоп, якобы составленный для этого знака. Девяносто четыре процента опрошенных заявили, что гороскоп чрезвычайно точно описывает особенности их характера. На самом деле всем им был предложен один и тот же гороскоп, некогда составленный для одного из кровавых убийц-маньяков.

Мы верим в то, во что хотим верить; мы слышим то, что хотим слышать. О том, что мы много страдали, догадаться нетрудно. Будь это иначе, зачем бы мы сюда пришли?

Внезапно стол начинает дрожать и вертеться, встает на дыбы, подобно взбесившемуся жеребцу. Взгляд Гедды становится непроницаемым, губы ее чуть приоткрыты. Не знаю, что делать, и смотрю на Руби. Но она еще меньше моего представляет, как следует вести себя на спиритических сеансах.

— Ma poule, — раздается чей-то голос, более высокий, чем голос Гедды, слегка шепелявый.

Сердце мое бьется где-то во рту, ребенок колотит ножками так, словно хочет выскочить наружу.

— Симона? — шепчет Руби, голос ее едва слышен, должно быть, от потрясения у нее перехватило дыхание.

— Дорогая, скажи своей подруге, что бояться совершенно нечего. Мы все здесь ждем ее, — произносит голос.

Вспоминаю, где я слышала подобный акцент. Так говорит Руби, когда устает или забывается. Так говорят во Французской Канаде.

— Это моя сестра, — дрожащим шепотом сообщает Руби, — Симона. На всем свете только она одна называла меня так — ma poule, мой цыпленок. Моя маленькая курочка.

Та самая старшая сестра, которая умерла от дифтерии… Но смысл ее слов остается туманным. Что означает «мы все здесь ждем ее»? Ждут, когда я вступлю в контакт с матерью? А может — когда я покину этот мир и присоединюсь к ним?

Ребенок у меня в животе замирает, руки мои бессильно падают вдоль тела. Чувствую во рту горький привкус ужаса. Наверное, человек ощущает нечто подобное за мгновение до того, как его автомобиль врезается в дерево. Вижу белое свечение, ощущаю, как граница между мирами беззвучно растворяется.

То же самое когда-то чувствовала моя мать.

В голове моей вихрем вертятся вопросы. Смогу ли я увидеть своего сына, или я не заслуживаю подобного счастья? Будет ли он меня помнить? Больно ли мне будет умирать? Пойму ли я, что смерть уже близка? Но я молчу. Достаточно и того, что я убедилась: интуиция меня не обманывала.

Мадам Гедда медленно выходит из транса. В левом уголке ее рта скопилась белая слюна в форме запятой. Кладу на стол десятидолларовую купюру. Придется сказать Спенсеру, что я потеряла деньги.

— Возвращайтесь, — говорит Гедда на прощание.

Догадываюсь, речь идет о возвращении из иного мира.

Смотровой кабинет доктора Крейга, гинеколога, находится на Парк-авеню. Застегнув блузку, бросаю взгляд в окно на улицу, которая пытается казаться парком. Но эти деревья никого не могут обмануть. Сколько бы их здесь ни сажали, город остается городом, местом, где траве не пробиться сквозь асфальт. Доктор вытирает руки полотенцем. После осмотра он избегает встречаться со мной глазами. Точно так же, как и я с ним.

— Миссис Пайк, когда вы оденетесь, будьте добры, пройдите в приемную, — говорит он ровным, бесцветным голосом.

Вернувшись в музей, где Спенсер упивался похвалами своих коллег, я, разумеется, не сказала ему о своем визите к медиуму. Когда муж сообщил, что поведет меня на прием к знаменитому гинекологу, одному из лучших в стране специалистов по беременности с высокой степенью риска, я не стала возражать. Ясно как день, что от моего решения ничего не зависит. Я точно знаю, что́ должно случиться, но не могу изменить свою участь.

Когда я была маленькой, отец пригласил на обед главного судмедэксперта штата. Разрезая куриную грудку, тот рассуждал об ощущениях, которые испытывает утопающий. В тот момент, когда в легкие попадает вода, человек испытывает ужас, пронзительный, как удар ножом под ребра. Но потом задыхается, и его охватывает полное безразличие. Человек прекращает биться, скрывается под водой и безропотно идет ко дну.

Я уже достигла дна. Лежу на песке и сквозь толщу воды любуюсь закатом.

В кабинет заглядывает медсестра:

— Миссис Пайк, вас ждут.

— Да-да, я уже готова, — отвечаю с фальшивой улыбкой.

Сестра провожает меня к приемной.

— Приятно на вас смотреть, — говорит она. — Вы так и сияете.

Должно быть, все беременные сияют, вне зависимости от того, будет ли им дарована радость материнства. А может, все беременные думают, что непременно умрут от родов.

В приемной доктора Крейга стены обшиты темными панелями, что придает комнате брутальный вид и делает ее похожей на каюту клипера. Кают-компания, затянутая сигарным дымом, — это нечто вне времени.

— Вчера у Гомеса было несколько классных подач, — говорит доктор, обращаясь к Спенсеру. — В этом году он, несомненно, лучший игрок. Лефти, Рут и Гериг не идут с ним ни в какое сравнение.

Спенсер совершенно не интересуется бейсболом, однако, к моему удивлению, отвечает со знанием дела:

— Да, «Атлетикс» снова стала одной из сильнейших команд.

— И кто бы мог подумать, учитывая, как Гериг завершил прошлый сезон. Сто восемьдесят четыре очка… — Доктор осекается, увидев меня. — О миссис Пайк. Садитесь сюда, здесь вам будет удобно.

Опускаюсь на стул рядом со Спенсером. Он берет меня за руку, и мы оба смотрим на доктора выжидающе, как школьники, которых вызвали к директору.

— У меня для вас отличная новость, — провозглашает доктор Крейг. — Я в жизни не встречал такой здоровой беременности, как у миссис Пайк.

Чувствую, как Спенсер расслабляется.

— Вот видишь, Сисси? — поворачивается он ко мне.

— Знаю о печальной судьбе вашей матери и понимаю, что у вас есть основания для беспокойства. Но, основываясь на медицинских данных относительно ее беременности, которые мне любезно предоставил ваш супруг, могу с уверенностью утверждать: причиной тяжелых родов было ее хрупкое сложение. При этом ребенок был крупным. Что касается вас, миссис Пайк, то, по моим предположениям, плод не столь уж велик. Впрочем, будь иначе, это не представляло бы для вас никакой угрозы — поверьте, ваши бедра созданы для деторождения. По всей вероятности, вы пошли в отцовскую породу.

Перед глазами у меня встает отец, с его длинным, узким, худым телом. Ну ничего общего со мной. Тем не менее я благодарно улыбаюсь.

— Не сомневаюсь, что роды пройдут без всяких осложнений и вы произведете на свет здорового малыша, — продолжает доктор Крейг. — Надеюсь, в скором времени вы привезете его в Нью-Йорк, и у меня будет возможность с ним познакомиться.

Любопытно, сколько Спенсер заплатил ему за такую откровенную ложь?

Мы встаем и, завершив ритуал прощальных рукопожатий, выходим из кабинета. Спенсер помогает мне спуститься по лестнице.

— Крейг считается прекрасным акушером, — говорит он. — Его имя, без преувеличения, известно всей Америке. Стоит сказать «беременность», кто-нибудь добавит: «Крейг». Его словам можно доверять. Так что нам с тобой не о чем тревожиться.

Он касается губами моей щеки, одна его рука гладит мой живот, другая распахивает дверь. Мы выходим на улицу, и огромный город тут же глотает нас. Солнце такое яркое, что слепит глаза. Прикладываю ладонь козырьком ко лбу и протягиваю свободную руку Спенсеру, позволяя ему вести меня, куда он считает нужным.

Единственное, чего я хочу, — чтобы это произошло в хорошо знакомой обстановке. В поезде при мысли о том, что мне предстоит, голова начинает слегка кружиться.

— Я знал, что поездка пойдет ей на пользу, — говорит Спенсер папе, который делит с нами отдельное купе.

Когда мы приезжаем домой, уже почти полночь. Ночные птицы встречают нас пением, бродячая кошка, сидящая на крыльце амбара, наблюдает своими желтыми глазами, как я выхожу из «паккарда». Спенсер открывает дверь дома, и мне кажется, я слышу звук срываемой печати.

— Руби, ты можешь разобрать вещи утром, — говорит Спенсер, когда мы поднимаемся на второй этаж. — Дорогая, ложись скорее, — обращается он ко мне.

— Мне надо принять ванну, — отвечаю я. — Несколько минут побыть в одиночестве и немного расслабиться.

Руби смотрит на меня, и в глазах у нее стоит вопрос, который я не позволяю ей задать вслух.

— Ты слышала, что сказал профессор? — бросаю я.

После нескольких недель доверительной дружбы эти сухие резкие слова — самое надежное средство избавиться от ее общества. Руби, понурив голову, бредет наверх, в комнату для прислуги. Бедняжка, ей никак не взять в толк, чем она вызвала мое недовольство.

В спальне достаю из шкафа аккуратно сложенную ночную рубашку и халат. Жду, когда Спенсер выйдет из ванной комнаты.

— Я набрал ванну, — сообщает он и добавляет, с беспокойством глядя на мой живот: — Ты уверена, что сможешь выбраться самостоятельно?

Пытаюсь сохранить в памяти его улыбку, очертания его плеч. Моя любовь к Спенсеру внезапно превращается в ком, который стоит у меня в горле, не давая произнести ни слова.

— Не переживай обо мне, — наконец выдавливаю я. — Не переживай обо мне, что бы ни случилось, хочу я сказать.

Дом затихает медленно, словно толстяк, который долго ворочается в постели и никак не может уснуть. По стенам и половицам пробегает нервная судорога, потолок тихонько постанывает. Но вот дом в последний раз тяжко вздыхает — и наступает тишина. В ванной комнате стоят клубы пара. Раздеваюсь и ощущаю всей кожей прикосновение влажного горячего воздуха. Мое сердце бьется так сильно, что кажется, будто его трепетание видно сквозь кожу. Однако разглядеть что-нибудь в запотевшем зеркале невозможно. Вместо того чтобы протереть стекло, прижимаю к нему ладони, оставляя отпечатки. Пальцем пишу одно-единственное слово: «Помогите». Представляю, как меня обнаружат, неподвижную и бледную, будто мраморная статуя. Наверное, каждый, кто меня знал, постарается сказать обо мне что-нибудь хорошее; все будут смотреть на меня с жалостью и любовью.

К часу ночи вода остывает. Я по-прежнему лежу в ванне, живот поднимается из воды, как утес, руки упираются в поднятые колени. На полочке под зеркалом лежит бритва Спенсера.

Осторожно беру ее и провожу по коже чуть пониже локтя. Появляется кровь, я трогаю ее пальцем и потом провожу по губам, точно это помада. У крови горько-солоноватый вкус. Если лизнуть пенни, вкус будет примерно такой же. Неудивительно, что я насквозь пропитана горечью.

Когда порез перестает болеть, я вновь провожу по коже бритвой, на этот раз чуть ниже.

Две параллельные линии. Моя жизнь и жизнь моего сына. Его должны спасти. Достать из моего живота. Его жизнь должна быть куда счастливее моей. Если я останусь жить, то с момента появления на свет он все равно будет принадлежать другим людям: Спенсеру и моему отцу. И со временем станет относиться ко мне так же, как они; для него я буду человеком, неспособным понять силу и могущество науки, наивной дурочкой, имеющей глупость верить, что эфемерное вещество, называемое любовью, сильнее всех видов оружия, изобретенных человечеством.

А если вопреки ожиданиям родится девочка? Это еще хуже. Я буду чувствовать себя виноватой, потому что Спенсер хотел мальчика. К тому же мне придется смотреть на то, как он воспитывает нашу дочь. Вряд ли он будет обращаться с ней лучше, чем со мной. Впрочем, это еще полбеды. Ведь она наверняка повторит мои ошибки! Влюбится в мужчину, а тот будет обожать вовсе не ее, а то положение, которое она занимает. Выйдет замуж, надеясь спастись от одиночества, и вскоре поймет, что стала еще более одинокой. Забеременеет, сознавая, что не сможет стать такой матерью, которая нужна ребенку.

На моей коже появляется еще одна красная линия, потом другая… Кровь смешивается с водой, окрашивая ее в розоватый оттенок. Теперь на моей руке — подобие железнодорожных шпал. Я отправляюсь в путь, потому что здесь мне больше нечего делать.

Последний порез, на запястье, самый глубокий. Теперь осталось совершить еще один: разрезать мой живот и извлечь оттуда ребенка. Доктора завершат работу, которую начала я, они вскроют меня и спасут моего сына. А потом будут озадаченно чесать голову, потрясенные пустотой, которая обнаружится у меня внутри.

В ушах у меня шумит, держать голову над водой становится все труднее. Мое тело, большое и неповоротливое, тонет, и голова медленно погружается…

Дверь распахивается настежь, в ванную вбегает Руби и, взглянув на меня, заходится пронзительным визгом. Она хватает меня и пытается вытащить из ванны. Каким-то непостижимым образом ей это удается. Я, голая и окровавленная, лежу на полу, а Руби, вся измазанная моей кровью, зовет на помощь Спенсера. Через несколько минут он появляется в дверях.

— Господи, Сисси, нет! — слышу я его голос.

Он перетягивает мою руку полотенцем, и оно мгновенно пропитывается кровью насквозь. Спенсер, белый как мел, куда-то убегает.

— Оставайся с ней, поняла? — на бегу приказывает он застывшей от ужаса Руби.

Слышу, как Спенсер кричит в телефонную трубку, сообщая о случившемся доктору.

Собрав оставшиеся силы, хватаю Руби за подол рубашки и заставляю ее нагнуться ко мне.

— Спаси ребенка, — умоляю я, едва двигая губами.

Но Руби только всхлипывает и трясется, явно ничего не понимая. Здоровой рукой обнимаю ее за шею и целую в губы, чтобы она ощутила мою боль.

— Обещай, что спасешь ребенка! Обещай! — требую я.

Руби кивает, глядя мне прямо в глаза:

— Обещаю.

— Вот и хорошо, — шепчу я и позволяю красной волне накрыть меня с головой.

Все вокруг белое. Потолок, свет лампы, повязка, покрывающая мою руку от локтя до запястья, такая тугая, что я чувствую биение пульса под кожей. Пульса, который напоминает мне, что я жива. Жива, несмотря ни на что.

В спальне ужасно жарко. Окно здесь никогда не открывается, иногда мы включаем электрический вентилятор. Но сейчас даже он не спасает. Сбрасываю одеяло и только тут замечаю, что в дверях стоят Спенсер и доктор Дюбуа.

— Джозеф, — говорит Спенсер, — надеюсь, то, что здесь произошло, останется между нами.

Доктор Дюбуа — самый лучший врач в Берлингтоне. Когда-то он принимал роды у моей матери, и, конечно, именно он поможет появиться на свет моему ребенку.

— Но, Спенсер… — бормочет Дюбуа.

— Прошу тебя. Прошу как друга.

— Ты же знаешь, в нашей стране есть заведения, где ей будет обеспечен должный уход. Я говорю сейчас не об Уотербери, а о частных клиниках с комфортабельными палатами и тенистыми парками…

— Нет. Я не могу так с ней поступить.

— Ты думаешь сейчас о Сисси? Или прежде всего о себе? — Доктор Дюбуа качает головой. — Сейчас не время думать о себе, Спенсер, — говорит он и выходит из комнаты.

Муж опускается на край кровати и пристально смотрит на меня.

— Прости, — шепчу я. — Я так перед тобой виновата…

— Ты виновата не передо мной, а перед своим ребенком, — отвечает он.

Несмотря на то что в комнате жарко, по спине моей пробегают мурашки. Спенсер задел мое самое уязвимое место.

Целую неделю Спенсер не сводил с меня глаз и только сегодня решился оставить меня под присмотром Руби. Его ждут в университете, где он читает курс лекций.

— Звони мне в любое время, когда захочешь, — говорит муж, пока я завтракаю в кухне. — Может, сегодня вечером сходим в кафе поесть мороженого? Конечно, если у тебя будет желание.

Ясно, что подразумевается другое. Он хочет сказать, что надеется увидеть меня живой и здоровой, когда вернется домой.

— Конечно сходим, — отвечаю я.

Какой он красивый с гладко зачесанными назад волосами! Летний костюм отлично сидит на нем, галстук-бабочка безупречен, как весы правосудия… Спенсер не отрываясь смотрит на нож, которым я намазываю масло на рогалик. Наверняка думает о том, не собираюсь ли я вскрыть этим ножом себе вены. Облизываю лезвие под пристальным взглядом мужа — проверяю, как он отреагирует.

— Я пришлю к тебе Руби, — бросает Спенсер и выходит прочь.

Руби, которая всю неделю старательно меня избегала, застывает в кухонных дверях. Слышно, как во дворе Спенсер заводит машину.

— Миз Пайк… — бормочет Руби.

— Да, мисс Уэбер?

— Если мы с вами подруги, вы должны были сказать мне о том, что задумали! — выпаливает Руби. Взгляд ее устремлен на мое забинтованное запястье.

— Но тогда ты помешала бы мне сделать это, — отвечаю я.

Шум, доносящийся с улицы, избавляет меня от необходимости продолжать.

— Похоже, еноты явились, — говорит Руби и отправляется за дробовиком, который мы держим за дверью кладовки именно для таких случаев.

— Они что, взбесились? Прежде они никогда не приближались к дому средь бела дня, — пожимаю я плечами и спешу вслед за Руби.

Мы выходим через заднюю дверь и оглядываемся по сторонам. Никого, лишь две стрекозы играют в пятнашки.

Руби стучит по земле прикладом дробовика.

— Кто бы это ни был, он успел смыться, — говорит она.

Я уже готова с ней согласиться, но тут замечаю, что дверь ледника распахнута настежь. Эта постройка сохранилась еще с тех времен, когда в доме жила моя бабушка. Зимой туда складывают глыбы льда, вырезанные на озере Шамплейн. Они хранятся, обложенные опилками, и время от времени мы откалываем лед для холодильника, который стоит в кухне. Спенсер строго следит, чтобы дверь ледника всегда была плотно закрыта. «Для виски мне нужен лед, а не вода, — говорит он. — Воду я могу налить из крана».

Забираю у Руби дробовик.

— Стой здесь, — говорю я, но, разумеется, она идет за мной.

Мы поднимаемся на крыльцо ледника и проскальзываем внутрь. Там темно, но через несколько мгновений глаза наши привыкают к сумраку. Чувствую, что в амбаре есть кто-то, кроме нас.

— Выходи! — кричу я смело, хотя на самом деле у меня трясутся поджилки.

Тишина.

— Я сказала, выходи!

Воображаю, что в темноте притаились грабители, убийцы, насильники. Но мне терять нечего, поэтому я поднимаю дробовик и стреляю в ближайшую глыбу льда. Она раскалывается на части, Руби визжит, и я слышу мужской голос:

— Черт!

Из своего укрытия выходит Серый Волк. Руки его подняты, как в кино. На лице застыло странное сочетание испуга и гордости.

— Что вы здесь делаете?

Руки мои трясутся мелкой дрожью. Руби преграждает путь к дверям.

— Не бойся, — поворачиваюсь я к ней. — Я его знаю.

— Вы его знаете?.. — Руби открывает рот от удивления.

Вполне вероятно, он пришел с целью что-нибудь украсть. А может, убить или изнасиловать меня. После встречи в лагере джипси ему ничего не стоило меня выследить. Но если он грабитель, кто мешал ему вломиться в дом, пока мы все были в Нью-Йорке? И зачем грабителю оставлять мне крошечные мокасины? Не сомневаюсь, это его рук дело.

Хотя ситуация, мягко говоря, странная, мне совершенно не хочется проявлять враждебность по отношению к этому человеку. Напротив, хочется доказать, что все обвинения, которые он возвел на меня тогда, на берегу озера, не имеют никаких оснований.

— Серый Волк, познакомьтесь, это Руби, Руби, позволь тебе представить Серого Волка, — произношу я тоном английской аристократки, которая знакомит гостей на балу.

Вопросительно смотрю на Серого Волка, ожидая разъяснений.

— Пойду позвоню профессору, — шепчет Руби.

Хватаю ее за локоть:

— Не надо.

Сжимаю ее руку, пытаюсь передать частицу доверия, которое испытываю к этому человеку.

Но Руби не зря живет в доме убежденного приверженца евгеники. Конечно, происхождение у нее достаточно темное, однако представитель индейского племени джипси стои́т значительно ниже уроженки Французской Канады.

— Миз Пайк… — лепечет она, шаря глазами по лицу Серого Волка. — Он… он…

— Думаю, он голоден, — подсказываю я. — Может, принесешь нам что-нибудь из кухни?

Руби проглатывает слова, вертевшиеся у нее на языке, кивает и бежит к дому. Когда мы остаемся одни, Серый Волк подходит ко мне ближе и проводит пальцем по повязке на моей руке.

— Вы повредили руку, — говорит он. — Попали в аварию?

Отвожу взгляд в сторону и качаю головой.

Он по-прежнему смотрит на повязку, явно расстроенный:

— Я принес вам кое-что, защищающее от всех опасностей. Но вижу, опоздал.

Он достает из кармана кожаный мешочек, затянутый длинным шнурком. От мешочка исходит легкий аромат лета и запах самого Серого Волка.

— Черный ясень, болиголов, желтый венерин башмачок, — поясняет он. — Хорошо и для вас, и для него, — добавляет он, глядя на мой живот.

Он подходит ко мне и вешает мешочек мне на шею. На мешочке бисером вышита черепаха. Прячу его под платье. Мне кажется, что он жжет кожу.

— Кизи нд’аиб нидали, — произносит Серый Волк.

— Что это значит?

— Я здесь был.

Смотрю в лицо Серого Волка и верю каждому его слову. Его глаза внушают доверие, хотя взгляд их непроницаем. Когда все краски мира исчезнут, останется только черный цвет, цвет его глаз.

— Как на вашем языке «спасибо»? — спрашиваю я.

— Влиуни.

— Влиуни, — повторяю я и прикасаюсь к черепахе, вышитой на мешочке. — Как вам удалось меня найти?

Вопрос заставляет Серого Волка улыбнуться.

— Кто же в Берлингтоне не знает, где живет ваш муж?

— Это вы оставили на крыльце маленькие мокасины?

— Да. Для ребенка.

Он прислоняется к балке, поддерживающей крышу. Его темные волосы рассыпаются по плечам.

— Вам не следовало сюда приходить, — замечаю я.

— Почему?

— Это не понравится моему мужу.

— Я пришел не к нему, Лия, — усмехается Серый Волк. — Я пришел к вам.

Пытаюсь придумать удачный ответ, но в этот момент краешком глаза замечаю Руби, которая вынесла на крыльцо дома поднос с лимонадом и булочками. Мы идем к дому, мешочек с сушеными травами болтается у меня под платьем. На всем свете только мы с Серым Волком знаем о его существовании. Любопытно, почему он вот уже два раза назвал меня Лией, хотя я представилась другим именем?

Вилки звенят, касаясь тонких фарфоровых тарелок, нежный перезвон хрустальных бокалов подобен ангельскому пению. Мы с папой и Спенсером сидим за лучшим столиком в клубе Итана Аллена[11]. Согласно общему мнению, именно отсюда удобнее всего любоваться закатом. Выглядывая из-за огромного букета роз, стоящего в центре стола, наблюдаю, как папа любезничает с женой Аллена Сайзмора, декана факультета естественных наук.

— Ну и когда же ожидается великий день? — с улыбкой спрашивает у меня Аллен.

Не сразу понимаю, что он имеет в виду роды.

— Думаю, еще не очень скоро, — замечает его жена, окинув оценивающим взглядом мой живот. — Помню, в конце срока я раздулась, как клещ, присосавшийся к собаке.

Мне нравится миссис Сайзмор, которая называет вещи своими именами. Она протягивает через стол руку и гладит мою ладонь:

— Не переживайте, Сисси. Все закончится быстрее, чем вы успеете испугаться.

— Закончится? — смеется ее муж. — Ты хочешь сказать — все только начнется? Спенсер начнет клевать носом на лекциях, потому что ночи напролет ему придется менять пеленки. Что касается Гарри, думаю, ему стоит повесить на дверях кабинета табличку: «Дедушка» — чтобы посетители сразу понимали, с кем имеют дело.

— Уверен, это будет идеальный ребенок, — заявляет папа. — Он унаследует мозги своего отца, а это означает, что у него хватит ума спокойно спать по ночам. А от мамы ему достанется красота, и, проснувшись, он очарует свою усталую няню.

— Няню? — поворачиваюсь я к Спенсеру.

Он бросает на папу сердитый взгляд:

— Предполагалось, что это будет для тебя сюрпризом.

— Но мне не нужна никакая няня!

— Дорогая, она будет нянчить не тебя, — шутит Спенсер.

За столом все смеются. Только я сижу потупившись, расстроенная и обиженная. Поднимаю глаза на Спенсера и нарочно протягиваю руку к бокалу так, чтобы рукав платья слегка задрался, обнажив повязку.

— О Сесилия… я вижу, вы поранились? — Как я и ожидала, миссис Сайзмор заметила бинт у меня на запястье.

— На самом деле… — начинаю я, но Спенсер поспешно перебивает.

— Сисси случайно обожглась о плиту, — сообщает он, взглядом приказывая мне не спорить. — Увы, порой она бывает очень неосторожна.

— Вы мне ничего об этом не рассказывали, — говорит папа, протягивая руку к моему запястью.

— Потому что это ерунда! — восклицаю я, отдергиваю руку и опрокидываю бокал с вином.

Каберне, красное, как моя кровь, заливает скатерть и мое платье.

Все начинают призывать официанта. Он появляется из-за деревянной перегородки, с пачкой салфеток в руках. Лицо его, широкое и смуглое, напоминает мне о Сером Волке. Он пытается промокнуть мое платье салфеткой.

— Ради бога, уберите руки от моей жены! — взрывается Спенсер.

Официант отскакивает как ужаленный.

— Это всего лишь платье, Спенсер, — говорю я и, повернувшись к официанту, киваю. — Влиуни.

У того глаза лезут на лоб от удивления, как, впрочем, и у всех остальных. Понимаю, что поступила неосмотрительно.

— В чем дело? — с фальшивым недоумением спрашиваю я, будто бы официант мог ослышаться. — Что вы себе позволяете? — Поворачиваюсь к сидящим за столом и добавляю: — Простите, но мне нужно в дамскую комнату.

Пересекая роскошный зал, ощущаю спиной взгляд официанта-джипси. Мне хотелось бы извиниться перед ним. Жаль, я не могу сказать ему, что хорошо понимаю: чем выше возносятся твои надежды, тем сильнее горечь разочарования.

Удивительно, но Серый Волк всегда знает, в какое время можно приходить. Обычно я встречаю его у своего крыльца, когда Спенсер в университете, а Руби уезжает в город за покупками. Если мой новый друг не появляется сам, он оставляет на крыльце подарки: тростниковую корзиночку, крохотные снегоступы, рисунок, изображающий скачущую лошадь. Когда Серый Волк рядом, я задаю себе один вопрос: «Где же он был раньше?»

Понимаю, что не следует поощрять эти визиты. Он — изгой из отбросов общества, а я — плоть от плоти процветающего и обеспеченного среднего класса. Он таинствен и невозмутим. Между нами пропасть. Через нее не перебросишь мост. Именно поэтому меня так влечет к этому человеку.

Если вы пройдетесь по улицам Берлингтона, то увидите представителей самых разных национальностей — ирландцев, итальянцев, индейцев, евреев. Но тех, кто вырос на Холме, с детства приучили носить шоры. Эти избранные замечают лишь себе подобных: женщин с перманентной завивкой, детей в матросках и мужчин, благоухающих одеколоном и сигарами. Я ни разу не спросила Серого Волка, почему его тянет ко мне, но догадываюсь — по той же причине, по которой я так жду его прихода. Нас обоих возбуждает чувство риска, у обоих захватывает дух от любопытства. Разве вам никогда не хотелось прижаться носом к стеклу чужого окна и вдруг увидеть, что кто-то смотрит на вас из комнаты?

Что сказал бы Спенсер, узнай он об этих встречах? О том, что я нашла родственную душу в джипси, который тоже не находит места в этом мире?

Сегодня Серый Волк не придет, и поэтому предстоящий день кажется мне пустым и скучным. Оставаться дома мне не хочется, и я отправляюсь на ежемесячное собрание клуба «Клифа». Это самый престижный женский клуб в Берлингтоне. Я стала его членом благодаря социальному статусу моего отца и мужа.

Спенсер одобрил мое решение побывать в городе. Длинный рукав платья полностью закрывает повязку на запястье, никто ничего не заметит и ни о чем не спросит.

— К тому же тебе полезно послушать музыку, — заметил он за завтраком. — Это действует успокаивающе.

И вот я провожу два часа, слушая арфу, и еще полчаса отчаянно борюсь со сном, пока какой-то ботаник рассказывает о садах Италии. Потом мне приходится пить лимонад и есть сэндвичи в окружении множества женщин. Они гладят меня по животу и повторяют то, о чем мне прекрасно известно и без них: что я жду мальчика. Очень жарко, и я обмахиваюсь программкой, как веером. Когда дамы начинают обсуждать программу следующей встречи, выскальзываю из комнаты, спускаюсь по лестнице и выхожу на воздух.

Серый Волк ждет меня под деревьями на набережной. Он курит, и вид у него такой, словно мы условились встретиться. Увидев меня, он не проявляет ни малейшего удивления, лишь слегка вскидывает бровь и предлагает мне сигарету. Мы идем по улице, не произнося ни слова. В этом нет необходимости.

— Вы были в клубе «Клифа», — говорит он наконец.

— Да.

— Ну и как там?

— Великолепно! Мы ели с золотых тарелок и беседовали с королями маленьких европейских государств. Как еще можно проводить время в клубе для избранных?

— Не имею понятия, — смеется он.

У поворота он берет меня под локоть, и я внезапно вздрагиваю. Хотя мы встречались уже много раз, Серый Волк почти не позволял себе таких «вольностей». Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Дружба, приятельская болтовня — это одно, но есть границы, за которые я не могу перейти. Заметив мое смущение, он выпускает мой локоть и спрашивает, заглаживая неловкость:

— А что означает «Клифа»?

— В общем-то, ничего. Предполагалось, что клуб будет называться «Клифра». По-исландски это значит «альпинист». Потом одна буква как-то потерялась.

— Альпинист — это тот, кто поднимается на вершину общества?

— Нет, этим женщинам не нужно никуда подниматься. Они по праву занимают место на вершине, — пожимаю я плечами. — Да и «что значит имя?»[12], — цитирую я и тут же вспоминаю, что Серый Волк не читал Шекспира.

— «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», — подхватывает он, словно прочитав мои мысли. — Если хотите знать мое мнение, имя может значить очень много. Иногда это все, что есть у человека.

— Вы называете меня Лией. Почему? — задаю я вопрос, который давно вертится у меня на языке.

Он отвечает не сразу.

— Потому что вы не похожи на Сисси.

— А как мое имя будет звучать на вашем языке?

— На этом языке больше никто не говорит, — качает он головой.

— Но вы же говорите.

— Только потому, что мне больше нечего терять. — Он пристально смотрит на меня, но я не отвожу глаз. — Далеко не каждое английское слово можно точно перевести на язык абенаки, — поясняет Серый Волк и указывает на маленькие часики, приколотые к моей блузке. — По-нашему это называется папизвоквазик. Но это означает вовсе не часы. Это — любая вещь, которая тикает. Бобра, например, мы называем тмаква — тот, кто валит деревья, или абаголо — плоский хвост, аваднаквазид — таскающий прутья. В зависимости от того, какое из этих качеств сейчас для вас важнее.

Мысль о том, что название вещи может меняться в зависимости от того, кто ты в данный момент, приходится мне по душе.

— Аваднаквазид, — произношу я, ощущая, как слоги перекатываются на языке, а согласные прилипают к нёбу. — Серый Волк… Я бы тоже хотела имя вроде этого…

— Так выберите себе имя. Я так и сделал, — пожимает он плечами. — При рождении меня назвали Джон… Эзо. Но Серый Волк подходит мне куда больше. К тому же я решил: раз весь мир видит во мне прежде всего индейца, мне нужно индейское имя.

Мы сворачиваем на Колледж-стрит, оживленную и многолюдную. Наверняка прохожие, которые идут навстречу, — мать под руку с дочерью, бизнесмен с тростью из слоновой кости, двое молодых солдат — удивляются, что такая, как я, прогуливается в обществе такого, как Серый Волк. Мысль об этом действует на меня возбуждающе.

— В детстве я часто стояла на крыше отцовского дома и представляла, что спрыгну, — говорю я.

— На крыше отцовского дома… — повторяет он.

— Да, теперь там живем мы со Спенсером. Однажды я все же спрыгнула. И сломала руку.

— А почему вам так хотелось спрыгнуть?

Никто и никогда не спрашивал меня об этом. Ни отец, ни врачи в больнице, где мне накладывали гипс.

— Просто хотела убедиться, что я могу это сделать, — пожимаю плечами я и поворачиваюсь к нему. — Дайте мне имя.

В течение нескольких долгих секунд он пристально смотрит мне в лицо.

— Сококи, — говорит он наконец. — Та, что рвется прочь.

Внезапно знакомый голос окликает меня по имени:

— Сисси? — Голос Спенсера приближается, словно прохожие несут его на своих плечах. — Это ты?

Возможно, я даже хотела, чтобы моя тайна вышла наружу; возможно, я не сомневалась, что когда-нибудь это неминуемо произойдет. Тем не менее при виде Спенсера у меня начинают трястись поджилки, а внутренности болезненно сжимаются. Я упала бы, если бы Спенсер не подхватил меня.

— Дорогая, что с тобой?

— Немного закружилась голова. Наверное, я немного устала после собрания в клубе «Клифа».

Спенсер смотрит на Серого Волка, взгляд его полон пренебрежения.

— Вождь, ты можешь идти куда шел.

— Я не вождь.

Ощущая, что сердце бьется где-то в горле, достаю из кошелька долларовую купюру.

— Хорошо, но это все, что я могу вам заплатить, — говорю я таким тоном, словно мы с Серым Волком обсуждали какую-то сделку.

— Спасибо, мэм.

Он подыгрывает мне, но в глазах его плещется разочарование. Порывшись в кармане, подает мне нечто, завернутое в носовой платок, поворачивается и растворяется в толпе прохожих.

— Я же просил тебя не разговаривать с попрошайками, — с укором произносит Спенсер, беря меня под локоть. — Стоит им понять, что ты для них легкая добыча, они уже не отстанут.

— А как же христианское милосердие? — бормочу я.

— Кстати, что за дрянь он тебе всучил?

Разворачиваю платок, и голова у меня снова идет кругом.

— Так, ерунда, — говорю я и прячу крохотный портрет в сумочку быстрее, чем Спенсер успевает разглядеть, — это точная копия портрета моей матери, стоящего на туалетном столике в нашей спальне.

Во сне я вижу этот странный прибор с чрезвычайной отчетливостью — квадратная коробочка, белая шкала с цифрами, дрожащая стрелка указателя. На основании надпись: «TriField Natural EM Meter». Какой-то мужчина с длинными, как у женщины, волосами разъясняет, как обращаться с прибором, но я понимаю лишь отдельные слова: «магнитный», «сумма», «электрический», «радиоволны», «проверка батареек». Одет он, как батрак с фермы, — в футболку и линялые джинсы.

Хотела бы я знать: что такое мобильный телефон?

Я просыпаюсь в поту. Окна в спальне плотно закрыты, а вентилятор, стоящий у кровати, не может разогнать духоту. Вторая половина постели пуста. Бреду в ванную, умываюсь холодной водой, потом отправляюсь вниз на поиски Спенсера.

Он в своем кабинете. Свет выключен, только на письменном столе горит лампа с зеленым абажуром. Несколько родословных таблиц, развернутых на массивных досках пола, напоминают разбитые дороги; сквозь открытые окна доносится кваканье лягушек, как будто зовущих Спенсера по имени. Когда он поднимает голову, я понимаю, что он пьян.

— Сисси… Который час?

— Около двух. — Делаю робкий шаг вперед. — Тебе надо лечь.

Он закрывает лицо руками:

— А ты почему не спишь?

— Очень жарко.

— Жарко. — Спенсер берет стакан с виски и осушает его одним глотком.

По столу ползет муравей. Спенсер давит его дном стакана.

— Спенсер?

Он вытирает стакан носовым платком, поднимает голову и пристально смотрит на меня:

— Думаешь, эти твари что-нибудь чувствуют? Думаешь, они понимают, что такое смерть?

Качаю головой, не зная, что сказать, и повторяю:

— Тебе надо лечь.

Прежде чем я успеваю понять, что он делает, Спенсер сажает меня к себе на колени, сжимает мою руку и касается повязки.

— Если я потеряю тебя, это меня убьет, — говорит он прерывистым шепотом. — Ты хотя бы сознаешь, как много ты для меня значишь?

— Нет, — выдыхаю я, едва шевеля губами.

— Ох, Сисси! — Он зарывается лицом мне в грудь, так что наш ребенок ощущает его дыхание. — Все, что я делаю, я делаю ради тебя.

Руби сообщает мне, что он ждет.

— Но Спенсер сегодня дома, — шепчу я, охваченная паникой.

Серый Волк стоит на крыльце, отблески утреннего солнца лежат у него на плечах, как плащ матадора.

— Спросите у меня, что хотели, — требует он.

Испуганно оглядываюсь. Спенсер сейчас в ванной. А мне хочется спросить Серого Волка о многом.

— Вы знали мою мать?

Он кивает утвердительно, и это ничуть меня не удивляет.

— Какая она была?

— Похожа на вас, — отвечает он, и взгляд его смягчается.

Внезапно все слова, которые я знала, вылетают у меня из головы.

— Еще, — лепечу я, с трудом вспомнив нужное слово.

И он рассказывает мне о моей матери. О том, как она стояла на этом крыльце — крыльце дома, где она родилась и выросла. Описывает оттенок ее светлых волос — в точности такой, как у меня. Рассказывает, что она умела свистеть громче, чем все другие девушки, которых он знал. Что от ее одежды всегда пахло лимоном. Серый Волк работал тогда на ферме, принадлежавшей ее отцу. Потом участок земли вместе с фермой был продан нашим нынешним соседям.

Еще он рассказывает, что однажды на спор мама ночью заехала на тракторе на лужайку перед университетом.

Он говорит, что больше всего на свете она хотела иметь дочь. Ей казалось, что вместе с дочерью она еще раз проживет собственное детство.

Я слушаю, прислонившись к стене дома и закрыв глаза. Всю свою жизнь я ждала этого момента. Выпадет ли подобное счастье моему ребенку? Найдется ли много лет спустя человек, готовый рассказать ему обо мне?

— Я скоро умру, — говорю я, глядя в глаза Серому Волку.

— Лия, мы все умрем, — отвечает он.

Внезапно дверь отворяется. На крыльцо выходит Спенсер. Волосы у него еще мокрые, рубашка кое-где прилипает к влажному телу.

— Я услышал, что ты с кем-то разговариваешь! — говорит он.

Любопытно, ощущает ли Серый Волк, что слова Спенсера остры, как лезвие бритвы?

— Это Серый Волк, — бросаю я. — Я наняла его на работу.

Спенсер внимательно смотрит на Серого Волка, очевидно пытаясь понять, почему его лицо кажется ему знакомым. Но ничего не вспоминает. В тот день, когда они встретились на улице, он хотел лишь поставить индейца на место. Серый Волк был для него слишком незначителен, чтобы его рассматривать.

— Ты же знаешь, нам нужно починить крышу, — обращаюсь я к Спенсеру. — И здесь, над крыльцом, и в леднике. Ты сам говорил, надо нанять мастера, который этим займется. — Поворачиваюсь к Серому Волку и добавляю: — Серый Волк, это мой муж, профессор Пайк.

Спенсер переводит взгляд с меня на Серого Волка и обратно.

— В гараже есть лестница, — произносит он наконец. — Возьми ее. И начни с ремонта водосточных труб.

— Да, сэр, — с непроницаемым лицом отвечает Серый Волк.

Поворачивается и идет выполнять работу, о которой минуту назад и думать не думал.

Спенсер смотрит ему в спину.

— Где ты его отыскала? — спрашивает он.

— Хардинги посоветовали нанять его, — бессовестно лгу я.

— Кол Хардинг? — Это производит на Спенсера впечатление, наш сосед — человек въедливый и осмотрительный. — Надеюсь, Кол хорошо проверил его рекомендации.

— Спенсер, мы нанимаем его чинить крышу, а не нянчить ребенка.

Со стороны гаража доносится грохот, — вероятно, Серый Волк что-то переставляет, чтобы достать лестницу.

— Мне не нравится этот тип, — бурчит Спенсер.

— Не понимаю почему, — пожимаю плечами я.

В раннем детстве я любила приходить в отцовский кабинет в университете и представлять, что вращающееся кожаное кресло — это трон, а я — королева мира. Мои подданные — карандаши, ручки, пресс-папье — благоговейно внимали моим речам или же наблюдали, как я кручусь в кресле. Мой придворный шут — каретка пишущей машинки, — призывно звякая, ожидал, когда я брошу на него снисходительный взгляд. Тогда росту во мне было всего три с половиной фута, однако я воображала, что могу тут самовластно распоряжаться, как и мой отец.

Вхожу в кабинет. Отец сидит за столом. Он сосредоточенно просматривает записи в своем блокноте, но, увидев меня, откладывает его в сторону.

— Сисси! Вот приятный сюрприз! Какие дела привели тебя в город?

За последние несколько дней живот мой так раздулся, что того и гляди лопнет.

— Твой внук захотел поздороваться с дедушкой, — отвечаю я.

Отец замечает взгляд, который я украдкой бросаю на его кресло, и улыбается:

— Не хочешь немного покрутиться, по старой памяти?

Печально качаю головой:

— Я в него не помещусь.

— Вот глупости! — смеется отец. — В это кресло удалось втиснуться даже Аллену Сайзмору, а объемы у него, сама знаешь, впечатляющие!

Увидев, что я не смеюсь вместе с ним, отец встает из-за стола, подходит ко мне и берет за руку:

— Скажи, что случилось?

Господи, с чего же начать? С бритвенного лезвия, дарующего возможность покинуть этот мир? С кошмарных снов, в которых отец и Спенсер вытаскивают из меня ребенка? А может, стоит обратиться к отцу за научной консультацией? Спросить, как наука относится к гипотезе, согласно которой страх — это квадратная комната без окон и дверей?

Вместо этого с моих губ срывается одно-единственное слово.

— Мама, — шепчу я еле слышно.

— О, она бы так тобой гордилась! — улыбается отец. — Она была бы счастлива увидеть малыша. — Некоторое время он молчит. — Сисси, твоя тревога вполне естественна. Но, милая, у тебя совсем другое сложение, чем у твоей матери, упокой Господь ее душу. Ты намного сильнее и крепче.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что ты — и моя дочь тоже. — Отец почти силком усаживает меня в кресло и начинает медленно вращать его.

— Папа!

— Не бойся ничего, моя девочка. Все будет хорошо.

Откидываю голову назад, вцепляюсь в поручни и, уставившись в одну точку, раскручиваю кресло все сильнее и сильнее. Наконец отец меня останавливает.

— Сегодня вечером я загляну к вам, Сисси. Слышал, ты наняла чинить крышу какого-то джипси?

— Да, — роняю я.

Интересно, что еще ему сказал Спенсер?

— Сам я никогда не имел дела с индейцами, — говорит отец. — Правда, в начальной школе у нас был один. Звали его Линвуд… Господи, вот уж не думал, что помню его имя! Ну, это был индеец из индейцев! Косички и все такое. Разумеется, в те времена мальчишки больше всего любили играть в индейцев и ковбоев. Мы учились находить следы в лесу, делать стрелы и так далее. Но это все была игра, и не более того. А Линвуд… он этим жил. Умел ставить ловушки, охотиться, стрелять из лука. Он и сам мог смастерить лук! — С удивлением улавливаю звучащие в голосе отца нотки неподдельного восхищения. — В школу он ходил в мокасинах, — вспоминает он. — В общем, он умел делать то, чего не умел ни один из нас.

«Неужели детские впечатления, поразившие папу в детстве, привели его к занятиям евгеникой?» — думаю я. Случайная встреча, казалось бы совершенно незначительная, с течением времени может превратиться в событие чрезвычайной важности. В кожаных мокасинах индейского мальчика не было ничего особенного, однако отец помнит их спустя долгие годы. Человек, который смотрел на меня из-за сцены на празднике в честь Дня независимости, ничем не поразил мое воображение. Но возможно, его привела туда сама судьба.

— А мама? Она была знакома с индейцами? — спрашиваю я, пристально глядя на отца.

Огоньки, горящие в его глазах, потухают.

— Нет, — качает он головой. — Она боялась их до смерти.

Городской ресторан выглядит, как всегда, — грубо сколоченный дощатый сарай, настоящее бельмо на глазу у города. Но сегодня вокруг него происходит нечто странное. Никогда прежде я не видела в Берлингтоне такого скопления машин всех марок, цветов и размеров. Мимо меня проносится мальчишка на роликах. Сворачиваю за угол и вижу мужчину с длинными волосами. Он вручает мне свое сердце…

Резко просыпаюсь и обнаруживаю себя в объятиях Спенсера.

— Что случилось? — бормочет он.

— Ничего. Просто я видела странный сон.

— И что же тебе снилось?

Ответить на этот вопрос не так легко.

— Наверное, будущее, — говорю я после недолгого размышления.

Спенсер поглаживает мой живот, в котором спит наш сын.

— Этот сон должен быть счастливым, — шепчет он.

Полуденное солнце, как игривый котенок, щекочет мой подбородок. Сажусь в постели и смотрю на часы. Не верю глазам своим! Господи, сколько же я проспала! Интересно, почему Руби меня не разбудила?

Умываюсь, одеваюсь, провожу расческой по волосам и поспешно спускаюсь. Стук молотка, долетающий с крыши, сообщает мне, что Серый Волк уже приступил к работе. Хотела бы я знать, когда он спустится вниз. Мне о многом нужно его расспросить.

— Будете пить кофе? — спрашивает Руби, когда я появляюсь в кухне.

— Не сейчас.

— Миз Пайк! — окликает она, прежде чем я успеваю открыть заднюю дверь.

Но я, не слушая, выхожу во двор и, приставив ладонь козырьком ко лбу, смотрю на крышу, откуда по-прежнему долетает стук.

— Серый Волк! — зову я и едва не падаю от неожиданности, увидев мужа, который стоит на крыше, выпрямившись во весь рост. — Спенсер, что ты здесь делаешь?

— Заканчиваю работу, которую вполне могу сделать сам, — отвечает он. — Сегодня у меня нет лекций в университете.

Спенсер засовывает молоток за пояс и начинает осторожно спускаться по лестнице, прислоненной к стене дома.

— Твоего индейца я прогнал, — сообщает он, оказавшись на земле.

— Что… что он натворил?

— Спроси лучше, что он не натворил, Сисси.

Спенсер извлекает из кармана лист бумаги и протягивает мне. Это копия постановления суда, состоявшегося почти двадцать лет назад. Джон «Серый Волк» Делакур приговаривается к двадцати пяти годам тюрьмы за совершение убийства. С постановлением скреплен еще один листок — решение о досрочном освобождении Серого Волка из государственной тюрьмы штата Вермонт. Документ помечен 4 июля нынешнего года.

— Господи, страшно подумать, что вы с Руби оставались наедине с таким человеком! — вздыхает Спенсер.

— Он не такой, — бормочу я.

— Сисси! Он не рассказывал тебе, что бо́льшую часть жизни провел в тюрьме?

Невольно отвожу взгляд:

— Я не спрашивала.

Спенсер гладит меня по щеке:

— Хорошо, что у тебя есть я.

Всякий, кому доводилось лгать, знает, что одна ложь непременно влечет за собой другую. Подобно микробам заразной болезни, ложь проникает в кровь и становится частью вашего организма. Именно поэтому я без зазрения совести придумываю, что мне необходим визит к доктору: якобы пора проверить, как растет и развивается ребенок. Не доезжая до города, сворачиваю на дорогу, ведущую в лагерь джипси.

Оставив машину, бреду по лабиринту палаток, поглядывая по сторонам. Какая-то женщина вытряхивает плащ, расшитый разноцветными лентами, вместе с пылью с него сыплются блестки. Узнаю́ предсказательницу мадам Солиат, у которой я побывала в День независимости. У входа в другую палатку на стуле сидит старуха. Сгорбившись над табуретом, она плетет широкую корзину из ясеневого лыка. У ног старой джипси играет пятнистая кошка; на плече сидит канарейка. Несколько мужчин грузят в кузов машины разноцветные коробки, готовясь к следующей ярмарке. Моя собственная жизнь кажется однообразной и скучной в сравнении с пестрой жизнью этого табора.

Когда я прохожу мимо старухи, она поднимает голову. Взгляд ее так пронзителен, словно она видит меня насквозь.

— Добрый день, — говорю я, и кошка, зашипев, убегает прочь. — Вы не подскажете, где найти Серого Волка, Джона Делакура?

Не знаю, в чем причина — в моей очевидной беременности или в растерянности, которая плещется в моих глазах, — но, так или иначе, старуха встает, снимает с плеча канарейку и сажает ее на спинку стула. Бросив незаконченную корзинку на землю, индианка, прихрамывая, направляется в сторону леса.

Я торопливо иду за ней. Через несколько минут мы выходим из лагеря. Моя провожатая указывает в сторону сосновой рощицы у подножия холма, поворачивается и шагает прочь, бросив меня на произвол судьбы. Ноги мои горят от усталости. Бреду по тропе меж сосен, совершенно не представляя, куда она ведет. Меня начинают терзать сомнения. Быть может, старуха не поняла, кого я ищу? Внезапно деревья расступаются, и передо мной открывается небольшая полянка, такая бугристая, словно земля здесь кипит и пузырится. На одной из кочек сидит Серый Волк.

Увидев меня, он встает. Лицо его освещает улыбка.

— Вот уж не ожидал увидеть вас здесь, — говорит он.

Охваченная внезапным смущением, складываю руки на животе и выдыхаю:

— Вы мне лгали! Спенсер выяснил, что вы сидели в тюрьме. Отец сказал, что мама никогда не была с вами знакома. Сказал, что она до смерти боялась… таких людей, как вы.

— Таких людей, как я? А вам не пришло в голову, что лгал вовсе не я, а кто-то другой?

— С какой стати мой муж и отец станут меня обманывать?

— С какой стати люди вообще обманывают? — пожимает плечами Серый Волк. — Спросите людей, которые живут на берегах этой реки, кто они такие, и они ответят: французы, потому и кожа у нас такая смуглая. Или, мол, потомки итальянцев, а то и ирландцев в седьмом колене. Я знаю семьи, которые называют своими предками негров или могавков, потому что даже это не так плохо, как быть индейцами абенаки. Вы должны понять, Лия, сейчас многие предпочитают делать вид, что индейцев вообще нет в природе. Заявить, что индейцы существуют, означает признать: люди жили в этих местах задолго до прихода первых переселенцев, чьи потомки ныне называют себя старыми вермонтцами.

— Все это не имеет никакого отношения к тюрьме и убийству, — возражаю я. — Или вы хотите сказать, что вас обвинили в преступлении, которого вы не совершали?

— Нет, я действительно убил человека, — качает головой Серый Волк. — А ваш муж не рассказал вам, что это был за человек? Надсмотрщик в гранитной каменоломне, который избивал тех, кто работал недостаточно быстро. Как-то раз он избил старика семидесяти девяти лет от роду, и тот умер на моих глазах. Этот старик приходился мне дедом.

Перед глазами у меня встают строчки отчета Абигейл: «Джон патологически лжив и хитер. Добиться от него правды совершенно невозможно».

— Но если бы все было так, как вы рассказываете… — бормочу я, — то присяжные учли бы смягчающие обстоятельства и признали вас невиновным.

— В городе были люди, которые хотели от меня избавиться, — говорит Серый Волк. — И эти люди имели влияние на присяжных.

Вспоминаю об отце, который обедал с губернатором Уилсоном незадолго до того, как был выдвинут проект закона о стерилизации. О докторе Дюбуа, которому не удалось убедить Спенсера отправить меня в клинику для душевнобольных… и которому приходится скрывать, что жена профессора Пайка страдает склонностью к суициду. Мой отец и муж — очень влиятельные люди…

— Но вы были освобождены досрочно…

— Да, — кивает Серый Волк. — Поверите ли, выяснилось, что у меня есть нечто, им нужное. То, что можно обменять на свободу. — Он опускает взгляд и внимательно изучает траву у себя под ногами. — Начальник тюрьмы оказался ярым сторонником закона о стерилизации. Заключенным, готовым пройти вазэктомию, предлагали скостить пять лет срока. Это означало, что я смогу выйти немедленно.

Слушать абстрактные рассуждения Спенсера о стерилизации — это одно; обсуждать этот вопрос с человеком, недавно подвергнутым вазэктомии, — совсем другое.

— Не слишком ли дорогой ценой… — шепчу я, чувствуя, как полыхают мои щеки.

— Я не думал, как я буду жить после этого. Не думал о том, что у меня никогда не будет семьи. У меня было одно желание: выйти из тюрьмы и найти свою дочь, которая родилась, когда я был в заключении. — Серый Волк протягивает руку и касается моего подбородка. — Лия, — говорит он, — встреча с тобой стоила того, чтобы заплатить самую дорогую цену.

Давным-давно, когда моей маме было столько лет, сколько мне сейчас, она влюбилась. Но ее избранник не принадлежал к числу длиннолицых юнцов, носивших соломенные канотье и почтительно называвших моего дедушку «сэр». Она влюбилась не в Гарри Бомонта, молодого профессора, который был на десять лет старше ее и умел в одной фразе упомянуть и о любви, и о естественном отборе. Профессор Бомонт считался самым многообещающим претендентом на руку моей матери, но, повторяю, свое сердце она отдала не ему. Взгляд девушки, за которой ухаживало множество кавалеров, был прикован к молодому индейцу из племени джипси, работавшему на ферме ее отца.

Кожа у этого юноши была такого же оттенка, как полированное фортепиано, на котором юная красавица после чая играла для подруг матери. Волосы у него были длиннее, чем у нее, а глаза зоркие, как у ястреба. Иногда, сидя у себя в спальне, она чувствовала, что он смотрит на нее сквозь плотные шторы. Когда девушка подавала работникам воду — никаких других контактов с ними не допускалось, — она ощущала, как его взгляд входит в ее кровь и течет по венам.

В течение семнадцати лет она была образцовой дочерью. Она окончила пансион благородных девиц; садясь, непременно скрещивала лодыжки; ежедневно умывалась пахтой, придающей коже белизну и сияние. Никто не сомневался, что со временем из нее выйдет идеальная жена, — и сама она была в этом уверена. Но сейчас эта уверенность поблекла, как бальное платье, долгое время пролежавшее в сундуке. Попытавшись надеть это платье, она выяснила, что оно сидит вовсе не так безупречно, как предполагалось.

Однажды в поле молодой индеец подошел напиться последним и протянул ей свою жестяную кружку. На его обнаженной груди блестели капли пота, на лбу темнела грязная полоса. От него исходил аромат черники, а зубы казались особенно белыми в сравнении с его смуглым лицом.

«Кто ты?» — спросил он.

«Лили Робинсон», — могла бы ответить она. Или сказать: «Я дочь Квентина Робинсона, будущая жена Гарри Бомонта». Но она знала, что он спрашивает не об этом. Впервые в жизни она задумалась: «Почему я считаю себя частью кого-то другого?»

Он стал оставлять на крыльце маленькие подарки для нее: пару крохотных мокасин; плетеную корзиночку; рисунок, изображавший бегущую лошадь. Она узнала, что его зовут Джон.

Отправляясь на первое свидание, она солгала родителям, сказав, что проведет ночь в доме подруги. Они встретились на дороге, ведущей в город. Он взял ее за руку, и ей захотелось, чтобы пальцы их сплелись навсегда. Он сказал, что вся земля — его дом под крышей небес. Они дошли до берега реки и растянулись на траве, под звездами, горящими так низко, что их можно было коснуться рукой. Он стал целовать ее, и его длинные волосы, словно занавес, отгородили их от всего мира.

Джон был моложе ее. В нем не было ничего от тех ужасных джипси, рассказы о которых она слышала с детства. Ни намека на тупость, бесчестность, распущенность. Он знал на собственном опыте, как тяжело жить с клеймом отверженного… С той поры для Лили началась странная жизнь. Днем она считала минуты, мечтая, чтобы скорее наступила ночь. Она дерзила отцу и невпопад отвечала матери. Она буквально спала на ходу. Оставаясь наедине с Джоном, Лили плакала от радости, понимая, что он любит именно ее, а не ту идеальную персону, которой она должна быть.

Забеременев, Лили решила, что теперь ничто не разлучит ее с любимым. Разумеется, она жестоко ошибалась. Одолжив за десять центов рубашку с крахмальным воротничком и галстук, Джон отправился к отцу Лили просить ее руки. Сама она, ни жива ни мертва, притаилась у дверей отцовского кабинета.

Того, что случилось потом, Лили не помнила, а может, запретила себе вспоминать. В памяти сохранилось лишь несколько кошмарных эпизодов. Джона, избитого и окровавленного, вытаскивают из отцовского кабинета за ноги. Отец, потрясая кулаками, обзывает ее последними словами. С искаженным от злобы лицом, он объявляет, что выдаст дочь замуж за какого-нибудь придурка, не подозревающего, что ему всучили шлюху. А после… Дрожащие губы Гарри Бомонта, коснувшиеся ее плотно сжатых губ в знак того, что отныне они помолвлены. Отчаянный момент перед алтарем, когда ей хотелось выложить жениху всю правду. Просиявшее радостью лицо Гарри, узнавшего, что жена беременна.

Она пыталась отыскать Джона, но человека, не имеющего адреса, найти практически невозможно. До нее доходили разные слухи: что он стал барменом в Вергеннесе, что он ворует лошадей, что он работает на каменоломне. Когда выяснилось, что последний слух соответствует истине, Джон Делакур уже там не работал. Он был арестован по обвинению в убийстве и должен был предстать перед судом.

Она написала ему всего один раз. Прочитав ее послание, он сложил маленький бумажный квадратик вчетверо, спрятал в кожаный мешочек и повесил на шею. В письме она не упоминала ни о своем замужестве, ни о своем здоровье, ни о будущем ребенке. Оно состояло лишь из одного слова: «Вернись». Джон не стал отвечать ей; он знал, что так будет лучше. Пройдет месяц — и Лили перестанет просыпаться со вкусом его поцелуев на губах. Пройдет три месяца — и она забудет звук его голоса. Пройдет полгода — и она будет содрогаться при мысли, что произведет на свет ребенка с волосами цвета воронова крыла и кожей оттенка корицы.

Лили Робинсон-Бомонт умерла от преждевременных родов. Она мучилась сорок часов, потом сознание покинуло ее. Имя Джона она повторяла, стискивая зубы, чтобы унести его с собой в могилу. Она не знала, что наступит день, когда Джон вернется, не надеясь на встречу со своей любовью, — подкупленный охранник давно сообщил ему, что она ушла в мир духов. И ей не довелось увидеть, что у Сесилии, девочки, которую она оставила на этом свете, ослепительно-белая кожа и чудесные золотистые волосы.

Мне снится, что я рожаю дьявола, мессию, титана — и мое тело разрывается на части. Просыпаюсь и обнаруживаю, что простыни мокры от пота. Несколько ночей подряд Спенсер пытался открыть окно в спальне, но у него ничего не вышло. Наверное, раму перекосило.

К счастью, Спенсер крепко спит. Тихонько выскальзываю из-под одеяла, встаю и иду к дверям, стараясь не наступать на предательски скрипящие половицы. Ковровая дорожка на лестнице приглушает звук моих шагов. Дверь в кабинет Спенсера не заперта.

Вхожу и зажигаю зеленую настольную лампу. Я бывала в этом кабинете множество раз, но никогда не пыталась ничего здесь отыскать. Где Спенсер хранит это?

На столе аккуратными стопками лежат бумаги, письма от коллег, специалистов по евгенике, книги на разных языках. Рядом слайды, разложенные, словно пасьянс, и несколько листов, исписанных неразборчивым почерком. Взгляд мой выхватывает несколько слов: «близнецы», «опека», «эпидемия». Обходя стол, делаю неловкое движение — и пресс-папье с шумом падает на пол. Замираю и с ужасом смотрю наверх. Сердце мое колотится где-то в горле. Но из спальни не доносится ни звука. Со вздохом облегчения направляюсь к длинному столу, стоящему у стены.

На нем развернута одна из генетических карт. Фамилия, которая там упоминается, ни о чем мне не говорит. На ветвях родословного древа — имена психически больных, преступников, проституток, учеников исправительных школ. Одно поколение, судя по всему, избежало влияния процессов дегенерации. Но уже в следующем поколении все возвращается на круги своя — дети относительно здоровых родителей идут по стопам своих бабушек и дедушек и попадают в тюрьмы и школы для умственно отсталых. Спенсер без конца об этом твердит. Наследственные качества могут перескочить через поколение. Но в конце концов голос крови непременно скажется.

Чувствую, как низ живота сводит судорогой, и прижимаю к нему руки. Кажется, это называется ложными схватками. Заставляю себя подойти к стойке для зонтов и вытащить еще несколько генеалогических схем, свернутых в рулон. На каждом рулоне — ярлычок с фамилией. Делэр, Мултон, Вэверли, Оливетт… Делакуров нет.

Может быть, мой отец — отец? — пометил родословное древо семьи Серого Волка другой фамилией?

«Уэбер/Джордж».

Этот ярлык бросается мне в глаза. С величайшей осторожностью извлекаю рулон из подставки для зонтов и разворачиваю на столе. В верхней части листа без труда нахожу имя Руби — Спенсер обвел его красными чернилами. Рядом — сделанные его рукой расчеты и заметки, согласно которым Руби обречена разделить печальную участь большинства своих родственников.

Возле имени ее обожаемой и столь рано умершей сестры — мрачная пометка: «Моральная распущенность».

«Наверняка точно такие же слова он написал бы рядом с именем моей матери», — с содроганием думаю я.

— Сисси!

Спенсер произносит мое имя совсем тихо, и все же я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Он, в халате, стоит в дверях и неотрывно смотрит на меня. Потом делает ко мне несколько шагов и замечает развернутую на столе схему.

В течение одного мучительно долгого мгновения я догадываюсь: он знает, что́ я ищу. Но по какой-то неясной причине Спенсер растягивает губы в улыбке:

— Дорогая, ты опять ходила во сне?

— Да, — выдыхаю я едва слышно.

Он берет меня под руку, выводит из кабинета и запирает дверь на ключ.

— Наверное, все дело в твоей беременности, — говорит Спенсер, не сводя с меня глаз.

Мы оба прекрасно знаем, что он так не думает.

— Нет, — качаю я головой. — Моя беременность тут ни при чем.

Утром, когда я сижу за туалетным столиком и смотрю на себя в зеркало, входит Спенсер и целует меня в шею.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он так, словно минувшей ночью ровным счетом ничего не произошло.

— Прекрасно, — отвечаю я, откладывая щетку для волос.

Рука Спенсера проникает под мой халат, гладит живот, в котором живет наш сын.

— А он как себя чувствует?

— Бодр и весел.

Мы красивая пара и смотримся очень гармонично. У Спенсера удлиненное лицо и светло-голубые глаза, мое лицо — в форме сердечка, глаза медового оттенка… Наш ребенок, соединив лучшие черты родителей, станет настоящим чудом. Однако существует вероятность, что он будет выглядеть совсем не так, как ожидает его отец.

— Спенсер, нам надо поговорить, — негромко говорю я.

Но он будто не слышит. Гладит мои руки, слегка касается красной борозды на запястье. Смотрю на его склоненный затылок, не в силах сказать ни слова. Насколько все было бы проще, если бы он не любил меня так сильно.

Впрочем, если разобраться как следует, любит он вовсе не меня. Он даже не знает, кто я такая. И если ему стыдно признать, что его жена имеет склонность к суициду, как он отнесется к тому факту, что она наполовину индианка?

Внесет мое имя в родословную таблицу Делакуров? А может, уничтожит ее? Спенсер предпринял немало усилий, скрывая от коллег и друзей, что его жена пыталась совершить самоубийство. Не исключено, он будет продолжать в том же духе. А мне придется убеждать его, что у всех новорожденных младенцев бывает смуглое личико и темные волосики.

— Знаешь, Сисси, мне кажется, нам с тобой нужно поменьше разговаривать, — мурлычет Спенсер. — Все эти разговоры… рассуждения… от них у тебя заходит ум за разум, моя дорогая. — Кончики его пальцев рисуют крохотные круги у меня на лбу. — Тебе надо поменьше думать. Неплохо бы найти какое-нибудь занятие, чтобы ты отвлеклась. — Спенсер вытаскивает из кармана лист бумаги, на котором написаны имена десяти супружеских пар, наших хороших знакомых, и кладет его на туалетный столик рядом с флаконом французских духов. — Думаю, нам стоит устроить небольшую вечеринку. Нечто вроде праздника в честь нашего будущего сына. Вы с Руби составите меню обеда, украсите дом, придумаете, как развлечь гостей. — Он целует меня в щеку. — Согласись, отличная идея?

Не глядя на список приглашенных, засовываю его под зеркало. Вечеринка так вечеринка. Мы будем есть жареные бараньи ребрышки, сладкий картофель в кленовом сиропе и морковь в карамели. Будем пить красное вино, хохотать над несмешными шутками и провозглашать тосты за ребенка, который разобьет мой мир вдребезги.

— Над этой идеей стоит подумать, — говорю я.

Я старательно придумываю всякого рода недомогания. Каждый день сообщаю, что меня что-то беспокоит: ущемление нерва, запор, сердцебиение и головокружение, ребенок, который ворочается слишком сильно или, наоборот, подозрительно затихает. Моя нервозность кажется Спенсеру вполне естественной. То обстоятельство, что я через день езжу на прием к доктору Дюбуа, не вызывает у него ни малейших возражений. Наверное, про себя он думает: пусть эта ненормальная лучше изводит жалобами доктора, чем своего многострадального мужа.

Вместо того чтобы ехать в город, сворачиваю к озеру, в лагерь джипси. Его обитатели привыкли видеть меня в обществе Серого Волка, и я уже не замечаю удивленных взглядов, брошенных в мою сторону. Некоторые джипси даже знают, как меня зовут.

«Это моя дочь», — говорит Серый Волк, представляя меня своим соплеменникам.

Я выучила, что «мой отец» на языке абенаки — н’дадан. Звучит как удар сердца.

Сегодня идет дождь. Мы сидим в палатке Серого Волка за деревянным столом, покрытым зарубками. Он читает спортивный раздел ежедневной газеты, а я перебираю сокровища, хранящиеся в коробке из-под сигар. Брошка-камея, лиловая шелковая лента, локон — все это когда-то подарила ему моя мать. Всякий раз я рассматриваю эти вещи, словно они содержат ключ к тайне, которую я не в силах постигнуть. Иногда думаю о Гарри Гудини: он наверняка знал, что еще может понадобиться, чтобы вернуться из потустороннего мира.

Серый Волк сказал, что я могу забрать сигарную коробку вместе со всем, что в ней хранится. Мол, для того чтобы помнить о маме, ему не нужны вещи. Ведь, в отличие от меня, он знал ее. Как бы собраться с духом и попросить у него на память что-нибудь принадлежащее ему?..

Серый Волк издает возглас разочарования.

— «Сокс» упустили свой шанс попасть в серию, — вздыхает он. — От этого Бамбино никакого толку. Зря они пригласили этого придурка. Более невыгодной сделки мир не знал с тех пор, как индейцы продали Манхэттен за несколько ракушек и бусинок.

Встаю и прохаживаюсь внутри тесной палатки, прикасаясь к кисточке для бритья, бритве, расческе. Убедившись, что Серый Волк сидит ко мне спиной, хватаю со столика одну из его трубок и прячу в карман.

— Мне казалось, ты предпочитаешь сигареты, — говорит он, не поворачиваясь.

У меня открывается рот от удивления.

— Ты видел, что́ я взяла? Но как?

Он оборачивается:

— Я по запаху чувствую, что ты нервничаешь. Если бы ты попросила, я бы с радостью подарил тебе трубку. — Он усмехается и добавляет: — Подумать только, моя дочь — воровка. Уж конечно, виновата кровь джипси, которая течет в ее жилах.

«Моя дочь». Когда я слышу, как он называет меня дочерью, ощущение такое, словно я проглотила звезду.

— Ты не спросил, рассказала ли я что-нибудь Спенсеру и… Гарри Бомонту.

Серый Волк по-прежнему не отрывает глаз от газеты.

— Ты сама должна принять решение. Я ничего у тебя не требую. Ни один человек на свете не может принадлежать другому.

Думаю о том, что он тоже принял решение — там, в тюрьме. Дал добровольное согласие на стерилизацию, лишь бы выйти на свободу и отыскать меня. Признает он это или отрицает, но люди принадлежат друг другу. И если человек пошел на жертву ради другого, он имеет право занять место в его душе.

— Но мне кажется, тебе хочется, чтобы я все им рассказала.

Он смотрит на меня так пристально, что я невольно делаю шаг назад.

— Я хотел тебя найти во что бы то ни стало. Ради этого я готов был отдать все. Хотелось бы мне, чтобы ты сообщила всем и каждому, что ты моя дочь, а я твой отец? Бог свидетель, часть моей души говорит: да, я бы этого хотел. Но другая, бо́льшая часть моей души желает лишь одного: чтобы ты была спокойна и счастлива.

Серый Волк аккуратно сворачивает газету и откладывает ее в сторону.

— Если ты расскажешь людям, что я твой отец, они не услышат гордости, которая прозвучит в твоих словах. Люди услышат лишь то, что ты наполовину индианка.

— Меня это не волнует.

— Только потому, что ты не знаешь, каково это — быть индианкой. Тебе не приходилось долгие годы носить чужие вещи, откликаться на чужое имя, жить в чужих домах и выполнять чужую работу. А если ты не захочешь терпеть унижение, если ты попытаешься убежать… все скажут: эти джипси годятся лишь на то, чтобы бродяжничать. — Он печально кивает. — Я надеюсь, что твоя жизнь будет лучше моей. Даже если для этого тебе придется держаться от меня подальше.

Ребенок беспокойно переворачивается внутри меня.

— Если это так, зачем же ты меня искал? — спрашиваю я. — Ты ведь мог прожить всю жизнь, так меня и не увидев.

— Нет, не мог, — качает он головой.

— Вот и я не могу держаться от тебя подальше.

Серый Волк выглядывает из палатки на улицу, где идет проливной дождь.

— Когда ребенок появится на свет, ты все поймешь. В нашем языке есть такая фраза: «Авани киа». Она означает: «Кто ты?» Не «как тебя зовут», а «к какому клану ты принадлежишь». Тому, кто много странствует, часто приходится ее слышать. Каждую зиму, когда я приходил в Одонак, меня спрашивали, кто я. Я отвечал: мой прадед был вождем племени, моя тетя Сопи — целительницей, не знавшей себе равных. И каждый раз, отвечая, я думаю об одном. Пока я сам знаю, кто я такой, не важно, как называют меня люди. — Несколько мгновений он молчит, потом добавляет: — Нынешней зимой я расскажу им о тебе.

Впервые он заговорил о том, что собирается покинуть наши края. Конечно, я всегда знала, что он странник, кочевник. Но мысль о том, что вскоре он отправится в Канаду и нам предстоит разлука, пронзает меня насквозь.

— А что, если я поеду с тобой? — спрашиваю я.

— В Одонак? Не думаю, что ты будешь там счастлива.

— Но здесь я тоже несчастлива.

— Лия, я не говорю, чтобы ты со мной не ехала. Я слишком эгоистичен, чтобы тебя отговаривать. Но как только ты окажешься в Канаде, ты начнешь тосковать о том, что оставила здесь.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда? — Он смотрит на стол, на котором лежит камея моей матери. — Я знаю, что человек не может жить в двух мирах одновременно.

— Но ты едва нашел меня — и уже хочешь покинуть!

Серый Волк улыбается:

— Нашел? Кто сказал, что ты была потеряна?

Опускаю голову и машинально потираю шрам на запястье.

— Я не такая смелая, как ты.

— Нет, ты намного смелее, — отвечает он.

В бильярдной стоит грохот, потому что шары без конца ударяются друг о друга.

— Спенсер, неужели ты допустишь, чтобы старик разбил тебя наголову! — смеется отец.

— Гарри, не угодно ли вам заткнуться и нанести удар?

Улыбаюсь и прижимаю руку к пояснице. Я стою у буфета в столовой, которая примыкает к бильярдной, и пересчитываю серебряные ложки. По настоянию Спенсера я делаю это каждый месяц. У нас никогда ничего не пропадало, но Спенсер считает подобную предосторожность нелишней.

Откладываю в сторону седьмую чайную ложку, и тут до меня долетает слово «джипси».

— В результате мне пришлось закончить работу самому, — говорит Спенсер.

— Это меня ничуть не удивляет, — отвечает отец, ударяя кием по шару. — Ложь и воровство у этих людей в крови. И разумеется, абсолютная безответственность тоже относится к числу их наследственных качеств.

— Помимо всего прочего, выяснилось, что этот тип отсидел срок в тюрьме по обвинению в убийстве.

— Боже мой!

— Да, ничего не скажешь, с работничком нам повезло. — Спенсер тихонько чертыхается. — Конечно, я считаю, что в принципе преступники способны исправиться и жить нормальной жизнью. Но я не собираюсь проверять эту теорию на опыте собственной семьи.

Судя по стуку, отец собирает шары для новой игры.

— Проблема состоит в том, что закон о стерилизации не избавляет нас от дегенератов, успевших благополучно родиться, — слышу я его голос. — Полагаю, со временем этот закон придется доработать.

Кровь приливает к моим щекам. Отец произносит эту фразу без всякой злобы; он не имеет в виду конкретных людей, которых ненавидит и мечтает уничтожить. Просто они со Спенсером пытаются изменить мир к лучшему, ради будущих поколений сделать его более благоустроенным и процветающим.

Для этого необходимо избавиться от некоторой части человечества.

Смотрю на них в приоткрытую дверь; ощущение такое, будто наблюдаешь, как на твоих глазах киснет в чашке молоко. Спенсер приветливо улыбается.

— Геноцид противозаконен, — изрекает он.

— Только в том случае, если признать его геноцидом, — хохочет отец и снова берется за кий. — Белые или черные? — спрашивает он, предлагая Спенсеру выбрать шары.

Сама не сознавая, что делаю, врываюсь в бильярдную. Наверное, я бледна как полотно. Спенсер роняет кий и подбегает ко мне.

— Сисси, что случилось? — испуганно спрашивает он. — Что-то не то с ребенком?

— С ребенком все в порядке, — качаю я головой.

— Дорогая, ты выглядишь так, словно только что увидела привидение, — хмурится отец.

Возможно, так и есть. Я увидела то, чего прежде не замечала. Но теперь с моих глаз спала пелена. Спенсер забирает чайную ложку, которую я судорожно сжимаю в пальцах:

— Ты не должна этим заниматься. Для подобных дел у нас есть Руби. А тебе сейчас лучше прилечь. Пойдем, я провожу тебя в спальню.

— Я не хочу ложиться! — Голос мой переходит в пронзительный визг. — Я не хочу… не хочу…

Резко отталкиваю Спенсера, ложка со звоном падает на пол. Я заливаюсь слезами.

Отец обнимает меня за плечи:

— Сисси, ты просто устала. Сядь и успокойся.

— Сисси, слушайся папу, — подхватывает Спенсер.

Проблема в том, что я слишком долго слушалась других. И уже не знаю, кто я такая.

— Позвоните доктору Дюбуа, — тихонько говорит Спенсер отцу.

Тот кивает и идет к телефону.

Спенсер усаживает меня на стул, опускается на корточки и гладит мои колени. Какая все-таки морока иметь душевнобольную жену!

— Сисси… — бормочет он растерянно, мое имя извивается в воздухе, как леденец-ленточка.

— Спенсер, Спенсер… — беспомощно повторяю я. — Что же нам делать, Спенсер…

Доктор Дюбуа вставляет в уши наконечники трубок стетоскопа. Я лежу на кровати. Загородив меня своим телом, он начинает расстегивать мою блузку. Слишком поздно вспоминаю, что на шее у меня — кожаный мешочек с травами, который дал мне Серый Волк.

Взгляд мой встречается со взглядом доктора. Прежде чем он успевает коснуться мешочка, я запахиваю полы блузки. Трясу головой и пытаюсь насквозь просверлить доктора Дюбуа глазами. Он озадаченно сдвигает брови. Не сводя с него глаз, застегиваю блузку и ожидаю, какие действия доктор предпримет в ответ.

Доктор Дюбуа благоговеет перед Спенсером, но я — его пациентка, и, как ни странно, для него это многое значит. Он вынимает стетоскоп из ушей. В глазах доктора светится вопрос, на который я не собираюсь отвечать.

— Ну что ж, малыш чувствует себя прекрасно, — произносит он. — Думаю, все, что вам сейчас необходимо, — как следует отдохнуть. — Он извлекает из бутылочки две снотворные пилюли, протягивает мне и наблюдает, как я отправляю их в рот и запиваю водой из стакана, который он держит наготове. — Умница, — кивает он. — Когда вы проснетесь, Сисси, вы будете чувствовать себя намного лучше. И знайте, что вы можете обращаться ко мне в любое время, когда вам понадобится помощь.

С этими словами он отходит от кровати и направляется к Спенсеру. Тот маячит в дверях. Они о чем-то приглушенно переговариваются, а я поворачиваюсь на бок, незаметно выплевываю пилюли и прячу их в наволочку.

Спать мне сейчас никак нельзя. Если я засну, то не смогу встретиться с Серым Волком. Он будет ждать меня в лагере после обеда. Разумеется, теперь, когда доктор Дюбуа побывал у нас, мне придется придумать новый предлог для своей отлучки. Может, стоит сказать, что я хочу съездить в канцелярский магазин за шелковой бумагой для приглашений на нашу вечеринку? Как эти люди не понимают, что мне не нужны пилюли, не нужен сон? Я нуждаюсь в присутствии тех, кто не хочет, чтобы я проспала всю свою жизнь.

Кровать проседает: рядом со мной садится Спенсер.

— Я так устала, — лепечу я, прикрыв глаза.

— Не ты одна, — отвечает Спенсер с неожиданной резкостью.

На несколько мгновений у меня перехватывает дыхание.

— Потрудись объяснить, почему доктор Дюбуа, к которому за последние две недели ты ездила шесть раз, совершенно не помнит о твоих визитах? — цедит Спенсер, и щеки его покрываются красными пятнами. — Черт возьми, какая причина могла заставить мою жену решиться на подобную ложь? — Он с силой сжимает мое плечо и трясет меня. — Ты солгала не единожды, а множество раз!

Голова моя мотается из стороны в сторону.

— Спенсер, это вовсе не то, о чем ты подумал…

— Откуда ты знаешь, о чем я подумал! — кричит он. Голос его срывается, руки бессильно падают. — Сисси, Сисси, что ты творишь?!

Никогда прежде я не видела его таким расстроенным. Сажусь и кладу его голову к себе на колени.

— Спенсер, поверь, я всего лишь гуляла. Одна. Мне хотелось побыть одной, только и всего.

— Побыть одной?.. — бормочет Спенсер, уткнувшись носом мне в колени. — Ты правда гуляла одна?

«Ложь и воровство у этих людей в крови… И разумеется, абсолютная безответственность тоже относится к числу их наследственных качеств».

— Конечно правда. Ты только посмотри на меня, — говорю я, указывая на свой живот.

— Я все время смотрю на тебя, — вздыхает Спенсер, берет мое лицо в ладони и касается губами моего лба. Отодвигается и бормочет сквозь зубы: — Прости, Сисси. Мне очень жаль.

Сжимаю его руку, но он высвобождается, встает и идет к комоду. Лишь когда он достает из ящика ключ, я начинаю догадываться: он просил прощения вовсе не за свои необоснованные подозрения. Он просил прощения за то, что намерен сделать.

— Доктор Дюбуа со мной полностью согласен — тебя нельзя оставлять без присмотра. Особенно теперь, в конце беременности, когда тебя постоянно захлестывают эмоции. Он говорит, существует риск того… что ты опять причинишь себе вред.

— Господи, неужели я не могу причинить себе вред на глазах у других людей?! — ору я во весь голос. — И что скажут люди, узнав, что жена Спенсера Пайка сумасшедшая и ее пришлось отправить в Уотербери к другим психам?

Спенсер звонко ударяет меня по щеке. Потрясение заставляет меня умолкнуть. Спенсер с удивлением смотрит на свою ладонь, словно не ожидал от нее подобной выходки. Кончиками пальцев трогаю щеку. Мне кажется, на коже отпечатался след его руки.

— Я делаю это, потому что тебя люблю, — произносит Спенсер.

Минуту спустя он закрывает за собой дверь и поворачивает ключ в замке. Вскакиваю с кровати и пытаюсь открыть окно, но оно, как всегда, не поддается. Бегу к двери и колочу в нее кулаками:

— Руби, выпусти меня немедленно!

— Не могу, — доносится из-за двери голос Руби. — Не могу, миз Пайк. Профессор не разрешает.

В последний раз ударяю кулаком по деревянной дверной панели и начинаю метаться по своей клетке туда-сюда. От этого в душной комнате становится еще жарче. Волосы мои липнут к потной шее, рубашка стала влажной. Итак, теперь я принцесса в башне из слоновой кости. Но если бы принц узнал, что на самом деле я не принцесса, а жаба, захотел бы он держать меня в плену?

Включаю вентилятор, опускаюсь на четвереньки и подставляю разгоряченное лицо под прохладную струю воздуха. Становится легче. Наверное, в Канаде гораздо холоднее, чем у нас. Пожалуй, Серый Волк будет волноваться, если я не приеду в назначенный час.

Ощущаю на своих губах дуновение и выдыхаю слова, которые сразу подхватывает воздушный поток. Детская хитрость, помогающая превратить собственный голос в чужой.

— Ниа Лия, — произношу я. — Меня зовут Лия. Н’кади ваджи никонавакуванавак. Я хочу вернуться домой.

— Мне кажется, лук в карамели — это очень вкусно, — говорит Руби, единственная, кому позволено навещать меня в заточении.

Она сидит на стуле у моей кровати. За окном птица вьет гнездо на ветвях. Из клюва у нее свисает обрывок красной тесьмы, и это делает ее похожей на фокусника, извлекающего самые неожиданные предметы из самых неожиданных мест.

— Согласна, — киваю я.

В моей спальне нет ни одного острого предмета. Ничего, на чем можно повеситься или задушить себя. Я знаю это, потому что слышала, как Спенсер приказал Руби тщательно осмотреть комнату и убрать все, что таит в себе опасность. Неужели он не понимает, что я не собираюсь убивать себя… по крайней мере сейчас. Но если вдруг, если только вдруг… Я не могу даже мысленно закончить эту фразу и проглатываю ее.

Руби с увлечением листает кулинарную книгу:

— О, мясо в перечной корочке! Тоже неплохо.

— Замечательно, — киваю я.

Руби хмурится:

— Миз Пайк, но я не могу сделать ростбиф и в перечной корочке, и с луком в карамели! Надо выбрать что-то одно.

Спенсер вовсе не тиран. Возвращаясь из университета, он водит меня гулять по нашему участку. Он покупает мне книги. Сам подает мне обед и подносит к моим губам кусочки курицы и картофеля, как будто мы на пикнике. Расчесывает мои волосы, и, когда он водит щеткой по моим длинным светлым прядям, я забываю, где мы и кто я. Но утром, отправляясь на работу, Спенсер неизменно запирает дверь на ключ. И до его возвращения мне приходится довольствоваться обществом Руби.

Пытаюсь отвлечься от своих грустных размышлений и переключиться на обсуждение меню.

— Гостей соберется много, — говорю я, — так что будет неплохо подать ростбиф двух видов. Но конечно, можно ограничиться одним.

«Или подать мясо сырым», — добавляю я про себя. Мне ровным счетом наплевать.

— У нас в холодильнике не хватит места для двух ростбифов и десерта, — замечает Руби. — Что-то придется хранить в леднике. — Она делает пометки в своем списке покупок. — А что мы подадим на десерт? Может, семислойный торт? Или «Запеченную Аляску»?[14]

Слова ее скользят по поверхности моего сознания, как дождевые капли по стеклу. Отворачиваюсь и смотрю в окно. Малиновка уже вплела в свое гнездо красную тесьму, похожую на кровавую прожилку.

Спрашивается, зачем она возится с гнездом, когда близится зима и вскоре ей придется улететь на юг?

— Миз Пайк, — доносится до меня голос Руби. — Миз Пайк!

Меня отделяют от малиновки футов десять, не больше. Но птица абсолютно свободна, а я заперта в клетке и не знаю, как из нее выбраться.

Руби робко касается моей руки:

— Сисси?

— Уходи, — говорю я и натягиваю одеяло на голову.

На третий день заточения я уже не даю себе труда одеваться. Лежу на кровати с волосами, спутанными, как воронье гнездо, в халате, задравшемся выше колен. Руби отправилась в мясную лавку, Спенсер в университете. Из радиоприемника доносится негромкая музыка, ритм ее совпадает с биением сердца моего ребенка.

Услышав, как в замке поворачивается ключ, вяло удивляюсь. Неужели Руби удалось вернуться из города так быстро? Когда в комнату входит Серый Волк, поначалу не верю своим глазам. Но это он, нет сомнений. Лишившись дара речи, сажусь на кровати. Он подходит и обнимает меня:

— Ты все рассказала мужу?

— Нет.

От него исходит запах свободы, который я жадно втягиваю.

— Тогда почему он тебя запер? — недоумевает Серый Волк.

Прежде чем я успеваю объяснить, он начинает говорить сам, слова его падают, как камни, и громоздятся у наших ног.

— Ты не приехала в назначенное время, и я подумал: может, ты послушалась моего совета и решила держаться от меня подальше?

— Да что ты…

— Но потом я сообразил, что ты обязательно заехала бы попрощаться. На следующий день ты опять не появилась, на третий день тоже… Тогда я отправился в город. Там тебя тоже никто не видел. А после того что произошло с нашим лагерем…

— А что с ним произошло?

Серый Волк пристально смотрит на меня:

— Его больше не существует. Я провел в городе ночь, а когда вернулся, в лагере обитали одни призраки. Ни одной живой души, хотя все вещи на месте. В палатках ничего не тронуто, на веревках висит белье, на земле валяются детские игрушки.

— Но почему люди ушли, не собрав свои пожитки?

— Потому что кто-то заставил их уйти, — роняет Серый Волк.

Вспоминаю старуху, которая плела корзинки и курила трубку, сидя у своей палатки. Крохотную девочку, которая рисовала палкой на земле и расплакалась, когда подбежавший щенок затоптал ее рисунок. Стайку подростков, которые хихикали и перемигивались друг с другом. Какая участь их постигла? Неужели их всех отправили на стерилизацию? Или вообще убили?

— Так вот, когда ты исчезла… и все остальные исчезли тоже… — Серый Волк сжимает мою руку. — Я понял, что в душе у этого человека скопилось много злобы и от него всего можно ждать…

Догадываюсь, о каком человеке он говорит.

— Ты ошибаешься, — возражаю я. — Спенсер не способен на жестокость.

— Даже если он узнает правду?

Мы неотрывно смотрим друг на друга, понимая, что оказались в безвыходном положении. Голос, прозвучавший у двери, заставляет вздрогнуть нас обоих:

— О какой правде идет речь?

В руках у Спенсера ружье, дуло нацелено прямо на Серого Волка.

— Сукин ты сын, — цедит он. — Я видел, как ты проник в дом. Подумал, ты хочешь украсть что-нибудь, и решил поймать тебя с поличным. — Он смотрит на наши руки, которые мы не успели разжать. — Но тебе не требуется ничего красть, верно, паршивый ублюдок? Тебе все подносят на серебряном блюде.

— Спенсер, прекрати!

Прежде чем я успеваю встать, Серый Волк бросается на Спенсера и выбивает у него из рук ружье, но в следующий миг тот валит его с ног и прижимает к полу. Преимущество на стороне мужа — он моложе и охвачен яростью. В бешенстве он колотит кулаками по лицу Серого Волка, в кровь разбивая ему нос и губы.

Подбегаю к Спенсеру и хватаю его за руку, но он отталкивает меня с такой силой, что я падаю. Резкая боль пронзает низ живота и отдает в спину.

— Прошу тебя, отпусти его! — кричу я.

Спенсер хватает Серого Волка за ворот рубашки и поднимает на ноги.

— Единственная причина, по которой я оставляю тебе жизнь, — не хочу пачкать руки о такую грязную тварь! — рычит он и тащит моего отца вниз по лестнице.

Бегу вслед, стараясь не обращать внимания на боль, которая скручивает позвоночник. Поскальзываюсь в луже крови, но мне удается удержаться на ногах. Спенсер распахивает дверь, чтобы вышвырнуть Серого Волка. На крыльце стоит Руби. Увидев окровавленного человека, она визжит и роняет сумку с покупками.

— Лия, идем со мной, — говорит Серый Волк, извернувшись в руках Спенсера.

Ребенок внутри меня сжимается, напоминая о том, что я должна ответить отказом.

— Не могу.

Спенсер дает Серому Волку пинка, тот кубарем летит с крыльца и падает лицом вниз.

— Если до завтра ты не уберешься из Комтусука прочь, мразь, будешь гнить в тюрьме до конца жизни! — грозит Спенсер. — Попрощайся со своим любовничком, Сисси!

«Он мне не любовник!» — хочу закричать я, но слова застревают у меня в горле.

Под презрительным взглядом Спенсера сгибаюсь пополам. Воды хлещут из меня потоком, в мгновение ока на полу натекает целое озеро.

Теперь я знаю, что чувствовала моя мать перед смертью. В точности как она, я лопаюсь, словно перезревший арбуз. Невероятная тяжесть давит на низ живота. Страх перед тем, что произойдет дальше, мешает дышать. Боль, резкая, как молния, пронзает живот и спину, с каждой новой схваткой внутренности мои сжимаются все сильнее. Руби, испуганная не меньше моего, поскуливает в изножье кровати и беспомощно протягивает руки, словно готовясь поймать ребенка.

Но этому ребенку не суждено появиться на свет быстро. А мне не суждено легко уйти.

Схватки длятся одиннадцать часов. Все это время Руби не отходит от меня. Спенсер сидит в своем кабинете, накачивается виски. Не знаю, звонил ли он доктору Дюбуа. Ни о чем не спрашиваю, потому что боюсь услышать ответ, каким бы он ни оказался.

— Руби… — зову я, и она подходит ко мне. — Послушай… Ты обещала, что позаботишься о ребенке.

— Но вы сами…

— Нет.

Я знаю, что смерть близка: перед глазами у меня серая пелена, руки так ослабели, что я не могу пошевелить ими.

— Расскажи моему сыну обо мне. Скажи ему, что я его любила… Господи!

Очередная хватка заставляет меня умолкнуть. Мои внутренности скручиваются в спираль, я с усилием приподнимаюсь, чувствуя, что сейчас все произойдет.

— Руби, — шепчу я, — вот оно…

Серая пелена у меня перед глазами превращается в багровую, в ушах стоит шум океана. Мое тело лежит на полосе прибоя, волны боли уносят его, как песчинку, и душу мою наполняет восторг. Открываю глаза, надеясь увидеть мать, которая ждет меня на другом берегу, но вижу крошечное личико своего ребенка.

Своей дочери.

Я не сомневалась, что умру, дав жизнь ребенку. Не сомневалась, что рожу мальчика. Ни одно из этих предчувствий не сбылось. В течение одной бесконечно долгой секунды мой мир переворачивается.

Моя дочь кричит, и это самый сладостный звук на свете. Руби, перерезав пуповину, пеленает девочку и качает ее на руках. В комнату врывается Спенсер. От него исходит запах виски, глаза его покраснели и воспалились.

— Сисси! Бог мой, неужели все кончилось?..

Тут он замечает сверток на руках Руби.

— Мистер Пайк, познакомьтесь со своей доченькой, — говорит она.

— С доченькой?

Спенсер мотает головой, не веря своим ушам.

Протягиваю руки, и Руби подает мне ребенка. Думаю о собственной матери, которая не испытала этого блаженного мгновения. Теперь, когда я держу свою малышку на руках и ощущаю ее тепло, мне кажется невероятным, что я пыталась добровольно оставить эту жизнь, лишить себя возможности смотреть, как растет мое дитя. Не увидеть, как она впервые мне улыбнется, как она впервые встанет на неокрепшие ножки, как она впервые пойдет в школу. Не услышать, как она расскажет мне о своей первой влюбленности, о своем первом поцелуе. О, как я была глупа и безрассудна!

Прижимаю ребенка к груди, сознавая, что после восемнадцатилетних поисков наконец нашла свое место в этом мире. Мне хочется, чтобы этот упоительный момент длился вечно.

— Мы назовем ее Лили, — говорю я.

Спенсер подходит ближе и смотрит на нашу девочку, на ее личико — темное, как орех, и круглое, как луна, в точности такое, как у детей народа, к которому принадлежит ее дедушка.

Спенсер переводит взгляд на меня, и я чувствую, что взгляд его тяжел, словно камень.

— Лили, — эхом повторяет он и судорожно сглатывает.

— Спенсер, это вовсе не то, о чем ты думаешь, — лепечу я. — Этот человек, что приходил сюда… Серый Волк… В общем, он мой отец. Мой настоящий отец. Ты же знаешь, как работают законы наследственности. Именно поэтому она так выглядит. Но она твоя дочь, Спенсер, поверь мне!

Спенсер качает головой:

— Доктор Дюбуа говорил, что после родов у тебя может быть спутанное сознание… Надо позвонить ему, попросить приехать и осмотреть тебя. — Он берет ребенка у меня из рук и поворачивается к Руби. Лицо его неподвижно, взгляд непроницаем. — Думаю, Руби, тебе надо взять машину и поехать за доктором, — произносит он ровным спокойным голосом.

— Взять машину… — Руби ни разу в жизни не садилась за руль нашего «паккарда», но ей ясно, что со Спенсером сейчас лучше не спорить. — Да, сэр, — кивает она и выскальзывает из комнаты.

Спенсер направляется к дверям, ребенка он по-прежнему держит на руках.

— Нет-нет, Спенсер, отдай мне ее! — прошу я.

Он устремляет на меня долгий пристальный взгляд. Наверное, вся наша история прокручивается у него в голове, как фильм, который подходит к финальным кадрам. Глаза его блестят от слез. Он подвигает к кровати стул и садится, Лили он держит так, что я вижу ее личико. На губах его мелькает подобие улыбки. В какой-то момент мне кажется, что Спенсер наконец понял: семью связывают не узы крови, а любовь.

— Тебе нужно отдохнуть, Сисси, — говорит он. — О девочке я позабочусь.

Во сне я бегу. По щекам моим стекают дождевые капли, под ногами хлюпает жидкая грязь. Но я должна убежать от того, кто меня преследует. Оглянувшись, я вижу его. Этот человек уже приходил в мои сны, у него длинные каштановые волосы и печальные глаза. Он зовет меня по имени, я снова оборачиваюсь и вижу, как он, запнувшись, растягивается на мокрой земле. Останавливаюсь, желая удостовериться, что он не ушибся, и вижу могильную плиту, на которой написано мое имя. Только что я прошла через эту плиту насквозь.

Вздрагиваю и просыпаюсь. На бедра мне давит какая-то тяжесть. Спенсер лежит рядом, привалившись к моим ногам. Поначалу мне кажется, что он спит, но потом я замечаю, что он всхлипывает. Он насквозь пропитался алкоголем, в его налитые кровью глаза страшно смотреть.

— Сисси, ты проснулась… — бормочет он, приподнимая голову.

Все мое тело ломит, как будто меня колотили несколько дней подряд. Ноги стали ватными и совершенно меня не слушаются. Кто-то — Спенсер? — положил мне на низ живота холодный компресс, чтобы остановить кровотечение.

— Лили, — выдыхаю я. — Где Лили?

Спенсер берет мою руку и подносит к губам:

— Сисси…

— Где мой ребенок?

Делаю отчаянное усилие и сажусь в кровати.

— Сисси, девочка родилась раньше срока. Ее легкие…

Замираю, окруженная безвоздушным пространством.

— Ребенок умер, Сисси.

— Лили! — кричу я и пытаюсь вскочить, но Спенсер меня удерживает.

— Ты ничем не смогла бы ей помочь, — говорит Спенсер. — Никто не мог ей помочь.

— Доктор Дюбуа…

— Его вызвали в Вергеннес делать операцию. Руби оставила ему записку с просьбой приехать к нам сразу по возвращении. Но к тому времени, как она вернулась, ребенок уже…

— Не говори так! — умоляю я. — Не смей так говорить!

Спенсер заливается слезами:

— Она умерла у меня на руках. Я был с ней до последней секунды.

В этом мире мне нужно только одно — мой ребенок.

— Я хочу ее увидеть.

— Но это невозможно.

— Я должна ее увидеть!

— Сисси, я уже похоронил ее.

Откидываю одеяло и колочу Спенсера по груди, по голове, по плечам:

— Ты не мог этого сделать! Не мог!

Он хватает меня за руки, встряхивает и прижимает к матрасу.

— Мы не могли ее окрестить, — бормочет он. — Поэтому нельзя было похоронить ее в освященной земле. — Из груди его вырывается сдавленное рыдание. — Я боялся, что, увидев ее, ты захочешь последовать за ней. А я не могу тебя потерять. Господи, Сисси, как я должен был поступить?

Смысл его слов доходит до меня постепенно. Мы не могли окрестить мою дочь, не могли похоронить ее на церковном кладбище, потому что Спенсер считает ее незаконнорожденной. Спенсер обнимает меня, и я не сопротивляюсь. Я совершенно оцепенела.

— Любовь моя, никто ни о чем не узнает, — шепчет он.

Уши мои полыхают, во рту пересохло.

— А что будет, Спенсер, когда я рожу еще одного ребенка, в точности похожего на Лили? Ты опять обвинишь меня в том, что я спала с индейцем? Или наконец поверишь, что я говорю правду? И тогда наверняка отправишь меня на стерилизацию! — Я трясу головой. — У моей матери был роман с индейцем. Можешь обвинять ее за это сколько угодно, но я тут ни при чем. Моя единственная ошибка состоит в том, что я полюбила тебя! — Мне хочется крикнуть: «Черт бы побрал твою евгенику, твои схемы и таблицы!» Вместо этого я сбрасываю одеяло и сажусь в кровати. — Отведи меня на ее могилу.

— Сисси, ты сейчас слишком расстроена. Тебе необходимо…

— Я сама знаю, что мне необходимо. Увидеть могилу своей дочери. Немедленно.

Спенсер встает. Он берет с подноса, стоящего на туалетном столике, ножницы, которыми Руби перерезала пуповину, и нож, который она приготовила на всякий случай. Кладет то и другое в нагрудный карман, не желая оставлять в моей спальне эти опасные предметы.

— Завтра ты ее увидишь, — обещает он, целуя меня в лоб. — Сисси! Давай начнем все сначала.

Смотрю на него и чувствую, как у меня внутри все превращается в камень.

— Хорошо, Спенсер, — отвечаю я, с удивлением слыша голос женщины, которой была когда-то.

Руки мои дрожат, но я принимаю правила его игры. За мной следующий ход.

Лили не умерла. Чем больше я думаю о ней, тем яснее понимаю, что это так. Иначе почему Спенсер отказался показать мне ее тело, гроб, могилу? Варианты развития событий вертятся у меня в мозгу. Спенсер спрятал ее, чтобы впоследствии подкинуть на ступеньки церкви… Он велел Руби отвезти ее в сиротский приют… Спенсер ждет доктора Дюбуа, рассчитывая, что тот заберет ребенка… Может быть, я не умерла в родах именно потому, что мне необходимо отыскать мою дочь и спасти ее!

Дождавшись, когда Спенсер запрется в своем кабинете, встаю и одеваюсь. Дело идет медленно — голова моя кружится от высокой температуры, ноги дрожат. Засовываю в карман платья трубку Серого Волка, завязываю шнурки на ботинках двойным узлом, — может быть, мне придется бежать. Поворачиваю ручку двери тихо, как профессиональный шпион, и выскальзываю в темный холл.

Прежде всего захожу в ванную комнату. Роюсь в корзине с грязным бельем, заглядываю в ванну и даже заставляю себя поднять крышку унитазного бачка. Потом поднимаюсь на третий этаж в комнату Руби, выворачиваю ящики комода, осматриваю каждую полку в шкафу, перерываю постель. Бурная деятельность так утомляет меня, что я без сил опускаюсь на стул.

«Поставь себя на место Спенсера, — приказываю я себе. — Подумай, куда он мог спрятать ребенка».

Спускаюсь на первый этаж и проверяю каждый закуток, каждую щелочку. Новорожденный ребенок так мал, что его можно спрятать где угодно. Когда дело доходит до кухни, я уже с трудом сдерживаю слезы. Наверное, моя малышка уже проголодалась. Должно быть, ей сейчас холодно и страшно. «Заплачь, доченька, — беззвучно умоляю я. — Заплачь, и я сразу тебя найду».

Найду и прижму к груди крепко-крепко, чтобы она согрелась. По пути в Канаду буду рассказывать ей обо всем, что мы видим вокруг. О коровах, пасущихся на лугах, о лиловом кипрее, растущем вдоль дороги, о горах, силуэты которых напоминают очертания женской фигуры. Мы доберемся до индейского поселения в Одонаке вместе с Серым Волком, и когда его спросят: «Кто ты?» — он покажет на нас.

Захожу в темную кухню, думая о том, что нужно осмотреть винный шкаф, ларь для муки, ящик для овощей. В кухне так много укромных мест! Делаю шаг в сторону холодной кладовки и с кем-то сталкиваюсь в темноте.

Подавив крик, протягиваю руку к выключателю. Вспыхивает свет.

— Руби, что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Она дрожит как осиновый лист:

— Я хотела… мне не спалось, и я решила сделать себе чашечку шоколада, который вы пьете по утрам. Он такой вкусный… Простите, миз Пайк. Я знаю, это воровство…

— Где она? — перебиваю я, не дослушав, и начинаю шарить по полкам, натыкаясь на коробки и банки.

— Кто?

— Моя дочь. Я знаю, ты помогала ему ее спрятать.

— Ох, миз Пайк, — вздыхает Руби, и на глазах у нее выступают слезы. — Ребенка больше нет.

— Не говори ерунды, Руби! Я знаю, она жива. Мне нужно найти ее. Мы с ней уйдем из этого дома.

— Но профессор сказал…

Хватаю Руби за плечи и трясу:

— Ты видела ее мертвой? Видела?

— Я… но я… — Руби стучит зубами, не в силах выдохнуть ответ, которого я жду.

— Черт, Руби, отвечай, когда тебя спрашивают! — Трясу ее сильнее, она вырывается и задевает рукой полку, на которой стоят банки с консервированной фасолью и маринованной свеклой.

Одна банка падает на пол и разбивается, воздух наполняется острым запахом уксуса. Бросаюсь к полкам и начинаю сбрасывать на пол все, что попадается под руку: коробки с овсяными хлопьями и смесью для бисквитов, банки с кофе и сухим молоком.

Сильные руки хватают меня, оттаскивают от полок и волокут в кухню.

— Пусти меня, Спенсер! — визжу я, извиваясь в его руках.

Он поворачивается к Руби:

— Позвони доктору Дюбуа. Скажи, что нам срочно нужна его помощь.

— Отпусти меня! Руби, не слушай его! Отдайте мне Лили! — ору я. — Лили!

Но Спенсер намного сильнее. Несмотря на мое яростное сопротивление, он выводит меня из кухни. Застывшая на месте Руби наблюдает, как он, вцепившись в мои запястья, тащит меня к лестнице.

— Руби, не слушай миссис Пайк! — перекрикивает мои вопли Спенсер. — Ты видишь — она не в себе и ее необходимо успокоить! — (Изловчившись, лягаю его в лодыжку, и он издает сдавленный стон.) — Руби, немедленно позвони доктору. А потом сделай то, что я приказал тебе раньше!

— Не слушай его, Руби! Помоги мне!

Руби съеживается и как будто становится меньше ростом.

— Что стоишь! — рычит Спенсер. — Делай, что я велел!

Внезапно силы оставляют меня, и я обмякаю в его руках. Он подхватывает меня, не давая упасть, и несет в спальню. Я более не открываю глаз и не произношу ни слова. Он опускает меня на кровать, снимает с моих ног ботинки и проверяет, не пропиталась ли насквозь кровью прокладка у меня между ног. Вздохнув, как человек, утративший все надежды, он закрывает дверь и поворачивает ключ в замке.

Я не считаю, что потерпела поражение.

По крайней мере, теперь я знаю, что Лили прячут не в доме.

Труднее всего разбить стекло. Сделать это, не поднимая шума, практически невозможно. Приходится обернуть стул одеялом, чтобы приглушить звук. На мою удачу, рядом с окном все еще стоит лестница, по которой забирался чинить крышу Серый Волк, а затем Спенсер. Спуститься по перекладинам — пара пустяков. Через несколько секунд я уже на земле. В небе сияет полночная луна, окна в кабинете Спенсера освещены.

Участок у нас большой, и Лили может быть где угодно.

Заглядываю под кусты, которые растут у крыльца, под само крыльцо, обхожу поленницу, сложенную у восточной стены дома. Обойдя дом, углубляюсь в заросли и хожу кругами. Вскоре ноги у меня подгибаются от слабости, я опускаюсь на землю и заливаюсь слезами.

«Это настоящий кошмар, — скажет Спенсер доктору Дюбуа, когда тот наконец к нам приедет. — Представьте себе, я нашел ее в лесу, где она рылась в земле. Нет, она не первый раз ходит во сне… но она впервые не смогла очнуться».

Любопытно, как обращаются с пациентами в частных клиниках для душевнобольных? Привязывают ли их к скамьям, как в Уотербери? Окунают ли в холодную ванну с головой?

Но разве это сумасшествие — искать своего ребенка, которого от тебя спрятали?

Оглядываюсь на дом. В комнате Руби нет света, окно кабинета Спенсера по-прежнему освещено, но разглядеть, там ли он, мне не удается. Закрываю глаза и думаю о китах и дельфинах, которые иногда выбрасываются на берег.

Вновь открыв глаза, вижу, что в сумраке передо мной маячит стена ледника. На ее фоне замечаю еще более темную щель: дверь, как ни странно, приоткрыта. Чувствую, что меня тянет в мрачное нутро амбара, будто я рыба, попавшаяся на невидимый крючок.

Под ногами скрипят опилки. Глыбы льда светятся в темноте, словно оскаленные зубы гиганта. Вот кусок мяса, купленный для званого обеда, которому не суждено состояться… На одной из ледяных глыб стоит деревянный ящик для яблок, крышка его снята.

Внутри лежит кукла. Крохотная, совершенно неподвижная кукла.

— Нет, нет, нет! — доносится до меня собственный голос.

Вцепившись в шероховатый край ящика, этого кукольного гробика, смотрю на свою дочь.

У нее густые длинные ресницы. Щеки бледные до синевы. Невероятно маленький кулачок напоминает улитку. Касаюсь пальцем ямочки у нее на щеке, крохотного ушка.

— Лили, — шепчу я. — Лили Делакур-Пайк.

В этой ледяной детской я беру свою дочь из колыбели. Плотнее заворачиваю в одеяльце, чтобы она согрелась. Прижимаю к груди, так крепко, что она слышит биение моего сердца.

Спенсер не отнимет ее у меня. Я не позволю ему отнять мою дочь.

Авани киа, вертится у меня в голове. В том, другом мире ее спросят, кто она такая.

— Расскажи им о своей бабушке и дедушке, о любви, которая соединила их, как мост над пропастью, — шепчу я. — Расскажи им о своем отце, который не сомневался, что всегда поступает правильно. Расскажи им обо мне. — Прижимаюсь губами к ее холодной коже. — И скажи, что я приду совсем скоро.

Опускаю свою дочь в колыбель и зажимаю рот руками, удерживая рвущуюся наружу печаль. О, как бы мне хотелось знать, обманул меня Спенсер или сказал правду! Перестала ли моя дочь дышать сама, или он помог ей умереть? Быть может, настанет день, и он признается: «Я сделал это, потому что люблю тебя».

— Я тоже, — говорю я вслух.

Скоро Спенсер проснется и отправится меня искать. И я заставлю его заплатить за все. Власти должны выяснить, что произошло на самом деле. Я добьюсь этого, пусть и ценой собственной жизни.

Времени осталось совсем немного. Вновь склоняюсь над ящиком, глажу личико своей дочери, провожу пальцем по крошечному носику и подбородку.

— Спокойного сна, — шепчу я и направляюсь к двери.

Вспоминаю праздник Четвертого июля, палатку мадам Солиат, собаку, похожую на волка. Помню, как гадалка вытряхивала на берегу озера свой разноцветный плащ.

«Не бойся», — сказала она мне помимо всего прочего.

Мне больше не нужна предсказательница судьбы. Я точно знаю, что произойдет.

В те ночи, когда Эз Томпсон не работал в карьере, он часами лежал без сна, пытаясь собрать целостную картину из разрозненных фактов, теснившихся у него в голове. Тот, кто провел на этой земле целое столетие, знает множество вещей. Умеет ориентироваться по звездам, может утешить убитую горем вдову или отыскать медвежью берлогу зимой. Но все эти знания — сущий пустяк по сравнению с истинами, которые дарует жизненный опыт. Лишь с течением времени человек сознает, что передал своим детям по наследству не кровь, а храбрость. Понимает, что любовь можно найти в самых неожиданных местах — под камнями на речных отмелях, на дне миски с чищеным горохом. Знает, что новый путь открывается, когда меньше всего этого ожидаешь.

Доктора говорили, что у Эза бессонница, но у него имелось свое мнение. Он не хотел спать, потому что не желал, просыпаясь, удивляться тому, что не умер этой ночью. Он читал о египетских фараонах, испанском конкистадоре Понсе де Леоне и троянце Тифоне — все они мечтали стать бессмертными. Но что толку жить вечно, если ты потеряешь всех, кого любил? Даже если твой ум остается ясным, наблюдать, как твое тело ветшает, подобно ржавому автомобилю, — не слишком большое удовольствие. Ох, как глупы эти люди с их эликсирами вечной жизни и золотыми гробницами, думал Эз, качая головой. Правильно говорят: бойтесь своих желаний, ибо они исполняются.

Эз ощущал усталость в каждой клеточке тела — и все же не ложился на свою раскладушку. Он сидел и слушал, как струи дождя барабанят по крыше палатки. Через несколько часов дождь прекратится и взойдет солнце, а он по-прежнему будет жив.

Неожиданно старый индеец услышал крик. Казалось, он одновременно долетел из лесных зарослей и прозвучал в голове самого Эза. Точнее, не прозвучал, а отдался невыносимой болью. Прежде Эз не подозревал, что можно метнуть свое отчаяние в воздух, словно копье, и оно проникнет в другого человека и зазвучит в нем.

Крик раздался вновь.

Нет, это не гром. У детей не такой мощный голос, у женщин — не такой низкий. То был горестный вопль, вырвавшийся у мужчины, который потерял так много, что и себя не может найти. Как и… ну, сам Эз.

Он тяжело вздохнул. Во всякую мистическую дребедень он не верил, однако точно знал: прошлое возвращается, скрываясь под множеством масок, от жутковатого уханья совы до пристального взгляда незнакомца, который встретился на улице. Старик не сомневался: тот, кто пытается забыть собственную историю, добровольно надевает на свои глаза шоры.

Но не исключено, что какой-то парень просто оступился в темноте, упал и ушибся.

В любом случае, устало подумал Эз, придется встать и посмотреть, в чем дело.

Росс сидел на полу в палатке, набросив на плечи одеяло. Его штаны и рубашка насквозь пропитались грязью. Откидывая с глаз мокрые волосы, он прихлебывал из кружки растворимый кофе. Воду старый индеец только что вскипятил при помощи кипятильника, работающего на батарейках. Росс никак не мог унять дрожь, но трясся он вовсе не от холода и сырости. Нет, причина была в другом. В женщине. От нее веяло ароматом диких роз. Она пробудила любовь в его сердце — в этом он должен был признаться хотя бы самому себе. Но… ее не было в мире живых.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Эз. «Выглядишь ты так, словно только что встретил призрака», — добавил он про себя.

Росс ничего не ответил. Он еще ниже склонился над кружкой и хлебнул кофе, который обжег ему нёбо так сильно, что на глазах выступили слезы.

Он видел, как ее кожа стала прозрачной, а лицо исказилось от ужаса, когда, взглянув на могильную плиту, она прочла на ней собственное имя. Росс не догадывался, что Лия принадлежит к миру призраков, но и сама она об этом не знала. Он посвятил жизнь изучению паранормальных явлений — прекрасно разбирался в демонах, издающих гнилостный запах, и в полтергейсте, высасывающем из людей энергию. Но, как выяснилось, не знал одной простой вещи: призрак способен ответить на поцелуй…

Привидения не подчиняются никаким правилам. По непонятной причине они словно привязаны к миру живых и никак не могут от него освободиться. Кёртис Уорбертон рассказывал, что одни тени возвращаются, чтобы отомстить за свою гибель, другие при жизни забыли оплатить счет за электричество и стремятся отдать долг. А уж историй о призраках, которые оставили в этом мире свою любовь и жаждут встречи с ней, Росс наслушался вволю.

Но может ли дух вернуться, чтобы найти любимого человека, которого ему не суждено было встретить при жизни?

Эз опустился на заскрипевшую под его тяжестью раскладушку. Сложив руки на коленях, старый индеец устремил на своего гостя взгляд, казалось проникающий в самую душу.

— Хочешь поговорить о том, что с тобой произошло? — тихо спросил он.

Росс молча потряс головой. Он не мог говорить об этом. Как рассказать, что любовь снова покинула его, оставив лишь воспоминания?

Сидя на диване в гостиной, Илай ждал Шелби Уэйкман, которая одевалась наверху. Поначалу он положил руку на подлокотник, но потом решил, что Шелби может счесть его позу слишком вольной, и передвинулся на середину дивана. Свою форменную шляпу он беспрестанно вертел в руках. Когда Шелби наконец вошла в комнату, ему показалось, что воздух с ее появлением куда-то исчез.

— Извините, обычно я никогда не открываю дверь, пока не наведу марафет, — произнесла она.

— Прошу прощения… «Мара» — что? — Илай судорожно сглотнул.

— Я хотела сказать, пока не приведу себя в порядок, — смущенно улыбнулась Шелби и, убрав за ухо непослушную прядь, опустилась на стул напротив Илая. — Вы здесь не потому, что Росс… что мой брат попал в беду?

— По крайней мере, мне об этом ничего не известно, — покачал головой Илай.

Как любой человек, в дом которого поздним вечером явился полицейский, Шелби подозревала самое худшее. По зрелом размышлении Илай отложил бы свой визит до утра. Но, получив от Фрэнки результат анализа ДНК, он воспылал столь жгучим желанием решить эту головоломку как можно быстрее, что уже не мог ждать. Ему нужен был человек, который поможет собрать разрозненные фрагменты воедино. ДНК Серого Волка не была обнаружена на веревке, но это не снимало с него обвинения в убийстве. ДНК Спенсера Пайка, напротив, на ней присутствовала, но это отнюдь не означало, что убийца именно он. Вопрос о том, кто убил Сисси Пайк, оставался открытым. И была ли она единственной жертвой, которую лишили жизни той ночью?

Сделав над собой усилие, Илай попытался сосредоточиться на причинах, которые привели его в этот дом. Эти причины не имели ни малейшего отношения к тому обстоятельству, что Шелби Уэйкман в течение последних трех недель каким-то непостижимым образом проникает в его подсознание. Она снится ему, и, проснувшись утром, он чувствует, что в комнате витает исходивший от нее аромат яблок. Кстати, наяву Шелби даже привлекательнее, чем во сне. Илай почти уступил неодолимому желанию коснуться ее руки, но вовремя спохватился.

— Я полагаю, что ваш брат располагает чрезвычайно важной информацией о деле, которое я сейчас расследую, — сообщил он, откашлявшись.

— Сомневаюсь, — покачала головой Шелби. — В последнее время Росс редко выходит из дому. А если выходит, то только на работу.

— Насколько мне известно, его работа — охота за привидениями, — уточнил Илай.

— Да. — Шелби внимательно посмотрела на Илая. — Вы наверняка считаете его сумасшедшим?

Тот уже собирался кивнуть в знак согласия. Действительно, он представить себе не мог, как можно потратить жизнь на погоню за тенями, существующими лишь в твоем воображении. Но, посмотрев в зеленые, словно морская вода, глаза Шелби, Илай перевел взгляд на ее крутой подбородок, почувствовав, как каждая клеточка его тела напряглась.

— Не знаю, что и думать об этом, — пожал он плечами.

Внезапно к лицу Шелби прилила краска. Она резко поднялась, буркнула себе под нос что-то вроде «ксеротермия», подошла к окну и попыталась его открыть. Но раму перекосило, и у нее ничего не получалось.

— Сейчас, — пробормотал Илай и поспешил на помощь.

Они стояли рядом, их плечи соприкасались. Илай дернул застрявшее окно изо всей силы, и поток холодного воздуха, ворвавшись в комнату, разделил их, словно упавшее лезвие гильотины.

— Спасибо, — улыбнулась Шелби.

— Не за что.

Илай хотел сказать что-то еще, но все слова, включая собственное имя, вылетели у него из головы. На лестнице раздался топот.

— Простите, — промямлил Илай. — Я не знал, что наверху кто-то спит.

— Итан не спал, — сказала Шелби.

В следующее мгновение в комнату вбежал мальчишка. Мелкий тощий пацан, одетый слишком тепло для этого времени года. Половину его лица закрывала надвинутая на глаза бейсболка. Илай разглядел, что кожа мальчика имеет странный молочно-белый оттенок. Одна его рука была забинтована, на другой краснело несколько волдырей, будто на нее брызнули кипятком. Улыбка у него оказалась такая же, как у матери, — слегка испуганная.

— Итан, иди погуляй на воздухе, — приказала Шелби.

— Дождь же идет!

— Уже перестал. Иди.

Она ждала, пока за мальчиком не закроется дверь. Когда колеса скейтборда загрохотали по деревянному настилу, Шелби повернулась к Илаю, скрестив руки на груди. Теперь она совершенно не походила на ту женщину, которой была несколько мгновений назад.

— Это мой сын.

Илай заметил, что ногти ее впились в кожу. Поза была такой напряженной, что казалось, Шелби вот-вот переломится пополам.

— Вы, наверное, подумали, что он… какой-то странный, — произнесла она обвиняющим тоном.

Ему нестерпимо хотелось погладить ее по спине. Сжать ее в объятиях, чтобы она расслабилась и вновь стала мягкой.

— Я подумал только, что он очень похож на вас, — признался Илай.

Звук был круглым, как лесной орех, мелким, как речная галька, но он не стихал в мозгу Спенсера Пайка ни на мгновение. Он сунул голову под подушку, но это не спасло от детского плача. Ворочаясь с боку на бок, Спенсер ковырял у себя в ушах так яростно, что на воротник пижамы закапала кровь.

— Мистер Пайк! Господи Исусе, что вы натворили! Мне необходима помощь! — закричала сиделка в устройство внутренней связи.

Двое санитаров, вбежавших в палату, прикрутили руки Спенсера к кровати, точно так же как они привязывали Джо Джигапулопуса, помешанного, обитавшего в соседней палате и время от времени пытавшегося съесть свой собственный палец.

— Уберите этого проклятого ребенка, — приказал Спенсер сиделке, которая смазывала глубокие ссадины вокруг его ушей.

— Никакого ребенка здесь нет и быть не может. Должно быть, вы видели его во сне.

По щекам Спенсера потекли слезы. От беспрестанного детского плача раскалывалась голова. Почему больше никто этого не слышит?

— Черт бы побрал этого ребенка, — бормотал он.

Сиделка сделала ему укол транквилизатора:

— Это вам поможет.

Как бы не так. Спенсер знал, что от этого укола он уснет, но ребенок непременно проникнет в его сон. Старик лежал неподвижно, глядя в потолок. Лекарство начинало действовать. Постепенно его руки и ноги расслабились, рот приоткрылся.

«Когда я наконец умру?» — подумал Спенсер и, сам того не замечая, произнес это вслух.

Сиделка посмотрела на него, взгляд ее карих глаз был спокоен и серьезен.

«У Сисси тоже были карие глаза…»

— Скоро, — негромко пообещала она.

Спенсер вздохнул. Ее ответ успокоил его лучше лекарства. На душе у него стало легче. Иногда человеку необходимо знать правду.

Мередит полагала, что мужчина — это разновидность аксессуара, нечто вроде пояса, кошелька или перчаток. Для того чтобы завершить свой образ, женщине бывает необходим последний штрих. К счастью, если ты появишься на публике без пояса или без перчаток, это не повлечет за собой никаких особых неудобств, хотя, конечно, поборникам стиля подобный просчет может показаться странным. После множества встреч с мужчинами, которые были ей не нужны, и напрасного ожидания того единственного, кто будет ей необходим, научный ум Мередит пришел к выводу: нужно уделять меньше внимания таким пустякам, как аксессуары.

Сейчас она ехала домой. Время приближалось к одиннадцати вечера — пробок быть не должно, значит путь из клиники займет минут сорок пять. По дороге Мередит могла размышлять о чем угодно, а не только о предстоящих делах. Как правило, другой возможности подумать спокойно у нее не было. Сегодня Мередит весь день занималась исследованием клеток четырех жизнеспособных бластул, принадлежавших семье, страдающей серповидноклеточной анемией. Сославшись на занятость, Мередит отказалась пойти вместе с коллегой на обед в честь какой-то продвинутой компании по производству медицинского оборудования. Между тем Мартин был мужчиной в ее вкусе — высокий рост, мощный интеллект, длинные пальцы исследователя. В первый год работы в Институте Дженерра Мередит так запала на Мартина, что иногда, после мимолетной встречи с ним в коридоре или около ксерокса, пряталась в туалете, ожидая, пока перестанут гореть щеки. Через год ее молитвы были услышаны. Босс послал ее на какой-то официальный обед вместе с Мартином. Тот стремительно накачался шампанским до одури и во всеуслышание предложил тост за восхитительные груди Мередит.

Дождь на Восточном побережье, судя по всему, зарядил надолго, — по крайней мере, левая нога Мередит давала именно такой прогноз. Эта нога, пострадавшая в автокатастрофе в тот день, когда Мередит узнала о своей беременности, была отличным барометром и исправно предсказывала непогоду… Устав от размышлений на тему несостоявшейся любви, Мередит переключилась на мысли о Люси, тоже не слишком радостные. Несмотря на курс риспердала, никаких признаков улучшения у девочки не наблюдалось. Напротив, Люси, похоже, полностью погрузилась в мир своих фантазий: сидя за столом, разговаривала с невидимыми собеседниками, в машине пристегивала ремнем безопасности пустоту. Мередит внушала себе, что все это проявления слишком бурного воображения, а вовсе не психической болезни. Определение того, что такое норма, помогало Мередит зарабатывать себе на жизнь, и теперь она пыталась расширить эти рамки, чтобы они не были тесны для ее дочери.

Мередит свернула на подъездную дорожку, ведущую к дому. Свет горел только в гостиной. И Люси, и бабушка Руби, наверное, уже спят. Мередит вылезла из машины, потянулась и сделала несколько шагов, разминая больную ногу. Усыпанное звездами ночное небо было так прекрасно, что у нее перехватило дыхание. Она столько времени проводила, разглядывая мельчайшие элементы мироздания, что иногда забывала, какое сильное впечатление производит мир в целом.

В холле Мередит обнаружила, что Люси сидит на нижней ступеньке лестницы, полностью одетая, и сосредоточенно смотрит в пространство.

— Люси! — позвала она, но дочь не ответила.

— Она тебя не слышит. — На лестницу вышла бабушка Руби. Ее длинные седые волосы рассыпались по плечам; узловатые пальцы вцепились в перила. — Она ходит во сне.

Ходит во сне? Но глаза Люси были открыты.

— Ты уверена? — повернулась Мередит к бабушке. — Ты что, сама ходила во сне?

Руби наклонилась к Люси и помогла ей встать.

— Я — нет. Но я знала… одного такого человека.

Люси, безропотная, как ягненок, поднялась по лестнице вслед за бабушкой. Мередит, поспешив за ними, запнулась о чемодан, забытый на полу. Он открылся, и из него вывалилось содержимое: несколько десятков кукол. Это были куклы, умевшие плакать, ходить, говорить «мама»; куклы, к которым Люси не прикасалась уже несколько лет. Все они уставились на Мередит стеклянными глазами, словно обиженные дети.

Когда подходишь к дому, где живут твои близкие, и видишь у дверей полицейскую машину, тревога моментально переполняет сердце. Росс поспешно захлопнул дверцу своего автомобиля, бегом припустил по дорожке, распахнул дверь и закричал:

— Шелби!

Она тут же откликнулась:

— Росс!

Окинув взглядом сестру и племянника, который вертелся рядом, он наконец заметил, что в гостиной есть еще один человек — полицейский. Отдышавшись, Росс осознал, что Шелби уже несколько раз спросила у него, откуда он явился, такой мокрый и грязный. Наверняка она вызвала полицию, потому что с ума сходила от беспокойства. Его сестра вполне на такое способна.

— Может, выгляжу я не лучшим образом, но поверь, я цел и невредим, — заявил Росс. (Хорошо, что Шелби не видит, какими глубокими ранами покрыта его душа, подумалось ему. Она пришла бы в ужас.) — Вызывать спасательный отряд нет никакой необходимости.

— На самом деле я приехал, чтобы попросить вас присоединиться к спасательному отряду, — встав с дивана, произнес Илай Рочерт.

Больше всего на свете Россу хотелось подняться в свою спальню, выключить свет, хлебнуть из бутылки ирландского виски и кончиком ножа вырезать на руке имя «Лия». Возможно, будет больно, возможно, потечет кровь, хотя ни в том, ни в другом Росс отнюдь не был уверен. Он слишком хорошо знал то, о чем не догадывался никто другой. Он уже мертв. Его тело лишь притворяется живым.

Сидя в одном из кабинетов Управления полиции Комтусука в обществе Илая Рочерта и его громадного пса, Росс ощущал, что попал в камеру пыток. На столе были разложены фотографии мертвого тела Лии, только что вынутой из петли, ботинок и платья в цветочек, в которых она предстала перед ним. Вид этих вещей наносил Россу раны куда более глубокие, чем он мог нанести себе сам.

— Во время нашей прошлой встречи вы сказали, что начали расследование обстоятельств смерти Сесилии Пайк, — напомнил Илай.

— Ее зовут Лия, — поправил Росс. — Ей так больше нравится.

У копа глаза на лоб полезли. Он попытался нацепить маску невозмутимости, но это получилось не сразу.

«Плевать, — подумал Росс. — Плевать, что он сочтет меня психом. Вообще на все наплевать».

— Вы… Я так понимаю, вы ее видели? — осторожно осведомился Илай.

— Зачем вы спрашиваете? Если я скажу, что видел, вы все равно мне не поверите.

— Послушайте, я просто хочу понять, вы что, считаете себе ясновидящим или…

— Я не ясновидящий, — перебил Росс. — Возможно, я слишком чувствительный, только и всего.

— Ну, чувствительных я на своем веку повидал предостаточно. Даже таких, что по десять раз вступали в гражданский брак.

— Я говорил про чувствительность другого рода, — пожал плечами Росс. Не в силах более смотреть на жуткую фотографию, запечатлевшую вскрытие трупа Лии, он перевернул ее. — Я отношусь к числу людей, которые способны общаться с духами. Например, вот с этим.

— Мистер Уэйкман, — произнес Илай после секундного замешательства, — неделю назад вы попросили меня заняться расследованием дела семидесятилетней давности. Вопреки всем доводам здравого смысла, я согласился. Скажу честно, дело настолько меня заинтересовало, что я готов продолжать расследование, хотя мне придется тратить на это свое свободное время. — Илай положил руки на стол. — Вы заявили, что Спенсер Пайк может иметь прямое отношение к смерти своей жены. На каком основании вы это предположили?

— Абенаки заявляют, что на этой земле находилось их кладбище. Но никаких свидетельств, подтверждающих данный факт, найти не удалось. Тем не менее на участке завелся призрак, а меня учили, что никто никогда не возвращается в этот мир без причины. Я решил, что это призрак индейца — вероятно, того, кто был обвинен в убийстве. Но встретил Лию… — Росс пожал плечами. — Простите, что отнял у вас время.

— Я вовсе не считаю, что даром потерял время, — покачал головой Илай. — Из того, что вы сказали, можно сделать вывод: призрак Лии Пайк вернулся в этот мир, ибо в деле о ее смерти… произошла какая-то ошибка.

Лицо Лии всплыло перед глазами Росса. Он вскочил на ноги, намереваясь уйти отсюда, чтобы не разрыдаться перед этим копом.

— Убийство восемнадцатилетней женщины, несомненно, весьма жестокая ошибка. Весь вопрос, кто эту ошибку совершил. Позвольте мне вас покинуть, офицер Рочерт, так как я…

— Прежде чем вы уйдете, я хотел бы кое-что вам показать.

Илай протянул Россу лист бумаги. Бросив на него беглый взгляд, Росс понял, что это описание места преступления, датированное 1932 годом.

— Спенсер Пайк утверждал, что его жену повесил индеец по имени Серый Волк, — произнес Илай. — Судя по этому описанию, полицейские обнаружили следы борьбы. К описанию прилагаются фотографии крыльца ледника, где висело тело, следов, обнаруженных на участке, разбитого окна в спальне. Я получил анализ ДНК жертвы, а также двоих мужчин, которые присутствовали на месте преступления.

Росс судорожно сглотнул ком, подкативший к горлу.

— Судя по всему, вы вознамерились доказать невиновность Пайка и достигли в этом успеха.

Пропустив его слова мимо ушей, Илай продолжил:

— Но есть еще свидетельство, которое не укладывается в общую картину. Факты, заставившие меня предположить, что вы были правы: Спенсер Пайк избавился от Серого Волка и, возможно, от своей жены.

Комната поплыла у Росса перед глазами.

— Послушайте, я не могу об этом говорить, — пробормотал он. — По крайней мере, сейчас.

— Мне не нужно, чтобы вы говорили. Мне нужно, чтобы вы помогли мне.

Росс с удивлением взглянул на Илая:

— Но я не детектив.

— Нет, — кивнул Илай. — Тем не менее вы способны увидеть то, чего не вижу я.

ПЕРЕЧЕНЬ ВЕЩЕСТВЕННЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ,

приобщенных к делу об убийстве Сесилии Пайк 19 сентября 1932 года

ОБНАРУЖЕНО НА КРЫЛЬЦЕ ЛЕДНИКА:

— перерезанная веревочная петля;

— кожаный мешочек;

— курительная трубка.

Фотографии: следы на опилках, покрывающих пол в леднике, тело, вынутое из петли.

ОБНАРУЖЕНО НА ТЕЛЕ ЖЕРТВЫ:

— ботинки;

— платье;

— нижнее белье;

— гигиеническая прокладка.

Фотографии: вскрытие трупа.

ОБНАРУЖЕНО В СПАЛЬНЕ ХОЗЯЕВ:

— список гостей, приглашенных на обед, намеченный на следующую неделю;

— простыни, подушки, покрывало, ночная рубашка, покрытые пятнами крови;

— детские пеленки;

— металлический таз.

Фотографии: разбитое оконное стекло.

Фотографии: общий вид комнаты.

Когда Росс вернулся домой, уже начинало светать. Он открыл дверь, радуясь, что Шелби спит и ему не придется давать ей никаких объяснений. Поднялся в свою спальню, не раздеваясь, бросился на кровать и наконец позволил себе разрыдаться.

Большую часть жизни Росс предполагал, что пройдет свой жизненный путь в одиночестве. Мысль о том, что у него когда-нибудь появится семья, казалась ему невозможной. Он был достаточно привлекателен внешне, не страдал болезненной застенчивостью и нерешительностью, не отличался излишним свободолюбием, отвергающим семейные узы. Тем не менее всякий раз, когда он пытался отдать свое сердце в женские руки, выяснялось, что предмет его любви более не принадлежит к этому миру.

Разумеется, у него были женщины. Официантка из Дулута, которая как-то вечером пригласила его к себе домой, предусмотрительно захватив здоровенную говяжью отбивную. Домохозяйка, муж которой, бизнесмен, вечно пребывал в разъездах, оставляя жену умирать от скуки. Женщина со шрамами на оперированной груди, отчаянно нуждавшаяся в напоминаниях о том, что она по-прежнему красива. Но всем этим дамам было довольно одной-двух ночей с Россом: поняв, что нужны ему, они немедленно его бросали. В конце концов, кто будет любить такого, как он? Мужчину, который не спит неделями и при этом целыми днями валяется в постели, мужчину, который пытался покончить с собой так часто, что начал считать себя неуязвимым, мужчину, который не способен любить самого себя?

Росс сунул голову под подушку. Он хотел, чтобы рядом была женщина, разделявшая его чувства. Женщина, испытывавшая до их встречи неясную тоску. Женщина, готовая пожертвовать всем и пуститься вслед за ним в путешествие из одного мира в другой. И чтобы каждая секунда, проведенная без него, Росса, казалась бы ей мукой.

Иными словами, ему нужна была женщина, которой не существовало.

В дверь постучали, но Росс не стал отвечать. Может, Шелби решит, что он уснул. С этой мыслью Росс натянул повыше одеяло.

— Привет! — Шелби опустилась на край кровати, рука ее мягко коснулась одеяла, покрывавшего его плечо. — Я знаю, ты не спишь.

Росс отбросил одеяло:

— Почему ты так решила?

— Да ведь ты никогда не спишь.

— А вдруг я взял и уснул для разнообразия?

Шелби пропустила его слова мимо ушей.

— Чего от тебя хотел этот полицейский? — спросила она, теребя край простыни.

— Ничего.

— То есть он без всякой причины сначала приехал сюда, а потом отвез тебя в полицейский участок? Оригинальный тип.

— Оставь меня в покое, Шелби. Если тебе необходимо кого-то опекать, практикуйся на своем сыне.

— Мой сын не плачет. Плачет какой-то другой мальчик.

Росс невольно коснулся щеки — она была мокрой от слез. Господи, он даже не заметил, что до сих пор плачет!

— Шелби, у меня нет ни малейшего желания говорить…

— Зато у меня есть такое желание!

Росс перевернулся на спину и прикрыл рукой глаза:

— Шел, послушай, я не был у врача, который сообщил, что жить мне осталось не более двух месяцев. Хотя, честно говоря, меня бы такая новость только обрадовала. Я никого не убил и не ограбил. Просто я хреново провел вечер и в очередной раз убедился, что мне нельзя влюбляться. Так что возвращайся спокойно в свою комнату или поезжай в библиотеку и дай мне возможность зализать раны.

— Та женщина, с которой ты встречался… она что, тебя бросила?

— Ни с кем я не встречался.

Это было враньем. Однако обмануть Шелби ему не удалось.

— Кто она такая?

Росс приподнялся на локте.

— Она — призрак женщины, убитой семьдесят лет назад, — сообщил он и, полюбовавшись на отвисшую челюсть сестры, повалился на подушку. — Вот кто она такая.

— Ты видел привидение?

— Я видел привидение. Я прикасался к привидению. Я целовался с привидением.

— Ты целовался с привидением?!

— Я втрескался в привидение так сильно, что вся моя душа, кажется, покрыта синяками.

— Росс, но как же…

— Не надо, Шелби. Не надо ничего говорить. Я не сошел с ума. Все происходило наяву, а не во сне. В этом я уверен на все сто процентов. — Голос его зазвенел, глаза вновь заблестели от слез.

— Росс, но привидений не существует, — мягко возразила Шелби.

Он резко повернулся к ней:

— Откуда ты знаешь? Если ты не видишь каких-то вещей, это вовсе не означает, что их не существует! Возможно, у тебя слишком слабое зрение. Возможно, они ловко маскируются. Возможно, тебе просто не доводилось с ними сталкиваться.

Слушая его, Шелби внезапно поняла: совершенно не важно, существует или нет призрак, с которым общался Росс. Сейчас ее брату необходимо, чтобы ему верили. Чтобы она ему поверила.

И значит, она должна ему верить.

Росс потер глаза ладонями.

— Господи, наверное, я совсем свихнулся. Тебе, пожалуй, стоит отвезти меня в психушку.

— Ты не более сумасшедший, чем все остальные.

— А все остальные что, тоже видят призраков?

— Нет, влюбляются в тех, кого не существует в реальности. — Шелби провела рукой по волосам брата. — Влюбленность искажает зрение. Если любишь человека, видишь его вовсе не таким, каков он на самом деле.

— Она ушла, — всхлипнул Росс. — Она меня покинула.

Шелби наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Ты непременно ее найдешь, — сказала она.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Дата: 21 сентября 1932 года

Время: 13:45

Допрашиваемое лицо: миссис Уилметта Сайзмор

Следователь: офицер Дьюли Вигс

Место проведения допроса: Управление полиции г. Комтусук

Вопрос: Когда вы в последний раз видели миссис Пайк?

Ответ: Неделю назад в клубе Итана Аллена. Мы обедали там с нашими мужьями и отцом Сисси, Гарри Бомонтом. Я знаю Сисси уже несколько лет. Она была превосходной женой. Сразу было видно, что она влюблена в профессора Пайка и с радостью ждет ребенка.

Вопрос: В тот вечер в ее поведении не было ничего необычного?

Ответ: Нет, насколько я помню… Хотя подождите. Был один неловкий момент, когда бедняжка Сисси опрокинула стакан с вином. Один из официантов, индеец джипси, подошел, чтобы навести порядок. Он вел себя слишком вольно и позволил себе прикоснуться к Сисси. Профессор Пайк пришел в ярость и чуть не разорвал его на части. (Пауза.) Имени официанта я, разумеется, не знаю. Но вы можете осведомиться о нем в клубе.

— Черт, — пробормотал Илай, услышав грохот.

Он выскочил из ванной, со щеками, белыми от крема для бритья, и сбежал вниз по лестнице. Ватсон прятался под кофейным столиком. Даже при беглом взгляде было ясно: в гостиную вломились грабители. Или, возможно, псина весом сто пятьдесят фунтов играла здесь в охотника. Телевизор свалился с подставки, диванные подушки лежали на полу, одно из кресел было перевернуто, окно разбито.

Илай наклонился к собаке:

— Ну-ка отдай мне свою добычу.

Он протянул руку, и Ватсон безропотно открыл пасть, из которой выпала мертвая мышь.

Илай выбросил ее в разбитое окно.

— Отличная работа, Ватсон. Если ты и дальше будешь добывать такую пропасть мяса, мы, пожалуй, начнем торговлю бургерами. — (Пес виновато прижал уши.) — Неужели ты хочешь сказать, что ни в чем не виноват и гостиную разворотила гнусная мышь? Нет-нет, ты слишком умен, чтобы говорить глупости. Ты предпочитаешь молчать.

Пес тихонько заскулил и ткнулся носом в ковер. Илай положил на место подушки и поднял телевизор, который, к счастью, не пострадал. С тяжким вздохом детектив подошел к окну и перевернул кресло, разбившее ножками стекло. Подоконник был усыпан осколками, но, так как окно разбили изнутри, большая их часть оказалась на клумбе среди азалий.

Внезапно Илай повернулся и бросился по лестнице наверх. Ватсон следовал за ним по пятам. Ворвавшись в спальню, Илай принялся рыться в папках, лежащих на ночном столике. Наконец он нашел пластиковый конверт с фотографиями места преступления. Хотя снимки были сделаны семьдесят лет назад, негатив 4 × 5 четко запечатлел все детали. Прищурившись, Илай принялся внимательно разглядывать фотографию спальни Сисси Пайк. На первом плане — кровать, за ней — разбитое окно. На подоконнике посверкивают осколки стекла. А на полу?

Илай потер челюсть и только тут вспомнил, что лицо его покрыто кремом для бритья.

— Когда я побреюсь, Ватсон, мы с тобой кое-куда съездим, — обернулся он к собаке.

Род ван Влит шагнул к Россу почти вплотную.

— Давайте говорить начистоту! — заявил он. — Вы действительно видели призрака?

Росс кивнул:

— А разве вы нанимали меня не для того, чтобы я познакомился со здешними привидениями?

— Нет! — всплеснув руками, рявкнул Род. — Я всего лишь хотел, чтобы вы исследовали этот участок. Честно говоря, я вовсе не ожидал, что вы действительно наткнетесь на призрака! — Он пересек крошечное помещение трейлера и опустился на стул. — И что, скажите на милость, мне теперь делать? Сидеть сложа руки и ждать, пока эта нечисть изволит убраться восвояси?

— Здесь нет никакой нечисти. Никакой демонической силы. Это самый обыкновенный призрак.

— Великолепно! Спасибо за разъяснение. Представляете, что будет, когда рабочие узнают, что на участке завелся «самый обыкновенный призрак»?

— Скорее всего, рабочие ничего не узнают. Кёртис Уорбертон постоянно твердил, что призраки обычно занимаются собственными делами и не суются в чужие.

— А нельзя как-нибудь заставить привидение перебраться в другое место?

— По словам Кёртиса, это невозможно. Призраки очень упрямы. К тому же они, как правило, эмоционально связаны с тем или иным местом и чувствуют себя комфортно только там. Кёртис утверждал: нельзя навязать призраку свою волю, потому что…

— Хватит цитировать этого чертова Кёртиса! Что вы сами об этом думаете?

На несколько мгновений Росс погрузился в молчание.

— Я не представляю, как поведет себя этот призрак, — произнес он наконец.

— Тогда позвольте мне сказать, что думаю обо всем этом я, — процедил Род ван Влит — Если суд поверит во всю эту призрачную чушь, компания «Редхук» потеряет разрешение на застройку участка. Это означает, что призраку лучше исчезнуть… а вам уехать отсюда подальше. Разумеется, за приличное вознаграждение.

Росс побледнел:

— Конечно, я могу уехать. Но прогнать отсюда привидение я не в состоянии.

— Тогда я найму того, кто сможет это сделать.

В течение томительно долгой секунды они молча сверлили друг друга глазами. Потом Росс, так и не сказав ни слова, повернулся, вышел из трейлера и с грохотом захлопнул дверь. Род, стоя на пороге, проводил его взглядом. Рабочие, встречавшиеся Россу на пути, не обращали на него ни малейшего внимания. Им платили деньги за то, чтобы они работали, и незначительные трудности вроде земли, насквозь промерзшей в августе, ручек лопат, трескавшихся при малейшем прикосновении, и гвоздей, которые было не забить при всем старании, служили лишь поводом потребовать увеличения зарплаты. Итак, в торговом центре, который здесь возводится, будет свое привидение. Ну и что? Из этой чертовщины даже можно извлечь выгоду. Например, открыть кафе для завтраков и ланчей, назвать его «Тишь да гладь» — и подавать там желе, которое завопит «Ф-фу!» на тарелке, и заходящийся визгом сыр. А когда набежит пресса, Род ван Влит невозмутимо скажет журналистам, что это место — просто золотая жила для бизнеса.

Но может… этот дурацкий торговый центр вообще не нужен? В Новой Англии всегда было полно старых жутких дешевых гостиниц, чьи пыльные чердаки кишели привидениями. И если у компании «Редхук» появился собственный призрак, почему бы не построить для него комфортабельный отель?

Разумеется, после того, как Род найдет человека, способного выдрессировать это привидение. Осторожность в таком деле не помеха.

Род вытащил из кармана мобильный телефон и набрал 411.

«Карьер „Ангел“», — раздался голос в трубке.

Род нажал кнопку отбоя и набрал номер еще раз. Услышав ответ оператора, облегченно вздохнул. Честно говоря, он ожидал, что опять ответит гребаный карьер.

— Я хотел бы связаться с мистером Кёртисом Уорбертоном, — произнес он.

Для специалистов криминалистической лаборатории в Монтпилиере особо тяжкие преступления были в приоритете. Это означало, что результаты анализов по делу об убийстве можно было получить на следующий день, а вот по делу об ограблении — через несколько недель. Илай прекрасно это знал и потому решил переговорить с лаборантом Туком Бурхесом, которого хорошо знал по совместной работе.

— Убийство? — переспросил Тук. — В Комтусуке?

— Именно так, — кивнул Илай.

Уточнять, что убийство произошло семьдесят лет назад, он не стал.

Тук взял у Илая фотографию:

— Ого. А почему черно-белая?

— Такой уж у нас старомодный фотограф. Сколько времени тебе понадобится?

— А сколько времени ты готов здесь торчать? — ухмыльнулся Тук, взял фотографию, отсканировал ее и включил «Фотошоп». — Какую часть снимка надо увеличить?

Илай указал на экран. Компьютер увеличил изображение окна и пола под ним. Тук нажал на несколько кнопок, усиливая резкость.

— Ну и что ты видишь? — спросил Илай.

— Пол.

— А на полу?

— Ничего, — пожал плечами Тук.

— То-то и оно, что ничего, — кивнул Илай.

Через десять минут он получил распечатку увеличенного изображения, а также распечатку снимка, сделанного в саду под окнами спальни Сесилии Пайк. Благодаря фотоувеличению можно было разглядеть крошечные блестящие кусочки на траве у лестницы, прислоненной к стене дома. Похоже на битое стекло.

— Внутри осколков почти нет, — сообщил Илай Ватсону по дороге домой. (Пес в ответ высунул язык и запыхтел.) — Почти все осколки снаружи. Это означает, что жертву никто не вытаскивал через окно. Она разбила стекло сама. Но если ее похитили, зачем ей разбивать стекло? — Илай сбавил скорость, пропуская другие машины. — Отсюда делаем вывод: никто ее не похищал. Сесилия пыталась убежать из дому. Иначе она не стала бы разбивать окно, а вышла бы через дверь. Но она не хотела, чтобы ее видели. А может, дверь спальни была заперта. И запер ее тот, кто не хотел выпускать Сесилию. — Илай повернулся к собаке. — Следующий вопрос: почему на первом этаже дома все перевернуто вверх дном? Спенсер Пайк сказал полицейским, что Серый Волк проник в спальню его жены через разбитое окно. Но если это правда, индеец не стал бы спускаться на первый этаж, волоча с собой жертву. Он ушел бы тем же путем, каким и пришел. Это означает, что разгром в доме устроил кто-то другой. Возможно, это инсценировка. Но кому она могла понадобиться? — спросил Илай, включая поворотник. — В любом случае все дороги ведут к Спенсеру Пайку.

ОТЧЕТ КОРОНЕРА

Причина смерти: повешение

Характер смерти: убийство

Важные сопутствующие обстоятельства: недавние преждевременные роды

НАРУЖНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Тело принадлежит нормально развитой белой женщине, не испытывающей недостатка в питании. Выглядит на указанный возраст. Волосы белокурые, радужки глаз карие. Зрачки одинаковые, ширина каждого составляет 6 мм. Рост 62 дюйма, вес 124 фунта. Рубцов и шрамов на теле не обнаружено. Окоченение умеренное. На ладонях, предплечьях, голенях и ступнях наблюдаются умеренные трупные пятна. На спине обнаружено одно слабовыраженное трупное пятно.

Глаза выступают из орбит. На шее наблюдается красная борозда шириной 2 см, более выраженная спереди. Борозда тянется от уровня щитовидного хряща до уровня ушей. На коже вокруг борозды обнаружены множественные точечные кровоизлияния. Изо рта и ноздрей вытекает кровянистая слизь. Язык распух, кончик сухой и темный. На коже шеи — несколько неглубоких царапин.

При осмотре грудной клетки обнаружено набухание молочных желез. Гематом и кровоподтеков не наблюдается.

При осмотре абдоминальной области обнаружено увеличение живота, на коже растяжки. Методом пальпации установлено, что матка находится на 4 дюйма выше лобка.

При осмотре конечностей обнаружены множественные кровоподтеки на голенях, запястьях и предплечьях.

ВНУТРЕННЕЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Тело вскрыто стандартным Y-образным разрезом. Органы грудной клетки и брюшной полости расположены нормально. Плевральная и перитональная жидкости не обнаружены. Осмотр шеи не выявил признаков перелома щитовидного хряща и подъязычной кости. Внутренние гематомы обнаружены только под странгуляционной бороздой.

Вес правого легкого составляет 300 граммов, левого — 280 граммов. В задних долях легких с обеих сторон наблюдается незначительная закупорка. Вес сердца 350 граммов, никаких патологий не обнаружено.

Вес печени составляет 1200 граммов, при вскрытии выявлено, что печень содержит 600 куб. см жидкой крови. Кровеносные сосуды печени значительно расширены. Поджелудочная железа и желчный пузырь без патологий. Вес селезенки 100 граммов, патологий не выявлено. Желудочно-кишечный тракт без патологий, при осмотре желудка обнаружено незначительное количество частично переваренной пищи. Никаких медикаментов в содержимом желудка не выявлено.

Почки, мочеточники и мочевой пузырь расположены нормально, имеют нормальные размеры и форму.

Вес матки 450 граммов. Наблюдается выраженное утолщение и геморрагия эндометриального слоя. Толщина стенок 2 см. При осмотре яичников в правом яичнике выявлено желтое тело величиной 2 см. Левый яичник без изменений.

Брюшная аорта и полая вена без изменений. Наблюдается незначительное посмертное кровотечение. При исследовании головного и спинного мозга никаких патологий не выявлено.

МИКРОСКОПИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

При исследовании фрагмента экхимотической области выявлено незначительное количество сегментоядерных нейтрофилов вокруг экстравазированных эритроцитов. При исследовании срезов легких выявлены незначительная гиперемия и отек. Признаков пневмонии не наблюдается. Срезы гематомы печени подтверждают макроскопическую картину кровоизлияния без существенного тромбообразования. При исследовании прочих внутренних органов патологических изменений не обнаружено.

— Будь добр, Уэсли, переведи для меня эту китайскую грамоту, — попросил Илай.

Он сидел на крыльце, сжимая в потных пальцах стакан с лимонадом. Ватсон, растянувшийся на земле под качелями, изображал из себя мохнатый коврик.

Уэсли Снип, в гостях у которого находился Илай, в течение многих лет работал городским врачом — пока существовала такая врачебная должность — и по умолчанию до 1985 года был коронером округа. Потом набрали обороты медицинские страховые компании, да и скальпель в его руках начал заметно дрожать, и эти обстоятельства вынудили Снипа уйти на пенсию. Тем не менее в подвале своего дома Уэсли по-прежнему держал целую лабораторию. Его черный докторский чемоданчик неизменно стоял на буфете в гостиной, ожидая, что кому-нибудь понадобится помощь старого доктора.

— Ну, прежде всего, она, несомненно, была повешена, — изрек Уэсли. — Об этом говорит ее распухшее лицо и борозда на шее.

— А что еще ты можешь сказать? — спросил Илай.

Старый доктор пробежал заключение глазами:

— Есть множество признаков, подтверждающих, что она недавно родила… толщина стенок матки, молозиво, которое выделяется из молочных желез, размеры сердца. Да, и за несколько часов до смерти она схватилась с кем-то врукопашную. На голенях и запястьях кровоподтеки. Кстати, только синяки на запястьях свидетельствуют о повреждениях, полученных при жизни. Про синяки на голенях этого сказать нельзя, потому что она умерла прежде, чем наступила клеточная реакция. Возможно, она лягалась как бешеная, пытаясь вырваться из петли.

— А в какое время она умерла?

— Давай-ка посмотрим, — сдвинул брови Уэсли. — В желудке пусто, но накануне ей, естественно, было не до еды — она рожала. Провисела она достаточно долго, об этом говорят трупные пятна на ногах и на предплечьях… не меньше четырех-пяти часов. Но и не больше, потому что подкожные кровоизлияния не имеют четких границ.

— Ее муж сказал полицейским, что вынул тело из петли около девяти тридцати утра, — сообщил Илай. — Но убийца проник в дом в середине ночи.

— Не сходится, — пожал плечами Уэсли. — Судя по этому заключению, если дамочка была вынута из петли в девять тридцать, повесили ее где-то около пяти утра.

— Ну а если ее повесили посреди ночи?

— Значит, она была вынута из петли часов в шесть-семь утра. Иначе наблюдалось бы более выраженное окоченение.

Уэсли взял один из слайдов, приложенных к заключению, и стал рассматривать его на свет:

— Любопытно.

— Что ты обнаружил? — вскинул голову Илай.

— Парень, который проводил вскрытие, упоминает о синяке на спине и о печеночной гематоме. Судя по всему, он считает это признаками физической травмы. Посмотри, что он пишет насчет печени? Обнаружены расширенные кровеносные сосуды. Обычно это является следствием правосторонней сердечной недостаточности, но…

— Что «но»?

— Представь себе водопроводную трубу, закупоренную с одной стороны. Если сердце перестает выполнять свою работу, кровь остается в печени. Но она умерла в течение нескольких мгновений… времени для подобной реакции просто-напросто не было. — Уэсли, прищурившись, вновь принялся рассматривать слайд. — Давай-ка спустимся. Я хочу разглядеть это как следует.

Вслед за хозяином дома Илай пошел вниз. В подвале, где люди, как правило, устраивают мастерскую или тренажерный зал, Уэсли установил смотровой стол из нержавеющей стали и стеклянный шкаф, в котором хранились медицинские инструменты и микроскопы.

— Я помню это дело, — сказал он, снимая с полки проектор для слайдов. — В сорок третьем году, когда я приехал в Комтусук, о нем еще ходили разговоры. Помню, как-то раз на Хэллоуин сорванцы-мальчишки прятались в лесу поблизости от дома Пайка. Видно, собирались на следующий день хвастаться перед своими одноклассниками, рассказывая всякие страшилки.

— Да? Ну и что же они рассказывали?

— Насколько я помню, ничего. Туда они отправились смельчаками, а вернулись тихими, как церковные мыши. Мне пришлось лечить одного парня, футбольную звезду, который онемел на целый месяц. Я даже послал его в Бостон проверить гортань у навороченных специалистов.

— Ну и что у него было не так?

— Физически все оказалось в полном порядке. В один прекрасный день он заговорил как ни в чем не бывало.

— Думаешь, на участке Пайка с ним произошло что-то страшное?

Уэсли пожал плечами:

— Я думаю, иногда с человеческим организмом происходят удивительные вещи, о которых не прочтешь ни в одном медицинском справочнике. Печаль способна убить человека, а любовь излечивает от множества хворей. Я сразу понял, что немота этого парня не имеет никакого отношения к состоянию связок, гортани и всего прочего. Те доктора в Бостоне, конечно, ухватились за пациента и раскрутили его на кучу анализов и исследований, о которых мы здесь и слыхом не слыхивали. Но выяснилось, что прав был я: мальчишка лишился дара речи из-за нервного потрясения. А вот что его так потрясло — это уже другой вопрос.

Уэсли поместил слайд под микроскоп и припал глазом к окуляру.

— Ага, — пробормотал он.

— Что там такое?

— Отложения фибрина внутри перипортальных синусоидов и микроскопические зоны геморрагии. И коагуляционный некроз перипортальных гепатоцитов.

— Уэсли, умоляю, говори по-английски!

Старый доктор снял очки и потер глаза.

— Преэклампсия — это серьезное осложнение беременности. Оно становится особенно опасным, если возникает HELLP-синдром. Это название состоит из первых букв трех основных симптомов — гемолиза, повышения активности ферментов печени и тромбоцитопении. Впервые этот синдром стали диагностировать всего лет двадцать назад, и надо сказать, он хорошо поддается лечению. Но в те годы, конечно, дело обстояло совсем иначе… симптомы могли стремительно нарастать. Похоже, ее печеночная гематома — это именно следствие HELLP-синдрома… а вовсе не удара по животу, как решил твой судмедэксперт.

— По-твоему, это имеет какое-то отношение к моему расследованию?

Старый доктор покачал головой:

— Вряд ли. Это означает лишь одно: если бы Сисси Пайк не повесили, она, возможно, через пару дней умерла бы своей смертью.

Кожа Спенсера Пайка приобрела темно-желтый пергаментный оттенок. Из носа торчали трубочки кислородного аппарата. Он наблюдал, как Илай включает магнитофон, и в глазах его светилось раздражение, естественное для человека, который знает, что ему немного осталось, и не желает тратить драгоценное время на кого попало.

— В наше время продажа земельной собственности не являлась преступлением, — прошамкал Пайк.

— Это и сейчас не преступление, — кивнул Илай.

Он окинул взглядом других обитателей дома престарелых, сидевших в кафетерии. Все они сосредоточенно поглощали ланч, состоящий из блюд неопределенного вида и пюреобразной консистенции — что может быть лучше для беззубых ртов?

— Но мне бы хотелось узнать, почему вы решили продать эту землю.

— Для того чтобы иметь возможность продолжать роскошную жизнь, к которой я привык, — ухмыльнулся Пайк. — Разъясните этим безмозглым индейцам, детектив, что я — единственный законный владелец участка. Если бы мне вздумалось устроить там ярмарку, я сделал бы это с полным правом. Если бы я решил подарить землю расистской организации, никто бы мне этого не запретил. Но мне захотелось продать участок каким-нибудь дуракам-застройщикам и получить денежки, чтобы штат Вермонт и не надеялся получить его бесплатно после моей смерти. И я исполнил свою маленькую прихоть.

Илай уяснил для себя два обстоятельства. Во-первых, Спенсер Пайк думает, что цель визита детектива — урегулировать проблему с индейцами абенаки. Во-вторых, Спенсер не догадывается, что Илай — наполовину индеец.

— Судя по вашему сердитому тону, у вас и раньше были столкновения с абенаки, — заметил он.

— Еще бы нет! Один из этих индейских сволочей убил мою жену.

— Да, я читал полицейский отчет об этом деле. Представляю, как тяжело вы переживали утрату.

— Она была единственной любовью всей моей жизни. В один день потерять жену и ребенка — этого не пожелаешь и врагу.

— Насколько мне известно, они похоронены на вашем участке?

— Да.

Илай вскинул голову:

— А почему не на церковном кладбище? Ведь в то время вы были активным прихожанином конгрегациональной церкви?

— Моя дочь родилась мертвой, — проронил Пайк. — А мою жену убили. Я… я не мог расстаться с ними обеими. Мне хотелось, чтобы они были рядом… чтобы они могли без труда найти меня, а я мог найти их.

Пайк отвернулся, но Илай успел заметить, что на глазах у старика заблестели слезы.

В полицейском отчете ни слова не говорилось про труп новорожденного младенца. Илай отнес это на счет небрежности полицейских. Любой уважающий себя судмедэксперт произвел бы вскрытие тела. С другой стороны, офицера, проводившего расследование, можно понять. Ему не хотелось причинять дополнительных страданий человеку, только что потерявшему жену. Человеку, заметим, богатому и влиятельному. И потому он на веру принял слова Пайка о том, что ребенок родился мертвым.

Люди видят только то, что хотят увидеть, — в этом Илай не раз имел возможность убедиться. И тот офицер полиции не стал исключением.

— Ведь это вы обнаружили труп вашей жены? — спросил он.

— Я перерезал веревку, на которой она висела. Конечно, я знал, что ваши ребята из полиции будут недовольны. Скажут: не надо было трогать труп и все такое… Но я не мог стоять и смотреть, как она висит. Мне казалось… — Голос старика дрогнул. — Мне казалось, что ей больно…

— А ее отец? Как он все это перенес?

— Гарри? Он жил тогда на Холме. Когда это случилось, Гарри был в Бостоне на конференции, но немедленно вернулся, получив телеграмму. Он так и не оправился от удара. Никогда уже не стал прежним Гарри Бомонтом, каким я знал его до смерти Сисси.

Итак, отец Сесилии Пайк был в Бостоне. Это обстоятельство выводит его из круга подозреваемых.

— А там, на крыльце ледника, не было табуретки или чего-нибудь в этом роде? — уточнил Илай. — В общем, предмета, при помощи которого ваша жена могла сама залезть в петлю?

— Мою жену убили, — процедил Пайк. Голос его был тверд как кремень. — Чтобы повеситься, ей пришлось бы взлететь над землей футов на десять — на такой высоте находились стропила. Никаких табуреток там не было. Ничего, на что она могла бы встать.

Илай, не моргнув, выдержал пронзительный взгляд старика.

— Я всего лишь пытаюсь разобраться в случившемся, мистер Пайк. Когда вокруг вашего участка поднялась шумиха, всплыли некоторые новые обстоятельства, связанные с индейцем по имени Серый Волк. По моему мнению, в этом деле осталось слишком много загадок.

— Полностью разделяю ваше мнение.

Илай молчал, рассчитывая таким образом вызвать Пайка на откровенность. Но старик не проронил ни слова.

Сияя улыбкой, к ним подошла сиделка:

— Вам пора принимать лекарство, мистер Пайк.

Илай положил руку на колесо кресла-каталки:

— Есть у вас какие-нибудь предположения по поводу того, где Серый Волк мог скрыться после убийства?

Пайк покачал головой:

— Если вы хотите отыскать этого чертова индейца, детектив, мой вам совет: начните с ада.

Илай встал, а сиделка покатила кресло по коридору. Выждав, когда она скроется за углом, он вынул из кармана пару резиновых перчаток, надел их, взял со стола стакан, из которого пил Пайк, и положил в пакет со струнным замком. Все остальные старики, занятые едой, не обратили на эти манипуляции ни малейшего внимания.

Жизнь в Комтусуке потекла как обычно. Часы, которые несколько недель назад остановились, пробив полночь, вновь пошли как ни в чем не бывало. Качели на детской площадке перестали стонать, когда на них садились дети. Посеревшие бабочки обрели прежнюю яркость. Светящиеся жучки, усыпавшие ветки берез около городского управления, исчезли. Фотографии, которые прежде соскальзывали с бумаги, теперь оставались на своем месте, позволяя разглядывать себя сколько угодно. Даже самые осторожные мамаши стали выходить с детьми из дому, и малыши снова стали играть на дорожках.

Правда, местный гробовщик, все это время находивший превосходные пионы во рту усопших, по привычке продолжал разжимать их губы. Эйб Хаппинворт по-прежнему каждое утро подметал крыльцо своего магазина, хотя там не появлялось ни единого лепестка розы. Бизнесмены средних лет, которым еще совсем недавно снились по утрам чудесные сны, отключали будильник и с головой накрывались одеялом в тщетной надежде вновь погрузиться в мир причудливых фантазий. В большинстве своем жители города ощущали в груди какую-то странную пустоту, словно им не хватало чего-то, чему они не знали названия.

Шелби едва успела выскочить из офиса адвоката и добежать до ближайших кустов, как ее вырвало. Вытерев рот салфеткой, она опустилась на поребрик, проклиная себя на чем свет стоит. Составить завещание — это вполне естественный поступок для разумного человека, достигшего определенного возраста. В особенности для того, у кого есть сын.

Правда, Шелби знала, что Итан никогда не станет владельцем дома и имущества, которые она ему только что завещала.

…Роды начались у Шелби в разгар грозы. Томас отвез ее в больницу на старом автомобиле с откидным верхом, который постоянно заклинивало. В тот раз его не удалось поднять, и Шелби, раздираемая схватками, промокла насквозь. Когда ей дали новорожденного сына, липкого и бескостного, как древесная лягушка, Шелби не могла отвести от него глаз.

«Посмотри на него! — твердила она Томасу, прижимая ребенка к груди. — Ты видел когда-нибудь такое чудо?»

Итан и в самом деле был чудесным ребенком. Крупный и сильный, с темными волосиками, крепко сжатыми кулачками бойца и яркими бирюзовыми глазами. Стоило Шелби в первый раз выйти с коляской на улицу, восторгам не было конца. «Какой прекрасный малыш!» — говорили люди. О его патологии поначалу никто не догадывался.

Когда Итану было шесть недель от роду, он впервые получил сильный солнечный ожог. В то время Томас и Шелби жили в Нью-Гэмпшире. Они решили съездить на Плам-Айленд в октябре, когда пляжи пустовали. На бесконечной песчаной полосе, оглашаемой криками чаек, они целовались рядом с переноской, в которой лежал спящий Итан. Их волосы стали жесткими от соленого воздуха, горячие пальцы проникали друг другу под свитеры.

«Я чувствую себя школьницей», — прошептала Шелби, когда Томас расстегнул ей джинсы и рука его скользнула меж ее ног.

«Школьницы не таскают своих детей на свидания!» — рассмеялся Томас.

Увлеченные друг другом, они не заметили, как на коже ребенка появилась зловещая сыпь. Лишь когда сыпь превратилась в волдыри, они встревожились не на шутку. Вечером, тщетно пытаясь успокоить орущего Итана, которому не помогали холодные компрессы, Шелби осознала: это лишь начало.

Доктора так и не смогли установить, кто из родителей был носителем дефектного гена, ставшего причиной болезни. Впрочем, для Шелби это не имело ни малейшего значения. Она не сомневалась, что болезнь сына — это ее вина. Если она не смогла предотвратить болезнь, ей придется всю жизнь бороться с ее последствиями.

Никто не знал, как долго проживет Итан. Шелби множество раз спрашивала об этом у дерматолога и неизменно получала один и тот же ответ: это зависит от того, насколько серьезные повреждения кожи Итан получил в младенчестве, еще до постановки диагноза. Каждая минута, проведенная на солнце, сокращала его жизнь на несколько дней. Рак представлялся Шелби чем-то вроде медузы, которая внезапно появляется на поверхности воды. Всем известно, что в море полно медуз и что они опасны. Но пока вы их не видите, можно попытаться о них забыть.

Разве мать, потерявшая свое дитя, сможет продолжать жить?..

Шелби закрыла лицо ладонями. Ремешок сумочки соскользнул с ее плеча. Несмотря на завещание, лежавшее в сумочке, Шелби знала: Итану не придется перебирать фотографии, любовные письма и любимые чашки своей покойной матери. Это она будет аккуратно складывать детские джинсы и куртки, чтобы отправить их в какой-нибудь благотворительный фонд. Это она распахнет окно настежь, чтобы запах ее сына навсегда выветрился из его комнаты.

До Шелби донесся шум подъезжающего автомобиля, но она не стала поднимать голову. Во-первых, она не сомневалась, что ужасно выглядит. Во-вторых, она не часто позволяла себе нервные срывы, и если таковой случился с ней на улице, это никого не касается. Машина остановилась, стекло опустилось. В машине играло радио: звучали гитарные переборы.

— Миссис Уэйкман?

Шелби подняла голову, так как услыхала странное пыхтение. Любопытство заставило ее отнять руки от лица. Высунув голову из окна, на нее смотрел здоровенный пес. Чья-то рука бесцеремонно отодвинула собачью башку. В следующее мгновение выяснилось, что рука принадлежит копу, который был у Шелби дома прошлым вечером.

«Илай. Его зовут Илай».

Шелби промокнула глаза салфеткой, пытаясь свести ущерб к минимуму, и пробормотала:

— Привет.

Он смотрел на нее, не отрываясь. Взгляд его обжигал ей кожу. Наверное, именно так Итан ощущал прикосновение солнечных лучей. Как ни странно, полицейский ничуть не удивился тому, что сумасшедшая тетка ревет в три ручья посреди улицы. Точнее, он воздержался от комментариев по этому поводу.

— Ватсон не прочь выпить чашечку кофе, — сообщил он.

— Ватсон?

— Ватсон, прошу любить и жаловать, — кивнул Илай и почесал собаку за ухом.

Шелби почувствовала, что губы ее невольно дрогнули в улыбке.

— Ватсон любит кофе? — спросила она, поднимаясь.

Илай зажал руками уши пса, словно не желая, чтобы тот слышал, как выдают его секреты.

— Он надеется, кофе поможет ему перестать расти.

На этот раз Шелби не выдержала и прыснула. Собственный смех показался ей непристойным, как отрыжка, она даже прижала руку к груди, удивляясь: неужели эти звуки вырвались отсюда?

— Ватсон будет счастлив, если вы составите нам компанию.

Шелби неуверенно коснулась пальцем открытого окна:

— Ватсон мог бы сказать об этом и сам.

Илай протянул руку и распахнул перед Шелби пассажирскую дверцу.

— Дело в том, что он страшно застенчив, — сообщил он.

Росс сделал последнюю затяжку и бросил окурок в кусты, росшие вокруг крыльца. На сей раз любимая женщина покинула этот мир у него на глазах. Оказалось, это обстоятельство ничуть не облегчает боль утраты. Еще выяснилось, что человек может превратиться снаружи в камень, но это не мешает его душе кровоточить.

Росс пребывал в полной растерянности. Может ли он одновременно любить Лию и Эйми? Если Лия смогла вернуться в этот мир, означает ли это, что у Эйми тоже имеется подобная возможность? И если да, почему она не хочет эту возможность использовать? Быть может, протянутая меж ними нить была вовсе не такой крепкой, как это казалось Россу?

Если бы Росс позволил себе оглянуться назад, ему пришлось бы признать, что он потратил последние десять лет впустую. Он гонялся за призраком своей погибшей невесты. Сначала, мечтая о встрече с ней, пытался покинуть этот мир, потом стал изучать паранормальные явления. Но возможно, его отношения с Эйми, встречу с которой он считал судьбоносной, на самом деле были лишь звеном в цепи совпадений. И он увидел, полюбил и потерял Эйми лишь для того, чтобы заняться охотой за призраками и найти Лию.

А ведь Род ван Влит намерен избавиться от призрака Лии. Может, он не сразу приступит к решительным действиям, но, так или иначе, велика вероятность того, что Лия, где бы она ни пребывала сейчас, покинет этот мир навсегда. В конце концов, зачем ей оставаться здесь теперь, когда она узнала… узнала, кто она такая?

Росс потратил несколько лет на то, чтобы встретить привидение. Сколько же времени потребуется, чтобы отыскать его вновь, если оно не желает быть найденным? Несколько жизней, не меньше.

Может, стоит забыть об этом призраке и отправиться на поиски другого?

Росс уставился на собственную ладонь, на ожог от сигареты, еще заметный на коже. А на запястье белели шрамы, напоминающие, как близко он подошел к заветной черте. В любой момент он может повторить попытку. В ванной у Шелби хранится аптечка, в ней полно снотворных таблеток. А в ящике ночного столика у кровати Итана лежит армейский швейцарский нож. Еще несколько недель назад Росс обыскал весь дом — привычка путешественника, желающего удостовериться, что в случае экстренной необходимости он быстро найдет спасительный выход.

Тем не менее Росс знал: пересечь границу между двумя мирами будет непросто. Он превратится в призрака, связанного с этим миром той болью, которую он причинил своей сестре. К тому же ему не будет давать покоя одна мысль. Мысль о том, что он не завершил здесь чрезвычайно важное дело. Не выяснил обстоятельств смерти Лии.

Наверное, все-таки стоит помочь Илаю Рочерту. И если Лия сейчас пребывает там, откуда она может видеть его, Росса, у нее будет повод остаться… несмотря на все ухищрения Рода ван Влита.

Росс сунул руки в карманы джинсов, и пальцы его нащупали что-то гладкое. Из обоих карманов он извлек по новенькому медному пенни. На каждом стоял 1932 год выпуска, но обе монетки так блестели, словно их отчеканили нынешним утром. Перед глазами у Росса возникло видение: он лежит в гробу, на веках эти монетки, плата за переправу через реку Стикс. Кто будет ждать его на другом берегу? Лия? Эйми?

— Что это такое?

Росс, погруженный в свои мысли, вздрогнул, услышав голос племянника:

— Ты что здесь делаешь, Итан?

Хотя козырек над крыльцом защищал от солнца, мальчик был закутан с головы до пят.

— Сам не знаю, — пожал он плечами. — Просто не спится. Как и тебе, верно? — Он шагнул ближе и взглянул на монетки, лежащие на ладони у Росса. — Добавь доллар — и сможешь выпить чашку кофе.

— И почему только современные дети такие циничные?

— Потому что современный мир превращается в полное дерьмо, — заявил Итан. — По крайней мере, мы, поколение «Зет», в этом не сомневаемся.

— А что будет после того, как процесс превращения в дерьмо завершится? — вскинул брови Росс.

— Откуда мне знать? — вздохнул Итан, усаживаясь на ступеньку крыльца. — Наверное, все начнется сначала.

Росс вытащил сигарету и закурил.

— Дай мне разок затянуться, — попросил Итан.

— Вот еще выдумал! — покачал головой Росс и подумал: «Итан сейчас в таком возрасте, когда все запретное кажется крутым. В том числе и курение».

— Мама говорит: ты не должен курить при мне.

— Ты ведь не будешь ей докладывать, что я это делал.

— Не буду, — усмехнулся Итан. — Представляешь, какой для всех будет сюрприз, если я возьму и умру от рака легких?

Росс облокотился на перила. Он чувствовал себя страшно усталым, но знал, что не сможет уснуть, даже если уляжется в постель. Все, чего ему хотелось, — сунуть голову в духовку и открыть газ. Или, на худой конец, впасть в анабиоз. А вместо этого приходилось болтать с девятилетним пацаном.

— Я слышал, как вчера вечером ты с каким-то полицейским разговаривал о призраках.

— Этот разговор не предназначался для твоих ушей.

— Мне кажется, есть такое место, куда люди попадают… после этого… — задумчиво произнес Итан. — Как ты думаешь, на что оно похоже?

Сердце Росса болезненно сжалось, когда он понял, что Итан спрашивает вовсе не из праздного любопытства. Он уже начинает готовиться… Вспомнилось, как ему в первый раз дали подержать новорожденного Итана. Темно-синие глаза младенца смотрели на него так, словно он давно уже знал Росса…

— Не знаю, дружище, — пробормотал он. — Но, честно говоря, не думаю, что ангелы будут играть там на арфах.

— Может, у каждого это место свое, — предположил Итан. — Ну, у меня, например, там будет крутой настил для скейтборда. И еще я смогу торчать на солнце целыми днями. Забуду обо всем, что в этой жизни было противного и страшного. А ты — куда бы ты хотел попасть?

По-дурацки устроен этот мир, подумал Росс. Почему мальчишка вроде Итана должен умереть, а он, Росс, — продолжать свою тоскливую и безрадостную жизнь, хотя в ней нет и не будет никакого смысла? Он готов в любую минуту отказаться от этого мира. Но ребенку, которому суждено покинуть его раньше положенного срока, жизнь представляется величайшей ценностью.

Чистилище — это всего лишь синоним слова «завтра».

Росс опустился на ступеньку рядом с племянником и обнял его за худенькие плечи.

— Мне бы хотелось время от времени навещать этот мир, — признался он.

Так, как это делала Лия.

— Глазам своим не верю!

Шелби, стоя на крыльце магазина на автозаправке, наблюдала, как Ватсон лакает из миски чуть теплый кофе.

— Ну чему тут удивляться? Некоторые собаки обожают леденцы и шоколад, а Ватсон решил стать кофеманом.

У пса наблюдался явный избыток кожи, глаза его почти терялись в глубоких складках. Исподлобья взглянув на Шелби, он ткнулся носом ей в живот.

— Ватсон! — с укором произнес Илай.

— Все нормально. — Шелби почесала пса за ушами. — Он просто хочет проверить, съедобная ли я.

— Надеюсь, он уже понял, что нет, — усмехнулся Илай, отпивая кофе из чашки, которую держал в руках. — Старина Ватсон далеко не глуп.

Внимание их привлек микроавтобус, с шумом затормозивший неподалеку от магазина. Из машины вышли привлекательный подтянутый мужчина с седой прядью в волосах и женщина, одетая ярко, как цыганка.

— Господи, — простонала она. — Боюсь, в этой дыре приличный магазин днем с огнем не отыщешь.

— Расслабься, Мэйлин. Все, что мне нужно, — горелка «Стерно» и спички. Это найдется наверняка: тут кое-кто до сих пор обходится без электричества.

Шелби воинственно шагнула вперед. Она терпеть не могла всяких пижонов, которые, приезжая в Комтусук, рассчитывают встретить здесь босоногих беззубых аборигенов в джинсовых комбинезонах. И очень удивляются, узнав, что местные жители не имеют обыкновения держать в гостиных телят и свиней.

— Простите, но… — начала Шелби, однако Илай так крепко сжал ее руку, что все слова вылетели у нее из головы.

— Она хотела сказать, что вы найдете «Стерно» на третьем стеллаже справа, — выпалил он.

Приезжие кивнули, явно удивленные тем, что в такой глуши отыскался человек с двухзначным IQ, и вошли в магазин.

— Это Кёртис Уорбертон, — шепотом сообщил Илай, как только они скрылись из виду. — Ведущий телешоу, посвященного паранормальным явлениям.

— Я знаю. Мой брат у него работал, — буркнула Шелби. — Но это не мешает ему быть кретином.

— Знаменитым кретином, позвольте уточнить. И уж конечно, в Комтусук он приехал не случайно. Ватсон! — (Пес поднял лопоухую башку.) — Иди последи за ними.

К удивлению Шелби, Ватсон поднялся и направился в магазин.

— Скажите, а зарплату ему вы платите? — спросила она.

— Его услуги обходятся недорого. Таз собачьего корма каждый день и время от времени кусок хорошего мяса.

— Но он же не сможет рассказать вам, что видел в магазине…

— Не сможет, — согласился Илай. — Но я хотел провести хотя бы несколько минут наедине с вами.

Шелби ощутила, как лицо ее заливает краска. Она попыталась сделать глоток кофе и выяснила, что чашка пуста.

— Мне пора домой, — пробормотала она. — Итан и Росс, наверное, заждались. Да и у вас наверняка много хлопот с делом Сисси Пайк…

— Ваш брат рассказал вам, что я занимаюсь этим делом?

Шелби кивнула.

— Это расследование для меня вроде хобби, — уточнил Илай. — Полицейское управление не проявило к нему никакого интереса. — Он смотрел ей в лицо, не отрываясь, а когда Шелби отвернулась, двинулся следом, как луна, увлекаемая земным притяжением. — Следовательно, торопить меня никто не будет, и сейчас я полностью в вашем распоряжении, — добавил Илай.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Дата: 19 сентября 1932 года

Время: 23:36

Допрашиваемое лицо: Джон «Серый Волк» Делакур

Следователи: офицер Дьюли Вигс и детектив Ф. Оливетт

Место проведения допроса: Управление полиции г. Комтусук

1. Вопрос: Вы можете назвать свое имя и дату рождения?

Ответ: Серый Волк.

2. Вопрос: Это ваше настоящее имя?

Ответ: Мое настоящее имя — Джон Делакур. Я родился 5 декабря 1898 года.

3. Вопрос: Вы можете назвать место вашего постоянного проживания?

Ответ: Я живу в разных местах.

4. Вопрос: Вы можете сообщить нам, где вы были прошлым вечером?

Ответ: В «Крысиной норе». Это бар в Уинуски.

5. Вопрос: В какое время вы туда пришли?

Ответ: Думаю, около восьми.

6. Вопрос: А покинули бар в какое время?

Ответ: Не помню точно. Может, около полуночи. Или в час.

7. Вопрос: Так когда же все-таки? В полночь или в час?

Ответ: В час.

8. Вопрос: Кто-нибудь может это подтвердить?

Ответ: Бармен. Его зовут Лемюэль.

9. Вопрос: Вы знали миссис Спенсер Пайк?

Ответ: (Пауза.) Знал.

10. Вопрос: При каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

Ответ: Я выполнял для нее кое-какую работу по ремонту дома.

11. Вопрос: Когда вы видели ее в последний раз?

Ответ: Вчера днем.

12. Вопрос: В какое время?

Ответ: Около трех.

13. Вопрос: Вам известно, что сегодня утром миссис Пайк была найдена мертвой?

Ответ: Она… она… быть не может… О Иисус…

14. Вопрос: Зачем вы ее убили?

Ответ: Я? Господи, я ее не убивал.

15. Вопрос: Нам известно, что вчера ночью, около трех часов, вы проникли в дом супругов Пайк. С какой целью?

Ответ: Меня там не было, клянусь.

16. Вопрос: Джон, пойми, врать и запираться совершенно бессмысленно.

Ответ: Я… Господи, не бейте меня!.. Я не убивал ее.

17. Вопрос: Ты просто лживый дерьмовый индеец!

Ответ: Я говорю правду!

18. Вопрос: Правду? Не надо принимать нас за дураков. Нам прекрасно известно, что ты ее убил. Скажи, в последнее время ты не терял ничего из своих личных вещей?

Ответ: Нет.

19. Вопрос: Понятно. Посмотри на эту фотографию. Узнаешь что-нибудь?

Ответ: Это… это моя трубка.

20. Вопрос: Она была найдена на месте преступления. Это доказывает, что ты там был тоже. И именно ты своими грязными лапами прикончил несчастную женщину…

Ответ: Я ее не убивал!

21. Вопрос: Прекрати печатать, Дьюли.

Ответ: (Запись возобновляется.) Ради всего святого, прошу вас, поверьте мне… Я говорю правду… Ведь она была… Я никогда, ни за что не причинил бы ей зла!

22. Вопрос: А тому человеку, которого ты убил в прошлый раз, Джон, ты тоже не хотел причинять зла?

Поднявшись на второй этаж полицейского управления, Росс в нерешительности остановился перед закрытой дверью. Секретарша сказала ему, что Илай Рочерт наверху. Несомненно, детектив не мог вдыхать всякую дурь, тем более на рабочем месте. Но судя по запаху, долетавшему из-за дверей кабинета, он занимался именно этим. От этого запаха у Росса кружилась голова. Постучав и не дождавшись ответа, он распахнул дверь и обнаружил, что Илай, нагнувшись над ящиком с окошечками из оргстекла, рукой в резиновой перчатке достает из него стакан.

— Вы вовремя пришли, — бросил он, не оборачиваясь. — Я как раз ловлю кайф.

— Каким образом? — пробормотал окончательно сбитый с толку Росс.

— Самым простым и доступным. Вдыхаю «Суперклей». Дрянь, конечно, ядовитая, но крышу от нее сносит здорово.

— Вы что, шутите?

Рос переступил через огромного пса, распростертого на полу. Он уже привык, что собака сопровождает детектива везде и всюду.

— Кто это придумал? — спросил Росс, указывая на стакан.

— Думаю, какая-нибудь продвинутая компания в Японии. При нагревании клея выделяется пар, и цианоакрилатный эфир оседает на влажных участках поверхности. Пока стоимость этой штуковины не взлетела до небес, судебные криминалисты коптят трупы в особых палатках и, если повезет, получают отпечатки пальцев преступника. — Илай кивнул на свое доморощенное приспособление. — Ну, у меня тут не труп, кое-что поменьше.

Он достал маленькую баночку с черным порошком и нечто, напоминающее кисточку для пудры, которой пользовалась Шелби. Стоило Илаю размешать в стакане порошок, на поверхности отчетливо проступили отпечатки пальцев.

— Разумеется, я не могу обсуждать результаты этого химического опыта с человеком, не имеющим отношения к делу, — изрек он и выжидающе посмотрел на Росса.

Вместо ответа тот опустился на стул, всем своим видом показывая, что имеет к делу самое прямое отношение.

— Спенсер Пайк пил из этого стакана, — сообщил Илай, фотографируя отпечатки. — Я стащил его в доме престарелых, когда ездил пообщаться со стариканом. Надо будет отправить эти отпечатки на анализ ДНК.

— Зачем столько возни, если вы знаете, кому принадлежат отпечатки?

— Криминалист, с которой я работаю, сравнит их со старыми отпечатками, оставшимися на вещдоках. Что даст возможность выдвинуть против почтенного профессора обвинение, запоздавшее на семьдесят лет.

— Но пока это всего лишь догадки? — уточнил Росс.

— Без догадок в нашем деле нельзя, — пожал плечами Илай. — Однако сейчас мы попробуем эти догадки проверить. — Он протянул Россу учетную карточку. — Эти отпечатки я снял с курительной трубки и отправил на анализ ДНК. Такие трубки любят курить абенаки. У моего деда была почти такая же. Эта была найдена под крыльцом, где висела Сесилия Пайк. Здравый смысл подсказывает, что трубка принадлежала Серому Волку. Мы располагаем его отпечатками, спасибо тюрьме штата Вермонт. И они не совпадают с этими.

Росс бросил взгляд на вторую карточку, разделенную на десять секций, в каждой — отпечаток одного пальца. Попытался сравнить отпечатки с теми, что были обнаружены на трубке, но изображение на второй карточке было значительно меньшего масштаба.

— Вы в этом уверены? — вскинул он взгляд на Илая.

— На все сто, — усмехнулся детектив. — Посмотрите на снимки внимательно, и сами в этом убедитесь. Отличается все — размер, форма, папиллярный узор. Кстати, у Серого Волка рисунок папиллярных линий чрезвычайно редкий: на восьми пальцах из десяти — так называемые арки. Подобное встречается только у пяти процентов людей. Что касается отпечатков, снятых с трубки, качество там, конечно, не лучшее. Но все же можно понять, что рисунок образует не арки, а петли. Они выглядят совершенно иначе. Есть и другие важные детали…

— Какие именно?

— Вот, посмотрите. — Илай заглянул через плечо Росса и указал на то место, где линии расходились. — Например, бифуркация. Разветвление, выражаясь более понятным языком. А вот гребень, который внезапно обрывается. Здесь — то, что называется точкой. Короче говоря, найти два полностью совпадающих отпечатка так же невозможно, как бросить в воздух камень и не увидеть, как он упадет на землю. — Он убрал карточку с отпечатками Серого Волка и положил на стол другую — с новыми отпечатками, только что снятыми со стакана Спенсера Пайка. — Итак, даже если трубка принадлежала Серому Волку, обнаруженные на ней отпечатки не имеют к нему никакого отношения. И мне чертовски хочется узнать, чьи они.

В голове у Росса словно завертелись шестеренки.

— Если Спенсер Пайк держал эту трубку в руках, вполне возможно, именно он подкинул ее на место преступления, — пробормотал он.

— Неплохо соображаете, — одобрительно кивнул Илай. Отодвинув Росса от стола, он принялся рассматривать отпечатки через лупу. — Согласно полицейскому отчету, накануне убийства Сесилии Пайк ее муж выставил Серого Волка из своего дома. По какой-то причине он ненавидел этого парня. Ненавидел так сильно, что вполне мог повесить на него убийство. Я возил фотографии, сделанные на месте преступления, в Монтпилиер, в лабораторию. И выяснилось, что окно в спальне было разбито изнутри.

Росс почувствовал, как внутри у него все болезненно сжалось.

— Я думал, что муж ее бьет, — выдавил он. — Но она постоянно повторяла, что он ее любит. Слишком сильно любит.

— Человек способен залюбить другого до смерти, — кивнул Илай. — Я сталкивался с этим не раз.

— Вы думаете, она пыталась убежать от мужа?

— Не знаю, — покачал головой Илай. — Но похоже, в тот день у супругов дошло до рукопашной. В коронерском отчете упоминаются синяки на запястьях жертвы, которые появились за несколько часов до смерти.

— Вы думаете… — Росс судорожно сглотнул. — Вы думаете, он убил ее и потом повесил?

— Нет. Ее повесили живой. Это подтверждают результаты вскрытия. Так что эта версия не проходит. К тому же вот фотографии, которые я увеличил. Крыльцо ледника покрывали опилки, и на них сохранились следы двух видов. Отпечатки маленьких ботинок — именно тех, что были сняты с ног жертвы. Другие следы значительно больше, — скорее всего, они принадлежат мужчине. Пайк сообщил, что сам перерезал веревку, на которой висела жена. При этом он утверждает, что повесил ее кто-то другой. Но на опилках остались следы только одного мужчины. Спрашивается, где следы Серого Волка? — Илай еще раз взглянул на отпечатки и сердито бросил лупу на стол. — Черт! Пайк не трогал эту проклятую трубку!

Росс придвинул к себе карточки, всматриваясь в изгибы параллельных линий. Он был знаком с правилами осмотра места преступления. Самое важное из этих правил гласило: всякий человек, вступивший в контакт с другим человеком или предметом, неизбежно оставит какую-то улику — отпечаток пальца, волосок, ворсинки ткани, частицы кожи. Собрав подобные свидетельства, детектив, такой как Илай, может с уверенностью утверждать, что подозреваемый в определенное время находился в определенном месте. Человек, которого ты любишь, тоже оставляет в твоей душе мельчайшие частицы своего существа — иначе как объяснить, что любовь, подобно фантомной боли, продолжает жить и после утраты любимой?

Криминалистам хорошо известна истина, на постижение которой у кого-то уходят долгие годы. Нельзя пройти свой жизненный путь и не оставить ни одного следа.

Камень лег на сердце Росса. Ему стало так тяжело, что он едва не потерял сознание.

— Что с вами? — спросил Илай, метнув на него любопытный взгляд.

Даже пес поднял голову и пристально посмотрел на Росса.

— Все нормально.

Росс схватил первое, что попалось ему под руку, — еще одну фотографию с изображением отпечатков пальцев — и, нагнувшись, принялся внимательно ее изучать.

— Я вот что думаю, — вслух размышлял Илай. — Пайк был в городе влиятельным человеком. Он сообщил офицеру полиции свою версию случившегося. И детективы сочли за благо безоговорочно в нее поверить. Куда проще повесить убийство на индейца, чем выдвинуть обвинение против человека, который пользуется в городе уважением. Но в любом случае вопрос о том, почему Пайк мог убить жену, остается открытым. — Илай упаковал стакан в контейнер, чтобы отправить на исследование ДНК, и снял резиновые перчатки. — Не исключено, причина самая банальная — деньги. Ведь после смерти Сисси он унаследовал дом и участок.

Росс, задумчиво сдвинув брови, рассматривал отпечатки пальцев, снятые с трубки, и сравнивал их с другими, оставленными на месте преступления.

— Я, конечно, не специалист по этой части… но вам не кажется, что рисунок здесь совпадает?

Илай взял у него из рук обе карточки и поочередно поднес их к глазам:

— Хм. — Он уселся на табуретку, взял лупу и принялся изучать отпечатки. Минут через пять поднял голову и потер челюсть. — Черт, конечно, тут требуется заключение эксперта. Но похоже, вы правы. Отпечатки совпадают.

— И кому же они принадлежат?

— Сесилии Пайк. У жертвы всегда снимают отпечатки пальцев. Обычная процедура.

— Но если Серый Волк в ту ночь не приходил к Пайкам, как у нее могла оказаться трубка? И что она с ней делала?

— Несомненно, она держала ее в руках, — усмехнулся Илай. — Как и многие другие вещи.

— Какие, например?

— Возможно, ее руки касались и самого Серого Волка. Ласково и нежно. Предположим, они были любовниками. Тогда мотивы Пайка становятся понятными. Одним выстрелом он убивает двух зайцев: избавляется от неверной жены и отправляет ее любовника за решетку.

— Заткнитесь! — с неожиданной злобой рявкнул Росс. — Не надо этих ваших грязных предположений, хорошо? Вы сами не знаете, что несете. Никакого любовника у нее не было.

— Полегче, приятель! — Илай примирительно вскинул руки. — Ни к чему катить на меня бочку.

Росс судорожно сглотнул, пытаясь успокоиться. Наверное, этот коп считает его совершенно чокнутым, пронеслось у него в голове.

— Я всего лишь хотел сказать… что у нее не было никакого любовника. Вы ее не знали…

— Но и вы ее не знали тоже, — пробормотал Илай, удивленно уставившись на него.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Дата: 22 сентября 1932 года

Время: 08:15

Допрашиваемое лицо: Лемюэль Толланд

Следователи: офицер Дьюли Вигс и детектив Ф. Оливетт

Место проведения допроса: Управление полиции г. Комтусук

1. Вопрос: Будьте любезны, сообщите свое имя и постоянный адрес.

Ответ: Лемюэль Толланд, Берлингтон, Честнат-стрит, 45а.

2. Вопрос: Где вы работаете, мистер Толланд?

Ответ: В баре «Крысиная нора» в городе Уинуски. Я бармен.

3. Вопрос: Вы знакомы с Джоном Делакуром, известным также под именем Серый Волк?

Ответ: Конечно. Он постоянно бывает в нашем баре.

4. Вопрос: Вы видели его вечером 18 сентября?

Ответ: Да. Он пришел часов в восемь, может, в половине девятого. А ушел около часа ночи.

5. Вопрос: В течение всего этого времени он находился в баре, ни разу его не покинув?

Ответ: Насколько я помню, он выходил покурить.

6. Вопрос: Как долго он отсутствовал?

Ответ: Не могу сказать. В тот вечер в баре было много посетителей.

7. Вопрос: Вспомните хотя бы приблизительно. Речь идет о пяти минутах? Или о часе?

Ответ: Честно признаюсь, не помню. Я за ним не следил. Все, что я могу сказать, — он выходил и вернулся опять.

8. Вопрос: Он не рассказывал вам о том, что сегодня днем потерял работу?

Ответ: Нет. Но Серый Волк вообще не любит болтать. Свои проблемы он ни кем не обсуждает. (Пауза.) Но он вряд ли успел бы смотаться куда-то, совершить убийство и вернуться в бар.

9. Вопрос: Мистер Толланд, когда вы видели Серого Волка в последний раз?

Ответ: В тот вечер в баре. Больше он к нам не заходил.

10. Вопрос: Вы не знаете, где мы можем его найти?

Ответ: Не знаю. Он не сидит на одном месте.

11. Вопрос: Как и все вы, индейцы. А еще вы большие мастера врать. Вы ведь нам врете?

Илай вошел в душное, тесное помещение городской библиотеки и сразу подумал, что Шелби здесь не место. В ней слишком много жизни, чтобы сидеть в затхлом воздухе. Куда больше ей подошло бы выращивать тюльпаны в Голландии или нырять за жемчугом в Карибском море, решил Илай. И тут же мысленно выругал себя за идиотские фантазии.

Ватсон, не привыкший к поводку, внезапно дернулся так сильно, что Илай подскочил, ударившись о ближайший стол. Услышав грохот, Шелби, сидевшая за компьютером, отвела взгляд от экрана.

— Добрый день, — сказала она, поднялась и подошла к ним.

Ватсон вилял хвостом так усердно, что у него трясся даже нос.

— Вам нельзя здесь находиться, уважаемый Ватсон, — обратилась к нему Шелби, но при этом погладила пса по голове. — Впрочем, кто я такая, чтобы объяснять полицейскому, что можно делать, а что нельзя.

Она улыбнулась, и Илай почувствовал, как сердце его рвется из груди, желая взлететь, точно воздушный шар.

— Привет, — выдавил он.

«Блестяще, Рочерт! — поздравил он себя. — Ты чертовски красноречив. Несомненно, ты сумеешь произвести впечатление на женщину, которая работает в библиотеке и знает наизусть все толковые словари».

— Вы ищете какую-нибудь книгу? — осведомилась Шелби. (Илай открыл было рот, но тут понял, что она обращается к Ватсону.) — Может, «Собаку Баскервилей» — о приключениях вашего тезки? Или вам нужны «Псы войны» Роберта Стоуна?

— На самом деле он пришел сюда просто за компанию со мной, — заявил Илай. — А я хотел бы посмотреть городские архивы тридцатых годов.

Еще несколько минут назад у него и мысли не было просматривать эти самые городские архивы. В библиотеку Илай явился с одной-единственной целью: увидеть Шелби. Но дело об убийстве Сисси Пайк так прочно засело у него в голове, что предлог для визита в библиотеку возник сам собой. Да, вздохнул про себя Илай, расследование этого старого дела и неодолимая тяга к Шелби практически не оставляют ему времени на рутинную полицейскую работу.

Шелби взглянула на него с легким недоумением. Конечно, ее удивило, что офицер полиции не знает элементарной вещи: городской архив хранится вовсе не в библиотеке, а в городском управлении, которое расположено по соседству.

— Тогда вам нужно обратиться не к нам.

— А к кому? Вы мне покажете?

Прежде чем Шелби успела открыть рот, вторая дежурная библиотекарша — до сих пор она сидела так неподвижно, что Илай ее не заметил, — махнула рукой, давая понять, что отпускает коллегу. Втроем они спустились по ступенькам, Ватсон шествовал между ними. Оказавшись на солнце, Шелби прищурилась.

— Хороший сегодня денек, верно? — сказал Илай.

Шелби кивнула:

— Я и забыла, каким ярким может быть солнце.

— Это потому, что вы целые дни проводите в библиотеке?

— Да, а по ночам не сплю из-за Итана. Ночь — единственное время, когда он может играть на улице.

Они шли по Мейн-стрит, Ватсон обнюхивал каждую трещину на мостовой и валявшиеся на земле комки жевательной резинки.

— Но когда же вы спите? Так можно замертво свалиться от усталости.

— Каждый делает то, что должен, — напряженно улыбнулась она.

Мальчишка, промчавшись мимо на скутере, чуть не задел Шелби, она отшатнулась и коснулась бедром ноги Илая. Он почувствовал, как между ними пробежал электрический разряд. Может, сделать вид, что он оступился, потому что под ногами путается Ватсон? Оступился и налетел на нее. А может, подстроить так, что Ватсон толкнет Шелби, она потеряет равновесие, а он ее подхватит?

Интересно, каково это — держать ее в объятиях?

К великому разочарованию Илая, до городского управления они дошли слишком быстро. И почему только дома в этом городе стоят так близко друг к другу? Вслед за Шелби Илай поднялся по каменной лестнице и вошел в кабинет.

— Привет, Лотти, — обратилась Шелби к секретарше, колоссальная фигура которой впечатлила Илая. — Я вижу, ты опять похудела?

Вряд ли это правда, подумал он. Для того чтобы сбросить хотя бы унцию, этой толстухе нужно как минимум неделю питаться исключительно собачьим кормом.

Но Лотти просияла от радости.

— Да, похоже, новая диета работает, — радостно сообщила она и, не задавая лишних вопросов, провела их в хранилище.

В подвале было сумрачно, пахло плесенью, в углах висели кружева паутины. Ватсон немедленно натянул поводок, пытаясь поймать мышь, юркнувшую за стеллаж.

Шелби безошибочно направилась в узкий проход, где стояли картотечные шкафы, содержимым которых никто, кроме нее, не интересовался более полувека. Выдвинув ящик, она извлекла стопку пожелтевших карточек.

— Это тысяча девятьсот тридцать второй год, — сообщила она.

Ошарашенный Илай едва не лишился дара речи.

— Вы что, тоже ясновидящая? — только и смог сказать он.

— Почему — тоже? — улыбнулась Шелби. — Если вы имеете в виду моего брата, он вовсе не ясновидящий. Как, впрочем, и я. В прошлый раз на поиск этих карточек у меня ушла уйма времени. Пришлось залезть в кучу ящиков, прежде чем я наткнулась на этот.

Илай попытался подойти ближе, но места для двоих в узком проходе не было. Пришлось встать к Шелби так близко, что тела их соприкасались. Илай ощущал ее дыхание. В этом подвале, где воздух был густым и вязким, как кровь, время словно остановилось. А когда время останавливается, начинают происходить странные вещи.

— Почему вы этим занимаетесь? — тихо спросила Шелби. — Ведь изменить что-нибудь уже невозможно.

До Илая не сразу дошло, что она имеет в виду дело об убийстве Сисси Пайк.

— Люди постоянно занимаются тем, что не имеет никакого смысла, — пожал он плечами.

Солнечный луч, проникнув сквозь запыленное оконце, коснулся щеки Шелби, словно она была в этом подвале единственным объектом, достойным внимания. Илай подался вперед, надеясь тоже ощутить теплое прикосновение солнца.

Шелби, резко отступив, толкнула пирамиду ящиков, они разлетелись, и все их содержимое выпало на пол. Шелби сунула в руки Илая пачку карточек. Ватсон, развалившийся на полу в другом конце комнаты, громко чихнул.

— То, что вам нужно, должно быть сверху, — пробормотала она.

Илай принялся перебирать пачку ломких карточек, пытаясь сосредоточиться. Вот оно, свидетельство о смерти Сесилии Пайк. Подписано тем же самым врачом, что проводил вскрытие. В свидетельстве указано время смерти — 11:32. По всей видимости, на самом деле это время осмотра тела. Какое-то вещество, чрезвычайно напоминающее кровь, скрепляет эту карточку с другой — свидетельством о смерти новорожденной девочки. Время смерти — также 11:32. Илай вспомнил разговор с Уэсли Снипом, который утверждал, что Сесилия Пайк была повешена около полуночи и примерно в шесть-семь часов утра вынута из петли. Но звонок в полицейское управление поступил только в 9:28. Следовательно, у Пайка было достаточно времени, чтобы привести место преступления в нужный ему вид.

Услышав шум шагов, Илай вскинул голову:

— Кто здесь?

Стук каблуков стал громче. Ватсон радостно заскулил, приветствуя кого-то знакомого.

— Привет, псина! Давай обойдемся без поцелуев. Свежая новость — ты не померанский шпиц! — раздался голос Фрэнки Мартин.

Через мгновение она предстала перед Илаем собственной персоной, облаченная в спортивные штаны с белыми лампасами и обтягивающую футболку с надписью «Hotbod»[15] на груди. Ее белокурые волосы были собраны в хвост. Несмотря на полное отсутствие макияжа, она могла дать сто очков вперед любой фотомодели. То был тяжкий крест, который Фрэнки смиренно несла: интеллект Марии Кюри, втиснутый в голову Мэрилин Монро.

— Ну и везунчик ты, Илай Рочерт! — изрекла она. — Женщины буквально гоняются за тобой по пятам.

Илай расплылся в улыбке:

— Охота пуще неволи, Фрэнки. Я не рассчитывал, что ты доставишь результаты мне на дом. Каким ветром тебя сюда занесло?

— Я не хотела сообщать о результатах по телефону, — сказала Фрэнки, заглядывая ему через плечо.

Илай запоздало вспомнил про Шелби:

— Фрэнки Мартин, позволь тебе представить Шелби Уэйкман. Шелби…

— Шелби пора возвращаться на работу, — отрезала та.

И, даже не взглянув на Илая, обогнула гору валявшихся на полу карточек и направилась к лестнице.

— Твоя девушка в бе-ешенстве, — распевала Фрэнки по дороге в самодельную лабораторию Илая.

В кабинете она уселась на стул и поставила ноги на спину Ватсона, с удовольствием изображавшего коврик.

— Она не моя девушка. Пока.

— Вот как? Значит, теперь добиваться желанной цели тебе придется как минимум три лишних месяца.

— Я же не виноват, что ты так красива, — ухмыльнулся Илай.

— Ба, да это комплимент! — Фрэнки принялась перебирать пачку бумажных листов, выбирая нужный. — Будь дерзким, Илай. Признайся, что любишь меня.

В этом он готов был признаться, не покривив душой. Вся кропотливая работа, проведенная Илаем, ничего не стоила бы, если бы не исследования, которые сделала Фрэнки.

Увидев лежащие на столе карточки с отпечатками пальцев, она взяла одну из них:

— Красивые пальчики.

— Я снял их с трубки, прежде чем отправить ее тебе.

— Да? Ну и чьи же они?

— Жертвы, как это ни странно.

— Хм-м, — протянула Фрэнки, но не стала ничего уточнять. — А это ты мне почему не отправил? — Он взяла двумя пальцами ночную рубашку, на которой темнело коричневое пятно.

— У тебя полно вещей миссис Пайк. Сколько тебе нужно ее крови?

— Странный оттенок. — Фрэнки указала на пятно. — Конечно, мне не часто попадаются кровавые пятна семидесятилетней давности. И все же сразу видно, с этим пятном что-то не так. — Она свернула рубашку и засунула в свою большую черную сумку. — При случае покажу ее своим друзьям из лаборатории в Монтпилиере. — Она протянула ему лист бумаги. — А теперь взгляни на это.

У Илая был такой растерянный вид, что Фрэнки расхохоталась:

— Похоже, тебе необходим краткий вводный курс!

— Да уж, проведи его, будь так любезна.

— Так и быть. ДНК — это то, что человек получает по наследству от мамы и папы. Мать дает одну форму определенного гена, или аллель, отец — другую. Результат — младенец с большими ногами, ямочками на щеках и вьющимися волосами. Все эти физические особенности заложены в цепи ДНК, но для нас, криминалистов, они особой роли не играют. Мы проводим анализ ДНК, чтобы получить другие признаки — такие, как vWA и TH01. Здесь каждый человек имеет свой генотип, состоящий из двух рядов: один ряд от мамы, другой от папы. — Фрэнки разгладила пальцами таблицу, на которую Илай по-прежнему смотрел с недоумением. — Загадочные номера вверху каждой колонки обозначают один из этих признаков. Каждый определяется двумя вариантами — это аллели, которые человек, оставивший ДНК на вещах, унаследовал от мамы и от папы. Уловил?

— Не очень-то.

— М-да, звезд с неба ты не хватаешь. Ладно, продолжим. Прежде чем приступать к исследованию вещественных доказательств, мы должны взять контрольные образцы — то есть профили ДНК, которые мы можем сравнить с теми, что обнаружили на веревке или маленьком кожаном мешочке. Первый контрольный образец был извлечен из крови жертвы — благодаря тому, что она недавно родила, кровь ее присутствует практически на всех вещах. Результат я, естественно, пометила ее именем — Сесилия. Что касается беглого индейца, предполагаемого убийцы, тут тебе здорово повезло. Предположив, что слюна на трубке принадлежит ему, я исследовала концентрированный посев ДНК и получила восемь полиморфных локусов… которые обозначила именем Серый Волк. Наконец дело дошло до стакана, который ты недавно прислал. Слюна, обнаруженная на нем, содержит восемь рядов, и они составляют профиль, не совпадающий с профилем Серого Волка… я назвала его Спенсер Пайк.

— Погоди-ка. Ты хочешь сказать, что у нас есть ДНК этих троих — Сесилии, Серого Волка и Пайка?

— Насчет двоих мы можем быть уверены на все сто. А вот по поводу третьего существуют некоторые сомнения. Я не могу с уверенностью утверждать, что это ДНК Серого Волка, так как у меня нет контрольного образца.

— Значит, пока мы знаем лишь то, что ДНК, обнаруженная на трубке, принадлежит мужчине, и этот мужчина — не Спенсер Пайк?

— Ну, на самом деле мы знаем немного больше. — Палец Фрэнки скользнул по таблице. — Один из побочных продуктов исследования ДНК позволяет нам составить диаграммы субпопуляций, показывающие, с какой периодичностью определенные аллели возникают в различных этнических или расовых группах.

— Прошу, пощади! — взмолился Илай. — Пожалей дубовую башку простого копа!

— Мы можем проанализировать данные, собранные у людей различных национальностей — белых, черных, индейцев и так далее. Скажем, у тебя есть белый «роллс-ройс». «Роллс-ройсы» составляют два процента от общей численности машин.

— Ты даже это знаешь? Фантастическая осведомленность!

— Не пытайся острить, лучше сосредоточься на том, что я говорю. Итак, два процента. Белые машины составляют пятнадцать процентов от общей численности машин. Для того чтобы определить, какой процент составляют белые «роллс-ройсы», мы берем пятнадцать процентов из двух процентов общей численности машин и получаем… три десятых процента! То есть три из каждой тысячи машин — белые «роллс-ройсы». То же самое мы можем проделать, исследуя, с какой периодичностью определенные типы генов возникают в различных группах населения. Для примера возьмем конец веревки. Обнаруженный на ней профиль встречается у одного из 1,7 миллиона представителей европеоидной расы и у одного из 450 миллионов индейцев. Теперь представь себе два громадных стадиона — на одном собрались 450 миллионов индейцев, на другом — 450 миллионов белых. Среди белых соответствовать указанному профилю будет 264 человека, а среди коренных американцев — только один.

— Значит, тот, кто держал веревку, скорее всего, белый, а не индеец?

— Вот видишь, ты тоже можешь соображать, когда захочешь. А теперь взгляни на данные, снятые с трубки. Шанс отыскать Д5S818 в сочетании 11, 11 среди представителей европеоидной расы составляет четырнадцать процентов, среди афроамериканцев — семь процентов, среди латиноамериканцев — двенадцать процентов. А вот среди американских индейцев встречается тридцать пять процентов носителей этой комбинации, что более чем в два раза превышает этот показатель среди белых. Если брать профиль на трубке, вероятность, что он принадлежит белому, составляет один на 320 миллионов. Афроамериканцу — один на 520 миллионов, латиносу — один на 41 миллион. А вот что касается индейца, тут вероятность — один на 330 тысяч.

— То есть тот, кто курил трубку, — индеец.

— Проведенный мной анализ подталкивает именно к такому предположению.

— Чем еще порадуешь? — покивал Илай.

— Клетки эпидермиса, обнаруженные на петле, как и следовало ожидать, принадлежат жертве. Они идентичны контрольным образцам Сесилии. Исследуя петлю, я получила семь из восьми систем, и поверь, это можно счесть удачей. Потом я исследовала конец веревки как другой образец. Честно говоря, на многое я не рассчитывала, даже после соскоба на Е-клетки фортуна мне не улыбнулась. Тогда я использовала метод полимеразной цепной реакции для репликации миллиардов копий дискретного участка ДНК — и в результате получила шесть локусов. Это можно считать настоящим чудом. Каждый из этих шести локусов соответствует ДНК, обнаруженной на стакане Спенсера Пайка.

Итак, Пайк держал веревку, нет никаких сомнений. Но из этого отнюдь не следует, что именно он повесил свою жену. Илай скользнул глазами по пустому ряду, оставленному в таблице:

— А с кожаным мешочком что не так?

— Этот проклятый мешочек до того меня достал, что мне до жути хотелось примчаться сюда и огреть тебя по башке чем-нибудь тяжелым. Ох, Илай, ты даже не представляешь, какую работенку ты на меня взвалил. Не будь у тебя так мало вещественных доказательств, я бы выкинула эту гнусную штуковину в помойное ведро.

— Фрэнки, я твой должник. За мной обед в самом лучшем ресторане.

— Нет уж, такой ерундой не отделаешься, — ухмыльнулась Фрэнки. — Тебе как минимум придется подарить мне яхту. В первый раз, когда я взялась за этот мешочек, вообще ничего не получилось. Тогда я взяла кусок кожаного шнурка, тот, что контактировал с шеей. Получила два профиля — оба одинаковые и однородные.

— И что из этого?

— Большинство систем содержит более одного или двух типов. Взгляни на эту строку… видишь, в некоторых местах три числа вместо двух?

— Вижу, вижу, — нахмурился Илай. — И что это означает?

— Ты помнишь, что человек получает одну аллель от мамы, а другую — от папы? Здесь мы имеем соединение ДНК как минимум двух человек. Учитывая законы генетики, мы приходим к выводу, что этими людьми не могут быть ни Сесилия, ни Серый Волк.

— А Спенсер Пайк?

— Нет. Посмотри на графу D7S820. Его число — 10, 10. На мешочке оно составляет 11, (12) или 11, 11. Это не совпадает с генетическим профилем Пайка. Значит, это кто-то другой.

Илай огорченно вздохнул. Его версия дала трещину. Согласно результатам исследований, Серый Волк все-таки был на месте преступления. Но возможно, создавая свою инсценировку, Пайк не обратил на мешочек внимания. Допустим, Серый Волк какое-то время носил его на шее, а потом подарил Сесилии. Если они действительно были любовниками, это вполне вероятно. А Сесилия, извиваясь в петле, сорвала мешочек с шеи…

— Есть кое-что еще, Илай, — прервала его размышления Фрэнки. — Этот проклятый мешочек сидел у меня в мозгу, как заноза. В результате я не успокоилась, пока не протестировала его еще на шести локусах. Вот, посмотри, что получилось.

Ярко-алый ноготь Фрэнки скользнул по таблице.

— Как видишь, не удалось выявить четыре типа. Во время этого исследования не выявлено даже трех типов. И это более чем странно.

— Поясни.

— Если мы с тобой поочередно схватим какой-нибудь предмет и оставим на нем частицы своей кожи, при анализе этих частиц хотя бы в одном месте из пятнадцати мы получим четыре разных типа. Два унаследовал от своих родителей ты, два унаследовала от своих родителей я. Вероятность того, что эти типы будут совпадать более двух раз в каждом профиле, ничтожна.

— Ты говорила, что ДНК было трудно получить. Может, возникла какая-то путаница?

— Я тоже так подумала. И именно поэтому провела дополнительное исследование. — Фрэнки убрала за ухо выбившуюся из хвоста прядь. — Если в профилях смесей ДНК присутствует три или даже два типа, значит мы имеем дело с теми, кто находится в прямом родстве. Так как родитель всегда дает ребенку один аллельный ген, этот ген должен у них совпадать. Смесь ДНК, обнаруженная мною, могла бы выглядеть так, будь Сесилия Пайк дочерью Серого Волка.

— Но это бред, — покачал головой Пайк. — Он индеец, а она белая.

Фрэнки вытащила из папки еще один лист бумаги:

— Позволю себе поставить это под сомнение.

Да пусть этот Илай Рочерт катится ко всем чертям, думал Росс. Неужели ему не ясно: для того чтобы узнать человека, совершенно не обязательно увидеть его во плоти. Можно прочесть чужой дневник и ощутить близость с тем, кто давно оставил этот мир. Перебирая пожелтевшие письма, можно оживить любовную историю, оставшуюся в прошлом. Разговориться в интернет-чате и найти родственную душу. Что бы там ни говорил этот коп, Росс знал Лию. И если бы у нее был любовник, от Росса это не укрылось бы.

Потому что ее любовником мог быть только он.

Вероятно, в этот самый момент Род ван Влит расхаживает по участку, читая вслух Библию, и надеется таким образом изгнать дух Лии. А может, он пытается вступить с ней в контакт и объяснить, что в этом мире ей больше нечего делать.

Издав сдавленный стон, Росс вскочил с кровати и принялся метаться из угла в угол, как зверь в клетке. Он знал Лию. Но не представлял, какие чувства испытает, если их тела сольются воедино, ее ногти вопьются в его плечи, ночь вокруг оживет и закружится все быстрее и быстрее… Да, он знал Лию, но хотел бы узнать ее еще ближе.

Бывали моменты, когда Росс верил в Бога. Не в доброго Бога, не в справедливого Бога, полного милосердия и заботы о людях. По мнению Росса, Бог обладал весьма своеобразным чувством юмора. Он насмехался над человеком, протянув ему вожделенный подарок, и тут же резко отдергивал руку, заставляя бедолагу упасть лицом в грязь.

Стены комнаты давили на Росса, в горле у него стоял ком, мешающий дышать. Он бесцельно взял из ящика компьютерного стола один из компакт-дисков Итана и стиснул его так крепко, что пластиковый чехол треснул. Спина Росса взмокла от пота, и казалось, голова сейчас лопнет от бурлящих мыслей.

— Так тому и быть, — произнес он в пространство и секунду спустя повторил: — Так тому и быть.

Бросив взгляд в зеркало над комодом, он увидел не собственное отражение, а потенциальное орудие самоубийства. Ощутил, как саднят шрамы на запястьях. Представил себе мир, в котором его не будет.

Росс выскочил из комнаты и сбежал вниз по лестнице, чуть не сбив с ног Шелби.

— Куда ты…

— Проветриться.

Он пронесся мимо Итана, проснувшегося с восходом луны и гулявшего во дворе. Рывком распахнул дверцу своей машины, надавил на газ и, вздымая клубы пыли, помчался по извилистым грунтовым дорогам Комтусука. Лишь минут через пять Росс осознал, куда едет. Когда он припарковался у ограды участка Пайка, темнота успела сгуститься.

Пикетчики-абенаки, скорее всего, на ночь вернулись в свой лагерь. Те немногие журналисты, которых газеты еще не отозвали обратно, ночевали в Уинуски, в отеле «Бест Вестерн». Рода ван Влита тоже не было видно. И слава богу, нигде никаких следов паранормальных исследователей, с их колокольчиками и свистками. Экскаваторы и подъемные краны напоминали задремавших длинношеих чудовищ.

Росс перелез через строительную ленту и пошел к дому, который стоял как ни в чем не бывало, отражая все попытки Рода ван Влита снести его с лица земли. Судя по всему, руководство строительной компании отказалось от намерения возвести торговый центр на месте старого дома. Свободного места на участке было достаточно, и котлован для фундамента начали рыть в стороне, на расстоянии примерно сто ярдов от обветшавшего здания. Росс тяжело перевел дыхание. Здесь, в столовой на первом этаже, Лия обедала и пила по утрам кофе. Дремала на диване в гостиной долгими воскресными вечерами. В один из таких вечеров она положила руку Спенсера Пайка на свой живот и сказала, что у них будет ребенок.

— Лия! — выдохнул Росс ее имя, словно заклинание.

Он будто впал в оцепенение. Природа вокруг, казалось, тоже замерла, не обнаруживая ни малейших признаков жизни. По деревьям не носились бурундуки, птицы не выводили ночных трелей, лягушки-быки не прыгали в траве. Не исключено, Род ван Влит действительно нанял охотника за привидениями, чтобы тот вынудил Лию навсегда покинуть сей мир. Но этот умелец должен найти ее первым, если хочет добиться успеха.

Росс вернулся к машине, погруженный в раздумья. Лии здесь не было, иначе он ощутил бы ее присутствие. Тот, кого нанял ван Влит, рассчитывает на встречу с призраком, но вовсе не обязательно с призраком Лии. В конце концов единственный человек, который видел ее своими глазами, — это Росс.

А что, если подсунуть им другое привидение и позволить избавиться от него?

Он сел в машину и помчался прочь. Когда он отъехал от участка примерно на милю, с беззвездного неба упал один-единственный лепесток розы и, покружившись в воздухе, опустился точно в след, оставленный Россом на лужайке перед домом.

Мередит не могла не признать, что день удался на славу. Погода прекрасная, на небе ни облачка, и в молле вовсе не так много народу, как обычно бывает в августе. Если учесть, что Люси перестала наконец принимать нейролептики — эти средства ничуть не изменили ее поведение, — поводов для радости нашлось немало.

Прогулка была весьма неспешной, потому что с ними поехала Руби. Гордость не позволяла ей жаловаться на боль в ногах, но Мередит замечала, что при каждом шаге бабушка слегка морщится. Они полюбовались новыми гигантскими пандами в Национальном зоопарке, восхитились алмазом Хоупа в Музее естественной истории, прикоснулись к луне в Музее воздухоплавания и астронавтики. Теперь они направлялись к парковке, каждая держала в руках вафельный рожок с мороженым.

— Я так полагаю, улицы в раю наверняка вымощены шоколадом, — изрекла Мередит.

— Из чего следует, что там никогда не бывает жарко и никогда не идет дождь, — подхватила Руби. — Иначе шоколадные мостовые превратились бы в шоколадные реки.

Навстречу им шла семья — туристы, судя по фотоаппаратам и футболкам с надписью: «ФБР». Они разошлись в стороны, обогнули Мередит, Люси и Руби, как река огибает небольшой островок, и вновь зашагали рядом.

— Мама, можно спросить? — подала голос Люси. Девочка задавала вопросы весь день. Ее интересовало все — как умываются динозавры, где прячется президент, когда по его дому бродят толпы посетителей. — Почему ты ни за кого не вышла замуж?

Мередит приросла к месту. Она давно уже объяснила Люси, откуда берутся дети, причем сделала это в своей лаборатории, показав дочери сперматозоид, яйцеклетку и эмбрион, который получается в результате их соединения. С точки зрения науки любовь не имела к процессу оплодотворения ни малейшего отношения. Отец — не более чем донор спермы. Подобный взгляд вполне удовлетворял Мередит.

Руби бросила на нее многозначительный взгляд поверх головы правнучки.

— Мне не было необходимости выходить замуж, — пожала плечами Мередит. — У меня уже была ты.

— Мама, но муж нужен не только для того, чтобы делать детей! — возразила Люси. — Будь у тебя муж, ты наверняка проводила бы дома больше времени.

— Ты же знаешь, почему я так много работаю…

— Ты не вышла замуж из-за меня, верно? — не унималась Люси. — Ни один парень не захотел жениться на девушке с ребенком, да?

— Нет, Люси, — отрезала Мередит. — И хватит об этом, детка. Давай посидим, отдохнем немножко.

Она взяла дочь за руку и потянула в сторону скамейки, но Люси заверещала так громко, что на нее обернулись прохожие.

— Не хочу сидеть рядом с ними! Я их боюсь! — Она указала на скамейку. — Мама, что с ними такое?

— Люси, о чем ты?

В глазах Люси метался испуг.

— Мама, неужели ты не видишь, на скамейке сидит мальчик! В тюремной одежде, как в мультфильмах. А рядом с ним лысая женщина! И дети… они страшно худые, просто скелеты. Что они здесь делают?

Какой-то мужчина коснулся плеча Мередит:

— Вам не требуется помощь?

— Не требуется, спасибо, — резко ответила она, не сводя глаз с Люси. — Вдохни поглубже, а потом расскажи, что ты видишь.

Мужчина, твердо решивший стать добрым самаритянином, не отставал.

— Пойду приведу охранника, — сказал он и зашагал прочь.

Проводив его глазами, Мередит увидела, как он вошел в дверь ближайшего здания. «Мемориальный музей холокоста» — гласила вывеска.

— Я знаю, это те, кто остался здесь навсегда, — хныкала Люси.

Разрешение на эксгумацию останков, захороненных на участке Пайка, лежало у Илая в кармане и жгло сквозь одежду, словно уголек. Исследования, которые проделала Фрэнки, заставили его взглянуть на ситуацию под другим углом. Если Серый Волк — действительно биологический отец Сесилии Пайк, они никак не могли быть любовниками. Вполне возможно, трубка и кожаный мешочек с сушеными травами — это подарки, которые индеец сделал своей дочери. Тем не менее уверенность Илая в том, что убийца — Спенсер Пайк, в свете новых обстоятельств только окрепла. Серый Волк, недавно освободившийся из тюрьмы, отыскал свою дочь, которую ни разу в жизни не видел. Скорее всего, он рассказал Сесилии, кто является ее настоящим отцом. Однако она скрыла этот факт от мужа, и в результате Спенсер Пайк, узнав, что его жена часто проводит время в обществе индейца, пришел к неверному заключению. Впрочем, дело могло обстоять иначе. Пайк узнал о происхождении своей жены, испугался, что это может повредить его карьере, и решил от нее избавиться.

В любом случае абенаки не грешат против истины, заявляя, что на участке есть захоронения.

Илай нашел Эза Томпсона на берегу реки Уинуски, где тот сидел с удочкой. Худые плечи старика тряслись под тонкой рубашкой, когда он забрасывал крючок и сматывал леску.

— Мой дедушка как-то поймал в озере Шамплейн осетра, — сообщил Илай, усаживаясь рядом.

— Да, осетры у нас прежде водились в достатке, — кивнул Эз.

— Вы тоже ловили их?

Старик молча пожал плечами.

— Мама часто мне рассказывала, как огромный осетр потащил за собой каноэ, в котором сидел дед, — сказал Илай. — Осетр таскал лодку долго, а дед терпеливо ждал, не выпуская удочки из рук. И когда огромная рыбина выбилась из сил, дед выгреб на отмель и забил осетра дубинкой.

— Терпение необходимо всякому рыбаку, — изрек Эз, снял с крючка очередную добычу и бросил ее в садок.

— Мне нужна ваша помощь, — признался Илай. — Выяснилось, что в жилах Сесилии Пайк текла кровь абенаки. Ее отец был индейцем.

Несколько мгновений Эз молчал, доставая из коробочки наживку.

— Как ты думаешь, люди, не знающие слова «рассвет», способны любоваться его красотой? — произнес он наконец.

Илай догадался, что старик не ждет ответа на свой вопрос.

— Я думаю… в общем, надо позаботиться об их останках… ее и ее дочери. Перенести их в другое место. Туда, где хоронят всех абенаки.

— А что будет с землей, где они лежат сейчас? — спросил Эз, пристально глядя на него.

— Не знаю, — покачал головой Илай.

Судя по всему, этот ответ вполне удовлетворил старика.

— Я о них позабочусь, — пообещал он.

— Не эти, — сказал Росс продавщице в магазине на автозаправке, девчонке с ярко-зелеными волосами и пирсингом бровей и носа. «Любопытно, не мешают ли ей умываться все эти железяки?» — подумалось ему. — «Мерит», пожалуйста.

Он заплатил за сигареты, получил сдачу и направился к двери, на ходу распечатывая пачку. Выхватил из кармана коробок со спичками и случайно уронил его под ноги какому-то мужчине. Тот не поленился нагнуться и подобрать коробок.

— Спасибо, — пробормотал Росс. Мужчина выпрямился. — Кёртис?

— Здравствуй, Росс, — поджав губы, процедил его бывший босс.

— Что ты здесь делаешь?

— Думаю, то же, что и ты. Охочусь за призраками.

Росс ощутил, как у него трясутся поджилки. Род ван Влит исполнил свое намерение. Он действительно пригласил охотника за привидениями, чтобы избавиться от Лии… и на этого чертова охотника его навел сам Росс.

— Кёртис, послушай…

— Нет, это ты послушай, сукин ты сын! Когда мы нанимали тебя на работу, ты подписал договор, в котором, помимо всего прочего, был один важный пункт. Пункт о том, что ты обязуешься не составлять мне конкуренции. Так что, если будешь ставить мне палки в колеса, я имею право подать на тебя в суд. Лучше не мешайся у меня под ногами, Росс. Ты дилетант и понятия не имеешь, как организуют подобные шоу.

Росс ощутил, что язык у него стал сухим и жестким, как наждачная бумага.

— То, что здесь происходит, — не шоу.

— Я сделаю из этого отличное шоу, — пообещал Кёртис, наставив палец на грудь Росса. — Я найду это чертово привидение, избавлю от него город и состряпаю такую передачу, что пальчики оближешь.

Он обогнул обомлевшего Росса, бросил продавщице доллар, взял из корзины на прилавке упаковку пончиков и вышел прочь.

— Похоже, у этого типа проблемы, — пробормотала зеленоволосая девушка, щелкнув о передние зубы продетым в язык кольцом.

— И очень серьезные, — кивнул Росс, вышел на крыльцо и затянулся сигаретой.

Солнце светило так ярко, что он невольно прищурился. За насосами бензоколонки, сохранившимися с пятидесятых годов, и старинной вывеской «Мокси» виднелись утопающие в зелени городские окраины, с их непременной белой церковью. Вдали угадывались очертания холма, где находился карьер; в той стороне простиралась долина, в которой вольно раскинулось озеро Шамплейн. Казалось, этот мир мало изменился с тех времен, когда в нем жила Лия.

Нужно купить несколько зеркал и рыболовную леску, решил Росс. Еще понадобятся батарейки, микрофоны и ноутбук Шелби. Если Кёртис хочет изгнать призрака из города, дадим ему такую возможность.

Но только призрак не будет призраком Лии.

На момент убийства Сесилии Пайк офицеру Дьюли Вигсу было двадцать лет от роду и он прослужил в полицейском управлении Комтусука восемь дней. Сейчас у него была ранняя стадия болезни Альцгеймера, и он жил на северо-востоке штата, в Нортист-Кингдом, со своей дочерью Джеральдиной.

— Иногда он кое-что соображает, — сообщила она Илаю, распахивая стеклянные двери в патио, где в кресле-каталке сидел Дьюли. — Но бывают дни, когда он не помнит, что делать с ложкой.

По мнению Илая, эта женщина походила на чайный пакетик, который использовали несколько раз, до тех пор пока он окончательно не утратил вкус чая.

— Спасибо, что позволили поговорить с вашим отцом, — кивнул он.

— Можете говорить с ним сколько угодно, — пожала плечами Джеральдина. — Но в голове у него полный сумбур. Покажи ему крупицу соли, скажет, что она размером с Лотову жену.

Илай снова кивнул и вслед за ней подошел к креслу.

— Папа! — окликнула она так громко, словно старик был еще и глух. — Папа, этот человек хочет с тобой поговорить. Его зовут Илай Рочерт. Он детектив, приехал из Комтусука. Ты помнишь, что раньше жил в Комтусуке?

— Ты же знаешь, я раньше жил в Комтусуке, — произнес Дьюли и протянул Илаю руку. Он улыбнулся, и улыбка расколола его лицо, как трещина.

— Добрый день, Дьюли, — поздоровался Илай. Он специально надел полицейскую форму, так как надеялся, что она поможет оживить память старика. — Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— Миранда, почему бы тебе не оставить нас вдвоем? — повернулся Дьюли к дочери. — У нас мужской разговор.

— Меня зовут Джеральдина, папа, — со вздохом напомнила она и скрылась в доме.

Илай опустился на стул.

— Полагаю, вы прекрасно помните все дела об убийстве, которые вам доводилось расследовать в Комтусуке, — сказал он.

— Убийства? Еще бы не помнить. Я расследовал множество убийств. Хотя… не то чтобы это были убийства… Ограбления, вот чем я занимался. В сороковых годах была целая серия ограблений. Потом выяснилось, что это орудовали двое ребятишек — вообразили себя, понимаешь ли, Бонни и Клайдом…

— Но ведь случались и настоящие убийства…

— Только одно, — изрек Дьюли. — Зато уж такое, что вовек не забудешь. Убитую звали Сисси Пайк. Я ее хорошо знал, мы учились в одной школе. Она была на пару лет моложе. Очень хорошенькая и к тому же умница. Умом пошла в отца. Он был астронавтом, представьте себе.

— Мне кажется, Дьюли, он был профессором.

— Именно это я и сказал! — раздраженно сдвинул брови старик. — Вы, вообще, слушаете?

— Да-да, конечно. Простите. Итак, мы говорили об убийстве Сисси Пайк.

— Муж ее, Пайк, тоже был профессором. Преподавал в университете. Чертовски самодовольный тип, если вы хотите знать мое мнение. Перед всеми задирал нос. Но с Сисси обращался как с королевой. В тот день… Пайк сам позвонил в полицию и сказал, что его жена убита. Когда мы приехали по вызову, он плакал, как ребенок. Я никогда больше не видел, чтобы взрослый мужик так рыдал. — Дьюли покачал головой. — А потом взял и застрелился прямо на наших глазах…

— Дьюли, Спенсер Пайк никогда не совершал самоубийства, — мягко поправил Илай. — Кстати, он жив до сих пор.

— Правда? Значит, самоубийство совершил кто-то другой. Да, конечно, тот парень, что пытался захватить на почте заложников. Это было в конце пятидесятых… — Дьюли потер лоб. — Иногда… иногда все эти дела начинают путаться у меня в голове.

— Это понятно, — кивнул Илай.

Похоже, он приехал зря. От разговора со стариком толку не будет.

— Судмедэксперт хотел произвести вскрытие ребенка.

Илай мгновенно насторожился:

— Вот как?

— Да. Но детектив Оливетт — в ту пору он был лейтенантом — не позволил ему раскапывать могилу. Сказал, не стоит лишний раз травмировать такого человека, как Спенсер Пайк.

— Значит, к тому времени, как вы приехали, ребенка уже успели похоронить?

— Угу. В лесочке рядом с домом. Свежий холмик, и на нем цветочки. Пайк сообщил, что младенец родился мертвым. Сказал, что он похоронил его сразу: не хотел, чтобы мертвого ребенка видела жена.

— А мне Пайк сказал, что похоронил жену и ребенка в один день.

— Нет, это он малость напутал. Я-то все помню точно. Я лично присутствовал на похоронах Сисси Пайк. Народу было немного — мы с Оливеттом, ее отец и Пайк. Как раз столько, сколько нужно, чтобы нести гроб. В городе потом здорово возмущались тем, что он похоронил ее по-тихому, без священника и добрых прихожанок. Уж конечно, узнав, что он остался без своей девочки, эти дамочки натащили бы на поминки всяких там запеканок в кастрюльках. Но ему все это было не нужно. Мы похоронили Сисси рядом с ее ребенком.

— А он не объяснил вам, почему вызвал полицию так поздно? — спросил Илай.

— Это было понятно и без объяснений. От бедняги за милю разило перегаром. Видно, прошлой ночью он здорово накачался. Ну, его можно понять. — Дьюли бросил взгляд в сторону дома. — У меня три дочери. Не представляю, что бы я сделал, если бы одна из них родилась мертвой! Естественно, Пайк пытался залить свое горе. Так напился, что вырубился полностью… Не слышал, как преступник пробрался в дом, устроил там погром и вытащил его жену наружу. Проснулся Пайк поздно, в полицию позвонил чуть ли не перед ланчем. Мне повезло, что в желудке у меня было пусто. Иначе бы вывернуло при виде Сисси.

Если верить Уэсли, тело Сесилии было вынуто из петли ранним утром, а вовсе не перед ланчем, припомнил Илай. Мысль эта перекатывалась у него в голове, как шарик.

— Расскажите об индейце по имени Серый Волк, — попросил он.

— Хитрый сукин сын, вот кто он такой. Он был из племени джипси — сейчас их величают коренными американцами. Все они большие мастера по части воровства и лжи. Этот Серый Волк только что вышел из тюрьмы, где мотал срок за убийство. По словам Пайка, он уже несколько недель приставал к Сисси. На месте преступления мы нашли его личные вещи, а в его алиби обнаружилась здоровенная дыра. Так что слепому было видно, кто тут главный подозреваемый. А его внезапное исчезновение было равносильно признанию.

Илай почесал голову:

— М-да. Любопытно, как ему удалось скрыться?

Лицо старика медленно залила краска.

— Признаюсь честно… это была моя ошибка. Я тогда проработал в полиции всего неделю и был еще желторотым сопляком. Воображал: арестую его, заставлю во всем признаться и стану настоящим героем. Отправился за ним посреди ночи, чувствуя себя лейтенантом Колумбом…

— То есть Коломбо?

— Ну да. Серого Волка я нашел в баре и потащил в участок на допрос. Оливетт потом надрал мне задницу. Сказал, у нас пока мало доказательств для ареста, из-за этого допроса индеец только насторожился. Конечно, мы его хорошенько отделали, но он ни в чем не признался. Пришлось его выпустить. Оливетт приказал мне ходить за ним хвостом, следить за каждым его шагом… — Дьюли окинул взглядом патио. — Но этот шельмец обвел меня вокруг пальца. Только что был здесь — и вдруг словно в воздухе растворился. — Старик облизал пересохшие губы и прошептал, подавшись вперед: — Если хотите знать, у меня есть своя версия того, куда он мог исчезнуть.

— И какая же? — наклонился к нему Илай.

— Я думаю… — Дьюли приложил свою усеянную пигментными пятнами руку к уху Илая. — Я думаю, наверняка нашелся меткий стрелок, который помог ему оставить этот мир. Вы поняли, о ком я говорю?

— Понял, не дурак, — вздохнул Илай.

Проснувшись, Итан первым делом приподнял штору. Было еще светло. Опустив штору, он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Дядя Росс объяснял ему, что таким образом можно включить шестое чувство и, не выходя из комнаты, понять, что происходит в доме.

Мама сейчас на работе, в своей библиотеке. Это хорошо, потому что в последнее время она реально его запилила. Похоже, ее раздражает все, что делает Итан. Он бросает в корзину для грязного белья вывернутую наизнанку одежду, он слишком долго сидит в Интернете… и пошло-поехало. Итан того и гляди получит от всех этих придирок настоящий комплекс неполноценности. Правда, с дядей Россом она обращается точно так же, и даже хуже. Кроме того, крепко досталось и телемаркетеру, имевшему несчастье пополнить свой список телефонным номером Уэйкманов, и соседскому мальчишке, нечаянно попавшему бейсбольным мячом в окно их гаража.

— Что с тобой происходит, Шелби? — рискнул спросить дядя Росс вчера вечером.

Они сидели за ужином. Точнее, за завтраком, ведь все только что встали. Мама так старательно игнорировала этот вопрос, что обожгла руку о горячую плиту и расплакалась.

— Видишь, до чего ты меня довел? — повторяла она сквозь слезы.

В общем, мама постоянно была на взводе.

Итан вскочил с кровати и потянулся. Оделся, подобрав с пола вчерашние вещи (они валялись, вывернутые наизнанку, — вот теперь пришлось помаяться), бесшумно выскользнул в коридор и подкрался к комнате дяди Росса. Дверь была заперта. Он стал закрывать ее на ключ, с тех пор как утащил к себе в комнату мамин ноут. Наверное, в одиночестве пытается взломать файлы Пентагона или что-нибудь в этом роде. А ведь предполагается, что он должен присматривать за племянником. Впрочем, в этот час Итану положено спать.

Спустившись вниз, Итан надел куртку, бейсболку и намазал солнцезащитным кремом лицо и руки. Старые привычки, как известно, живучи. Из дома он вышел через заднюю дверь, зная, что она не скрипит.

Солнце немедленно обожгло ему шею. Скоро уже вечер — спрашивается, почему оно так шпарит? Обогнув дом, Итан схватил стоящий у крыльца скейтборд и зажал его под мышкой. Пробежал по подъездной дорожке и, оказавшись на тротуаре, вскочил на свою доску. Зачем идти пешком, когда можно ехать? Какой-то мальчишка на велосипеде поравнялся с ним, крикнув: «Привет!» — словно Итан был совершенно нормальным.

— Привет! — ответил он, радуясь возможности завязать разговор.

— Классная доска, — сказал велосипедист. Его бейсболка была надета козырьком назад.

— Спасибо.

— С какой стати ты закутался, как зимой?

— А с какой стати ты напялил кепку задом наперед? — пожал плечами Итан.

Мальчишку ответ вполне удовлетворил.

— Я еду в скейт-парк, — сообщил он, притормозив. — Хочешь со мной?

Итан попытался придать лицу непроницаемое выражение, но это оказалось невозможным. Теперь он понимал: в этом мире человек не существует, пока никто не замечает его существования.

— Почему бы не поехать? — произнес он, не слишком успешно изображая равнодушие, и тут же расплылся в улыбке. — Никаких более интересных дел у меня сейчас нет.

Что произошло бы, если бы она его поцеловала?

Вот уже три дня Шелби задавала себе этот вопрос беспрестанно. Он сидел у нее в мозгу, как заноза. Кадр за кадром она прокручивала в голове, как они с Илаем оказались в опасной близости друг от друга; припоминала запах его кожи и крохотный шрам под его правым ухом. Лежа в постели, она представляла себе, как он мог отреагировать на ее поцелуй. Возможно, решил бы, что она сбрендила, и наградил ее недоуменным взглядом… но может быть, и нет…

Фрэнки Мартин. Впрочем, женщина, обладающая столь сногсшибательной внешностью, может позволить себе носить мужское имя.

Ревновать в данной ситуации — непростительная глупость, внушала себе Шелби. Во-первых, они с этим Илаем Рочертом едва знакомы. Во-вторых, небогатый жизненный опыт подсказывал ей, что любовь к мужчине всегда эгоистична, замешана на желании обладать. Материнская любовь, напротив, полна самопожертвования. Шелби всецело посвятила себя сыну; это означает, что ей просто нечего предложить другому человеку. Но порой ей приходило в голову, что истинная любовь — такая же большая редкость, как чистой воды алмаз. Только, в отличие от драгоценного камня, любовь способна расти — и тогда ее хватит на всех.

Неужели Илай и Фрэнки Мартин провели последние трое суток вместе?

Шелби сидела за своим столом в библиотеке. Пальцы ее бегали по клавиатуре компьютера, словно она ожидала, что босс в любой момент может войти сюда и устроить ей проверку на эрудицию. Каким образом легкие человека отфильтровывают углекислый газ? Почему вымерли динозавры? Сколько раз «Янкиз» выигрывали Мировую серию? Она знала все ответы. Но боялась задавать вопросы.

Близился вечер. Последний посетитель покинул библиотеку два часа назад. Можно было не сомневаться, что больше никто не придет, тем не менее Шелби следовало оставаться здесь до семи. Тяжко вздохнув, она положила голову на стол. Она может сидеть в библиотеке хоть до скончания веков, Илай больше не появится. И Ватсон тоже.

Но когда звякнул колокольчик у дверей, в сердце Шелби мгновенно ожила надежда. Она резко выпрямилась.

— А, это ты, — разочарованно протянула она, увидев секретаршу городского управления, тащившую здоровенную желтую коробку.

— Какое сердечное приветствие! — усмехнулась Лотти, опуская коробку на пол и вытирая об юбку пыльные ладони.

— Просто я… просто я ждала кое-кого другого.

— Этого красавца-копа? — хихикнула Лотти. — Да, это не мужчина, а настоящий деликатес. К тому же обезжиренный.

Шелби рассмеялась, встала из-за стола и помогла Лотти взгромоздить коробку на стол.

— Боюсь, этот деликатес может вызвать у меня аллергию. У тебя тут что, камни?

— Представь себе, нет. Вчера мы меняли в подвале бойлер и нашли тридцать коробок с бумагами, о существовании которых никто не подозревал… что свидетельствует о весьма почтенном возрасте нашего старого бойлера. Я вспомнила, что ты интересовалась документами начала тридцатых годов. И решила: может, тебе и твоему детективу будет интересно на это взглянуть? — Она многозначительно вскинула бровь. — К тому же у тебя появится предлог провести с ним вечер.

Шелби открыла коробку и закашлялась от пыли.

— Что за чертежи?

Она принялась разворачивать один из бумажных листов, прижав верхние углы двумя книжками из серии «Братья Харди».

Странная попытка связать воедино алкоголиков, инвалидов, незаконных детей и тех, кто имеет криминальные наклонности или обвиняется в сексуальной распущенности. Шелби прищурилась, внимательно разглядывая условные обозначения. Находится в учреждении для слабоумных. Слабоумный. Предположительно слабоумный. Судя по всему, два несчастных человеческих существа, вступив в брак и произведя потомство, дали жизнь нескольким поколениям, зараженным всеми возможными социальными недугами. Второй лист представлял собой линейную диаграмму, где члены семьи разделялись на «социальные» и «асоциальные» элементы. Внизу давалось пояснение.

«Социальные: те, кто являются добропорядочными гражданами — законопослушными, способными содержать себя и выполнять свои функции в обществе. Асоциальные: психически больные и имеющие склонность к суициду. К неопределенному статусу относятся лица, которые, не имея явных дефектов психики, не проявляют положительных социальных тенденций, а также лица, достаточными сведениями о которых мы не располагаем».

— Где, говоришь, ты это выкопала, Лотти? — спросила Шелби и развернула второй рулон.

«Генеалогическая схема семьи Делакур, клан джипси». На пол упала записка, написанная от руки. «Скажите Гарри: сексуальные проблемы, судя по всему, передаются исключительно по мужской линии. Возможно, эти схемы следует использовать во время слушаний по проекту закона о стерилизации?» В верхней части листа — штамп: «Спенсер T. Пайк, профессор антропологии. Вермонтский университет».

В коробке, помимо писем, схем, диаграмм, обнаружилось множество учетных карточек, заполненных аккуратным почерком. На них были представлены сведения о людях, фигурировавших в родословных таблицах. Мариетта, шестнадцатилетняя девушка, ученица исправительной школы, неоднократно уличалась в мелких кражах, не способна контролировать вспышки ярости, отличается сексуальной распущенностью, чрезвычайно неряшлива. Освальд имеет смуглую кожу и бегающие глаза, питает склонность к бродяжничеству, свойственную его племени, в течение нескольких лет произвел на свет семерых незаконнорожденных детей, которые признаны умственно отсталыми.

Шелби извлекла из коробки Четвертый ежегодный доклад Вермонтской комиссии по вопросам сельской жизни. Том открылся на загнутой странице, где была напечатана статья, подписанная двумя авторами, Г. Бомонтом и С. Т. Пайком. «Дегенеративные свойства никуда не исчезают, но благодаря правильному подбору супружеских пар у потомства они могут стать менее выраженными», — прочла Шелби вслух.

— «Евгеника», — прочла Лотти, открыв другой доклад. — Что это такое?

— Наука о наследственных качествах человека и о методах их улучшения.

— Но ведь люди — это не племенной скот!

— Конечно нет, — сказала Шелби. — Тем не менее кое-кто полагает, что люди нуждаются в селекции не меньше, чем скот.

Илай освободился в девять вечера. Но несколько лет назад у него появилась привычка: после дежурства объезжать весь город и проверять, все ли в порядке. Вроде как укрывать город одеялом на ночь. Обычно, удостоверившись, что Комтусук спокойно погружается в сон, он ехал домой и тоже ложился спать. Но сегодня мысли, связанные с убийством Сесилии Пайк, не давали ему покоя. Он чувствовал, что его работа еще не закончена.

Без всякой определенной цели Илай свернул на дорогу, ведущую к карьеру. Ватсон, по обыкновению, развалился на пассажирском сиденье. Раскрытие дела Сесилии Пайк не принесет никакой славы, размышлял Илай. Убитую Сисси не оживишь. Ни один прокурор не будет выдвигать обвинение против девяностолетнего старика, страдающего болезнью печени. Спрашивается, ради чего так суетиться?

Ватсон повернулся и ткнулся носом в руку Илая.

— Нет, старина, сейчас слишком холодно. Я не буду открывать окно с твоей стороны.

Так вот, к вопросу о том, почему он так суетится. Печальная история Сисси Пайк заставила его задуматься. О том, что значит принадлежать своей семье, своему кругу, любимому человеку. О том, что за попытку скрыть правду неизбежно приходится платить дорогую цену. Работа детектива приучила Илая быть готовым к тому, что люди, даже хорошо знакомые, могут удивить самыми неожиданными поступками. Сейчас выяснилось, что он способен удивить сам себя.

Хорошо, что Эз Томпсон обещал заняться перезахоронением останков Сисси Пайк и ее дочери. Илай хотел присутствовать при церемонии. И не только потому, что он детектив, расследующий это дело… Подобно Сисси Пайк, он наполовину абенаки. Пожалуй, именно это и являлось главной причиной. Как и Сисси, он знал, каково это — скрывать свое происхождение.

Ватсон заерзал на сиденье и снова ткнулся носом в руку Илая, на этот раз более требовательно.

— Ладно, уговорил, — вздохнул Илай и опустил стекло.

Ватсон тут же высунул в окно голову, уши его развевались на ветру, точно маленькие крылья. Внезапно пес поднял морду вверх и завыл.

— Это еще что такое, Ватсон? Люди уже спят.

Ватсон оборвал вой на самой высокой ноте, вскочил и принялся размахивать хвостом перед лицом Илая. Понимая, что так и с дороги съехать недолго, Илай затормозил. Как только машина остановилась, пес выпрыгнул в окно и помчался прямо к карьеру. Оказавшись у восточной стороны ограждения, он с надсадным лаем принялся скрести когтями по проволочной сетке. Илай заметил, что с другой стороны к ограде приблизилась небольшая фигурка. Мальчишка, на руках почему-то перчатки. Конечно, сегодня холодно, но не до такой же степени. Прищурившись, Илай разглядел под козырьком бейсболки молочно-белое лицо.

— Итан? — окликнул он.

Мальчик вскинул голову.

— О, это вы, — бросил он, подходя ближе к ограде.

— Что ты здесь делаешь? Кто разрешил тебе войти на территорию карьера?

— Сам вошел. Без всякого разрешения.

— Твоя мама знает, что ты здесь?

— Конечно.

Илаю было известно, что завтра на рассвете в карьере начнутся взрывные работы: хозяева всегда заблаговременно сообщали об этом в полицию. Мальчишке совершенно ни к чему шататься поблизости от взрывчатых веществ.

— Перелезай сюда, — приказал он.

— Не хочу.

— Итан, мне не составит большого труда перебросить свою задницу через ограду и вытащить тебя за шкирку.

Итан отступил на несколько шагов назад. В какой-то момент Илай решил, что мальчишка решил сбежать. Но тот перекинул через ограду свой скейтборд и без всяких усилий, словно паук, перелез сам. Подойдя к Илаю, он протянул руки, точно ожидая, что коп наденет на них наручники.

— Валяйте, арестовывайте меня за незаконное вторжение на частную территорию.

— Ладно, на первый раз прощается, протокол составлять не будем, — улыбнулся Илай и двинулся к машине. — Не хочешь рассказать мне, как ты здесь оказался?

— Просто вышел из дому, встал на скейтборд и приехал сюда.

Илай невольно бросил взгляд на руки мальчика. Тот был в перчатках.

— Мама не рассказывала вам, что я не такой, как все? — сердито пробурчал Итан.

— Она ничего мне не рассказывала, — пожал плечами Илай. Он догадывался: чем меньше он проявит заинтересованности, тем откровеннее будет мальчик. Не глядя на Итана, он распахнул дверцу машины и свистнул, подзывая Ватсона: — Садись, приятель. Нам пора.

У мальчишки рот открылся от неожиданности.

— Вы что, бросите меня здесь?

— А почему нет? Ты же сказал, что твоя мама знает, где ты.

— И вы мне поверили?

Илай недоуменно вскинул бровь:

— А почему я должен тебе не верить?

Вместо ответа Итан забросил в машину свою доску и уселся на пассажирское сиденье. Илай включил зажигание.

— Представь себе, я родился со сросшимися пальцами на руках, — сообщил он. (Итан метнул быстрый взгляд на его пальцы, лежавшие на руле.) — Докторам пришлось их разрезать.

— Круто! — воскликнул Итан и тут же смущенно добавил: — Я хотел сказать, очень жаль.

— Жалеть тут не о чем. Все уже в прошлом. Как видишь, проблема оказалась разрешимой.

— Бывают проблемы посерьезнее, — вздохнул Итан. — У меня, например, пигментная ксеродерма. Это что-то вроде аллергии на солнце. Стоит мне побыть на солнце хотя бы минуту, я получаю жуткий ожог. И это реально мешает мне делать то, что я хочу.

— Например?

— Например, купаться в плавках и потом обсыхать на солнце. Гулять днем. Ходить в школу. — Он бросил пристальный взгляд на Илая и добавил: — И вообще, я скоро умру.

— Все люди, которые живут на свете, когда-нибудь умрут. И не только люди.

— Знаю. Но я умру от рака кожи совсем молодым. Эта чертова пигментная ксеродерма мало кому позволяет дожить до двадцати пяти лет.

У Илая сжалось сердце.

— Может быть, ты станешь счастливым исключением.

Некоторое время Итан молчал, отвернувшись к окну.

— Я сегодня проснулся слишком рано, мама была на работе, а дядя Росс сидел в своей комнате, — сказал он наконец. — Я потихоньку вышел из дому. Катался на скейтборде на площадке перед школой. Там было полно ребят, но вечером все пошли домой спать. А я даже не устал — я ведь дрыхнул весь день. Вот и решил смотаться сюда. Я ненормальный, и с этим ничего не поделаешь, — добавил он понуро. — При всем желании мне никогда не стать другим.

— Уверен, в точности то же самое может сказать про себя любой человек, — негромко произнес Илай.

От усталости Росс задремал за ноутбуком. Все-таки привидение создать очень трудно… Проснувшись, он облизал языком пересохшие губы и ощутил вкус отчаяния. Даже почистив зубы и прополоскав рот «Листерином», он не смог избавиться от этого вкуса, горького и одновременно сладкого, как лакрица, будто крошечные кристаллы отчаяния таяли у него на языке, окрашивая его в тона мрачного заката. Морщась, Росс спустился в кухню, чтобы выпить стакан сока. Только тут он осознал, что совсем забыл об Итане. Время близилось к полуночи — его племянник давным-давно должен был проснуться.

— Итан! — позвал Росс, но ответом ему было молчание.

Выглянув из окна, он увидел, что машины Шелби на стоянке нет. Это тоже было странно — она должна была вернуться с работы не позднее девяти. Взглянув на телефон, он заметил, что автоответчик злорадно подмигивает. Значит, там есть сообщение. Росс нажал кнопку.

«Росс, это Шел, — раздался голос сестры. — У меня тут возникло одно неожиданное дело. В общем, скажи Итану, что я скоро буду дома… Надеюсь, ты тоже будешь дома, когда я вернусь. Хочу рассказать тебе кое-что интересное».

Значит, дело не в том, что Шелби куда-то увезла сына. Росс вышел из дому и окинул взглядом двор. Итана нигде нет. Перескакивая через ступеньки, Росс помчался на второй этаж и рывком распахнул дверь в комнату племянника. Постель застелена; пижама валяется на полу, смятая и перекрученная почище гордиева узла. Куда запропастился этот чертов мальчишка?

Паника ледяной рукой сжала горло Росса. Любой девятилетний ребенок, оказавшись в городе один, рискует влипнуть в какую-нибудь неприятность. Но для Итана окружающий мир таит в себе множество смертельных ловушек, и он легко может угодить в одну из них.

— Итан, это не смешно! — дрожащим голосом крикнул Росс. — Вылезай немедленно!

Он не сомневался, что звать бессмысленно. Итан и не думал прятаться где-нибудь в доме. Росс метнулся в свою спальню, схватил ключи от машины и побежал вниз. Если повезет, он сумеет найти Итана, прежде чем Шелби вернется домой. Тогда никто не узнает, что он позволил племяннику смыться.

Росс уже сел в машину, когда рядом затормозил джип. Здоровенный пес Илая Рочерта выскочил оттуда с такой готовностью, словно наконец прибыл домой. Вслед за собакой из машины появился Итан. Росс окинул его испытующим взглядом — негодник вроде цел и невредим, улыбается. Ну, недолго ему осталось улыбаться, решил Росс. Сейчас любящий дядя придушит племянничка собственными руками. Он перевел взгляд с Итана на Илая, который стоял, скрестив руки на груди, безмолвный, как статуя.

— Ты не хочешь рассказать, где тебя черти носили? — обратился Росс к племяннику.

Не успел Итан ответить, как на стоянку въехала машина Шелби. Из багажника ее машины торчала огромная коробка.

— Что тут происходит? — встревоженно спросила она, переводя взгляд с сына на брата и с брата на Илая.

— Ничего! — ответили они почти хором.

— И что полицейский делает около моего дома в полночь?

— Я… видите ли, я приехал, потому что знал — вы не спите, — пробормотал Илай. — Но выяснилось, что вас нет дома, и я…

— Вам снова понадобилась помощь в вашей разыскной работе? — спросила Шелби.

— Нет. Я хотел предложить вам… сходить куда-нибудь вместе.

Слова, слетевшие с языка Илая, удивили его самого. Итан тихонько толкнул дядю в бок, тот недоуменно пожал плечами. Тот факт, что Илай не стал выдавать проказника, заставил Росса проникнуться к копу уважением.

Что касается Шелби, она смутилась, как девчонка, вспыхнула и отвела глаза. Лишь несколько секунд спустя она нашла в себе смелость взглянуть на Илая и пробормотать:

— Мне нравится ваша идея.

Они смотрели друг на друга не отрываясь, словно под действием наводящего устройства. Итан и Росс, казалось, перестали для них существовать.

— Так вы принимаете мое предложение? — выдавил Илай.

Итан громко фыркнул.

— Меня сейчас стошнит, — заявил он и исчез в дверях дома.

Его уход разбил чары, сковавшие Шелби. Она прочистила горло и указала на багажник:

— Если вам не трудно, занесите эту коробку в дом?

— Там что, булыжники? — охнул Росс, сгибаясь под тяжестью коробки.

— Нет, там история, — покачала головой Шелби.

— Закон о совершенствовании человечества путем добровольной стерилизации был принят 31 марта 1931 года, — пояснила Шелби. — Вермонт стал двадцать четвертым штатом из тридцати трех, узаконивших стерилизацию. Судя по тому, что мне удалось узнать, некий ученый по имени Генри Перкинс стал организатором генеалогических исследований, материалом для которых были… скажем так, неблагополучные семьи. Те, кого принято было считать тяжким бременем, лежащим на плечах налогоплательщиков. А Спенсер Пайк и Гарри Бомонт были верными единомышленниками Перкинса и проводниками его идей.

Они развернули на полу в кухне одну из генеалогических схем и уселись вокруг нее, скрестив ноги.

— Эти ученые не сомневались, что криминальные наклонности и различные дефекты психики человек получает по наследству от своих родителей, точно так же как цвет глаз или особенности телосложения. И самый надежный способ превратить Вермонт в образцово-показательный штат — очистить его генофонд от вредных примесей. Следуя логике, это означало, что тех, кого признают вырожденцами, надо лишить возможности иметь потомство.

— Но как им удалось убедить в своей правоте всю нацию? — подал голос Росс.

— Евгеника в тридцатые годы была чрезвычайно популярна. В рядах ее сторонников были врачи, адвокаты, преподаватели, судьи. Такие люди, как Оливер Уэнделл Холмс, президент Кулидж, Маргарет Сэнгер. Все эти люди не сомневались: избавляя человечество от гнета дурной наследственности, они действуют во благо грядущих поколений.

Шелби встала и вытащила из коробки документы из Вермонтской исправительно-трудовой школы, больницы для душевнобольных в Уотербери, тюрьмы штата Вермонт.

— Первоначально наши исследователи остановили свой выбор на трех индейских кланах, среди которых встречались заключенные, пациенты психиатрических клиник и других учреждений подобного рода. В клане хорея из поколения в поколение передавались неврологические проблемы. Представители клана пиратов ютились в плавучих домах и лачугах на берегу, были известны крайней нищетой и склонностью к бродяжничеству. Представители клана джипси тоже вели кочевой образ жизни, члены его часто вступали в конфликт с законом. Кстати сказать, понятие «клан», которым пользовались поборники евгеники, весьма условно — иногда они объединяли в кланы людей, между которыми не существовало никаких родственных связей. Так или иначе, в конце двадцатых годов сотрудники евгенических организаций собрали сведения примерно о шести тысячах человек и составили шестьдесят две родословные таблицы. Творцы светлого будущего полагали, что эти люди не имеют права производить на свет себе подобных, а значит, их следует стерилизовать.

— Но неужели все эти индейцы были настолько наивными, что соглашались с ними разговаривать? — спросил Росс. — Неужели не понимали, к чему это приведет?

— Представь, ты живешь в палатке, у тебя десяток детей и нет никаких средств к существованию, — возразила Шелби. — И вот в один прекрасный день к тебе приходит элегантная белая женщина и просит разрешения побеседовать с тобой. Разумеется, ты удивлен, но разрешаешь ей войти. Она просит показать фотографии твоих детей, и ты, сияя от гордости, достаешь снимки из картонной коробки. Гостья расспрашивает тебя об истории твоей семьи, о том, как сложились судьбы твоих братьев и сестер. Она все время что-то пишет, ты понятия не имеешь, что именно. А она отмечает в своем блокноте: твое жилище имеет неопрятный вид, а ты сам плохо говоришь по-английски и, следовательно, обнаруживаешь признаки слабоумия.

Илай рассказал Россу и Шелби о том, что́ ему удалось выяснить о происхождении Сисси Пайк. Открытие Шелби стало недостающим звеном в цепи. Оно объясняло, почему родство между Сесилией и Серым Волком могло стать причиной ее смерти. Учитывая евгенические убеждения Пайка, нетрудно предположить: известие о том, что настоящий отец его жены — индеец из клана джипси, выбило почву у него из-под ног. Вполне вероятно, Пайк решил, что единственный способ устранить возникшую проблему — убить Сесилию.

Илай взял диаграмму размером с колесо и, присев на корточки, начал изучать ее. Трудно было разобрать надписи, сделанные выцветшими чернилами, но смысл был ясен: пунктирные линии указывали, что из поколения в поколение в этой семье передаются дефекты, отчего ее потомки становятся асоциальными элементами. Некоторые имена в верхней части таблицы были хорошо знакомы Илаю: почти все эти люди отсидели тюремный срок, а на свободе их ждало прозябание. А вдруг им просто не повезло? Возможно, дело в том, что они чего-то стыдились… и этот стыд тяготел над ними, как проклятие…

— А сколько примерно людей было подвергнуто стерилизации? — спросил Илай.

Шелби покачала головой:

— Сведений об этом мне найти не удалось. Известно только, что в тысяча девятьсот пятьдесят первом году в штате Вермонт было проведено двести десять операций по стерилизации. В большинстве своем люди, подвергнутые этой процедуре, — умственно отсталые, пациенты психиатрических больниц и заключенные, отбывающие тюремный срок. Разумеется, тех, кто оказался в тюрьмах и психушках, стерилизовали в первую очередь — они ведь не соответствовали требованиям, которые предъявляло к своим членам общество. По законам штата Вермонт их браки признавались недействительными, социальные службы имели право отправить их отпрысков в исправительно-трудовые школы. А для того чтобы сократить количество подобных детей, априори считавшихся дефективными, проводили стерилизацию…

— Но ведь считается, что эта процедура была добровольной, — вставил Росс.

— Теоретически — да. Но существовали разные уровни «добровольности». Иногда требовалось всего-навсего согласие двух врачей.

Илай почувствовал, как левый его висок начинает сверлить боль. За все годы, прожитые в этом городе, он ни разу не слышал об евгенических проектах. Оказывается, штаб-квартира евгенического общества находилась на Чёрч-стрит в доме 138, совсем рядом с церковью. Теперь там магазин, который торгует свечами и ладаном.

Ему вспомнилась старая Тула Пату, что ютилась в лачуге у самой реки. Они с мужем прожили вместе шестьдесят лет, но детей у них не было. Некоторые его дяди и тети с индейской стороны тоже по непонятным причинам остались бездетными. Неужели их стерилизовали?

Не исключено, что они даже не знали, какого рода процедуру над ними произвели.

В Комтусуке наверняка еще есть те, кто помнит, что здесь происходило в 1930-е годы. Участники дебатов, яростно обсуждавшие закон о стерилизации по ту или другую сторону баррикады. Жертвы, которые стыдятся рассказывать о том, что с ними сотворили. И проповедники генетического улучшения нации, которые молчат, ибо сознают свою вину.

Нынешний конфликт вокруг земельного участка Пайка — всего лишь один из отголосков тех давних событий.

Внезапно в памяти Илая ожило воспоминание. Ему лет пять, не больше. Вместе с матерью он стоит в очереди желающих записаться в начальную школу. Его темные волосы тщательно расчесаны мамой на пробор, от солнца печет макушку. Как и все прочие родители, мама держит его за руку. Но когда они подходят к столу, за которым сидит секретарь, она вдруг наклоняется, целует его в щеку и говорит, что подождет на улице.

«Я знала, что так будет лучше», — улыбается мама, когда он, благополучно записавшись в подготовительный класс, находит ее у школьных дверей.

Абенаки слишком хорошо помнили те дни, когда их называли джипси и считали кем-то вроде цыган-кочевников; такое не забывается.

Илай вытащил из коробки еще одну родословную таблицу.

— А что, если Пайк ничего не знал о происхождении своей жены? А она вдруг взяла и произвела на свет ребенка… который показался ему чересчур смуглым?

— И при этом она много времени проводила в обществе Серого Волка, потому что знала — он ее настоящий отец, — добавил Росс.

— Вполне вероятно, Пайк решил, что Сесилия родила ребенка от индейца, — кивнул Илай.

Для человека, который построил свою научную карьеру на доказательстве генетической неполноценности абенаки, подобное открытие стало настоящей катастрофой. Теперь становилось ясно, почему Пайк так спешно похоронил мертворожденную девочку. Более того, становилось ясно, почему он мог убить свою жену.

— А по какой причине евгенический проект был остановлен? — спросил Росс.

Шелби принялась рыться в документах.

— Причина самая простая — поборники евгеники исчерпали отпущенные им средства, — сказала она. — А потом в Германии пришел к власти Гитлер. Принятый им закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями базировался на американском образце. Полагаю, это отрезвило многих.

— И когда же этот закон был отменен в Вермонте?

— Штука в том, что он до сих пор не отменен, — пожала плечами Шелби. — В семидесятые годы Американский союз защиты гражданских свобод поднял вопрос о его отмене… Первоначальная формулировка закона была изменена… Но официально он до сих пор остается действующим.

Взгляд Илая, скользнув по расстеленному на полу бумажному листу, внезапно выхватил знакомое имя. Пиал Соммерс, женатый на Изабель Дюшамп, которая признана слабоумной. Их дети: Вайнона, Элла и Софи, умершая в возрасте семи лет. Элла Соммерс устроилась работать официанткой в один из ресторанов Берлингтона. Там она познакомилась со своим будущим мужем. Его звали Роберт Рочерт, и он был отцом Илая.

Пиал Соммерс происходил из семьи, где было семеро детей. Согласно этой таблице, лишь он один не страдал психическими заболеваниями, не имел криминальных наклонностей и сексуальных извращений. Короткая линия пунктиром указывала, что с материнской стороны у него было десять кузенов, младший из которых именовался Джон «Серый Волк» Делакур.

Стоило Россу приоткрыть дверь в спальню племянника, как тот оторвал голову от подушки.

— Ты еще не спишь? — спросил Росс.

Итан бросил взгляд в окно, за которым всходило солнце. Лучи его едва проникали сквозь плотные шторы. Он понял, что ему крупно повезло. Если бы Илай Рочерт не стал его покрывать, если бы мама не вернулась с работы позже обыкновенного и не привезла эту коробку, набитую старыми документами, вчерашний побег не сошел бы ему с рук.

— Знаю, что ты хочешь сказать, — вздохнул Итан. — Я не хотел, чтобы ты из-за меня дергался. — Опустив голову, он смотрел на одеяло, на котором были нарисованы крошечные машинки. Похоже, все в этом доме уверены, что он навсегда останется ребенком. — Но я больше не могу сидеть дома как привязанный. Тебе этого не понять. И маме тоже.

Росс опустился на край кровати и поставил на пол ноутбук, который принес с собой.

— Почему это ты считаешь меня таким непонятливым?

— Потому что ты прыгал с парашютом, играл в «кто первый свернет» на железной дороге, дрался с парнем, который ударил тебя ножом. В общем, всегда делал то, что хотел. Не то что я… Иногда я просыпаюсь и думаю: было б здорово убежать отсюда и бежать, пока земля не кончится. А потом понимаю, что никогда этого не сделаю. Буду гнить дома, пока не сдохну. Не лучше ли загнуться прямо сейчас?

Росс покачал головой:

— Знаешь, все эти прыжки и драки, о которых ты говорил, не доставляли мне особого кайфа. Просто иногда я впадал в такое отупение, что уже ничего не чувствовал. Требовались сильные средства, чтобы доказать самому себе — я еще жив. Булавочного укола было уже недостаточно, приходилось брать тесак для мяса.

— Понимаю, — выдохнул Итан. — Вот и мне нужен тесак. То есть хорошая встряска.

— Поверь, дружище, я отдал бы все, чтобы целыми днями сидеть дома, в тепле и безопасности, и знать, что за стенкой есть человек, которому я не безразличен. — Росс потупился и провел пальцем по машинке, нарисованной на одеяле. — Не надо мне подражать. Честное слово, я был бы рад, если бы мог измениться.

Внезапно Итан всхлипнул. Черт, в горле будто застрял скомканный носок! На глаза выступили непрошеные дурацкие слезы.

— Я бы тоже хотел стать другим, — пробормотал он. — Стать нормальным.

— Знаешь, такие парни, как мы с тобой, тоже необходимы. Ведь только сравнивая себя с нами, нормальные люди понимают, что они нормальные.

Итан улыбнулся сквозь слезы:

— Пожалуй, нам стоит держаться вместе.

— Отличная мысль, — кивнул Росс и поднял крышку ноутбука. — Как раз сейчас я рассчитываю на твою помощь.

Когда Илай, с грузом новых ночных кошмаров, вернулся домой, было уже три часа. В пять утра на карьере начались взрывные работы, но Илай, разбуженный грохотом, ухитрился сунуть голову под подушку и уснуть опять. Когда в половине седьмого в дверь позвонили, он с трудом поборол искушение прогнать раннего визитера, пальнув в сторону двери из револьвера. Лишь мысль о том, что подобная выходка будет стоить ему полицейского значка и кучи объяснительных записок, заставила Илая подняться с кровати.

Едва он распахнул дверь, в дом вихрем ворвалась Фрэнки.

— Сейчас ты упадешь! — пообещала она, направляясь прямиком в кухню. (Илай, в одних трусах, потащился за ней.) — Представь себе, я протестировала твою ночную рубашку. Ну то есть рубашку жертвы.

— Фрэнки…

— Ты думал, что пятна на ней — это кровь?

— Ну да.

— А вот и нет. Илай, почему ты не держишь кофе в холодильнике, как это делают во всем цивилизованном мире? — вопросила она, окинув взглядом комнату. — И почему ты принимаешь даму в одних трусах?

— Было бы лучше, если бы я принимал даму без трусов?

— Было бы лучше, если бы ты оделся, прежде чем открывать дверь.

— Фрэнки, прошу тебя, не надо на меня наезжать, — простонал Илай. — Я сегодня спал всего три часа.

Фрэнки наконец обнаружила кофе — он оказался на холодильнике в коробке с черным обувным кремом — и положила несколько ложек в кофеварку.

— Это меконий, — изрекла она.

— Да нет, кофе вроде колумбийский.

— Ты и правда не выспался, бедолага. Я говорю о пятнах.

Илай зевнул и почесал грудь. Он так устал, что не стыдился торчать перед Фрэнки практически нагишом. Все равно ее интересуют только результаты анализов, а на его голое тело ей наплевать.

— Ну и что это такое — этот твой меконий? Радиоактивное вещество? Ты хочешь сказать, что ее повесили инопланетяне?

— Меконий — это фекалии. Детские какашки.

— Подумаешь, чудо какое. Мы прекрасно знаем, что в ту ночь она родила ребенка.

Кофеварка зафыркала, и Фрэнки, окинув кухню взглядом, нашла две кружки, у которых общим было только предназначение.

— Ты сказал мне, что ребенок родился мертвым. Но мертвые дети не какают!

Последняя ее фраза прорвалась сквозь туман, окутавший сознание Илая.

— Погоди-ка, — тряхнул он головой.

— Наконец-то проснулся! — усмехнулась Фрэнки. — Ребенок родился живым.

Сегодня был день бинго, и, хотя Илай совершенно не собирался играть, некий доброжелательный сотрудник дома престарелых положил перед ним карточку.

— Би одиннадцать! — провозгласила координатор мероприятия, упитанная дама в ярко-желтом комбинезоне, похожая на громадную тыкву. — Би одиннадцать!

Илай увидел Спенсера Пайка, прежде чем старик его заметил. Санитар катил кресло-каталку, в котором сидел Пайк, к столу.

— Позвольте мне, — произнес Илай, берясь за ручки кресла.

Санитар покорно отошел, и Илай откатил старика в угол, подальше от оглушительных воплей ведущей.

Илай сам не ожидал, что при виде такой развалины, как Пайк, испытает столь острый приступ ненависти. Этот человек пытался извести под корень всю свою семью. Этот человек считал, что может решать, кто имеет право жить, а кто нет. Этот человек воображал себя Богом.

Илай невольно содрогался, читая полицейские отчеты 1932 года, когда жестокое обращение с подследственными считалось нормой. Теперь он понимал, как трудно справиться с желанием набить кому-нибудь морду, если злоба наполняет тебя до краев и ты рискуешь захлебнуться в ней.

— Убирайтесь, — прошипел Спенсер Пайк.

Илай наклонился и прижал к спинке кресла плечи Пайка:

— Вы лгали мне, Спенсер.

— Я даже не знаю, кто вы такой.

— Не надо строить из себя маразматика. Я не сомневаюсь, с мозгами у вас все в порядке. Наверняка вы прекрасно помните все, что натворили за свою долгую жизнь. Возможно, вы даже помните имена.

— Чьи имена?

— О семьдесят пять! — заорала ведущая. — У нас есть бинго?

— Вы были уверены, что никаких подозрений на ваш счет не возникнет. Копам вы сказали, что, увидев жену повешенной, перерезали веревку и сняли тело. Никто не позволил себе усомниться в ваших словах. Но тело было снято за несколько часов до того, как вы позвонили в полицию.

На виске старика забилась голубая жилка.

— Я не желаю слушать ваши бредовые выдумки!

— Почему же выдумки? Потому что меня там не было? Потому что я тогда еще не родился? Тем не менее я опираюсь на факты, Спенсер. Вам известно, на что способна криминалистика? Вы знаете, как много может поведать мертвое тело? Поверьте, время своей смерти оно сообщает почти точно.

— Убирайтесь, — повторил Пайк и опустил морщинистые веки.

— Скажите, Спенсер, кого вы убили сначала? Свою жену или свою дочь?

— Сестра!

— Представляю, как вы взбесились, узнав, что ваша жена и дочь — тоже из этого гнусного племени.

Лицо Пайка стало белым как бумага.

— Какого еще племени?

— Джипси, какого же еще, — процедил Илай.

Пайк так дернулся, что едва не вывалился из своего кресла. Лицо его потемнело, водянистые глаза сверлили лицо Илая.

— Вы… вы… — свистел он.

— И двадцать? Есть у кого-нибудь этот номер?

Пайк судорожно вздохнул, попытался вцепиться в ручки кресла, но пальцы его разжались, и он, накренившись вперед, с грохотом рухнул на пол. Ведущая пронзительно заверещала и выбежала из комнаты. Двое дюжих санитаров бросились к упавшему. Илай наклонился над Пайком.

— Теперь вы понимаете, как себя чувствует тот, кто не в силах за себя постоять? — прошептал он.

Поднялась суматоха. Пайк орал на санитаров, пытавшихся его поднять, сыпал оскорблениями и до крови расцарапал руку медсестре. Старики, собравшиеся в комнате отдыха, пришли в величайшее возбуждение. Некоторые с ужасом смотрели на Пайка, другие плакали. Два особо рьяных игрока, не обращая ни на что внимания, продолжали выяснять, кто первым крикнул: «Бинго!» В этой кутерьме Илаю не составило труда выскользнуть из комнаты незамеченным. Насвистывая, он спустился в холл и вышел из дома престарелых через главный вход.

Мэйлин Уорбертон передвинула кристалл на десятую долю дюйма и выжидающе подняла взгляд к небу. Через несколько мгновений она негромко выругалась и повернулась к мужу:

— Кёртис, пока он здесь, ничего не получится. От него исходит негативная энергия, которая отпугивает призраков.

Род ван Влит, сидевший на складном стуле, взорвался:

— Вы тянете резину уже четыре часа, и все без толку! Уэйкман управлялся с призраками куда более ловко! Может, дело не во мне, а в вас?

— Ты сам видишь! Как можно работать в такой обстановке? — глядя на мужа, прошипела Мэйлин.

— Хватит препираться! — бросил Кёртис. Ослепительно улыбаясь, он подошел к жене, взял ее за руку и подвел к Роду. — Пока между нами не будет согласия, никакие призраки не появятся.

— Мне нужен только один призрак, — поправил его Род. — Точнее, мне нужно, чтобы вы от него избавились.

Он постепенно возвращался к прежним убеждениям. Все-таки, что ни говори, все охотники за призраками — чокнутые, а призраки, похоже, так же реальны, как, к примеру, Зубная фея. Казалось бы, в этом деле Уорбертонам не было равных, ведь Росс назвал Кёртиса своим наставником, а «Богемские ночи», бесспорно, были самым популярным телевизионным шоу, посвященным паранормальным явлениям. К тому же Кёртис попросил разрешения привезти оператора, чтобы снять для ТВ интервью с Родом. Кто же откажется от такого крутого пиара?

Но после бесконечных охов и вздохов, позирования перед камерой и идиотских ритуалов, во время которых жена Кёртиса, величавшая себя медиумом, раскладывала по участку какие-то камни, ни одно привидение так и не появилось. Ни тебе звона цепей, ни глухих стуков, ни даже слабых стонов в ночной тиши. Измеритель электромагнитного поля, установленный на лужайке за домом, — после того как все убрали подальше электронные часы, мобильные телефоны и прочие предметы, способные влиять на его показатели, — оставался неподвижным. Похоже, Кёртис Уорбертон собирался сообщить Роду, что в некоторых случаях духу требуется чертовски много времени, чтобы привыкнуть к исследователю.

— Знаете, иногда мы проводим в ожидании несколько ночей подряд, — словно прочитав мысли Рода, заявил Кёртис. — Призраку нужно привыкнуть к нашему присутствию.

Росс округлил глаза:

— Понятно. Но может, этот призрак решил убраться без всякой посторонней помощи, и тогда…

Он оторопел, не успев закончить фразу: его ослепила вспышка, возникшая из ниоткуда. Подскакивая в воздухе, огненный шар подлетел к Роду, коснулся его ботинка и разгорелся еще ярче.

— Йоханнес! — заорал Кёртис, озираясь в поисках оператора. — Куда ты запропастился, черт тебя подери?

Свет был таким ярким, что Род видел собственную тень, словно дело происходило в разгар дня, а не ночью. Лишившись от ужаса дара речи, он опустился на корточки и закрыл голову руками.

Тень при этом оставалась неподвижной.

— Господи боже мой, — одними губами прошептал Род. — Ни хрена себе…

Тень, оставаясь в пределах светового пятна, вскинула руки. В воздухе замелькали бледно-розовые светящиеся шары. По лужайке прокатилось дуновение свежего ветра, принесшего нежный аромат цветочных духов. Мгновение спустя все источники света погасли и лужайка вновь погрузилась в темноту.

— Кстати, я забыла спросить, ваш призрак — женщина? — раздался голос Мэйлин.

У Рода тряслись не только поджилки, но и внутренности.

— Женщина, — выдавил он. — Жена владельца этого дома. Ее здесь убили.

— Этот дом более не твой! — во весь голос провозгласил Кёртис. — Это время — не твое время.

Единственным ответом на его тираду стал шелест листьев в верхушках деревьев. Несколько секунд спустя с дерева упал толстый сук. Пролетев в нескольких дюймах от головы Кёртиса, он рухнул на рюкзак оператора. Раздался зловещий треск.

— Блин! — выдохнул Йоханнес.

Род ощутил, как в его руках что-то шевелится. Внезапно куртка, которую он держал, скользнула прочь, точно схваченная невидимой рукой. Мгновение спустя она уже лежала на траве посредине лужайки.

— Эй! — вскакивая, завопил Род. — Призрак утащил мою куртку!

— Полагаю, таким образом она хочет поведать нам о своих чувствах, — пояснил Кёртис. — Ей больно видеть, как вы хозяйничаете на ее земле, и она…

Род резко повернулся к нему.

— Это не ее земля! — процедил он. — Земля принадлежит нашей компании. Мы приобрели этот участок у законного владельца.

— Кёртис, температура падает! — воскликнула Мэйлин, помахав в воздухе цифровым термометром. — И посмотри на это.

Измеритель электромагнитного поля, стоявший на земле, мигал как бешеный. С неба спустилось облако густого белого тумана и зависло над лужайкой.

— Снимай, Йоханнес! — прошептал Кёртис и вновь заговорил в полный голос: — Ты не можешь остаться здесь. Ты должна вернуться в свой мир. Дай нам знак, что ты уходишь!

Туман рассеялся. Взглянув на землю, Род увидел, что она усеяна лепестками роз. Он наклонился, взял один из них, растер между пальцами и поднял глаза к небу.

Раздался громкий щелчок, и все трое вздрогнули.

— Простите, но у меня закончилась пленка, — сообщил оператор.

— Ничего страшного. Снимать больше нечего. Думаю, мы оба получили то, что хотели, — расплывшись в улыбке, произнес Кёртис.

Род растерянно огляделся по сторонам:

— Вы хотите сказать, что она… что призрак ушел?

— Вы же добивались именно этого, не так ли?

Род кивнул. Потом спросил:

— Но почему вы так уверены, что она больше не вернется?

— Теперь, когда она нашла путь в другой мир, ей нет никакой необходимости возвращаться сюда. Разумеется, если она не задолжала в местном магазине. — Кёртис усмехнулся собственной шутке и принялся собирать оборудование.

Мэйлин складывала свои кристаллы в шелковый мешочек.

Род вручил Кёртису конверт с заранее оговоренным гонораром. Они вместе вышли за ограду и направились к стоянке, где их ждали машины.

— Ну… и что теперь? — пробормотал Род. — Мы можем спокойно сносить эту развалюху и строить то, что решили?

— Это вы могли сделать и раньше, — заявил Кёртис. — Но теперь у вас не будет вечно недовольных соседей.

— Кёртис, как ты думаешь, здесь поблизости есть «Старбакс»? — спросила Мэйлин, усаживаясь на пассажирское сиденье. — Ужасно хочется кофе.

— Постараемся отыскать, — кивнул он и пожал Роду руку. — Могу я попросить вас о небольшой услуге? Когда увидите Росса Уэйкмана, расскажите ему о том, что произошло нынешней ночью.

Он сел за руль, махнул рукой и двинулся по Оттер-Крик-Пасс.

На узкой дороге машина Кёртиса с трудом разминулась с другой машиной, ехавшей навстречу. Род зажмурился, ослепленный светом фар. Автомобиль шерифа остановился в нескольких футах от него. Помощник шерифа вышел, не выключая мотора:

— Мистер ван Влит?

— Да, — с упавшим сердцем ответил Род. — Что, изгнание призрака теперь считается противозаконным деянием?

— Это для вас.

Род разорвал конверт со штемпелем окружного суда, пробежал глазами постановление и выругался сквозь зубы.

Теперь, когда он наконец избавился от этого паскудного привидения, суд признал необходимым приостановить застройку участка.

Спускаясь с дерева, Итан едва не свалился, но Росс успел его поймать.

— Осторожнее! — прошептал он. — Еще не хватало, чтобы ты себе что-нибудь сломал.

После того как Род ван Влит уехал, Росс выждал целый час — на всякий случай. Опустив Итана на землю, он потянулся, разминая затекшее тело.

— Я уже собрал все наши прибамбасы, — сообщил он, похлопав по своему рюкзаку. Несколько воздушных шаров, наполовину наполненных гелием, висело у него на поясе. — Здесь ничего нельзя оставлять.

Аромат духов, светящиеся шары, лепестки роз, туман — все это Росс видел, когда Лия появилась в первый раз. Но сейчас неотъемлемые спутники призрака были делом человеческих рук.

— Ты забрал проектор? Провода? Зеркала? — спросил Росс у племянника.

— Я забрал даже леску, — сияя от гордости, доложил Итан. — Слушай, ты видел, какая рожа была у этого чувака, когда его куртка взлетела в воздух?

— Я же просил тебя обойтись без лишних фокусов. Что, если бы он попытался схватить куртку и в ладонь ему впился крючок?

Росс осмотрелся по сторонам, проверяя, не забыли ли они что-нибудь. Сегодня вечером, ожидая прибытия Уорбертонов, они с Итаном потрудились на славу. В том, что они готовят шоу с участием призрака для человека, который сделал на подобных представлениях карьеру, несомненно, ощущалась легкая ирония судьбы. Тем не менее Росс не сомневался в удаче. Прежде всего, спектакль играл на руку Уорбертону, и следовательно, проявлять излишнюю недоверчивость было не в его интересах. То обстоятельство, что работать приходилось не в комнате, а под открытым небом, тоже облегчало задачу. Ночью на лужайке, окруженной деревьями, Россу не составило труда устроить эффектное шоу при помощи зеркал, воздушных шаров и фонарей.

— Ох, до чего я боялся расхохотаться! — сообщил Итан, все еще сиявший от возбуждения. Взглянув на Росса, собиравшего в наволочку лепестки, он добавил: — Если ты перепачкаешь наволочку, мама тебя убьет.

— Она убьет меня так или иначе, — вздохнул Росс. — Я без спроса взял ее духи и вылил полфлакона.

Он наклонился, поднимая с земли последний лепесток.

— С термометром вышло круче всего. Как это у тебя получилось устроить похолодание? — спросил Итан.

Росс поднял на плечо коробку из пенопласта, где лежал сухой лед, и направился к своей машине, спрятанной в зарослях.

— Я тут ни при чем, — признался он, на ходу обернувшись к племяннику. — Нам просто повезло.

Он тоже хотел бы знать, почему в воздухе пахнуло холодом как раз в тот момент, когда это произвело наибольший эффект на потрясенных зрителей маленького шоу. Наверняка метеорологи нашли бы этому объяснение. Возможно, Россу с Итаном подыграл внезапный порыв северного ветра или холодный атмосферный фронт. А вот показания измерителя электромагнитного поля — это совсем другая история. Росс был хорошо знаком с этим прибором, настолько чувствительным, что он реагировал на приближение грозы или на присутствие человека в другой комнате.

Влиять на показания прибора у них с Итаном и в мыслях не было… тем не менее электромагнитное поле изменилось. Никакого физического тела или атмосферного явления, способного вызвать такую реакцию, поблизости не наблюдалось. Конечно, не исключено, что прибор просто дал сбой.

Но может быть, дело тут вовсе не в сбое, подумал Росс, ощущая мгновенный прилив радости.

Илай, облаченный в парадную форму, стоял рядом со своим начальником и щурился от многочисленных вспышек фотокамер. Репортеры прибыли сюда, чтобы запечатлеть важное событие — шеф полиции Фолленсби передавал Эзу Томпсону постановление окружного суда, официально приостанавливающего застройку участка, до тех пор пока останки похороненных здесь абенаки не будут перенесены в другое место. Илай рассматривал лица людей в толпе — он знал их всю жизнь, но теперь видел в ином свете.

Уинкс, например, имел проблемы с алкоголем. Жена его преподавала в колледже английский язык и сбежала с одним из студентов. Но сегодня Уинкс сиял улыбкой, явно чувствуя себя триумфатором, а не неудачником. Старик Чарли Роуп ради такого события тоже выполз из дому, на плечах у него сидела внучка.

— Смотри внимательно, — повторял ей дед, — Ты должна запомнить это на всю жизнь.

Даже непроницаемый Эз Томпсон, негласный предводитель абенаки, сегодня выглядел явно растроганным. Они одержали победу, а такое случалось нечасто. Всякий раз, когда абенаки пытались приобрести землю или право на рыбную ловлю, им отказывали на том основании, что они не являются племенем, признанным на федеральном уровне, а значит, не имеют права голоса. Согласно критериям Бюро по делам индейцев, племенем могла быть признана лишь группа коренного населения с многовековой историей.

В истории абенаки зияла пропасть, которая разверзлась в 1930-х.

Илай всегда считал, что его соплеменники сами были виноваты в этом: в ту пору они были слишком плохо организованы и не стремились к объединению. Но теперь он понимал, что индейцы оказались жертвой собственной хитрости. Как объяснила вчера Шелби, в тридцатые годы абенаки, чтобы избежать преследований со стороны поборников евгеники, часто заключали браки с белыми, отказывались от своих индейских имен и от традиционных ремесел. Многие из них покинули Вермонт и смешались с другими племенами. Опасаясь утратить свои традиции и обычаи, они припрятали их до лучших времен. И теперь расхлебывали последствия.

Илай наблюдал, как абенаки сгрудились вокруг огромного барабана, который они притащили с собой. Их голоса, звучные, радостные, сливались в удивительную мелодию. Индейские песни никогда не следуют заданным курсом, они подобны рекам, выбирающим правильное русло. Илай вспомнил, как проводил летние вечера на берегу озера в кругу маминой родни и, лежа в палатке, слушал доносившуюся снаружи музыку, навевавшую сладкие сны.

Эти песни и есть их история. Как и все предания абенаки, они передаются из уст в уста — слова, записанные на бумаге, ничего не значат, пока не превратятся в легенду. Сегодняшний день тоже станет легендой, и когда-нибудь внучка Чарли Роупа поведает ее своим внукам… Любопытно, есть ли среди присутствующих те, кто помнит, что творилось в Комтусуке во времена Спенсера Пайка? Тот факт, что прошлое покрыто пеленой безмолвия, был исполнен зловещего смысла. Никто не рассказывал о тех печальных событиях детям и внукам. Люди хотели стереть их из памяти. Но помнить было необходимо, в этом Илай не сомневался.

— Это просто произвол, — произнес чей-то голос за его спиной.

Обернувшись, Илай увидел Рода ван Влита, стоящего в окружении репортеров. Тот кипел от ярости.

— Эта земля принадлежит нашей компании. Честно говоря, мне ровным счетом наплевать, что здесь было прежде. Наша компания приобрела ее на абсолютно законных основаниях, — заявил он, вытащил из папки договор, заключенный со Спенсером Пайком, и помахал им в воздухе.

— Вам наверняка вернут деньги, — сказал Илай, хотя вовсе не питал подобной уверенности.

Род ван Влит тем более не мог надеяться на это. В ответ на слова Илая он лишь злобно прищурился.

— Идите к черту! — бросил он, разорвал на мелкие части договор и начал протискиваться сквозь толпу.

Клочки бумаги, легкие, как перья, кружились в воздухе. Наблюдая, как они опускаются на землю, Илай заметил, что в грязи зеленеет какой-то росток. Крокус, судя по всему. Промерзшая насквозь земля, похоже, начала оттаивать. Кто знает, что еще скрывается в ней?

Илай сунул руки в карманы и подошел к группе поющих индейцев. Слова песни, казалось забытые давным-давно, сами собой слетали с его губ. За много миль отсюда жители Свантона и Моррисвиля, которые, сами того не сознавая, слушали песню, принесенную ветром, на мгновение перестали косить свои лужайки и протирать кухонные столы. Они почувствовали, что эта мелодия проникает в душу и что-то меняет в ней.

Конечно, все это были мелкие чудеса. Но в том, что каждый раз происходит чудо, жители Комтусука не сомневались. Не приклеивался скотч — и они многозначительно улыбались. Дыни, продававшиеся в магазине на автозаправке, источали столь сильный аромат, что он достигал ближайших домов, — и все понимали: это неспроста. Некоторые горожане находили в своих бумажниках четырехлистный клевер, лежащий между самыми крупными купюрами; другие слышали, как рысь надрывно вскрикивает в холмах, точно кого-то оплакивая. Были и такие, кому подушки казались по ночам подозрительно мягкими. В общем, все происшествия, которые можно было бы объяснить множеством причин, теперь считались проделками призрака.

Однажды утром Росс вышел на крыльцо и увидел нечто, заставившее его вздрогнуть от неожиданности. Конечно, это могла быть шутка соседских детей. Но Росс подозревал, что они тут ни при чем. Кто-то аккуратно разложил семнадцать крошечных камешков в форме сердца. Росс догадывался, чья это работа.

Нет, это была не его мама. Сидя на кровати, Итан наблюдал, как самозванка, похожая на маму только внешне, собирается на свидание. Напевая что-то себе под нос, она вдела в уши серьги с камешками, намазала ресницы дурацкой черной ваксой, которой прежде пользовалась чрезвычайно редко, и принялась брызгать духами в самые неожиданные места — под колени, на живот.

— Собираешься чпокнуться с ним? — осведомился Итан.

— Что-что?

— Не строй из себя дурочку. Уж если встречаться с парнем, так по-серьезному.

Шелби, сосредоточенная на том, чтобы надеть туфли на высоком каблуке, на мгновение оцепенела.

— Ты уверен, что я нуждаюсь в подобных советах? — наконец произнесла она.

— Хороший совет никому не повредит, — парировал Итан.

— Согласна, — кивнула Шелби. — Но, честно говоря, я пока не уверена, что последую твоей рекомендации.

— На твоем месте я бы сделал это, — заявил Итан, разглаживая складки на покрывале. — Но только в том случае, если он разрешит тебе пару раз пальнуть из пистолета.

Шелби отчаянно пыталась скрыть улыбку и придать своему лицу выражение величайшей серьезности.

— Я передам ему, что ты поставил именно такое условие.

Итан припомнил все, что ему было известно о поцелуях. Это занятие казалось ему не слишком приятным. Все равно как если бы девчонка плюнула в стакан, а потом предложила ему выпить.

— Но если тебе не хочется, можно обойтись и без этого, — милостиво разрешил он.

Шелби подошла к сыну, взялась за козырек его бейсболки и передвинула его на затылок.

— Давай вернемся к этому разговору, когда ты вырастешь.

— Я не собираюсь целоваться с девчонками. Даже когда вырасту, — отрезал Итан, наблюдая, как мама привередливо оглядывает свое отражение в зеркале.

Надо признать, выглядела она классно. Сияет, словно внутри у нее лампочка. Сразу видно, человек втрескался по уши.

— Преждевременное заявление, мой милый. Придет время, и ты почувствуешь, что больше всего на свете хочешь поцеловать какую-нибудь девочку.

— Ты думаешь, найдется девчонка, которая захочет целоваться со мной?

Шелби молча взглянула на сына, потом опустилась рядом с ним на кровать. Коснулась его лица так бережно, словно это была величайшая драгоценность, а не белая как мел пугающая маска.

— Захочет, и не одна, уверяю тебя, — прошептала она. — Хорошеньким девчонкам придется выстраиваться в очередь.

— Посмотрим, — буркнул Итан, отворачиваясь от нее.

Шелби знала, что он хочет сказать: «Посмотрим, доживу ли я до этого».

Она обняла сына за плечи, и по непонятным причинам он не стал выскальзывать из ее объятий, хотя еще год назад заявил, что терпеть не может всех этих телячьих нежностей. Ее глаза светились, предвкушая выход в мир, где не было Итана. Он знал: рано или поздно ей придется жить в этом мире. И потому нашел в себе силы отпустить ее.

Росс проснулся оттого, что кто-то поцеловал его. В темноте своей спальни он ощутил, как мягкие губы прижались к его губам и чье-то дыхание смешалось с его собственным. Он выпростал руки из-под одеяла, пытаясь задержать этот сладостный миг и не дать ему перетечь в следующий. Но, открыв глаза, увидел, что пальцы его сжимают пустоту.

Росс взглянул на будильник и включил лампу. Сон как рукой сняло. Росс сел в постели, огляделся по сторонам и убедился, что его догадка верна: в комнате нет никого, кроме него самого, дверь плотно закрыта. А его постель осыпана сотнями лепестков роз.

— Где ты?

Росс вскочил с кровати в одних трусах, схватил одеяло, тряхнул его и бросил на пол. Потом проделал то же самое с матрасом. Отодвинул кровать от стены и заглянул в образовавшуюся щель. Никого. Разочарованный, запыхавшийся, он опустился на ковер и закрыл лицо ладонями. Почему, почему ему так не везет? Почему у всех есть причина, чтобы жить, а у него нет?

Раздался стук в дверь.

— Росс? Ты спишь? Мне показалось, что-то упало.

Росс поднялся на ноги и отпер дверь. Шелби, разодетая в пух и прах, стояла в коридоре и пыталась заглянуть в комнату через его плечо.

— Я запнулся о ковер и упал, — сообщил Росс.

— Боже мой! Ушибся?

— Не смертельно, — заверил Росс и окинул сестру оценивающим взглядом. — Ты выглядишь сногсшибательно.

Шелби вспыхнула:

— Спасибо. Честно говоря, я собираюсь на свидание. Ты обещал присмотреть за Итаном.

— Да-да, я помню, — кивнул Росс, хотя не помнил ровным счетом ничего. — Дай мне минуту.

Закрыв дверь, он поднял с пола джинсы и натянул их. Он был обречен влюбиться в Лию, у них слишком много общего. Как и Росс, она отдала бы все, чтобы изменить обстоятельства своего существования… но не представляла, как это сделать.

Он по-прежнему ощущал на губах вкус поцелуя.

Подняв ворох белья, валявшийся на полу, он бросил его на кровать. Простыни все еще благоухали розами. Но лепестки исчезли, не оставив следа.

Иногда быть копом не так уж и плохо. Сегодня Илай убедился в этом в очередной раз. Ему хотелось, чтобы их с Шелби свидание прошло на высочайшем уровне, но в два часа ночи, когда рестораны уже закрыты, поужинать с девушкой — это целая проблема. К счастью, Илаю не составило труда эту проблему разрешить. Он отпер дверь итальянского бистро и широким жестом распахнул ее перед Шелби. Она вдохнула воздух, пропитанный запахом чеснока и душицы.

— Вы подрабатываете здесь поваром? — улыбнулась она.

— Нет. Я просто знаком с хорошими людьми.

Он провел Шелби к столику, который накрыли для них еще вечером. Бутылка красного вина, свеча в подсвечнике. На тарелке Шелби лежит роза.

Эдди Монтеро, хозяин бистро, обратился к Илаю за помощью около месяца назад. Он знал, что один из его служащих ворует из кассы, но никак не мог поймать его за руку. Найти воришку удалось при помощи нескольких скрытых камер. Впрочем, Илай не сомневался, что преступник остался безнаказанным. Вряд ли у Эдди хватило храбрости устроить нагоняй своей мамаше, которая иногда подменяла заболевших официанток. Мамочка, увы, имела склонность к клептомании. Тем не менее Эдди был доволен, что все выяснилось. Доволен до такой степени, что разрешил Илаю явиться в заведение в неурочный час, вручил ему ключи от входа и даже приготовил ужин, который ждал гостей в духовке. Великодушно, ничего не скажешь. Жаль только, красное мясо в меню ужина не входило.

— Вы же знаете, я не могла прийти раньше, — сказала Шелби, когда он отодвигал для нее стул.

— Это даже хорошо, — усмехнулся Илай. — По крайней мере, сейчас я буду единственным парнем, который на вас пялится.

Нынешняя Шелби Уэйкман, в облегающем черном платье и туфлях на высоком каблуке, не имела ничего общего ни с той серой мышкой, которой притворялась в библиотеке, ни с сумасшедшей матерью, которой становилась рядом с сыном. Волосы ее были собраны на затылке в изящный узел, и, наверное, от этого ее глаза казались ярче, а губы свежее. Илай и прежде ощущал, что между ними существует взаимное притяжение, но теперь он был покорен окончательно и бесповоротно.

Он принес из кухни салат и закуски, разлил по бокалам вино.

— Не знаю, что за вино для нас выбрал Эдди, — усмехнулся он. — Я вечно путаю рислинг и риуните.

— По-моему, у риуните другая пробка, — заметила Шелби. — Ее надо отвинчивать, а не вытаскивать, как здесь.

— Видите, улики всегда найдутся. — Илай коснулся бокалом бокала Шелби. Раздался нежный хрустальный звон. — Ну, за первое свидание!

Шелби покачала головой и поставила бокал на стол:

— Я не хочу за это пить.

— Почему? — спросил Илай, ощущая, как сердце его тревожно сжалось.

— Знаете, я поразмыслила и поняла, что не хочу никакого первого свидания. Первое свидание — это неизбежный кошмар. Разве нет?

Илай не сразу нашелся с ответом.

— И что же нам теперь делать? — растерянно пробормотал он.

— Предлагаю начать сразу со второго, — лучезарно улыбнулась Шелби.

— То есть вести себя так, словно наше первое свидание уже было? — уточнил Илай.

— Нет, вести себя так, словно мы уже знаем о жизни друг друга в общих чертах.

— Но мы этого не знаем…

— Ну, нам известно достаточно, ведь мы с вами пришли сюда вдвоем.

Илая внезапно озарила догадка:

— Слушайте, а что он отмочил? Его вырвало прямо вам на колени? Или он заявил, что ваши глаза напоминают ему о глазах прежней подружки?

— Это вы о ком?

— О том типе, который превратил ваше первое свидание в кошмар.

Шелби разгладила салфетку.

— На самом деле я никогда прежде не была на свиданиях. Сужу исключительно с чужих слов.

— В это трудно поверить, — покачал головой Илай.

— Нет, что вы, мне рассказывали об этом люди, которым можно доверять, и…

— Я не о том, — перебил Илай. — Мне трудно поверить, что вы никогда не были на свидании.

— Говоря «никогда», я имею в виду — после рождения Итана.

— А что стало с отцом Итана? — с деланым безразличием спросил Илай.

— Насколько мне известно, он живет в Сиэтле. Мы с ним практически не общаемся. — Шелби подцепила вилкой помидор, но тут же забыла о нем. — Мы развелись вскоре после рождения Итана. Растить ребенка, больного пигментной ксеродермой, оказалось для его отца непосильной задачей.

— Пигментная ксеродерма… — повторил Илай.

— Да, при этой болезни человек не должен бывать на солнце. Причина — генетическая патология. Чрезвычайно редкая.

Илай говорил с Итаном о его болезни — но разговор получился кратким. Он запомнил лишь слова мальчика о том, что с такой болезнью долго не живут.

— Но он… он может поправиться?

— Нет, — тихо ответила Шелби. — Не может.

Подбородок ее задрожал, она замолчала. Илай отложил вилку.

— Неужели медицина здесь бессильна?

— Все, что могут врачи, — заблаговременно предупредить, что нас ожидает. Так что я знаю, к чему готовиться… хотя подготовиться к этому невозможно. Большинству консультантов по генетическим вопросам и в голову не приходит сделать тест на пигментную ксеродерму. Мы с Томасом решили обратиться к такому специалисту, потому что у мужа в семье были случаи заболевания кистозным фиброзом.

— И он, этот специалист, ничего не выявил?

— Это была она. Женщина. Нет, я просто не попала на прием. Когда я приехала в клинику в назначенный день, выяснилось, что доктор сегодня не принимает. Конечно, я была недовольна — как и другие пациенты, которые приехали напрасно. Одна из них слышала, как медсестра в регистратуре, разговаривая по телефону, сказала кому-то, что доктор отправилась в другую клинику делать аборт. — Руки Шелби непроизвольно скользнули по животу. — По пути домой я много об этом думала. Неизвестная мне женщина сделала свой выбор и поступила так, как считала нужным. Я не знала, какие причины подтолкнули ее на это. Но была уверена: сама я ни за что не убью ребенка, который живет внутри меня. Даже если он болен кистозным фиброзом, пигментной ксеродермой или чем-нибудь еще. Результаты генетических анализов, какими бы они ни оказались, не заставят меня изменить решение… значит, нет никакого смысла записываться на прием еще раз.

У Илая и его жены, сбежавшей с другим, не было детей. Интересно, как бы он поступил, если бы она не только бросила его, а еще и забрала с собой ребенка? Наверное, невозможно примириться с тем, что у тебя отнимают родное дитя. Даже если просто увозят в другой город, не говоря уж об утрате навеки… Зияющую пустоту, образовавшуюся в душе, не удастся заполнить ничем, она не затянется, как лунка после удаления зуба, но останется источником постоянной боли.

— Итан, похоже, отличный парень, — пробормотал Илай.

— Да, только мы с ним никак не можем решить, кто кого должен слушаться, — улыбнулась Шелби. — Кстати, провожая меня на свидание, он дал мне совет. И Росс тоже.

— И что же это за советы?

— Росс посоветовал мне не доверять тому, кого профессия обязывает добиваться у людей признания в содеянных преступлениях.

— А Итан?

— О, его мудрый совет я открою вам немного позднее.

— Ваш брат — интересный человек, — заметил Илай.

— Рада, что вы так считаете, — ответила Шелби, теребя в руках кусочек хлеба. — Чаще люди дают ему другие характеристики. Например, чокнутый. Или бездельник.

— Но вы-то знаете, что это не так.

— Знаю. Но я знаю также, что он чувствует себя потерянным. И есть только один способ исправить положение: нужно, чтобы его кто-нибудь нашел. — Шелби заправила за ухо выбившуюся прядь. — Для некоторых людей естественно быть счастливыми, другим это удается с трудом. Росс хочет быть счастливым. Он хочет этого сильнее, чем любой другой человек — из тех, кого я знаю, конечно. Но говорить ему, что для этого необходимо найти свой путь в жизни… все равно что советовать раскинуть руки и полететь. Он не может этого сделать — не может, и все.

— А вы? — спросил Илай, откидываясь на спинку стула. — Вы заботитесь об Итане, вы переживаете за Росса. А за вас кто-нибудь переживает?

Он коснулся руки Шелби, сжимавшей ножку бокала. Ее лицо смягчилось, губы дрогнули, но через мгновение, словно опомнившись, она отдернула руку.

— Я настолько склонна к конфабуляциям на собственный счет… — начала она.

— Зачем вы это делаете? — перебил Илай.

— Что именно?

— Употребляете слова, которых никто не понимает.

— Слово «конфабуляция» означает…

— Не важно, что оно означает, — махнул рукой Илай. — Я просто пытаюсь понять, почему вы не хотите просто сказать то, что считаете нужным.

Он думал, что Шелби уйдет от вопроса, но она взглянула ему прямо в глаза.

— Потому что слова — это маскировка, которая помогает скрыть неловкость и смущение, — негромко произнесла она.

— Значит, мой вопрос смутил вас? Чем прятаться за мудреные слова, лучше задайте вопрос, который смутит меня.

— Будь по-вашему, — усмехнулась Шелби, задумалась на секунду и спросила почти шепотом, словно вокруг были другие люди: — Почему вы меня выбрали, Илай?

Он встал и приблизился к ней вплотную, словно отвечая таким образом на ее вопрос.

— Почему? — повторила Шелби.

— Потому что я догадался: на втором свидании вы всегда танцуете, — улыбнулся Илай. Он наклонился и коснулся подбородком ее макушки.

— Но здесь нет музыки.

— Разве? — возразил Илай. — А я прекрасно ее слышу. Давайте танцевать!

Шелби встала, и, прижавшись друг к другу, они тихонько покачивались до тех пор, пока она тоже не услышала нежную мелодию, сотканную из воздуха.

Росс стоял на самом высоком выступе гранитного карьера и наблюдал, как его племянник перескакивает через трещины и залезает на здоровенные обломки скал, оставшиеся после вчерашнего взрыва. Всю жизнь Росс с легкостью шел на риск и теперь с удивлением замечал, что нервничает. Оказывается, рисковать самому куда проще, чем смотреть, как рискует тот, кого любишь. Но в награду за помощь, оказанную дяде во время шоу призраков, Итан потребовал отвезти его ночью на карьер. Росс не мог не признать, что племянник заслуживает поощрения, и счел требование законным.

Он заблаговременно заручился разрешением охранника — Эза Томпсона. Очень удачно вышло, что сегодня Шелби отправилась на свидание. Несколько часов Росс с Итаном могли делать все, что заблагорассудится, — и они примчались сюда. Эз, стоя рядом с Россом, смотрел, как Итан карабкается на покатую глыбу розового гранита.

— У вас ведь не будет неприятностей из-за нас? — спросил Росс.

— Только если пацан повредит себе что-нибудь.

— Надеюсь, он этого не сделает.

— Тебе самому-то не влетит за то, что притащил его сюда? — поинтересовался Эз.

— Может, и влетит, — усмехнулся Росс. — Предполагается, что я должен за ним присматривать. Вот я и присматриваю… — Он пнул ногой камешек, и тот, сорвавшись вниз, исчез в зияющей пасти карьера. — Кстати, Эз, я так и не поблагодарил вас за ту ночь, когда…

— В благодарностях нет нужды.

— Знаете, прежде чем вы на меня наткнулись, произошло нечто… из ряда вон выходящее, — пробормотал Росс. — Я встретил призрака.

— Понятно.

— Похоже, вас это ничуть не удивляет?

— Я не из тех, кого нужно убеждать в существовании призраков, — покачал головой старый индеец.

— Илай Рочерт сказал, что вы собираетесь устроить какую-то церемонию?

— Да, в пятницу на рассвете. Придешь?

Росс ответил не сразу. Илай объяснил, что этот ритуал не предназначен для посторонних глаз. Присутствовать будут только несколько чиновников, с разрешения которых из земли извлекаются останки, и духовные вожди племени абенаки. Росс не был чиновником, и он не принадлежал к племени абенаки, следовательно у него не было никаких оснований ожидать приглашения. Да и стоит ли смотреть на останки женщины, которая приходила к нему живой и полной очарования, говорил он себе. Увидев ее истлевшие кости, он наверняка ощутит, что потерял ее навсегда.

И все же в глубине души он отчаянно желал присутствовать при церемонии. Ведь существует вероятность, что дух Лии захочет увидеть, как ее останки будут перезахоронены. И может быть, может быть… увидев Росса, она не захочет покидать его вновь!

— Да, конечно я приду, — едва слышно проронил Росс.

Эз скрестил руки на груди:

— Было бы неплохо, вместо того чтобы раскапывать могилу жены Спенсера Пайка, похоронить его самого, — изрек он.

Росс вперил в старика изумленный взгляд. Эз выступал против застройки участка Пайка еще в то время, когда не имелось никаких доказательств, что на этой земле существуют захоронения. Эз был достаточно стар, чтобы быть свидетелем крестового похода во главе со Спенсером Пайком, призывавшим к улучшению генетического фонда нации. Как рассказывал Илай, старый индеец перебрался в Комтусук в семидесятые годы, а до этого жил на Среднем Западе. Но по словам Шелби, в тридцатые годы многие абенаки покинули Вермонт и присоединились к оджибве, проживавшим в Мичигане, Миннесоте и Висконсине. Наверняка беглецы немало рассказывали о событиях, вынудивших их покинуть родные места. И Эз внимательно слушал их рассказы.

— Вы многое знаете, так ведь? — спросил Росс.

— Я знаю достаточно, — пожал плечами Эз.

— Но вы предпочли молчать. А ведь могли бы пойти к Илаю и рассказать о том, что творили здесь Спенсер Пайк и его сторонники.

— Зачем ворошить тяжелые воспоминания, если это ничего не изменит?

— Изменит. Память о том, что было содеяно в прошлом, поможет избежать подобных ошибок в будущем.

— Ты и правда в это веришь? — вскинул бровь Эз.

Росс уже хотел кивнуть, но внезапно понял: такой ответ будет ложью. Правда состояла в том, что история развивалась по спирали; совершенные некогда ошибки неизбежно повторялись на новом витке. Из прошлого тянулся зловещий след преступлений и неосуществленных благих намерений, и людей настигало возмездие…

— Вы не знаете, как сложилась судьба индейца по имени Серый Волк? — неожиданно для самого себя спросил Росс.

Старый индеец взглянул на сияющий желтый глаз луны.

— Там, где я жил прежде, постоянно ходили слухи о том, что кто-то его видел. На берегу реки, или в автобусе, или в казино.

— Прямо Элвис Пресли какой-то, — усмехнулся Росс.

Этого следовало ожидать. Реальность иногда превращается в легенду, но обратного процесса не существует.

— Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Скорей всего, он давно уже умер, — заметил Росс.

— Нет, он не умер. Я это знаю точно, — покачал головой Эз. — Ему сто два года. В точности как мне.

— Это я ее убил.

Эз прижал клочок ваты к тому месту на руке, откуда только что взяли кровь, и спокойно посмотрел на сидевшего перед ним детектива.

Илай и глазом не моргнул:

— Улики этого не подтверждают.

— Насколько мне известно, приказ о моем аресте никто не отменял.

Росс нацепил ватный шарик на шпатель и вертел его в руках, будто марионетку, вслушиваясь в разговор. Признавшись в том, кто он на самом деле, Эз согласился встретиться с Илаем. Росс подозревал, что старик вновь сбежит из города, но, когда он подъехал к полицейскому участку, Эз уже ждал его на ступеньках. Старый индеец позволил Илаю взять у него отпечатки пальцев. Взглянув на них, Росс сразу различил пресловутые арки, которые Илай показывал ему на отпечатках Серого Волка, сделанных в тюрьме. Когда Илай спросил, не согласится ли Эз сдать кровь на анализ ДНК, старик предложил сделать это прямо сейчас.

Но почему он решил взять на себя преступление семидесятилетней давности?

— Это я убил ее, — повторил Эз. — Явился к девочке, которая считала себя особой королевской крови, и сообщил, что она вовсе не принцесса. Не важно, что веревку вокруг ее шеи затянул не я. Не важно, что в ту ночь меня там не было. Если бы я не открыл ей, что она моя дочь, она продолжала бы жить.

— Рассказывая ей правду, вы должны были понимать, что это может разрушить весь ее мир, — заметил Илай.

— Тогда я не думал о выборе, который ей придется сделать. Мне просто хотелось ее увидеть. Узнать, какая она. Кроме нее, у меня в этом мире никого не было. В результате я потерял ее.

— Спенсеру Пайку вы тоже открыли правду?

— Нет.

— Возможно, ему все рассказала Лия?

— Нет, она слишком его боялась, — покачал головой Эз. — За неделю до смерти он запер ее в спальне. Она несколько раз пыталась покончить с собой, и он заявил, что за ней необходим постоянный присмотр. Признаться такому типу, как Пайк, что в твоих жилах течет кровь джипси, было равносильно самоубийству.

— Но почему вы не забрали ее из дома Пайка? — сердито спросил Росс. — Вы могли спасти ее.

Он понимал, что, если бы все сложилось иначе, если бы Серый Волк увез дочь в Канаду и она родила там ребенка, им с Лией не довелось бы узнать друг друга.

Сейчас она была бы глубокой старухой. Единственная причина, по которой они встретились, — ее ранняя трагическая кончина.

— Ее муж избил меня и вышвырнул из дома. На следующий день я узнал о ее смерти. Спенсер Пайк уже рассказал копам, что я убийца его жены. Думаю, такая долгая жизнь послана мне в наказание. Я встретился со своей дочерью, тут же ее потерял и провел все эти годы в одиночестве.

Росс невольно вздрогнул, различив в голосе Эза отголоски той боли, что терзала его душу.

Илай покачал головой:

— Когда вы приехали сюда, Эз, я был мальчишкой. Как вы решились вернуться в Комтусук, зная, что здесь вас могут арестовать за преступление, которого вы не совершали?

— Я вернулся, потому что дал обещание той, кого любил. — Эз швырнул в урну ватный шарик и выпрямил руку. — Поступить иначе я не мог.

— Кто вы такой и что здесь делаете? — сердито спросила Лия.

Или это была не Лия?

Не дожидаясь ответа, она выскочила в коридор и позвала медсестру. Палата внезапно наполнилась людьми, окружившими кровать Руби. Судя по всему, они пытались убедить друг друга, что признаков повторного инфаркта у пациентки не наблюдается. Лия напряженно вслушивалась в их разговор, обилие медицинских терминов, похоже, не представляло для нее трудности. Наконец прибор запикал в обычном ритме, сообщая, что кризис миновал. Лия устало опустила плечи и разжала судорожно сжатые кулаки.

Росс, никем не замеченный, выскользнул из палаты. Нет, конечно, это не Лия. Она бы сразу его узнала. К тому же, приглядевшись, он заметил некоторые различия. У этой женщины волосы длиннее, они сильно вьются и имеют скорее медовый, чем пшеничный оттенок. Судя по тонким морщинкам у рта, она значительно старше Лии. К тому же у нее есть дочь, девочка лет восьми-девяти. Но глаза у нее в точности такие, как у Лии, — огромные, карие. И тоже полны печали.

Она слишком молода, чтобы быть дочерью Сесилии Пайк. Но подобное сходство, несомненно, свидетельствует о близком родстве.

Дверь палаты распахнулась, оттуда потянулась вереница докторов и медсестер в белых халатах. Росс подошел к дверям.

— Это мой старый друг, — донесся до него голос Руби.

В следующую минуту кто-то захлопнул дверь, лишив Росса возможности услышать продолжение разговора.

Но и того, что он слышал, было достаточно, чтобы понять: Руби Уэбер способна на ложь. Она солгала, назвав его своим другом.

И она солгала, сказав, что ребенок умер.

В течение десяти минут Мередит ощущала, как ночная тьма сжимает ее, будто огромный кулак. Казалось, она с головой погрузилась в воду. Мередит была не в состоянии двигаться, думать, дышать. Она внезапно ощутила, что Вселенная — бесконечная Вселенная — слишком мала, чтобы вместить все чудеса, не постижимые разумом.

Например, призраков.

Неужели безумие поражает человека быстро, как грипп?.. Один щелчок выключателя — и все вокруг предстает в ином свете. Мозг ее отказывался воспринимать увиденное. Поверить в реальность призраков было так же трудно, как в то, что завтра утром не взойдет солнце. Все ее представления о мире внезапно рухнули, словно небоскреб, превратившийся в карточный домик.

Не было никаких ухищрений — ни дыма, ни двойных зеркал, ни загадочных заклинаний. Мередит видела призрака собственными глазами. Женщину, которая исчезла так же внезапно, как и появилась. Женщину, которая походила на нее как две капли воды.

Прежде Мередит постоянно убеждала Люси, что никаких призраков не существует, однако теперь все, во что она верила, было поставлено под сомнение. Она заблуждалась насчет существования призраков — но вдруг это далеко не единственное ее заблуждение? Возможно, небо вовсе не голубое. Возможно, наука не дает ответов на все вопросы. Возможно, она не слишком довольна своей жизнью. Сейчас Мередит была уверена только в одном: нынешний мир разительно отличается от того, в котором она жила вчера.

Неожиданно для себя самой она наклонилась и коснулась земли, точно желая удостовериться, что та по-прежнему твердая. По телу ее пробежала дрожь, и в этот момент кто-то накинул ей на плечи куртку. Мередит и не замечала, что на этой полянке она не одна. Рядом с ней сидел Росс!

Повернувшись к нему, она решила проверить, не лишилась ли дара речи:

— Это… это было на самом деле?

— Думаю, да.

Росс, судя по всему, был потрясен не меньше, чем она. Мередит вперила в него пристальный взгляд. Совсем недавно его рассказы о призраках казались ей чем-то совершенно невероятным. Мередит не могла в них поверить, потому что в подобные вещи верят только чокнутые… к числу которых, похоже, отныне принадлежит и она сама. Она попыталась вспомнить, о чем еще рассказывал Росс. После того, что произошло сейчас, к его словам стоит отнестись с большим доверием.

— Она так похожа на меня, — прошептала Мередит.

— Я знаю.

— И все же… я…

Она запнулась, не находя слов. Рука Росса накрыла ее ладонь, он придвинулся так близко, что его длинные волосы коснулись ее щеки. Взглянув на него, она увидела, что глаза его полны слез.

— Я знаю, — повторил Росс, но она поняла: он признаётся в том, что не знает ничего.

До этого дня призраки казались Мередит чьей-то фантазией, но она всегда верила в реальность человеческой боли. Она понимала, как тяжело быть одиноким тому, кто боится одиночества. Эмоции, которые она испытала, не подлежали сомнению, и Мередит ухватилась за них как за спасательный круг, не позволяющий утонуть в омуте невероятного. О, как это все было мучительно — отчаянные поиски, страх, тоска, самоубийство!

— Значит, все произошло именно так? — спросила она едва слышно. — Лия… повесилась сама?

— Повесилась сама… — повторил он охрипшим от горя голосом.

— И мы ничем не можем ей помочь?

— Ничем, — проронил Росс. — Она уже умерла.

Мередит вспомнила, как призрак взглянул ей в лицо. Ей показалось, что она смотрит в зеркало — и не только из-за внешнего сходства. Порой, подходя к зеркалу, Мередит замечала в своих глазах точно такое же выражение, как у Лии Пайк. До сих пор Мередит не задумывалась, как тонка и проницаема граница между жизнью и смертью. Но чувства матери, желающей во что бы то ни стало защитить свое дитя, были ей хорошо знакомы.

Материнство — это глубочайший инстинкт, заложенный природой. Оно меняет организм женщины на клеточном уровне. Даже после того, как ребенок покидает утробу матери, он по-прежнему остается частью ее существа. И если ребенок умирает — все равно, эмбрион ли это, новорожденный или тринадцатилетний подросток, — частица матери умирает вместе с ним. Лия, увидев своего ребенка мертвым, захотела ускорить процесс.

— Она ушла вслед за своей дочерью, — вздохнула Мередит.

Человеческое тело разлагается и превращается в органическую материю, это она прекрасно знала. И все же в тайниках сознания Мередит жила надежда, что ее собственная мать продолжает свое существование — в какой-то неведомой форме, в неведомом месте, где есть окно, позволяющее видеть этот мир, Мередит, Руби и Люси. Наверное, Лия Пайк тоже надеялась попасть в такое место, однако надежды ее, похоже, не оправдались… Если она все-таки окажется там, сумеют ли мать и дочь узнать друг друга?

Мередит повернулась к Россу:

— Как вы думаете, они найдут друг друга?

Росс не ответил; он был не в состоянии говорить. Уронив голову на руки, он содрогался от рыданий. Печаль его была темна, словно бездонный колодец; безысходна, как и скорбь Лии Пайк, увидевшей, что ее ребенок мертв.

— Росс, — прошептала Мередит.

Ей пришли на память слова, которые она слышала от него раньше. Тогда она не придала им значения, но теперь понимала: это чистая правда. Человек способен любить другого человека, даже если тот не существует в реальности. Она осторожно коснулась его руки, давая понять — если он упадет, она постарается его поддержать. Но он отдернул свою руку, и в этот момент она увидела шрам у него на запястье — белый зигзаг, похожий на молнию.

— Они непременно найдут друг друга, — сказал он, глядя в пространство. — Непременно.