В первый и последний раз я видел Стефани Мейлер, когда она заявилась на небольшой прием по случаю моего ухода в отставку из полиции штата Нью-Йорк.

В тот день целая толпа полицейских из всех отделов жарилась на полуденном солнце у деревянного помоста, который воздвигали по торжественным случаям на парковке окружного отделения полиции штата. На помосте стоял я, а рядом — мой шеф майор Маккенна, под чьим началом я прослужил все эти годы. Майор расхваливал меня по полной программе:

— Джесси Розенберг — молодой капитан полиции, но ему, видно, страшно не терпится нас покинуть, — вещал майор под смех собравшихся. — У меня и в мыслях не было, что он может уйти раньше меня. Странно все-таки устроена жизнь: всем хочется, чтобы я ушел, а я остаюсь, всем хочется, чтобы Джесси остался, а он уходит.

Мне было 45 лет, и я выходил в отставку счастливый и с легкой душой. Отслужив двадцать три года, я заработал право на пенсию и решил довести до ума один проект, занимавший меня уже давно. Мне оставалось отбыть последнюю неделю, до 30 июня. А потом откроется новая глава моей жизни.

— Помнится мне первое крупное дело Джесси, — продолжал майор. — Кошмарное убийство, четыре трупа. И он блестяще его раскрыл, а ведь никто в отделе не думал, что он справится. Совсем еще молоденький был полицейский. С тех пор все поняли, что Джесси — крепкий орешек. Все, кто работал с ним бок о бок, знают, что в расследовании ему нет равных, могу даже сказать, что он был лучшим из нас. Мы прозвали его «Капитан сто процентов», он раскрыл все дела, какие вел, второго такого детектива днем с огнем не найти. Этим полицейским восхищались коллеги, к нему обращались за советом как к эксперту, он много лет был инструктором академии. Позволь сказать тебе, Джесси: мы все уже двадцать лет тебе завидуем!

Новый взрыв хохота.

— Мы не совсем поняли, что за новый проект тебя ждет, Джесси, но желаем тебе удачи. Знай, нам тебя будет не хватать, полиции будет тебя не хватать, но главное — тебя будет не хватать нашим женам, которые на всех полицейских праздниках не сводили с тебя глаз.

Речь завершилась под гром аплодисментов. Майор дружески обнял меня, и я спустился со сцены — поприветствовать собравшихся друзей, пока они все не ринулись в буфет.

Когда я на миг остался один, ко мне подошла очень красивая женщина лет тридцати. Не помню, чтобы я когда-нибудь ее видел.

— Значит, это вы знаменитый Капитан сто процентов? — игриво спросила она.

— Выходит, я, — ответил я с улыбкой. — Мы знакомы?

— Нет. Меня зовут Стефани Мейлер. Я журналистка «Орфеа кроникл».

Мы пожали друг другу руки, и Стефани сказала:

— Вы не обидитесь, если я буду называть вас Капитан девяносто девять процентов?

Я нахмурился:

— Вы что, намекаете, что я раскрыл не все дела?

Вместо ответа она вытащила из сумки ксерокопию статьи из «Орфеа кроникл» от 1 августа 1994 года и протянула мне:

К статье прилагалась фотография: я и мой тогдашний напарник Дерек Скотт на месте преступления.

— Куда вы клоните? — спросил я.

— Вы не раскрыли это дело, капитан.

— Что за чушь!

— Тогда, в 1994 году, вы не нашли настоящего преступника. Я подумала, что вам лучше узнать об этом, пока вы не ушли из полиции.

Сперва я подумал, что это какая-то глупая шутка коллег, но Стефани говорила вполне серьезно.

— Вы что, ведете собственное расследование? — поинтересовался я.

— Вроде того, капитан.

— Вроде того? Если хотите, чтобы я вам поверил, не виляйте и говорите прямо.

— Я говорю правду, капитан. У меня прямо сейчас назначена встреча. Надеюсь, она позволит мне получить неопровержимые доказательства.

— Встреча с кем?

— Капитан, — насмешливо отозвалась она, — я не первый год работаю. Ни один журналист не упустит такой сенсации. Обещаю со временем поделиться с вами своими открытиями. А пока хочу попросить вас об одолжении: мне нужно получить доступ к архиву полиции штата.

— По-вашему, это одолжение, а по-моему, шантаж! — возразил я. — Для начала покажите свое расследование, Стефани. Ваши обвинения очень серьезны.

— Знаю, капитан Розенберг. Потому и не хочу, чтобы полиция меня обогнала.

— Позвольте вам напомнить, что вы обязаны сообщить полиции любую важную информацию, имеющуюся в вашем распоряжении. Таков закон. Кроме того, я вправе произвести обыск в редакции вашей газеты.

Стефани явно разочаровала моя реакция:

— Тем хуже, Капитан девяносто девять процентов. Мне казалось, вам это будет интересно, но вы, похоже, думаете только про свою отставку и тот новый проект, о котором говорил ваш майор. Что за проект? Старую лодку чинить будете?

— Это вас не касается, — сухо ответил я.

Она пожала плечами и сделала вид, будто собралась уходить. Я не сомневался, что она блефует, — и она, сделав пару шагов, в самом деле остановилась и повернулась ко мне:

— Ответ был прямо у вас перед глазами, капитан. Вы его просто не увидели.

Меня разбирали одновременно и любопытство, и злость.

— Не уверен, что понимаю вас, Стефани.

Она подняла руку и подержала у моего лица.

— Что вы видите, капитан?

— Вашу руку.

— А я вам показываю пальцы, — поправила она.

— А я вижу руку, — в недоумении возразил я.

— В том-то и проблема. Вы увидели то, что хотели увидеть, а не то, что вам показывали. Потому и промахнулись двадцать лет назад.

Это были ее последние слова. Она ушла, оставив мне свою загадку, визитную карточку и ксерокопию статьи.

Углядев в буфете бывшего своего напарника Дерека Скотта, ныне прозябавшего в отделе административных правонарушений, я кинулся к нему и показал вырезку из газеты.

— А ты ничуть не изменился, Джесси, — улыбнулся он, с любопытством разглядывая архивное фото. — Что от тебя хотела эта девица?

— Она журналистка. Говорит, мы в 1994 году облажались. Якобы что-то упустили в расследовании и промахнулись с убийцей.

— Что? — поперхнулся Дерек. — Ерунда какая-то.

— Знаю.

— Что именно она сказала?

— Что ответ лежал перед глазами, а мы его не увидели.

Дерек озадаченно помолчал. Он тоже был явно смущен, но в итоге решил не забивать себе голову.

— Вот ни на столько не поверю, — буркнул он. — Просто заштатная журналюшка решила сделать себе дешевую рекламу.

— Может быть, — задумчиво ответил я. — А может, и нет.

Я оглядел парковку и заметил Стефани. Садясь в машину, она помахала мне рукой и крикнула: «До встречи, капитан Розенберг».

Но встреча так и не состоялась.

Потому что в тот день она пропала.

Я воображал, что всю последнюю неделю в полиции буду слоняться по коридорам и прощаться с коллегами за чашечкой кофе. Но последние три дня я с утра до ночи сидел взаперти у себя в кабинете, зарывшись с головой в добытое из архива досье расследования убийства четырех человек в 1994 году. Этой Стефани Мейлер все-таки удалось вывести меня из равновесия. У меня не шла из головы эта ее газетная заметка и фраза, которую она произнесла: «Ответ был прямо у вас перед глазами. Вы его просто не увидели».

Но вроде бы мы увидели все. Чем дольше я листал досье, тем больше убеждался, что передо мной одно из самых основательных расследований за всю мою карьеру: все факты на месте, улики против предполагаемого убийцы неопровержимы. Мы с Дереком отработали серьезно, со всей дотошностью и непреклонностью. Я не находил ни единого изъяна. Как же мы могли промахнуться с преступником?

Под вечер ко мне в кабинет заявился Дерек собственной персоной.

— Ты чего тут возишься, Джесси? Тебя все ждут в кафетерии. Коллеги из секретариата испекли тебе торт.

— Прости, Дерек, сейчас приду, задумался немножко.

Он взглянул на разбросанные по столу документы, взял одну бумажку и воскликнул:

— О нет! Только не говори, что принял за чистую монету ахинею этой журналистки!

— Дерек, я только хотел убедиться, что…

Он не дал мне закончить фразу:

— Джесси, досье железобетонное! И ты это знаешь не хуже меня. Ладно, пошли, народ ждет.

Я кивнул:

— Минутку, Дерек. Сейчас иду.

Он вздохнул и вышел из кабинета. Я взял лежавшую на столе визитку и набрал номер Стефани. Телефон у нее был отключен. Накануне я уже пытался ей звонить, но тоже тщетно. Сама она после нашего понедельничного разговора со мной не связывалась, и я решил не настаивать. Где меня искать, она знала. В общем, я сказал себе, что Дерек прав, нет никаких причин сомневаться в выводах расследования 1994 года, и с легким сердцем спустился к коллегам в кафетерий.

Но через час, вернувшись в кабинет, я обнаружил факс от полиции штата из Ривердейла, в Хэмптонах: пропала молодая женщина, Стефани Мейлер, журналистка тридцати двух лет. С понедельника о ней ничего не известно.

У меня кровь застыла в жилах. Я вырвал бумагу из аппарата и схватился за телефон — связаться с отделением в Ривердейле. Полицейский на том конце провода сообщил, что сегодня после обеда к ним приходили родители Стефани Мейлер. Они беспокоятся, что дочь с понедельника не проявлялась.

— Почему родители обратились напрямую в полицию штата, а не в местную полицию? — спросил я.

— Они обращались, но, похоже, местная полиция не восприняла их всерьез. Вот я и решил связаться с уголовным отделом. Может, это все ерунда, но уж лучше я вам сообщу.

— Правильно сделали. Я этим займусь.

Я немедленно позвонил матери Стефани. Она сказала, что очень волнуется: последний раз они с дочерью разговаривали в понедельник утром, и с тех пор тишина. Мобильник Стефани отключен. Подруги тоже не могут с ней связаться. В конце концов она с местными полицейскими отправилась на квартиру к дочери, но там тоже никого не было.

Я помчался к Дереку в административный отдел.

— Стефани Мейлер, та журналистка, что приходила в понедельник, она исчезла!

— Ты что городишь, Джесси?

Я протянул ему факс.

— Смотри сам. Надо ехать в Орфеа. Посмотреть, что там происходит. Это не может быть совпадением.

Он вздохнул:

— Джесси, ты вроде собирался уходить из полиции?

— Не сейчас, через четыре дня. Четыре дня я еще коп. Стефани, когда мы с ней виделись в понедельник, говорила, что у нее назначена встреча и что она получит недостающие детали своего расследования…

— Передай дело кому-нибудь из своих коллег, — предложил он.

— Даже не заикайся! Дерек, эта девушка уверяла меня, что в 1994 году…

Он перебил меня:

— Мы закрыли дело, Джесси! Все в прошлом! Какая муха тебя укусила? Зачем тебе непременно надо опять во все это влезть? Ты что, вправду хочешь пережить это заново?

Жаль, что он не хочет мне помочь.

— Значит, не поедешь со мной в Орфеа?

— Нет, Джесси. Прости, но ты, по-моему, совершенно спятил.

На рассвете я выехал в Орфеа.

Мне обязательно надо было выяснить, что произошло накануне в квартире Стефани. Гулливер считал, что это просто ограбление. Я в это не верил ни секунды. Криминалисты из полиции штата работали в квартире до поздней ночи, искали отпечатки, но ничего не нашли. Со своей стороны, я склонялся к мысли, что нападавший был мужчиной — судя по силе удара.

Нужно было найти Стефани. Я чувствовал, что время поджимает. Выехав на 17-е шоссе, я перед въездом в город, на последнем прямом отрезке, прибавил скорость, но не включил ни маячок, ни сирену.

Только миновав дорожный щит, обозначавший границу Орфеа, я заметил спрятавшийся за ним немаркированный полицейский автомобиль, который немедленно пустился за мной в погоню. Я затормозил у обочины и увидел в зеркало заднего вида, как из машины выходит красивая женщина в форме и направляется ко мне. Так я познакомился с первым человеком, согласившимся помочь мне распутать это дело, — с Анной Каннер.

Когда она подошла к открытому окну моей машины, я с улыбкой показал ей свой полицейский жетон.

— Капитан Джесси Розенберг, — прочитала она. — Срочный вызов?

— По-моему, я вас вчера вечером видел мельком на Бендам-роуд. Я тот самый коп, на которого напали.

— Помощник шефа полиции Анна Каннер, — представилась женщина. — Как ваша голова, капитан?

— С головой все отлично, спасибо. Но, признаться, мне не дает покоя то, что произошло в этой квартире. Гулливер считает, что это ограбление, а мне не верится. И я все думаю, не вляпался ли в какое-то очень странное дело.

— Гулливер — безмозглый осел, — сказала Анна. — Расскажите лучше про это свое дело, мне интересно.

Я понял, что Анна может быть для меня ценной союзницей в Орфеа. Впоследствии выяснилось, что она еще и незаурядный коп. Я предложил:

— Анна, можно обращаться к тебе по имени? Давай выпьем кофе, я тебе все расскажу.

В восемь утра, когда город понемногу просыпался, на забитой пожарными машинами Бендам-роуд царила суматоха. Дом, где жила Стефани, превратился в дымящиеся руины. Ее квартира выгорела полностью.

Мы с Анной стояли на тротуаре и смотрели, как пожарные ходят взад-вперед, сматывают шланги и убирают снаряжение. Вскоре к нам подошел их начальник.

— Это поджог, — уверенно произнес он. — Счастье, что никто не пострадал. В здании был только жилец со второго этажа, он успел выбраться. Он-то нам и позвонил. Идемте, хочу вам кое-что показать.

Мы следом за ним вошли в дом и поднялись по лестнице. В воздухе стоял едкий запах гари. Добравшись до площадки третьего этажа, мы обнаружили, что дверь квартиры Стефани распахнута. Выглядела она совершенно целой. Замочная скважина тоже.

— Как же вы вошли, если не взламывали ни дверь, ни замок? — спросила Анна.

— Именно это я и хотел вам показать, — ответил шеф пожарных. — Когда мы прибыли, дверь была открыта настежь, как сейчас.

— У поджигателя были ключи, — сказал я.

Анна озабоченно взглянула на меня:

— Джесси, по-моему, тот, кого ты здесь застал в четверг вечером, явился довершить свое дело.

Я подошел к порогу и заглянул в квартиру. Там не осталось ничего. Мебель, стены, книги — все превратилось в уголья. Человек, который поджег квартиру, ставил себе единственную цель: сжечь все дотла.

Мы с Джесси были полны решимости оправдать доверие майора. Всю ночь мы провели в Орфеа, собирали первые сведения. Когда я высадил Джесси у его дома в Куинсе, было почти семь утра. Он предложил мне зайти выпить кофе, я согласился. Мы оба валились с ног от усталости, но были слишком взбудоражены, чтобы уснуть. На кухне, пока Джесси возился с кофеваркой, я стал записывать свои соображения.

— Кто мог иметь такой зуб на мэра, чтобы убить его вместе с женой и сыном? — произнес я вслух, написал эту фразу на листочке и прилепил на холодильник.

— Надо расспросить его близких, — предложил Джесси.

— Что все они делали дома во время открытия театрального фестиваля? Они должны были быть в Большом театре. Да еще эти чемоданы с одеждой в машине. По-моему, они собирались уехать.

— Спасались бегством? Но почему?

— Это-то мы и должны выяснить, Джесси.

Я прилепил на холодильник второй листочек, а он написал на нем:

В дверях кухни появилась сонная Наташа — наверно, ее разбудили наши голоса.

— Что такое стряслось вчера вечером? — спросила она, прижимаясь к Джесси.

— Резня, — ответил я.

— «Убийства на театральном фестивале», — прочитала Наташа на дверце, открывая холодильник. — Звучит как хорошая детективная пьеса.

— Может, это она и есть, — кивнул Джесси.

Наташа достала молоко, яйца, муку и, выставив их на стойку, собралась жарить оладьи; налила себе кофе, еще раз взглянула на бумажки и спросила:

— Ну, какие у вас предположения?

Поиски Стефани не давали ровным счетом ничего.

Уже сутки весь округ был на ногах. Тщетно. Подразделения полиции и волонтеры прочесывали окрестности. Приступили к работе группы кинологов и водолазов, был вызван вертолет. Волонтеры расклеивали объявления в супермаркетах, обходили магазины и заправочные станции в надежде, что какой-нибудь посетитель или служащий заметил Стефани. Мейлеры-старшие выступили с заявлением в прессе и на местном телевидении, показали фотографию дочери и призвали всякого, кто ее увидит, немедленно известить полицию.

Все рвались участвовать в общем деле. «Кодиак» угощал прохладительными напитками всех, кто принимал участие в поисках. «Палас дю Лак», один из самых шикарных отелей, расположенных в окрестностях Орфеа, предоставил одну из своих гостиных в распоряжение полиции. Помещение использовалось как сборный пункт волонтеров, желающих присоединиться к операции: оттуда их направляли в зону поисков.

Мы с Анной сидели в ее кабинете в полиции Орфеа и продолжали расследование. Поездка Стефани в Лос-Анджелес оставалась полной загадкой. Именно по возвращении из Калифорнии она внезапно сблизилась с полицейским Шоном О’Доннелом и стала всеми силами рваться в полицейский архив. Что она там могла найти? Мы связались с отелем, где она останавливалась, но ничего полезного нам не сообщили. Зато, разбираясь с ее регулярными поездками в Нью-Йорк — они подтверждались списаниями дорожной пошлины с ее кредитной карты, — мы обнаружили, что у нее было несколько штрафов за парковку в неположенном месте и за превышение времени; ее машина даже побывала на штрафстоянке. Причем произошло это все на одной и той же улице. Анна без труда нашла список находящихся на улице учреждений: рестораны, врачебные кабинеты, адвокатские конторы, хиропрактики, прачечная. А главное — редакция «Нью-Йорк литерари ревью».

— Как это? — удивился я. — Мать Стефани утверждает, что дочь в сентябре уволили из «Нью-Йорк литерари ревью» и она как раз поэтому переехала в Орфеа. Зачем ей туда ездить? Какой смысл?

— Так или иначе, даты дорожной пошлины совпадают с датами штрафов, — сказала Анна. — И, насколько я вижу, протокол на нее составляли в точках, расположенных неподалеку от здания, где находится редакция журнала. Давай позвоним главному редактору и спросим, — предложила она, доставая телефон.

Номер она набрать не успела: в дверь постучали. Пришел офицер из группы криминалистов полиции штата.

— Принес вам результаты, вот что мы нашли в квартире и в машине Стефани Мейлер, — сказал он, помахав толстым конвертом. — Думаю, вам будет интересно.

Он присел на краешек стола для совещаний.

— Начнем с квартиры. Подтверждаю, мы имеем дело с поджогом. Присутствуют следы горючей жидкости. И подожгла квартиру не Стефани Мейлер — если вы вдруг сомневаетесь.

— Почему не она? — спросил я.

Полицейский показал пластиковый пакет с пачками банкнот:

— Мы обнаружили в квартире десять тысяч долларов наличными. Они были спрятаны в резервуаре итальянской кофемашины, поэтому остались целы.

— В самом деле, на месте Стефани, если бы я хранила дома десять тысяч долларов наличными, я бы их забрала, прежде чем устраивать пожар, — согласилась Анна.

— А в машине что вы нашли? — спросил я полицейского.

— К сожалению, никаких следов ДНК, кроме ДНК самой Стефани. Мы сравнили с пробой, взятой у ее родителей. Зато мы обнаружили весьма загадочную записку под сиденьем водителя. Почерк вроде бы Стефани.

Полицейский снова сунул руку в конверт и вытащил оттуда еще один пакетик. В нем лежал листок, вырванный из школьной тетрадки; на листке было написано:

— Черная ночь! — воскликнула Анна. — Как в записке, которую оставили вместо материалов дела об убийстве 1994 года.

— Надо ехать к Майклу Берду, — сказал я. — Похоже, он знает больше, чем изволил нам сообщить.

Майкла мы нашли в редакции «Орфеа кроникл», в его кабинете. Он подготовил для нас папку со всеми статьями, которые Стефани написала для газеты. В основном речь шла о событиях сугубо местного значения: школьной ярмарке, параде на День Колумба, муниципальном празднестве для одиноких на День благодарения, конкурсе тыкв на Хеллоуин, каком-нибудь мелком ДТП и тому подобном из рубрики происшествий. Пролистывая статьи, я спросил Майкла:

— Сколько Стефани получала в газете?

— Полторы тысячи долларов в месяц, — ответил он. — А почему вы спрашиваете?

— Это может быть важно для расследования. Не буду от вас скрывать: я все еще не могу понять, почему Стефани, уехав из Нью-Йорка, стала писать в Орфеа заметки про День Колумба и конкурс тыкв. Не обижайтесь, Майкл, но это плохо вяжется с образом честолюбивой журналистки, как описали ее родители и друзья.

— Прекрасно понимаю ваш вопрос, капитан. Я и сам его себе задавал. Стефани сказала, что сыта по горло «Нью-Йорк литерари ревью». Ей хотелось чего-то нового. Знаете, она такая идеалистка… Хочет изменить мир. Работа в местной газете для нее вызов, и он ее не пугает, наоборот.

— Думаю, дело в другом, — сказал я и показал Майклу бумажку, найденную в машине Стефани.

— Что это? — спросил Майкл.

— Записка, написана рукой Стефани. Она упоминает театральный фестиваль в Орфеа и добавляет, что хочет с вами об этом поговорить. Что вам известно такого, о чем вы нам не сказали, Майкл?

Майкл вздохнул:

— Я ей обещал никому не говорить… Я слово дал.

— Майкл, — заметил я, — по-моему, вы не сознаете всей серьезности ситуации.

— Это вы не сознаете, — возразил он. — Возможно, у Стефани есть веская причина, почему она решила на время исчезнуть. А вы переполошили жителей и все портите.

— Веская причина? — поперхнулся я.

— Может, она знала, что ей грозит опасность, и решила скрыться. А вы поставили на уши всю округу и подводите ее под удар. Вы даже представить не можете, какое серьезное расследование она ведет; не исключено, что в этот момент ее ищет как раз тот, от кого она прячется.

— Вы хотите сказать — полицейский?

— Не исключено. Она все время темнила. Я ее несколько раз просил рассказать подробнее, но она так и не призналась, в чем дело.

— Очень похоже на Стефани, она на днях и со мной так себя вела, — вздохнул я. — Но как это связано с театральным фестивалем?

В редакции не было ни души, да и дверь кабинета закрыта, но Майкл еще понизил голос, словно боялся, что кто-нибудь его услышит:

— Стефани считала, что на фестивале что-то затевается. Ей надо было расспросить волонтеров, но так, чтобы никто ничего не заподозрил. Я ей предложил сделать цикл статей для газеты. Идеальное прикрытие.

— Под видом интервью? — удивился я.

— Не совсем под видом, мы же их потом печатали… Я вам уже говорил, у газеты финансовые трудности, а Стефани меня уверяла, что, когда результаты ее расследования будут опубликованы, деньги в кассу потекут рекой. «Когда мы это опубликуем, газету будут рвать из рук», сказала она мне однажды.

Дополнительная сложность заключалась в том, что в деле имелось двое косвенных свидетелей, но они мало чем могли помочь следствию. В момент убийства Пенфилд-кресент была почти безлюдна. Из восьми домов, находящихся на улице, один был выставлен на продажу, а обитатели пяти других ушли в Большой театр. В последнем жила семья Беллами, но в тот вечер дома оставалась только Лина Беллами, молодая мать троих детей, и ее младший сын, которому едва исполнилось три месяца. Ее муж Терренс отправился с двумя старшими на набережную.

Лина Беллами, конечно, слышала выстрелы, но приняла их за салют на набережной по случаю открытия фестиваля. Тем не менее прямо перед этими хлопками она заметила на улице черный фургон с большим логотипом на заднем стекле, но описать его не смогла. Помнила, что там что-то нарисовано, но не присматривалась и не запомнила, что именно.

Вторым свидетелем был одинокий мужчина, Альберт Плант, живший в одноэтажном доме на параллельной улице. Когда-то он попал в аварию, передвигался только в инвалидной коляске и в тот вечер остался дома. Когда раздались выстрелы, он как раз ужинал. Серия хлопков привлекла его внимание, он вышел на крыльцо послушать, что такое творится в квартале. Сообразил посмотреть на часы: было 19.10. Но потом снова воцарилась тишина, и он решил, что это дети забавлялись с петардами. Посидел на пороге, наслаждаясь вечерним теплом, а потом, примерно через час, около 20.20, услышал крики какого-то мужчины, звавшего на помощь. Он немедленно позвонил в полицию.

Я разбудил Анну в половине второго ночи и попросил приехать к нам с Дереком на мебельный склад. Она знала, где он находится, и через двадцать минут была на месте. Мы встретили ее на парковке. Ночь стояла теплая, в небе сияли звезды.

Я представил Анне Дерека и сказал:

— Это Дерек выяснил, где Стефани вела свое расследование.

— На мебельном складе? — удивилась она.

Мы с Дереком одновременно кивнули и повели Анну вдоль рядов металлических штор к номеру 234-А. Я поднял штору и зажег свет. Перед Анной открылась маленькая, два на три метра, комнатушка, вся заваленная документами, относившимися к убийствам 1994 года. Там были статьи из тогдашних местных газет, в частности, подборка статей из «Орфеа кроникл». Были увеличенные фотографии каждой жертвы, фото дома мэра, сделанное в день преступления и, судя по всему, вырезанное из какой-то статьи. На переднем плане мы с Дереком и группа полицейских стояли у белой простыни, скрывавшей тело Меган Пейделин. На снимке Стефани написала фломастером:

Из мебели там был только стул и столик, за которым Стефани, по-видимому, провела долгие часы. На этом импровизированном письменном столе — бумага и ручки. А на стене, так чтобы был перед глазами, прилеплен листок с надписью:

— Кто такой Кирк Харви? — вслух спросила Анна.

— Когда случились эти убийства, он был шефом полиции Орфеа, — ответил я. — Вел с нами расследование.

— И где он теперь?

— Не имею понятия. Думаю, давно вышел в отставку. Мы обязательно должны с ним связаться, возможно, он говорил со Стефани.

Роясь в куче бумаг на столе, я обнаружил еще кое-что.

— Погляди, Анна, — сказал я, протягивая ей квадратный листочек.

Это был билет на самолет до Лос-Анджелеса. Стефани написала на нем:

— Опять эта Черная ночь, — прошептала Анна. — Что это может значить?

— Что ее поездка в Лос-Анджелес была связана с расследованием, — предположил я. — И теперь у нас есть полная уверенность в том, что Стефани действительно расследовала убийства девяносто четвертого года.

На стене висело фото мэра Брауна по крайней мере двадцатилетней давности. Похоже, кадр из видеозаписи. Браун стоял перед микрофоном с листком в руке, словно произносил речь. Листок также был обведен фломастером. Задний план походил на сцену в Большом театре.

— Наверно, это Браун произносит приветственную речь на фестивале в Большом театре в вечер убийства, — сказал Дерек.

— Откуда ты знаешь, что это вечер убийства? — спросил я. — Ты что, помнишь, как он был тогда одет?

Дерек взял в руки фото из газетной статьи, где тоже был запечатлен Браун:

— Костюм вроде тот же самый.

На мебельном складе мы просидели всю ночь. Камер там не было, сторож ничего не видел: по его словам, ему нужно было там появляться, если возникнут проблемы, но до сих пор никаких проблем не возникало. Клиенты приходили и уходили, когда хотели, никто за ними не следил и не задавал лишних вопросов.

Группа криминалистов из полиции штата примчалась на место и приступила к осмотру. В ходе тщательного обыска был обнаружен компьютер Стефани, спрятанный в пустой коробке с двойным дном: кто-то из полицейских хотел ее переставить и удивился, почему она такая тяжелая.

— Вот что искал тот, кто поджег квартиру и ограбил редакцию, — произнес я.

Криминалисты забрали компьютер на изучение. А мы с Анной и Дереком взяли с собой все документы, налепленные на стену склада, и развесили их в точно таком же порядке в кабинете Анны. В 6.30 утра Дерек, с трудом продирая слипающиеся глаза, прикнопил фото дома Гордона, долго всматривался в него и еще раз прочитал вслух сделанную Стефани надпись: «То, чего никто не увидел». Водя носом по снимку, он изучал лица людей на нем.

— Так, это мэр Браун, — показал он на человека в светлом костюме. И добавил, ткнув пальцем в крошечную головку: — А вон тот — шеф Кирк Харви.

Неприятности шли одна за другой. После проблем логистики под вопросом оказались мои знания и навыки. Я занимала пост второго помощника шефа полиции, созданный специально для меня. Официальная версия сводилась к тому, что Орфеа растет и развивается, у городской полиции прибавилось работы, ее штат вырос и появление в руководстве третьего человека позволит немного разгрузить Гулливера и его помощника Джаспера Монтейна.

Первым делом меня спросили:

— Зачем им понадобилось создавать для тебя специальный пост? Потому что ты женщина?

— Нет, — возразила я. — Они сначала создали пост, а потом стали искать, кто его займет.

Потом все обеспокоились:

— А если тебе придется драться, как мужику? Ты ведь женщина, одна в патрульной машине. Ты можешь задержать какого-нибудь парня в одиночку?

— А ты можешь? — в свой черед спросила я.

— Конечно.

— Так почему я не смогу?

Наконец меня попытались оценить:

— У тебя есть опыт оперативной работы?

— У меня опыт работы на улицах Нью-Йорка.

— Это разные вещи, — возражали мне. — Ты в Нью-Йорке чем занималась?

— Была переговорщиком в группе чрезвычайных ситуаций. Выезжать приходилось постоянно. Захваты заложников, семейные драмы, угрозы убийства.

Но коллеги пожимали плечами и твердили:

— Нет, это совершенно разные вещи.

Первый месяц я работала в паре с Льюисом Эрбаном, пожилым потрепанным полицейским; он собирался в отставку, и я должна была занять его место. Я быстро привыкла к ночному патрулированию на пляже и в городском парке, к протоколам ДТП, к выездам на потасовки после закрытия баров.

Но если в оперативной работе я быстро показала себя и как старший по званию, и как участник операций, то бытовые отношения складывались с трудом: пошатнулась сложившаяся к тому времени иерархия. Долгие годы Рон Гулливер и Монтейн были неким двуглавым начальством: два волка во главе стада. В октябре следующего года Гулливер выходил в отставку, и считалось, что его место займет Монтейн. К тому же именно Монтейн фактически заправлял всем в местной полиции, Гулливер лишь делал вид, что отдает приказы. Гулливер был человек, в сущности, симпатичный, но плохой руководитель; Монтейн вертел им, как хотел, и уже давно возглавил командную цепочку. Но теперь все изменилось: после моего вступления в должность второго помощника мы командовали втроем.

Одного этого факта было вполне достаточно, чтобы Монтейн развернул широкую кампанию по моей дискредитации. Остальным полицейским он дал понять, что со мной лучше особо не сближаться. Ссориться с Монтейном никому не хотелось, и коллеги изо всех сил старались избегать любых внеслужебных отношений со мной. Я знала, что в раздевалке, когда парни после дежурства договаривались сходить выпить пива, он их предупреждал:

— Не вздумайте позвать эту дуру. Если не хотите ближайшие десять лет чистить в отделении сортиры.

И полицейские хором заверяли его в своей верности:

— Нет, конечно!

Из-за этих интриг Монтейна мне было нелегко прижиться в Орфеа. Коллеги после службы видеть меня не желали. Если я приглашала их с женами на ужин, они либо сразу отвечали отказом, либо отказывались в последнюю минуту, а то и просто не приходили. Сейчас и не сосчитать, сколько раз я по воскресеньям сидела одна у стола, накрытого на восемь-десять человек, перед горами еды. Круг общения у меня был очень ограниченный: иногда я куда-нибудь ходила с женой мэра Шарлоттой Браун. Особенно мне нравилось кафе «Афина» на Мейн-стрит, я немного сблизилась с его владелицей, Сильвией Тенненбаум, мы порой болтали, но подругами нас назвать было трудно. Чаще всего я заходила к соседу, Коди Иллинойсу. Когда мне бывало скучно, я шла к нему в книжный магазин; время от времени ему помогала. К тому же Коди возглавлял ассоциацию волонтеров театрального фестиваля, и к лету я вступила в нее: теперь, по крайней мере, один вечер в неделю у меня был занят, мы готовили театральный фестиваль, который открывался в конце июля.

Как только мне начинало казаться, что дела на работе идут получше, Монтейн снова принимался за дело. Теперь он перешел на новый уровень, копался в моем прошлом и награждал меня прозвищами с подтекстом, вроде «Анна-гашетка» или «Убивица». Потом заявил коллегам: «Вы, парни, поосторожней, Анна, чуть что, стреляет. — И, заржав как ненормальный, добавил: — Анна, а народ знает, почему ты уехала из Нью-Йорка?»

Однажды утром я обнаружила на двери своего кабинета вырезку из старой газеты. Заголовок гласил:

Я влетела в кабинет Гулливера и ткнула ему в лицо этот клочок газеты:

— Это вы ему сказали, шеф? Это вы все рассказали Монтейну?

— Я здесь ни при чем, — отнекивался он.

— Тогда объясните, откуда он знает!

— Это лежит в твоем личном деле. Наверно, как-то оно попало ему в руки.

Решив от меня избавиться, Монтейн подстраивал так, чтобы меня отправляли на самые скучные и неблагодарные вызовы. Когда я в одиночку несла патрульную службу в городе или окрестностях, со мной нередко связывались по радио: «Каннер, говорит диспетчер. Срочный вызов». Я мчалась по указанному адресу с сиреной и маячками, а по приезде выяснялось, что случилась сущая ерунда.

Дикие гуси перекрыли 17-е шоссе? Это ко мне.

Кот не может слезть с дерева? Это ко мне.

Пожилая дама впала в старческий маразм, постоянно слышит подозрительные шорохи и звонит по три раза за ночь? Это тоже ко мне.

Я даже удостоилась фотографии в «Орфеа кроникл», в статье о сбежавших из загона коровах. На снимке я, перемазанная с головы до ног, смешно тащу корову за хвост, тщетно пытаясь вернуть ее на пастбище. И подпись: «Полиция в действии».

После статьи на мне, само собой, оттоптались все коллеги в меру своего юмора; одну вырезку из газеты я нашла под дворниками служебной машины, неизвестная рука написала на ней черным фломастером: «Две коровы в Орфеа». В довершение всех бед именно на тех выходных ко мне решили приехать из Нью-Йорка родители.

— Так вот зачем ты здесь? — вопрошал отец, тыча мне в нос номер «Орфеа кроникл». — Пустила свой брак коту под хвост, чтобы возиться с коровами?

— Папа, мы с тобой что, уже ссоримся?

— Нет, но, по-моему, ты могла бы стать неплохим адвокатом.

— Знаю, папа. Ты мне уже лет пятнадцать об этом твердишь.

— Уму непостижимо, столько времени изучать право, чтобы стать копом в каком-то городишке! Какая чушь!

— Я люблю свою работу, это важнее всего, разве нет?

— Я собираюсь сделать Марка компаньоном, — наконец сообщил он.

— Господи, папа, — вздохнула я, — ты что, жить не можешь без моего бывшего мужа?

— Знаешь, он классный парень.

— Папа, не начинай! — взмолилась я.

— Он готов тебя простить. Вы могли бы сойтись снова, ты бы поступила к нам в адвокатскую контору…

— Я горжусь тем, что я коп, папа.

Стефани пропала уже неделю назад.

В округе все только об этом и говорили. Кто-то пребывал в уверенности, что она сама все подстроила, но таких было немного. Большинство считали, что с ней случилось несчастье, и тревожились: кто станет следующей жертвой? Мать семейства, отправившаяся в магазин? Девушка по дороге с пляжа?

В то утро, 1 июля, мы с Дереком и Анной завтракали в кафе «Афина». Анна рассказала нам о загадочном исчезновении Кирка Харви; ни я, ни Дерек в свое время ничего об этом не знали. Стало быть, он исчез после того, как убийство было раскрыто.

— Я заезжала в архив «Орфеа кроникл», — сказала Анна. — Копалась в статьях девяносто четвертого года о первом фестивале. И смотрите, что я нашла…

Она положила перед нами ксерокопию статьи; заголовок гласил:

Я быстро проглядел начало статьи. Знаменитый нью-йоркский критик Мита Островски высказывал свое мнение о программе первого фестиваля. Вдруг мой взгляд зацепился за одну фразу.

— Послушай-ка, — сказал я Дереку. — Журналист спрашивает у Островски, что его приятно и неприятно поразило на фестивале. Островски отвечает: «Безусловно, приятной неожиданностью — думаю, все со мной согласятся — стала великолепная постановка „Дяди Вани“ с блистательной Шарлоттой Кэрелл в роли Елены. А неприятной — конечно же нелепый монолог Кирка Харви. Катастрофа от первого до последнего слова. Включать подобное ничтожество в программу — значит унижать фестиваль. Я бы даже сказал, это значит оскорблять зрителей».

— Он сказал «Кирка Харви»? — недоуменно переспросил Дерек.

— Он сказал «Кирка Харви», — подтвердила гордая своей находкой Анна.

— Это еще что за ребус? — удивился я. — Шеф полиции Орфеа принимал участие в фестивале?

— Больше того, — добавил Дерек, — Харви расследовал убийства 1994 года. То есть он связан и с убийствами, и с фестивалем.

— Может, Стефани потому его и разыскивала? — задумался я. — Нам непременно надо его откопать.

Ход следствия переломила Лина Беллами.

Однажды вечером, спустя десять дней после убийства, муж вечером повез ее ужинать на Мейн-стрит. С той страшной ночи 30 июля Лина не выходила из дому. Она была встревожена, подавлена. Не разрешала детям играть в парке напротив дома. Предпочитала увозить их подальше, хоть им и приходилось по сорок пять минут сидеть в машине. Собиралась даже переехать. Терренс, ее муж, всячески старался ее отвлечь и в конце концов убедил посидеть где-нибудь вдвоем. Ему хотелось сходить в новый ресторан на Мейн-стрит, рядом с Большим театром. Все вокруг только и говорили, что про кафе «Афина» — модное заведение, открывшееся как раз к фестивалю. Столики брали с бою: наконец-то в Орфеа по явился ресторан, достойный этого имени.

Вечер стоял теплый. Терренс оставил машину на парковке у причала, и они неспешно прошлись до ресторана. Место было чудесное, на террасе горели свечи, вокруг множество цветов. На застекленном фасаде ресторана были нарисованы линии и точки: на первый взгляд они выглядели каким-то индейским узором, а при ближайшем рассмотрении складывались в сову.

Взглянув на фасад, Лина Беллами в ужасе задрожала:

— Тот самый рисунок!

— Какой рисунок? — спросил муж.

— Который я видела сзади на фургоне.

Целая армада машин экстренных служб и скорой помощи, пожарных фургонов и полицейских автомобилей со всего округа, скопившаяся на 17-м шоссе, перекрыла все подступы к Оленьему озеру. Дорожная полиция всех отправляла в объезд, луга между двумя перелесками были обнесены заграждениями, у которых дежурили сотрудники полиции, оттеснявшие поток любопытных и журналистов.

Мы с Анной и Дереком, а также шефом Гулливером и кучкой полицейских стояли в нескольких десятках метров оттуда, на пологом склоне, поросшем высокой травой и зарослями ежевики, и молча смотрели на расстилавшуюся перед нами изумительную водную гладь, покрытую разнообразной растительностью. Среди зелени, прямо посреди озера, отчетливо виднелось белесое пятно. В кувшинках запуталось человеческое тело.

Издалека невозможно было понять, Стефани это или нет. Мы ждали водолазов из полиции штата. А пока беспомощно созерцали неподвижный водный простор, не говоря ни слова.

На противоположном берегу вязли в грязи полицейские: пытались подойти к озеру.

— А что, этот район не прочесывали? — спросил я Гул ливера.

— Досюда мы не добрались. Место труднодоступное. И к берегу не подойдешь, грязь да тростник…

Вдали послышались сирены. Прибыло подкрепление. Затем появился мэр Браун в сопровождении Монтейна: тот заехал за ним в мэрию и доставил сюда. Наконец примчались подразделения полиции штата, и все пришло в движение: полицейские и пожарные тащили надувные лодки, за ними шли водолазы с тяжелыми ящиками оборудования.

— Что происходит в этом городе? — пробормотал мэр, подходя к нам и оглядывая пышные заросли кувшинок.

Водолазы облачились в костюмы, надувные лодки были спущены на воду. Мы с Гулливером сели в одну из них и понеслись по озеру, за нами двинулась вторая лодка, с водолазами. Лягушки и водяные птицы разом смолкли, и, когда мы заглушили лодочные моторы, настала невыносимая тишина. Лодки, двигаясь по инерции, смяли ковер цветущих кувшинок и вскоре подплыли к телу. Водолазы соскользнули в воду и исчезли в облаке пузырьков. Я перебрался на нос лодки и перегнулся через борт, всматриваясь в высвобожденное водолазами тело. Когда им наконец удалось его перевернуть, я невольно отшатнулся. Представшее мне лицо, обезображенное водой, безусловно, принадлежало Стефани Мейлер.

Я переехала в Орфеа через несколько месяцев после того, как подписала все бумаги о разводе.

Замуж я выскочила поспешно, за человека, исполненного всяческих достоинств, но не своего. Наверно, я так поспешила с браком из-за отца.

Мы с отцом всегда были в очень близких и тесных отношениях. С самого моего раннего детства мы с ним были одним целым. Я хотела делать то же, что и он. Повторяла все, что говорил он. Шла за ним, куда бы он ни направлялся.

Отец любит теннис. Я тоже играла в теннис, в одном с ним клубе. По воскресеньям мы с ним часто разыгрывали матчи, и чем старше я становилась, тем жестче делались наши поединки.

Отец обожает играть в скрэббл. По странной случайности я тоже обожаю эту игру. Много лет мы с ним на зимних каникулах отправлялись кататься на лыжах в Уистлер, в Британскую Колумбию. Каждый вечер после ужина мы садились в холле отеля и сражались в скрэббл, тщательно записывая все партии — кто выиграл и с каким количеством очков.

Мой отец — адвокат, окончил Гарвард, и я, само собой, без лишних вопросов поехала в Гарвард изучать право. Мне всегда казалось, что прямо с рождения я только этого и хотела.

Отец мной очень гордился, всегда и во всем. В теннисе, в скрэббле, в Гарварде. В любых обстоятельствах. Ему никогда не надоедало слушать потоки похвал, которые расточали в мой адрес. Больше всего на свете он любил, чтобы ему говорили, какая я умная и красивая. Я видела, с какой гордостью он перехватывал обращенные на меня взгляды, когда я где-нибудь появлялась — на вечеринке, куда мы приходили вместе, на теннисном корте, в холле нашей гостиницы в Уистлере. И в то же время он на дух не переносил всех моих парней. С шестнадцати-семнадцати лет у меня начались романы, но ни один мальчик в глазах отца не был для меня достаточно хорош, достаточно красив или достаточно умен.

— Ну, Анна, — говорил он, — могла бы найти себе кого-нибудь получше!

— Он мне очень нравится, папа, это все-таки главное, нет?

— Ты что, можешь представить себя замужем за этим типом?

— Папа, мне семнадцать лет! Я пока не собираюсь замуж!

Чем дольше длилась связь, тем мощнее становилась отцовская кампания обструкции. Вел он ее подспудно, не в лоб. Пользуясь любой возможностью, он каким-нибудь невинным замечанием, подмеченной деталью, брошенным вскользь соображением медленно, но верно разрушал образ очередного возлюбленного. И в конце концов я неизбежно с ним расставалась — в уверенности, что сама хотела разрыва; по крайней мере, мне хотелось так считать. Но хуже всего было то, что, когда появлялся новый, отец неизменно говорил: «Предыдущий у тебя был просто чудесный парень — жаль, между прочим, что вы расстались, — а что ты в этом нашла, я вообще не понимаю». И я каждый раз попадалась. Неужели я в самом деле была такой простофилей, позволяла отцу без моего ведома управлять моими отношениями? Не знаю; скорее всего, я уходила от них не по каким-то конкретным причинам, а потому, что не решалась любить кого-то, кого не любит отец. Для меня было немыслимо оставаться с человеком, который не нравится отцу.

Окончив Гарвард, я сдала экзамен на адвоката в Нью-Йорке и стала работать в отцовском бюро. Продолжалось это год, за который я обнаружила, что правосудие с его возвышенными принципами — это лишь машина, неспешная и затратная, плодящая вороха бумаг и крючкотворство, из чрева которой даже победители, по сути, не могли вырваться без потерь. Вскоре я пришла к мысли, что куда успешнее смогу служить правосудию на его начальной стадии и принесу больше пользы на улице, чем в комнатах для свиданий с заключенными. Я подала документы в школу полиции — к величайшему огорчению родителей, особенно отца: он был очень недоволен моим уходом из конторы, но надеялся, что это не отречение, а мимолетная прихоть и я брошу учебу на полпути. Через год я сдала выпускные экзамены с отличными результатами, снискав единодушные похвалы наставников, и поступила инспектором в отдел уголовных расследований 55-го участка в Нью-Йорке.

И немедленно влюбилась в эту работу — главным образом, из-за множества мелких ежедневных побед, позволивших мне осознать, что хороший коп способен многое поправить в бурном хаосе жизни.

Мое место в отцовском бюро предложили адвокату по имени Марк; он был на несколько лет старше меня и уже довольно опытный.

Первый раз я услышала имя Марка за семейным ужином. Отец восхищался им. «Блестящий молодой человек, одаренный, красавец мужчина, — говорил он. — Все при нем. Даже в теннис играет». А потом вдруг произнес слова, которые я услышала от него впервые в жизни: «Он тебе понравится, ни капли не сомневаюсь. Мне бы хотелось вас познакомить».

Мне в тот период жизни очень хотелось с кем-нибудь познакомиться. Но из всех моих знакомств ничего серьезного не выходило. С тех пор как я пошла работать в полицию, все мои связи обрывались после первого же ужина или первого выхода «в свет»: узнав, что я коп, да еще из уголовки, все страшно возбуждались и начинали засыпать меня вопросами. Сама того не желая, я привлекала всеобщее внимание, все лучи света сходились на мне. И зачастую мой роман завершался на фразе вроде: «С тобой очень тяжко, Анна, всем интересна только ты, а я как будто не существую. Кажется, мне нужен кто-то другой, кто оставит мне больше места».

Наконец однажды, зайдя как-то под вечер в контору проведать отца, я встретила пресловутого Марка и с радостью обнаружила, что он подобными комплексами не страдает: врожденное обаяние притягивало к нему все взгляды, он легко вписывался в любой разговор. Знал все обо всем, почти все умел, а если не умел, то умел восхищаться чужим умением. Я смотрела на него так, как никогда ни на кого не смотрела прежде — быть может, потому, что в глазах отца читалось упоение. Он обожал Марка. Тот был его любимчиком, они даже стали вместе играть в теннис. Отец говорил о нем не иначе как с придыханием.

Марк пригласил меня выпить кофе. Ток между нами пробежал немедленно. Идеальная алхимия, бешеный подъем. Третий кофе он принес мне в постель. Ни он, ни я ничего не говорили отцу, и однажды вечером, за ужином, он сказал:

— Как бы я хотел, чтобы у нас все было серьезно, по-настоящему…

— Но что?.. — с опаской спросила я.

— Я знаю, как тебя обожает отец, Анна. Он слишком высоко задрал планку. Не знаю, насколько он меня ценит.

Когда я передала слова Марка отцу, тот стал обожать его еще сильнее, даром что это было невозможно. Пригласил к себе в кабинет, откупорил бутылку шампанского.

Марк описал мне эту сцену, и я хохотала до слез. Схватила стакан, подняла его и, подражая отцовскому голосу и жестам, провозгласила: «За мужчину, который трахает мою дочь!»

Так начался наш с Марком страстный роман, переросший в самую настоящую привязанность в лучшем смысле слова. Первое серьезное испытание мы прошли, когда отправились на ужин к моим родителям. И я впервые за последние пятнадцать лет увидела, что отец сияет, что он приветлив и предупредителен по отношению к моему спутнику. Всех предыдущих он отметал с порога, а этот приводил его в экстаз.

— Какой парень! Какой парень! — твердил мне отец по телефону на следующий день.

— Просто потрясающий! — слышался на заднем плане голос матери.

— Ты уж постарайся, чтобы он не сбежал, как все прочие, — не постеснялся добавить отец.

— Да, ценный кадр, — сказала мать.

Момент, когда мы с Марком собирались пройти второе испытание — отпраздновать годовщину наших отношений, — совпал с традиционными лыжными каникулами в Британской Колумбии. Отец предложил отправиться в Уистлер всем вместе, и Марк охотно согласился.

— Если ты выживешь после пяти вечеров с отцом и особенно после матчей по скрэбблу, тебе впору давать медаль.

Он не только выжил, но еще и трижды выиграл. В довершение всего на лыжах он катался как бог, а в последний вечер, когда мы ужинали в ресторане и посетителю за соседним столиком стало плохо с сердцем, именно Марк вызвал скорую, а пока та ехала, оказывал больному первую помощь.

Мужчину спасли и доставили в больницу. Когда спасатели выносили его на носилках, врач, приехавший с ними, с восхищением пожал Марку руку: «Вы спасли человеку жизнь, вы настоящий герой». Ему аплодировал весь ресторан, а владелец отеля не позволил нам заплатить за ужин.

Первая полоса «Орфеа кроникл»:

Газету нам с Дереком показала Анна, когда мы встретились утром в окружном отделении полиции штата. Мы ждали доктора Ранджита Сингха, судмедэксперта: он должен был представить первые результаты вскрытия тела Стефани.

— Этого еще не хватало! — рассердился Дерек.

— Это я, дурак, сказал Майклу про записку, — произнес я.

— Я его встретила в кафе «Афина» перед тем, как сюда приехать. По-моему, он сильно переживает из-за смерти Стефани. Сказал, что чувствует себя немного виноватым. Что слышно от криминалистов?

— Следы автомобильных покрышек на обочине 17-го шоссе, к сожалению, не поддаются анализу. Зато туфля точно принадлежит Стефани, а лоскут ткани — от футболки, которая была на ней. Еще они нашли след ее туфли на обочине.

— Это подтверждает, что в лес она зашла именно в этом месте, — подытожила Анна.

Наш разговор прервало появление доктора Сингха.

— Спасибо, что так быстро все сделали, — сказал ему Дерек.

— Хотел, чтобы вам было с чем работать до выходных Четвертого июля, — ответил тот.

Доктор Сингх, щеголеватый обходительный мужчина, водрузил на нос очки и зачитал нам основные пункты заключения:

— Я отметил несколько не вполне обычных деталей, — сразу приступил он к делу. — Стефани Мейлер умерла от утопления. Я обнаружил большое количество воды в легких и в желудке, а также тину в трахее. Присутствуют выраженные признаки цианоза и дыхательной недостаточности; это означает, что она боролась или, в данном случае, отбивалась. Имеются гематомы на затылке в форме отпечатка широкой ладони: по-видимому, ее крепко держали за шею и погружали головой в воду. Помимо следов тины в трахее, следы тины обнаружены на губах и зубах, а также на концах волос; это свидетельствует о том, что ее голову удерживали в воде на небольшой глубине.

— Есть ли следы насилия перед утоплением? — спросил Дерек.

— Следы сильных ударов отсутствуют, я имею в виду, что Стефани не забили до смерти и не избивали. Следов сексуального насилия также нет. Полагаю, что Стефани убегала от убийцы, и он ее настиг.

— Он? — переспросил Дерек. — По-твоему, это мужчина?

— Учитывая, какая нужна сила, чтобы удержать человека под водой, да, я бы скорее предположил, что это мужчина. Но могла быть и достаточно сильная женщина, почему нет.

— Значит, она бежала по лесу? — вмешалась Анна.

Сингх кивнул:

— Я обнаружил также множественные ушибы и царапины на лице и руках от соприкосновения с ветками. Имеются повреждения на стопе босой ноги. Очевидно, она со всех ног бежала через лес и содрала кожу на ступне о сухие ветки и камни. Присутствуют также следы земли под ногтями. Полагаю, что она, вероятнее всего, упала на берегу, и убийце оставалось лишь погрузить ее головой в воду.

— Следовательно, преступление непредумышленное, — сказал я. — Тот, кто это сделал, не собирался ее убивать.

— Как раз собирался об этом сказать, — подхватил доктор Сингх и показал нам фото плеч, локтей, кистей и коленей Стефани крупным планом.

На них были видны красноватые грязные раны.

— Вроде бы ссадины, — пробормотала Анна.

— Именно так, — подтвердил Сингх. — Более или менее поверхностные повреждения кожи, в которых я обнаружил фрагменты асфальта и гравия.

— Асфальта? — переспросил Дерек. — Что-то я не совсем понимаю, док.

— Смотрите, — пояснил Сингх, — судя по расположению ран, она катилась кувырком по асфальту. Возможно, это означает, что Стефани сама выпрыгнула на ходу из машины и побежала в лес.

Наутро мы вернулись к делам. Вели наружное наблюдение за кафе «Афина» и маялись с похмелья.

— Ну, — спросил Джесси, — переспал с Дарлой?

Я только улыбнулся. Он расхохотался. Вообще-то нам было не до смеха: все расследование надо было начинать сначала.

Мы по-прежнему не сомневались, что незадолго до убийства Лина Беллами видела на улице фургон Теда Тенненбаума. Логотип кафе «Афина» нельзя было спутать ни с чем: Тенненбаум для того и наклеил его на заднее стекло машины, чтобы все узнавали его заведение. Но у нас было слово Лины против слова Теда. Нужно было добыть что-то еще.

Мы ходили по кругу. В мэрии нам сказали, что Гордон был в бешенстве из-за пожара в доме Теда Тенненбаума. Мэр был уверен, что тот сам совершил поджог. Но у Теда явно был дар заметать следы. Оставалась единственная надежда: опровергнуть его алиби, доказать, что в вечер убийства он на какое-то время покидал здание Большого театра. Дежурство его продолжалось с 17.00 до 23.00, то есть шесть часов. Доехать до дома мэра и обратно можно было минут за двадцать. Всего каких-то двадцать минут. Мы опросили всех волонтеров, которые были за кулисами в вечер открытия фестиваля: все утверждали, что в тот вечер видели Теда, причем не один раз. Но вопрос заключался в том, находился он в Большом театре все 6 часов или 5 часов 40 минут? Ответ на этот вопрос менял все. Но никто ничего не знал. Его видели то возле гримерок, то у декораций, то в буфете, куда он заскочил за сэндвичем. Его видели повсюду и нигде.

Расследование буксовало, и мы уже было совсем потеряли надежду. Но однажды утром нам позвонила какая-то банковская служащая из Хиксвилла. Ее звонок переломил ход расследования.

Дерек с Дарлой каждый год на Четвертое июля устраивали в саду большой праздник с барбекю. Они пригласили нас с Анной. Я отклонил приглашение, сослался на то, что меня якобы звали в другое место. Национальный праздник я провел в одиночестве, на кухне, безуспешно пытаясь изобразить соус для гамбургеров, секретом которого когда-то владела Наташа. Все мои попытки закончились неудачей. Все время чего-то не хватало, и я не мог понять, чего именно. Когда-то Наташа придумала этот соус для сэндвичей с ростбифом, а я предложил класть его и в гамбургеры тоже. Получилось невероятно вкусно. Но ни один из доброго десятка гамбургеров, изготовленных мною в тот день, не был похож на те, что делала Наташа.

Анна, со своей стороны, отправилась на традиционное семейное празднество к родителям, в Вустер, шикарный пригород неподалеку от Нью-Йорка. Она уже подъезжала, когда раздался панический звонок сестры:

— Анна, ты где?

— Почти приехала. Что случилось?

— Барбекю устраивает новый сосед папы с мамой.

— А, кто-то наконец купил дом по соседству?

— Ага, — ответила сестра. — Анна, ты в жизни не угадаешь, кто именно! Марк! Марк, твой бывший муж.

Анна в смятении резко нажала на тормоз. Из телефона доносился голос сестры: «Анна? Анна, ты тут?» По воле случая она остановилась ровно у того самого дома. Она всегда считала его симпатичным, но теперь он ей казался ужасно безвкусным. Она вгляделась в развешанные над окнами смехотворные национальные флаги. Ну чисто Белый дом. Марк всегда из кожи вон лез, чтобы понравиться ее родителям. Анна никак не могла решить, то ли ей остаться, то ли сбежать, и решила немного посидеть в машине. На соседнем газоне резвились дети, сидели счастливые родители. Больше всего на свете ей хотелось создать семью. Она завидовала подругам, удачно вышедшим замуж. Завидовала счастливым матерям.

В стекло машины кто-то постучал, Анна вздрогнула. Это была мать.

— Анна, умоляю, не позорь нас, и пойдем, пожалуйста. Все знают, что ты здесь.

— Почему ты меня не предупредила? — резко спросила Анна. — Я бы не неслась бог знает куда.

— Вот потому и не сказала.

— Вы что, с ума сошли, отмечать Четвертое июля у моего бывшего мужа?

— Мы отмечаем Четвертое июля с нашим соседом, — возразила мать.

— Ой, не передергивай, ради бога!

Гости понемногу скапливались на газоне, глазели на странную сцену. С ними стоял и Марк, с любимым своим видом побитой собаки.

— Это все из-за меня, — произнес он. — Не надо было мне вас приглашать, не предупредив Анну. Придется все отменить.

— Никто ничего отменять не будет, Марк! — рассердилась мать Анны. — Ты не обязан обо всем докладывать моей дочери!

Анна услышала, как кто-то прошептал:

— Бедняга Марк, так унижаться, а ведь он так щедро нас принимает…

На Анну устремились негодующие взоры. Ей не хотелось давать Марку повод настроить против нее ее собственную семью. Она вышла из машины и присоединилась к гостям. Праздновали в дальней части сада, у бассейна.

Марк с отцом Анны, нарядившись в одинаковые фартуки, хлопотали вокруг гриля. Все восторгались новым домом Марка и отличным вкусом его гамбургеров. Анна взяла бутылку белого вина и уселась в уголке, дав себе слово держаться корректно и не устраивать скандалов.

Первая полоса «Орфеа кроникл» от понедельника, 7 июля 2014 года:

Анна провела все воскресенье, пытаясь отыскать следы Кирка Харви. Ей удалось найти его отца, Корнелиуса Харви: тот жил в доме престарелых в Покипси, в трех часах пути от Орфеа. Она связалась с директором учреждения, он нас ожидал.

— Ты вчера работала, Анна? — удивился я. Мы с ней ехали в дом престарелых. — Я думал, ты на выходных у родителей.

Она пожала плечами:

— Празднества прошли по сокращенной программе. Слава богу, можно было отвлечься работой. А где Дерек?

— Сидит в окружном отделении, изучает досье 1994 года. Не дает ему покоя мысль, что мы, возможно, что-то упустили.

— Что между вами тогда произошло, Джесси? Судя по твоим рассказам, выходит, что вы были лучшими друзьями, не разлей вода.

— Мы и сейчас лучшие друзья, — заверил я.

— Но в том году что-то между вами сломалось…

— Да. Не уверен, что готов об этом говорить.

Она молча кивнула и сменила тему:

— А ты что делал на праздниках, Джесси?

— Дома сидел.

— Один?

— Один. Делал себе гамбургеры с Наташиным соусом, — ответил я и сам улыбнулся ненужному уточнению.

— Кто такая Наташа?

— Моя невеста.

— Ты помолвлен?

— Это давняя история. Теперь я служака-холостяк.

Она рассмеялась:

— Я тоже. С тех пор как развелась, подружки предсказывают, что я так и помру в одиночестве.

— Это плохо! — посочувствовал я.

— Да, ничего хорошего. Надеюсь, кого-нибудь найду. А у вас с Наташей почему не сложилось?

— Жизнь иногда выкидывает странные штуки, Анна.

В глазах Анны я увидел понимание. Она ничего не сказала, только молча кивнула.

В то утро, когда мы ехали на машине в Нью-Йорк, к Стивену Бергдорфу, Анна рассказала нам с Дереком про свой телефонный разговор с Кирком Харви.

— Он отказывается говорить что бы то ни было по телефону. Назначил мне встречу в баре «Белуга» завтра, в среду, в восемнадцать ноль-ноль.

— В Лос-Анджелесе? — поперхнулся я. — Он что, шутит?

— Нет, судя по всему, шутить он вовсе не собирается, — сказала Анна. — Я уже посмотрела расписание рейсов. Можешь вылететь завтра в десять утра из Кеннеди, Джесси.

— Это почему именно Джесси? — возмутился я.

— Ехать должна полиция штата, — объяснила Анна, — а у Дерека дети.

— Ладно, пусть будет Лос-Анджелес, — вздохнул я.

С первой полосы «Орфеа кроникл» от 9 июля 2014 года:

Я отложил газету: самолет шел на посадку в Лос-Анджелесе. Сегодняшний номер «Орфеа кроникл» дала мне Анна, когда утром мы встретились с ней и Дереком, чтобы в последний раз уточнить ситуацию.

— Держи, — сказала она, протягивая газету, — будет что почитать в дороге.

— Мэр либо гений, либо в дерьме по уши, — улыбнулся я, пробежав глазами первую полосу и засовывая газету в сумку.

— Склоняюсь ко второй гипотезе, — засмеялась Анна.

В Калифорнии был час дня. Я вылетел из Нью-Йорка поздним утром, но благодаря магии часовых поясов у меня, несмотря на шесть с половиной часов перелета, еще оставалось время до встречи с Кирком Харви. Я хотел провести это время с пользой и разобраться, зачем сюда приезжала Стефани. Обратный рейс был завтра после полудня, в моем распоряжении были всего сутки.

Согласно правилам, я поставил в известность о своем приезде дорожную полицию Калифорнии, тамошний аналог полиции штата. В аэропорту меня встретил полицейский, отзывавшийся на имя Круз; на время моего пребывания здесь он был направлен в мое распоряжение. Я попросил сержанта Круза отвезти меня прямо в отель, где, судя по кредитной карте, останавливалась Стефани. Это был симпатичный «Бест Вестерн» неподалеку от бара «Белуга». Номера недешевые; в деньгах она явно не нуждалась. Кто-то ей платил. Но кто? Таинственный заказчик?

Я показал администратору на ресепшне фото Стефани, и он сразу ее узнал.

— Да, я ее хорошо помню.

— Вам запомнилось в ней что-нибудь особенное? — спросил я.

— Красивая молодая женщина, хорошо одета, как не запомнить, — ответил администратор. — Но меня особенно поразило другое: я первый раз в жизни видел живого писателя.

— Она сама так представилась?

— Да, сказала, что пишет детектив по мотивам одной реальной истории и приезжает сюда, чтобы найти ответы на свои вопросы.

Значит, Стефани в самом деле писала книгу. После увольнения из «Нью-Йорк литерари ревью» она решила осуществить свою мечту и стать писателем, но какой ценой?

Что до расследования, то мы с Джесси сосредоточились на поиске доказательств. Особенно нас интересовал один факт: отсутствовал ли Тенненбаум в Большом театре хотя бы двадцать минут. Он уверял, что никуда не выходил. Значит, мы должны были доказать, что он лжет. Тут у нас еще оставалось пространство для маневра. Волонтеров мы опросили всех, но не смогли поговорить с труппой, которая играла на открытии: ведь Тенненбаума мы стали подозревать после окончания фестиваля.

Труппа была из университета Олбани и, к несчастью, за это время распалась. Большинство участвовавших в ней студентов окончили университет и разъехались по всей стране. Чтобы выгадать время, мы с Джесси решили сосредоточиться на тех, кто еще жил в штате Нью-Йорк, и поделили работу пополам.

Джекпот сорвал Джесси. Он поехал допрашивать Базза Ленарда, режиссера труппы, оставшегося в университете Олбани.

Стоило Джесси упомянуть Теда Тенненбаума, как Базз Ленард взорвался:

— Не заметил ли я чего-то необычного в поведении пожарного, который дежурил на премьере? Еще бы не заметить, ему было пофиг. Около семи в одной гримерке случилось ЧП, фен загорелся. А этого типа где-то носило, пришлось мне выкручиваться самому. Хорошо еще, огнетушитель был.

— Значит, вы утверждаете, что в девятнадцать ноль-ноль пожарный на месте отсутствовал?

— Да, утверждаю. На мои крики тогда прибежали другие актеры, из соседней гримерки. Они вам подтвердят. А пожарному вашему я высказал все, что про него думаю, когда он волшебным образом материализовался ровно в девятнадцать тридцать.

— Значит, пожарного не было на месте полчаса? — еще раз уточнил Джесси.

— Именно так, — подтвердил Базз Ленард.

Ночь я провел в камере, на рассвете меня выпустили и отвели в какой-то кабинет. На столе лежала снятая телефонная трубка. На том конце провода ждал майор Маккенна.

— Джесси, — заорал он, — ты совсем спятил! Ты зачем избил этого бедолагу, да еще и прицеп ему разнес?

— Простите, майор. Он говорил, что у него важная информация об убийствах 1994 года.

— Мне плевать на твои извинения, Джесси! Ты слетел с катушек, этому нет оправдания. Или ты вообще не в том психическом состоянии, чтобы дальше заниматься этим делом.

— Я возьму себя в руки, майор. Обещаю.

Майор тяжело вздохнул. Потом голос его внезапно смягчился:

— Послушай, Джесси. Я даже не представляю, каково тебе сейчас заново переживать все, что случилось в девяносто четвертом. Но тебе нельзя терять над собой контроль. Мне пришлось задействовать все связи, чтобы вытащить тебя оттуда.

— Спасибо, майор.

— Этот Харви не станет подавать в суд, если ты обещаешь впредь не подходить к нему близко.

— Отлично, майор.

— А теперь ищи ближайший нью-йоркский рейс и немедленно возвращайся. Тебе еще дело закрывать.

Через несколько дней мы с женой отправились на вернисаж, и в буфете я нос к носу столкнулся с Элис. Она была в коротком платье, на шпильках — просто потрясающая.

— Элис? — удивился я. — Не знал, что ты пойдешь.

— А я знала, что вы придете.

— Откуда?

— Вам в фейсбуке пришло приглашение на мероприятие, и вы ответили, что пойдете.

— Ты это видишь в фейсбуке?

— Да, в фейсбуке всем все видно.

Я усмехнулся:

— Что ты пьешь?

— Мартини.

Я заказал ей еще, а потом взял два бокала вина.

— Вы один пришли или с кем-то? — поинтересовалась Элис.

— С женой. Она меня заждалась, между прочим, пойду к ней.

На лице Элис отразилось разочарование.

— Что ж, тем хуже для меня.

Вечером, вернувшись с вернисажа, я обнаружил в мессенджере сообщение:

После долгих колебаний я ответил:

Сам не знаю, почему мне взбрело в голову предложить ей выпить, да еще в «Плазе». Выпить — наверно, потому, что меня влекло к Элис и мне льстила мысль, что я могу понравиться юной двадцатипятилетней женщине. А в «Плазе» — точно потому, что это последнее место в Нью-Йорке, куда я бы пошел выпить: совершенно не в моем вкусе и находится в противоположном конце города. Значит, я мог не опасаться, что кого-нибудь встречу. Не то чтобы я думал, что между нами с Элис что-то произойдет, но мне не хотелось, чтобы люди так думали. В 16 часов в «Плазе» я могу быть абсолютно спокоен.

Подходя к бару, я чувствовал одновременно и тревогу, и радостное возбуждение. Она уже ждала, удобно устроившись в кресле. Я спросил, чего она хочет, и она ответила: «Вас, Стивен».

Час спустя я, вдрызг пьяный от шампанского, занимался с ней любовью в номере «Плазы». Ощущение было невероятное, безумное. По-моему, с женой я никогда не переживал ничего подобного.

Домой я вернулся в десять часов вечера, взвинченный, с колотящимся сердцем, потрясенный тем, что только что пережил. Перед глазами стояло ее тело, в которое я врывался, крепкие груди, которые я сжимал, кожа, которая льнула к моим рукам. Я был возбужден, как подросток. До этого я никогда не обманывал жену. У меня и мысли не было, что я могу ей изменить. Я всегда сурово порицал друзей и коллег, у которых случались внебрачные связи. Но, увлекая Элис в гостиничный номер, я об этом даже не вспомнил. А вышел оттуда с одной-единственной мыслью: еще. Мне было так хорошо, что я не видел в измене жене ничего дурного. Даже не думал, что совершил какой-то проступок. Я просто-напросто жил полной жизнью.

Жена налетела на меня прямо с порога:

— Где ты был, Стивен? Я так волновалась!

— Прости, крайне срочное дело в журнале, думал, раньше освобожусь.

— Но я же тебе оставила целый десяток сообщений, мог бы хоть позвонить, — с упреком сказала она. — Я уже собиралась звонить в полицию.

Я направился на кухню и полез в холодильник. Страшно хотелось есть. Нашел тарелку с какими-то остатками, разогрел и проглотил прямо у стойки. Жена суетилась между столом и раковиной, убирала небольших размеров свинарник, оставленный детьми. Я по-прежнему не чувствовал себя виноватым. Мне было хорошо.

Мы с Анной пили кофе на набережной Орфеа и ждали Дерека.

— Значит, в итоге ты оставил Кирка Харви в Калифорнии? — спросила Анна после того, как я ей рассказал, что произошло в Лос-Анджелесе.

— Этот негодяй лжет, — сказал я.

Наконец появился Дерек. Вид у него был озабоченный.

— Майор Маккенна жутко на тебя зол, — сказал он мне. — Ты на грани увольнения после того, что сотворил с Харви. Тебе ни в коем случае нельзя к нему приближаться.

— Знаю, — ответил я. — У меня это в любом случае не получится, Кирк Харви в Лос-Анджелесе.

— Нас хочет видеть мэр, — произнесла Анна. — По-моему, нам сейчас будут мылить шею.

Судя по тому, какой взгляд бросил на меня Браун, когда мы вошли к нему в кабинет, Анна была права.

— Мне сообщили, как вы обошлись с беднягой Кирком Харви, капитан. Ваше поведение недостойно звания полицейского.

— Этот тип хотел нас всех обвести вокруг пальца, у него вообще нет никаких сведений относительно расследования 1994 года.

— Он не заговорил под пыткой, вы поэтому знаете? — иронически бросил мэр.

— Господин мэр, я сорвался и прошу меня простить, но…

— Вы мне противны, Розенберг, — прервал меня мэр. — Я вас предупредил. Если хоть волос упадет с головы этого человека, я вас уничтожу.

В этот момент помощница Брауна сообщила по громкой связи, что прибыл Кирк Харви.

— Вы его все-таки вызвали? — изумился я.

— Его пьеса выше всяких похвал, — возразил мэр.

— Но ведь он жулик! — вскричал я.

Дверь кабинета внезапно открылась, и появился Кирк Харви. Увидев меня, он тут же завопил:

— Этот человек не имеет права находиться здесь в моем присутствии! Он меня избил без всякой причины!

— Кирк, тебе нечего бояться этого человека, — успокоил его мэр. — Ты под моей защитой. Капитан Розенберг и его коллеги как раз уходят.

Мэр попросил нас удалиться. Мы вышли, чтобы не усугублять ситуацию.

Сразу после нашего ухода в кабинет мэра прибыл и Мита Островски. Войдя, он смерил взглядом Харви и представился:

— Мита Островски, самый знаменитый и грозный критик в этой стране.

— А, так я тебя знаю! — Кирк испепелил его взглядом. — Змея! Ядовитое земноводное! Двадцать лет назад ты меня опустил ниже плинтуса!

— Да уж, я твою мерзкую бездарную пьеску до смерти не забуду! Каждый вечер после «Дяди Вани» на фестивале уши вяли! От твоего кошмарного спектакля ослепли даже те немногие, кто его видел!

— Придержи язык, я написал величайшую пьесу столетия!

— Как ты смеешь сам себя превозносить? — взвился Островски. — Только Критик может решать, что хорошо, а что плохо. Только я способен судить, чего стоит твоя пьеса. И суд мой будет беспощаден!

— И вы скажете, что это потрясающая пьеса! — Браун, багровый от ярости, встал между спорщиками. — Вам напомнить, о чем мы договорились, Островски?

— Но вы мне говорили про изумительную пьесу, Алан! — возразил Островски. — А не про чушь собачью за подписью Кирка Харви!

— Кто тебя сюда звал, ехидна бешеная? — возмутился Харви.

— Ты как со мной разговариваешь? — оскорбился Островски, прикрывая рот руками. — Я тебя одним пальцем раздавлю!

— А ну прекратите балаган, оба! — рявкнул Браун. — Вы и перед журналистами будете выделываться?

От крика мэра задрожали стены. Сразу настала мертвая тишина. Островски и Харви с виноватым видом уставились на собственные ботинки. Мэр поправил пиджак и, стараясь говорить спокойно, обратился к Кирку:

— Где остальная труппа?

— Актеров пока нет, — отозвался Харви.

— То есть как это «пока нет»?

— Я проведу кастинг здесь, в Орфеа, — пояснил Харви.

— Что значит «проведешь кастинг здесь»? — вытаращил глаза Браун. — Премьера через две недели!

— Не волнуйся, Алан, — успокоил его Харви. — За выходные все подготовлю. В понедельник прослушивание, первая репетиция — в четверг.

— В четверг? — задохнулся Браун. — И ты за девять дней собираешься поставить пьесу, которая должна стать жемчужиной фестиваля?

— Времени более чем достаточно. Я репетировал эту пьесу двадцать лет. Положись на меня, Алан, эта пьеса наделает такого шума, что о твоем говенном фестивале заговорят по всей стране.

— У тебя с годами вообще чердак уехал, Кирк! — вне себя завопил Браун. — Все отменяется! Неудачу я переживу, унижение — нет!

Островски захихикал, а Харви вытащил из кармана мятый листок, развернул и помахал перед носом у мэра:

— Ты обязательство подписал, сучий сын! Дашь мне сыграть, никуда не денешься!

В этот момент в межкомнатную дверь просунулась сотрудница мэрии:

— Господин мэр, пресс-центр битком набит журналистами, они в нетерпении. Все ждут обещанного заявления.

Браун вздохнул. Отступать было некуда.

Стивен Бергдорф вошел в мэрию, представился дежурному администратору и попросил провести его в пресс-центр. Назвал свое имя, спросил, надо ли где-то расписаться, удостоверился, что в здании установлены видеокамеры. Эта пресс-конференция станет его алиби. Сегодня великий день: он убьет Элис.

Уезжая утром из дому, он сделал вид, что просто идет на работу. Предупредил жену, что возьмет машину, потому что едет в пригород на пресс-конференцию. Заехал за Элис, положил ее чемодан в багажник. Она не заметила, что его вещей там нет. Почти сразу задремала и потом всю дорогу спала, прижавшись к нему. Вскоре все смертоносные мысли Стивена улетучились. Она была такая трогательная во сне. Как ему могло прийти в голову ее убить? В конце концов он даже посмеялся над собой: он ведь понятия не имеет, как убивают людей! Чем дальше они отъезжали, тем сильнее менялось его настроение: ему было хорошо здесь, с ней. Он любил ее, хоть между ними все и разладилось. В дороге он пораскинул мозгами и решил, что сегодня же с ней порвет. Они пойдут гулять на побережье, он ей объяснит, что дальше так продолжаться не может, что им надо расстаться, и она поймет. Ведь если он сам чувствовал, что между ними все не так, как раньше, то Элис наверняка чувствовала то же самое. Они взрослые люди. Расстанутся друзьями. Вернутся к вечеру в Нью-Йорк, и все будет в порядке. Ах, как он ждал этого вечера! Как ему хотелось вернуться к спокойной, размеренной семейной жизни! Он жаждал только одного: снова провести отпуск в домике на берегу озера Шамплейн, и пусть жена, как всегда, занимается его расходами, она такая старательная.

Элис проснулась, когда они подъезжали к Орфеа.

— Выспалась? — ласково спросил Стивен.

— Не совсем, я совершенно разбита. Как я мечтаю отоспаться в отеле! У них такие удобные кровати! Надеюсь, у нас будет тот же номер, что в прошлом году, 312-й. Ты же их попросишь, да, Стиви?

— В отеле? — поперхнулся Стивен.

— Ну да! Мы ведь будем в «Палас дю Лак», я надеюсь? О, Стиви, сжалься надо мной, не говори, что ты противный жмот и забронировал какой-то деревенский мотель! Мне непереносима даже мысль о заурядном мотеле.

У Стивена все сжалось внутри. Он съехал на обочину и заглушил мотор.

— Элис, нам надо поговорить, — решительно сказал он.

— Стиви, зайчик, что с тобой? Ты прямо побледнел.

Он набрал побольше воздуха и выпалил:

— Я не собираюсь проводить с тобой выходные. Мы должны расстаться.

Признавшись, он сразу почувствовал громадное облегчение. Она удивленно воззрилась на него и расхохоталась:

— Ох, Стиви, я ведь чуть было не поверила! Боже, ведь ты меня на какую-то долю секунды напугал.

— Я не шучу, Элис, — резко прервал ее Стивен. — Я даже вещей не взял. Я сюда ехал, чтобы с тобой порвать.

Элис повернулась на сиденье и убедилась, что его чемодана в багажнике действительно нет.

— Стивен, что на тебя нашло? И зачем ты сказал, что везешь меня на уикенд, если хотел со мной порвать?

— Потому что еще вчера вечером я думал, что мы едем на уикенд. Но в конце концов понял, что нашу связь пора прекращать. Она стала токсичной.

— Токсичной? О чем ты, Стиви?

— Элис, все, что тебя интересует, — это твоя книга и мои подарки. Мы даже любовью почти не занимаемся. Ты мной попользовалась, Элис, и хватит.

— Значит, тебя интересует только моя задница, Стивен?

— Элис, я решил, не будем спорить по пустякам. Не надо было вообще сюда приезжать. Мы возвращаемся в Нью-Йорк.

Он тронул машину с места и начал разворачиваться.

— У твоей жены ведь почта tracy.bergdorf@lightmail.com, верно? — спокойно спросила Элис и застучала по дисплею телефона.

— Откуда у тебя ее адрес? — вскрикнул Стивен.

— Она имеет право знать, как ты со мной поступил. И все узнают.

— Ты ничего не докажешь!

— Это ты будешь доказывать, что не виноват, Стиви. Тебе прекрасно известно, как это работает. Я пойду в полицию, покажу им нашу переписку в фейсбуке. Как ты меня заарканил, как назначил свидание в «Плазе», а там напоил и изнасиловал в номере. Скажу, что была в твоей власти и до сих пор не осмеливалась об этом говорить, зная, что ты сделал со Стефани Мейлер.

— Что я сделал со Стефани?

— Как ты надругался над ней, а потом выгнал, когда она захотела с тобой порвать!

— Но я ничего подобного не делал!

— Докажи! — злобно закричала Элис. — Я скажу в полиции, что Стефани мне все рассказала: что она от тебя вытерпела, что она тебя боится. Ведь полиция уже приходила к тебе во вторник, Стиви? О, надеюсь, ты еще не в списке подозреваемых?

Стивен оцепенел. В отчаянии он положил голову на руль. Элис снисходительно потрепала его по плечу и шепнула на ушко:

— А теперь, Стиви, ты развернешься и отвезешь меня в «Палас дю Лак». Номер 312-й, не забыл? Я проведу сказочный уикенд, как ты и обещал. А если будешь хорошо себя вести, я тебе позволю спать на кровати, а не на ковре.

Делать было нечего. Стивен поехал в «Палас дю Лак». Денег не оставалось ни гроша, и в качестве гарантии он представил кредитную карту журнала. Люкс номер 312 стоил 900 долларов за ночь. Элис хотела вздремнуть, он оставил ее в отеле и отправился в мэрию, на пресс-конференцию. Если бухгалтерия будет задавать вопросы, его присутствие на пресс-конференции позволит обосновать использование карты журнала. А главное, он сможет оправдаться в полиции, если они обнаружат тело Элис и станут его допрашивать. Скажет, что приехал на пресс-конференцию — это все могут подтвердить — и не знал, что Элис тоже здесь. Шагая по коридорам мэрии в конференц-зал, он пытался придумать надежный способ ее убить. Пока ему пришло в голову только подсыпать ей крысиного яду в еду. Но для этого его никто не должен был видеть с Элис, а они с ней вместе приехали в «Палас». Он понял, что с самого начала погорел со своим алиби: служащие «Паласа» видели, что они приехали вдвоем.

Из задумчивости его вывел сотрудник мэрии, знаком пригласивший его в битком набитый зал. Журналисты внимательно слушали мэра Брауна, завершавшего вступительное слово:

— В связи с этим я счастлив вам сообщить, что на фестивале в Орфеа состоится предпремьерный показ «Черной ночи», нового спектакля режиссера Кирка Харви.

Мэр сидел за длинным столом, лицом к публике. К своему изумлению, Стивен увидел, что по левую руку от него восседает Мита Островски, а по правую — Кирк Харви, который, когда он его видел в последний раз, занимал должность шефа городской полиции. Теперь он взял слово:

— Я двадцать лет работал над «Черной ночью», и я горжусь тем, что зритель сможет наконец открыть для себя эту жемчужину, с восторгом принятую всеми ведущими критиками страны, в частности, присутствующим здесь легендарным Митой Островски. Пусть он сам нам скажет, что думает об этом произведении.

Островски, предвкушая отдых в «Палас дю Лак» за счет налогоплательщиков Орфеа, с улыбкой кивал под залпами фотовспышек.

— Великая пьеса, друзья, просто великая, — заверил он. — Редкостное совершенство. Как вам известно, я скуп на похвалы. Но здесь другое дело! Новое слово в мировом театре!

Стивен никак не мог понять, какого черта тут делает Островски. Кирк Харви, возбужденный теплым приемом, продолжал:

— Неповторимость пьесы заключается в том, что ее сыграют актеры из местных жителей. Я отказался от величайших актеров Бродвея и Голливуда, чтобы дать шанс горожанам Орфеа.

— Вы хотите сказать, любители? — прервал его Майкл Берд; он тоже пришел на пресс-конференцию.

— Зачем так грубо! — рассердился Кирк. — Я хочу сказать: истинные актеры!

— Любительская труппа и никому не ведомый режиссер — сильный ход мэра Брауна! — сухо заметил Майкл Берд.

По аудитории прокатились смешки и ропот. Браун, твердо намеренный сохранить лицо, заявил:

— Кирк Харви предлагает невиданный перформанс.

— Перформансы всем давно надоели, — возразил журналист местной радиостанции.

— Громкое заявление оказалось мелким жульничеством, — с сожалением произнес Майкл Берд. — По-моему, ничего сенсационного в этой пьесе нет. Просто мэр пытается любой ценой спасти свой фестиваль, а главное, свои выборы осенью. Кого вы обманываете?

И тогда Кирк воскликнул:

— Это небывалая пьеса, потому что в ней содержатся скандальные разоблачения! Многие детали убийства четырех человек в 1994 году остались в тени. Дав мне возможность показать пьесу, мистер Браун позволит сорвать покров тайны с этих событий и открыть всю правду.

Собравшиеся обратились в слух.

— Да, мы с Кирком заключили договор, — подтвердил Браун, который сперва собирался умолчать об этих подробностях, но теперь видел в них убедительный аргумент для журналистов. — Я даю возможность Кирку показать спектакль, а взамен он поделится с полицией всей имеющейся в его распоряжении информацией.

— В вечер открытия фестиваля, — уточнил Кирк. — Раньше я не раскрою ничего. Не может быть и речи о том, чтобы мне запретили показать мой шедевр, как только я все расскажу полиции.

— В вечер открытия, — повторил Браун. — Надеюсь, в зрителях недостатка не будет. Приходите поддержать пьесу, которая позволит восстановить истину.

После его слов настало изумленное молчание. Потом журналисты, осознав, что получили в свое распоряжение ценнейшую информацию, дружно повскакали с мест и загалдели.

Анна раздобыла телевизор и видеоплеер для кассет VHS и поставила в своем кабинете.

— Мы взяли у Базза Ленарда видеозапись спектакля 1994 года, — объяснила она мне. — Хотим ее посмотреть, вдруг что-нибудь такое заметим.

— Как съездили к Ленарду, с пользой? — спросил я.

— Еще с какой! — с воодушевлением ответил Дерек. — Во-первых, он рассказал о стычке между Кирком Харви и Гордоном. Харви хотел сыграть свою пьесу на фестивале, а Гордон ему заявил: «Вы свою пьесу играть будете только через мой труп». А потом Гордона убили, и Харви смог показать свою пьесу.

— Думаешь, это он убил мэра? — заинтересовался я.

В этом Дерек сомневался.

— Не знаю. По-моему, убивать мэра, всю его семью и бедную женщину на пробежке из-за какой-то пьесы — это чересчур.

— Харви был шефом полиции, — заметила Анна. — Меган не могла его не узнать, когда он выходил от Гордонов, и у него не было другого выхода, кроме как убить и ее. Все сходится.

— И что? — возразил Дерек. — Двадцать шестого июля, перед началом спектакля, Харви выйдет к микрофону и объявит публике: «Дамы и господа, это я всех замочил»?

Представив себе эту сцену, я расхохотался:

— Вообще-то Кирк Харви настолько спятил, что вполне может выкинуть такой фокус.

Дерек рассматривал магнитную доску, на которую мы по ходу расследования добавляли все новые сведения.

— Мы теперь знаем, что деньги у мэра появились благодаря взяткам местных предпринимателей, а не от Теда Тенненбаума. Но в то же время мне бы хотелось знать, зачем Тенненбаум снимал такие крупные суммы, если не для мэра.

— Между прочим, — подхватил я, — остается открытым вопрос с его фургоном на улице примерно в момент убийства. Машина была его, свидетельница помнила точно. Базз Ленард подтвердил свои тогдашние слова о том, что Тед Тенненбаум отлучался из театра, когда произошло убийство?

— Да, Джесси, подтвердил. К тому же, похоже, он не один загадочно исчезал на полчаса. Представь себе, Шарлотта, актриса труппы и подружка Кирка Харви…

— Та самая замечательная подружка, которая его бросила?

— Та самая. Так вот, Базз Ленард уверяет, что ее не было в театре с девятнадцати до девятнадцати тридцати. То есть как раз в момент убийства. И вернулась она в мокрых туфлях.

— Ты хочешь сказать, в мокрых, как газон Гордона из-за прорванной трубы? — спросил я.

— Точно, — улыбнулся Дерек, довольный, что я помню эту деталь. — Но ты погоди, это еще не все: эта самая Шарлотта бросила Харви и ушла к Алану Брауну. Великая любовь, в итоге они поженились. Впрочем, они и сейчас женаты.

— Ничего себе! — присвистнул я.

Я присмотрелся к документам, которые мы нашли на складе у Стефани и налепили на стену. Билет на самолет до Лос-Анджелеса с надписью «Найти Кирка Харви». Это мы сделали. Но сказал ли ей Харви больше, чем нам? Мой взгляд упал на вырезку из тогдашней статьи в «Орфеа кроникл»: на обведенной красным фломастером фотографии на первой полосе мы с Дереком стояли перед домом Гордона и смотрели на простыню, которой было покрыто тело Меган Пейделин, а прямо за нами стояли Кирк Харви и Алан Браун. Они смотрели друг на друга; возможно, разговаривали. Я присмотрелся к руке Алана Брауна. Он как будто показывал цифру 3. Может, это знак кому-то? Харви? Под фотографией красной ручкой почерком Стефани было решительно написано: «То, чего никто не увидел».

— Ты чего там? — спросил Дерек.

— Что общего между Кирком Харви и Аланом Брауном? — спросил я.

— Шарлотта Браун, — ответил он.

— Шарлотта Браун, — кивнул я. — Я знаю, все эксперты тогда утверждали, что убийца — мужчина, но, может, они ошиблись? Может, убийца — женщина? И именно этого мы не увидели в 1994 году?

Потом мы стали внимательно просматривать видео спектакля. Изображение было не очень четкое, в кадр попадала только сцена. Публики не было видно совсем. Но запись начиналась уже с официальной части. Вот заместитель мэра Алан Браун со смущенным видом поднимается на сцену и подходит к микрофону. Перескок. Брауну явно жарко. Поколебавшись, он вынимает из кармана и разворачивает листок: по-видимому, срочно набрасывал какие-то заметки, сидя в зале.

— Стоп! — закричала вдруг Анна Дереку, чтобы он поставил кассету на паузу. — Смотрите!

Картинка застыла. Перед нами стоял на сцене Алан Браун, один, с листком в руках. Анна залезла на стул и сняла со стены картинку, которую мы тоже нашли на складе. Та самая сцена: Браун у микрофона, в руках листок, который Стефани обвела красным фломастером.

— Это переснято с видео, — сказала Анна.

— Значит, Стефани это видео видела, — пробормотал я. — Кто ей его дал?

— Стефани умерла, и все равно она на шаг впереди, — вздохнул Дерек. — Но почему она обвела листок?

Мы стали слушать речь дальше, но ничего интересного в ней не было. Почему Стефани обвела листок — из-за речи Брауна или из-за того, что было написано на этом клочке бумаги?

Островски шагал по Бендам-роуд. У него никак не получалось дозвониться Стефани: абонент все время был недоступен. Может, у нее телефон изменился? Почему она не отвечает? Он решил зайти к ней домой. Еще раз уточнил адрес в кожаной записной книжке, с которой никогда не расставался, сверился с номерами домов, добрался наконец до нужного здания и в ужасе застыл на месте: здание, в котором явно случился пожар, было обнесено полицейскими заграждениями.

Заметив патруль, медленно ехавший по улице, он сделал знак полицейскому. Помощник шефа полиции Монтейн остановил машину и опустил стекло:

— Вы что-то хотели спросить, сэр?

— Что здесь произошло?

— Пожар. А что?

— Я ищу одну женщину, она здесь живет. Ее зовут Стефани Мейлер.

— Стефани Мейлер? Но ее убили. Вы не местный?

Островски остолбенел. Монтейн снова поднял стекло и поехал дальше, по направлению к Мейн-стрит. Вдруг по радиосвязи объявили, что на парковке у причала ссорится какая-то пара. Это было совсем рядом. Он сказал диспетчеру, что немедленно выезжает на место, включил маячок и сирену и через минуту уже был на парковке, посреди которой стоял черный «порше» с открытыми дверцами. Какая-то девушка бежала к пирсу, а за ней вяло трусил высокий тип, годившийся ей в отцы. Монтейн включил сирену на полную мощность. В небо взмыла туча чаек, пара застыла на месте. На лице девушки отразился веселый интерес.

— Ну спасибо, Дакота! — чертыхнулся Джерри Райс. — Только копов не хватало! Хорошенькое начало!

— Полиция Орфеа, не двигаться! — приказал Монтейн. — Нам поступил звонок о супружеской ссоре.

— О супружеской ссоре? — изумленно переспросил мужчина. — Час от часу не легче! Это моя дочь!

— Он твой отец? — спросил Монтейн у девушки.

— К несчастью, да, господин полицейский.

— Откуда вы приехали?

— Из Манхэттена, — ответил Джерри.

Монтейн проверил удостоверения личности и спросил Дакоту:

— А почему ты бежала как не знаю кто?

— Хотела убежать.

— От чего убежать?

— От жизни, господин полицейский.

— Отец совершил над тобой насилие? — допрашивал Монтейн.

— Я? Насилие? — воскликнул Джерри.

— Будьте добры помолчать, — сухо велел ему Монтейн. — Я разговариваю не с вами.

Он отвел Дакоту в сторону и повторил вопрос. Девушка расплакалась.

— Нет, конечно нет, отец меня пальцем не трогал, — проговорила она, всхлипывая.

— Тогда почему ты в таком состоянии?

— Я уже год в таком состоянии.

— Почему?

— Ой, слишком долго объяснять.

Монтейн не стал настаивать и отпустил их.

— Своих детей воспитывайте! — рявкнул Джерри Райс, захлопывая дверцу. Машина с ревом рванула с места и вылетела с парковки. Через несколько минут они с Дакотой подъезжали к «Палас дю Лак», где он забронировал номер люкс. Длинная вереница носильщиков доставила их в 308-й номер.

Вспоминая сегодня этот разговор, я сознаю, что мог тогда не уступить. Не уволь я Стефани, Элис заявила бы в полицию, выдала меня и жене, и всем встречным и поперечным. Мне бы пришлось расплачиваться за свои поступки. Я мог бы взять на себя ответственность, но для этого я был слишком труслив. Поэтому в понедельник я, сославшись на финансовые проблемы, уволил Стефани Мейлер из «Нью-Йорк литерари ревью». Перед тем как уйти, она в слезах зашла ко мне в кабинет с коробкой личных вещей в руках.

— Не понимаю, за что вы так со мной, Стивен. Я пахала на вас день и ночь.

— Мне очень жаль, Стефани. Проклятая конъюнктура, пришлось сильно сокращать бюджет.

— Неправда, — сказала она. — Я знаю, что Элис вами манипулирует. Не волнуйтесь, я никому ничего не скажу. Можете спать спокойно, я вас не выдам.

На выходных мы решили отдохнуть. Нам нужно было немного отвлечься, перевести дух. Нам с Дереком приходилось держать себя в руках: слишком многое окажется под угрозой, если Кирк Харви заставит нас сорваться.

Я вторую субботу подряд провел на кухне, возился с соусом и гамбургерами.

Дерек набирался сил в кругу семьи.

Что же до Анны, то она никак не могла отключиться от нашего дела. По-моему, ее больше всего потрясли слова Базза Ленарда про Шарлотту Браун. Где та пропадала во время открытия фестиваля 1994 года? И почему? Что она скрывала? Брауны, и Алан, и Шарлотта, очень поддержали Анну после ее переезда в Орфеа. Она потеряла счет их приглашениям на ужин, предложениям погулять или прокатиться на катере. Она часто ужинала вдвоем с Шарлоттой, чаще всего в кафе «Афина»; они часами сидели там и болтали. Анна пожаловалась ей на свои трения с Гулливером, Шарлотта рассказала, как переехала в Орфеа. Она тогда только что окончила университет. Нашла себе место у какого-то ворчливого ветеринара, который мало того что превратил ее в секретаршу, но еще и, похохатывая, хватал за задницу. Анна никак не могла себе представить, чтобы Шарлотта проникла к кому-то в дом и перебила всю семью.

Накануне, просмотрев видео, мы позвонили Баззу Ленарду и задали ему два важных вопроса: была ли у кого-то из актеров машина и кто имел копию видеозаписи спектакля?

Насчет машины он высказался однозначно: вся труппа приехала вместе, на автобусе. Машины не было ни у кого. Что же касается видеокассеты, то жителям Орфеа в разных точках города было продано шестьсот ее экземпляров. «Кассеты лежали во всех магазинах в центре, в бакалейных лавках, на заправках. Люди покупали их как сувениры. С осени девяносто четвертого года и до следующего лета разошлось все».

Из этого следовали две вещи. Для Стефани не составляло труда раздобыть кассету из вторых рук, она имелась даже в городской библиотеке. А главное, в вечер убийства Шарлотта Браун без машины могла за время своей получасовой отлучки добраться из Большого театра только до точки, находившейся в пятнадцати минутах ходьбы, не дальше. Мы с Дереком и Анной решили, что если бы она поймала одно из редких городских такси и попросила отвезти ее в квартал Пенфилд, водитель после трагических событий наверняка бы объявился.

В то утро Анна, выйдя на пробежку, решила засечь, за какое время можно дойти от театра до дома Гордона, а потом вернуться. Пешком получалось почти 45 минут. Шарлотта отсутствовала около получаса. Но как широко можно толковать слово «около»? Бегом можно было обернуться за 25 минут. Хороший бегун справился бы и за двадцать, а человек в неподходящей обуви — скорее за тридцать. Значит, теоретически это было возможно. У Шарлотты Браун было время добежать до Гордонов, убить их, а потом вернуться в театр.

Пока Анна раздумывала, сидя на скамейке в парке напротив бывшего дома Гордонов, ей позвонил Майкл Берд. Голос у него был встревоженный:

— Анна, можешь сейчас подойти в редакцию? Случилась очень странная вещь.

В то воскресенье Дерек и Дарла пригласили нас с Анной к себе искупаться в их бассейне. Мы первый раз собирались вместе просто так, а не ради расследования. А я вообще впервые за очень долгое время проводил вечер у Дерека дома.

Главная цель приглашения состояла в том, чтобы мы расслабились, попивая пиво. Но Дарла на минуту отлучилась, дети возились в воде, и мы не удержались и снова заговорили о деле.

Анна пересказала нам свой разговор с Сильвией Тенненбаум. Потом пояснила, что на Теда давил, с одной стороны, мэр Гордон, который навязывал ему строительные фирмы по своему выбору, а с другой — Джеремайя Фолд, местный криминальный авторитет, которому взбрело в голову его шантажировать.

— «Черная ночь» может быть как-то связана с Джеремайей Фолдом. Это он поджег кафе «Афина» в феврале девяносто четвертого, чтобы надавить на Теда и заставить его платить.

— Может, «Черная ночь» — это название преступной банды? — предположил я.

— Надо проверить эту версию, Джесси, — отозвалась Анна. — Я не успела заскочить на службу и нарыть побольше про этого Джеремайю Фолда. Знаю только то, что поджог убедил Теда заплатить.

— Значит, все перечисления, которые мы тогда обнаружили на счетах Тенненбаума, на самом деле предназначались этому Джеремайе? — догадался Дерек.

— Да, — кивнула Анна. — Тенненбаум хотел быть уверенным, что Джеремайя даст ему спокойно завершить работы и «Афина» откроется к фестивалю. А поскольку мы теперь знаем, что Гордон брал откаты со строительных фирм, становится понятно, откуда у него в это время взялись деньги. Он наверняка потребовал комиссионные с фирм, занятых на строительстве кафе «Афина», сказал, что эти заказы они получили только благодаря ему.

— А если Гордон и Джеремайя Фолд были как-то связаны? — произнес Дерек. — Могли быть у мэра связи среди местного криминала?

— Вы в свое время не рассматривали такой вариант? — спросила Анна.

— Нет, — ответил Дерек. — Мы думали, что мэр — просто продажный политик. Нам и в голову не приходило, что он может собирать дань на всех уровнях.

— Предположим, что «Черная ночь» — название преступной группировки, — продолжала Анна. — А что, если эти надписи, появлявшиеся на стенах Орфеа за несколько месяцев до убийств, предвещали убийство мэра? Убийца оставил подпись, все это видели и знали, но никто не заметил?

— То, чего никто не увидел! — воскликнул Дерек. — То, что было у нас перед глазами, а мы не заметили! Что скажешь, Джесси?

— В таком случае это должно означать, что Кирк Харви расследовал дела этой группировки, — подумав, ответил я. — И что он все знал. Наверно, поэтому и забрал с собой досье.

— Вот этим нам и надо заняться завтра в первую очередь, — предложила Анна.

— Меня одно смущает, — заметил Дерек. — Почему Тед Тенненбаум ни слова нам не сказал о том, что у него вымогает деньги этот Джеремайя Фолд? Мы же его спрашивали про списания со счета.

— Боялся последствий? — задумалась Анна.

Дерек поморщился:

— Может, и так. Но если мы прохлопали эту историю с Джеремайей Фолдом, значит, могли прохлопать и что-то еще. Надо бы заново пересмотреть весь контекст этой истории, выяснить, что писали тогда местные газеты.

— Я могу попросить Майкла Берда подготовить нам все архивные материалы об этих убийствах, какие у него есть.

— Хорошая мысль, — одобрил Дерек.

В то утро мы с Дереком сидели в уголке ресторана «Палас дю Лак», наблюдая издали за Кирком Харви. Тот только что пришел на завтрак.

В зале появился Островски, заметил его и уселся за его столик.

— К сожалению, кто-то уйдет обиженным, нынче утром отобраны будут не все, — сказал Харви.

— Прости, Кирк, что?

— Я не с тобой разговариваю, Островски! Я обращаюсь к оладьям, они не пройдут отбор. И овсянка не пройдет. Картошка тоже останется за бортом.

— Кирк, это всего лишь завтрак.

— Нет, дубина ты стоеросовая! Это гораздо больше, чем завтрак! Я должен подготовиться и отобрать лучших актеров Орфеа!

К их столику подошел официант, принять заказ. Островски спросил кофе и яйцо всмятку. Официант повернулся к Кирку, но тот лишь молча воззрился на него. Тогда официант спросил:

— А вам что принести?

— Кем этот тип себя вообразил? — заорал Кирк. — Я вам запрещаю ко мне обращаться! Я не кто-нибудь, я великий режиссер! По какому праву всякая мелкая сошка со мной фамильярничает?

— Простите, сэр, мне очень жаль. — Официант был явно растерян и расстроен.

— Позовите директора! — потребовал Харви. — Со мной имеет право говорить только директор отеля.

Разговоры в ресторане смолкли, ошарашенные посетители уставились на Кирка. К столику уже спешил директор.

— Великий Кирк Харви желает яиц по-королевски и черной икры, — отчеканил Харви.

— Великий Кирк Харви желает яиц по-королевски и черной икры, — повторил директор подчиненному.

Официант записал заказ, и в зале снова воцарился покой.

У меня зазвонил телефон. Анна ждала нас у себя в кабинете. Когда я сказал, где мы с Дереком находимся, она велела нам скорей уходить:

— Вам нельзя там быть. Если дойдет до мэра, у нас у всех будут проблемы.

— Этот Харви — ходячий анекдот, а все его принимают всерьез, — пожаловался я.

— Тем более надо сосредоточиться на расследовании, — заключила Анна.

Она была права. Мы вышли из ресторана и отправились к ней наводить справки о Джеремайе Фолде. Оказалось, что он разбился на мотоцикле 16 июля 1994 года, то есть за две недели до убийства Гордона.

К нашему величайшему изумлению, Джеремайя ни разу не привлекался к суду. Все, что было в его деле, — это расследование, начатое АТО, Федеральным бюро по контролю за продажей алкогольных напитков, табачных изделий и оружия; но и оно, судя по всему, ни к чему не привело. Мы связались с полицией Риджспорта, чтобы разузнать побольше, но сотрудник, с которым мы разговаривали, ничем не смог нам помочь. «У нас на Фолда ничего нет», — уверенно сказал он. Значит, гибель Фолда не вызвала подозрений.

— Джеремайя Фолд погиб до убийства Гордонов, значит, он не мог быть замешан в этом преступлении, — сказал Дерек.

— А я проверил по картотеке ФБР, — добавил я. — Преступная группировка под названием «Черная ночь» там не числится. Значит, наше дело не связано ни с какими-то притязаниями, ни с организованной преступностью.

Так или иначе, мы могли с чистой совестью отказаться от версии с Джеремайей Фолдом. Оставалось найти заказчика книги Стефани.

Дерек притащил коробки с газетами.

— Объявление, после которого Стефани Мейлер встретилась с заказчиком книги, наверняка было напечатано в газете, — пояснил он нам с Анной. — В разговоре, который она описывает, заказчик упоминает, что давал его двадцать лет подряд.

И он прочел вслух отрывок из текста Стефани:

— То есть эта публикация наверняка повторялась, — продолжал Дерек. — Стефани, кажется, была подписана только на одну газету: на ежемесячник филологического факультета университета Нотр-Дам, который она окончила. Вот, нам подобрали все номера за последний год.

— Она могла прочитать объявление случайно, — возразила Анна. — Кто-то мог оставить газету в кафе, или на сиденье в метро, или в приемной у врача.

— Может, и так, — ответил Дерек, — а может, и нет. Если найдем объявление, установим и заказчика. Узнаем наконец, кто был за рулем фургона Теда Тенненбаума.

В 1994 году мы с Синтией поженились. Свадьба состоялась в январе, и мы решили отложить медовый месяц до лета. Поскольку бюджет наш был весьма ограничен, мы могли выбирать лишь места в пределах досягаемости «корвета». Синтия разузнала, что в Орфеа готовится новый театральный фестиваль. В театральных кругах о нем отзывались хорошо, ждали приезда именитых журналистов, что служило знаком качества. Я, со своей стороны, нашел там восхитительный семейный пансион — деревянный дом в двух шагах от океана, утопающий в гортензиях. Сомнений не оставалось: десять дней, которые мы собирались там провести, запомнятся надолго. Они и запомнились, во всех отношениях. По возращении в Нью-Йорк Синтия обнаружила, что беременна. В апреле 1995 года родилась наша единственная и любимая дочь, Дакота.

Дакота принесла в нашу жизнь огромное счастье, однако я до сих пор не уверен, что мы были готовы так быстро завести ребенка. Следующие месяцы прошли так же, как у всех молодых родителей, чью жизнь перевернуло вверх дном вторжение маленького существа. Отныне в мире, в котором прежде хватало двухместного «корвета», нужно было все умножать на три. Пришлось продать машину и купить другую, побольше, сменить квартиру, чтобы иметь лишнюю комнату, оплатить роды, пеленки-распашонки, соски-переноски, люльки и прочие бирюльки. Короче, пришлось выкручиваться.

В довершение всего Синтию по возвращении из декрета уволили из театра. Что до меня, то радиостанцию перекупила крупная компания, и я, наслушавшись разговоров о реструктурировании и опасаясь потерять место, вынужден был согласиться за те же деньги иметь гораздо меньше эфирного времени, зато гораздо больше ответственности и администрирования. Наши дни представляли собой самую настоящую гонку на выживание: работа, семья, Синтия, ищущая работу и не знающая, что делать с Дакотой, и я, приходивший вечерами домой как выжатый лимон. Наша семейная жизнь переживала тяжелейшее испытание. И когда настало лето, я предложил в конце июля съездить на несколько дней в наш маленький пансион в Орфеа, перевести дух. И чудо Орфеа сработало снова.

Объявление, обнаруженное в газете университета Нотр-Дам, не позволило нам найти человека, который его поместил. У сотрудницы редакции, отвечавшей за рекламу, не было о нем никаких сведений: объявление было зарегистрировано в приемной и оплачено наличными. Абсолютная загадка. Зато сотрудница нашла в архиве то же объявление, данное ровно год назад. И еще год назад. Оно появлялось в каждом осеннем выпуске.

— Что такое особенное происходит осенью? — спросил я.

— Самый популярный выпуск, все возвращаются с каникул, — объяснила сотрудница.

У Дерека возникла гипотеза: осенью появляются новые студенты, а значит, потенциальные кандидаты, способные написать столь желанную для заказчика книгу.

— На его месте, — заявил Дерек, — я бы не ограничивался одним изданием, давал бы объявление и в другие газеты.

Мы позвонили в редакции еще нескольких изданий, выходивших на филфаках нью-йоркских университетов, и проверили это предположение. Оказалось, что аналогичное объявление появлялось в каждом осеннем номере уже много лет. Но тот, кто его давал, не оставил никаких следов.

Мы знали про него только то, что это был мужчина, что он находился в 1994 году в Орфеа, что он обладал информацией, позволяющей считать Тенненбаума невиновным в убийстве, что он полагал ситуацию весьма серьезной и хотел изложить ее в книге, но не мог написать эту книгу сам. Последнее было самым странным. Дерек стал размышлять вслух:

— Кто хотел бы писать, но не может писать? До такой степени, что безуспешно ищет кого-нибудь вместо себя и годами дает объявления в студенческие издания?

Анна написала черным фломастером на магнитной доске фразу, достойную загадки фиванского сфинкса:

За неимением лучшего нам оставалось снова копаться в статьях «Орфеа кроникл»; мы прошерстили уже большую их часть, но без особого успеха. Вдруг Дерек завозился и обвел красным абзац в одной из статей. Вид у него был недоверчивый, и нам стало интересно.

— Нашел что-то? — спросила Анна.

— Послушайте-ка, — произнес он с сомнением в голосе, держа в руках ксерокопию. — Статья вышла в «Орфеа кроникл» 2 августа 1994 года. И в ней написано: «Источник в полиции сообщает, что в деле появился третий свидетель. Его показания могут оказаться решающими для полиции, которая на данный момент не обладает почти никакими сведениями».

— Это еще что такое? — удивился я. — Третий свидетель? У нас было два свидетеля, жители квартала.

— А то я сам не знаю, Джесси. — Дерек, казалось, был удивлен не меньше.

Анна немедленно связалась с Майклом Бердом. Про свидетеля он ничего не знал, но напомнил, что с момента убийства прошло всего три дня и по городу ходили самые невероятные слухи. Спросить у автора публикации, к сожалению, уже невозможно, он умер десять лет назад, но Майкл уточнил, что «источник в полиции» — это наверняка шеф Гулливер, который всегда любил болтать языком.

Гулливера на месте не было. Вернувшись, он зашел к нам в кабинет Анны. Я объяснил, что мы обнаружили упоминание третьего свидетеля, и он тут же назвал его имя:

— А, это Марти Коннорс. Он тогда работал на заправке возле Пенфилд-кресент.

— Почему мы о нем ни разу не слышали?

— Потому что мы проверили его свидетельство, это ерунда.

— Мы бы предпочли судить сами, — заметил я.

— Знаете, тогда таких свидетелей были десятки. Мы все досконально проверяли, прежде чем передавать вам. Люди звонили бог знает с какими пустяками: ощущали чье-то присутствие, слышали странный шум, видели летающую тарелку. Всякие такие глупости. Приходилось сильно фильтровать, иначе мы бы вас завалили с головой. Но работали мы со всей тщательностью.

— Не сомневаюсь. Вы его сами допрашивали?

— Нет. Забыл, кто именно.

Уже на пороге кабинета Гулливер вдруг остановился и произнес:

— Однорукий.

Мы втроем уставились на него.

— Вы о чем, шеф? — спросил я.

— У вас тут на доске написано: «Хочу писать, но не могу писать. Кто я?» Ответ: однорукий.

— Спасибо, шеф.

Первая полоса «Орфеа кроникл»:

Мы с Анной и Дереком приехали в Большой театр прямо к началу третьего дня прослушивания. В зале еще никого не было, только Харви стоял на сцене. Увидев нас, он закричал:

— Вы не имеете права здесь находиться!

Не удостоив его ответом, я кинулся к нему и схватил за шиворот:

— Что вы от нас скрываете, Харви?

Я выволок его за кулисы, подальше от посторонних глаз.

— Вы уже тогда знали, что именно фургон Тенненбаума стоял у дома Гордонов. Но сознательно не дали хода свидетельству заправщика. Что вам известно об этом деле?

— Я ничего не скажу! — завопил Харви. — Как ты смеешь так надо мной издеваться, макака говноедская?

Я вытащил револьвер и упер ствол ему в живот.

— Джесси, ты что делаешь? — заволновалась Анна.

— Спокойно, Леонберг, — стал торговаться Харви. — Что ты хочешь знать? Разрешаю тебе задать один вопрос.

— Я хочу знать, что такое «Черная ночь».

— «Черная ночь» — это моя пьеса, — ответил Харви. — Ты совсем дурак?

— «Черная ночь» 1994 года, — уточнил я. — Что значит эта долбаная «Черная ночь»?

— В 1994 году это тоже была моя пьеса. Ну, не та же самая пьеса. Мне из-за этого кретина Гордона пришлось все переписывать. Но название я сохранил, оно мне очень нравится. «Черная ночь». Броско, правда?

— Не держите нас за идиотов, — взбесился я. — С этой «Черной ночью» были связаны определенные события, и вы как бывший шеф полиции прекрасно это знаете: по всему городу появлялись загадочные надписи, потом случился пожар в будущем кафе «Афина» и этот обратный отсчет, закончившийся смертью Гордона.

— Да ты совсем тупой, Леонберг! — вне себя воскликнул Харви. — Это же был я! Это был способ привлечь к пьесе внимание! Начиная все эти инсценировки, я был уверен, что мою «Черную ночь» сыграют на открытии фестиваля. Я думал, что если люди свяжут эти загадочные надписи с афишей пьесы, интерес к ней вырастет в десятки раз.

— Это вы подожгли здание будущего кафе «Афина»? — спросил Дерек.

— Нет, конечно, ничего я не поджигал! Меня вызвали на пожар, я там оставался полночи, пока пожарные не потушили огонь. Улучил минуту, когда всем было не до меня, зашел на пожарище и написал на стенах «Черная ночь». Раз уж подфартило! Пожарные на рассвете увидели, поднялся шум. А обратный отсчет относился не к смерти Гордона, а к дате открытия фестиваля, лох ты недоделанный! Я был совершенно уверен, что пьеса будет стоять на афише первой и что 30 июля 1994 года ознаменуется пришествием «Черной ночи», сенсационной пьесы великого маэстро Кирка Харви.

— То есть это все было лишь дурацкой рекламной кампанией?

— «Дурацкой», «дурацкой», — обиделся Харви, — не такой уж дурацкой, Леонберг, если двадцать лет прошло, а ты до сих пор ее вспоминаешь!

В этот момент из зала донесся шум. Начали собираться кандидаты. Я отпустил Харви.

— Ты нас здесь не видел, Кирк, — предупредил Дерек. — Иначе будешь иметь дело с нами.

Харви не ответил. Поправил рубашку и вернулся на сцену, а мы незаметно выскользнули через запасной выход.

В зале стартовал третий день прослушивания. Первым на сцену вышел не кто иной, как Сэмюел Пейделин, решивший заклясть призраки прошлого и отдать дань памяти убитой жене. Харви немедленно его взял, сославшись на то, что ему его жалко:

— О, бедный мой друг! Если б ты только знал! Я подбирал твою жену с тротуара, ее так изрешетили… Там дырочка, тут дырочка!

— Знаю, я там тоже был, — ответил Сэмюел Пейделин.

Потом, к изумлению Харви, на сцену поднялась Шарлотта Браун. Он был растроган. Он так давно представлял себе эту минуту. Хотел обойтись с ней жестко, унизить ее перед всеми, как она унизила его, когда предпочла ему Брауна. Хотел сказать, что она недостойна роли в его пьесе, но не смог. Одного взгляда было достаточно, чтобы ощутить исходящий от нее магнетизм. Она была прирожденной актрисой.

— Ты совсем не изменилась, — только и произнес он.

— Спасибо, Кирк. Ты тоже, — улыбнулась она.

Он пожал плечами:

— Пффф! Я теперь полоумный старик. Тебе хочется снова выйти на подмостки?

— Кажется, да.

— Ты принята, — просто сказал он. И записал ее имя.

Тот факт, что Кирк Харви раздул всю эту историю с «Черной ночью» на ровном месте, только укрепил нас во мнении, что он полоумный. Пускай сыграет свою пьесу, выставит себя на посмешище, а заодно и Брауна.

Браун нас очень занимал. Почему Стефани прилепила у себя на складе фото, где он произносит речь на открытии фестиваля 1994 года?

Сидя в кабинете Анны, мы еще раз пересмотрели этот фрагмент видеозаписи. Речь у Брауна была неинтересная. Что там могло быть еще? Дерек предложил отправить кассету на экспертизу, пусть попытаются изучить этот эпизод. Потом он встал и оглядел магнитную доску. Стер с нее надпись «Черная ночь»: тайна раскрыта, никакого интереса для расследования она не представляет.

— Подумать только, это всего лишь название пьесы, которую хотел показать Харви, — вздохнула Анна. — А мы-то гипотез нагромоздили!

— Иногда ответ лежит прямо перед глазами, — произнес Дерек, повторив пророческую фразу Стефани, не выходившую у нас троих из головы.

Он вдруг задумался.

— Ты чего? — спросил я.

Он повернулся к Анне:

— Анна, помнишь, когда мы в прошлый четверг ездили к Баззу Ленарду, он сказал, что Кирк Харви читал монолог под названием «Я, Кирк Харви»?

— Да, конечно.

— А почему он читал монолог, а не «Черную ночь»?

Хороший вопрос. В этот момент у меня зазвонил телефон. Говорил Марти Коннорс, заправщик.

— Я его нашел, — произнес его голос в динамике.

— Кого его? — спросил я.

— Того типа, который вел свое расследование после убийств. Только что увидел его фото в сегодняшней «Орфеа кроникл». Он будет играть в спектакле. Его зовут Мита Островски.

В Большом театре после недолгого разброда и пары истерик Кирка Харви на сцену поднялись Джерри и Дакота Райс: пришла их очередь прослушиваться.

Харви смерил взглядом Джерри и ледяным тоном отчеканил:

— Как тебя зовут и откуда ты?

— Джерри Райс, из Нью-Йорка. Нас судья Куперстайн…

— Ты приехал из Нью-Йорка, чтобы сыграть в спектакле? — перебил его Харви.

— Мне нужно побыть с дочерью, Дакотой, пережить вместе какой-то новый опыт.

— Зачем?

— Затем, что, по-моему, я ее теряю и хотел бы обрести снова.

Повисла пауза. Харви еще раз оглядел стоявшего перед ним мужчину и вынес решение:

— Мне это нравится. Папа принят. Посмотрим, чего стоит дочь. Выйди, пожалуйста, на свет.

Дакота послушно встала в круг света. Харви внезапно пробила дрожь: от нее исходила невероятная сила. Она бросила на него такой тяжелый взгляд, что он невольно отвел глаза. Харви взял со стола листок с записью сцены и поднялся, чтобы дать его Дакоте, но та отказалась:

— Не надо, я эту сцену слышу добрых три часа, уже выучила.

Она закрыла глаза и с минуту постояла молча. Остальные претенденты глядели на нее из зала, затаив дыхание, поддавшись исходившему от нее магнетизму. Харви, тоже во власти ее чар, не произносил ни звука.

Дакота открыла глаза и прочитала нараспев:

Она сделала несколько быстрых шагов по сцене, подняла воображаемый воротник пальто и, огибая воображаемые лужи, доскакала до Харви, словно спасаясь от дождевых струй.

— Что случилось? — спросила она.

Харви молча смотрел на нее. Она повторила:

— Так что, мистер полицейский? Что тут происходит?

Харви спохватился и подал ей реплику:

— Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Он еще с минуту смотрел на Дакоту, а потом торжествующе воскликнул:

— У нас есть восьмой, последний актер! Завтра с самого утра можно начинать репетиции.

В зале раздались аплодисменты. Браун вздохнул с облегчением.

— Ты потрясающая, — сказал Кирк Дакоте. — Ты когда-нибудь училась актерскому мастерству?

— Нет, мистер Харви, никогда.

— Ты сыграешь главную роль!

Они смотрели друг на друга с каким-то невероятным напряжением. И Харви спросил:

— Ты убила человека, дитя мое?

Та побледнела и, дрожа, пролепетала в панике:

— От… откуда вы знаете?

— У тебя в глазах написано. Первый раз вижу такую мрачную душу. Завораживающее зрелище.

Перепуганная Дакота не сдержала слез.

— Не бойся, дорогая, — ласково сказал Харви. — Ты станешь звездой первой величины.

Была почти половина одиннадцатого вечера. Анна сидела в машине у кафе «Афина» и следила за тем, что происходит внутри. Островски оплатил счет. Когда он встал из-за стола, она схватила радиопередатчик:

— Островски выходит.

Мы с Дереком, выйдя из засады на террасе, перехватили критика, как только он переступил порог ресторана.

— Мистер Островски, — произнес я, указывая на стоявшую перед нами полицейскую машину, — мы бы хотели задать вам несколько вопросов, если вы согласитесь проехать с нами.

Десять минут спустя Островски уже сидел в кабинете Анны и пил кофе.

— Верно, — признал он, — это дело меня страшно интересовало. Уж сколько я ездил по театральным фестивалям, но чтобы в вечер открытия случилось массовое убийство, такого не было никогда. Как любому сколько-нибудь любопытному человеку, мне захотелось докопаться до разгадки этой истории.

— По словам заправщика, — сказал Дерек, — вы несколько раз бывали в Орфеа в год после убийства. Но дело к тому времени было уже закрыто.

— Насколько я знал, убийца умер, не успев дать признательные показания, хотя его вина в глазах полиции не подлежала сомнению. Признаюсь, меня тогда это зацепило. Без признания вины я успокоиться не мог.

Мы с Дереком незаметно переглянулись.

— Поэтому я время от времени заезжал в Орфеа, пользуясь тем, что регулярно отдыхал в таком дивном месте, как Хэмптоны. Задавал вопросы разным людям.

— А кто вам сказал, что заправщик что-то видел?

— Это чистая случайность. Я однажды остановился залить бак, и мы поболтали. Он рассказал мне о том, что видел. И добавил, что поставил в известность полицию, но его свидетельство сочли пустяком. А мое любопытство со временем иссякло.

— Это все? — спросил я.

— Это все, капитан. Искренне сожалею, что больше ничем не могу вам помочь.

Я поблагодарил Островски за сотрудничество и предложил подвезти его, куда ему удобно.

— Вы очень любезны, капитан, но мне хочется немного пройтись. Такая дивная ночь!

Он встал и откланялся. Но на пороге обернулся и сказал:

— Критик.

— Простите, не понял?

— Эта ваша детская загадка, там, на доске, — горделиво ответил Островски. — Я уже давно на нее смотрю. И сейчас догадался. «Кто хочет писать, но не может писать?» Ответ: критик.

Он кивнул на прощание и удалился.

— Это он! — закричал я Анне с Дереком, до которых дошло не сразу. — Человек, который хочет писать, но не может и который находился в Большом театре в вечер убийства, — это Островски! Это он заказал Стефани книгу!

Ветеринарная клиника Шарлотты Браун находилась в промышленной зоне Орфеа, неподалеку от двух крупных торговых центров. Как обычно, она въехала на еще пустую парковку в 7.30 утра и поставила машину на закрепленное за ней место прямо у кабинета. Вышла со стаканчиком кофе в руках, явно в хорошем настроении. И настолько погруженная в свои мысли, что, хотя я стоял в паре метров, заметила меня, только когда я ее окликнул.

— Добрый день, миссис Браун, — представился я, — капитан Розенберг, полиция штата.

Она вздрогнула, подняла на меня глаза и сказала с улыбкой:

— Вы меня напугали. Да, я знаю, кто вы такой.

Тут она заметила за моей спиной Анну, прислонившуюся к патрульной машине.

— Анна? — удивилась Шарлотта и вдруг испугалась: — О боже! Неужели Алан…

— Успокойтесь, миссис Браун, с вашим мужем все в полном порядке, — сказал я. — Но нам надо задать вам несколько вопросов.

Анна открыла заднюю дверь машины.

— Я не понимаю, — пролепетала Шарлотта.

— Скоро поймете, — заверил ее я.

Мы отвезли Шарлотту в полицию, разрешили ей позвонить секретарше и отменить на сегодня прием, а также адвокату, как полагается по закону. Вместо адвоката она позвонила мужу, и тот немедленно примчался. Но Алан Браун не имел права присутствовать при допросе жены, хоть и был мэром города. Он попытался устроить скандал, но Гулливер привел его в чувство:

— Алан, скажите спасибо, что они допросят Шарлотту здесь, быстро и незаметно, а не потащат ее в окружное отделение полиции штата.

Шарлотта сидела с чашкой кофе в комнате для допросов и явно очень нервничала.

— Миссис Браун, — начал я, — вечером в субботу, 30 июля 1994 года, вы уехали из Большого театра около девятнадцати часов на машине, принадлежавшей Теду Тенненбауму. Вас официально опознал свидетель. Несколько минут спустя эту машину видели перед домом Гордона, именно тогда, когда он и его семья были убиты.

Шарлотта Браун опустила глаза.

— Я Гордонов не убивала, — сразу отчеканила она.

— Тогда что же произошло в тот вечер?

Шарлотта с минуту сидела молча, с отрешенным видом. Потом прошептала:

— Я знала, что этот день настанет. Знала, что не смогу до конца дней хранить секрет.

— Какой секрет, миссис Браун? — спросил я. — Что вы скрываете уже двадцать лет?

Поколебавшись, Шарлотта тихо заговорила:

— Я действительно взяла фургон Теда Тенненбаума в вечер открытия фестиваля. Я видела, что он стоит у служебного входа. Его трудно не заметить, с этой его совой на заднем стекле. Я знала, что это его машина, потому что все предыдущие дни мы с некоторыми актерами ходили в кафе «Афина» и Тед потом отвозил нас в гостиницу. Так что, когда у меня возникла необходимость ненадолго отлучиться как раз около семи, я сразу решила ею воспользоваться. Чтобы выиграть время. В Орфеа ни у кого из труппы не было машины. Естественно, я собиралась спросить у него разрешения. Пошла к нему в пожарную комнатушку, рядом с гримерками. Но его не было на месте. Я обежала все кулисы, но его не нашла. Что-то случилось с пробками, я подумала, что он с ними возится. У него в комнатке я увидела ключи, они лежали на столе, на самом виду. Времени у меня оставалось в обрез. Через полчаса начиналась официальная часть, и Базз, режиссер, не хотел, чтобы мы выходили из Большого театра. Ну, я и взяла ключи. Думала, никто не заметит. Все равно Тенненбаум дежурил на спектакле, значит, никуда не уедет. Я тайком вышла из театра через служебный вход и поехала на его машине.

— Но что за срочность? Почему вам непременно понадобилось отлучиться за полчаса до официальной части?

— Мне обязательно надо было поговорить с мэром, с Гордоном. Я заезжала к ним домой за несколько минут до того, как их всех убили.

Орфеа, 30 июля 1994 года, 18.50

Вечер убийства

Слова Кирка Харви, сказанные накануне в Большом театре — что имя настоящего убийцы 1994 года станет известно по ходу пьесы, — взбудоражили всю округу. Особенно Орфеа, город так и бурлил. По мне, так Кирк блефовал. Ничего не знал и просто набивал себе цену.

Но одна вещь не давала нам покоя — «Черная ночь». Все знали, что Гордон порвал текст пьесы, так откуда у него еще один экземпляр? В поисках ответа на этот вопрос мы с Анной и Дереком плыли на пароме, связывающем Порт-Джефферсон в Хэмптонах с Бриджпортом в штате Коннектикут. Мы направлялись в Нью-Хейвен расспросить брата мэра, Эрнеста Гордона, профессора биологии в Йельском университете. После убийства мэра и его семьи он унаследовал все их имущество. Именно он в свое время разбирал дела брата; возможно, ему где-то попадалась пьеса. Он был нашей последней надеждой.

Теперь Эрнесту Гордону, старшему брату Джозефа, было уже за семьдесят. Он принял нас на кухне, предложил кофе и печенье. Там же находилась и его жена. Она явно нервничала.

— По телефону вы сказали, что открылись какие-то новые обстоятельства убийства брата и его семьи? — спросил Эрнест Гордон.

Его жене решительно не сиделось на месте.

— В самом деле, мистер Гордон, — ответил я. — Честно говоря, в последнее время мы обнаружили ряд фактов, заставляющих предполагать, что двадцать лет назад мы могли ошибаться относительно Теда Тенненбаума.

— Вы хотите сказать, что убийца не он?

— Именно это я и имею в виду. Мистер Гордон, вы не припомните, у вашего брата не хранилась пьеса? Под названием «Черная ночь».

— У брата дома было столько всяких бумажек, что-то невообразимое, — вздохнул Эрнест Гордон. — Я пытался было их разбирать, но утонул. И в результате почти всё выбросил.

— У меня сложилось впечатление, что эта пьеса была для него почему-то важна. Он явно не хотел возвращать ее автору. Это наводит на мысль, что он мог хранить ее в безопасном месте. И не самом очевидном. Там, где никто не станет ее искать.

Эрнест Гордон уставился на нас. Повисла гнетущая тишина. Наконец заговорила его жена:

— Эрни, надо все рассказать. Это может быть очень серьезно.

Гордон-старший вздохнул:

— После смерти брата со мной связался нотариус. Оказывается, Джозеф составил завещание. Меня это удивило, потому что, кроме дома, особого имущества у него не было. Но в завещании значилась банковская ячейка.

— Мы тогда ничего не знали про эту банковскую ячейку, — удивился Дерек.

— Я не стал сообщать про нее в полицию, — признался Эрнест Гордон.

— Но почему?

— Потому что в сейфе были наличные деньги. Много денег. На них мы могли отправить троих детей в университет. И я решил забрать деньги и никому про них не рассказывать.

— Взятки, которые Гордон не успел перевести в Монтану, — догадался Дерек.

— А что еще было в сейфе? — спросил я.

— Какие-то бумаги, капитан. Но, признаюсь, я даже не посмотрел, что это.

— Черт, — ругнулся Дерек, — вы же небось все выбросили!

— Сказать по правде, я не стал сообщать в банк о смерти брата, — сказал Эрнест Гордон. — Нотариусу я дал денег на оплату аренды ячейки до моей смерти. У меня были сильные подозрения, что находившиеся там деньги довольно грязные, и решил, что самый верный способ сохранить в тайне существование ячейки — это поменьше иметь с ней дело. Подумал, что если начну писать в банк, просить аннулировать аренду…

— Что это был за банк, мистер Гордон? — перебил его Дерек.

— Я все верну, обещаю, — заверил Гордон.

— Нам плевать на эти деньги, мы не собираемся морочить вам голову по этому поводу. Но нам совершенно необходимо взглянуть на бумаги, которые ваш брат прятал в этом сейфе.

Спустя несколько часов мы с Анной и Дереком входили в хранилище маленького частного банка в Манхэттене. Служащий открыл нам ячейку и достал оттуда коробку. Мы поскорей ее открыли.

Внутри оказалась переплетенная стопка бумаги с надписью на обложке:

— Ничего себе! — изумилась Анна. — Почему Гордон хранил текст в банковском сейфе?

— И как эта пьеса связана с убийствами? — задумался Дерек.

Еще в коробке лежали банковские документы. Дерек пролистнул их, и на его лице отразилось любопытство.

— Ты что там нашел, Дерек? — спросил я.

— Это выписки со счетов, с крупными зачислениями. Видимо, откаты. Списания тоже есть. Думаю, это те деньги, которые Гордон отправлял в Монтану перед бегством.

— Мы же и так знаем, что Гордон коррупционер. — Я не понимал, почему он так потрясен.

И тогда он сказал:

— Счет открыт на имя Джозефа Гордона и Алана Брауна.

Банковские документы, обнаруженные в сейфе Гордона, были подлинными. Счет, на который переводились коррупционные деньги, был открыт Гордоном и Брауном. Вместе. Браун собственноручно подписал договор.

На рассвете мы, соблюдая все меры секретности, позвонили в дверь Алана и Шарлотты Браун и доставили обоих на допрос в окружное отделение полиции штата. Шарлотта не могла не знать, что Алан не избежал эпидемии коррупции, разъедавшей Орфеа в 1994 году.

Несмотря на все наши старания увезти Браунов незаметно, какая-то соседка, глазевшая с утра пораньше в окно своей кухни, увидела, как их сажают в две машины полиции штата. Информация разлетелась по окрестным домам с возрастающей по экспоненте скоростью электронных сообщений. Особо недоверчивые даже звонили в дверь к Браунам; среди них был и Майкл Берд, желавший проверить достоверность слухов. Вскоре ударная волна докатилась до всех местных изданий: мэр Орфеа и его жена, скорее всего, задержаны полицией. Заместитель мэра Питер Фрогг заперся у себя дома и не отвечал на лавину телефонных звонков. Гулливер охотно отвечал всем, но сам ничего не знал. Постепенно назревал скандал.

Когда Кирк Харви незадолго до начала репетиций появился в Большом театре, его встретила целая толпа нетерпеливых журналистов. Все ждали его.

— Кирк Харви, существует ли связь между вашей пьесой и арестом Шарлотты Браун?

Харви на минуту задумался, потом ответил:

— Приходите смотреть пьесу. В ней все сказано.

Журналисты пришли в еще большее возбуждение, и довольный Харви улыбнулся. О «Черной ночи» заговорили все.

В окружном отделении полиции штата мы допрашивали Алана и Шарлотту в разных комнатах. Первой раскололась Шарлотта: Анна показала ей банковские выписки, найденные в сейфе Гордона. При виде документов Шарлотта побледнела.

— Чтобы Алан брал взятки? — возмутилась она. — Он бы никогда в жизни не сделал ничего подобного! Человека честнее я не знаю!

— Доказательства налицо, Шарлотта, — произнесла Анна. — Узнаёшь его подпись?

— Да, не спорю, подпись действительно его, но есть какое-то другое объяснение. Ни секунды не сомневаюсь. Что он говорит?

— Пока все отрицает, — ответила Анна. — Если он нам не поможет, мы тоже ничем не сможем ему помочь. Он будет передан прокурору и заключен под стражу.

Шарлотта разрыдалась:

— О, Анна, клянусь, я ничего про все это не знаю!..

— Шарлотта, ты нам в прошлый раз все рассказала? — спросила Анна, сочувственно накрыв ее руку своей.

— Одну деталь я опустила, Анна, — призналась Шарлотта, с трудом переводя дыхание. — Алан знал, что Гордоны готовятся сбежать.

— Знал? — удивилась Анна.

— Да, он знал, что в ночь открытия фестиваля они тайком уедут из города.

Орфеа, 30 июля 1994 года, 11.30

За восемь часов до убийства

Орфеа бурлил. Весть о том, что во время спектакля будет раскрыто имя убийцы, оставшегося безнаказанным, разлетелась по округе с быстротой молнии. За выходные в город съехались толпы журналистов. Целые орды падких на сенсацию туристов присоединились к местным жителям, которых тоже снедало любопытство. Забитую народом Мейн-стрит с бою брали уличные торговцы, снабжавшие публику напитками, едой и даже футболками с принтом «я был в орфеа. я знаю, что случилось в 1994 году». Вокруг Большого театра, вход в который был перекрыт полицией, царила немыслимая толчея; десятки телевизионщиков, выстроившись в ряд, регулярно выходили в прямой эфир:

— Кто убил семейство Гордонов, женщину на пробежке и журналистку, которая приблизилась к разгадке? Мы получим ответ через пять дней здесь, в Орфеа, штат Нью-Йорк…

— Через пять дней одна из самых невероятных пьес, когда-либо представленных на подмостках, раскроет нам все тайны…

— По улицам мирного городка в Хэмптонах бродит убийца, и пьеса назовет его имя…

— Здесь, в Орфеа, реальность превосходит любой вымысел. Городские власти объявили, что в день открытия фестиваля город будет оцеплен. Ожидается подкрепление из соседних населенных пунктов. Большой театр, где в настоящий момент идут репетиции спектакля, круглосуточно охраняется…

Городская полиция работала на износ. В довершение всего Гулливер был занят на репетициях, и руководство осуществлял Монтейн. Ему помогали прибывшие на место силы местной полиции и полиции штата.

К общей фантасмагорической атмосфере добавлялись политические волнения: после того как были обнародованы последние данные, Сильвия Тенненбаум требовала официально оправдать брата. Она организовала комитет поддержки, позировавший перед телекамерами с плакатами «Теду — справедливый суд!». Кроме того, Сильвия требовала отставки мэра и досрочных муниципальных выборов, на которых собиралась выдвинуть свою кандидатуру. Стоило кому-то из журналистов обратить на нее внимание, как она начинала кричать:

— Полиция допрашивала Брауна по делу об убийствах 1994 года! Он утратил наше доверие!

Но Браун как истинный политикан отнюдь не собирался покидать свой пост. Царившее повсюду возбуждение играло ему на руку: Орфеа, как никогда, требовался лидер. Несмотря на все вопросы, возникшие в связи с его вызовом в полицию, Браун еще далеко не исчерпал кредит доверия, и горожане, озабоченные сложившейся ситуацией, не желали в момент кризиса остаться без мэра. А городские торговцы и вовсе были на седьмом небе: рестораны и гостиницы переполнены, в сувенирных магазинах не успевали реагировать на ажиотажный спрос, все предвкушали рекордные прибыли во время фестиваля.

Но одного обстоятельства не знал никто. В окутанном тайной Большом театре, куда больше не пускали никого, кроме труппы, пьеса Кирка Харви трещала по всем швам. Ни о каких невероятных разоблачениях, столь желанных публике, не было и речи. Мы узнали об этом от Майкла Берда, нашего бесценного помощника. Майкл, пользовавшийся доверием Кирка Харви, был единственным человеком со стороны, который имел доступ в Большой театр. Харви выдал ему специальную аккредитацию в обмен на обещание не рассказывать до премьеры о содержании пьесы. «Нам непременно нужен журналист, однажды он сможет засвидетельствовать, что произошло в Орфеа», — заявил Кирк. Так что мы поручили Майклу быть нашими глазами в зале, снимать для нас на видео ход репетиций. В то утро он позвал нас к себе домой, просмотреть отснятые накануне эпизоды.

Он жил с семьей за пределами Орфеа, в прелестном доме на пути в Бриджхэмптон.

— А что, зарплаты главного редактора местной газеты хватает, чтобы за все это платить? — спросил Дерек у Анны, когда мы подходили к дому.

— Отец его жены — человек весьма состоятельный, — пояснила та. — Клайв Дэвис, может, слышали про такого? Несколько лет назад выдвигался в мэрию Нью-Йорка.

Встретила нас жена Майкла. Очень красивая блондинка лет под сорок, то есть сильно моложе мужа. Она предложила нам кофе и провела в гостиную, где Майкл возился с телекабелями, подключал их к компьютеру.

— Спасибо, что пришли, — произнес он. Вид у него был огорошенный.

— Что случилось, Майкл? — спросил я.

— По-моему, Кирк окончательно рехнулся.

Он включил компьютер, и перед нами на телеэкране предстала сцена Большого театра. Сэмюел Пейделин изображал труп, а Джерри — полицейского. Харви, с какой-то переплетенной брошюрой в руках, наблюдал за ними.

— Хорошо! — Харви возник на экране. — Перевоплотитесь в своего героя! Сэмюел, ты мертвяк мертвяком. А ты, Джерри, гордый полицейский!

Харви открыл брошюру и стал читать:

— Что это у него за бумажки? — спросил я Майкла.

— Пьеса целиком. Вроде бы в ней все написано. Я попытался заглянуть, но Харви не выпускает ее из рук. Говорит, содержание настолько важное, что сцены он будет цедить по капле. Даже если актеры не успеют выучить текст к открытию фестиваля и им придется читать с листа.

Элис и Стивен изобразили застрявших в пробке нетерпеливых водителей.

Вдруг появилась Дакота.

— Никак не съедут с первой сцены, — сказала Анна.

— Погодите, — предупредил Берд, — самая красота впереди.

Харви на экране внезапно заорал:

— А теперь — Пляска Смерти!

Все актеры хором закричали: «Пляска смерти! Пляска смерти!», и на сцену выскочили Островски и Рон Гулливер в трусах.

— Это что за балаган? — ужаснулся Дерек.

Островски с Гулливером подбежали к рампе. Гулливер держал в руках чучело какого-то зверя. С минуту смотрел на него, потом взмолился:

— Росомаха, росомаха, конец близко, спаси нас от страха! — и в обнимку с ней нелепо закувыркался по сцене.

Островски, раскинув руки, обвел взором пустые ряды и возопил:

— Dies irae, dies illa, Solvet saeclum in favilla!

У меня глаза полезли на лоб.

— Теперь еще и латынь?

— Карикатура какая-то, — сказал Дерек.

— Латинские фразы взяты из какого-то средневекового текста про Апокалипсис, — пояснил нам Майкл, успевший навести справки. — Там говорится о Судном дне.

И он прочел нам перевод этого фрагмента:

— «День гнева, тот день повергнет мир во прах»!

— Звучит угрожающе, — заметила Анна.

— Как и надписи, которые Харви в 1994 году понаписал по всему городу, — напомнил Дерек. — Может, Судный день и есть «Черная ночь»?

— А меня другое поражает, — сказал я. — Спектакль ведь точно не будет готов вовремя. Харви пытается всех надуть. Зачем? Что он такое задумал?

Допросить Харви мы не могли, он находился под защитой майора Маккенны, мэра и полиции Орфеа. Единственной нашей зацепкой был Джеремайя Фолд. Мы спросили про него у Майкла Берда, но это имя ничего ему не говорило.

— Как ты думаешь, это не может быть не «Джеремайя Фолд», а еще какое-то слово? — спросил я у Анны.

— Сомневаюсь, Джесси. Я вчера целый день читала и перечитывала эту «Черную ночь». Перепробовала все возможные комбинации, но больше ничего подходящего не выходит.

Почему кто-то скрыл код в тексте «Черной ночи»? И кто это сделал? Кирк Харви? Что ему было известно на самом деле? Что за игру он вел с нами и со всем городом?

В этот момент у Анны зазвонил телефон. Это был Монтейн:

— Анна, мы тебя обыскались. Срочно приезжай, ночью ограбили твой кабинет.

Прошло четыре года. Весной 2008-го нам с Тарой исполнялось тринадцать лет. Мой отец за это время сделал головокружительную карьеру. Он занимал один важный пост за другим, о нем заговорили в специализированной прессе, наконец он возглавил «Канал 14». Наша жизнь быстро менялась. Теперь мы тоже жили у Центрального парка, родители строили летний дом в Орфеа, а я, к величайшему своему счастью, поступила в престижную частную школу Хэйфер, в которую ходила Тара.

По-моему, Джеральд Скалини почувствовал в лице моего отца какую-то угрозу себе. Не знаю, что такое он говорил у них на кухне, но вскоре мне стало казаться, что Тара ведет себя со мной не так, как раньше.

Я уже давно говорила Таре, что мечтаю о ноутбуке. Я мечтала, чтобы у меня был свой компьютер, чтобы я могла писать у себя в комнате и никому не показывать свои тексты. Но родители отказывались мне его покупать. Говорили, что у нас в малой гостиной стоит компьютер — да, теперь у нас была большая гостиная и малая гостиная — и я могу пользоваться им сколько угодно.

— Но мне хочется писать у себя в комнате.

— В гостиной ничем не хуже, — отвечали неумолимые родители.

Весной Таре подарили ноутбук. Ту самую модель, которую хотела я. По-моему, она никогда о нем не просила. И вот теперь хвасталась в школе своей новой игрушкой.

Я изо всех сил старалась не обращать на это внимания. Все мои мысли были заняты более важным делом: в школе устроили конкурс сочинений, и я хотела представить свой текст. И Тара тоже, мы вместе работали в школьной библиотеке. Она на своем ноутбуке, а мне приходилось писать в тетради, а вечером все переписывать на компьютере в малой гостиной.

Тара говорила, что родители считают ее сочинение потрясающим. Они даже просили какого-то своего друга, известного в Нью-Йорке писателя, прочитать его и чуть-чуть помочь дочери. Когда я дописала свое, то прежде чем представить его на конкурс, дала прочесть ей. Она сказала «неплохо», причем таким тоном, что мне сразу вспомнился ее отец. Когда же ее текст был готов, она отказалась мне его показывать: «Не хочу, чтобы ты списывала».

В начале июня 2008 года в актовом зале школы состоялась церемония, на которой было торжественно объявлено имя лауреата конкурса. К моему великому удивлению, первый приз достался мне.

В то утро, когда мы с Дереком пришли в архив «Орфеа кроникл», Анна встретила нас торжествующей улыбкой. Я с любопытством взглянул на нее и протянул стаканчик с кофе, который для нее захватил:

— Ты, похоже, напала на след.

Анна с загадочным видом кивнула и показала нам статью про книжный магазин Коди, датированную 15 июня 1994 года.

— Посмотрите на фото. В глубине, справа, на полке видно обложку «Черной ночи». То есть Гордон, скорее всего, раздобыл текст в книжном магазине.

— Стало быть, — подытожил Дерек, — в начале июня Гордон рвет пьесу Кирка на мелкие кусочки. А потом покупает ту же самую пьесу в книжной лавке. Зачем?

— Этого я не знаю, — ответила Анна. — Зато я поняла, каким образом пьеса, которую сейчас ставит Кирк Харви в Большом театре, связана с Джеремайей Фолдом. Вчера вечером, возвращаясь с ужина, я заехала на работу и полночи копалась в базе. У Джеремайи Фолда есть сын, он родился прямо перед его гибелью. Я нашла имя его матери, ее зовут Вирджиния Паркер.

— И?.. — спросил Дерек. — Нам это имя должно что-то говорить?

— Нет, но я ей звонила. И она мне рассказала, как погиб Джеремайя.

— Попал в аварию, — напомнил Дерек, не понимая, куда клонит Анна. — Это мы и так знаем.

— Он разбился на мотоцикле, — уточнила Анна. — Врезался на мотоцикле в дерево.

— Ты имеешь в виду, точно так же, как в начале пьесы Харви? — спросил я.

— Вот именно, Джесси.

— Надо немедленно допросить Кирка Харви, — сказал я. — Мы заставим его выложить все, что он знает.

— Майор тебе пальцем не даст пошевелить, Джесси, — заметил Дерек. — Если ты хоть близко подойдешь к Харви, тебя немедленно уволят, а дело у нас отберут. Попробуем действовать постепенно. А для начала постараемся понять, почему в полиции Риджспорта даже не сохранилось дело об аварии. Мы же у них спрашивали.

— Потому что ДТП со смертельным исходом находятся в ведении дорожной полиции штата Нью-Йорк, — ответила Анна.

— Тогда надо немедленно звонить в дорожную полицию, пусть пришлют копию протокола.

Анна протянула нам стопку бумаги:

— Уже сделано, господа хорошие. Вот протокол.

Мы с Дереком немедленно погрузились в чтение. ДТП произошло в ночь с 15 на 16 июля 1994 года. Полицейский протокол был весьма лаконичным:

К делу были приложены фотографии: в неглубоком овраге лежала груда металла и разлетевшиеся ошметки мотоцикла. Еще в протоколе было указано, что копия дела была направлена спецагенту Грейсу по его просьбе.

— Спецагент Грейс — это тот самый, что позволил нам выйти на Теда Тенненбаума, задержал человека, который продал ему орудие преступления, — объяснил Анне Дерек.

— Надо обязательно с ним связаться, — сказал я. — Он точно в отставке, ему тогда было лет пятьдесят.

— А пока мы должны расспросить эту Вирджинию Паркер, тогдашнюю сожительницу Джеремайи Фолда, — предложил Дерек. — Может, она нам расскажет что-нибудь еще.

— Она дома и ждет нас, — объявила Анна; решительно, она успела предусмотреть все. — В путь!

Два дня спустя ко мне в кабинет зашел майор Маккенна.

— Дерек, тебе надо съездить в пятьдесят четвертый участок, в Куинс. Твой приятель Джесси наломал дров, его сегодня ночью задержала полиция.

— Задержала полиция? Где? Он уже сколько недель из дому не выходит.

— Ну вот, видно, решил отвести душу, расхреначил строящийся ресторан. Какое-то заведение под названием «Маленькая Россия». Тебе это что-то говорит? Короче, найди хозяина и постарайся уладить эту херню. Приведи его в чувство, Дерек. Иначе он больше вообще не сможет работать в полиции.

— Постараюсь, — кивнул я.

Майор Маккенна окинул меня взглядом:

— Паршиво выглядишь, Дерек.

— А мне и есть паршиво.

— К психологу ходил?

Я пожал плечами:

— Я сюда по утрам прихожу как автомат, майор. По-моему, мне не место в полиции. После всего, что случилось.

— Черт подери, Дерек, но ты же герой! Ты ему жизнь спас! Помни, всегда помни: не будь тебя, Джесси сейчас был бы на том свете. Это ты спас ему жизнь!

Город был потрясен. Убит Коди Иллинойс, милый человек, скромный книготорговец.

Ночь выдалась короткой — и для полиции, и для обитателей Орфеа. После известия о втором убийстве к дому Коди сбежались все журналисты и толпы любопытных. Люди были напуганы и в то же время заинтригованы. Сперва Стефани Мейлер, теперь Коди Иллинойс. Уже ходили слухи про серийного убийцу. Горожане организовывали патрульные отряды. В этой тревожной атмосфере главным было не допустить паники. Полиция штата и все силы местной полиции поступили в распоряжение Брауна для обеспечения безопасности в городе.

Мы с Анной и Дереком полночи провели на ногах, пытаясь понять, что произошло. На место срочно выехал судмедэксперт, доктор Ранджит Сингх; мы выслушали его первые выводы. Коди скончался от ударов по задней части черепа, нанесенных тяжелой металлической лампой; ее обнаружили рядом с трупом, на ней были следы крови. Кроме того, обращало на себя внимание странное положение тела: Коди как будто стоял на коленях, закрывая руками лицо — словно прятал глаза или пытался их протереть.

— Может, он умолял убийцу? — спросила Анна.

— Не думаю, — ответил доктор Ранджит. — Тогда бы его ударили спереди, а не сзади. И потом, судя по характеру повреждений черепа, убийца находился гораздо выше его.

— Гораздо выше? — заинтересовался Дерек. — Что вы хотите сказать?

Доктор Сингх, подумав, попытался с ходу восстановить сцену убийства:

— Коди открывает убийце. Вероятно, он его знает. Во всяком случае, доверяет ему, потому что следы борьбы отсутствуют. Думаю, он приглашает его войти и идет впереди него в гостиную. Кто-то как бы пришел в гости. Но тут Коди оборачивается, и его ослепляют. Он закрывает глаза руками и падает на колени. Убийца хватает лампу со стола и изо всех сил бьет жертву по голове. Коди убит на месте, но его бьют еще несколько раз, словно убийца хочет убедиться, что тот в самом деле мертв.

— Погодите, док, — перебил его Дерек. — Что значит «его ослепляют»?

— Полагаю, жертву нейтрализовали с помощью баллончика со слезоточивым газом. Это объясняет следы слез и слизи у него на лице.

— Со слезоточивым газом? — повторила Анна. — Как когда напали на Джесси в квартире Стефани Мейлер?

— Да, — подтвердил доктор Сингх.

— Вы говорите, убийца хотел убедиться в смерти жертвы, — вмешался я, — но при этом явился без оружия и воспользовался лампой? Какой убийца будет так себя вести?

— Так будет вести себя тот, кто не хочет убивать, но не видит другого выхода, — ответил Сингх.

— Заметает следы прошлого? — пробормотал Дерек.

— Думаю, да, — согласился Сингх. — Кто-то в этом городе готов на все, чтобы сохранить свой секрет и помешать вам довести расследование до конца.

Что знал Коди? Как он был связан со всем этим делом? Мы обшарили весь его дом, осмотрели книжный магазин. Тщетно. Мы ничего не нашли.

Лето 2009 года мы впервые провели в «Райском саду», нашем невероятном доме в Орфеа. Я нисколько не преувеличиваю: дом был действительно невероятный, все в этом месте дышало волшебством. Дом был построен и отделан с большим вкусом. Тем летом я каждое утро завтракала, глядя на океан. И целыми днями читала, а главное, писала. Для меня этот дом был настоящим писательским домом, прямо как в книгах.

Под конец лета мать уговорила меня пригласить Тару пожить несколько дней в Орфеа. Мне совершенно не хотелось ее видеть.

— Бедняжка, так и сидит все лето в Нью-Йорке, — сокрушалась мать.

— Нечего ее жалеть, мама.

— Дорогая, надо уметь делиться. И с друзьями надо быть терпеливой.

— Она меня бесит. Строит из себя всезнайку.

— Может, ей после всего не по себе, она боится. Дружбу надо поддерживать делами.

— Она мне больше не подруга.

— Знаешь, как говорят: друг — это тот, кого хорошо знаешь и все равно любишь. И потом, тебе же нравилось, когда она приглашала тебя к себе в Ист-Хэмптон.

В конце концов я пригласила Тару. Мама была права: нам обеим стало гораздо легче. Я чувствовала, как возвращается накал нашей прежней дружбы. Мы все вечера напролет валялись на газоне, болтали, спорили. Однажды она в слезах призналась, что специально подстроила кражу компьютера, хотела, чтобы обвинили меня. Сказала, что позавидовала моему сочинению, что это никогда больше не повторится, что она меня любит больше всего на свете. Умоляла простить ее, и я простила. Прошлое было забыто.

Бывший спецагент Грейс из АТО, а ныне семидесятидвухлетний мирный пенсионер, жил в Портленде, в штате Мэн. Когда я ему позвонил, он выказал живейший интерес к нашему делу и спросил: «Мы можем встретиться? Мне непременно нужно вам кое-что показать».

Чтобы нам не пришлось тащиться в Мэн, мы уговорились съехаться на полпути, в Вустере, в Массачусетсе. Грейс дал нам адрес своего любимого ресторанчика, где нас никто не потревожит. Когда мы прибыли, он уже сидел за столиком перед горкой оладий. Он похудел, постарел, покрылся морщинами, но в целом почти не изменился.

— Розенберг и Скотт, двойной кошмар 1994 года, — улыбнулся Грейс при виде нас. — Я всегда знал, что наши пути пересекутся снова.

Мы уселись напротив. Мне казалось, что я внезапно перенесся в прошлое.

— Так что, вас интересует Джеремайя Фолд? — спросил он.

Я подробно изложил ему ситуацию.

— Я уже сказал вам вчера по телефону, капитан, — отозвался он, — Джеремайя был угорь. Скользкий, быстрый, горячий, неухватный. Настоящее проклятие полицейского.

— Почему им в то время заинтересовалось АТО?

— Честно сказать, интересовал он нас очень косвенно. У нас было свое крупное дело, склады краденого армейского вооружения, которое перепродавали где-то в районе Риджспорта. Мы несколько месяцев копали, пока не поняли, что все происходило в том спортивном баре, где мы с вами пересеклись в 1994 году. Одна из версий, которую мы рассматривали, как раз и была связана с Джеремайей Фолдом: от информаторов нам было известно, что он торгует всем на свете. Что он не наш человек, стало понятно быстро, но я несколько недель за ним наблюдал, и у меня прямо-таки отвисала челюсть: парень был настоящий маньяк, причем жутко собранный и организованный. В конце концов мы потеряли к нему интерес. Но в одно прекрасное утро, в июле 1994 года, его имя вдруг всплыло снова.

Риджспорт

Утро 16 июля 1994 года

До открытия фестиваля оставались сутки. Мы сильно продвинулись вперед, но до конца расследования было еще далеко. За последние двадцать четыре часа мы выяснили, что Джеремайя Фолд, возможно, умер не случайно, что его могли убить. Куски бампера и осколки фар, которые тогда подобрал спец агент Грейс, находились в руках криминалистов, те подробнейшим образом их изучали.

Благодаря рассказу Миранды Берд, которой мы обещали хранить ее прошлое в глубочайшей тайне, у нас добавилась еще одна улика: татуировка с орлом на лопатках у мужчины. По нашим данным, ни у Теда Тенненбаума, ни у Гордона такой татуировки не было. И у Коди Иллинойса тоже.

Костико, единственный человек, который мог привести нас к владельцу газового баллончика, со вчерашнего дня бесследно исчез. Его не было ни в клубе, ни дома. Тем не менее его машина стояла на месте, дверь была не заперта, а когда мы вошли, оказалось, что у него включен телевизор. Костико как будто куда-то спешно ушел. Или с ним что-то случилось.

В довершение всего нам пришлось защищать Майкла Берда, которого Браун обвинил в том, что он передал информацию о пьесе в «Нью-Йорк таймс»: утром там появилась статья, которую теперь все обсуждали и в которой о членах труппы и о достоинствах пьесы говорилось в самых нелестных выражениях.

Браун срочно созвал совещание у себя в кабинете. Когда мы приехали, там уже были Монтейн, майор Маккенна и Майкл.

— Может, вы объясните, что это за херня? — ревел Браун в физиономию бедняги Майкла, потрясая выпуском «Нью-Йорк таймс».

— Вас так волнует критика, господин мэр? — вмешался я.

— Меня волнует, что в Большой театр может проникнуть кто угодно, капитан! — рявкнул он. — Слов нет, что такое! Вход в здание охраняют десятки копов, как этот тип сумел просочиться внутрь?

— Теперь за безопасность в городе отвечает Монтейн, — напомнила мэру Анна.

— Мои люди никого не пропустят, — возразил Монтейн.

— Не пропустят они, мать их за ногу! — разозлился Браун.

— Наверняка кто-то изнутри впустил журналиста, — заметил Монтейн. — Может, собрат по профессии? — предположил он, поворачиваясь к Майклу.

— Я здесь ни при чем! — оскорбился Майкл. — Я вообще не понимаю, что я делаю в этом кабинете. Вы что, воображаете, что я открою дверь парню из «Нью-Йорк таймс»? Стану с ним делиться эксклюзивом? Я обещал никому ничего не говорить до открытия фестиваля, и я держу слово! Если кто-то впустил этого мудака из «Нью-Йорк таймс», значит, это сделал актер!

Майор Маккенна попытался всех утихомирить:

— Ну хватит, хватит кидаться друг на друга, этим делу не поможешь. Но надо принять меры, чтобы такое больше не повторилось. С сегодняшнего вечера Большой театр будет считаться полностью закрытой зоной. Все выходы будут перекрыты, на них поставим охрану. Завтра утром зал будет подвергнут тщательному обыску, с собаками, натасканными на взрывчатку. Завтра вечером на входе в здание зрителей следует обыскать и пропустить через металлодетектор. Всех, включая аккредитованных лиц и членов труппы. Распространите информацию: любые сумки, за исключением дамских сумочек, категорически запрещены. Можете быть спокойны, мистер Браун, завтра вечером в Большом театре ничего не случится.

В «Палас дю Лак», на оцепленном полицией штата этаже, где находились номера актеров, царило невероятное смятение. Экземпляры «Нью-Йорк таймс» переходили из номера в номер, отовсюду неслись крики ярости и отчаяния.

В коридоре Харви и Островски зачитывали вслух пассажи из статьи.

— Меня обзывают маньяком и фантазером! — возмущался Харви. — Тут сказано, что пьеса никуда не годится! Да как они посмели?

— Тут написано, что «Пляска смерти» — это мерзость, — ужасался Островски. — Да за кого он себя принимает, этот журналюга? Безжалостно изничтожить труд честного артиста! Да уж, критиковать, не отрывая зад от кресла, легче легкого! Пусть попробует написать пьесу, увидит, какое это сложнейшее искусство!

Дакота, запершись в ванной, безутешно рыдала. Отец стоял за дверью и пытался ее успокоить. «В главной роли — Дакота Райс, дочь Джерри Райса, главы „Канала 14“, та самая, что в прошлом году довела свою одноклассницу до самоубийства преследованиями в фейсбуке».

В соседнем номере Стивен Бергдорф тоже колотил кулаками в дверь ванной:

— Элис, открой! Это ты говорила с журналистом «Нью-Йорк таймс»? Ты, больше некому! Иначе откуда они могли узнать, что редактор «Нью-Йорк литерари ревью» изменяет жене? Элис, немедленно открой дверь! Ты должна уладить это дело. Мне только что звонила жена, она в истерике, ты должна с ней поговорить, сделай что-нибудь, что угодно, только вытащи меня из этого дерьма, БОГА РАДИ!

Дверь внезапно открылась, и Бергдорф чуть не упал.

— Твоя жена! — заорала Элис в слезах. — Жена? Да пошел ты в жопу со своей женой!

И чем-то запустила ему в лицо с криком:

— Я от тебя беременна, Стивен! Это тоже твоей жене рассказать?

Стивен подобрал упавший предмет. Это был тест на беременность. Он пришел в ужас. Нет, это невозможно! Как он до такого докатился? Это надо было прекращать немедленно. Он должен сделать то, что и собирался, когда ехал сюда. Он должен ее убить.

Из мэрии мы вернулись в наш новый кабинет, в архив «Орфеа кроникл». Пересмотрели все собранные документы, висевшие на стенах. Вдруг Дерек отлепил от стены статью, на которой Стефани написала красным фломастером: «То, что было у нас перед глазами и чего никто не увидел».

Он произнес вслух:

— Что же было у нас перед глазами и чего мы не увидели? — Взглянул на фото в статье и сказал: — Поехали туда.

Спустя десять минут мы были на Пенфилд-кресент, там, где все начиналось двадцать лет назад, вечером 30 июля 1994 года. Поставили машину на тихой улочке и долго смотрели на бывший дом Гордонов. Судя по фотографии в статье, улица с 1994 года почти не изменилась, разве что на некоторых домах подновили краску.

Новыми владельцами дома Гордонов была симпатичная пара пенсионеров, они купили его в 1997 году.

— Конечно, мы знали, что здесь произошло, — объяснял муж. — Не скрою, мы долго колебались, но уж больно цена была привлекательная. У нас бы никогда не хватило денег купить дом таких размеров за настоящую цену. Нельзя было упустить такой случай.

— Вы не перестраивали ничего внутри, оставили все как было? — спросил я.

— Нет, капитан, — ответил муж. — Мы все переделали на кухне, но комнаты были расположены точно так же, как сейчас.

— Вы позволите нам взглянуть?

— Пожалуйста.

Мы начали с прихожей, следуя за изложением событий в полицейском рапорте.

— Убийца вышибает дверь ногой, — читала Анна. — Сталкивается в коридоре с Лесли Гордон и убивает ее, потом поворачивается вправо, видит вот в этой комнате, в гостиной, сына Гордона и стреляет в него. Потом направляется на кухню, убивает мэра и уходит через входную дверь.

Мы проделали путь от гостиной до кухни, потом от кухни до крыльца. Анна стала читать дальше:

— Выходя из дома, убийца сталкивается с Меган Пейделин, та пытается убежать, но получает две пули в спину. Затем убийца добивает ее выстрелом в голову.

Теперь мы знали, что убийца не приехал на фургоне Теда Тенненбаума, как мы считали раньше: либо он был на другой машине, либо пришел пешком. Анна еще раз оглядела сад и вдруг сказала:

— Нет, что-то не сходится.

— Что не сходится? — спросил я.

— Убийца хочет совершить преступление, пользуясь моментом, когда все ушли на фестиваль. Хочет действовать незаметно, втихую, украдкой. По логике вещей, он должен был бродить вокруг дома, проскользнуть в сад, заглянуть внутрь через окно.

— Может, он и бродил, — предположил Дерек.

Анна нахмурилась:

— Вы мне говорили, что в тот день прорвало шланг автополива. Все, кто ступил на газон, промочили ноги. Если бы убийца, прежде чем высадить дверь, шел через сад, он бы оставил в доме мокрые следы. Но в рапорте ни о каких мокрых следах не говорится. А должно было бы говориться, верно?

— В точку, — кивнул Дерек. — Об этом я не подумал.

— И еще, — продолжала Анна. — Почему убийца входит с крыльца, а не через дверь кухни позади дома? Там застекленная дверь. Просто стекло. Почему не попасть в дом оттуда? Вероятно, потому, что про эту застекленную дверь он не знал. Он действовал быстро, грубо, жестоко. Вышиб дверь и всех перестрелял.

— Согласен, Анна, — сказал я, — но куда ты клонишь?

— Я не думаю, что целью убийцы был мэр, Джесси. Если бы он хотел убить мэра, зачем ему ломиться в дверь, у него были возможности получше.

— И что, по-твоему, это было? Ограбление? Но из вещей ничего не пропало.

— Знаю, — ответила Анна, — но что-то тут не сходится.

Дерек задумчиво смотрел на парк возле дома. Потом направился туда и уселся на газон.

— Шарлотта Браун утверждала, что, когда приехала, Меган Пейделин занималась в парке гимнастикой, — сказал он. — Мы знаем по хронологии событий, что убийца оказался на этой самой улице через минуту после ее отъезда. Значит, Меган была еще в парке. Если убийца выходит из машины, высаживает дверь Гордонов и расстреливает их, то почему Меган убегает в сторону дома? Это же бессмысленно. Она должна была бежать в другую сторону.

— О боже! — воскликнул я.

Только сейчас я понял. Целью убийцы в 1994 году было не семейство Гордонов. Его целью была Меган Пейделин.

Убийца знал ее привычки, он пришел убивать именно ее. Возможно, он уже напал на нее в парке и она пыталась убежать. Тогда он вышел на улицу и добил ее. Он был уверен, что Гордонов нет дома. Весь город сбежался в Большой театр. Но внезапно он заметил у окна сына Гордонов, которого Шарлотта тоже видела несколькими секундами раньше. И тогда он вышиб дверь дома и уничтожил всех свидетелей.

Вот что было перед глазами детективов с самого начала, вот чего никто не увидел: труп Меган Пейделин перед домом. Целили именно в нее. Гордоны стали побочными жертвами.

Пока мы занимались своими разысканиями, в «Маленькой России» работы шли полным ходом. Дарла с Наташей считали, что к концу года наверняка ее откроют.

Но с недавних пор между ними начались трения. Источником их стала статья, напечатанная в одной газете в Куинсе. Жителей квартала страшно интересовала вывеска ресторана, прохожие заходили и задавали вопросы, всех покорили обаятельные совладелицы. Вскоре о «Маленькой России» заговорили. Заинтересовался ею и один журналист, попросил разрешения написать статью. Явился с фотографом, тот сделал серию фото: на одном из них Наташа с Дарлой вместе стояли под вывеской. Но через несколько дней, когда статья вышла, девушки в недоумении обнаружили, что газета дала фото одной Наташи в фартуке с логотипом ресторана. Подпись гласила:

Наташа была ни при чем, но Дарлу эта история жестоко задела. Она могла служить прекрасной иллюстрацией того, как Наташины чары действовали на людей. Когда она входила в комнату, все видели только ее.

До сих пор все складывалось как нельзя лучше, но теперь между девушками начались сильные раздоры. Всякий раз, когда их мнения не совпадали, Дарла непременно говорила:

— В любом случае все будет так, как скажешь ты, Наташа. Тебе решать, госпожа хозяйка!

— Дарла, сколько мне еще извиняться за эту долбаную статью? Я здесь ни при чем. Я и статьи-то не хотела, говорила, что лучше подождать, пока откроется ресторан, будет нам реклама.

— Значит, это я виновата?

— Дарла, я этого не говорила.

По вечерам, когда мы с ними виделись, обе были расстроенные и потухшие. Мы с Джесси чувствовали, что «Маленькая Россия» идет ко дну.

Дарла не хотела участвовать в деле, где Наташа будет ее затмевать.

А Наташа страдала от того, что она — Наташа, девушка, невольно притягивающая к себе все взоры.

Смотреть на это было невыносимо. У них было все, чтобы осуществить чудесный план, о котором они мечтали целых десять лет и ради которого столько работали. Часами пахали в «Голубой лагуне», откладывали на свой проект каждый доллар, долгие годы обдумывали, как обустроить ресторан по своему вкусу, — и вот теперь все рушилось.

День, когда рухнуло все.

Половина шестого вечера. Вскоре отворятся двери Большого театра. На Мейн-стрит, оцепленной полицией, черно от людей. Тут царило совершеннейшее безумие. Обладатели билетов толпились среди журналистов, зевак и торговцев сувенирами у заграждений, которые еще окружали театр. Несчастные, которым не досталось заветного пропуска на спектакль, пробирались в толпе с самодельными плакатиками, предлагая за билет бешеные деньги.

Чуть раньше по всем новостным телеканалам транслировали прямое включение: прибытие в Большой театр актеров под строжайшей охраной. У служебного входа каждого из них тщательно обыскали и пропустили через металлодетектор.

У главного входа в театр полиция заканчивала устанавливать рамки металлоискателя. Публика не находила себе места. Меньше чем через два часа начнется первое представление «Черной ночи». Наконец-то будет раскрыто имя преступника, убившего четырех человек в 1994 году.

В тот день мы погнались за Тедом Тенненбаумом, Дерек потерял контроль над машиной, и парапет моста разлетелся вдребезги. Я вижу, словно в замедленной съемке, как мы летим в воду. Время как будто вдруг остановилось. Я вижу, как поверхность воды приближается к ветровому стеклу. Мне кажется, что падение длится минут десять. На самом деле все случилось за несколько секунд.

Когда машина в миллиметре от воды, я вспоминаю, что не пристегнулся. От удара влетаю головой в бардачок. Свет меркнет. Перед глазами проходит вся жизнь. Я возвращаюсь в прошлое.

Вижу себя девятилетним мальчиком, в конце 1970-х. После смерти отца мы с матерью переехали в Риго-парк, поближе к бабушке с дедушкой. Матери пришлось работать с утра до ночи, чтобы свести концы с концами. А поскольку она не хотела, чтобы я слишком долго болтался один после уроков, я должен был из школы идти к дедушке и бабушке, жившим на той же улице, где стояла моя начальная школа, и сидеть у них, пока не вернется мать.

Если говорить объективно, дедушка с бабушкой были люди жуткие, но я любил их самой нежной любовью. Никто не видел от них ни доброты, ни ласки, а главное, они были абсолютно не способны всегда держаться в рамках приличий. Любимой фразой дедушки было: «Шайка мелких ублюдков!», а бабушки — «Какое говно!». Они твердили свои ругательства целыми днями напролет, словно два скрюченных попугая.

На улице они бранили детвору и оскорбляли прохожих. Сперва слышалось: «Шайка мелких ублюдков!» Затем вступала бабушка: «Какое говно!»

В магазинах они не давали проходу продавцам. «Шайка мелких ублюдков!» — припечатывал дедушка. «Какое говно!» — добавляла бабушка.

На кассе супермаркета они беззастенчиво лезли без очереди. Если покупатели пытались возражать, дедушка изрекал: «Шайка мелких ублюдков!» Если те же покупатели молчали из уважения к пожилым людям, дедушка изрекал: «Шайка мелких ублюдков!» А после того, как кассир, отсканировав их покупки, объявлял общую сумму, бабушка отзывалась: «Какое говно!»

Когда на Хеллоуин кому-нибудь из детей приходила в голову злосчастная мысль позвонить к ним и потребовать конфет, дверь с грохотом распахивалась, и дедушка орал: «Шайка мелких ублюдков!» За ним появлялась бабушка с ведром холодной воды и с криком «Какое говно!» окатывала их с ног до головы. Бедные ряженые малыши, мокрые насквозь, бежали в слезах по ледяным улицам осеннего Нью-Йорка, обреченные в лучшем случае на простуду, а в худшем — на воспаление легких.

Семь часов утра. Над Орфеа вставало солнце. Город не спал всю ночь.

В центре царило уныние. Мейн-стрит по-прежнему была оцеплена и забита машинами оперативных служб. По ней сновали полицейские, спотыкаясь о кучи всяких предметов, потерянных толпой зрителей среди грандиозной паники, которая последовала за выстрелами в Большом театре.

Поначалу было время действий. До глубокой ночи спецподразделения полиции прочесывали оцепленную зону в поисках того, кто стрелял. Безуспешно. Одновременно надо было обеспечивать безопасность в городе, не допустить, чтобы в суматохе начали грабить магазины. По периметру заграждений были развернуты палатки первой помощи, туда обращались легко раненные, по большей части пострадавшие в толкучке, и люди в шоковом состоянии. Умирающую Дакоту Райс отправили вертолетом в клинику в Манхэттене.

Новый, только рождавшийся день обещал покой. Надо было понять, что произошло в Большом театре. Кто стрелял? И как он сумел пронести оружие, несмотря на все принятые меры безопасности?

В полиции Орфеа возбуждение и брожение еще не улеглось. Мы с Анной и Дереком готовились допрашивать всех актеров труппы — непосредственных свидетелей происшедшего. Поддавшись панике, они разбежались по всему городу, найти их и собрать вместе было непростой задачей. Наконец их всех разместили в конференц-зале; кто-то спал прямо на полу, кто-то в ожидании вызова валялся на столе президиума. Не хватало только Джерри Райса, улетевшего на вертолете с Дакотой, и Элис Филмор, которую до сих пор не могли найти.

Первым мы допросили Кирка Харви. Разговор наш принял совершенно неожиданный оборот. Защищать Кирка больше было некому, и мы поначалу обращались с ним без всяких церемоний.

— Что вам известно, сучий вы потрох! — орал Дерек, тряся Харви как грушу. — Имя, немедленно, иначе все зубы выбью! Имя убийцы! Живо!

— Но я понятия не имею, — хныкал Кирк. — Клянусь!

Дерек в припадке ярости отшвырнул его к стене. Харви рухнул на землю. Я поднял его и усадил на стул.

— А теперь говорите, Кирк, — приказал я. — Вы должны рассказать нам все. Дело зашло слишком далеко.

Кирк скривился, на глазах у него выступили слезы.

— Как Дакота? — спросил он сдавленным голосом.

— Плохо! — крикнул Дерек. — И все из-за вас!

Харви обхватил голову руками.

— Вы должны рассказать нам все, — повторил я жестко, но без агрессии. — Зачем эта пьеса? Что вам известно?

— Моя пьеса — просто жульничество, — прошептал он. — Я понятия не имею, кто убил тех четырех человек.

— Но вы знали, что в тот вечер, 30 июля 1994 года, убийца метил в Меган Пейделин, а не в Гордона?

Он кивнул:

— В октябре девяносто четвертого, когда полиция штата пришла к выводу, что убийцей был Тед Тенненбаум, у меня все-таки оставались сомнения. Ведь Островски мне сказал, что видел за рулем фургона Тенненбаума Шарлотту, и для меня это было необъяснимо. Но я бы не стал копать дальше, если бы через несколько дней мне не позвонили соседи Гордонов. Они обнаружили на створке двери своего гаража два следа от пуль. Следы были неочевидные, они их заметили только потому, что решили покрасить дверь. Я выехал на место, извлек из стены две пули и обратился напрямую к криминалистам полиции штата с просьбой сравнить их с пулями, извлеченными из жертв. Пули оказались из одного оружия. Судя по траектории, стреляли из парка. В тот момент я все и понял: целили в Меган. Убийца стрелял в нее в парке, промахнулся, она побежала по направлению к дому мэра, видимо за помощью, но он ее догнал и пристрелил. А потом убил Гордонов, потому что они были свидетелями преступления.

Я поразился, насколько прозорливым полицейским был Харви.

— Почему нам об этом не было известно? — спросил Дерек.

— Я пытался тогда с вами связаться, но безуспешно, — оправдывался Харви. — Я звонил и тебе, и Розенбергу в отделение полиции штата, но мне сказали, что у вас несчастный случай и вы пока на больничном. Когда я сказал, что это касается четверного убийства, мне объяснили, что дело закрыто. Тогда я поехал к вам домой. У тебя, Дерек, меня выставила вон какая-то молодая женщина, просила больше не приезжать и оставить тебя в покое, особенно с разговорами об этом деле. Потом я ходил к Джесси, звонил в дверь, но мне никто не открыл!

Мы с Дереком переглянулись. Как же мы в свое время прокололись с этим делом!

— Что вы делали потом? — спросил Дерек.

— Пффф! Это было хрен знает что. В двух словах: Шарлотту Браун видели за рулем фургона Теда Тенненбаума в момент убийства, но полиция штата официально считала убийцей Тенненбаума, а я был убежден, что вышла ошибка с главной жертвой. В довершение всего я ни с кем не мог об этом поговорить: коллеги из полиции Орфеа меня в упор не видели с тех пор, как я выдумал, что у моего отца рак, и взял отпуск, а двое из полиции штата, которые вели расследование — то есть вы, — были недоступны. Вот уж непруха так непруха. Тогда я попытался распутать дело в одиночку. Поинтересовался, не случалось ли в последнее время в округе других убийств. Убийств не было. Единственная подозрительная смерть — какой-то тип на ровном месте разбился на мотоцикле в Риджспорте. С этим стоило разобраться поподробнее. Я связался с дорожной полицией, расспросил полицейского, занимавшегося ДТП, и узнал, что к нему приходил с вопросами агент из АТО. Тогда я связался с этим агентом АТО, и тот сказал, что погибший мотоциклист — неуловимый криминальный авторитет, и ему кажется, что убился тот не без посторонней помощи. Тут я испугался, что влезу в какие-то грязные мафиозные разборки, и решил поговорить с коллегой, Льюисом Эрбаном. Назначил ему встречу, но Льюис так и не пришел. Я остался совершенно один с делом, с которым не мог справиться. И тогда я решил исчезнуть.

— Потому что вы испугались того, что вам открылось?

— Нет, потому что я был совсем один! Вообще один, понимаете? И меня уже достало это одиночество. Я сказал себе, что, если я пропаду, люди забеспокоятся. Или захотят выяснить, почему я вдруг ушел из полиции. Знаете, где я был первые две недели после своего «исчезновения»? Дома! В своем собственном доме. Но никто не пришел. Даже соседи. Ни-кто. Я торчал в четырех стенах, никуда не выходил, даже в магазин. Ни одного звонка. Единственным, кто ко мне зашел, был отец, он мне принес что-то из еды. Мы с ним несколько часов сидели на диване в гостиной. Молча. Потом он спросил: «И чего мы ждем?» Я ответил: «Кого-нибудь, только не знаю кого». В конце концов я решил уехать на другой конец страны и начать жизнь заново. Сказал себе, что это возможность целиком посвятить себя новой пьесе. А что может быть лучше, чем детективный сюжет о деле, которое, на мой взгляд, осталось нераскрытым? Однажды ночью, перед тем как окончательно уехать, я тайком пробрался к себе на службу — ключи у меня остались — и забрал досье с расследованием убийства.

— Но почему вы оставили вместо досье записку: «Здесь начинается Черная ночь»? — спросила Анна.

— Потому что я уезжал с мыслью, что однажды, когда распутаю это дело, вернусь в Орфеа и открою людям правду. Расскажу все в форме пьесы, которая будет иметь шумный успех. Орфеа я покидал униженным и отверженным и твердо решил вернуться сюда героем, поставить «Черную ночь».

— Почему вы взяли то же название? — спросила Анна.

— Потому что так я собирался натянуть нос всем, кто меня унижал. «Черной ночи» в изначальном варианте больше не существовало: коллеги-полицейские уничтожили все черновики, все рукописи, которые я бережно хранил в кабинете, — наказали меня за вранье про рак отца. А единственный уцелевший экземпляр, который я отдал в книжный магазин, оказался в руках Гордона.

— Откуда вы об этом узнали? — спросил я.

— Мне сказала как раз Меган Пейделин, она работала в книжном. Она же мне и предложила оставить экземпляр пьесы в отделе местных авторов. Туда иногда заходили голливудские звезды, мало ли, вдруг кто известный прочтет и ему понравится. Но в середине июля, после того как коллеги подложили мне свинью, я хотел забрать текст из магазина, а Меган сказала, что его недавно купил Гордон. Я пошел к нему и попросил вернуть, но он утверждал, что моей пьесы у него нет. Думаю, он хотел мне насолить, ведь он читал пьесу, она ему страшно не понравилась, он ее даже порвал у меня на глазах! Зачем покупать ее в магазине, если не для того, чтобы мне нагадить? В общем, покидая Орфеа, я хотел доказать, что для искусства нет никаких преград. Можете его жечь, охаивать, запрещать, подвергать цензуре — оно все равно воскреснет! Думаете, вы меня уничтожили? Хрен вам, я силен, как никогда. Вот как я себе все представлял. Поручил отцу продать дом и переселился в Калифорнию. На деньги от продажи я мог какое-то время продержаться. Снова погрузился в досье, но все время ходил по кругу. И чем меньше понимал в этом деле, тем больше оно меня занимало.

— То есть вы все это обдумываете целых двадцать лет? — спросил Дерек.

— Да.

— И к чему вы пришли?

— Ни к чему. С одной стороны, разбившийся мотоциклист, с другой — Меган. Вот и все, что у меня есть.

— Думаете, Меган расследовала аварию с Джеремайей Фолдом и за это ее убили?

— Не имею представления. Это я придумал для пьесы. Говорил себе, что выйдет отличная первая сцена. А что, действительно есть какая-то связь между Меган и аварией?

— В том-то и вопрос, — ответил я. — Мы, так же как и вы, уверены, что смерть Меган и смерть Джеремайи Фолда связаны, но между Меган и Джеремайей, похоже, никакой связи нет.

— Вот видите, — вздохнул Кирк, — в самом деле что-то странное.

Теперешний Кирк Харви совершенно не походил на полоумного несносного режиссера, каким он был последние две недели. Зачем было играть эту роль? Зачем эта пьеса без начала и конца? Зачем эти дикие выходки? Когда я задал ему этот вопрос, он удивился, словно речь шла о чем-то самоочевидном:

— Да чтобы жить, Розенберг! Существовать! Чтобы на меня, наконец, посмотрели! Обратили на меня внимание! Я понял, что никогда не раскрою это дело. Я был на дне. Жил в трейлере, без семьи, без друзей. Разве что манил отчаявшихся актеров отблесками недосягаемой славы. Что бы со мной сталось дальше? Когда Стефани Мейлер приехала ко мне в Лос-Анджелес, у меня забрезжила надежда закончить пьесу. Я ей рассказал все, что знал, думал, и она поступит так же.

— Значит, Стефани Мейлер знала, что главной жертвой была Меган Пейделин?

— Да. Я же ей об этом и рассказал.

— И что ей было известно?

— Не знаю. Она поняла, что я не знаю, кто убийца, и тут же собралась уходить. Сказала: «Не могу терять время». Я требовал, чтобы она хотя бы поделилась со мной своими сведениями, но она отказалась. Мы слегка повздорили в «Белуге». Я пытался ее удержать, схватился за сумку, и из нее все вылетело на пол. Бумаги, связанные с расследованием, зажигалка, брелок с таким смешным большим желтым шариком. Я помог ей собрать вещи, попытался при этом заглянуть в ее заметки. Но безуспешно. А потом появился ты, любезный Розенберг. Сперва я не собирался ничего тебе рассказывать, меня уже один раз обвели вокруг пальца. А потом подумал, что, быть может, это мой последний шанс вернуться в Орфеа и сыграть на открытии фестиваля.

— Без готовой пьесы?

— Мне просто нужна была минута славы. Все остальное не важно. И я ее получил. Обо мне говорили целых две недели. Я был в центре внимания, обо мне писали в газетах, я командовал актерами и делал с ними все, что хотел. Выпустил на сцену великого критика Островски в трусах, заставил его вопить на латыни — ведь он столько гадостей наговорил в 1994 году про мое представление. И с этим гадом Гулливером, так унижавшим меня в девяносто четвертом, проделал то же самое. Его тоже надо было видеть — почти голый, с чучелом росомахи в обнимку. Я отомстил, меня уважали. Я жил полной жизнью.

— Но объясните, Кирк, что вы задумали в конце спектакля? Там же одни пустые страницы.

— За конец я не волновался. Я думал, вы найдете убийцу до открытия фестиваля. Я на вас рассчитывал. Я бы тогда просто объявил его имя, и так уже известное, и пожаловался, что вы все испортили.

— Но мы его не нашли.

— На этот случай я собирался оставить Дакоту на сцене и повторил бы «Пляску смерти». Унижал бы Островски и Гулливера часами. Мог затягивать пьесу до бесконечности, хоть до середины ночи. Я был готов на все.

— Но вас бы сочли кретином, — заметила Анна.

— Не большим, чем Браун. Его фестиваль пошел бы ко дну, люди бы потребовали вернуть деньги за билеты. Он бы потерял лицо, и его бы не выбрали на новый срок.

— То есть все это было для того, чтобы ему напакостить?

— Все это было для того, чтобы не быть одному. Ведь, по сути, «Черная ночь» — это мое бездонное одиночество. Но все, что у меня получилось, — это нагадить людям. А теперь еще и эта чудная девочка Дакота между жизнью и смертью, и все из-за меня.

Мы помолчали. Потом я сказал:

— Кирк, вы были правы от начала до конца. Мы нашли вашу пьесу. Гордон хранил ее в банковском сейфе. А внутри закодировано имя Джеремайи Фолда, погибшего мотоциклиста. Значит, должна быть какая-то связь между Джеремайей, Гордоном и Меган Пейделин. Вы все поняли, Кирк. Все кусочки пазла были у вас в руках. Теперь надо просто собрать их вместе.

— Позвольте мне вам помочь, — попросил Кирк. — Я так хочу все поправить.

Я кивнул:

— При одном условии: вы ведете себя прилично.

— Обещаю, Джесси.

Для начала нам надо было понять, что же произошло накануне вечером в Большом театре.

— Я стоял сбоку от сцены, смотрел на Дакоту, — сказал Кирк. — Рядом были Элис Филмор и Джерри Райс. Вдруг раздались выстрелы, Дакота упала. Мы с Джерри бросились к ней, потом подбежала Шарлотта.

— Вы видели, откуда стреляли? — спросил Дерек. — Из первого ряда? От края сцены?

— Понятия не имею. Свет в зале был выключен, а на нас светили прожекторы. Так или иначе, стреляли со стороны публики, это точно, потому что Дакоту ранили в грудь, а она стояла лицом к залу. Вот чего я не могу понять, это как при таких драконовских мерах безопасности в зал сумели пронести оружие.

В попытке ответить на этот вопрос мы, прежде чем допрашивать других членов труппы, собрались с майором Маккенной, Монтейном и Брауном в конференц-зале, подвести первые итоги.

Пока у нас не имелось никаких примет стрелка. Совсем никаких. Камер в Большом театре не было, опрошенные зрители ничего не видели. Все повторяли одно и то же: в момент выстрелов в зале стояла полная темнота.

— Там была черная ночь, потом раздались два выстрела, девушка рухнула, а потом началась общая паника. Как себя чувствует бедная актриса?

Ничего нового мы не узнали.

Маккенна сообщил, что ни в зале, ни на окрестных улицах оружия не нашли.

— Стрелявший воспользовался паникой, удрал из театра и где-то избавился от оружия.

— Перекрыть выходы было невозможно, — добавил Монтейн, словно оправдываясь. — Люди бы передавили друг друга, могли быть жертвы. Никому в голову не приходило, что опасность кроется внутри, зал был надежно защищен.

Но именно в этом пункте, несмотря на отсутствие фактов, мы довольно серьезно продвинулись вперед.

— Как мог вооруженный человек проникнуть в Большой театр? — спросил я.

— Сам не понимаю, — ответил Маккенна. — Парни на рамках имеют большой опыт весьма важных мероприятий. Они обеспечивают безопасность на международных конференциях, парадах, во время визитов в Нью-Йорк главы государства. Процедура очень строгая: зал предварительно обыскивают с собаками, натасканными на взрывчатку и огнестрельное оружие, потом ставят под наблюдение. Ночью туда никто не мог пробраться. А потом и публику, и труппу на входе в зал пропускали через металлодетекторы.

Что-то мы явно упускали. Нам надо было понять, как оружие оказалось в зале. Чтобы разобраться, Маккенна позвал офицера полиции штата, ответственного за безопасность зала. Тот слово в слово повторил процедуру, описанную майором.

— Зал обыскали и поставили под наблюдение, — сказал офицер. — Я бы туда президента Соединенных Штатов пропустил.

— А потом все проходили досмотр? — спросил Дерек.

— Все без исключения, — заверил офицер.

— А нас не досматривали, — заметила Анна.

— Полицейских по предъявлении жетона не обыскивали, — согласился офицер.

— И много их было в зале? — поинтересовался я.

— Нет, капитан, горстка копов в штатском, наши парни. Просто перемещались между залом и улицей, проверяли, все ли в порядке.

— Джесси, ты еще скажи, что теперь подозреваешь полицейского, — заволновался Маккенна.

— Я просто хочу понять, вот и все, — ответил я и попросил полицейского самым подробным образом описать процедуру обыска.

Он ради максимальной точности пригласил шефа кинологов, и тот рассказал, как они действовали:

— Мы работали по трем зонам: фойе, зал и кулисы, включая гримерки. Зоны мы всегда осматриваем по очереди, чтобы не путаться друг у друга под ногами. В зале репетировали актеры, поэтому мы начали с кулис и гримерок. Это самый большой кусок, там довольно большое подвальное помещение. Покончив с ним, мы попросили актеров прервать репетицию, пока будем обыскивать зал, чтобы собаки не отвлекались.

— Где были в этот момент актеры? — спросил я.

— За кулисами. Потом их пропустили в зал, но через металлодетектор, чтобы зона оставалась безопасной. То есть они могли без проблем перемещаться между зонами.

Дерек хлопнул себя по лбу:

— Актеров обыскивали в день спектакля, когда они приехали в Большой театр?

— Нет. Но все их сумки в гримерке обнюхали собаки, а потом они проходили через металлодетектор.

— Но если кто-то из актеров прибыл в Большой театр с оружием, — сказал Дерек, — и держал его при себе во время репетиции, пока вы обыскивали гримерки, он мог, пока вы обыскивали зал, зайти в уже обысканную гримерку и оставить оружие там, ведь гримерка уже считалась безопасной зоной. А потом мог вернуться в зал и без проблем пройти через металлодетектор.

— Да, в таком случае собаки ничего бы не заметили. Обнюхивать актеров мы их не заставляли.

— Значит, вот как пронесли оружие, — сказал я. — Все произошло накануне. О мерах безопасности было объявлено в прессе, у стрелка было время все предусмотреть. Оружие уже было в Большом театре. Стрелку вчера оставалось только забрать его в своей гримерке, перед началом спектакля.

— Значит, стрелял кто-то из актеров? — испуганно спросил Браун.

— Вне всякого сомнения, — кивнул Дерек.

Налетчика так и не опознали и не нашли. Я убила невинного человека. Совершила худшее, что может случиться с офицером спецподразделения, — убила заложника.

Все уверяли меня, что я ни в чем не ошиблась, что они бы действовали точно так же. Но все равно эта сцена раз за разом прокручивалась у меня в голове.

— Он не мог говорить, — твердил мне шеф, — не мог сделать ни единого жеста так, чтобы не угрожать оружием. Он ничего не мог. Он был обречен.

— По-моему, когда он дернулся, он собирался лечь на землю, показывая, что сдается. Если б я выждала еще секунду, он бы успел. И был бы сейчас жив.

— Анна, если бы перед тобой был настоящий налетчик, то за эту секунду ты бы точно получила пулю в голову.

Больше всего меня задевало, что Марк никак не мог ни понять, ни посочувствовать. Не зная, как одолеть мою тоску, он только и делал, что вспоминал тот вечер и твердил:

— Господи, Анна, если бы ты тогда не поехала… У тебя же был выходной! Нечего было отвечать на этот звонок! Но тебе же вечно больше всех надо…

По-моему, он не мог себе простить, что не сумел тогда меня удержать. Он видел, что я расстроена и подавлена, и злился. Меня отправили в отпуск, но я не знала, чем себя занять. Сидела дома, погрузившись в свои черные мысли. У меня ни на что не было сил. Марк пытался меня отвлечь, предлагал пойти гулять, или побегать, или отправиться в музей. Но ему не удавалось подавить снедавший его гнев. Когда мы пили капучино в кафетерии музея Метрополитен, я сказала:

— Каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встает этот человек с двумя револьверами. Я не вижу, что руки у него замотаны скотчем, вижу только его глаза. И в них страх. Но он не подчиняется. Перед ним девочка с завязанными глазами…

— Анна, давай не здесь, мы все-таки пришли отвлечься. Как ты переключишься, если только про это и говоришь?

— Блин, Марк! — закричала я. — Я в этом живу!

Я не только повысила голос, но и в придачу резко дернулась, опрокинув чашку. За соседними столиками все смотрели на нас. Я устала.

— Сейчас схожу принесу тебе еще, — примирительно сказал Марк.

— Да нет, не стоит… По-моему, мне надо пройтись. Немножко побыть одной. Пойду в парк, увидимся дома.

Задним числом я понимаю: главная проблема Марка была в том, что он не хотел об этом говорить. Но мне не нужно было его мнение, его одобрение; мне просто хотелось, чтобы кто-нибудь меня выслушал, а он пытался делать вид, что ничего не случилось — или что все забыто.

Мне нужно было говорить, говорить свободно. По совету психолога я стала разговаривать с коллегами. Они все отнеслись ко мне очень внимательно: с кем-то я ходила в бар поболтать и выпить, кто-то звал меня к себе домой на ужин. От такого общения мне становилось легче, но, к несчастью, Марк вбил себе в голову, что у меня роман с кем-то из нашего подразделения.

— Забавно, — заявил он, — ты со своих вечеринок всегда приходишь в хорошем настроении. Тебя прямо не узнать, не то что со мной.

— Марк, ты шутишь, я просто ходила с коллегой выпить кофе. Он женат, у него двое детей.

— Ах, он женат, ну, тогда я спокоен! Ведь женатые мужчины никогда не изменяют женам!

— Марк, ты что, ревнуешь?

— Анна, со мной ты целыми днями дуешься. И начинаешь улыбаться, только когда куда-то ходишь одна. Уж не говоря о том, когда мы спали в последний раз!

Я не смогла объяснить Марку, что он все напридумывал. А может, я мало ему говорила, что люблю его? Так или иначе, я виновата, что не заботилась о нем, слишком много думала о том, что занимало все мои мысли, и совсем его забросила. В итоге он обрел внимание, которого ему так не хватало, у одной своей коллеги, а она только того и ждала. Об этом стало известно всему адвокатскому бюро, а значит, и мне. В день, когда я об этом узнала, я переехала жить к Лорен.

Потом был период раскаяния Марка, его оправданий, просьб и заклинаний. Он честно покаялся перед моими родителями, вывалил у них в гостиной всю нашу жизнь, и они встали на его сторону.

— Ну знаешь, Анна, четыре месяца без секса — это слишком, — сказала мне мать.

— Это Марк тебе сказал? — ужаснулась я.

— Да, и он плакал.

Думаю, труднее всего мне было пережить не измену Марка. А то, что обаятельный мужчина, заступник, спасающий людям жизнь в ресторане и очаровывающий всех и вся, отныне превратился для меня в жалкого нытика, который плачется моей матери на то, что мы редко спим вместе. Я знала: что-то сломалось. Наконец в июне 2013 года он согласился дать мне развод.

Я устала от Нью-Йорка, устала от большого города с его жарой, его расстояниями, неумолчным шумом, никогда не гаснущим светом. Мне хотелось поселиться где-то еще, хотелось перемен. Случаю было угодно, чтобы в «Нью-Йорк литерари ревью», на который я была подписана, мне попалась на глаза статья про Орфеа:

Я взяла несколько дней отпуска на время фестиваля, забронировала номер в «Палас дю Лак» и поехала в Орфеа. В статье все оказалось правдой: я обнаружила рядом с Нью-Йорком волшебный, защищенный мир, где мне бы хотелось жить. Я поддалась чарам его узеньких улочек, его кинотеатра, его книжного магазина. Орфеа показался мне городом мечты, где можно изменить не только обстановку, но и жизнь.

Однажды утром я сидела на скамейке на набережной, любовалась океаном и вдруг увидела вдалеке нечто похожее на взметнувшийся над водой фонтан кита. Мне захотелось поделиться с кем-нибудь этим открытием, и я призвала в свидетели мужчину, совершавшего пробежку.

— Что случилось? — спросил он.

— Кит, там кит!

Красивый мужчина лет пятидесяти. Его явно позабавил мой восторг:

— Их тут часто видят.

— Я здесь раньше никогда не была, — объяснила я.

— Откуда вы приехали?

— Из Нью-Йорка.

— Не то чтобы издалека, — заметил он.

— Да, это близко, и все же так далеко, — ответила я.

Он улыбнулся, и мы немного поболтали. Его звали Алан Браун, он был мэром города. Я в двух словах рассказала ему, что переживаю непростой момент в жизни и хотела бы начать все сначала.

— Анна, — сказал мне Алан, — я хочу вас о чем-то попросить. Не подумайте чего дурного, я женат и не собираюсь к вам приставать. Но вы не хотите сегодня прийти к нам на ужин? Мне бы хотелось с вами кое о чем поговорить.

В тот вечер я ужинала с мэром Брауном и его женой Шарлоттой. Дом у них был очень симпатичный. Красивая пара, она, должно быть, чуть младше его. Она была ветеринаром, открыла маленькую лечебницу, дела в которой шли очень хорошо. Детей у них не было, я не стала задавать лишних вопросов.

Истинную причину приглашения мэр раскрыл только за десертом:

— Анна, мой шеф полиции через год выходит в отставку. Помощником у него довольно глупый парень, он мне не очень нравится. У меня большие планы на этот город, и я хочу, чтобы этот пост занял человек, на которого я могу положиться. Мне кажется, что вы — идеальный кандидат.

Я на минуту задумалась, и мэр добавил:

— Только должен вас предупредить, у нас очень спокойный город. Это не Нью-Йорк…

— Тем лучше, — ответила я. — Мне как раз не хватает покоя.

Назавтра я приняла предложение Брауна. Вот так в один прекрасный сентябрьский день 2013 года я и переехала в Орфеа. В надежде начать жизнь заново. А главное, снова обрести себя.

По прошествии полутора суток после фиаско премьерного спектакля театральный фестиваль в Орфеа был официально отменен. СМИ по всей стране бушевали. Особенно жестокие обвинения сыпались на полицию, не сумевшую защитить жителей. После убийства Стефани Мейлер и Коди Иллинойса драма со стрельбой в Большом театре переполнила чашу терпения: какой-то убийца терроризировал Хэмптоны, население волновалось. Отели во всей округе пустели, клиенты один за другим отменяли бронь, отдыхающие отказывались сюда ехать. Повсюду царила паника.

Губернатор штата Нью-Йорк был в бешенстве и изъявил свое неудовольствие публично. Браун лишился поддержки населения, а майор Маккенна и прокурор получили разнос от начальства. Они решили встретить огонь критики с открытым забралом и дать прямо сегодня утром пресс-конференцию в мэрии. Я считал, что ничего хуже придумать нельзя: на данный момент нам нечего было сказать журналистам, зачем лишний раз подставляться?

В коридорах мэрии мы с Анной и Дереком до последней минуты пытались их убедить отказаться на время от публичных заявлений, но тщетно.

— Проблема в том, что пока вы журналистам ничего конкретного объявить не можете, — объяснял я.

— Потому что вы не удосужились найти что бы то ни было! — гремел помощник прокурора. — С самого начала этого расследования!

— Нам нужно еще немного времени, — защищался я.

— Времени у вас было более чем достаточно! — возразил помощник прокурора. — А в результате я вижу катастрофу, трупы и обезумевшее население. Вы импотенты, вот что мы заявим прессе!

Я повернулся к майору Маккенне в надежде найти поддержку:

— Майор, вы не можете взваливать всю ответственность на нас. Безопасность театра и города обеспечивали вы и Монтейн.

Майор на это неловкое замечание взвился как ужаленный.

— Это что за наглость, Джесси! — заорал он. — Кто, как не я, покрывал тебя с самого начала этого дела. Мне вчера вечером звонил губернатор, у меня уши в трубочку свернулись от его крика! Он хочет пресс-конференцию, он ее получит.

— Извините, майор.

— Мне плевать на твои извинения, Джесси. Вы с Дереком открыли этот ящик Пандоры, так извольте закрыть его обратно.

— Майор, вы что, предпочли бы замять это все и не искать правду?

— По-моему, до тебя до сих пор не дошло, какую бурю ты поднял, снова взявшись за это дело, — вздохнул майор. — Скоро полетят головы, и не моя! Почему ты не ушел в отставку, как собирался, а? Почему не занялся своей жизнью, получив все причитающиеся почести?

— Потому что я по жизни коп, майор.

— Или по жизни остолоп. Даю вам с Дереком время до конца недели, закрывайте дело. Если в понедельник с утра убийца не будет сидеть у меня в кабинете, я тебя уволю из полиции без пенсии, Джесси. И тебя тоже, Дерек. А теперь делайте свое дело и дайте нам делать наше. Нас ждут журналисты.

Майор с помощником прокурора направились в конференц-зал. Браун, прежде чем последовать за ними, повернулся к Анне и произнес:

— Хочу, чтобы ты знала заранее, Анна: я сейчас официально объявлю, что новым шефом полиции Орфеа будет Монтейн.

Анна побледнела.

— Как? — задохнулась она. — Вы же сказали, что он только врио, пока я не закончу расследование.

— Учитывая то возбуждение, какое царит в Орфеа, я должен найти официальную замену Гулливеру. И мой выбор пал на Монтейна.

— Вы не можете со мной так поступить, Алан! — У Анны на глазах стояли слезы.

— Разумеется, могу, и именно так и сделаю.

— Вы же обещали, что Гулливера сменю я. Я только поэтому и приехала в Орфеа.

— С тех пор много чего случилось. Извини, Анна.

Я решил вступиться за Анну:

— Господин мэр, вы совершаете большую ошибку. Помощник шефа Каннер — один из лучших полицейских, каких я встречал за долгое время.

— И вы туда же, Розенберг! — сухо ответил Браун. — Займитесь лучше расследованием и не лезьте, куда вас не просят.

Мэр развернулся на каблуках и направился в конференц-зал.

В «Палас дю Лак», как и во всех окрестных гостиницах, царил хаос. Постояльцы в панике разбегались, директор, готовый на все, чтобы остановить исход, умолял их остаться, обещая неслыханные скидки. Но оставаться в Орфеа не хотел никто, кроме Кирка Харви, твердо решившего взять на себя ответственность и помочь распутать это дело: он воспользовался случаем и оставил за собой по сходной цене номер люкс, который мэрия больше не оплачивала. Островски поступил так же и даже выиграл втрое, перебравшись в царский номер за копейки.

Шарлотта Браун, Сэмюел Пейделин и Рон Гулливер еще накануне разошлись по домам.

В 312-м номере Стивен Бергдорф закрывал чемодан на глазах у своей жены Трейси. Она приехала вчера. Попросила подругу посидеть с детьми и примчалась на автобусе в Хэмптоны, чтобы поддержать мужа. Она готова была простить ему измену, лишь бы все вернулось на круги своя.

— Ты уверен, что можешь уехать? — спросила она.

— Да-да. Полиция говорит, что мне просто нельзя выезжать из штата Нью-Йорк. А город Нью-Йорк находится в штате Нью-Йорк, верно?

— В самом деле, — кивнула Трейси.

— Значит, все хорошо. Поехали. Ужасно хочется домой.

Стивен подхватил чемодан и поволок за собой.

— Какой тяжелый у тебя чемодан, — сказала Трейси. — Сейчас позову носильщика, пусть отнесет его прямо в машину.

— Не надо!

— Почему?

— Я сам отнесу.

— Ну, как хочешь.

Они вышли из номера. В коридоре Трейси Бергдорф внезапно обняла мужа.

— Мне было так страшно, — прошептала она. — Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Трейси, милая моя. Мне тебя ужасно не хватало.

— Я тебе все прощаю! — сказала Трейси.

— Ты о чем? — спросил Стивен.

— Об этой девице, что была с тобой. Про нее написали в «Нью-Йорк таймс».

— О господи, ты что, в самом деле поверила? Трейси, ну не было никакой девицы, это все выдумки.

— Правда?

— Ну конечно! Ты же знаешь, мне пришлось уволить Островски. Он решил отомстить и наплел с три короба для «Нью-Йорк таймс».

— Какой негодяй! — рассердилась Трейси.

— Кому ты это говоришь… Бывают же на свете мелочные люди, просто ужас.

Трейси еще раз обняла мужа. Какое облегчение — узнать, что все это неправда!

— Может, задержимся здесь на одну ночь? — предложила она. — Номера так дешево стоят. Побыли бы немножко вдвоем.

— Я хочу домой, — сказал Стивен, — к детям, к моим дорогим зайчикам.

— Ты прав. Не хочешь пообедать?

— Нет, лучше поедем прямо сейчас.

Они погрузились в лифт и пересекли лобби отеля, где суетились отъезжающие. Стивен решительно направился к выходу, стараясь не встречаться глазами с администраторами на ресепшне. Он уезжал не заплатив. Надо было бежать, скорей, пока никто не стал спрашивать его про Элис. Особенно при жене.

Машина ждала его на парковке. Стивен отказался дать парковщику ключи.

— Вам помочь? — спросил кто-то из служащих, протягивая руку к чемодану.

— Нет, не надо, — отказался Стивен, ускоряя шаг. Жена шла за ним.

Он открыл машину и забросил чемодан на заднее сиденье.

— Положи его лучше в багажник, — предложила жена.

— Не желаете ли, чтобы я положил ваш чемодан в багажник? — спросил служащий, сопровождавший их к машине.

— Нет, не надо, — повторил Стивен, усаживаясь за руль. — До свидания и спасибо за все.

Жена села на переднее сиденье, он завел мотор, и они уехали. Выехав за пределы города, Стивен облегченно вздохнул. Пока никто ничего не заметил. И труп Элис в чемодане еще не начал пахнуть. Он тщательно завернул его в пищевую пленку и теперь радовался этой идее.

Трейси включила радио. Она была спокойна и счастлива. Вскоре она уснула.

На улице стояла жуткая жара. Только бы она там не протухла, думал Стивен, крепко вцепившись в руль. Все случилось так быстро, у него не было времени на размышления. Убив Элис и спрятав труп в кустах, он добежал до «Палас дю Лак», взял свою машину и вернулся на место преступления. С трудом поднял тело Элис, бросил его в багажник. Рубашка была вся в крови. Не важно, его никто не видел. Люди толпами бежали из Орфеа, вся полиция была занята в центре города. Он доехал до круглосуточного супермаркета, закупил пищевую пленку в товарном количестве, потом нашел укромное место на опушке леса и тщательно обернул все тело, уже закоченевшее и холодное. Он знал, что в Орфеа избавиться от него невозможно. Его надо было вывезти в другое место, причем так, чтобы запах его не выдал. Он надеялся, что эта уловка позволит ему выгадать время.

Вернувшись в «Палас дю Лак» с Элис в багажнике, он натянул забытый в машине старый пуловер, чтобы скрыть рубашку и попасть в номер, не вызвав подозрений. Долго отмывался в душе, потом переоделся в чистое, так чтобы одежда была похожа на ту, в которой он был вечером. Ему даже удалось немного поспать. Внезапно он подскочил в постели. Надо было избавиться от вещей Элис. Он взял ее чемодан, сложил туда все ее вещи и снова вышел из отеля, надеясь, что никто не заметит его метаний. Но в отеле царил такой переполох, что на него никто не обращал внимания. Он снова сел в машину и разбросал вещи Элис, включая одежду, по мусорным бакам соседних городков; наконец ее пустой чемодан был выброшен на обочину. Сердце у него выпрыгивало из груди, желудок сводило: стоило какому-нибудь полицейскому заметить его странное поведение, остановить машину, потребовать открыть багажник — и все пропало!

Наконец в пять часов утра он вернулся в свой номер в «Палас дю Лак», где не осталось никаких следов Элис. Он вздремнул, но через полчаса его разбудил стук в дверь. Полиция. Ему захотелось выпрыгнуть в окно. Попался! Он открыл, дрожа всем телом, в трусах. Перед ним стояли двое полицейских в форме.

— Мистер Стивен Бергдорф? — спросил один.

— Он самый.

— Простите, что беспокоим вас в такой час, но капитан Розенберг послал нас за всеми актерами труппы. Он хочет задать вам несколько вопросов в связи со вчерашним происшествием в Большом театре.

— Хорошо, с удовольствием, — ответил Стивен, стараясь сохранять спокойствие.

Когда полиция спросила его, видел ли он Элис, он сказал, что потерял ее из виду на выходе из театра. Больше никаких вопросов ему не задавали.

Всю дорогу до Нью-Йорка он думал, что делать с Элис. Когда на горизонте показались очертания небоскребов Манхэттена, его план был готов. Все будет хорошо. Элис не найдет никто и никогда. Оставалось лишь попасть в Йеллоустонский национальный парк.

Это был последний резкий поворот в деле.

Орудие преступления 1994 года, не обнаруженное в свое время, вновь выплыло на свет. Пистолет, из которого расстреляли семью Гордонов и Меган Пейделин, был использован, чтобы заставить замолчать Дакоту. Это означало, что Стефани Мейлер с самого начала была права: Тед Тенненбаум не убивал ни Гордонов, ни Меган Пейделин.

В то утро у нас с Дереком в окружном отделении полиции штата состоялся разговор с майором в присутствии помощника прокурора.

— Я должен известить о ситуации Сильвию Тенненбаум, — сказал майор. — Прокуратура начнет процесс. Я хотел, чтобы вы об этом знали.

— Спасибо, майор, — ответил я. — Мы понимаем.

— Сильвия Тенненбаум может потребовать не только судебного преследования полиции, но и возбуждения дела против вас лично, — пояснил помощник прокурора.

— Виновен Тед Тенненбаум в убийстве или нет, но он затеял с полицией гонку с преследованием. Если бы он повиновался, ничего бы не случилось.

— Но Дерек намеренно врезался в его машину и вытолкнул ее с моста, — осуждающе произнес помощник прокурора.

— Мы пытались его перехватить! — возразил Дерек.

— Были другие способы, — заметил тот.

— Да неужели? — возмутился Дерек. — Какие же? Вы, кажется, эксперт по погоням?

— Мы не собираемся вас обвинять, — заверил майор. — Я пересмотрел дело: все следы вели к Теду Тенненбауму. Фургон Тенненбаума видели возле места преступления за несколько секунд до убийства, мотивом был шантаж со стороны мэра, подкрепленный банковскими транзакциями, Тенненбаум приобрел оружие того же типа, какое было использовано при убийстве, и к тому же тренировался в стрельбе. Это мог быть только он!

— Тем не менее все эти доказательства были с тех пор опровергнуты, — вздохнул я.

— Знаю, Джесси, — сочувственно произнес майор. — Но любой на вашем месте обмишурился бы точно так же. Вы ни в чем не виноваты. К несчастью, боюсь, что Сильвия Тенненбаум не удовлетворится этим объяснением и подаст все возможные иски о возмещении ущерба.

Зато для нашего расследования это означало, что кольцо смыкается. В 1994 году убийца Меган Пейделин устранил вместе с ней и Гордонов, несчастных свидетелей. Из-за того, что мы с Дереком пошли по ложному следу, считая основной жертвой Гордонов, и получили целый пучок улик против Теда Тенненбаума, настоящий убийца на протяжении двадцати лет спал спокойно. До тех пор, покуда Стефани не стала пересматривать дело по подсказке Островски с его сомнениями: тот видел, что за рулем фургона был не Тенненбаум. Теперь все следы вели к убийце, и он убирал всех, кто мог его разоблачить. Начав с Гордонов, он затем убрал Стефани, за ней Коди, наконец, хотел заткнуть рот Дакоте. Убийца был здесь, на наших глазах, на расстоянии вытянутой руки. Надо было действовать быстро и с умом.

После беседы с майором Маккенной мы, раз уж оказались в окружном отделении полиции штата, решили заодно сделать крюк и заехать к доктору Ранджиту Сингху: он был не только судмедэкспертом, но и экспертом по психологии личности преступника. Он проштудировал наше досье и попытался помочь нам лучше представить себе тип убийцы.

— Я тщательно изучил всю информацию, — начал доктор Сингх. — Прежде всего, полагаю, что вы имеете дело с лицом мужского пола. Во-первых, с точки зрения статистики: вероятность убийства женщины другой женщиной оценивается примерно в два процента. Но в нашем случае есть и более конкретные детали, например, импульсивность — выбитая дверь у Гордонов, расстрелянная единым духом семья. Потом утопленная в озере Стефани, Коди Иллинойс с раскроенным черепом. Тут скорее мужская форма насилия. К тому же, насколько я вижу в деле, в свое время мои коллеги тоже склонялись к версии мужчины.

— Значит, это не может быть женщина? — спросил я.

— Я ничего не могу исключать, капитан, — ответил доктор Сингх. — Бывали случаи, когда за мужским типом личности скрывался преступник женского пола. Но, на мой взгляд, досье скорее свидетельствует о мужчине. К тому же перед нами любопытный случай. Личность незаурядная. Как правило, так убивает либо психопат, либо закоренелый убийца. Но если бы он был психопатом, не было бы рациональных причин убийства. А в вашем деле убивают по совершенно понятным причинам: чтобы не дать правде выйти наружу. И это, безусловно, не закоренелый преступник, ведь, собираясь убить Меган Пейделин, он поначалу промахивается. Значит, нервничает. В итоге он всаживает в нее несколько пуль, да еще и добивает в голову. То есть он не владеет собой, теряет самоконтроль. А поняв, что Гордоны могли его видеть, расстреливает всю семью. Высаживает дверь, хотя она не заперта, и стреляет куда попало.

— Тем не менее он хороший стрелок, — уточнил Дерек.

— Да, стрелок, безусловно, тренированный. Я бы сказал, что это человек дотошный и, вероятно, тренировался в стрельбе ради такого случая. Но на этапе действий он теряется. Значит, это не хладнокровный убийца, он убивает поневоле.

— Поневоле? — удивился я.

— Да, этот кто-то никогда бы не замыслил убийство и даже осудил бы его с точки зрения общественного порядка, но ему пришлось на него решиться, возможно, ради защиты своей репутации, или статуса, или чтобы избежать тюрьмы.

— Но ведь нужно иметь оружие или обзавестись им, тренироваться в стрельбе, тут нужна целая подготовка.

— Я не говорю, что здесь не было предварительного умысла, — уточнил свою мысль Сингх. — Я говорю, что Меган ему надо было убрать любой ценой. Не ради какой-то корысти вроде ограбления. Быть может, она что-то про него знала и ему надо было заставить ее молчать. Что касается выбора пистолета, то это оружие как раз для тех, кто не знает, как убить жертву. Пистолет предполагает дистанцию, уверенность в том, что убийство пройдет успешно. Один выстрел — и все кончено. С ножом так не получится, разве что придется жертву потом задушить, но наш убийца на это вряд ли способен. Такое часто наблюдается при суицидах: многие считают, что использовать огнестрельное оружие легче, чем вскрыть себе вены, броситься с крыши и даже принять таблетки, ведь еще неизвестно, как они подействуют.

— Но если Гордонов, Меган Пейделин, Стефани и Коди убил тот же человек, что покушался на Дакоту Райс, тогда почему в случае со Стефани и Коди он прибегнул к другому способу? — спросил Дерек.

— Потому что до сих пор убийца пытался заметать следы, — весьма уверенно объяснил доктор Сингх. — Он просто хотел, чтобы это нельзя было связать с убийствами 1994 года. Особенно после того, как ему двадцать лет удавалось всех дурачить. Повторяю, на мой взгляд, вы имеете дело с человеком, который убивать не любит. Он убил уже шестерых, потому что попал в переделку, но это не хладнокровный убийца и не серийный убийца. Это человек, который пытается спасти свою шкуру ценой чужих. Убийца поневоле.

— Но если он убивает поневоле, почему он до сих пор не сбежал из Орфеа куда подальше?

— Он рассмотрит этот вариант, как только сможет. Он двадцать лет жил, полагая, что никто не раскроет его тайну. Он ослабил бдительность. Возможно, именно поэтому он до сих пор так рисковал, надеясь остаться неузнанным. Значит, прямо сейчас ему удирать нельзя: он себя выдаст. Он постарается выиграть время и найти предлог, чтобы окончательно покинуть наши края, не вызвав подозрений. Новое место работы, какой-нибудь больной родственник. Надо действовать быстро. Вы имеете дело с человеком умным и педантичным. Единственная возможность для вас выйти на него — это выяснить, у кого была веская причина убить Меган Пейделин.

1 января 1994 г.

С Новым меня годом. Вчера мы ездили на новогодний бал в «Северную розу» в Бриджхэмптон. Я встретила мужчину. Он не местный. Я до него никогда ничего похожего не ощущала. Со вчерашнего дня у меня щекочет внизу живота.

В то утро, явившись в архив «Орфеа кроникл», мы с Дереком увидели, что Анна повесила на стену ксерокопии из дневника Меган Пейделин.

— Тот самый анонимный звонок Алану Брауну в 1994 году с сообщением, что Гордон — коррупционер, в самом деле сделала Меган, — пояснила она. — Насколько я поняла, сама она узнала об этом от некоей Фелисити. Не знаю, что та ей рассказала, но Меган была страшно зла на Гордона. Примерно через два месяца после анонимного звонка, 1 апреля 1994 года, она была в магазине одна, Гордон зашел купить книжку, а она на него набросилась. Сказала, что все знает, обозвала его преступником.

— Она имеет в виду все эти коррупционные дела или что-то другое? — спросил Дерек.

— Мне тоже пришел в голову этот вопрос, — ответила Анна и показала на следующую страницу. — Потому что спустя два дня Меган на пробежке случайно встречает Гордона у самого его дома и снова налетает на него с обвинениями. В дневнике она пишет: «Я как глаз, который преследовал Каина».

— Каина глаз преследует, потому что он убийца, — заметил я. — Может, мэр кого-то убил?

— Вот и я подумала ровно то же самое, — сказала Анна. — В следующие месяцы, до самой своей смерти, Меган каждый день добегала под вечер до дома Гордона. Поджидала его в парке и, когда видела, бросалась к нему с упреками, напоминала о его проступке.

— То есть у мэра были вполне веские причины убить Меган, — сказал Дерек.

— Готовый обвиняемый, когда бы сам не погиб во время того расстрела, — кивнула Анна.

— А про эту Фелисити что-то известно? — спросил я.

— Фелисити Дэниелс, — ответила Анна, гордо улыбнувшись уголком рта. — Я всего лишь позвонила Сэмюелу Пейделину, и он меня на нее вывел. Живет она теперь в Кораме. Она нас ждет. В путь.

Нам оставалось три дня, чтобы раскрыть дело. Время поджимало, и тем не менее Анна в то утро назначила нам встречу в кафе «Афина».

— Вот уж некстати сейчас валандаться с завтраком! — чертыхался Дерек на пути в Орфеа.

— Не знаю, чего она хочет, — сказал я.

— Она ничего больше не сказала?

— Нет.

— Да еще и в кафе «Афина»? Вообще последнее место, куда мне охота идти, по нынешним-то временам.

Я улыбнулся.

— Ты чего? — спросил Дерек.

— Ты не в духе.

— Нет, я в духе!

— Дерек, я тебя знаю как облупленного. Ты чертовски не в духе.

— Ладно, ладно, ты давай рули быстрей, интересно, что там Анна замышляет, — поторопил меня он.

Он включил маячки, чтобы я еще прибавил скорость. Я расхохотался.

Когда мы наконец добрались до кафе «Афина», Анна уже сидела за столиком в глубине зала. Чашки кофе тоже уже нас ждали.

— Ну наконец-то! — нетерпеливо бросила она, как будто мы задержались.

— Что случилось? — спросил я.

— Я все время про это думала.

— Про что?

— Про Меган. Мэр хотел от нее избавиться, это яснее ясного. Она слишком много знала. Возможно, Гордон надеялся все-таки остаться в Орфеа, не сбегать в Монтану. Я пыталась дозвониться до этой Кейт Гранд, подруги Меган. Она в отпуске. Я ей оставила сообщение в гостинице, жду ее звонка. Но не важно: нет никакого сомнения, что мэр хотел уничтожить Меган, и он это сделал.

— Только вот убил он Джеремайю Фолда, а не Меган, — напомнил Дерек, пытаясь понять, куда Анна клонит.

— Он устроил размен, — произнесла Анна. — Он убил Джеремайю Фолда вместо другого человека. А этот другой убил за него Меган. Они махнулись убийствами. А кто был заинтересован в убийстве Джеремайи Фолда? Тед Тенненбаум, которому осточертел рэкет с его стороны.

— Но мы же только что установили, что Тед Тенненбаум ни в чем не виноват, — рассердился Дерек. — Прокуратура уже запустила процедуру реабилитации.

Но Анну не так просто было сбить с толку:

— Меган в своем дневнике пишет, что 1 июля 1994 года Гордон, который давно обходил книжный магазин за километр, тем не менее купил там пьесу, причем пьесу, которую, как мы знаем, уже читал и терпеть не мог. Значит, этот текст выбрал не он, а заказчик убийства Джеремайи Фолда, который с помощью простого кода записал в ней имя жертвы.

— Зачем такие сложности? Они могли просто встретиться.

— Может, затем, что они не были знакомы. Или не хотели, чтобы кто-нибудь видел их вместе. Не хотели, чтобы до них добралась полиция. Вы же знаете, что Тед Тенненбаум с мэром ненавидели друг друга, значит, это стопроцентное алиби. Никто бы их не заподозрил в сговоре.

— Пусть даже ты права, Анна, — сдался Дерек, — но как мэр мог опознать текст, где содержался код?

— Он просматривал разные книги. — Анна уже обдумала ответ на этот вопрос. — Или, например, загнул в ней уголок, чтобы ее отметить.

— Загнул уголок? Ты хочешь сказать, как Гордон в книжке Стивена Бергдорфа? — спросил я, вспомнив, что Меган упомянула об этом в дневнике.

— Вот именно, — ответила Анна.

— Значит, надо кровь из носа добыть эту книгу, — решил я.

Анна кивнула:

— Вот поэтому я вас сюда и позвала.

В эту минуту дверь кафе открылась, и на пороге появилась Сильвия Тенненбаум.

— Что это значит? — спросила она Анну, бросив на нас с Дереком злобный взгляд. — Ты мне не сказала, что они тоже будут.

— Сильвия, — ласково ответила Анна, — нам надо поговорить.

— Говорить тут не о чем, — сухо отозвалась Сильвия Тенненбаум. — Мой адвокат подает иск против полиции штата.

— Сильвия, — продолжала Анна, — по-моему, твой брат замешан в убийстве Меган и семейства Гордонов. И думаю, доказательство находится у тебя дома.

Сильвия не поверила своим ушам.

— Анна, теперь и ты туда же? — возмутилась она.

— Сильвия, мы можем поговорить спокойно? Я хотела тебе кое-что показать.

Растерянная Сильвия согласилась сесть к нам за стол. Анна коротко изложила ей ситуацию и показала выписки из дневника Меган Пейделин.

— Я знаю, что ты переехала в дом брата, Сильвия. Если Тед действительно в этом замешан, книга может находиться там. Нам очень нужно ее найти.

— Я много чего перестроила, — еле слышно прошептала Сильвия, — но его библиотеку не трогала.

— Можно мы ее посмотрим? — спросила Анна. — Если книга найдется, мы получим ответ на вопрос, который мучает нас всех.

Сильвия колебалась недолго. Выкурив на тротуаре сигарету, она согласилась. Мы поехали к ней. Мы с Дереком впервые за двадцать лет снова оказались в доме Тенненбаума, который тогда обыскивали и ничего не нашли. Тем не менее доказательство лежало у нас на глазах. И мы его не увидели. Книжка о фестивале. С загнутым уголком обложки. Она чинно стояла на полке среди книг великих американских писателей. Все это время она стояла на месте.

Нашла ее Анна. Мы сгрудились вокруг нее, а она медленно листала страницы с подчеркнутыми фломастером словами. Как и в пьесе Кирка Харви, обнаруженной у мэра, первые буквы подчеркнутых слов образовывали имя:

В нью-йоркском медицинском центре Маунт-Синай Дакота, проснувшаяся накануне, шла на поправку не по дням, а по часам. Врач, явившись ее осмотреть, обнаружил, что она поедает принесенный отцом гамбургер.

— Тише, тише, — с улыбкой сказал он, — вы хотя бы прожевывайте.

— Я ужасно голодная! — отозвалась Дакота с набитым ртом.

— Очень рад видеть вас в таком настроении.

— Спасибо, доктор. Это, наверное, вам я обязана тем, что выжила.

Врач пожал плечами:

— Вы никому не обязаны, кроме себя самой, Дакота. Вы боец. Вы хотели жить.

Она опустила глаза. Врач проверил повязку на ее груди. На коже виднелось с десяток точек от швов.

— Не волнуйтесь, — сказал врач, — мы, разумеется, сделаем пластическую операцию и уберем шрам.

— Нет, не надо, — прошептала Дакота. — Это будет мое искупление.

Джесси сидел дома и разбирал вещи Наташи.

Раньше он и представить себе не мог, что проживет без нее хотя бы день. И теперь, оказавшись перед бездонной пустотой, не в силах ее заполнить, он то принимался выбрасывать все подряд, то, наоборот, собирал любые мелочи. Какая-то часть его «я» хотела поскорей перевернуть страницу, все выкинуть, все забыть; в такие минуты он лихорадочно швырял в коробки любые связанные с ней предметы и готовился вынести их на помойку. Но стоило на миг остановиться, присмотреться к какой-то вещичке, как все рушилось, и наступал этап собирательства: вот фотография, ручка без чернил, старая бумажка. Он брал предмет в руки и долго смотрел на него. Говорил себе, что все выбрасывать, наверно, незачем, надо оставить что-то на память о счастливых годах, и откладывал вещичку на стол. Потом начинал вынимать из коробки все, что туда отправил. «Это ведь ты тоже не будешь выбрасывать? — разговаривал он сам с собой. — И это тоже? О нет, ты же не расстанешься с этой чашкой, мы ее купили в МоМА, она из нее пила чай». В итоге Джесси извлекал из коробок все. И гостиная, еще пару минут назад очищенная от всех вещей, превращалась в подобие музея Наташи. Бабушка с дедушкой, сидя на диване, глядели на него со слезами на глазах и бормотали про себя: «Какое говно…»

В середине декабря Дарла вывезла все из «Маленькой России». Вывеску демонтировали и уничтожили, мебель распродали, чтобы заплатить за оставшиеся месяцы аренды и немедленно от нее отказаться.

Грузчики выносили последние стулья, которые купил какой-то ресторан. Дарла сидела на тротуаре, на холоде, и смотрела на них. Один из грузчиков вынес ей коробку:

— Это мы нашли на кухне, в углу. Мы подумали, что вы, наверно, захотите взять это себе.

Дарла заглянула в коробку. Там были Наташины записи, варианты меню, рецепты и прочие вещи, напоминавшие о том, какими они обе были. Еще там лежала фотография Джесси, Наташи, Дерека и ее самой. Она взяла снимок двумя пальцами и долго смотрела на него.

— Фотографию я возьму, — сказала она грузчику. — Спасибо. Остальное можете выбросить.

— Вы уверены?

— Да.

Грузчик кивнул и направился к грузовику. Обессиленная Дарла разрыдалась.

Надо было все забыть.

Может, Меган хотела бросить Сэмюела Пейделина? А он не стерпел и убил ее, заодно прикарманив женину страховку?

В то утро мы поехали к нему, но дома не застали. Тогда мы решили отправиться к нему на службу. Администратор предупредил его о нашем визите, он, ни слова не говоря, провел нас к себе в кабинет, закрыл за нами дверь и только тогда взорвался:

— Вы с ума сошли, приезжать сюда без предупреждения? Вы что, хотите, чтобы меня выгнали с работы?

Вид у него был просто бешеный. Анна спросила:

— Вы вспыльчивый человек, Сэмюел?

— Это еще что за вопросы? — огрызнулся он.

— Вы ведь били жену.

Сэмюел Пейделин так и сел:

— Вы что такое говорите?

— Вы нам тут святую простоту не стройте! — прикрикнула на него Анна. — Нам все известно!

— Интересно, кто это вам сказал?

— Не важно, — ответила Анна.

— Послушайте, примерно за месяц до смерти Меган у нас с ней вышла большая ссора, это правда. Я дал ей пощечину. Конечно, я не должен был. Сорвался. Мне нет прощения. Но это было один-единственный раз. Я не бил Меган!

— Из-за чего вы поссорились?

— Я обнаружил, что Меган мне изменяет. И хотел от нее уйти.

Понедельник, 6 июня 1994 года

Значит, пресловутым третьим был Островски?

Накануне мы потеряли его след. Знали только, что он вернулся в Нью-Йорк: камеры слежения нью-йоркской дорожной полиции зафиксировали его машину на Манхэттенском мосту. Но домой он не поехал. Его квартира была пуста. Телефон отключен, а значит, локализация невозможна. Из родни у него была только пожилая сестра; она тоже куда-то пропала, и связаться с ней не удалось. Так что мы с Дереком почти сутки сидели в засаде возле его дома. Пока мы больше ничего сделать не могли.

Все следы вели к нему. Он был любовником Меган Пейделин с января по июнь 1994 года. В отеле «Северная роза» нам подтвердили, что он в эти полгода регулярно появлялся у них. В тот год он приезжал в Хэмптоны не только по случаю театрального фестиваля в Орфеа. Он бывал там все последние месяцы. Безусловно, из-за Меган. И не смог перенести, что она его бросила. В вечер открытия фестиваля он убил ее, а заодно и семейство Гордонов, несчастных свидетелей преступления. У него было время дойти туда и обратно пешком и вернуться в зал к началу спектакля. А затем он высказал свое мнение о постановке в газетах, чтобы все знали: он в тот вечер был в Большом театре. Безупречное алиби.

В тот же день, чуть позже, Анна съездила к Миранде Берд и показала ей фото Островски в надежде, что она его опознает, но та не была ни в чем уверена:

— Вполне возможно, что и он. Сложно что-то утверждать спустя двадцать лет.

— Вы уверены, что у него была татуировка? — спросила Анна. — Потому что у Островски ее никогда не было.

— Честно говоря, не помню, — призналась Миранда. — Может, я путаю?

В больнице — врачи оставили Майкла на ночь в палате, под наблюдением, — он нам рассказал, что на него напали на пороге собственного дома:

— Я был на кухне, только что позвонил жене. Вдруг я услышал какой-то шум на улице. Это не могла быть Анна, она была в туалете. Я вышел посмотреть, что происходит, и мне в тот же миг распылили в лицо слезоточивый газ, потом я получил сильный удар. Дальше ничего не помню. Очнулся я в багажнике машины, со связанными руками. Вдруг багажник открылся. Я притворился, что все еще без сознания. Меня поволокли по земле. Я чувствовал запах земли и зелени. Потом я услышал такие звуки, будто что-то копают. В конце концов я приоткрыл глаза. Я лежал в лесу. В нескольких метрах от меня какой-то человек в балаклаве рыл яму. Мою могилу. Я вспомнил жену, дочерей, мне не хотелось так просто умереть. Отчаяние придало мне сил, я вскочил и побежал. Скатился по склону и помчался по лесу со всех ног. Я слышал его шаги, он бежал за мной. Мне удалось от него оторваться. Я оказался на дороге и побежал по ней, надеялся, что мне попадется какая-нибудь машина, но потом заметил автозаправку.

Дерек, внимательно выслушав рассказ Майкла, произнес:

— Хватит сказки рассказывать. Мы нашли ключи Стефани Мейлер. В ящике вашего стола.

Майкл, казалось, не верил своим ушам:

— Ключи Стефани Мейлер? Что вы такое говорите? Ерунда какая-то.

— Тем не менее это правда. Связка ключей от ее квартиры, от редакции, от ее машины и от склада.

— Это совершенно невозможно, — сказал Майкл. Вид у него был искренне ошарашенный.

— Это были вы, Майкл? — спросил я. — Это вы убили Стефани? И всех остальных?

— Нет! Конечно же нет, Джесси! Ну это же просто смешно! Кто нашел ключи у меня в столе?

Мы бы предпочли не отвечать на этот вопрос: если ключи найдены не полицейским в ходе обыска, они не могли служить доказательством. Но другого выхода у меня не было, и я сказал правду:

— Кирк Харви.

— Кирк Харви? Кирк Харви рылся у меня в столе и, словно по волшебству, нашел ключи Стефани? Но это же бессмыслица! Он был один?

— Да.

— Послушайте, я не знаю, что все это значит, но, по-моему, Харви водит вас за нос. Точно так же, как со своей пресловутой пьесой. И вообще, что происходит? Я арестован?

— Нет, — ответил я.

Ключи Стефани Мейлер нельзя было приобщить к делу. Кирк утверждал, что нашел их в столе Майкла, но так ли это? Или они у него были с самого начала? А может, это Майкл пытался водить нас за нос и имитировал нападение на себя? Слово Кирка против слова Майкла. Один из них лгал. Но кто?

Рана на лице Майкла была серьезной, пришлось наложить несколько швов. На ступенях его крыльца нашли кровь. История выглядела правдоподобно. Тот факт, что Анну швырнули на заднее сиденье машины, тоже укладывался в версию Майкла: он утверждал, что его положили в багажник. К тому же мы обыскали его дом и всю редакцию «Орфеа кроникл», но абсолютно ничего не нашли.

После Майкла мы с Дереком зашли в соседнюю палату, к Анне. Она тоже провела ночь в больнице. Она отделалась более или менее легким испугом — здоровенным синяком на лбу и подбитым глазом. Она избежала худшего: на островке нашли зарытое тело Костико, его застрелили.

Анна не видела, кто на нее напал. И не слышала его голоса. Помнила только ослепивший ее слезоточивый газ и удары, от которых потеряла сознание. В себя она пришла с полотняным мешком на голове. Ее машину, где могли сохраниться отпечатки пальцев, до сих пор не нашли.

Анна была готова покинуть больницу, и мы предложили отвезти ее домой. В больничном коридоре, когда мы пересказали ей версию Майкла, она с сомнением покачала головой:

— Нападавший бросил его в багажнике, пока тащил меня на этот остров? Почему?

— Возможно, лодка бы не выдержала веса троих взрослых людей, — предположил я. — И он собирался перевезти вас по очереди.

— А вы ничего не заметили, когда подъезжали к Бобровому озеру? — спросила Анна.

— Нет, — ответил я, — мы сразу бросились в воду.

— То есть против Майкла ничего нет?

— Никаких неопровержимых доказательств нет.

— Но если Майкл ни в чем не виноват, — размышляла Анна, — тогда почему Миранда мне солгала? Она сказала, что познакомилась с Майклом через несколько лет после смерти Джеремайи Фолда. Но у них в гостиной я видела фото, датированное Рождеством 1994 года. То есть всего полгода спустя. В это время она уже вернулась в Нью-Йорк, к родителям. Значит, с Майклом она могла познакомиться, только когда была пленницей Джеремайи.

— Думаешь, Майкл мог быть тем человеком из мотеля? — спросил я.

— Да, — кивнула Анна. — И Миранда выдумала эту историю с татуировкой, чтобы сбить нас со следа.

Как раз в эту минуту мы столкнулись с Мирандой Берд: она приехала в больницу навестить мужа.

— Боже, Анна, что у вас с лицом! — воскликнула она. — Какой ужас, очень вам сочувствую. Как вы?

— Все хорошо.

Миранда повернулась к нам:

— Вот видите, Майкл здесь ни при чем. Бедняжка, как он себя чувствует?

— Анну мы нашли как раз в том месте, какое вы указали, — заметил я.

— Но это мог быть кто угодно! Бобровое озеро все в округе знают. У вас есть доказательства?

Никаких конкретных доказательств у нас не было. Мне казалось, что я снова в 1994 году и веду дело Тенненбаума.

— Вы мне солгали, Миранда, — сказала Анна. — Вы сказали, что познакомились с Майклом спустя несколько лет после смерти Джеремайи Фолда, но это неправда. Вы его знали, еще когда были в Риджспорте.

Миранда молчала. Казалось, она в замешательстве. Дерек заметил пустой холл, и мы зашли туда. Усадили Миранду на диван, и Анна повторила вопрос:

— Когда вы познакомились с Майклом?

— Уже не помню, — сказала Миранда.

— Это Майкл был человеком из мотеля? Тем, что одолел Костико?

— Анна, я…

— Отвечайте на вопрос, Миранда. Не вынуждайте меня везти вас в полицию.

На Миранде не было лица.

— Да, — наконец произнесла она. — Не знаю, откуда вы прознали про тот случай в мотеле, но это был Майкл. Мы с ним познакомились, когда я работала администраторшей в клубе, в конце 1993 года. Костико велел мне заманить его в ловушку в мотеле, как и всех прочих. Но Майкл не дался.

— Значит, когда мы с вами разговаривали, вы выдумали эту историю про татуировку, чтобы сбить нас со следа? Почему? — продолжала Анна.

— Чтобы защитить Майкла. Если бы вы узнали, что он тот человек из мотеля…

Миранда поняла, что проговорилась, и прикусила язык.

— Договаривайте, Миранда, — рассердилась Анна. — Если бы мы узнали, что он тот человек из мотеля, мы бы обнаружили что?

По щеке Миранды покатилась слеза.

— Вы бы докопались, что Майкл убил Джеремайю Фолда.

Мы опять возвращались в исходную точку — к Джеремайе Фолду, которого, как мы теперь знали, убил мэр Гордон.

— Майкл не убивал Джеремайю Фолда, — сказала Анна. — В этом мы уверены. Его убил Гордон.

Миранда просияла.

— Так это был не Майкл? — обрадовалась она, словно вся эта история была лишь кошмарным сном.

— Миранда, почему вы полагали, что Джеремайю Фолда убил Майкл?

— После того случая с Костико мы несколько раз встречались с Майклом. Мы полюбили друг друга, очень. И Майкл вбил себе в голову, что избавит меня от Джеремайи Фолда. Все эти годы я считала, что… Боже, какое облегчение!

— Вы никогда не говорили об этом с Майклом?

— После смерти Джеремайи Фолда мы больше ни словом не обмолвились о том, что случилось в Риджспорте. Надо было все забыть. Только так мы могли начать сначала. Мы вычеркнули все это из памяти, обратились к будущему. И у нас получилось. Сами видите, как мы с ним счастливы.

Весь день мы провели у Анны, снова и снова перебирая все факты.

Чем больше мы думали, тем яснее становилось, что все следы ведут к Майклу Берду: он близко знал Стефани Мейлер, у него был пропуск в Большой театр и он мог спрятать там оружие, он следил за нашим расследованием в архиве «Орфеа кроникл», который внезапно предоставил в наше распоряжение: это позволяло ему по ходу дела убирать всех, кто мог его выдать. Но, несмотря на все эти косвенные улики, предъявить нам было нечего, не хватало конкретного доказательства. Хороший адвокат с легкостью добился бы его оправдания.

Под вечер нас ждал сюрприз: к Анне приехал майор Маккенна. Он напомнил об угрозе, висевшей над нами всю последнюю неделю:

— Если к завтрашнему утру расследование не будет завершено, мне придется требовать вашей отставки. Такое условие поставил губернатор. Дело зашло слишком далеко.

— Все указывает на то, что преступником мог быть Майкл Берд, — сказал я.

— Мне не нужны ваши указания, мне нужны доказательства! — отчеканил майор. — И доказательства неопровержимые! Мне что, напомнить вам про фиаско с Тедом Тенненбаумом?

— Мы нашли ключи…

— Про ключи забудь, Джесси, — оборвал меня Маккенна. — Это доказательство, добытое незаконным путем, и ты это прекрасно знаешь. Ни один суд его рассматривать не будет. Прокурор требует железобетонное досье, никто не хочет рисковать. Если вы не успеете, в возбуждении уголовного дела будет отказано. Это расследование хуже чумы. Если вы считаете, что Майкл Берд — преступник, заставьте его говорить. Вам нужно любой ценой получить его чистосердечное признание.

— Но как его получить? — спросил я.

— Надавите на него, — посоветовал майор. — Найдите уязвимое место.

— Если Миранда думала, что Майкл убил Джеремайю Фолда, чтобы освободить ее, — произнес Дерек, — значит, он готов на все, чтобы защитить жену.

— Куда ты клонишь? — спросил я.

— Браться надо не за Майкла, браться надо за Миранду. И по-моему, я кое-что придумал.

В семь часов утра мы подъехали к дому Берда. Накануне вечером Майкла наконец отпустили из больницы.

Дверь открыла Миранда, и Дерек немедленно надел на нее наручники.

— Миранда Берд, — произнес я, — вы арестованы за сообщение ложных сведений офицеру полиции и за препятствование расследованию уголовного дела.

Из кухни прибежал Майкл с детьми.

— Вы с ума сошли! — закричал он, пытаясь встать между нами.

Дети заплакали. Я терпеть не мог так действовать, но у нас не было выхода. Я успокоил девочек и удержал Майкла в стороне, а Дерек увел Миранду.

— Ситуация очень серьезная, — доверительно объяснил я Майклу. — Ложь Миранды имела серьезные последствия. Прокурор в ярости. Ей грозит тюремное заключение.

— Это какой-то кошмарный сон! — воскликнул Майкл. — Я поговорю с прокурором, это наверняка недоразумение.

— Мне очень жаль, Майкл. К несчастью, здесь вы бессильны. Крепитесь. Ради детей.

Я вышел из дома и вслед за Дереком направился к машине. Майкл бросился за нами следом, крича:

— Отпустите ее! Отпустите жену, и я во всем признаюсь.

— А вам есть в чем признаваться? — спросил я.

— Я все скажу, если вы обещаете оставить в покое мою жену.

— По рукам, — ответил я.

Дерек освободил запястья Миранды от наручников.

— Я хочу получить письменное согласие прокурора, — уточнил Берд. — Гарантию того, что Миранде ничего не грозит.

— Это я могу уладить, — пообещал я.

Через час Майкл Берд, сидя в комнате для допросов окружного отделения полиции штата, внимательно перечитывал подписанное прокурором письмо, освобождавшее его жену от судебного преследования за намеренное введение в заблуждение полиции в ходе расследования. Он подписал его и признался едва ли не с облегчением:

— Я убил Меган Пейделин. И семейство Гордонов. И Стефани. И Коди. И Костико. Их всех убил я.

Повисла долгая пауза. Спустя двадцать лет мы наконец добились чистосердечного признания. Я попросил Майкла рассказать нам все подробно:

— Зачем вы это сделали?

Он пожал плечами:

— Я же признался, это главное, разве нет?

— Мы хотим понять. Вы не похожи на убийцу, Майкл. Вы симпатичный отец семейства. Как так выходит, что человек вроде вас убивает семерых?

Он с минуту колебался, потом прошептал:

— Даже не знаю, с чего начать.

— Начните с самого начала, — подсказал я.

Он погрузился в воспоминания и стал рассказывать:

— Все началось однажды вечером, в конце 1993 года.

Начало декабря 1993 года