Виктория Борисова СВЕТЛАЯ СТОРОНА АПОКАЛИПСИСА мистический роман

Олег Савин бежал. В жизни ему еще не приходилось так бегать. Белая рубашка насквозь промокла от едкого соленого пота, сердце бешено колотилось о ребра. Боль в боку становилась нестерпимой. Он бежал, как напуганное животное, не разбирая дороги.

Бежал за своей жизнью.

Еще утром Олег был респектабельным бизнесменом, владельцем небольшой, но процветающей компьютерной фирмы «Баттерфляй», любителем охоты и большого тенниса.

А теперь он сам стал дичью в увлекательной охоте на человека.

Справедливости ради следует сказать, что компьютеры в жизни Олега существовали только как прикрытие для основной деятельности. На самом деле Олег давно и плодотворно занимался обналичиванием крупных денежных сумм за соответствующие проценты.

О том, что в России нельзя честно и по установленным правилам заниматься бизнесом, известно уже всем и каждому, разве что кроме правительства. Заработав честным или нечестным путем некоторую сумму денег, любой бизнесмен сталкивается с одной и той же проблемой — что делать дальше? Содержать на свои деньги свору чиновников, выплачивая в бюджет государства примерно девяносто две копейки на каждый заработанный рубль, способны либо редкие альтруисты, либо совсем уж не приспособленные к жизни люди. Все остальные начинают искать обходные пути.

Чаще всего деньги отправляются на счета фирмочек-однодневок в оплату не существующих в природе товаров и услуг. Через несколько дней бизнесмен получает свои деньги наличными, разумеется за вычетом вознаграждения посреднику, а правительство, недосчитавшись в бюджете крупных денежных сумм, долго и мучительно размышляет над вечным вопросом: есть ли в России деньги, а если есть, то где они?

Все шло сравнительно благополучно до тех пор, пока Олег не зарвался окончательно. Как говаривали наши дедушки и бабушки, «не по себе кусок заглотил». В этот раз сумма обналички должна была составить почти миллион долларов, да не частями, а сразу. Сумма комиссионных вырастала соответственно. Олег уже предвкушал переезд в новую, более просторную квартиру и отдых где-нибудь на Средиземноморском побережье.

Но все получилось по-другому. В назначенный день Олег отправился получать наличные в небольшой, но весьма оборотистый банк, принадлежащий его давнему другу и партнеру Марку Штейнману. Это замечательное в своем роде предприятие регулярно меняло название, устав, юридический адрес и учредителей. Неизменной оставалась только фигура самого Марка в клетчатой рубахе, вечно полурасстегнутой на объемистом животе.

На этот раз Олег долго и безуспешно терзал дверной звонок перед внушительной дверью офиса, оборудованной кодовым замком и видеокамерой по последнему слову техники. Он еще надеялся, что это случайность, что сейчас все прояснится… Надеялся до тех пор, пока не появился, наконец, угрюмый охранник в камуфляже, который хмуро сообщил Олегу, что теперь здесь находится торговая фирма, а куда девался банк «Сопричастность», он не имеет ни малейшего понятия.

Олег стоял, глупо улыбаясь, перед запертой железной дверью с ворохом бесполезных бумажек в руках.

И все было бы еще не так страшно, не будь сумма так велика, а главное, не будь клиентом известный криминальный авторитет Равиль Сайдуллаев по кличке Мансур. Когда первый шок прошел, перед Олегом встал извечный российский вопрос — что делать?

Возможность бежать и скрыться Олег отмел для себя сразу. На соседней улице живут его мама и младшая сестра. Маринка только в этом году школу окончила… Для Мансура найти их — дело пяти минут, и страшно подумать, что с ними может случиться.

Деньги он вернуть не сможет ни при каких условиях, даже если продаст квартиру, машину, все свое имущество и в придачу себя самого на органы для трансплантации.

Оставалась только возможность попытаться договориться. Олег надеялся объяснить, что его самого обманули, найти какой-то приемлемый вариант, даже если это будет означать для него самого пожизненную кабалу. Он всегда полагал, что лучше десять процентов от чего-то, чем сто процентов от ничего, да еще труп в придачу.

Мансур ему не поверил. Когда Олег, собрав все свое мужество, пришел к нему на встречу, разговора не получилось. Вальяжно развалившись на кожаном диване цвета лососины, Мансур примерно полминуты слушал его со скучающим лицом. Потом посмотрел на часы и тихо, но веско произнес:

— Знаешь, это мне не интересно. Твои проблемы меня не касаются. Деньги должны быть здесь, вот на этом столе, двадцать четвертого числа, как договаривались. А пока — пошел вон. И кстати, раз уж пришел, оставь расписку, что ты мне должен… Сумму помнишь?

Оглянувшись на каменные лица молодых людей спортивного телосложения, что стояли у него за спиной во время этой краткой, но содержательной беседы, Олег счел за лучшее быстро накорябать требуемую расписку, притулившись на краешке низкого столика из карельской березы, заставленного выпивкой и закуской. На улицу он вывалился мокрый как мышь, с каплями холодного пота на лбу и ощущением уплывающей из-под ног земли.

Олег пытался даже обращаться в милицию, но там его встретили без особого энтузиазма. От обшарпанных стен, выкрашенных противной зеленой краской, канцелярских столов, произведенных, видимо, еще в преддверии победы коммунизма, и колченогих стульев веяло такой безнадегой, что Олег сразу понял — зря он пришел сюда. Усталый пожилой капитан объяснил ему, что действия Мансура и компании — это не вымогательство, а в лучшем случае — самоуправство. Статья эта практически не применяется, и самое большее, что грозит ребятам, — общественное порицание или штраф.

— Но меня же угрожают убить!

— Убьют — тогда придете, — так же флегматично посоветовал ему капитан и снова принялся за свои бумаги, давая тем самым понять, что аудиенция окончена.

С того дня Олег впал в какой-то ступор — странное, полусонное оцепенение. Он ел, спал, ходил на работу механически, не осознавая, что делает. Стало как-то все равно, что будет дальше. Когда миновало злосчастное двадцать четвертое июня, немного полегчало. Появилась даже глупая надежда — а вдруг про него забыли? Умом Олег прекрасно понимал, что это нелепо, но так хотелось поверить в чудо! К тому же никто не беспокоил его почти две недели.

Зря надеялся, конечно.

Сегодня утром, когда Олег выходил из дома, трое крепких, коротко стриженных парней в тренировочных костюмах подхватили его под руки и усадили в неприметный серенький жигуленок с забрызганными грязью номерами, стоящий тут же, у подъезда.

Ехали они довольно долго. Когда проезжали пост ГАИ на выезде из Москвы в сторону Симферопольского шоссе, Олег попытался закричать, но тут же почувствовал, как под ребра ему уперлось холодное дуло пистолета.

Судя по всему, они уже находились где-то недалеко от Серпухова. Даже сейчас Олег не мог не заметить, как здесь красиво. Песчаные холмы густо поросли соснами, чуть вдали серебрилась река… Что за река? Ока, наверное. И главное, вокруг — никого, место безлюдное, пустынное. В другое время Олег с приятелями охотно съездил бы сюда на шашлыки.

Он все еще не мог поверить, что все происходящее с ним — не сон и, скорее всего, его привезли сюда убивать. Он чувствовал только тяжелую сонливость, странное оцепенение и полное равнодушие к своей дальнейшей судьбе. «Что бы там ни было, лишь бы поскорее закончилось», — думал он.

— Эй, ты там заснул, что ли? Давай, выходи, приехали.

Олег почувствовал бесцеремонный тычок под ребра. Его вывели из машины, старший из парней ловко застегнул наручники у него на запястьях и, сплюнув сквозь зубы, лениво процедил:

— Ну, держись, сука. Ща мы тебя убивать будем. Серый, дай ему лопату. Пусть сам себе могилу роет. Не нам же корячиться!

Другой парень, помоложе, по виду еще совсем пацан, радостно осклабился, полез в багажник и, вытащив оттуда складную саперную лопату, бросил ее под нога Олегу.

— Ну ты, шевелись, чего встал-то?

Соленые струйки пота текли по лицу. Олег отвык от физической работы в последние годы, да и наручники сильно мешали. К тому же работать приходилось согнувшись в три погибели. Неловко разбрасывая песок, Олег думал о том, что скоро, совсем скоро он, человек образованный и неглупый, будет мучительно умирать, глядя в пустые глаза дебила. Даже сейчас он никак не мог поверить в это.

Еще и лопата странная какая-то… Маленькая, совсем детская по размеру, и ручка короткая. Хоть бы дали нормальную штыковую — сразу бы дело быстрее пошло.

И в этот момент где-то совсем рядом Олег услышал тоненький ехидный голосок:

— А ты что, куда-то спешишь?

Голосок прозвучал так явственно, что Олег даже огляделся — непохоже, чтобы кто-то из бандитов.

А голосок тем временем продолжал:

— Да ты молодец! Нашел время думать о производительности труда, менеджер хренов Прямо Дейл Карнеги и Ли Яккока в одном лице. Можешь состряпать новый рекламный ролик: «С помощью нашей усовершенствованной лопаты каждый бизнесмен быстро и легко выкопает себе могилу».

Олег потряс головой, отгоняя наваждение. Старший из бандитов подозрительно на него покосился.

Только теперь Олег понял, наконец, что противный голосишко звучит прямо у него в голове. Этого еще только не хватало!

— Я что, с ума сошел? У меня шизофрения?

Голосок визгливо захихикал:

— Ну ты даешь! Психическое здоровье — это как раз то, о чем тебе следует беспокоиться. Примерно через полчаса твои мозги смешаются с песком, и никого уже не обеспокоит, была в них шизофрения или нет.

— Отстань, — хмуро огрызнулся Олег, — кто бы ты ни был, оставь меня, наконец, в покое!

Голосок действительно здорово мешал ему. Почему-то сейчас хотелось медленно, шаг за шагом вспомнить всю свою жизнь, как будто в прошлом он хотел найти что-то важное, значительное, единственное, что способно помочь ему.

Олег вспомнил, как когда-то, еще в институте, ездил с ребятами на картошку в колхоз. Вспомнил вылазки на природу с гитарами и дешевым вином, шумные студенческие посиделки по чужим квартирам. Вспомнилась и его нелепая, скоропалительная женитьба на однокурснице Леночке. У Леночки были белокурые кудряшки, вздернутый носик и решительный характер. Она приехала в Москву из Пензы и хотела жить, как подобает красавице, а потому и бросила Олега еще в 89-м году, уйдя к шашлычнику-кооператору. Олег тогда сильно переживал, даже вены резать пытался. Сейчас, конечно, смешно вспоминать.

Олег тогда занялся бизнесом отчасти потому, что время приспело подходящее, а отчасти и потому, что хотел доказать неверной подруге свою состоятельность. В конце восьмидесятых он с приятелем мотался за товаром в Польшу. Олег и сейчас помнит огромный рынок в Варшаве, забитые тюками до самого потолка автобусы, жадность таможенников и беспредел рэкетиров. Заработки были неплохие, но иногда хотелось все бросить и бежать подальше.

В один из таких дней Олег смекнул, что два компьютера в Москве стоят не меньше новых «жигулей». Он перестал таскать баулы с джинсами и кофточками и не прогадал. Многому приходилось учиться на ходу, не все получалось сразу, но он создал себя сам, создал с нуля свой бизнес, кое-чего достиг… В первое время ему казалось, что вот оно, его настоящее дело. А потом начались проблемы. Сначала Олег не смог вовремя реализовать свой товар и расплатиться по кредиту, в другой раз его подвели поставщики. Именно тогда на его пути, словно дьявол-искуситель, возник Марк Штейнман.

А еще через несколько лет Олег понял, что компьютеры — это хорошо, но по-настоящему доходными могут быть только два вида бизнеса — наркоторговля и воровство из бюджета. Появились в руках легкие, шальные, сумасшедшие деньги. Только вот итог этой деятельности вряд ли будет приятным. Могила почти готова.

— Итак, выражаясь высоким штилем, вся его жизнь промелькнула перед глазами в одно мгновение, — неумолимо продолжал притихший было на время противный голосишко. — Ты, конечно, большой молодец. Сумел стать довольно паршивым бизнесменом и средней руки аферистом. Другое дело, что ты собираешься делать дальше?

— А у меня что, есть выбор? — Даже сейчас Олегу вдруг стало смешно.

— Хочу открыть тебе большой секрет. — Голосок перешел на шепот, в нем появились почти чувственные интонации: — Самый главный секрет: выбор есть всегда.

Старший из бандитов, Андрей Горбачев, более известный в узких кругах под кличкой Дюша-Кабан, наблюдал за Олегом с некоторым недоумением. Ему и раньше случалось убивать людей, но он еще никогда не видел, чтобы обреченный вел себя так странно. Он не раз видел, как взрослый, сильный человек рыдал, точно ребенок, умолял о пощаде. Один даже обмочился со страху. А этот… Ковыряет песок лопатой, бормочет что-то себе под нос, даже вон улыбается… Уж не рехнулся ли? Почему-то Андрею стало вдруг неприятно смотреть на Олега. И вообще, надо бы побыстрее кончать с ним.

— Эй, Серый, сними с него наручники. Закоцанный, он до вечера проваландается.

Когда парень подошел к нему совсем близко, Олег почувствовал, что вот сейчас и настал тот самый невероятный, почти волшебный момент, когда он может спастись. Ну, если даже не спастись, то хотя бы попытаться, не дать покорно убить себя, как барана на бойне. Как только ключ щелкнул в замке, освободив его руки, Олег наотмашь ударил лопатой пацана, не без удовольствия заметив, как тот медленно оседает на землю и кровь темной струйкой стекает по его лицу, оттолкнул другого бандита и бросился бежать.

В первый момент бандиты опешили. Они не ждали такой прыти от парализованной страхом жертвы. Конечно же они быстро опомнились и бросились за ним, но страх придавал Олегу сил. Он бежал в последнем отчаянном порыве, не думая о том, что силы его на исходе, что трое крепких тренированных парней вот-вот догонят его и страшно представить, что тогда с ним станет.

Крутые берега реки, сосны, песок… Черт бы побрал эти кривые, узловатые корни! Больше всего сейчас Олег хотел бы провалиться сквозь землю и очутиться где-нибудь в Австралии. Пусть вокруг кенгуру прыгают, лишь бы подальше от Мансура и его банды.

Олег споткнулся, песок осыпался у него под ногами… «Вот и все», — промелькнуло в голове, и он полетел в гулкую темноту. Удара он не почувствовал — только дуновение ветра на лице, да еще какие-то странные, разноцветные мерцающие огоньки.

— Ну, и куда же он, сука, подевался? — недоумевал Игорь Фищенко по кличке Рыба, спускаясь в неглубокий песчаный овражек. Ничего. Только странные спирали на песке, будто водоворот. Он зачем-то поковырял песок носком своего «Рибока», но тут же отскочил — нога провалилась почти по щиколотку с противным хлюпающим звуком. Холодный липкий ужас на секунду подступил под сердце. Это еще что за фигня такая? Не иначе — зыбучие пески. Игорь почему-то вспомнил те времена, когда был совсем маленьким, и бабушка рассказывала ему сказки. Пески зыбучие, леса дремучие… Бабки давно нет в живых, да, может, оно и к лучшему. Так и не узнала баба Катя, простая деревенская женщина, что белобрысый мальчуган, которого она когда-то кормила кашей и качала на руках, вырос большой и стал душегубом.

Игорь помотал головой, отгоняя навязчивые воспоминания, сплюнул и полез наверх — крикнуть пацанам, чтобы возвращались.

* * *

Над Сафатом лениво всходило солнце. Узкие переходы и тесные дворики во дворце царя Хасилона медленно и неохотно расставались с ночной тишиной и прохладой. Через час все вокруг будет залито безжалостным палящим зноем.

С высоты птичьего полета город представлял собой почти правильный овал, вытянутый к востоку и западу. Прибрежную часть, выходящую на берег океана, занимали дома богатых купцов, царских приближенных, чиновников и военных, сложенные из легкого пористого камня или обожженного кирпича. В северной части города, почти налезая друг на друга в узких и запутанных переулках, теснились глинобитные домишки мелких торговцев и ремесленников. Царский дворец с многочисленными пристройками занимал центр города.

Много лет назад, в самом начале царствования Великой династии, этот дворец выстроил гениальный зодчий Ахнан из Бет-Гануга. Ходили слухи, что ради этого он продал душу темным богам.

И верно — строительство шло всего десять лет, что ничтожно мало для такого огромного и величественного здания. Старики до сих пор еще рассказывают услышанные от отцов и дедов легенды о том, как огромные отполированные гранитные глыбы перемещались по воздуху сами собой, повинуясь одному движению руки зодчего. И сам Ахнан ходил по стройке возбужденный и стремительный, длинные волосы его развевались по ветру, а все рабочие, от десятников и надсмотрщиков до последнего раба-каменотеса, радостно подчинялись не то что каждому его слову, а взгляду или движению бровей. Он казался тогда почти богом.

Когда строительство было закончено, царь Лафар сам был поражен величественной красотой своего дворца. Он осыпал зодчего милостями и почестями, поселил его во дворце, но Ахнан как-то быстро осунулся, сник и постарел. А вскоре он и вовсе повредился разумом, все ходил по крыше правого крыла и бормотал что-то невнятное о черствой ячменной лепешке с сыром. И однажды, в дождливую и ветреную осеннюю ночь, он не то случайно упал, не то сам спрыгнул вниз.

И по сей день дворец стоял нерушимо, как символ вечной и священной царской власти. Сложенный из гладко отполированных глыб темно-серого камня, он нависал над городом, как огромная грозовая пуча. Любое здание подвержено разрушительному действию времени, только не он. Ветер, дожди и соленый морской воздух за многие годы не оставили на нем никаких следов. Ни один камень не сдвинулся, ни одна плита не треснула, даже деревянные резные перила выглядели как новые.

Левое крыло дворца выходило на базарную площадь. Именно здесь, на открытой террасе по особым дням появлялся сам царь Хасилон и, благосклонно улыбаясь, принимал ликование народа. Разумеется, он не знал (или не хотел знать), что в последние годы восторженная толпа более чем на треть состоит из платных осведомителей, которые сами кричат громче всех и зорко следят за теми, кто радуется недостаточно.

К базарной площади понемногу стали стекаться люди. Торговцы спешили быстрее распрячь своих серых осликов, установить полотняные навесы и разложить товар.

Как и везде, базар в Сафате был не только местом, где покупают и продают. Здесь не только торговались, нахваливали свой товар, робко приценивались и даже иногда всем обществом ловили вора. Здесь еще и обменивались последними новостями. Болтали о том, что груши в этом году уродились хорошие, а вот яблок мало. Что Сейла, дочь торговца глиняной посудой с Третьей Восточной улицы, снова беременна, а кто отец — неизвестно. Шепотом, озираясь по сторонам — нет ли где поблизости стражников и шпионов, — говорили о том, что царь Хасилон вчера на пиру снова напился пьяным, пел неприличные песни, пытался даже танцевать старинный танец аззай, но запутался в полах одежды, упал и больше не смог подняться. Слугам пришлось под руки вести его в спальню. Болтали о том, что министр Процветания собирается снова повысить налоги.

А еще о том, что в городе снова появился чужак.

Когда Олег пришел, наконец, в себя и открыл глаза, вокруг было темно. Где-то рядом тихо журчала вода. Шея и спина слегка болели, но в общем Олег чувствовал себя довольно сносно.

«Да, конечно, если учесть, что меня все-таки не убили, — думал он. — Между прочим, здесь кругом камни. Упасть на них и не разбить себе голову — тоже удача. Остается только выбраться отсюда».

Олег медленно, осторожно встал. Он пошарил вокруг себя — рука все время натыкалась на гладкие, будто отполированные стены. Его новое обиталище было явно невелико, и, судя по всему, оно станет для него последним.

Ни с чем не сравнимы ужас и отчаяние человека, заживо погребенного в тесном каменном мешке. В первый момент Олег не смог совладать с собой. Он кричал, плакал, выл, как пойманное в капкан животное, стучал кулаками о камни, пока не разбил руки в кровь. Как ни странно, именно боль отрезвила его. Олег уселся по-турецки и попытался насколько возможно собраться с мыслями и успокоиться.

Всепроникающий холодный ужас все еще крепко держал его за горло. Умереть здесь, в темноте и одиночестве… По сравнению с такой перспективой даже смерть от бандитской пули показалась ему легким и приятным исходом. Закурить бы, что ли. Последняя сигарета приговоренного.

Олег судорожно зашарил по карманам и через несколько минут понял, что и в этой малости ему отказано, потому что сигареты остались в пиджаке, а пиджак — в бандитской машине. Ну что же, остается погибать в борьбе за здоровый образ жизни.

И в этот момент Олег чуть не закричал от радости. В кармане брюк рука нащупала зажигалку. Да, да, конечно, вот она, чудесная позолоченная зажигалочка «Зиппо», купленная на Канарах в прошлом году. Хозяин магазинчика был толстый и потный, а цены — просто бешеные, но вещица Олегу очень понравилась. Девушка в длинном, развевающемся платье, изображенная на зажигалке, показалась ему очень красивой и странно знакомой. Глупо, конечно, но именно о такой он всегда мечтал. Что ж, купить зажигалку проще, чем встретить любовь. Приятно ежедневно видеть свой идеал, даже если носишь его в кармане.

Олег обрадовался зажигалке, как старому, доброму, верному другу, который приходит на помощь в минуту отчаяния. Когда в кромешной темноте вспыхнул маленький язычок огня, Олег удивился так, будто видел свет впервые в жизни.

Однако то, что он увидел, не внушало ему оптимизма. Пещера была маленькая и тесная. Кругом только черный гладкий камень, тускло поблескивающий на изломах. Откуда-то сверху по стене стекала вода. Олег сглотнул вязкую слюну и почувствовал, что просто умирает от жажды. Подставив ладони под тоненькую струйку, он почувствовал ледяной холод и странное покалывание, пальцы сразу же онемели. Черт его знает, что это за вода. Прямо как в сказке: «Не пей, козленочком станешь…»

Но жажда все же оказалась сильнее страха. Успокоив себя тем, что пить ему хочется прямо сейчас, а столкнуться с неприятными последствиями, скорее всего, уже не придется, даже если вода опасна, Олег поднес ко рту наполненные горсти.

Только тот, кто испытал в жизни настоящую жажду, поймет радость ее утоления. Вода была чиста и холодна, более того — она была прекрасна. Олег впервые в жизни ощутил такой великолепный вкус, на краткий миг даже забыл, кто он такой, забыл всю свою предыдущую жизнь. В мире не было больше ничего — только вода.

Олег почувствовал себя намного лучше. У него даже появилась слабая надежда. Когда над ухом снова зазвучал тоненький противный голосишко, который помог ему уйти от бандитской пули, Олег обрадовался ему, как родному.

— Вода ведь откуда-то вытекает, не так ли? Может, тебе стоит просто посмотреть повнимательнее? Почему бы и нет, в конце концов, времени достаточно. У тебя вечность впереди, если ты еще не понял.

Олег поднял голову и постарался как можно внимательнее оглядеть стены своей темницы. На высоте примерно двух метров он действительно увидел узкий каменный тоннель. Взрослому человеку пролезть в такой будет непросто. А если он заканчивается тупиком… Но похоже, выбора не было.

Олег снова услышал голосок, и на этот раз он звучал сердито и недовольно:

— Ты глуп, человек. Ты плохо усваиваешь мои уроки. Выбор есть всегда. Конечно, ты совсем не обязан лезть в эту дыру. Ты вполне можешь остаться здесь, если тебе так нравится.

— Заткнись, без тебя тошно, — хмуро посоветовал ему Олег, подтянулся на руках и нырнул головой в тоннель.

Следующие полчаса своей жизни Олег ни за что не хотел бы пережить снова. Пробираясь ползком, протискиваясь в узкие закоулки, он очень не хотел думать о том, что вот-вот упрется головой в глухую стену. Труднее всего было выбрать направление в хитросплетении ходов. Воздуха не хватало. И в тот момент, когда Олег окончательно обессилел, он почувствовал, что тоннель постепенно расширяется. Олег быстрее заработал руками и ногами, потом узкий тоннель внезапно оборвался, и он кувырком скатился куда-то вниз.

На этот раз помещение оказалось намного просторнее. Ударившись головой о камень, Олег невольно вскрикнул от боли, и гулкое эхо многократно повторило его крик. Олег осторожно ощупал голову. Пальцы сразу стали липкими от крови, но, похоже, кости целы. Спасибо и на том.

Олег встал. Теперь он уже ни во что не упирался головой, да и дышать стало намного легче. Неплохо бы осмотреться. Слава богу, зажигалка на месте.

Он оказался в огромном зале, напоминающем почти правильную полусферу диаметром метров тридцать. Белые стены отражали свет. В центре зала, на высоком постаменте, располагалась странная скульптурная группа. Олег подошел ближе и принялся ее разглядывать. Здесь были каменные ящеры и великаны, карлики и невиданные цветы, обнаженные женщины божественной красоты с крыльями за спиной и вовсе непонятные чудовища, похожие на химер собора Парижской Богоматери. Они были изваяны из какого-то странного материала, похожего одновременно на камень и на стекло, и слегка светились изнутри таинственным бледно-зеленым сиянием. Похоже, здесь поработал гениальный, но сумасшедший скульптор. Все они выглядели настолько живыми, будто окаменели только что. Что же здесь было? Олег с жадным любопытством рассматривал невиданных существ, не думая о том, что бензин в зажигалке вот-вот кончится и он снова останется в полной темноте. Даже перспектива собственной близкой смерти как-то отошла на второй план. Зрелище завораживало, и в какой-то момент Олегу вдруг показалось, что эти фигуры — не просто статуи, что они живые и рассматривают его с неподдельным интересом.

Так кошка рассматривает зазевавшегося воробья.

Олега охватил беспредельный ужас, граничащий с безумием. Он обхватил голову руками, что есть сил сжал виски и огромным усилием воли заставил себя перевести взгляд в другую сторону.

Обходя огромный зал, Олег обнаружил, что в разные стороны отходят несколько коридоров. Возможно, один из них ведет на поверхность, но как выбрать верное направление?

Олег никогда не верил в Бога. Во времена его детства всех воспитывали в строго атеистическом духе, а потом, много позже, когда верующими вдруг стали все, уверовать искренне он так и не смог, а поддаваться моде не захотел. Он вообще не был склонен ни к философии, ни к духовным исканиям. Но все это было давно, очень давно… до сегодняшнего утра. Почему-то Олег вдруг вспомнил сейчас фразу из романа Воннегута: «Кто-то там, наверху, любит тебя».

И надо признать, что это похоже на правду.

Олег выпрямился во весь рост, расправив плечи и высоко подняв голову. Он даже глаза закрыл, чтобы ничего не отвлекало. Где-то в груди он почувствовал тепло, будто огонек зажегся. Сразу стало уютно, спокойно… Надежно как-то. И уже не страшно совсем. Неужели правду говорят церковники: «Царство Божие внутри нас»?

Наверное, правду.

Боже, если Ты есть. Если я зачем-то Тебе нужен. Не дай мне ошибиться. Пожалуйста, дай мне выйти отсюда.

Олег открыл глаза и вновь чиркнул зажигалкой. Один из коридоров вдруг показался ему привлекательнее прочих. Почему бы и нет? Он свернул в коридор и легко, уверенно зашагал вперед. Даже темнота уже не пугала. Он берег бензин в зажигалке и пользовался ею лишь время от времени. Свернуть здесь все равно некуда. Коридор был узким, Олег все время спотыкался о камни, но по сравнению с путешествием ползком по извилистому каменному тоннелю этот переход казался приятной воскресной прогулкой.

Олег даже начал насвистывать привязавшийся популярный мотивчик, когда вдруг где-то рядом услышал низкий, утробный смешок, невнятное бормотание и быстрый, дробный топот маленьких ножек в гулком каменном коридоре. Неужели ребенок? Бог ты мой, откуда он здесь взялся? Олег постарался быстрее отогнать от себя эти мысли. Нет, такого не может быть. Человеческое существо не может издавать таких отвратительных звуков.

Олег ускорил шаг. Что бы там ни было, ему хотелось поскорее миновать это место. Язычок пламени слегка колыхнулся от легкого, почти незаметного движения воздуха. Значит, выход отсюда все-таки есть? Значит, он где-то совсем близко? Олег даже вспотел от возбуждения. Он боялся поверить в свою удачу. Несмотря на боль и усталость, он почти бежал вперед.

Олег увидел впереди тоненький лучик света. Быстрее, быстрее! Отверстие совсем небольшое, но вокруг уже не камень, а всего лишь песок. Олег засмеялся. Да, действительно, очень забавно — совсем недавно он рыл себе могилу, а теперь прокладывает путь к спасению! Быстрее, быстрее, осталось совсем немного! Олег протиснулся в отверстие плечом и выбрался наружу.

В глаза ему ударил ослепительный свет. В первый момент Олег зажмурился от яркого солнца, а когда глаза привыкли к свету, он зажмурился снова. Он не поверил тому, что увидел. Да и как поверить в такое? «Черт. Черт. Черт. Тридцать три черта. Где это я?»

Местность вокруг была совершенно незнакомой. Олег пробирался под землей едва ли более пяти километров, но ничто больше не напоминало подмосковный пейзаж. Даже песок здесь какой-то странный, зеленоватый. Нагромождение каменных глыб причудливой формы вокруг, будто какой-то гигантский ребенок играл в кубики. Растительности почти никакой, только редкие островки засохшей травы да чахлый низкорослый кустарник с мелкими розовато-лиловыми цветочками.

И над всем этим — невиданно яркая синева чужого неба.

Похожий пейзаж Олег видел только в фильме «Миллион лет до нашей эры».

«Я что, уже умер? Или это предсмертное видение? Хотя нет, вряд ли. Рубашка разорвана, руки в ссадинах, а вот и старый шрам у самого локтя… Вряд ли на тот свет попадают в таком виде».

За спиной послышался какой-то шорох. Олег уже приготовился дорого продать свою жизнь, резко обернулся… И сам же рассмеялся своей подозрительности. Серый ослик щипал траву, поводя длинными ушами и медленно переступая узкими копытцами. Чуть поодаль пожилой мужчина с длинными седыми волосами, подобранными узким кожаным ремешком на лбу, одетый в серую домотканую рубаху и штаны, собирал молодые веточки кустарника, аккуратно срезая их маленьким острым ножом.

Только сейчас Олег почувствовал, что смертельно устал и с трудом стоит на ногах. Ничто больше не имело значения — ни пещера, полная тайн и загадок, ни чужой, незнакомый мир, в котором он вдруг оказался. Сейчас Олег рад был видеть этого незнакомого человека, как никого и никогда в своей жизни. Он хотел крикнуть, позвать на помощь…

Прежде чем Олег потерял сознание, он успел удивиться, что из горла вместе с хрипом вырываются слова на чужом, совершенно незнакомом языке.

Чаус Хат, житель Ближней Западной деревни, отправился сегодня утром к Чертовой дыре собирать молодые побеги астукарии, называемые в народе Проклятым Зельем. Конечно, это запрещено. Городской лекарь Тобис готовит из них чудесный отвар, который облегчает муки умирающих и неизлечимо больных. Здоровых же людей отвар погружает в волшебные грезы… и сводит в могилу менее чем за год. Последние годы много молодых мужчин и женщин стали искать забвения и утешения в этом отваре, особенно после Большой войны. У людей, потерявших в одночасье дома, имущество, родственников и друзей, остается только один выход — пожизненный каторжный труд в царских каменоломнях за миску похлебки в день.

А потому на улицах Сафата и появились вялые, заторможенные люди, худые и бледные, одетые в лохмотья. Кроме глотка красновато-бурой, остро пахнущей жидкости, их больше ничего не интересует. В большом городе легче прокормиться, а они соглашаются на самую тяжелую и грязную работу… До тех пор, пока могут работать, разумеется. Потом — нищенствуют на улицах, выставляя напоказ гноящиеся язвы.

А главное, приток дешевой рабочей силы в каменоломни практически иссяк. Царь был очень недоволен. Проклятое Зелье грозит надолго оставить незавершенным строительство храма Единого Бога и нового летнего дворца за городом, в живописной бухте Асадат-Каш.

Поэтому еще в прошлом году глашатаи прокричали с базарной площади высочайшее царское повеление о том, что всем жителям Сафата и прилегающих деревень под страхом долгого тюремного заключения строжайше запрещено собирать листья, корни, цветы или плоды этого вредоносного растения, а равно и готовить из них какие-либо снадобья.

Но люди, пристрастившиеся к отвару, готовы были отдавать последнее, что имеют, лишь бы не лишиться своей доли призрачного счастья. Неизлечимо больные умоляли облегчить их страдания. И лекарь стал творить свое дело тайно. Постепенно все к этому привыкли. Царские стражники иногда хватали сборщиков, но старый Тобис всегда умудрялся выкручиваться. Его ни разу не поймали с поличным. Стражники и судейские чиновники неоднократно обыскивали его дом, но всегда уходили ни с чем. Злые языки связывали это с тем, что жалованье стражника невелико, а старик был богат.

Лишь однажды молодой и ретивый начальник отряда стражников попытался воззвать к его совести. После очередного неудачного обыска стражники уже собирались уходить, лениво переругиваясь в передней, а старая служанка лекаря, Аса, злобно ворчала, оттирая свежеструганый деревянный пол, затоптанный грязными сапогами. Наконец, командир не выдержал:

— Да замолчи ты, старая ведьма! Все вокруг давно знают, что твой хозяин если и не дьявол, то уж точно его близкий родственник, да и сама ты ему под стать!

Старый Тобис аккуратно отложил толстенную книгу в кожаном переплете, которую читал все время, пока шел обыск, тяжело поднялся из низкого резного кресла и вышел в переднюю.

— Позвольте узнать, господа, зачем вы сюда пришли — выполнять свой долг или оскорблять беззащитную старую женщину?

Командир на мгновение смутился, но скоро овладел собой.

— Послушай, старик! Все знают, что ты варишь по ночам Проклятое Зелье. Лучше признайся сам: если мы найдем его, ты сгниешь в тюрьме!

Старик сдвинул очки на самый кончик носа и строго сказал:

— Прежде чем пугать меня тюрьмой, ищите доказательства. А пока их нет — я честный человек и не позволю оскорблять себя в своем доме.

— Но твое зелье убивает людей!

Старик задумчиво поднял бровь и долго, внимательно и насмешливо смотрел на своего собеседника.

— Так вы хотите быть добрым, господин царский стражник? Вас заботят жизни людей? Тогда позвольте вам напомнить — каменоломни убивают еще быстрее. Если человек хочет уйти из жизни, он всегда найдет способ. Лучше призрачное счастье, чем никакого. Хотя я даже не могу представить, какое отношение это имеет ко мне лично. Если вы закончили, господа, то — прощайте. Меня ждут больные.

Чаус Хат, простой и невежественный сельский житель, не утруждал себя подобными размышлениями. Он знал только, что его дети, жена и престарелая мать просят есть каждый день, а крошечный земельный надел у самого подножия Черных гор не может прокормить их. Один мешок Проклятого Зелья позволит быть сытыми целый месяц.

Чаус Хат осторожно распрямил ноющую спину и отер пот со лба. Работа тяжелая, а он уже немолод. До настоящего зноя еще далеко, но все же надо поторапливаться. Ветки непременно надо срезать рано утром. Под лучами безжалостного горного солнца они наливаются смертельным ядом, и если он не успеет убраться отсюда вовремя, то сам погибнет первым. Сладкий, вкрадчивый запах астукарии убивает все живое на расстоянии ста шагов.

Вообще-то сбор Проклятого Зелья всегда считался в Сафате опасным занятием. Кусты астукарии, растущие вблизи городской черты, давно сожжены царскими стражниками, поэтому Чаус Хат отправился далеко в горы. А каждый человек, который попадал сюда, подвергался многим опасностям.

Здесь, в горах, водятся огромные пауки и ядовитые змеи. Укушенный ими умирает через час в страшных мучениях. На узких тропах свою добычу стережет рысь шарлах, которая с высоты прыгает на жертву, ломая ей хребет.

Но как ни опасны дикие звери, люди намного опаснее. Дикие племена горцев, донантов и твергов не жалуют чужаков. Особенно опасны тверги, уродливые горбатые карлики с торчащими острыми клыками и зеленоватой кожей. Болтают, что они до сих пор не брезгуют людоедством, и горе случайному путнику, который попадет к ним в руки. Они обитают в глубоких пещерах и редко выходят на поверхность земли, мало кто видел их близко, и потому жизнь этих существ всегда была окружена зловещей тайной.

В прошлом году царские егеря поймали одного из них на охоте, привезли в Сафат и выставили в железной клетке на базарной площади. Этот получеловек-полузверь сначала выл, кидался на прутья, а потом затих, свернулся калачиком в самом темном углу своей тюрьмы, пытаясь укрыться от улюлюкающей толпы, и больше не двинулся с места, пока не умер.

Совсем недалеко, за снежным перевалом, живут донанты, отважные и жестокие горцы, смуглые и горбоносые, похожие на больших хищных птиц. Они презирают деньги, комфорт и роскошь, живут в плетеных хижинах, обмазанных жирной белой глиной. Охота и война составляют весь смысл их жизни. Они не признают над собой царской власти, не подчиняются законам Сафата и нередко совершают разбойничьи набеги на деревни в предгорьях. Остас, предшественник царя Хасилона, заключил с ними когда-то мир, лживый, половинчатый, но все же мир, и теперь в Сафате принято считать, что все в порядке. Сами же донанты, хоть и признали себя его подданными, смеются над доверчивостью и всегда готовы ограбить случайного путника, продать как раба в соседний Каттах или просто убить для забавы.

Был еще древний таинственный город Аш-Хабия, где давно уже не осталось ни жилья, ни людей. Только ядовитый плющ поднимался по стенам полуразрушенного замка, неведомо кем и как выстроенного у самого края высокой скалы, да бродили стаями вокруг огромные одичавшие собаки.

Жители Сафата всегда боялись этих мест. Разное болтали — и о том, что в развалинах прячутся упыри, и о том, что в чаще леса, буйно разросшегося на месте некогда славного и богатого города, живут теперь драконы с огненным дыханием и ядовитыми зубами, и о том, что огромные коричнево-бурые псы неизвестной породы на самом деле никакие не псы, а оборотни.

Никто не знал толком, почему жители некогда покинули эти места. Слухи об этом ходили один нелепее другого.

И наконец, было и вовсе странное место, называемое в народе Чертовой дырой. На самом деле это была всего лишь неглубокая песчаная пещерка. Но иногда без видимых причин там вдруг начинали происходить странные и страшные вещи. Иногда в недрах земли что-то гремело и клокотало, на поверхность вырывались языки пламени и хлопья черной сажи. Иногда неглубокая пещерка вдруг превращалась в бездонный колодец, уходящий в неведомые подземные миры. А иногда из пещеры вдруг появлялись странные люди.

Чаус Хат снова отер пот со лба и углубился в работу. Что поделаешь, бедному человеку иногда приходится быть смелым.

В этот момент он услышал крик своего ослика. Что же могло его напугать? Чаус Хат оглянулся — и застыл на месте. Из Чертовой дыры появился человек. Чужаков в Сафате узнавали сразу. Они всегда были странно одеты, испуганно озирались и что-то неразборчиво бормотали Этот к тому же был весь в крови и нетвердо держался на ногах. Сейчас он шел прямо на Чаус Хата, покачиваясь и протягивая вперед окровавленные руки.

— Эй, человек… Где я?.. Пожалуйста, помоги… Не могу…

В этот момент силы окончательно оставили незнакомца, и он мешком повалился на бок. Чаус Хат осторожно перевернул его лицом вверх.

Если он останется здесь еще хотя бы на час, ядовитые испарения астукарии убьют его. Чаус Хат почувствовал даже что-то вроде жалости к незнакомцу. Видно, тому сильно досталось.

Вообще-то появление чужака в городе, как правило, не сулит ничего хорошего. Но Чаус Хат твердо помнил указ царя Хасилона о том, что всякий чужак должен быть немедленно доставлен во дворец. К тому же незнакомец говорил на Благородном наречии. Нет, Чаус Хат не мог оставить его здесь. Щурясь, он посмотрел на небо. Солнце стоит уже высоко, но час-другой еще можно было бы поработать. Плакал дневной заработок. Тяжело вздохнув, он помог незнакомцу встать, усадил на ослика, вскинул на плечи полупустой мешок и тронулся в обратный путь.

Царь Хасилон проснулся незадолго до полудня. Лучи солнца пробивались сквозь разноцветные стекла высоких стрельчатых окон царской опочивальни. Голова гудела после вчерашней попойки, а во рту стоял отвратительный вкус. Царь перевернулся на бок — и тут же ощутил тупое, противное покалывание в области печени. На какой-то миг ему стало страшно. Мысль о беспомощной старости, тяжелой болезни и близкой смерти зашевелилась в мозгу, как голодная чумная крыса.

Нет, нет, все это чепуха! Он еще крепок, он всех переживет. Надо всего лишь позвать старого слугу, который знает его с рождения. От его уютной воркотни сразу становится легче. Дворцовый лекарь прекрасно умеет справляться с такими приступами. Маленькая бутылочка чудодейственного лекарства заперта в резном шкафчике, всего в трех шагах от постели. Но как трудно пройти эти три шага!

Царь дотянулся до серебряного колокольчика и отчаянно зазвонил. Ответом ему было молчание. Только шумели под ветром старые деревья в дворцовом парке да чирикали птицы за окном.

Словно рвота, к горлу подступило раздражение. Тяжелая, мутная злоба затопила все его существо.

Негодяи. Все кругом негодяи и воры. На пирах и парадных приемах они вьются вокруг него, оттесняя друг друга, а сейчас, когда он одинок, болен и беспомощен, вокруг нет никого, чтобы помочь.

Вон. Всех вон из дворца. В ссылку. В тюрьму. На плаху.

Но это будет потом, а сейчас надо подняться с постели. Царь Хасилон сбросил на пол атласное одеяло. Он попытался подняться и застонал от невыносимой боли, которая раскаленной иглой пронзила правый бок. Он лежал обнаженный и беззащитный, лишенный всех знаков царского достоинства и власти, — просто больной старый человек, которому, возможно, совсем недолго осталось жить. Только сейчас он заметил — и ужаснулся, — какими тонкими стали его руки и ноги, какая бледная, дряблая у него кожа и как огромен отвисающий живот.

Медленно-медленно, держась обеими руками за ноющий бок, царь Хасилон поднялся с кровати. Кряхтя, запахнул полы узорчатого бархатного халата. Скорчившись, лишь бы не потревожить больное место, он сделал шаг к заветному шкафчику… И упал на пол, больно ударившись локтем. Тупое покалывание в боку перешло в острую, раздирающую боль. Серебряный колокольчик остался на столике у кровати, недосягаемый, как созвездие Мудрых Дев.

Царь Хасилон, самодержавный правитель Сафата, властелин над жизнью и смертью многих тысяч своих подданных, лежал в халате на полу своей спальни и плакал от боли и унижения.

Если бы Тастум Аллис, рядовой дворцовой охраны, не был тупым и неуклюжим деревенским олухом, призванным на службу всего месяц назад, дальнейшая история Сафата могла пойти совсем по другому пути.

Фаррах, начальник третьего отряда дворцовой стражи, шел по коридору быстрой и уверенной походкой военного человека. Тяжелые сапоги из воловьей кожи мерно отбивали такт его шагов по узорчатым черно-белым плиткам пола.

Аллис уже сидел в гарнизонной тюрьме. Нет, ну это надо умудриться — порвать на спор тетиву арбалета, свитую из крепких жил горного козла! Верно говорят, что Бог дает или ум, или силу. И кстати, следует подумать о том, как от него избавиться. Плохой солдат подведет в любой момент. А сейчас надо заменить его солдатом из резерва и взять из обширных дворцовых кладовых новый арбалет.

На мгновение Фаррах заколебался. Ему надо было пройти через правое крыло, но сегодня служанки затеяли большую стирку, а он не любил запаха мыльной пены и мокрого белья Именно так пахло в маленьком, покосившемся домишке на окраине Дальней Западной деревни, где он родился. Своего отца он не помнил, а мать, худая, рано состарившаяся женщина, стирала белье для соседей, чтобы хоть как-то свести концы с концами Фаррах не забыл и сейчас, как она, кашляя и задыхаясь, таскала воду с реки, разводила огонь в очаге и ворочала тяжеленные котлы с бельем. И еще эта мыльная пена, летающая повсюду… В детстве ему всегда казалось, что у любой еды был противный привкус мыла.

Когда мать умерла, Фаррах пешком ушел в город. Ему было уже семнадцать лет, и он совсем не хотел до конца жизни обрабатывать деревянной сохой крошечный крестьянский надел, голодать и терпеть, пока твердая красно-бурая земля не станет для него последним ложем.

Первые два месяца он провел на городском рынке, помогая торговцам таскать мешки с зерном и огромные корзины с фруктами. Крепкий, смышленый юноша быстро приспособился к новой жизни. Так продолжалось до тех пор, пока на рынок не забрел вербовщик, зазывающий молодежь в солдаты. Фаррах согласился сразу. Он уже решил, что не собирается таскать мешки всю жизнь. Он даже не мечтал о богатстве. Фаррах никогда не завидовал жизни лавочника или богатого купца.

Ему была нужна власть, и только власть.

Первые несколько лет солдатская жизнь была ох как нелегка. Но Фаррах никогда не жаловался. Стиснув зубы, он терпел холод и зной, долгие марши, ночные караулы, плохую пищу и придирки командиров.

Выдвинуться ему помог Астат Калди, его предшественник на посту начальника третьего отряда царской стражи. Грузный краснолицый солдафон с громовым басом и седыми усами вытащил его в стражники из простых солдат, часто вел с ним долгие разговоры по вечерам за стаканом вина и даже сделал своим первым помощником.

А после одного из таких вечеров к нему нагрянули с обыском. Ну кто бы мог подумать, что такой человек хранит у себя крамольные бумаги, призывающие к бунту и свержению царской династии! Он кричал о своей невиновности даже в руках палачей, чем полностью отнял у себя слабую возможность удостоиться высочайшего помилования. Действительно, раскаявшийся грешник еще может быть прощен, но грешник упорствующий повинен смерти.

Так Фаррах стал начальником третьего отряда. Что же, он сделал неплохую карьеру. На пирах он, как и все, пил вино, горланил песни и тискал дородных деревенских служанок. Он даже смеялся, но вот только глаза его при этом не смеялись никогда.

И запах мокрого белья он ненавидит до сих пор.

Лучше пройти через сердце дворца, там, где царские покои, а заодно и проверить стражу возле опочивальни. Сегодня как раз дежурят его подчиненные.

Подходя к царским покоям, он издалека услышал отчаянный звон колокольчика, потом глухой удар и тихие, сдавленные стоны. Фаррах похолодел. Почти бегом он бросился вперед по коридору. Куда девалась его размеренная поступь!

Так и есть! Стражи на дверях не было. Это уже не мелкий проступок, а преступление. Головы этих недоумков в любом случае уже сегодня будут красоваться на частоколе, но он, Фаррах, их непосредственный начальник и отвечает за любой проступок подчиненных. А значит, легко может разделить их участь.

Одним ударом Фаррах распахнул тяжелую дубовую дверь — да так и застыл на месте.

Скорчившись, царь лежал на полу и глухо стонал. Его лицо было мертвенно-бледно и покрыто крупными каплями пота. От угла рта стекала мутно-зеленая струйка какой-то вязкой, отвратительно пахнущей жидкости. Фаррах уже ринулся в коридор, чтобы позвать лекаря и слуг, но в последний момент остановился.

Если сейчас позвать лекаря и придворных, то сегодня же слуги начнут шептаться, что царь болен, слаб и власть его не тверда. А завтра и по базару поползут слухи, один отвратительнее другого. Не пройдет недели, как эти слухи достигнут отдаленных границ Сафата, а там недалеко и до новой войны. Король Каттаха только и ждет случая, чтобы напасть, и такой возможности не упустит.

Фаррах понял, что никого звать не надо.

А еще — что он вполне сможет облегчить свою участь и спасти карьеру.

Склонившись в почтительном придворном поклоне, он приблизился к царю.

— Ваше величество…

— Там… возьми… дай мне…

Царь силился что-то сказать, слюна пузырилась на губах. Наконец, Фаррах понял, что он показывает на маленький расписной шкафчик, стоящий у окна. Он попробовал открыть, но дверца не поддавалась. Фаррах огляделся в поисках ключа, когда услышал долгий, мучительный стон, переходящий в хрип:

— Быстрее… Быстрее, умоляю…

Да, действительно, медлить больше нельзя. Достав из-за пояса свой острый кривой нож с узорчатой костяной ручкой, Фаррах взломал дверцу. Достав маленькую стеклянную бутылочку с плотно притертой пробкой, он с трудом удержался, чтобы не скривиться от отвращения. Проклятое Зелье! Значит, дело уже зашло так далеко. Опустившись на одно колено, он осторожно откупорил бутылочку и поднес ее к губам царя.

Судорожно сжав бутылочку дрожащими руками, царь принялся пить, жадно, захлебываясь. Капли красно-бурой, остро пахнущей жидкости упали на его халат. Стоны перешли в ровное дыхание, лицо приобрело нормальный цвет.

— Спасибо… Я не забуду.

Осторожно, как ребенка, Фаррах перенес его на кровать.

Через несколько часов, когда царь Хасилон в полном царском облачении чинно восседал на троне в Парадном зале, Фаррах, как и предписывал протокол, скромно стоял на три шага позади трона, потупив глаза в пол.

Но душа его смеялась, ибо он хорошо понимал, что сделал.

Взошла его звезда, и сиять она будет ярко.

Птицы. Эти чертовы птицы. Ну почему они так раскричались под окном сегодня?

Есть тонкая грань между сном и явью, когда человек, просыпаясь, начинает как бы вновь осознавать себя, вспоминает, кто он и откуда, чтобы потом, вынырнув из темных глубин, проснуться окончательно и вновь приняться за дневные дела.

Олег беспокойно заворочался на постели и плотнее закутался в одеяло. В голове его постепенно начали всплывать необычайные события вчерашнего дня. Бандитские разборки. Чудесное спасение. Пещера. Незнакомый мир, в котором он вдруг очутился. Слава богу, это все был только сон. Ведь он здесь, у себя дома, в своей комнате, на своей кровати.

Лучи солнца били прямо в глаза. Нет, похоже, еще поспать не удастся. Олег проснулся окончательно и сел на постели. Хотя он и чувствовал себя свежим и отдохнувшим, что-то было не так.

Вместо привычной комнаты он обнаружил себя в маленькой тесной каморке с белеными стенами на узкой и жесткой деревянной лежанке, покрытой чем-то вроде войлока.

Так, значит, это не сон! Это было на самом деле! Сейчас ему стало даже страшнее, чем в пещере под землей. Он не изменился, не умер, даже не ранен серьезно. Изменился только мир вокруг него, и, возможно, навсегда.

Олег поднялся с лежанки, потирая бок. Ощупал голову. Кровь запеклась коркой, и где-то справа, ближе к затылку, находится источник противной, пульсирующей боли. Одежда изрядно помята и запачкана, правый ботинок порван. Сейчас уже трудно поверить, что совсем недавно это все было куплено в дорогом магазине. Комната тесная, всего три шага вдоль и два — поперек, окошко маленькое, под самым потолком, и дверь заперта надежно. Кроме лежанки здесь больше ничего нет, да и не поместилось бы. Но солнце пробивается и сюда, отражается от беленых стен, отчего даже такое обиталище становится как-то веселее. И кусочек неба видно. Такой глубокой и ясной синевы Олег еще никогда не видел. И воздух… Каков бы ни был этот мир, пахло здесь совсем по-другому. Олег всегда был очень чувствителен к запахам, часто цитировал со смехом дурацкий детский стишок:

Мне мама с папой выкололи глазки, Чтоб я в шкафу варенье не нашел, Я не смотрю кино и не читаю сказки, Зато я нюхаю и слышу хорошо…

Олег любил свежий воздух, часто и с удовольствием выбирался за город, шарахался от загазованного, пыльного московского центра. Но такого, как здесь, он не испытывал еще никогда. Странная смесь морского воздуха, хвойного леса, каких-то горьковатых трав и свежевыпеченного теплого хлеба.

С непривычки даже захотелось курить. Просто кислородное опьянение какое-то. Даже голова закружилась. Олег снова прилег на лежанку и закрыл глаза — так лучше думается.

Может быть, этот новый мир не так уж плох и страшен? Может, еще удастся как-то приспособиться к нему?

— Так или иначе, другого выхода пока нет. — Пытаясь успокоиться, Олег произнес эти слова вслух и снова чуть не закричал. Язык был чужой, совершенно незнакомый ему. Неожиданно для себя самого Олег рассмеялся.

Нет, ну это надо же, столько лет изучать английский, сперва в школе, потом в институте, и чувствовать себя полным болваном даже на отдыхе. А здесь — только очутился и сразу болтает в лучшем виде.

Страх постепенно ушел. Олегу даже интересно стало, что с ним будет дальше. Человек, который сегодня утром надевал рубашку от Армани и повязывал модный узкий галстук с голубой искрой, ушел куда-то далеко и вряд ли вернется. Он жил в другом мире, где все было просто и понятно, даже бандиты и внезапная смерть. Он не слышал потусторонних голосов, не блуждал в пещерах и не проваливался в иные миры. Да, он еще жив и даже почти здоров, но прошлая жизнь ушла безвозвратно, а к новой придется привыкать.

Мысли текли медленно и плавно. Олег закрыл глаза и незаметно для себя заснул снова. Он еще спал и даже улыбался во сне, когда снаружи щелкнул замок и дверь со скрипом отворилась.

Если войти в незаметную, низенькую дверь, что находится в полуподвальном этаже царского дворца, там, где помещается прислуга, попадешь в тесный чуланчик без окон. Любой праздношатающийся только плечами пожмет, да и пойдет себе восвояси. Но если повернешь камень в стене, тот, что третий сверху, стена отодвинется и откроется потайной ход по крутой лестнице вниз. Он ведет в обширные дворцовые подвалы. Каменные коридоры расходятся веером, и немногие посвященные во дворце знают, куда они ведут. Здесь сосредоточена тайная дворцовая жизнь, и даже самым приближенным приходится знать не больше положенного. Где-то рядом располагаются и потайные кладовые, где хранится царская казна, и мрачные казематы для государственных преступников, которыми ведает Хранитель Короны. Не дай бог туда попасть. Иногда из подвалов доносятся такие стоны и крики, что служанки наверху только бледнеют да творят молитву.

Но третий по счету слева каменный тоннель выбеленный и чистый. Он даже неплохо освещен и вид имеет довольно уютный и нестрашный. И немудрено — тоннель этот ведет в сугубо мирное место — дворцовое книгохранилище.

За тяжеленной дубовой дверью, окованной медью, находится большой зал, сплошь заставленный стругаными стеллажами. Все известные в Сафате сочинения мудрецов, летописи и научные трактаты собраны здесь. Огромные фолианты, переплетенные в кожу, громоздятся повсюду. Свитки, написанные на тончайшем пергаменте, аккуратно разложены на специальных подставках. Есть здесь и древние священные тексты, написанные кровью драконов на широких, разлапистых листьях священного дерева дхат.

За столом, заваленным книгами, таблицами и пожелтевшими свитками, сидел человек.

Человек этот далеко не стар, но совершенно сед. Лицо бледное, будто давно не видел он солнечного света. Спина сутула — сказывается многолетнее неподвижное сидение за столом. Глаза близоруки — масляный светильник дает мало света. И только очень внимательный наблюдатель разглядит, что вся застенчивость и неловкость чудака книжника показная, что в его долговязой, нелепой будто бы фигуре таится немалая сила и ловкость, а глаза нет-нет да и глянут остро и дерзко, высверливая всю суть собеседника до самого донышка.

Во дворце этот человек занимает скромную должность Хранителя Знаний, отвечает за городское училище и общественную библиотеку, на самом же деле власть его огромна. Ни одно важное решение, касается ли оно вопросов войны и мира, новых законов, налогов или торговли, не принимается без его одобрения.

Арат Суф напряженно думал. Совсем недавно Чаус Хат был отпущен домой после долгого допроса с небольшим вознаграждением и строгим наказом молчать обо всем, что случилось. Валас Пехар, начальник царской стражи, так грозно орал на него, вращал глазами и угрожал всеми карами, земными и небесными, что несчастный крестьянин был сам не свой от страха. Вряд ли он разглядел в темном углу неприметную фигуру в сером капюшоне. Да уж, хорош свидетель… Глуп, косноязычен, ничего толком объяснить не смог. Только трясся крупной дрожью, просил отпустить его домой к детям и клялся молчать обо всем до гроба Хотя вряд ли стоит на это надеяться. Люди простого звания не способны держать язык на привязи. Но и волноваться особенно не о чем — все равно скоро обо всем станет известно, такие новости долго не утаишь.

Если в Сафате появился чужак — жди больших потрясений. Все летописи свидетельствуют об этом. Войны. Революции. Дворцовые перевороты. Стихийные бедствия. Эпидемии неведомых прежде болезней. Вот к чему всегда приводило появление чужака. Когда-то давно пытались даже казнить их на площади, но это ничего не меняло, только хуже становилось.

Сами по себе чужаки люди безопасные. Не способные выучиться языку Сафата, они так и доживают на положении городских сумасшедших.

Память угодливо подсказывает — нет, не все. Был еще Жоффрей Лабарт. Хотя почему же был? Он жив и сейчас. Когда-то Арат Суф был знаком с ним близко, но теперь не любит об этом вспоминать.

По-настоящему его беспокоило другое. Чаус Хат клялся всеми богами, что чужак говорил на языке Сафата, более того — на Благородном наречии. Это могло означать только одно — каким-то образом чужак побывал в Сердце Мира и пил священную воду. Многие отправлялись на поиски Источника Богов, и никто еще не вернулся. А тут какой-то чужак…

Более того — опасный чужак. Человек, для которого не останется никаких тайн. Человек, который мгновенно распознает любую ложь. Человек, который может узнавать будущее! Узнав о своих возможностях, он станет смертельно опасен. Проще всего, конечно, казнить его. Нет! Даже не казнить, а просто тихо умертвить прямо сейчас, пока не поползли слухи, да и сам он ничего не понял. Чаус Хат, конечно, тоже будет казнен, благо есть за что: наверняка собирал, подлец, Проклятое Зелье! Что же еще он мог делать возле Чертовой дыры?

Да, умертвить чужака проще простого, но тогда все его чудом обретенные знания, все новые возможности пропадут зря. И какие возможности! Просто дух захватывает. Арат Суф сам отдал бы полжизни за то, чтобы хоть краешком прикоснуться к абсолютному знанию. А если удастся поставить их на службу Династии?

От размышлений его отвлек тихий, почтительный стук в дверь — доверенный слуга, больше некому.

— Прости, господин. Царь требует к себе в покои.

Все. Больше поработать не удастся. Теперь придется до вечера выслушивать бессвязные речи и почтительно кивать. Ничего не поделаешь, такова уж служба.

Арат Суф медленно, с достоинством шествовал к тронному залу. Придворные почтительно расступались перед ним, слуги низко кланялись. Он рассеянно кивал, но мысли были далеко. Арат Суф был недоволен собой. Работа не завершена, решение не принято. Что же все-таки делать, как поступить с этим чужаком?

Решение пришло само собой, простое и ясное. Да никак. Пока, по крайней мере. Подлечить, подкормить, присмотреться поближе. Из дворца не выпускать. Можно даже искалечить слегка, чтобы не сбежал. Дворцовый палач большой мастер на такие штуки.

А дальше будет видно.

Старый Тобис медленно одевался. Сегодня он был явно не в духе. Верно говорят, что неприятности приглашения не ждут, приходят сами. Солнце еще не в зените, а его уже требуют во дворец. Видимо, царь Хасилон стал совсем плох.

Тобис тяжело вздохнул, с трудом застегивая дурацкие парадные штаны из лилового бархата. Почему-то всех прочих пациентов, даже сановных и богатых, можно принимать и в льняном, домотканом, а отправляясь во дворец, изволь рядиться таким клоуном.

Собственно, есть дворцовый лекарь Эхтилор Забудин. Тобис когда-то сам обучал его, но толку из паренька не вышло. Шарлатан и лизоблюд, только и умеет, что кланяться. А если дело серьезное, зовет посоветоваться, стоит рядом, важно наморщив лоб. Потом позовет к себе, в маленькую каморку, где готовит лекарства и хранит свои записи, внимательно выслушает, черкнет что-то в маленькой книжечке и велит слугам проводить из дворца.

Плохо то, что царю уже не помочь. Можно только отсрочить конец и облегчить страдания. Если печень у человека почти полностью распалась, вылечить его уже нельзя, царь он или не царь. Но попробуй скажи такое во дворце! Мигом попадешь в лапы Хранителя Короны, как опасный бунтовщик и враг Великой Династии. Приходится назначать лечение, подавать туманные надежды… А какие там надежды, если в прошлый раз дело уже дошло до Проклятого Зелья — последней отрады обреченных! Хорошо еще, что за здоровье царя отвечает Эхтилор, с него и спрос. Лекарь он никакой, зато царедворец ловкий, выкрутится.

Тобис только подумал о Проклятом Зелье — и настроение у него испортилось окончательно. Когда-то давно, экспериментируя с отварами и вытяжками из разных трав, он случайно открыл рецепт его приготовления. Тобис еще верил тогда, что сможет изменить мир к лучшему. Он считал себя обязанным облегчать страждущим не только жизнь, но и смерть. О боги, боги… Нет в мире такого яда, который нельзя было бы сделать лекарством, и нет такого лекарства, которое человек не научился бы использовать себе во вред.

Надевая через голову вышитую шелковую рубашку, Тобис даже закрыл глаза, отгоняя неприятные воспоминания.

Зельем заинтересовался тогда сам Хранитель Короны. Подсылал своих людей, сулил большие деньги, угрожал пытками и казнью. Старый Тобис стоял насмерть и рецепт не выдал. «Убить меня можно, заставить — нет», — твердил он в ответ на все посулы и угрозы. Даже Хранитель Короны опасался умертвить единственного в Сафате знающего лекаря.

Но слаб человек, слаб… Когда на городском базаре стражники схватили старую Асу, лекарь сдался. Как только попал в ее плетеную кошелку тот злополучный стебелек… В дворцовых подвалах ей вырвали два ногтя, но она продолжала только злобно ругаться и проклинать своих палачей. Тобис не слишком дорожил собственной жизнью, но потерять свою служанку — единственного близкого человека — он не мог. Когда-то, очень давно, между ними кое-что было… Потом она вернулась в свою деревню, чтобы выйти замуж за деревенского старосту, и много лет он ничего о ней не слышал. Но муж ее умер, единственный сын погиб во время Большой Войны, а село сожгли солдаты при отступлении. Аса пришла в Сафат с толпой беженцев, голодная и оборванная, и старый Тобис взял ее к себе в дом — вести хозяйство и коротать старость вместе.

В конце концов пришли к соглашению — Тобиса и его служанку оставят в покое, а он регулярно будет поставлять Проклятое Зелье кому скажут. В дом к нему давно уже по ночам наведываются молчаливые люди, забирают плотно закрытые фляги и тихо уходят. Потом зелье появляется на улице, какие-то темные людишки продают его из-под полы всем желающим, но мало кто знает, что торговля Проклятым Зельем в последнее время пополняет и дворцовую казну, и карманы придворных. Каждый раз, проходя по улицам мимо несчастных, потерявших человеческий облик, старый Тобис чувствует себя убийцей. А что поделаешь? Ведает этим сам Хранитель Короны, самый страшный человек в Сафате. Тобис и сейчас содрогнулся, вспомнив его высокую тощую фигуру, окутанную плащом, и тихий шелестящий голос из-под капюшона, скрывающего лицо. Мало кто видел его лицо (а те, кто видел, — уже не расскажут), но все матери пугают им непослушных детей. А если это он снова хочет его видеть?

Потребует снова выдать рецепт Проклятого Зелья. Будь Тобис помоложе, из него давно бы уже вытянули жилы в дворцовых подвалах. А так боятся, что он умрет под пыткой, ничего не сказав, или успеет незаметно принять яд.

Возможно и такое, вполне возможно. Что ж, он немало пожил на свете. А яд ему не нужен. Одно движение головой вправо и вверх, несколько глубоких, прерывистых вздохов, — и он оставит в руках палачей только свое дряхлое тело.

Тобис, кряхтя, зашнуровывал высокие мягкие сапоги. Остро кольнула мысль — а может, развязывать уже не придется?

Есть и еще одно. Чужак. Об этом уже болтают на базаре все досужие кумушки. Если он тяжело ранен, понадобится знающий лекарь, который к тому же умеет держать язык за зубами. Что ж, чужак так чужак. Много лет назад, проходя обряд посвящения в капище Гварама, бога-созидателя, он поклялся оказывать помощь всем без исключения.

Вот и все. Он готов. Тобис огляделся. Спокойный, уютный дом, где ему знакома и памятна каждая мелочь. Возможно, больше он ничего этого не увидит. Что поделаешь, времена смутные, ни в чем нельзя быть уверенным.

Накинув вышитую мантию — символ лекарского звания, он подхватил сундучок с лекарствами и инструментами и вышел вон.

Когда щелкнул замок и дверь заскрипела, Олег еще спал.

— Ну, что там еще случилось?

Он поднял голову и протер глаза. На пороге стоял пожилой мужчина в какой-то диковинной черно-красной хламиде до самого пола. Олег приподнялся и сел в постели, чтобы рассмотреть его лучше.

Лицо необычное. Правильные черты. Смуглая, будто выдубленная загаром, кожа. Аккуратно подстриженная седая бородка. Насмешливый прищур светло-голубых глаз — и горькая складка у рта. В общем, незнакомец ему понравился.

— Где я? Как называется это место?

Олег медленно, будто пробуя на вкус, выговаривал слова на чужом языке.

— Добро пожаловать в Сафат. А сейчас ты имеешь честь находиться во дворце самого царя Хасилона.

Незнакомец произнес эти слова почтительно, без тени улыбки, но в его словах, в тоне голоса, а особенно в выражении глаз Олегу почудилась насмешка.

Вот тебе и раз, как сказал кирпич, падая с крыши. Олег был не силен в географии, но страны с таким названием на земле нет, это точно.

— А ты кто такой?

— Лекарь. Я должен осмотреть твои раны. Можешь не вставать, повернись.

Лекарь подошел ближе, открыл маленький сундучок. Олегу почему-то стало вдруг очень спокойно. Кто бы ни был этот человек, ему можно довериться.

Чуткие длинные пальцы скользят по затылку, отыскивая источник боли. Потом полилась какая-то жидкость, Олег почувствовал сильное жжение, но это быстро прошло. И головная боль стала постепенно уходить, отступать…

— Вот и все. Еще два дня может поболеть, потом пройдет. Слуги принесут тебе поесть.

Олег перевернулся на спину. А лекарь все медлил уходить, все перебирал и перекладывал что-то в своем сундучке.

Наконец, Олег решился спросить:

— Что со мной будет дальше?

Лекарь с готовностью обернулся, будто только того и ждал. Его глаза не смеялись больше, и складка у рта обозначилась еще глубже.

— Ты слишком многого хочешь от меня, чужак. Я лекарь, а не предсказатель будущего.

Он аккуратно закрыл свой сундучок и собрался уходить, но у самой двери остановился, будто раздумывая о чем-то, и резко, порывисто обернулся.

— Послушай, чужак, — он перешел на шепот, — сегодня, самое позднее — завтра тебя будет допрашивать сам Хранитель Короны. Будь осторожен. Говори меньше, чем знаешь. От этого зависит твоя жизнь. — Лекарь помедлил, посмотрел на Олега долгим оценивающим взглядом. — А если буду тебе нужен, то я живу на третьей улице к западу от базарной площади. Дом из серого камня с башенкой. Там еще флюгер в виде летящей птицы. Спросишь, где здесь живет старый Тобис. Прощай.

Наступившая ночь не принесла желанной прохлады. Накаленные за день камни медленно отдают тепло. Арат Суф шел домой, чувствуя жар от булыжников мостовой даже через подошвы сандалий.

Конечно, царским приближенным ходить пешком не пристало, следовало воспользоваться дворцовым экипажем, но сейчас ему захотелось пройтись, чтобы привести в порядок свои мысли. Впервые за долгие годы он чувствовал себя обескураженным.

Ну как он мог быть так слеп! Чужак не зря появился в Сафате, летописи не лгут. Конечно, он знал, что царь Хасилон стар и болен, да к тому же и глуп безмерно, знал, что царству его наступает конец, но и помыслить не мог, что это случится так скоро! Лекарь говорил туманно, но в его глазах Арат Суф прочитал главное — царь обречен, жить ему осталось совсем немного.

А ведь после его смерти царство останется без наследника. Чем это чревато, известно давно — все министры, военные, многочисленные дальние родственники царской крови начнут грызться друг с другом за трон, как свора голодных собак. Страна погрузится в кровавый хаос. Нужен другой правитель. Сильный, молодой, способный железной рукой задушить междоусобицу. Может быть, не слишком умный, так даже лучше. Зачем царю ум, когда у него есть хорошие советники?

Хотя и советники иногда не помогают. Царь Хасилон всегда был самодуром, а после того, как принц Орен исчез, он и вовсе ведет себя странно. На все осторожные вопросы ответствует одно: как Бог един на небе, так царь един на земле. Воля царя есть воля Божья.

И за эти пять лет начудил он немало. Одна Большая Война чего стоит! Бездарно проигранная, она отбросила страну лет на десять назад.

Заключили позорный, унизительный мир и лишились плодородных земель к югу от Корвальского залива. Царская казна почти опустела. К тому же Сафат наводнили беженцы, лишенные земли и крова. Чтобы пополнить казну и избавиться от лишних ртов, приходится использовать и неблаговидные методы. Благо страны превыше всего.

И что будет дальше? Нельзя успокаиваться, пока не решен вопрос о преемнике трона. А царь Хасилон, похоже, собрался жить вечно. Словно капризная невеста, он то приближает к себе вдруг одного из придворных, и все начинают шептаться о том, что вот наконец-то избран преемник, то прогоняет прочь, запирается в своих покоях, никого к себе не пускает и кричит, что все вокруг ждут его смерти. Очередной неудачливый фаворит порой и глазом моргнуть не успевает, прежде чем попасть в руки палачей по обвинению в казнокрадстве или государственной измене. Царь быстро охладевает к своим любимцам.

Вот и сегодня он говорил о способном и преданном молодом человеке. Как его звали? Каррах, Таррах… Нет, Фаррах, точно Фаррах. Начальник третьего отряда царской стражи. Выбился из самых низов. Что ж, это неплохо — будет предан как пес. Надо будет присмотреться к нему. Времени на раздумья осталось немного.

Утро еще не настало, когда во дворце появился странный посетитель. Огромный старик, одетый в лохмотья, пришел через северные ворота, и видно было, что он проделал долгий путь. Его ноги были в пыли, а грубые стоптанные сандалии изорваны в клочья и кое-как зашиты грубыми нитками из воловьих жил. За плечами висел холщовый мешок. Его длинные, косматые волосы были совершенно седыми, а борода казалась даже зеленоватой от старости. На первый взгляд — просто нищий, какими кишит базарная площадь. Но любой мало-мальски внимательный наблюдатель срезу заметил бы, что лицо, прорезанное глубокими морщинами, хранит остатки замечательной красоты, а черные большие глаза кажутся совсем молодыми. Благородная осанка и гордый взгляд совсем не вязались с нищенским одеянием.

Тяжелой походкой, опираясь на посох из черного дерева, он пересек базарную площадь, пустую по раннему времени, и направился к царскому дворцу.

Один из стражников, охранявших ворота, лениво замахнулся на него тяжеленной секирой и крикнул:

— Эй ты, нищий, убирайся отсюда! В городе и так полно вашего брата — попрошаек и воров!

Старик ничуть не испугался. Беглым взглядом он скользнул по лицу стражника и негромко, но внушительно сказал:

— Потише, Говар Конвин! Гордость — большой грех, и не стоит тебе задирать нос так уж сильно. Давно ли ты воровал кур у себя в деревне?

В глазах у стражника на миг проскользнуло смущение. Ну откуда этот нищий бродяга знает его имя? И на краже его тогда не поймали… Соседка долго дивилась, куда пропали старый белый петух и три курицы, но кто бы мог подозревать сына самого зажиточного крестьянина во всей деревне? А они с приятелями купили дешевого молодого вина, зажарили краденую птицу на углях от костра и устроили веселый пир.

Говар Конвин скоро справился с собой и спросил уже тоном ниже:

— Что тебе нужно?

— Я хочу поговорить с царем.

На мгновение стражник даже онемел от такой наглости.

— Да ты к тому же и безумен! Думаешь, у царя больше нет других дел, кроме как беседовать с бродягами? Уходи прочь, пока цел!

Страж ворот снова поднял свою секиру и направился к старику с самым решительным видом. Но тот не двинулся с места. Похоже, такой взгляд и бешеного быка смог бы усмирить. Медленно, тихо, отчеканивая каждое слово, он произнес:

— Передай, что его хочет видеть Жоффрей Лабарт.

И такова была его сила, что Товар Конвин не выдержал, опустил глаза и пошел докладывать начальству. Потом откуда-то набежали слуги и, почтительно кланяясь, провели бродягу прямо в царские покои. О чем они беседовали — никто так и не узнал, царь сразу же велел всем удалиться.

Только поваренок с кухни, пробегая мимо с тяжеленной супницей, услышал одну фразу из-за плотно закрытых дубовых дверей:

— Не делай этого, царь! Заклинаю тебя именем и памятью твоего сына, не делай этого!

И в голосе было столько боли, что мальчишка съежился, будто от удара, пролил суп, за что и получил потом от старшего повара увесистый подзатыльник.

Когда диковинный посетитель выходил из дворца, солнце стояло в самом зените. Базарная площадь, заполненная до отказа торговым людом, покупателями, нищими, мелкими жуликами, уличными фокусниками, жила своей жизнью. На старика никто не обратил внимания.

Он шел нетвердо, покачиваясь, будто пьяный. Его лицо было искажено горем и гневом, а в глазах стояли слезы. Он остановился посреди базарной площади, воздев руки к небу и потрясая своим посохом, и воскликнул:

— Горе тебе, град обреченный! Горе вам, люди, слепые в сердце своем!

Белобрысый малыш лет семи, уцепившись за материнскую юбку, изумленно уставился на него.

— Кто это, мама?

— Идем скорее. Не видишь — сумасшедший.

Арат Суф шел во дворец в прекрасном настроении. Сегодня утром он долго, обстоятельно беседовал с Фаррахом и остался весьма доволен. Прекрасный молодой человек, острый ум, большие способности. А главное — он мыслит как государственный деятель. Благо страны превыше всего. Не то что покойный принц Орен — тот всегда был дураком и прекраснодушным мечтателем.

Да, Фаррах — это то, что нужно. На него вполне можно сделать ставку. И отряд Верных Воинов — прекрасная идея. Во дворце давно назрели большие перемены. В последние годы царь окружил себя верноподданными дураками, лизоблюдами и шарлатанами в расшитых мантиях. Эти-то хуже всех! Смотрят на звезды, сыплют песок на расчерченные круги, раскладывают свои богомерзкие карты и вселяют в царя несбыточные надежды на то, что его сын жив. Давно пора вычистить всю эту погань из дворца. Больше того, давно пора навести в стране порядок, и отряд Верных Воинов тут весьма кстати.

Но Великая Династия прервется. Что ж, очень жаль. Но сказано в Заповедях — всему есть начало и есть конец, так что порядок вещей нарушаться не должен. В случае смерти царя без наследников, престол наследует доверенный придворный, носящий титул Первого друга царя.

Последний раз такое случилось в Сафате почти тысячу лет назад, когда к власти пришел Ресават, основатель Великой Династии. Правда, все упоминания об этом событии в летописях тщательно уничтожены или заменены позднейшими вставками. Так что теперь невозможно определить, что же произошло на самом деле. Но как бы то ни было, Великая Династия законно воцарилась и правила страной долгие годы.

А теперь доживает последние дни.

Проходя через дворцовые ворота, Арат Суф милостиво кивнул в ответ на низкий поклон стражника. Но тот почему-то смутился, густо покраснел и что-то шепнул ему на ухо. Арат Суф нахмурился, брови гневно сошлись над переносицей. От хорошего настроения не осталось и следа.

Да уж какое там хорошее настроение! Арат Суф был просто вне себя. Одним махом он преодолел крутую каменную лестницу и вихрем ворвался в царские покои, едва успев придать своему лицу подобающее выражение почтительности. Склонившись перед царем в низком придворном поклоне, он произнес:

— Великому царю Сафата желает здравствовать и радоваться тысячу лет его ничтожный и недостойный слуга!

Царь выглядел плохо. Серое лицо, мешки под глазами, а главное — испуганное, молящее выражение лица, как у ребенка, который проснулся ночью и вдруг увидел крысу под кроватью. Он вяло махнул пухлой ладонью — разрешил сесть, значит. Арат Суф еще раз поклонился и скромно присел на низкий резной табурет у дверей.

Молчание повисло в воздухе, как туча перед грозой. Царь медлил, а Арат Суф не смел начать разговор первым. Наконец, он решился:

— Ваше величество! Мне донесли, что Жоффрей Лабарт сегодня был здесь, но никто не предупредил меня вовремя Я не поверил.

Царь недовольно поднял бровь:

— Это почему же? И с каких пор ты стал столь дерзок, что требуешь у меня отчета и входишь без доклада? И разве я стал так немощен и глуп, что позволю моим слугам помыкать мною?

Его лицо вдруг стало жестким. Куда девались страхи, болезнь, старческая расслабленность?

А царь тем временем продолжал:

— Но я сам хотел тебя видеть, а потому прощаю тебя. Угадывать желания господина — это похвально. Может, ты так долго читал свои книги, что и мысли научился читать, Хранитель Знаний?

Царь усмехнулся и посмотрел ему прямо в лицо. Нехороший это был взгляд, нехороший. И даже долгая беспорочная служба его не спасет. В лучшем случае дело пахнет почетной отставкой и негласным пожеланием жить только в загородном поместье. А в худшем… Дворцовые подвалы близко. Только теперь придется прогуляться отнюдь не в книгохранилище, а совсем в другую сторону.

— Так вот. Вчера я говорил тебе про человека по имени Фаррах.

— Да, ваше величество. Я уже беседовал с ним. И только восхищение вашей мудростью могло заставить меня пренебречь этикетом. Это действительно достойный во всех отношениях молодой человек. Он всей душой предан Династии.

Царь досадливо поморщился:

— Не перебивай. Сегодня же он будет отправлен на границу, в дальний гарнизон. А тебе, Хранитель Знаний, — он отчеканил каждый слог, — я хотел сказать, чтобы ты поменьше вмешивался в государственные дела.

Арат Суф побледнел и плотно сжал и без того узкие, бледные губы. Он понимал, что именно сейчас, в эту минуту, вся его власть и влияние уходят, словно вода в песок. Да что там власть! Сама жизнь висит на волоске. А царь все смотрел прямо перед собой, и под его тяжелым, ненавидящим взглядом книжник чувствовал себя неуютно, будто голый на базарной площади.

— Слово царя — закон для подданных, ваше величество. А сейчас позвольте мне удалиться.

Он поднялся с низкого, неудобного седалища, коротко поклонился и уже направился к двери, когда царь остановил его:

— Сядь! Я еще не отпустил тебя.

Его голос прозвучал резко, как удар хлыстом. Арат Суф покорно опустился на свое место.

— До меня дошли слухи, что в Сафате снова появился чужак, и сейчас он тайно содержится во дворце. Это правда?

Арат Суф сглотнул вязкую слюну.

— Да, государь.

— Так почему же не от тебя узнаю я об этом?

Вот еще новости! Откуда же он узнал? Теперь придется выкручиваться.

Ваше величество, я не осмелился обеспокоить вас такой ничтожной новостью. К тому же он ранен и неизвестно, выживет ли.

— Лжешь, — царь нахмурился еще больше, — чужак почти здоров и через день-другой окончательно встанет на ноги.

Арат Суф не справился с собой. Резко поднявшись с табурета, он ходил взад-вперед по комнате, и его черная мантия развевалась, как крылья хищной птицы.

— Так вот, — царь продолжал, видимо довольный произведенным эффектом, — завтра же отправишь его в горы с верным человеком. Сам Жоффрей Лабарт желает его видеть.

— Жоффрей Лабарт! Я так и знал! Но, ваше величество, он сумасшедший!

— Настолько сумасшедший, что когда-то спас твою жизнь? Тридцать лет назад ты был воистину глуп… И с тех нор, похоже, ничуть не поумнел.

Арат Суф так и застыл на месте. Вот уж чего не хотелось бы вспоминать! Перед глазами снова встала залитая солнцем базарная площадь. Толпа обступила оборванного подростка. Его бьют, толкают… Он сильно пьян, с трудом стоит на ногах, голова мотается на тощей грязной шее. А толпа кричит, свистит, улюлюкает: «Побить камнями! Камнями его!»

Из дворца вышла длинная торжественная процессия. Стражники расталкивают толпу. Впереди величественно шествует седой старик в богатой одежде, огромный, как утес. Да, старик, он ведь уже тогда был стар. Вдруг он останавливается, поднимает руку:

— Люди, остановитесь! Боги сами карают нечестивых. Кто вы такие, чтобы решать за них? — И негромко приказывает своей свите: — Этого — ко мне.

В толпу ныряют какие-то люди, хватают мальчишку под руки и быстро уволакивают прочь.

А царь неумолимо продолжал:

— Так ты помнишь? Не забыл, кто ты такой? Базарный шут, фокусник, нищий. Ты распевал похабные куплеты и шарил по карманам у зазевавшихся. И все книги мира не сделают тебя другим, ибо, как сказал мудрый Хаддам из Гилафы, «что вверху, то и внизу, как начинается, так и закончится».

Арат Суф стоял перед ним, ссутулив плечи и глядя в пол. Нищая и беспутная молодость, давно позабытая, предстала перед ним во всей красе. Даже когда его ловили за руку с чужим кошельком, ему не было так стыдно, как сейчас.

— Прочь из дворца, Арат Суф. Ты столько лет служил мне верно, и я не хочу тебе зла. Но и видеть тебя больше не желаю.

Вот и все. Говорить больше не о чем. Арат Суф чувствовал себя совершенно раздавленным. Стараясь сохранить самообладание, он склонился в глубоком придворном поклоне и вышел прочь на негнущихся ватных ногах.

Выходя из царских покоев, Арат Суф с трудом сдерживал ярость. Тщательно продуманный, стройный план рушится на глазах. Ну как теперь убедить этого упрямого старого осла?

Да что план! Вся его жизнь, вся огромная власть, шаг за шагом завоеванная в течение многих лет, рухнула в один день. И все только потому, что в город заявился сумасшедший старик, которого многие давно почитали умершим.

И что теперь делать? Чужак не доживет до следующего рассвета, это ясно. Нет ничего проще, чем тихо умертвить пленника. Жаль, конечно, что его таланты пропадут, не принеся пользы Династии и стране, но тут уж ничего не поделаешь.

Важно другое — как спасти собственную власть? В руках скромного книжника сосредоточено столько тончайших нитей, которые приводят в движение громоздкую заржавленную государственную машину, словно марионетку в руках фокусника. А если разом оборвать их, то катастрофа неминуема. Одно Проклятое Зелье чего стоит! Да, конечно, свою долю имеет и он сам, и Первый министр, и начальник царской стражи, да и многие другие. Но ведь и царская казна пополняется оттуда! Собирать налоги с лавочников — дело хлопотное, прячут деньги, подлецы, а здесь — сами приносят, да еще в ножки кланяются.

И тут Арат Суф просиял. Проклятое Зелье! Как же он сразу не подумал! Ведь сам царь не может прожить без него ни дня. Так что еще не все потеряно.

Эхтилор Забудин, дворцовый лекарь. Вот кто ему теперь нужен.

Олег скучал. В самом деле, не век же сидеть ему взаперти! Вот уже два дня угрюмый хромой прислужник приносит ему обед и выносит ведро для оправки. Кажется, он глухонемой. Олег пробовал заговорить, но тот только хмурит мохнатые брови и мычит в ответ Ну и черт с ним!

Голова уже не болит, и рана совсем затянулась. Как же хочется выйти отсюда! Но двери заперты надежно, и окошко маленькое, не протиснешься. Значит, остается только ждать… и думать, благо время есть.

Лекарь сказал, он находится во дворце. Здание действительно большое, судя по акустике. Олег заметил, что в последнее время все его чувства сильно обострились. Запертый в тесной каморке, он ничего не слышит, кроме шагов в коридоре, и ничего не видит, кроме маленького внутреннего дворика. Да и много ли разглядишь, подтягиваясь на руках и обдирая ногти о решетку! Но что-то здесь происходит, видит бог. Атмосфера сгущается час от часу, в воздухе висит опасность.

Что еще говорил этот лекарь? Его должен был допросить какой-то Хранитель Короны, личность, судя по всему, малоприятная. Но вот уже третий день за ним никто не приходит, значит, есть дела поважнее.

Снова скрипнула дверь. Наверное, опять слуга с обедом. Хотя сегодня что-то рано, солнце взошло не так давно.

Нет, на этот раз вошла пухлая розовощекая девушка в сером платье из грубого льна и белом чепчике. Она принесла ведро с водой и большой медный таз. Ишь ты… Заботятся о гигиене! Почаще бы таких пташек присылали. Олег улыбнулся и поднялся со своей лежанки:

— Здравствуй, красавица!

Девушка не ответила, но поняла, это точно — вон, зарделась как маков цвет. Наверное, им запрещено разговаривать.

Олег сорвал с себя пахнущую потом рубаху. Даже странно было расстегивать мелкие, отливающие перламутром пуговицы. Давно ли он в последний раз одевался у себя дома перед большим овальным зеркалом? Кажется, тысячу лет назад. Эх, да что вспоминать… Галстук, превратившийся в грязную тряпку, Олег бесцеремонно отшвырнул в сторону — здесь он уж точно не понадобится. Девушка наблюдала за ним с веселым любопытством и даже тихонько прыснула в кулачок. Ах да, конечно, ведь чужак — редкая диковинка, когда еще доведется увидеть! Оставшись обнаженным до пояса (брюки снимать все же не стал), Олег улыбнулся ей в ответ и подставил руки — лей, мол. Девушка поливала, а он фыркал и плескался в свое удовольствие и даже пару раз шутливо брызнул в нее водой. Она засмеялась, запрокинув голову и показывая вполне аппетитную белую шейку, но быстро опомнилась, убрала под чепец выбившуюся золотистую прядь, подхватила ведро и таз (бедняжка, тяжело, наверное!) и быстро вышла.

После ее ухода Олег загрустил. Он снова прилег на свою лежанку, закинул руки за голову. Ну что за дела? Увидел на мгновение кусочек настоящей жизни — и снова сиди, как зверь в клетке, жди, что будет. Опостылевшие беленые стены будто надвинулись на него, сделав и без того тесное обиталище еще меньше.

Ну-ка, ну-ка, а это что такое? Олег вдруг заметил какой-то маленький предмет на полу.

Шпилька. Маленькая женская шпилька, украшенная кованой розочкой из какого-то светлого металла, крепкая и острая.

Надо припрятать. Пригодится.

Солнце уже клонилось к закату, когда царь Хасилон почувствовал себя плохо. Сначала боль заявила о себе тихо и вежливо — так, легкое покалывание. Привычным жестом поглаживая правое подреберье, он пытался успокоить себя — ничего, пройдет. Чтобы отвлечься, он стал думать о сыне. Как давно он не позволял себе вспоминать!

Но сегодня можно. Сегодня он снова почувствовал себя царем, а не игрушкой в руках придворных, будто сбросил лет двадцать сразу. Жоффрей Лабарт стал для него вестником из тех времен, когда он сам был еще молод, жена его была жива и здорова, а сын тихо подрастал рядом. Мир был прекрасен тогда, и каждый день приносил только радости. Куда все это ушло? На каком повороте он разминулся со счастьем?

Ему хотелось вспоминать дальше, но боль снова дала знать о себе, и на этот раз уже сильнее. Досадливо морщась, царь полез за пазуху. Вот она, бутылочка темного стекла. Теперь он с ней не расстается. Один глоток, другой, третий… Все, пока хватит. И вкус какой-то странный, нет прежней горечи.

Сейчас надо только отвлечься, и боль пройдет. А лучше всего — заснуть. Может, сын приснится… Царь Хасилон вдруг понял с ужасом, что не может вспомнить его лица.

И он действительно заснул и увидел своего мальчика, совсем маленьким, лет пяти-шести, не больше. Он пережил заново долгий летний день в Гилафе, у моря. Один из самых счастливых дней в его жизни.

Боги редко отказывают людям в последней милости.

Мальчик бежит по песку вдалеке, и волны лижут его босые загорелые ноги. Он все ближе, ближе… Теперь хорошо видны его черные вьющиеся волосы, синие глаза и чуть косой передний зубик. Любимое, родное личико светится радостью, смуглые ручонки крепко сжимают рыбу дормек. «Смотри, отец, это я сам поймал!» Рыба еще бьется, и чешуя серебром блестит на солнце… А из дома уже идет его жена, его ласковая королева. Она несет ему большую кружку холодного пива и улыбается, кокетливо встряхивая головой, и ее волосы цвета спелой ржи рассыпаны по плечам. А вокруг никого — ни слуг, ни придворных… Только мир, покой и любовь.

Но почему погас дневной свет и все исчезло? Теперь перед ним огромная черная змея с горящими красными глазами. Медленно-медленно кольца обвивают его тело и сжимаются, сжимаются… И боль, ужасная боль, разрывающая тело.

Царь Хасилон проснулся от собственного крика. Слава всем богам, это был только сон. В темноте его спальни нет никаких змей.

Сон кончился, но боль не ушла. Наверное, лекарства недостаточно. Царь снова вытащил бутылочку, отбросил пробку и принялся жадно пить. Когда склянка опустела, он прислушался к себе. Но боль так же продолжала грызть его внутренности, желанное облегчение не наступило.

И только теперь он с ужасом понял, что чудодейственное лекарство больше не помогает.

В мире была только боль, и она была нестерпимая.

Арат Суф отпустил прислугу из дома на весь вечер, приказав накрыть холодный ужин на террасе, приготовить фрукты и вино. Сегодня он ждал особенного гостя.

Фаррах пришел, как и обещал, на закате солнца. Он уже знал, что Хранитель Знаний попал в немилость к царю, знал, что доступ во дворец ему отныне закрыт, — и все-таки пришел. Хороший признак. И то сказать — кому же хочется уезжать в дальний гарнизон из столицы!

Арат Суф радушно приветствовал гостя и пригласил к столу. Тот учтиво поклонился, сел и принялся за еду. Арат Суф молчал. Он смотрел на пышные кучевые облака, кроваво окрашенные закатом, перебирал тонкими пальцами витую ножку стеклянного бокала в виде цветка и думал о том, что вот сейчас, сию минуту он делает самый важный выбор в своей жизни.

И ошибиться никак нельзя.

Молчание затянулось. Фаррах закончил с едой, аккуратно вытер губы салфеткой, чуть помедлил, потом поднялся с места и сказал:

— Благодарю за приглашение. Ужин был великолепен.

Арат Суф посмотрел на него одобрительно. Молодец, умеет ждать.

— А как тебе понравилось вино из Каттаха?

Впервые за этот вечер Фаррах посмотрел ему прямо в глаза и тихо сказал:

— Вино прекрасное, но думаю, ты позвал меня не только затем, чтобы им насладиться.

Арат Суф тоже встал.

— Ты прав. Думаю, нам есть что обсудить. Уже вечер, становится прохладно. Пойдем в дом, там у меня есть вино получше.

За окнами давно стемнело. В просторной, богато убранной комнате горят восковые свечи, старинная карта разложена на столе, и глиняный кувшин, оплетенный прутьями, опустел до половины.

Арат Суф поднял свой бокал:

— Итак, за Династию!

— За новую Династию! — Фаррах смутился. — То есть я хотел сказать, обновленную.

— Да. — Арат Суф поставил свой бокал на место. Пить ему почему-то расхотелось. — В этой стране многое нуждается в обновлении. И Династия в том числе. Слабая власть плодит врагов.

Фаррах ответил четко, по-военному:

— У человека мыслящего нет друзей и нет врагов, а есть только цели, к которым он стремится.

Арат Суф одобрительно кивнул. Да, кажется, в выборе он не ошибся.

— Для начала — года через два-три — тебе нужна будет маленькая победоносная война. Усмирение донантов в горах, например.

— Может, лучше с королем Каттаха? Отберем назад наши земли…

Арат Суф посмотрел на него с укоризной:

— Я же сказал — победоносная! Казна пуста, и армия в развале, а ты собрался воевать с таким сильным противником. Воистину тебе еще многому надо учиться. — Он откинулся в кресле и продолжал почти мечтательно: — В Черных горах ты найдешь все, что нужно, — золото, алмазы, редкие металлы, самоцветы. Сбудется вековая мечта многих властителей Сафата. Богатое государство станет сильным и влиятельным, непременно станет… А там недалеко и до создания настоящей империи. — Арат Суф вдруг будто опомнился и заговорил совсем другим, деловым тоном: — Но это дело будущего. А сейчас впереди много работы. И много препятствий на пути к цели. Ты, конечно, знаешь, что наши планы оказались под угрозой?

— Да, я слышал. Болваны стражники. Но ведь сам царь приказал впустить этого бродягу!

Арат Суф невозмутимо отхлебывал вино.

— Это правда. Царь знает его с рождения — когда-то он был первым министром у его отца — и верит ему больше, чем себе самому. И уж точно больше, чем нам всем, вместе взятым.

Фаррах не сдержал удивления:

— Первым министром? Нищий?

Арат Суф снисходительно улыбнулся:

— Далеко не всегда следует судить о людях по внешности. Лет двадцать пять назад не было в Сафате человека более влиятельного, чем он.

Фаррах был в недоумении.

— Тогда почему же он до сих пор не при дворе? Кто же добровольно откажется от власти?

Прищурившись, Арат Суф задумчиво смотрел на пламя свечи сквозь янтарное вино в бокале.

— Тебе этого не понять. Впрочем, и мне тоже. Жоффрей Лабарт удалился от мира. Теперь он стал смотрителем в храме богини Нам-Гет. — Он ткнул пальцем в карту: — Вот здесь, возле Орлиного перевала.

Фаррах нахмурился и выпрямился в кресле.

— Прости, почтенный Арат Суф, я буду откровенен. Ты верно сказал, благо страны превыше всего, и, уж конечно, превыше бредней какого-то сумасшедшего. Ты — книжник, я — воин. Никто не смеет становиться у меня на дороге. Каждый, кто вредит Династии, должен быть уничтожен. К тому же после того, как наш милостивый и многомудрый царь заставил всех своих подданных верить в Единого Бога, все старые храмы были разрушены.

— Но не этот. Храм стоит высоко в горах, туда трудно добраться. Впрочем, даже не это главное. Люди боятся этих мест, и не зря, можешь мне поверить. Кто же в здравом уме отважится на такое?

Фаррах задумался. Он и сам помнил с детства страшные рассказы про таинственный храм грозной богини. Далеко не каждый отважится туда прийти, тем более — убить смотрителя. Он тоже не пошел бы. Но ведь должен быть какой-то выход!

Фаррах вскочил, отшвырнув тяжеленное резное кресло, и нервно заметался взад-вперед по комнате. Какая-то мысль вызревала в нем, готовая вот-вот выплеснуться наружу.

— В здравом уме? В здравом уме, говоришь? А если нет?

Ночь прошла. За окнами царской опочивальни брезжил рассвет. Но царь Хасилон, распростертый на ложе страданий, не радовался восходу солнца. Вначале он терпел молча, пытаясь сохранить достоинство. Потом стал кричать страшно и хрипло, как зверь, пойманный в капкан. Теперь, совсем обессилев, он только тихо стонал и ждал смерти как избавления.

Лекарь Эхтилор Забудин больно мял холодной твердой рукой многострадальное правое подреберье, втирал противно пахнущую мазь, отсчитывал с озабоченным лицом какие-то капли, но облегчение не наступало.

— Помоги! Сделай хоть что-нибудь!

— Простите, ваше величество, я делаю что могу, но обычные средства не действуют. Боюсь, вы имели несчастье навлечь на себя гнев богов… То есть нет, Единого Бога, конечно.

Царь Хасилон заплакал как ребенок. Против Божьего гнева не поспоришь. Теперь он больше не боялся смерти. Пугало другое — провести еще хотя бы час в таких мучениях.

— Яду мне, лекарь! Дай мне яду, умоляю!

— Я не имею права, ибо сказано в Заповедях — нельзя отчаиваться.

Лекарь говорил, как всегда, тихо, участливо, но его глаза стали вдруг совсем другими, льдисто-жесткими, безжалостными.

Глазами палача.

И с каких это пор он стал так набожен?

Эта мысль пришла и ушла, остался только черный комок боли, в который превратилось все тело.

А лекарь тем временем продолжал:

— Но сказано также, что всякий грех можно очистить покаянием перед лицом Единого Бога, отца всего сущего.

— Да, да, я грешен, я каюсь! Каюсь во всем, только пусть это прекратится!

— Прекрасно, ваше величество, ибо покаяние есть первый шаг к прощению. А теперь давайте попробуем еще раз.

Лекарь осторожно приподнял царю голову и поднес темный флакон к его пересохшим, искусанным в кровь губам. Царь послушно, уже без всяких надежд, глотнул остро пахнущую жидкость. Ведь лекарство больше не действует!

Но странное дело! На этот раз царь почти сразу же почувствовал облегчение. Лекарь мягко убрал склянку.

— Пока достаточно. Вот видите, ваше величество, с Божьей помощью можно многого достичь! Господь не оставляет своих детей.

— Дай… еще! — Молящим жестом царь протянул руки к заветной бутылочке.

— Немного позже, — холодно ответил лекарь, отодвигая ее подальше. — У нас остается одно маленькое, совсем небольшое дельце. Подпишите одну бумагу, и получите свое Проклятое Зе… то есть лекарство в неограниченном количестве. И больше не будете страдать. Никогда.

— Да, да, конечно! Я подпишу!

Короткая передышка кончилась, и боль снова скрутила его.

Вот и бумага. Толстый, шершавый лист. Надо бы хоть прочесть, что там написано, но нет сил даже на это. Да и не все ли равно?

Торопливо, разбрызгивая чернила, он нацарапал свою подпись внизу страницы и откинулся на подушки. Силы оставили его окончательно.

— Вот и хорошо, вот и правильно. — Лекарь рассматривал бумагу, не скрывая радости. Потом аккуратно сложил и бережно спрятал за пазухой.

Теперь он богат. Можно бросить свое ремесло и поселиться где-нибудь в маленьком домике у моря, подальше от столицы. Он уже собирался уходить, когда услышал полузадушенный то ли шепот, то ли хрип:

— Лека-арство!

Вот незадача, чуть не забыл.

— Ах да, конечно, ваше величество. Теперь — сколько угодно.

А через несколько часов, когда солнце стояло в зените, глашатаи прокричали с базарной площади высочайшее царское повеление о том, что Фаррах, начальник третьего отряда царской стражи, получает высокое звание главного казначея и Первого друга царя.

Целый день базар гудел как потревоженный улей. Шутка ли — преемник назначен! Никто не обратил внимания, что исчез куда-то из города Элмор Борг — гипнотизер и фокусник, что много лет потешал народ на ярмарках, предсказывая судьбу и заставляя толстых почтенных отцов семейства ползать на четвереньках и лаять по-собачьи. Наверное, отправился в соседний Каттах, или родной Дарелат, или куда-то еще дальше в поисках новых простофиль, жаждущих быть одураченными. Так стоит ли беспокоиться? В городе и так полно всякого сброда.

Тем более что были новости и похуже. Делфрей Аттон, сумасшедший убийца, бежал из тюрьмы. Болтали, что нынче ночью Фаррах лично допрашивал его. Удивительно только, что именно он хотел узнать от человека, давным-давно потерявшего и разум и человеческий облик.

Делфрей родился в Дальней Северной деревне сорок два года тому назад. Его отец был мелким лавочником и очень радовался рождению первенца. Хотя вскоре выяснилось, что радовался он совершенно напрасно. Мальчик не умел ни ходить, ни говорить почти до пяти лет. Подрастая, он выглядел все более и более отталкивающе — огромная голова, покрытая редкими волосами песочного цвета, тупое, бессмысленное выражение лица, слюнявый рот и выпученные водянистые глаза. Даже мать избегала лишний раз прикасаться к нему.

Отец очень тяжело переживал свое несчастье. Сначала он надеялся, что все еще, может быть, «выровняется», потом стал молиться, ездил по святым местам и много жертвовал на храмы. Когда и это не помогло, стал часто напиваться, пытаясь утопить свое горе в дешевом пиве и самогоне. Дела, конечно, пошли прахом, и Аттоны чуть не потеряли свою лавку.

Положение спасло рождение младшей сестры. Девочка была хорошенькая, крепкая и умненькая. Уже в три года, наморщив лобик и смешно загибая пухлые пальчики, она играла в торговлю. Отец тогда воспрянул духом, бросил пить и работал день и ночь. К тому же как раз в то время началось большое строительство дорог, отовсюду понаехало огромное множество пришлых рабочих, и торговля процветала. Деревня оказалась в довольно выгодном положении, и для ее жителей наступили хорошие времена.

Для всех, кроме Делфрея.

Его всегда считали дурачком, соседские дети часто дразнили его, но он сам относился к насмешкам совершенно безучастно, только скалил гнилые зубы в бессмысленной улыбке. Когда мальчик подрос, стало ясно окончательно, что ни унаследовать отцовскую лавку, ни выучиться любому, даже самому простому ремеслу он не способен. Целыми днями он околачивался дома без дела в ожидании, пока какой-нибудь сосед-фермер не наймет его за гроши на самую черную работу.

Беда случилась жарким летом, когда люди прячутся от зноя по домам, а собаки лежат целый день в придорожной пыли, высунув языки и не в силах подняться. Соседи обратили внимание, что из дома Аттонов раздается ужасное зловоние. К тому же лавку не открывали уже несколько дней, и это в дни летних праздников, когда окрестная молодежь то и дело забегает за сластями, пивом, лентами и дешевыми безделушками. Мать Делфрея была известна в округе как женщина аккуратная, чистоплотная и работящая, а потому соседи заволновались, подняли тревогу и позвали стражников.

Картина, которая открылась вошедшим, ужаснула даже видавших виды. Все в доме было перевернуто вверх дном. На полу, в луже засохшей крови, лежали трупы отца, матери и сестры, уже изрядно тронутые разложением. Они были буквально изрезаны ножом. Поначалу решили, что это дело рук разбойников, которых немало шатается по округе, но в доме не пропало ничего из вещей. Делфрей сидел в сарае, сжимая в руках огромный кухонный нож. Дворцовый лекарь потом подтвердил, что именно он стал орудием преступления. На допросе Делфрей Аттон бормотал всякую несуразицу о том, что мать не дала ему пива, а сестра была с ним чересчур груба. Кажется, он сделал что-то плохое, но точно не помнит, и вообще, они все сами виноваты.

Корин Отмас, главный судья Сафата, известный как человек справедливый, хотя и безжалостный, вынес ему смертный приговор. Но царь Хасилон не решился утвердить его и отдать в руки палача явно сумасшедшего человека. Царь начертал на приговоре высочайшее помилование, и Делфрей Аттон был пожизненно спрятан в каменный мешок подземной тюрьмы Трех Драконов.

Иногда люди очень странно понимают милосердие.

И вот теперь уже десять лет Делфрей Аттон сидел в подземелье, пуская слюни, изредка выкрикивая что-то непонятное и распугивая тюремных крыс грохотом тяжелой заржавленной цепи. В камере стояло такое зловоние, что даже заскорузлые, ко всему привычные стражники избегали туда заходить.

Что же понадобилось там Фарраху?

В эту ночь Олег не спал. Крики и стоны раздавались почти до рассвета, и, кажется, сегодня мало кто спал во дворце.

Олег не находил себе места. Он бесцельно мерил шагами свою каморку. Три шага — поворот, три шага — поворот… Странное нервное возбуждение душило его, не давая сосредоточиться. Мысли путались в голове.

И все-таки, что же делать? Олег уже научился доверять своим ощущениям. Если бы он руководствовался только формальной логикой, был бы мертв уже давно. Он закрыл глаза, попытался отрешиться от своей тревоги. Итак, что мы имеем?

Каким-то образом он оказался в стране, которой нет ни на одной географической карте. Где это? На другой планете, в параллельном мире, в другом измерении? Похоже, этого он не узнает никогда, да это и не важно теперь.

Важно другое — здесь царит самое что ни на есть мрачное Средневековье. И вряд ли его держат взаперти только для того, чтобы потом угостить конфеткой.

Ясно только одно — прямо сейчас, в этот момент происходит что-то страшное. Крики. Стоны. Встревоженные голоса. Беготня по коридорам. Невнятный шепот. Он уловил только имя — Жоффрей Лабарт. Похоже, вся эта суета началась из-за него. Интересно, кто он такой?

Олег почему-то вспомнил, как еще в школе они с приятелем убежали в кино с уроков. Фильм был французский, цветной, невероятно красивый на фоне всеобщей серости, многократно обруганный в прессе, а потому трижды желанный. О чем там шла речь, он, конечно, забыл. Осталось в памяти только лицо прекрасной Анжелики — Маркизы ангелов и ее отчаянный крик «Жоффрей!». Там еще, кажется, кого-то сожгли на костре.

Надо же, какая чепуха лезет в голову.

Так что же остается? Бежать. Бежать из дворца сегодня же. Только дождаться темноты — и прочь отсюда. Похоже, о нем окончательно все забыли, даже прислужник с обедом не появился. Но это даже к лучшему, может быть, его не сразу хватятся.

Бежать — это хорошо, но как? Дверь-то заперта.

Шпилька. Маленькая шпилька, оброненная служанкой. Удачу не гарантирует, но попытаться можно.

Солнце уже клонилось к закату, когда дворцовый лекарь Эхтилор Забудин садился за роскошно накрытый стол. Здесь было и мясо, жаренное на углях, и овощи в сладком соусе, и драгоценное каттахское вино, и засахаренные фрукты. Вышитая скатерть, расписная посуда, серебряные приборы — все радовало глаз. Лекарь всегда был скуповат, но сегодня решил себя побаловать.

В конце концов, есть повод! Мешочек с золотом приятно оттягивает карман. С ненавистной службой покончено. Больше не нужно льстиво улыбаться, возиться с чужими болячками, унижаться за кусок хлеба. Наступает новая жизнь, и это надо отпраздновать.

Эхтилор Забудин поднял бокал с вином. День своего торжества он встречал в одиночестве. Из-за этой чертовой службы он даже не смог обзавестись семьей. Сначала — долгие годы учебы, потом — вызовы к больным в любое время дня и ночи, дворцовые интриги, зависть… В доме жил только старый слуга, которому он уже дал расчет сегодня утром.

В новую жизнь он никого не возьмет с собой.

И одиночество — не беда. Теперь любая девушка согласится выйти за него замуж. И в конце концов, он еще не стар. Эхтилор Забудин блаженно улыбался. Ему грезились юные обнаженные тела, длинные распущенные волосы, полуоткрытые ярко-алые губы…

Аккуратно подобранный ключ вошел в замок беззвучно. Смазанные маслом дверные петли не заскрипели. Когда в комнату вошли двое мужчин, Эхтилор Забудин не успел закричать. Тот, что был повыше ростом, схватил его за волосы, оттягивая голову назад, а другой, невысокий и широкоплечий, аккуратно перерезал горло от уха до уха.

Когда на город опустилась темнота, Олег окончательно утвердился в своем решении бежать. Он долго вслушивался — нет ли шагов в коридоре. Кажется, ни звука. Пора.

Он достал шпильку, поднялся с лежанки и подошел к двери. Его руки задрожали. «А вдруг ничего не получится? Я ведь не взломщик!»

Тоненький голосок в голове с готовностью отозвался:

— Ты и не спелеолог. Если бы в пещере ты ждал спасательную экспедицию, сидел бы там до сих пор.

— Да заткнись ты, наконец! Нашел время! — огрызнулся Олег.

Он разозлился, но вместе с тем успокоился. И дрожь в руках прошла. Он осторожно вставил шпильку в замок, дважды повернул по часовой стрелке, в замке что-то щелкнуло… О чудо, дверь больше ничто не держит! Все намного проще, чем казалось вначале.

Но радоваться пока рано. Олег приоткрыл дверь и выглянул наружу. Обычный коридор, пустой и темный. Куда же теперь? Когда ему приносили пищу, кажется, шаги раздавались справа.

В последний раз он обвел взглядом свою каморку.

— Ты кое-что забыл.

Ах да, конечно. Шпилька в замке. Надо забрать — вдруг еще пригодится. И вообще… Лучше не оставлять улики.

Олег вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь. Теперь глаза привыкли к темноте, стало намного легче. Осторожно, медленно он пошел вдоль стены.

Нет, так не годится. Тяжелые башмаки стучат слишком громко, а в такой тишине — просто шаги командора.

Олег сел на пол, разулся и пошел дальше, держа ботинки в руках. Так намного лучше. А вот и лестница, ведущая вниз.

Олег осторожно спустился по крутым каменным ступенькам. Ну и дворец! Тут и днем заблудиться можно.

Кто-то идет. И даже двое. Идут, громко топая сапогами, звякая чем-то железным. Во тут-то ему и конец — в узком коридоре спрятаться негде. Олег всем телом вжался в стену — и ободрал спину о дверную ручку. Подергал — не заперто. Хорошо. Можно здесь переждать.

Свеча горит на столе. Комната большая, просторная и убрана богато. Олег разглядел резные столики, шкафчики, парчовые занавеси и огромную кровать с балдахином. Одеяло скомкано. Кажется, там кто-то есть. И дыхание слышно. Тяжелое, прерывистое, с хрипами…

Шаги простучали мимо. Все, можно уходить. Олег уже взялся за дверную ручку, когда услышал тихий слабый голос:

— Эй! Кто здесь?

На него смотрело бледное лицо, окаймленное спутанной и редкой седой бороденкой. Круги под глазами видны даже в полумраке.

Надо же, как нехорошо получилось! Сейчас закричит, поднимет шум, сбегутся люди… Ну да ладно, делать нечего, пропадать — так с музыкой.

Олег обернулся и глупо ответил:

— Чужак.

Незнакомец почему-то не удивился и не испугался, снова откинулся на подушки и тихо сказал:

— Чужак ночью в спальне самого царя Хасилона! Куда катится этот мир?

Так это сам царь! Вот попал так попал.

Будто угадав его мысли, незнакомец устроился поудобнее и продолжал:

— Это когда-то я был царем. Давно. А теперь я пленник у себя во дворце. Это все… они…

Он вдруг расплакался, некрасиво, по-старчески. Потом вытащил из-за пазухи маленькую бутылочку, хлебнул оттуда.

— Я не виноват! Меня заставили. Я не хотел! Эх, да что говорить…

Слова постепенно перешли в невнятное бормотание. Дыхание стало ровным. Скорчившись на боку и обняв подушку, несчастный крепко спал.

На всякий случай Олег подождал еще немного, потом осторожно приоткрыл дверь и тихо вышел.

Теперь он был совершенно спокоен. Словно по наитию он находил верный путь в темных коридорах. Вправо… Влево… Теперь вниз по лестнице…

Вот он и за воротами. Хорошо. Олег и сам удивился, как легко ему удалось пройти мимо сонного стражника, охраняющего вход во дворец. Олег даже испугался, когда огромный детина с отточенной секирой в руках посмотрел прямо на него — и тут же равнодушно отвел глаза, будто смотрел и не видел. Олег тихо проскользнул мимо и только теперь попытался перевести дух.

А что дальше? Все называют его чужаком, он и правда чужак, никого здесь не знает.

— Ну, уж так-таки и никого, — отозвался голосок в голове.

Лекарь. Вот кто сможет ему помочь. Если захочет, конечно. Но ведь другого выхода все равно нет.

— Есть. Конечно, есть. Ты всегда можешь вернуться обратно.

Ну понял, понял, знаю. Уже выучил — выбор есть всегда. И не надо повторять так часто.

И хорошо, что напомнил про лекаря.

Как он там говорил? Третья улица на запад от базарной площади, серый каменный дом с башенкой, шпиль и флюгер в виде птицы? Трудновато будет в такой темноте, ну да ничего, дом приметный.

Площадь довольно большая, пустая, темная. До уличного освещения цивилизация здесь еще не дошла. Да это и к лучшему — может, удастся скрыться.

И где ж тут запад? Олег всегда плохо ориентировался на местности, а уж здесь — и подавно.

— Дурилка ты, — лениво отозвался тоненький голосок, — где закат, там и запад.

Да, действительно. Очень просто. Кажется, солнце заходит с той стороны. Первая улица, вторая, третья… Кажется, здесь. А вот и дом. Серый он или нет, сейчас не разглядишь, но башенка на месте… И флюгер тоже. Свет в окне горит — значит, еще не спят. Остается только постучать в дверь.

И тут Олега охватило сомнение. Ну, сбежал, ну, пришел в чужой дом среди ночи — и что дальше? Его могут просто не впустить — и будут, кстати, совершенно правы. Могут выдать — ведь он беглец. Но есть и еще одна возможность…

Олегу только сейчас пришло в голову, что укрыватель беглеца может поплатиться за это. А нравы здесь, судя по всему, жестокие.

А, была не была! Все равно идти больше некуда. Олег взялся обеими руками за тяжелое кованое кольцо и постучал.

За дверью послышались шаги, лязгнул засов. Лекарь открыл ему дверь со свечой в руке. Теперь он был в серой домотканой одежде и уже не выглядел так торжественно, как во дворце. И казалось, совсем не удивился ночному гостю.

— А, это ты, чужак? Я знал, что ты придешь. Входи, только быстро. В нашем богоспасаемом городе шпионы не спят по ночам. Если так пойдет дальше, скоро из каждого окна будет глядеть защитник государственности.

Олега била крупная дрожь, горло пересохло. Вслед за хозяином он прошел узкий темный коридор и оказался в комнате, освещенной коптящим масляным светильником. Повсюду были книги, колбы и реторты с разноцветными жидкостями, пучки сушеных трав и кореньев.

Хозяин уселся в низкое резное кресло у камина и бесцеремонно отодвинул свои колбы в угол стола.

— Проходи, садись, — сказал он невозмутимо. — Выпьешь вина? Полагаю, сейчас тебе это не повредит.

Медленно, осторожно Олег опустился в такое же кресло. Зубы стучали по краю стакана, но густое, терпкое и сладкое вино привело его в чувство.

Лекарь молча наблюдал за ним, скрестив руки на груди.

— Итак, ты сбежал из дворца.

Олег кивнул. Что ж тут скажешь.

— Не бойся, я тебя не выдам. — Лекарь понизил голос почти до шепота, подался вперед и доверительно сообщил: — Я не питаю большой любви к властям предержащим. — Он снова откинулся в кресле и, чуть помедлив, продолжал: — Но ты не можешь долго оставаться здесь. Поверь, тому есть серьезные причины. А потому позволь спросить — что ты намерен делать дальше?

Олег пожал плечами и честно ответил:

— Не знаю.

Хозяин удивленно поднял брови, потом рассмеялся:

— Ах да, конечно. Откуда же тебе знать. Он безнадежно махнул рукой: — Рассказывай. Может, что и придумаем вместе.

Олег набрал в грудь побольше воздуха и уже соображал, с чего бы начать, когда услышал тихий стук в дверь.

— Сейчас открою! — крикнул старый Тобис. Заметив страх в глазах Олега, он сурово сдвинул брови и прошептал: — Прекрати. Я же сказал, что тебя не выдам. Стань пока сюда, за ширму. Это ненадолго.

Альген Вет, рядовой дворцовой охраны, выполнил поручение Хранителя Короны и возвращался во дворец по тихим ночным улицам. Две тяжеленные фляги оттягивали руки. Ничего, осталось уже немного.

Альген Вет был вполне доволен собой. Служба и так идет неплохо, а теперь открываются новые перспективы. Сегодня Фаррах отозвал его в сторону и предложил вступить в отряд Верных Воинов. Он, конечно, сразу согласился. Шутка ли! Фаррах так быстро пошел в гору, у самого царя в большой милости, а дальше — кто знает… Скоро до него и рукой не достанешь. Удачу надо ловить за хвост.

Так что дело верное (еще и каламбур получился!). Надо будет рассказать ребятам из отряда.

И только маленькое облачко притаилось где-то в уголке этой прекрасной картины и туманит радость. Сегодня ночью в доме лекаря Альген Вет видел нечто такое, чего там быть никак не должно.

Что-то очень важное.

Вроде бы все как обычно. Старые книги, склянки, травы и корешки… И беспорядок такой, что удивительно, как Тобис еще не дал кому-нибудь крысиного яду вместо микстуры от кашля. Ничего нет особенного в том, что старый мошенник пьет вино среди ночи. И вел он себя как обычно. Но все же… Что-то было не так.

Плечи ноют от тяжести. Альген Вет остановился немного передохнуть, поставив обе фляги рядышком на мостовую. И тут его осенило.

Ах, вот оно что! Как всегда в такой час, лекарь был в доме один, но на столе почему-то стояло два стакана.

Ночь давно перевалила за середину, когда Олег закончил свой рассказ. Старый Тобис слушал внимательно, не перебивал и не задавал вопросов. Только когда Олег дошел до описания подземной пещеры с диковинными статуями, Тобис пришел в необъяснимое волнение. Он всплеснул руками, подался вперед, не сводя глаз с Олега и боясь пропустить хоть слово.

— Темные боги под землей! Значит, они все-таки существуют! И они все еще ждут.

Олег не понял, из-за чего лекарь так разволновался. Он хотел спросить, что это за темные боги и чего именно они дожидаются, но потом передумал — времени мало. Эка важность — боги, когда такие дела творятся вокруг!

Под конец его повествования Тобис горестно поджал губы и глаза его, окруженные морщинками, из насмешливых стали скорбными.

Он сидел неподвижно, только пальцы сцепил так сильно, что костяшки побелели. Но голос снова звучал спокойно:

— Да, чужак. Не в добрый час ты оказался в Сафате.

— Но почему? Что я такого сделал?

— Как говаривал мудрый Хаддам из Гилафы, все сущее имеет свои причины, но далеко не все они известны людям. — Он помолчал немного, отхлебнул добрый глоток вина и продолжал: — Сегодня ночью ты должен уйти из города. Завтра будет поздно.

Олег только плечами пожал. Уйти! Легко сказать. Куда же ему теперь деваться? Но и хозяина понять можно — за свою жизнь боится каждый. А старикан-то вроде неплохой, подставлять его не стоит.

Словно угадав его мысли, старый Тобис сказал:

— Я дам тебе письмо к моему другу. Он честный человек и кое-чем мне обязан. Какое-то время сможешь пожить у него.

— А дальше?

Лекарь усмехнулся:

— Как говорят у нас в Сафате, боги знают лучше.

Олег немного успокоился. Спрятаться, переждать, не лезть в чужие разборки… Наверное, это правильно. Так будет лучше всего. И все же он чувствовал себя немного разочарованным. Прикоснуться к тайне — и забиться в нору, как суслик какой-то. Обидно.

Олег долго собирался с мыслями и вдруг выпалил:

— Кто такой Жоффрей Лабарт?

Хозяин посмотрел на него с интересом:

— А ты не зря провел время во дворце. От кого ты услышал это имя?

Олег честно покачал головой:

— Не знаю. Но там что-то происходит… И это из-за него.

Старый Тобис кивнул:

— Хорошо. Я расскажу тебе. Но это долгая история. Налей себе еще вина и слушай.

Жоффрей Лабарт появился в Сафате очень давно. Думаю, что здесь он старше всех. Во всяком случае, никто из живущих не помнит его молодым.

Он был здесь всегда, и всегда был Первым министром. Советы давал парадоксальные, но непостижимым образом всегда оказывался прав.

Много лет назад, во времена давней войны с кочевниками-хераситами, город оказался в осаде. Жители оборонялись отчаянно, но съестные припасы быстро закончились, и они оказались на грани голодной смерти. Но и нападающие были не в лучшем положении — война истощила их. Когда они решились на переговоры и выслали своих парламентеров, Лабарт приказал собрать по дворам все остатки муки, овощей, мяса, сварить похлебку, наполнить большую деревянную бадью и опустить ее в пересохший колодец на площади.

Когда послы вошли в город и предложили унизительный мир — жителям обещали сохранить жизнь, если они выйдут из домов в чем есть, оставив город на разграбление, Лабарт повел себя на удивление заносчиво и гордо.

— Уходите с чем пришли, — веско и медленно произнес он, — и вождю своему передайте: все вы ляжете под нашими стенами. Похоронить места хватит.

Гордые степняки не сдержали гнева:

— Да раньше вы все здесь с голоду передохнете! Сдайтесь, пока не поздно!

Молодой царь Остас дрогнул было, но Жоффрей Лабарт остановил его:

— Это наша земля, и она дает нам пищу.

Когда послы не поверили ему, он повел их на площадь, опустил в колодец малый чугунок — и вытащил его полным похлебки. Густой, наваристой, еще горячей… Послы таких чудес никогда не видели. К тому же запах от чугунка шел такой, что сами они сглатывали слюну. Лабарт щедро угостил их и сказал на прощание:

— Уходите, пока целы. Сохраните свою жизнь и детям, внукам своим закажите: нельзя воевать с нами!

Кочевники сняли осаду в тот же день и ушли в свои степи по ту сторону Сардарского пролива. Они до сих пор устраивают иногда разбойничьи набеги на Каттах, но с Сафатом больше не воевали.

Лет двадцать назад из-за моря на торговых судах в Сафат стали приплывать монахи. Они помогали бедным, ухаживали за больными… А еще проповедовали веру в Единого Бога каждому, кто согласится слушать. Царь Хасилон был тогда в большом горе — он только что потерял жену — и потому стал поддаваться на их вкрадчивые льстивые речи. Грозные и лукавые, хитрые и жестокие боги древности уступили место Единому Божеству, ласковому, милостивому и всепрощающему Отцу всего сущего. Правда, новый бог прощал грешников только после смерти. А при жизни все, кто держался за старую веру, подвергались жестоким преследованиям. Их казнили на рыночной площади в назидание сомневающимся, а имущество забирали в казну. Почему-то многие богатые и влиятельные люди, прежде равнодушные к религии, оказались в их числе. Осужденных привозили на казнь с кляпом во рту, чтобы не смущали народ крамольными речами.

Вот тогда-то Жоффрей Лабарт удалился из дворца. Его влияния на царя оказалось недостаточно для того, чтобы прекратить это позорное действо, уносящее жизни лучших людей страны. Он стал смотрителем храма богини Нам-Гет, что находится высоко в горах.

А вслед за ним ушли в горы и многие другие. Под защитой храма они основали поселение. Они почти не общаются с внешним миром, и народ почитает их как святых.

— А почему тогда их оставили в покое?

— Не все так просто, — старый Тобис нахмурился, — не всякий смертный может добраться до храма Нам-Гет. А вернуться — тем более.

— Значит, старая вера была им так дорога?

— Дело не только в этом. Не забывай, многим пришлось спасать свою жизнь… И совесть тоже. Они не захотели быть ни жертвами, ни палачами, а потому ушли. — Старый Тобис залпом осушил свой стакан и мечтательно добавил: — Ушли, чтобы жить по другим законам.

— А ты почему остался?

Лекарь задумался.

— Не знаю. Я помышлял об этом… И не смог. Здесь, в Сафате, примерно тридцать тысяч жителей. Ну, и еще ближние деревни. Я не мог оставить их без помощи. Хотя… — он сокрушенно покачал головой, — лучше бы мне было уйти тогда.

— А что происходило дальше?

— Жизнь потекла своим чередом. В минуту гнева царь выгнал монахов из страны. Храмы Единого Бога по-прежнему строятся повсеместно, но царь уже не так ревностен к вере. Только твердит все время: «Воля царя есть воля Божья». А при дворе большую власть забрал Хранитель Короны.

— Это тот, который должен был меня допросить?

— Да. Царь Хасилон еще сидит на троне, но страной правит именно он. Это очень хитрый, коварный и опасный человек. Он всегда находит способ добиться своего и устранять неугодных. За эти годы он добрался до самой вершины власти и готов на все, чтобы удержаться там навсегда.

Но подрастал царский сын, принц Орен. Мальчик был красивый — в мать, умный, отважный… Недаром сам Жоффрей Лабарт был его воспитателем. Но главное, — старый Тобис улыбнулся, и лицо его будто осветилось изнутри, — главное, в нем было орето. Вот кто мог бы стать настоящим царем!

— А что такое орето?

— Не знаю, как тебе объяснить… Как известно, все люди несовершенны, и каждый может и должен стремиться к тому, чтобы стать лучше. Одним это удается, другим — нет. Но орето — это такое редкое сочетание мудрости, силы, доброты и отваги, каким только боги могут наградить тех, кого любят. Да, — старый Тобис улыбался своим мыслям, — тогда мы все верили в лучшее.

Но не сбылось. Хранитель Короны подбирался все ближе и ближе, вел с ним долгие беседы, но принц Орен только хмурился и старался держаться от него подальше. В один прекрасный день он заявил, что не желает быть царем палачей и доносчиков, и ушел прочь.

— Куда же?

— Конечно, в горы. Поселок оризов сильно разросся к тому времени.

Первое время царь, конечно, страшно гневался. Но прошло время, он успокоился, постарел… Сына он любил больше всех. И послал гонца с письмом, где говорилось, что он прощает непокорного, возвращает все права на трон и приказывает вернуться. Принц Орен ответил вежливо, но твердо: возвращаться он не намерен, но рад, что отец больше не сердится, и скоро приедет его повидать.

Царь очень радовался, волновался, как мальчик перед свиданием, готовил во дворце торжественную встречу, но принц Орен так и не приехал. Что-то случилось с ним в пути. Говорят, напали разбойники, но я не верю. Все спутники принца были убиты, а он сам бесследно исчез. Тело его так и не нашли.

С тех пор дела пошли прахом. Царь Хасилон затеял Большую Войну с королем Каттаха — и проиграл. Хранитель Короны давно уже правит Сафатом вместо него. Министры и придворные превратились в шайку казнокрадов, а царские стражники, опора престола, теперь мало чем отличаются от разбойников с большой дороги. И это еще что! Царь очень болен, и жить ему осталось совсем недолго. А Хранитель Короны уже присмотрел подходящего преемника.

Олег молчал. Параллельный это мир или перпендикулярный, но все проблемы те же самые, что и везде.

А старый Тобис продолжал:

— Жоффрей Лабарт удалился от мира двадцать лет назад, и заставить его снова появиться во дворце могли только чрезвычайные обстоятельства. Думаю, он пытался предостеречь царя от гибельного шага, и совершенно напрасно. Хранитель Короны все же сумел добиться своего. Я не знаю, как он это сделал… Но кажется, догадываюсь. Царем скоро станет Фаррах. Он уже сколачивает отряд Верных Воинов, преданных ему беспрекословно. И скоро мы все почувствуем новый порядок на своей шкуре.

— Если все так, как ты говоришь, может быть, стране действительно нужна твердая власть?

Лекарь сдвинул брови и сурово сказал:

— Если ты надеешься, что солдаты, получив право хватать, сажать в тюрьму, пытать и казнить неугодных, ограничатся только врагами общества и государства, ты воистину глуп, чужак. У всех есть свои собственные враги.

Он долго сосредоточенно молчал, глядя в одну точку. Олегу показалось даже, что у него в глазах стоят слезы. Наконец, лекарь овладел собой и заговорил вновь:

— Однако уже поздно. Времени остается немного. Выйдешь из города через северные ворота и пойдешь прямо на восток. Не заблудишься, там есть дорога. Возле старого дуба, сожженного молнией, свернешь на тропинку. Если поторопишься, уже к полудню придешь на ферму Адраста. Он довольно богат и живет нелюдимо.

Старый Тобис, кряхтя, поднялся из своего кресла, открыл огромный сундук, затейливо расписанный узором из лиловых цветов, и достал оттуда серую домотканую рубаху, черные штаны из грубого сукна, остроконечную войлочную шапку и сапоги, подбитые гвоздями.

— Переоденься. В своей одежде ты вряд ли уйдешь далеко. А так сойдешь за фермера или мелкого торговца. Надвинь шапку пониже на глаза и постарайся не разговаривать с прохожими. Не забудь, в городе полно шпионов.

Олег сначала запутался в непривычной одежде. Широкие штаны, кругом какие-то завязки, и сапоги тяжелые. К тому же ворот жесткой домотканой рубахи сразу стал натирать ему шею. Старая одежда лежит на сундуке, будто сброшенная змеиная кожа… У Олега появилось вдруг странное, абсурдное чувство, будто вместе с одеждой он оставил в этой странной комнате всю свою прошлую жизнь.

Вот и все. Хотя нет — чуть не забыл! Олег достал зажигалку и бережно переложил ее в карман штанов. Странный, конечно, карман — прямо на животе, но что поделаешь, со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Придется привыкать. Бензин в зажигалке почти кончился, но эта штучка была ему дорога как память.

Пока Олег переодевался, лекарь сел к столу, пододвинул светильник и торопливо нацарапал несколько строчек на листке грубой желтоватой бумаги.

— Вот. Спрячь письмо поглубже. И береги себя. Сегодня из тюрьмы сбежал опасный преступник, и сдается мне, это не случайно.

Олег попробовал улыбнуться:

— Похоже, ты знаешь все городские новости. А люди в Сафате болтливы.

— А что еще остается в отсутствие газет, радио и телевидения? — тут же отозвался тоненький голосок в голове.

Старый Тобис пожал плечами:

— Да… Люди сплетники, это верно. Но пока это так, трудно сотворить зло втайне.

Со свечой в руке он проводил Олега до дверей.

— Прощай, чужак. Удачи тебе. Уходи.

Уже в дверях Олег обернулся:

— Еще одно слово. Конечно, я очень благодарен тебе. Но скажи, зачем ты решил мне помочь? Ведь это опасно, а я тебе никто.

Лекарь не ответил. Он стоял в дверном проеме со свечой в руке, освещенный ее теплым сиянием, и его глаза снова улыбались.

— Как говаривал мудрый Хаддам из Гилафы, лучше смотреть и слушать, чем спрашивать. Поторопись.

Альген Вет стоял в карауле у дверей Зала Совета. Каждый день здесь собираются самые значительные персоны, чтобы обсудить текущие дела. Теперь все важные мероприятия охраняют только солдаты из отряда Верных Воинов.

Альген Вет поправил шитую золотом перевязь на плече. Новая черная форма сидит отлично. Только сегодня утром он доложил Фарраху о том, что видел ночью в доме лекаря, — и уже получил чин халдара, то есть десятника. Вот что значит быть наблюдательным!

В Зале Совета светло и чисто, деревянные полы натерты воском. Солнце играет стеклами старинных витражей, отбрасывая на пол разноцветные блики. Пахнет яблоками и свежим хлебом, ветки деревьев стучатся в окно.

Но людям, что собрались здесь сегодня, безразлична красота окружающего мира, у них есть дела поважнее.

Валас Пехар, начальник царской стражи, носящий официально высокий титул Хранителя Короны, устроился поудобнее, поправив пояс из золотых бляшек, перетягивающий его широкое брюхо.

— Итак, дворцовый лекарь был зарезан в своем доме вчера вечером. Грабеж, конечно. Все знают, что покойный был богат и к тому же скуп без меры.

— Что-то много развелось грабителей в Сафате, — подал голос со своего места Арат Суф.

Валас Пехар посмотрел на него с явным неудовольствием. Не хватает еще, чтобы книжник давал ему советы, как надо нести службу!

— Ничего, поймаем. Стражники уже получили приказ. Нельзя убивать царских приближенных безнаказанно.

Фаррах чуть заметно усмехнулся. Уж он-то знал точно, что убийц не найдут никогда… А кое-кто получит повышение по службе.

Но Арат Суф не унимался.

— А куда смотрели ваши стражники сегодня ночью? Из дворца сбежал чужак, и где он сейчас — неизвестно. Это угрожает безопасности короны!

Начальник стражи снисходительно хмыкнул. Тоже мне угроза — чужак! Нехорошо, конечно, получилось, но большой беды нет.

— Мне известно, где он может прятаться. — Фаррах говорил медленно и тихо, вроде бы неуверенно. — Во всем городе только один человек мог его приютить — старый Тобис, городской лекарь. Он никогда не отличался преданностью короне, но до недавнего времени приходилось закрывать на это глаза… Ввиду особых обстоятельств.

Арат Суф досадливо поморщился. Вот уже много лет старый Тобис для него как кость в горле. Но хорош и Фаррах! Конечно, он еще неопытен в дворцовых интригах, не знает, о чем говорить, а о чем лучше промолчать.

— Так чего же проще! — Валас Пехар даже удивился людской недогадливости. — Послать стражников и того… Расспросить хорошенько.

— Он упрям, как сам дьявол. Ничего не скажет. — Арат Суф не скрывал недовольства.

— В подвале заговорит. Уж чего-чего, а развязывать упрямцам языки я умею. У меня мертвые и те разговаривают! — И начальник стражи добродушно захохотал, колыхаясь огромной тушей. Отсмеявшись, он вытер потное лицо огромным несвежим платком с кокетливой красной каемочкой и добавил уже серьезно: — У меня толковые помощники.

Валас Пехар мечтательно закатил глаза. Арат Суф брезгливо скривился. Ну откуда в человеке такая страсть к палачеству? Чтобы узнать всю правду, иногда приходится прибегать к пыткам, но так уж наслаждаться этим просто отвратительно.

А сейчас еще и опасно.

Старый Тобис далеко не глуп. Если это он приютил чужака, то вполне мог догадаться о причине последних дворцовых назначений. О настоящей причине, разумеется. И о том, почему погиб несчастный Эхтилор Забудин.

А если он расскажет все под пыткой? Палачи, стражники, тюремные писцы мигом разнесут эту новость по всему городу. Этого допустить нельзя ни в коем случае. Тонкая, как кружево, интрига рассыплется в прах под руками этого грубого солдафона. Его надо остановить, остановить сию же минуту.

— Нельзя этого делать! Ни в коем случае нельзя!

Начальник стражи посмотрел на него с удивлением:

— Отчего же? Может, ты сочувствуешь ему? Или… чего-то боишься?

В его голосе звучал неподдельный интерес. Вот и представился удобный случай убрать с дороги соперника. Арат Суф сидел, напряженно выпрямившись в кресле. Его лицо залила смертельная бледность. Он лихорадочно соображал, что же делать… И не мог придумать.

Но Фаррах оказался быстрее. Быстро, одним толчком жилистого сильного тела он поднялся и в три шага оказался прямо перед креслом, где вальяжно развалился начальник стражи.

Тот даже не успел удивиться, когда в горло ему вошло узкое, острое стальное лезвие. Валас Пехар нелепо взмахнул руками, забился в конвульсиях, издал странный булькающий звук, захлебываясь собственной кровью, и осел на пол бесформенной кучей.

— Вот и все, — Фаррах аккуратно вытер острие клинка. Бесцеремонно пнул безжизненное тело носком узорчатого сафьянового сапога, — уберите эту падаль. Завтра пусть объявят, что умер от удара. — Фаррах криво усмехнулся. — Давно пора.

Пока молчаливые солдаты в черном выносили мертвое тело, Арат Суф сидел неподвижно, потрясенный увиденным. Такого он не ожидал. Фаррах обернулся к нему, лучезарно улыбаясь. Лучше никогда не родиться, чем видеть такую улыбку.

— А ты что застыл, почтенный? Да, пожалуй, это зрелище чересчур грубо для тебя. Ты всегда только приказывал убивать, нет, даже не приказывал — намекал. Или думаешь, я не понял до сих пор, кто здесь настоящий Хранитель Короны? Этот, — Фаррах кивнул в сторону двери, куда только что вынесли покойника, — только делал для тебя всю грязную работу. Ничего. Палачей мы найдем сколько угодно.

Во дворе поют петухи. Солнце засвечивает сквозь щели в потолке. Где-то рядом мычат коровы, и остро пахнет свежее сено.

Олег сладко потянулся и перевернулся на другой бок. Давно пора вставать, но утренний сон так сладок…

Вот уже третий день он живет на ферме Адраста. Лекарь не солгал — выбраться из города удалось легко. Ворота оказались не заперты, а стражники — мертвецки пьяны. И дорогу он указал правильно. Хотя Олег и устал изрядно — сказалась бессонная ночь, и ноги стер до кровавых мозолей, но к полудню увидел на холме приземистый беленый дом под красной черепичной крышей.

Сам хозяин, огромный и угрюмый, похожий на медведя гризли, поначалу встретил его неприветливо. Он оперся на вилы, которыми сгребал сено, сплюнул на землю и хмуро сказал:

— Прочь отсюда. Мы здесь не жалуем городских. И побыстрее, а то мой пес вот-вот сорвется с цепи.

За его спиной, захлебываясь лаем, бесновался огромный волкодав. Серая шерсть встала дыбом, глаза сузились до щелочек и налились кровью. Пес злобно ощерил пасть, обнажив огромные клыки.

На какой-то миг Олегу стало страшно. Ну и друзей находит себе старый Тобис! Если цепь не выдержит, это чудовище разорвет его на куски… И похоже, хозяин не будет против.

Олег уже готов был бежать прочь отсюда, а там — будь что будет, когда тоненький ехидный голосок вновь зазвучал у него в голове.

— Ты действительно глуп, человек. Это вовсе не чудовище, а только собака, которая защищает свой дом и хозяина.

Страх прошел. Олег присел на корточки и посмотрел собаке прямо в глаза.

— Плохо же встречаете гостей.

Олег даже сам удивился, что голос его звучит вполне уверенно и чуть насмешливо. Пес заскулил и улегся на землю, положив морду на вытянутые лапы.

Хозяин молчал. Его лицо даже вытянулось от удивления. Потрепав пса по загривку, он снова обернулся к Олегу.

— Кто тебя послал? — В его голосе еще звучало подозрение, но, услышав имя старого Тобиса, он преобразился как по волшебству. Грубые черты лица смягчились, он даже поклонился Олегу и перед тем, как взять письмо, долго вытирал руки о штаны.

Он долго изучал письмо, наморщив лоб и шевеля губами, потом снял войлочную шапку, снова поклонился и пригласил пройти в дом.

— Прости. Мы люди темные, а от городских одни неприятности. Были тут недавно какие-то… Каждую курицу посчитали. Подать, говорят, недоплатил! Да ты входи, входи, жена как раз на стол собирает.

Олег и сам удивился, как быстро он привык к сельской жизни. Даже пытался помогать Адрасту по хозяйству. Тот сначала посмеивался над его неловкостью, но Олега это не смущало. Мускулы постепенно наливались силой, а в душе поселилась спокойная и уверенная радость бытия. Все чаще и чаще мелькала мысль: «Остаться бы здесь навсегда».

Нет, все-таки пора вставать. Иначе хозяин снова будет глядеть насмешливо и ворчать насчет городских умников. Олег поднялся, потягиваясь и зевая, вышел во двор и направился к колодцу. Зачерпнув ведро ледяной, кристально прозрачной воды, он долго плескался и фыркал, смывая остатки сна. Полотенец здесь, конечно, не полагается, ну да ладно, он уже привык. Тряхнув головой, он провел пятерней по волосам и пошел к дому.

Входя, он в очередной раз удивился мудрой расчетливости и любовной тщательности, с которой был выстроен когда-то этот простой сельский дом. В любую жару здесь прохладно, комнаты просторные, стены чисто выбелены, а резные безделушки, пестрые половики, занавески и покрывала радуют глаз и веселят сердце.

Олег прошел через переднюю и оказался в просторной кухне. Мебель тяжелая, грубоватая, но сделана добротно и крепко, даже с некоторым щегольством — столы и лавки украшены незатейливой резьбой, чисто вымытые деревянные полы застелены разноцветными домоткаными половиками. От огромной глиняной миски с густой мясной похлебкой поднимается ароматный пар. Только вот хозяевам, похоже, невесело — за столом не слышно ни шуток, ни смеха. Сам Адраст сидит мрачнее тучи, его жена Эльгис, застенчивая молодая женщина, прячет заплаканные глаза, и даже шестилетние сыновья-близнецы, отчаянные озорники, непривычно притихли, изумленно поглядывая на взрослых.

Так. Спокойная жизнь закончена. Как говорится, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Олег постарался не подать виду. Он вежливо поздоровался и сел за стол. Хозяин только хмуро кивнул в ответ. Очень хотелось спросить, что же произошло, но Олег молчал. Как там говорил мудрый Хаддам из Гилафы? Лучше смотреть и слушать, чем спрашивать.

Завтрак прошел в молчании. Собирая посуду со стола, Эльгис заплакала снова, роняя слезы в грубые глиняные тарелки. Олег уже заметил, что Адраст при всей своей неотесанности был всегда трогательно нежен со своей женой. Но сейчас он не выдержал и прикрикнул на нее:

— Перестань плакать, женщина! Глупо разводить в доме сырость, пока все живы и здоровы, а если уже нет, то тем более. А вы, мелюзга, марш играть во дворе.

Адраст сидел, угрюмо набычившись, глядя в пол и уронив могучие руки вдоль тела. Наконец, он заговорил:

— Вчера я посылал работников на ярмарку — продать масло, сыр и сметану. В харчевне один из них выпил лишнего и стал болтать. Может быть, никто не слышал… А может, и слышал. Шпионов и стражников полно вокруг. Если тебя найдут у меня на ферме, плохо придется нам всем.

«Ну нет в жизни счастья! Придется убраться отсюда. Куда на этот раз, хотел бы я знать? Еще немного, и Мансур со товарищи будут вспоминаться как большие гуманисты».

— Так почему бы просто не выдать меня стражникам?

Адраст гневно сверкнул глазами и ударил по столу кулаком:

Думай о чем говоришь, чужак! Я не доносчик. К тому же старый Тобис просил за тебя. Собирайся. Сегодня же уйдешь в горы. Храм богини Нам-Гет — единственное место в Сафате, где беглецов никто не ищет. Я сам тебя провожу. — Он помолчал недолго и вновь обернулся к жене: — Да перестань ты плакать, наконец!

Он подошел к ней, обнял за плечи, такой огромный рядом с ее хрупкой фигуркой. Потом вытер ей слезы, взял ее лицо в свои ладони, поцеловал заплаканные глаза и твердо сказал:

— Не плачь. Я вернусь, и все будет хорошо.

Арат Суф сидел в книгохранилище, бесцельно перелистывая страницы рукописных летописей. Мысли его блуждали где-то далеко. Еще никогда в жизни ему не было так страшно. Только теперь он понял, кого привел к власти… А пути назад уже нет.

Стук в дверь прервал его размышления. Нет, это не слуга — стучали громко, уверенно, по-хозяйски. Отодвигая тяжелый засов, Арат Суф заметил, что руки его дрожат. Теперь он нигде не чувствует себя в безопасности и каждый день, каждый час ждет ужасной смерти, ибо всякий, кто выпускает на волю скорпиона, должен быть готов к его укусам.

— Добрый день, почтенный Арат Суф. — Фаррах открыто и приветливо улыбался. — Крепкие же у тебя запоры. Видно, есть что прятать.

Арат Суф молча посторонился, пропуская его внутрь. Фаррах вошел в книгохранилище, громко топая сапогами, поискал глазами второе кресло и, не найдя, удобно уселся прямо на столе, сбросив на пол кучу старинных рукописей и подняв облако пыли.

— Прости, что побеспокоил тебя, но царь совсем плох. Скоро коронация, и теперь не время для ученых занятий.

Арат Суф сидел сгорбившись в своем кресле. Фаррах помолчал немного, испытующе глядя ему в лицо.

— Помнится, ты говорил что-то насчет маленькой победоносной войны, которая откроет мне путь к сокровищам Черных гор.

— Это — дело будущего. — Арат Суф старался говорить, как всегда, сухо и сдержанно. — Народ устал от войны и не готов пока приносить новые жертвы.

— Великие дела не терпят медлительности. А жертвы, принесенные на алтарь Династии, не могут быть слишком велики. Благо страны превыше всего. Разве не ты сам всегда так говорил?

— Но народ…

Фаррах жестом остановил его.

— Я уже подумал об этом. Горцы-донанты живут разбоем, нападают на селения, грабят путников и продают людей в рабство. Далеко ли тут до взрыва народного гнева? А уж если этими нечестивцами будет совершено особенно кровавое и гнусное злодеяние, которое всколыхнет души и сердца людей… Надеюсь, ты понял меня, почтенный?

Арат Суф понял.

— Не сейчас, — голос его звучал почти умоляюще, — скоро наступит день сбора урожая, большой осенний праздник. А потом простой народ потянется к храму Нам-Гет на богомолье. Наш милостивый царь Хасилон столько лет насаждал единобожие, но все же не смог отучить крестьян от этой варварской причуды.

— Ну так что? — Фаррах смотрел ему прямо в лицо. — С каких это пор ты стал так суеверен? Неужели ты не знаешь до сих пор, что любая религия — это лишь кнут, которым погоняют стадо? Если это так, то грош цена твоим книгам и твоей мудрости.

Арат Суф дернулся, как от пощечины. Вот уже много лет так с ним разговаривать не позволял себе никто. Ну, или почти никто. И уж конечно, не человек, подобный Фарраху, — ничтожество, безродный выскочка, приведенный к власти его же собственными руками.

Хранитель Знаний сдержал гнев. Когда он заговорил вновь, голос его звучал спокойно. Медленно, терпеливо, будто нерадивому ученику, он стал объяснять:

— Ты забыл, что храм Нам-Гет — особое место. И смотритель в нем не кто-нибудь, а сам Жоффрей Лабарт. Одни считают его сумасшедшим, другие — святым, но народ ему верит. Он уже пытался отговорить царя сделать тебя своим преемником и теперь молчать не будет. А если затеять войну сейчас, то слова его падут на благодатную почву.

Фаррах отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

— Жоффрей Лабарт! Слишком много шума вокруг одного полоумного старика. Я ведь говорил, что больше он нам докучать не будет… И уже принял меры.

Глядя в его холодные глаза, Арат Суф понял, что Жоффрей Лабарт и впрямь больше их беспокоить не будет. Мертвые вообще никого и никогда не беспокоят. Приговор обжалованию не подлежит, он утвержден и подписан… А возможно, уже приведен в исполнение.

— Но остается еще поселок в долине. Его чертовы сподвижники и почитатели. Народ именует их оризами, или Божьими людьми, и, к сожалению, тоже чтит. Они обязательно что-то пронюхают, друг друга они чуют на расстоянии, как собаки. И молчать не будут, не сомневайся. Что делать с ними?

Фаррах сдвинул брови, и на его лице Арат Суф прочитал ответ на свой вопрос.

— Убить всех? Но это может вызвать ненужные толки. Кто знает, что придет в голову толпе деревенских олухов, когда они явятся на праздник, а увидят горы трупов? Это плохое начало царствования.

Фаррах нахмурил лоб. Сейчас он напряженно думал, будто школьник над трудной задачкой. Только теперь Арат Суф заметил, что он еще молод, очень молод.

Наконец, морщины разгладились, и лицо Фарраха просияло такой ясной мальчишеской улыбкой, что Арат Суф невольно отвел глаза.

— Народный гнев — это же как раз то, что нам нужно! Только надо направить его в нужное русло. Ты воистину мудр, почтенный, и подсказал мне хорошее решение. Прощай, меня ждут дела.

Фаррах легко соскочил со стола, небрежно поклонился и вышел прочь уверенной походкой, насвистывая песенку о розовой луне, под которой расцветают ночные фиалки и целуются влюбленные.

День выдался тяжелый, Олег совсем выбился из сил. Даже не верится, что еще сегодня утром он завтракал на ферме у Адраста в просторной и светлой кухне. Когда они вышли за ворота и зашагали прочь, туда, где громоздились горные вершины, утопающие в пене белоснежных облаков, Олег обернулся на дом, и грусть пронзила его сердце. Словно перекати-поле, он обречен скитаться, нигде не задерживаясь подолгу. А что дальше будет — бог весть…

Но часть его существа, авантюрная и непоседливая, кажется, ничего не имела против. Проникнуть в тайну, встретиться с необыкновенным человеком — что может быть интереснее!

Взвалив на плечи походный мешок, Адраст шагал уверенно и споро. Олег еле поспевал за ним. Но и сейчас такой прекрасной показалась ему эта земля! И такой древней.

Поначалу еще попадались крошечные крестьянские поля — клочки обработанной земли, заботливо окруженные невысокими каменными оградами. Олег невольно восхитился терпением и мужеством людей, что год за годом обрабатывают эту сухую, красноватую, немилосердную землю.

Узкая тропинка карабкалась все круче и круче в гору, камни на обрывистых склонах выскальзывали, как живые, из-под ног, заросли хвойных деревьев сменились чахлым низкорослым кустарником, в разреженном горном воздухе стало трудно дышать, но Адраст шагал и шагал вперед, неутомимый, будто робот-полицейский из американского фильма. Только когда солнце стало клониться к закату, он разрешил, наконец, устроить привал.

Олег снял тяжелые сапоги и с наслаждением вытянул ноги. Адраст быстро, умело развел костер, насмешливо наблюдая за ним.

— Да, чужак… Не знаю, чем ты занимался в своем мире, но ходить не силен. Как же вы передвигаетесь? Неужели все время сидите на одном месте?

Олегу стало смешно. Ведь не расскажешь этим варварам про современные автомобили, скорые поезда, реактивные самолеты, которые так славно сокращают расстояния, облегчая людям жизнь… И делают их беспомощными.

Быстро стемнело. Пар от дыхания зависал в холодном воздухе у самых губ маленьким легким облачком. Но костер горел весело, и баранина шипела на углях… После долгого дневного перехода еда казалась такой вкусной! Олег с наслаждением впился зубами в сочный кусок мяса.

От еды и тепла его быстро разморило. Олег лежал на спине, закинув руки под голову, и смотрел на бархатно-синее ночное небо, на звезды, огромные и неправдоподобно яркие, будто диковинные цветы. Даже странно, как можно было прожить почти полжизни и никогда не видеть звезд! Все как-то некогда было.

Олег потянулся сорвать с куста маленький бледно-сиреневый цветочек — и тут же огромная заскорузлая лапища его спутника будто железом охватила руку.

— Не тронь, чужак. Эти цветы ядовиты.

Олег отдернул руку. Ничего себе! Хороша же страна, где все таит опасность.

— Тогда как же мы будем ночевать здесь?

Адраст посмотрел на него снисходительно:

— Зато дикие звери, змеи и ядовитые пауки здесь не водятся. Мы должны уйти отсюда еще до рассвета, днем эти цветочки даже нюхать нельзя. Старый Тобис варит из них Проклятое Зелье. Он хитрый, стражники никак не могут его поймать.

Вот тебе и раз! Его спаситель, оказывается, не только лекарь, но и наркоторговец в придачу. Или отравитель? Да, в общем, без разницы, хорошую вещь так не назовут.

— Проклятое Зелье? А что это такое?

— Отвар. Людям от него сначала бывает очень хорошо… А потом они умирают.

Надо же, и здесь наркотики. И старый Тобис далеко не ангел.

— Так зачем же ты ему помогаешь?

Адраст ответил не сразу.

— Это из-за Эльгис. Она — мой цветок, — задумчиво сказал он. Даже странно было видеть на его грубом, будто топором вырубленном лице, выражение такой глубокой, трогательной нежности. — Рожая наших сыновей, она чуть не умерла. Кричала, истекала кровью… Бабки-повитухи ничего не могли сделать. Я думал, что сойду с ума. Если бы не старый Тобис…

Он вытер глаза рукавом, подозрительно взглянув на Олега — заметил ли тот его слабость. Справившись с собой, он помолчал недолго, ковыряя в зубах оструганной веточкой и задумчиво глядя в огонь.

— Я загнал свою лучшую лошадь, но привез его вовремя. Старый Тобис спас и ее, и сыновей… Да и меня тоже. Без нее я не стал бы жить дальше. Даже если мне скажут, что он сам дьявол, все равно я буду почитать его до конца своих дней как родного отца. И буду счастлив и горд выполнить все, о чем он попросит. — Он будто устыдился своей откровенности и добавил уже совсем другим тоном: — Хватит болтать, спать пора. Завтра придется идти по горам целый день, а это не шутки. У Орлиного перевала мы будем только к вечеру… Если только с нами ничего не случится.

Он повернулся на бок, подложив под голову свою шапку и через несколько минут уже крепко спал, оглашая окрестности звучным храпом.

Олег не мог уснуть еще долго. Он смотрел в ночное небо, безразличное ко всему в своей красоте, и думал о том, что же все-таки с ним приключилось. Как получилось, что он, человек неглупый, практического склада, в магию и мистику не верящий, вдруг оказался замешанным в такую историю? А главное, чего ради? «Прыгаю тут по скалам, будто горный козел, и ни черта не понятно. Дворцы, интриги, заколдованные храмы, пропавшие принцы… Прямо сказки братьев Гримм. За что мне все это досталось? Я ведь даже фантастику в детстве никогда не читал!»

Олег снова услышал голос у себя в голове, но на этот раз не тот писклявый противный голосишко, который издевался над ним, высмеивал его и уже неоднократно спасал ему жизнь.

— Боги знают лучше, — медленно и размеренно произнес насмешливый голос, — разве ты забыл об этом?

«Старый Тобис. Лекарь и мудрец, спаситель жизней и наркоторговец, ты тоже здесь? Ну, ребята, и много же вас развелось! Еще чуть-чуть, и у меня в голове будет коммунальная квартира».

Эта дурацкая мысль так рассмешила Олега, что все вопросы отошли на второй план. Что есть, то есть, жизнь стоит того, чтобы за нее бороться, а что до остального — боги знают лучше.

Ночь прошла спокойно. Олег спал крепко, без сновидений, когда Адраст бесцеремонно потряс его за плечо:

— Просыпайся, чужак! Солнце встает, нам пора двигаться отсюда.

Поеживаясь от утренней прохлады, Олег открыл глаза. Солнце еще не взошло, и небо затянуто сероватой хмарью. Где-то под ногами клубятся облака. Олег встал и вытянулся во весь рост. Он стоял на самом краю глубокой расселины, и странное, непередаваемое чувство охватило его. Казалось, стоит раскинуть руки — и взлетишь над горами.

Адраст оттолкнул его так, что Олег отлетел в сторону, и рывком поставил на ноги, довольно грубо встряхнув за плечи.

— Эй, чужак! Будь осторожен, это горная лихорадка. Уже не один новичок сиганул в пропасть, вообразив себя птицей. — Он покосился на Олега, будто устыдившись своей грубости, и добавил уже другим тоном: — Надевай сапоги, только вытряхнуть не забудь.

Надо же! Ну и силища, даже дух перехватило. Олег предпочел не спорить со своим провожатым, послушно уселся на землю и стал прилежно вытряхивать свои тяжеленные сапоги. Из левого сапога выскочила маленькая юркая серовато-бурая ящерка и тут же скрылась между камней.

Олега даже передернуло — он всегда боялся всякой ползающей, плавающей и летающей мелкой живности, даже тараканов на кухне. И ладно еще ящерица, а если бы скорпион?

— Эй, чужак, поторапливайся! Горы — не место для городских неженок.

Олег поспешно поднялся на ноги. Адраст, конечно, неотесан и груб, но здесь, в горах, его лучше слушаться. Если, конечно, хочешь жить.

Адраст легко вскинул на плечи дорожный мешок и зашагал вверх по каменистому склону. На ходу завязывая у горла тесемки домотканой рубахи, Олег поспешил за ним.

Фаррах открыл глаза и сладко потянулся под парчовым одеялом. Он перебрался во дворец из казармы всего несколько дней назад и еще не привык к роскоши. Нет, теперь все пойдет по-другому! Впереди его ждет великое будущее и слава, которая переживет века. Он станет основателем новой династии… Кстати, в ближайшее время следует озаботиться выбором подходящей супруги. А возможно, и не одной. Древние правители имели много наложниц, так почему бы не возродить традицию?

Занятый этими приятными мыслями, Фаррах не спеша поднялся с постели. Солнце давно взошло, и лучи его, пробиваясь сквозь цветные стекла, чертили на полу прихотливые узоры. Фаррах улыбнулся солнечным зайчикам. Больше не нужно вскакивать ни свет ни заря под заунывные звуки полкового рожка, кричать на олухов солдат, вытягиваться в струнку перед начальством, проверять амуницию, ходить в караул… Да мало ли еще чего!

Фаррах не стал вызывать звонком слугу, чтобы одеться. Частная жизнь правителя должна быть надежно скрыта от посторонних. Царь Хасилон и так уже слишком разбаловал слуг, приучил их к фамильярности.

Что и говорить, во дворце теперь многое изменится.

Застегнув на плече массивную золотую пряжку в виде львиной головы, Фаррах с удовольствием оглядел себя со всех сторон в серебряном полированном зеркале. Хорош, что и говорить, хорош. Что-то новое, горделивое и царственное появилось в осанке, выражении лица, очертаниях подбородка…

Так чего же не хватает? Почему его радость не полна? Фаррах даже себе не мог признаться, что именно сейчас, когда волею судеб он был вознесен к вершинам власти, в душе его поселился подлый, липкий страх за свою жизнь. И слуг он не допускает в свои покои именно поэтому. В самом деле, что может быть проще? Тонкий кинжал, спрятанный под одеждой, яд в бокале вина, да мало ли что еще! И прощайте, все надежды и великие замыслы. Он всем чужой здесь, во дворце. Кругом — интриги, зависть, предательство.

Полированный металл бесстрастно отражает бледное, перекошенное лицо. «И это — я? Не может быть! Прочь, прочь, минутная слабость! Настоящего государя она недостойна. В самом зародыше следует пресекать измену».

И если надо, быть беспощадным.

Солнце стояло в самом зените, когда путники остановились для короткого дневного отдыха. Олег с трудом пытался унять дрожь в коленях после подъема на крутой каменистый склон. Сколько их было? Он уже и счет потерял. Олег давно выбился из сил, но старался не думать об этом. Холод пробирал до костей, а жестокое горное солнце слепило глаза, обжигало лицо и руки. Кажется, нос уже обгорел.

Даже камням здесь тяжело, а каково людям?

В самом деле, в горах никогда не бывает совсем тихо. Камень ли сорвется с высоты, журчит ли маленькая речушка, осыпается ли порода, превращаясь в песок под действием солнца и ветра, — Олег поначалу вздрагивал на каждый шорох. Адраст насмешливо прищурился и снисходительно объяснил:

— Горы живые, они дышат.

Костер разводить не стали. Адраст наполнил флягу прозрачной ледяной водой из родника, разложил на серой домотканой тряпице вяленое мясо, домашние лепешки, сыр и подвившую зелень. Только сейчас Олег оценил по-настоящему грубоватую заботу и молчаливую предупредительность своего спутника. Долгий пеший переход по горам измучил и его — вон, дышит с хрипом, в углах рта залегли глубокие морщины, лицо стало серым от пыли и усталости. Но — терпит, не жалуется, тащит всю поклажу, умело и сноровисто устраивается на привале… Словом, обращается как ворчливая нянька с неразумным дитятей.

Поели в молчании. Пора бы двигаться дальше, но Адраст все медлил, без нужды складывал и раскладывал серую тряпицу, что служила им скатертью, бормотал что-то себе под нос, избегал смотреть в глаза. Он чем-то напуган, и сильно. «Да уж, навязался я на его голову! Хозяйство брошено, жена с детьми одна осталась, а если вдруг нагрянут стражники из дворца?»

Наконец, Адраст собрался с духом и заговорил:

— Дальше ты пойдешь один. Здесь начинается Тропа. Это единственная дорога к храму Нам-Гет. Осталось совсем немного, но я не смогу тебя сопровождать.

Слова эти он произнес тихо, почти жалобно, уставившись на свои запыленные сапоги. Олег рассеянно кивнул. Он вспомнил лицо Эльгис, слезы, повисшие на ее длинных ресницах, замурзанные мордашки близнецов… Да, конечно, все правильно. Муж и отец должен вернуться живым. Он и так немало сделал.

— Хорошо. Я все понимаю.

— Не перебивай. Слушай внимательно, от этого зависит твоя жизнь. На Тропе ты можешь увидеть много всякого… Но это всего лишь наваждение, морок. Молчи, иди вперед, не останавливаясь, и не оглядывайся. А самое главное, — Адраст поднял голову, и в глазах его Олег увидел настоящий ужас, — не сходи с Тропы! Что бы ни случилось, не сходи!

Адраст медленно поднялся на ноги. Он стоял ссутулившись и глядя на Олега сверху вниз. Сейчас он выглядел почти стариком, будто сразу навалилась усталость за всю долгую жизнь, полную лишений, тяжелого труда, тревоги за близких…

— Прощай, чужак. Удачи тебе. И прости меня, если сможешь.

Он махнул рукой и торопливо зашагал прочь. Проводив его взглядом, Олег осмотрелся. «Куда ты завел нас, Сусанин-герой? Вот я и снова один, а куда идти — неизвестно. Хотя нет, известно. Какой-то храм какой-то богини. Беглецов там никто не ищет, и на том спасибо. Адраст что-то говорил о Тропе, но где она? Кругом только камни, песок, редкие кустики чахлой травы да островки снега. Окликнуть его, догнать, вернуть? Глупо и унизительно. А главное — бесполезно. Значит, дорогу придется искать самому».

— Да ладно, что там, — пискнул знакомый голосок в голове, — в пещере было куда страшнее. А во дворце? То-то же. Так что ничего, прорвемся.

Олег уселся поудобнее. Похоже, теперь спешить некуда. Есть даже что-то величественное в том, чтобы остаться здесь навсегда. Сидеть бы вот так, словно древний отшельник, смотреть на скалы, разноцветный песок, заснеженные вершины вдалеке, слушать дыхание гор… Олег почувствовал, как его дыхание постепенно замедляется, веки тяжелеют, сознание уходит куда-то далеко-далеко. Не осталось ни мыслей, ни чувств, ни надежд, ни страхов. Только маленькая светящаяся точка где-то на уровне лба, над глазами. Олег почувствовал, как покидает свое тело, поднимаясь выше и выше, взлетая над горами. Странно как-то видеть себя со стороны. И тело такое чужое… Будто сброшенная одежда на стуле. Выше, выше… Вот и гор уже не видно. Только темнота.

Разноцветный вихрь подхватил его, закрутил, будто щепку в водовороте. Никогда не виданные города и страны, пустыни, горы и моря промелькнули перед ним в одно мгновение. Люди и нелюди, доисторические чудовища и диковинные цветы, инопланетные пейзажи… Дольше всего задержалось почему-то нежное лицо молодой черноволосой женщины. Большие, чуть раскосые газельи глаза, капризно изогнутые губы, тонкие брови… Потом и оно исчезло.

Олег медленно, постепенно возвращался в свое тело. Вот и светящаяся точка погасла. Он опять стал собой… И не собой в то же время. Сами сложились слова молитвы. Олег проговорил их вслух, медленно, отчетливо и громко:

— Боже, помоги. На все воля Твоя, я не гончар, я глина в Твоих руках. Если я нужен Тебе зачем-то, укажи мне путь и дай пройти его до конца. — Олег подумал и зачем-то добавил: — Аминь.

Он открыл глаза. Надо же, а времени прошло о-го-го сколько. Солнце уже склонилось к закату. Надо торопиться. Ночевать в горах одному — удовольствие маленькое.

Олег встал, посмотрел по сторонам. Все-таки удивительно, как здесь красиво. Вот так прожил бы всю жизнь между квартирой и офисом и не увидел никогда. А это что такое? Надо же, как интересно!

Между высокими красноватыми скалами остроконечной формы вверх змеилась аккуратная дорожка, выложенная блестящими на солнце, отполированными черными камнями. «Мать честная, и как я ее раньше не заметил?» Олег подошел ближе. Опасливо потрогал камни ногой, будто ступая в холодную воду. Вроде ничего особенного, дорога выглядела вполне надежной.

«Ехать так ехать», — сказал попугай, когда кошка за хвост потащила его из клетки. Теперь хоть понятно — куда.

Олег вздохнул, зачем-то поддернул штаны и двинулся вверх по Тропе. Ему стало намного легче. Адраст все-таки молодец — привел куда нужно. Одно только непонятно — зачем он просил прощения? За что?

Люди Сафата всегда боялись Черных гор. Шепотом, из уст в уста передавали они друг другу древние сказания о карликах и великанах, окаменевших богах и подземных пещерах, покинутых городах и, конечно, о Чертовой дыре. Но окрестности Орлиного перевала всегда пользовались такой дурной славой, что люди не то что появляться здесь — говорить об этих местах не смели без веской на то причины. Многие связывали это с тем, что совсем неподалеку находился древний храм таинственной и страшной богини Нам-Гет. Совершенно неясно, как смогли люди в те далекие времена вырубить этот храм в огромной гранитной скале, да еще с таким искусством и тщательностью.

Гладкие, отполированные колонны у входа обвивали травы и цветы, выкованные из чистого серебра. Перед входом, на голой скале, росло священное дерево дхат. Каждую весну на нем появлялись большие ярко-розовые цветы с одуряющим пряным запахом, а осенью вызревали плоды, похожие на большие мягкие груши темно-бордового цвета. Каждый, кто пробовал их, забывал свою прошлую жизнь.

По старинному обычаю, здесь мог найти пристанище любой беглый раб или преступник. Для этого надо было только сорвать ветку священного дерева и сжечь прядь своих волос на огне жертвенника. Проведя в храме подряд три дня и три ночи, любой смертный считался очистившимся от всех грехов и уже не был подвластен земному суду. Другое дело, что далеко не всякий на это способен.

Старики еще помнят разбойника Освена, огромного детину, много лет наводившего ужас на Сафат и окрестные деревни. Проведя всего одну ночь в храме грозной богини, он превратился в седого как лунь, дряхлого старика, трясущегося и безумного. Он потом еще долго скитался по окрестностям и валялся в ногах у стражников, умоляя забрать его в тюрьму и запереть на самый крепкий замок. Но закон есть закон, человек не властен отобрать принадлежащее богам, и стражники только смеялись над ним.

Лет двадцать назад, когда в Сафате начались большие перемены и все храмы древних богов были разрушены, царь Хасилон дважды посылал отряды стражников, чтобы разрушить и этот храм. Но как-то не задалось. Первый раз случился обвал, и все погибли, погребенные заживо под огромными каменными глыбами. Только через год егеря наткнулись случайно на останки этих несчастных. Царь на этом не успокоился и отправил новый отряд. Но тут произошла и вовсе странная история. Двадцать лучших воинов, прекрасно обученных и вооруженных, пропали бесследно. В столице полагали даже одно время, что все они решили дезертировать и перейти на службу к королю Каттаха, но вскоре крестьяне в Дальней Западной деревне поймали бродягу, укравшего курицу. Это мелкое и незначимое вроде бы событие заставило многих задуматься. Бродяга, седой и изможденный, с лицом, покрытым ужасными шрамами, был одет в лохмотья, которые когда-то были мундиром царского стражника, и, судя по нашивкам и золотым бляшкам — не рядового. Поэтому крестьяне, почесав в затылке, не учинили над вором привычный самосуд, а отправили его в столицу под охраной деревенского старосты. И там стражники опознали в нем Дирама, командира пропавшего отряда. Рассказать он не смог ничего, только мычал, бил себя в грудь и царапал лицо ногтями. Что же такое могло случиться с человеком, чтобы он потерял разум? Как бы то ни было, желающих докопаться до истины больше не оказалось.

И только раз в году, в Осенний день, верующим дозволялось посетить храм грозной богини. Странный это был праздник — одновременно мрачный и торжественный. Урожай уже собран, зерно ссыпано в амбары, и домашний скот заперт в хлеву. С моря дует холодный, пронизывающий ветер. Крестьянину нечего больше делать в поле, самое время сидеть у очага с кружкой горячего пива и вспоминать старые добрые времена. А вместо этого соседи и родственники переглядываются между собой, односложно переговариваются: «Пора? Да, пора».

Они собираются в группы по десять — пятнадцать человек, чтобы не так страшно было идти через горы. Закидывают на плечи мешки с провизией и фляги с молодым вином. Впереди у них долгий путь, но никто не жалуется. Год закончен, остается только поблагодарить богов за него и испросить благословения на следующий.

Нам-Гет не добра, но справедлива — так всегда говорили в Сафате. Ее считали одновременно дарительницей жизни, матерью богов и людей, древней, как сама земля и звезды, — и в то же время богиней смерти, хозяйкой подземного мира, в который уходят души умерших, прежде чем родиться вновь. Так солнце опускается в море на закате, так зерно уходит в землю, чтобы прорасти из нее… Так же и люди рождаются и умирают, создавая вечный круговорот жизни.

У богини два лица — добрый и прекрасный лик молодой женщины и ужасное, отталкивающее лицо старухи. Каждый приходящий в ее храм видит свою Нам-Гет, и от этого зависит его дальнейшая судьба. Увидеть ее красивой считается добрым знаком, а уродливой и безобразной — грозным предостережением.

Человеку слабому, глупому, ленивому нечего ждать утешения и поддержки в ее храме. Но у тех, кто готов переломить свою судьбу, надежда есть. Нередко здесь снисходит озарение на людей, что просят совета в трудном и важном деле. А некоторым удается даже вымолить исполнение заветных желаний.

А с тех пор, как Смотрителем стал Жоффрей Лабарт и возле храма возник поселок оризов, поклонение богине завершается веселой пирушкой. Все больше поселян каждый год поднимаются в горы. Люди молодые уже не помнят, что Жоффрей Лабарт когда-то был всесильным Первым министром, но его почитают как святого, хотя и побаиваются. Для многих Осенний день и поклонение Нам-Гет уже стали важным, значительным событием, которого ждут весь год.

Но любой, кто приходит в храм Нам-Гет в любой другой день, так же рискует рассудком и жизнью, как раньше. Поэтому люди идут на такой шаг только в состоянии отчаянной крайности. Закон более не преследует их — не так легко найти беглеца там, куда не всякий стражник захочет соваться даже под страхом смертной казни. Да и надо ли? Боги сами карают нечестивых.

Шагая по скользким, чуть выпуклым черным камням на Тропе, Олег, конечно, не знал всего этого. И все же… Почему-то ему казалось, что за ним наблюдают. В самом начале пути прямо над его головой неизвестно откуда появились две огромные летучие мыши. Хлопая тяжелыми кожистыми крыльями, они закружились в воздухе, будто исполняя какой-то затейливый танец. Когда одна из этих тварей с противным писком начала спускаться все ниже и ниже, явно целя в голову, Олег даже зажмурился от отвращения. Вот ведь пакость какая! И чего они разлетались тут до наступления темноты? Вроде ночные животные.

Когда Олег открыл глаза снова, он едва не закричал от ужаса. Ни горного пейзажа, ставшего привычным за последние дни, ни самой Тропы больше не было. Только черное небо над головой, клубящиеся багровые облака… И море огня далеко внизу. А под ногами — тоненькая хворостинка. Она раскачивалась и скрипела при каждом шаге. Еще немного — и он полетит туда, вниз, в пылающий ад. Олег почувствовал себя маленьким и беспомощным, словно смешной человечек в компьютерной игре. Вот сейчас он сорвется и, если очень повезет, успеет умереть еще в полете, а где-то далеко на экране высветится надпись «Game over», и можно будет начинать игру заново. А смешного человечка уже нет и не будет никогда.

— Рано радуешься, — лениво протянул ехидный голосок в голове, — легко отделаться захотел. Вспомни лучше, что говорил Адраст.

— Это всего лишь наваждение, морок… Иди вперед, не оглядывайся…

Олег немного воспрянул духом. Колени перестали предательски дрожать, и сердце уже не колотилось, как овечий хвост. Шаг, еще шаг, осторожнее… Последний завет Адраста Олег твердил как заклинание. И ужас отступал, прятался, как змей в нору.

— Нет уж, не дождетесь! Еще поборемся!

Багровый свет погас. Олег сделал еще шаг в темноту — и снова очутился на Тропе. Он с наслаждением вдыхал прозрачный холодный воздух, чувствовал под ногами отполированные гладкие камни, смотрел на небо…

Мало же надо человеку для счастья!

Когда на город опускается темнота, жители стараются не задерживаться на улицах. Давно опустела базарная площадь, торговцы заперли свои лавки, а запоздавшие прохожие спешат побыстрее попасть домой. По ночам шастают по улицам только стражники да лихие люди, и неизвестно еще, кому из них страшнее попасть в руки. Каждый рачительный хозяин задвигает тяжеленный засов на воротах и самолично спускает с цепи седомордого, охрипшего от лая волкодава дарелатской породы. Крепко заперты двери, ни лучика света не пробивается сквозь глухие ставни. Скоро, совсем скоро город погрузится в сон.

Только царский дворец всегда сверкает огнями. Каждому известно — у сановных и богатых что ни день, то пиры да праздники. Каждый вечер из дворца несутся звуки музыки, конский топот, женский визг, крики хмельных гостей. Порой так расшумятся, что обыватели из ближних кварталов только дрожат под перинами да творят запретную молитву Нур-Арданту, богу — охранителю от зла.

Каждый вечер, но не сегодня. Дворец погружен в темноту, слуги и придворные переговариваются шепотом. В своей роскошной спальне, на кровати, инкрустированной золотом и перламутром, под парчовым одеялом умирает царь Хасилон, семнадцатый представитель Великой Династии.

Последний в своем роду.

Преемник уже избран, за порядок и закон в стране можно не опасаться, ибо сказано в Заповедях: «Если царь умрет, не оставив наследников, престол наследует Первый друг царя, и да будет благословенно царствование его».

Но почти у каждого из придворных сердце екает жалобно и тревожно — что-то будет? Многим ли удастся сохранить свое положение при новом государе? Кого-то ждет блестящее будущее и быстрый взлет, а кого — царская немилость, изгнание из дворца, а то и тюрьма.

В царских покоях масляный светильник горит еле-еле, отбрасывая огромные уродливые тени на стены и потолок. В углу на низком резном табурете дремлет, клюет носом старый Расмут, бессменный царский прислужник. У смертного ложа остался только он, другим больше нет дела до умирающего властителя. Живая собака лучше мертвого льва.

Царь в забытьи — Проклятое Зелье действует безотказно. Старый Тобис хорошо знает свое дело. Хриплое поверхностное дыхание становится все реже и реже, еще совсем немного — и царь тихо отойдет в мир иной. Но нет! Морщинистые веки вдруг зашевелились. Узловатые старческие пальцы беспокойно шарят по одеялу, царь заворочался и открыл глаза.

Слуга мигом проснулся. Шаркая разношенными башмаками, он подошел к кровати. Не склонился в придворном поклоне, но поправил подушку, убрал со лба седую прядь, намокшую от пота.

— Что вам угодно, ваше величество?

Хриплый, долгий стон был ему ответом:

— Какое… я… теперь к дьяволу величество?.. Пусть придет… Арат Суф. Быстрее, времени мало.

Расмут коротко кивнул и торопливо пошел к двери.

— Расмут!

Он обернулся.

— Расмут Гервер, сын Алема!

Слуга даже вздрогнул от неожиданности. Впервые за долгие годы царь назвал его полным именем.

— Спасибо тебе за все. Ты один… остался верен.

Он вернулся к царскому ложу, опустился на колени, припал губами к морщинистой руке в драгоценных перстнях.

— Ну будет, будет, иди.

Расмут поднялся и торопливо пошел исполнять приказание. Он даже не сразу почувствовал, что по щекам ручьем текут слезы.

Над Черными горами полыхал багровый закат. Заходящее солнце окрашивало пушистые кучевые облака невероятными переливами цветов — от оранжевого до фиолетового, и казалось, заснеженные вершины гор будто налиты кровью. Далеко внизу суетились люди со своими радостями и печалями, а здесь — только вечный покой, безмолвие и величавая, безразличная ко всему красота.

Олег не замечал ничего вокруг. Он все шагал и шагал вперед, боясь остановиться хоть на минуту или упасть от усталости. Чертова Тропа! Будет ли ей конец? Временами ему казалось, что Тропа превращается в огромную змею. Она живет, дышит, извивается между скал, и черные гладкие камни будто чешуя… А букашку в человеческом облике, что ползает у нее по спине, терпит только до поры до времени. Он уже почти потерял надежду, когда, наконец, увидел вдалеке что-то вроде ограды, сложенной из массивных, грубо отесанных каменных глыб.

Олег ускорил шаг. Похоже, Тропа заканчивается здесь, он почти у цели. Почему-то ему хотелось дойти побыстрее, до наступления темноты. Забыв про усталость, он припустил почти бегом.

Лишь оказавшись у самых ворот, Олег позволил себе отдышаться и посмотреть по сторонам. А ничего себе оградка — метров пять высотой, никак не меньше. Просто крепостная стена. Огромные ворота сплошь окованы почерневшим от времени металлом в прихотливых узорах. Вот будет фишка, если здесь заперто! Такую дверь только динамитом можно взять.

Олег несмело толкнул ворота рукой. Одна из створок приоткрылась неожиданно легко и бесшумно. Он медленно вошел и сразу же услышал за спиной противный клацающий звук. Будто живое существо сомкнуло зубастую пасть. Так и есть — ворота захлопнулись намертво, обратно уже не выйдешь.

Он ощутил восторг и ужас одновременно — таким величественно-красивым показался ему храм грозной богини в багровых лучах заходящего солнца. Казалось, он вырастал прямо из огромной дикой скалы черного гранита. Грубая зернистая поверхность постепенно переходила в зеркально-полированную, испещренную волнообразным узором у самого входа. Стройные колонны, обвитые цветами и травами из чистого серебра, устремлялись к небу.

У самого входа росло какое-то странное, приземистое дерево с широкими, будто испанские веера, темно-зелеными листьями. Бордовые плоды, похожие на большие груши, оттягивали ветки до самой земли. И запах… Сладкий и пряный, он щекотал ноздри, кружил голову, навевал сон. Олег почувствовал, как сильно ему хочется сорвать и попробовать один из плодов, впиться зубами в душистую мякоть. А ведь сладко, наверное…

Нет, нельзя. Если здесь даже цветы нюхать опасно, то уж есть что попало — тем более. Олег отдернул потянувшуюся к плодам руку. Постоял еще немного, любуясь последними отблесками заката на небе. Вот и все. На горы быстро опускалась темнота. Пора. Он подошел к резной деревянной двери и решительно потянул на себя тяжелое кованое кольцо.

Внутреннее убранство храма поразило его своей роскошью. Пол вымощен разноцветными каменными плитками, образующими мозаичный рисунок в виде концентрических кругов. Стены выложены белоснежным мрамором. Ввысь уходят стрельчатые окна. Днем здесь, наверное, красиво. А сейчас храм освещают лишь масляные светильники по углам, да еще в глубине, перед алтарем, украшенным золотом, прямо из-под пола вырывается странное зеленоватое пламя. Прямо вечный огонь на могиле Неизвестного солдата. А это что такое? Статуя примерно в человеческий рост, заботливо накрытая белым полотном.

Олег подошел ближе, приподнял тонкую ткань… Вот это да!

Что-то похожее он видел только в подземной пещере. Полуженщина-полузмея, покрытая чешуей почти до пояса, восьмирукая, изваянная из белоснежного камня, светилась изнутри. Она внушала ужас, но лицо ее было задумчивым и прекрасным.

Олег так и стоял, пораженный увиденным, пока не услышал прямо у себя за спиной спокойный, чуть хрипловатый голос:

— А, чужак… Ты все-таки пришел. Успел.

Олег вздрогнул от неожиданности, резко обернулся. Перед ним стоял огромный старик, одетый в лохмотья.

— Ты кто такой?

Спина покрылась холодным потом, но голос, кажется, не дрожит. Незнакомец вдруг улыбнулся открыто, искренне и охотно ответил:

— Жоффрей Лабарт. Уверен, ты уже слышал мое имя. Садись и слушай внимательно, чужак. У нас мало времени.

Тяжело шагая в темных дворцовых коридорах, Арат Суф был недоволен собой. Ну в самом деле, что за дикая мысль — последняя аудиенция с умирающим!

Но старый Расмут был очень настойчив, и Арат Суф не посмел ослушаться. А может быть, сказалась многолетняя привычка повиноваться властителю. Потому он и шел сейчас давно знакомой дорогой к царским покоям в самом мрачном расположении духа. Рядом шаркал башмаками старый Расмут, освещая путь тусклым масляным светильником. Он молчал, но даже в звуке его дыхания чувствовалось неодобрение. Знает ведь, старый пес, что уже завтра его выкинут из дворца! Арат Суф хотел усмехнуться, но тут кольнула тревожная мысль: а я? Что теперь будет со мной?

Вот и все, пришли. Слуга распахнул перед ним дверь. Арат Суф с достоинством прошествовал в царскую опочивальню. В конце концов, скрасить последние минуты умирающего властителя — его прямой долг.

Царь ждал его, даже чуть приподнялся навстречу. Глаза открыты, выражение лица вполне осмысленное, руки свободно вытянуты поверх одеяла. Арат Суф коротко поклонился. Царь продолжал молча буравить его взглядом. Молчание явно затянулось, и, наконец, Арат Суф решился заговорить первым:

— Ваше величество, вы хотели видеть меня? Я пришел засвидетельствовать свое почтение и пожелать вам скорейшего выздоровления.

Царь только слабо махнул рукой:

— Молчи, Арат Суф! Молчи, если не можешь удержаться от лжи хотя бы раз в жизни. Ты прекрасно знаешь, что мне осталось недолго.

Арат Суф осекся. Подумать только, царь был марионеткой в его руках столько лет, но сейчас немощный, умирающий старик, лишенный власти и влияния, внушает ему страх.

Царь будто прочитал его мысли.

— Так ты боишься, Хранитель Знаний? Правильно делаешь. Я умираю, ты победил — сумел протащить на трон своего ставленника… Но еще будет день, — глаза умирающего вдруг засверкали, голос налился звенящим металлом, он приподнялся на постели, — будет день, когда ты позавидуешь мне! И на твою голову будет гром!

Силы покинули его. Старик упал на высоко взбитые подушки, его лицо смертельно побледнело, из груди вырвался то ли вздох, то ли всхлип. Но на губах играла довольная улыбка.

Арат Суф стоял потрясенный. Он ожидал чего угодно, только не этого. Радость и торжество — вот что он увидел на лице полутрупа. Старик, похоже, впал в безумие перед смертью. А подлая память услужливо подсказывает — нет, безумие тут ни при чем. Так умел смотреть и улыбаться только один человек.

Принц Орен.

— Ты тоже вспоминаешь о нем? — прошелестел тихий голос с кровати.

Арат Суф вздрогнул.

— О ком?

— О моем сыне. Ты ведь всегда ненавидел его… И боялся.

— Ваше величество, как вы можете так говорить! Я глубоко сожалею о постигшей вас утрате.

— Пожалей лучше себя. Я не затем тебя звал. Скажи лучше… другое.

Царь вновь с усилием приподнялся. Видно было, что каждое слово дается ему с трудом. Голос дрожал, рот некрасиво, по-старчески кривился на сторону.

— Тогда, пять лет назад… Люди, которых ты послал, чтобы убить моего сына… Они справились? Ты видел его тело?

Чертов старик! Но как он догадался? В первый раз за долгие годы Арат Суф не сумел сохранить самообладание. И на его лице умирающий увидел ответ на свой вопрос.

— Да, я так и знал — он жив. Всегда… верил, а теперь… знаю точно.

Царь закрыл глаза. Потом вдруг встрепенулся и рявкнул оглушительным басом, как в былые времена, когда от его голоса гудело эхо под сводами дворца и жалобно звенела стеклянная посуда:

— Ты еще здесь? Прочь отсюда! — Потом помолчал недолго и тихо добавил: — И будь ты проклят.

А в храме Нам-Гет клубится удушливо-сладкий, пряный аромат благовоний. Священный огонь перед алтарем то горит ровным ярко-зеленым пламенем, то вспыхивает вдруг всеми цветами радуги, рассыпая вокруг разноцветные искры.

Олег совсем потерял счет времени. Казалось, что тяжелая резная дверь захлопнулась за ним много лет назад.

— Осенью 1095 года от Рождества Христова в городе Клермоне папа римский Урбан возвестил Первый крестовый поход. «Идите ко гробу Господню, исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините ее себе. Кто здесь горестен и беден, там будет богат» — так возгласил этот грешник, возомнивший себя наместником Бога на земле.

Олег покрутил головой, отгоняя дремоту. Низкий, глуховатый, чуть хриплый голос его собеседника будто обволакивал со всех сторон.

Но кто же он такой, черт возьми? Сумасшедший? Святой? Просто шарлатан?

А в общем-то, какая разница? Олег даже удивляться устал. Чего уж там! Сначала оказаться в параллельном мире, а потом побеседовать с очевидцем Крестовых походов.

— Благородные рыцари… Христолюбивое воинство… Они пошли освобождать гроб Господень, а превратились в свору алчных псов, дерущихся из-за добычи. В священном Иерусалиме, в мечети Куббат-ас-сахра, что стоит на месте Соломонова храма, было убито почти десять тысяч человек. Женщины, малютки, старики… Никто не сохранил жизни. А эти звери, демоны в образе человеческом, все продолжали убивать, и ноги их обагрились в крови до самых бедер.

Когда разграбили Константинополь, храм Святой Софии предали чудовищному поруганию. Святые налои необычайной красоты, затканные драгоценностями, были разрублены на куски и поделены между воинами вместе с другой добычей. А когда им нужно было вывезти из храма священные сосуды из золота и серебра, они ввели туда ослов, лошадей и мулов. Животные пугались и не хотели входить, но они били их и оскверняли их кровью священный пол храма. Если даже тварь бессловесная имеет страх Божий, могут ли так поступать люди, называющие себя христианами?

Жоффрей Лабарт помолчал недолго. Олег с трудом подавил зевок. Все это, конечно, очень интересно, но усталость дает себя знать. Неужели стоило тащиться так далеко, чтобы прослушать краткий экскурс в историю раннего Средневековья?

Наконец, его собеседник вздрогнул, будто очнувшись от сна, и тяжело поднялся на ноги.

— Обожди, чужак. Я должен кое-что показать тебе.

Жоффрей Лабарт скрылся за низкой дверью позади алтаря. Олег даже не сразу заметил ее. Вроде бы только что был человек рядом — и уже нет его.

Вскоре он вернулся, осторожно неся в руках что-то вроде небольшого плоского ящика, завернутого в черный бархат, затканный золотыми узорами.

Жоффрей Лабарт поставил свою ношу прямо на алтарь, преклонил колени и сложил руки на груди.

— Святый Отче, справедливый Бог Добра, Ты, который никогда не ошибаешься, не лжешь, не сомневаешься, не боишься смерти в мире бога чужого, дай нам познать то, что Ты знаешь, и полюбить то, что Ты любишь, ибо мы не от мира сего и мир сей не наш.

Произнеся эту странную молитву, он поднялся. Лицо его было так благоговейно-сосредоточенно, большие узловатые руки так трепетно разворачивали узорчатую черную ткань, что Олегу вдруг стало смешно.

Лет десять назад, в один из первых «челночных рейдов» в Польшу, он привез сестре Маринке куклу Барби. Настоящую Барби с белокурыми волосами, в длинном серебристом платье, упакованную в прозрачный пластиковый короб. Это сейчас такие продаются повсюду, а тогда, в 1989-м, рядом с детскомировскими пластмассовыми уродами она казалась сверкающим чудом, пришельцем из другого мира.

Маринка, тогда еще шестилетняя, долго смотрела на куклу, потом прижала ее к груди и убежала к себе в комнату. Она очень редко с ней играла и лишь иногда показывала кому-нибудь из знакомых, каждый раз искоса тревожно поглядывая на гостя — достоин ли он лицезреть ее сокровище? Сможет ли оценить по достоинству?

И сейчас Олегу странно и смешно было видеть на древнем, как земля, изрытом глубокими морщинами лице старика такое же выражение, как у своей маленькой сестренки.

— Смотри, чужак! Здесь — Око Света.

В глубине ларца на черном бархате лежало нечто, больше всего похожее на граненую дверную ручку из прозрачной пластмассы, сотворенную безвестным дизайнером в конце семидесятых годов. У мамы на кухонной двери была такая. Но когда луч света упал на одну из граней, предмет засветился таким нестерпимым сиянием, что Олег невольно отпрянул.

Надо же! Неужели бриллиант? Если это так, «Орлов» отдыхает.

Видимо довольный произведенным эффектом, Жоффрей Лабарт улыбнулся и продолжал:

— Да, Око Света… Любой смертный, заглянув в него, может увидеть все, что пожелает. Наш благородный граф Раймонд Тулузский привез его из Палестины. Он тоже отправился туда, воодушевленный призывом церкви «Так хочет Бог!». Он был прекрасен, как ангел Господень, и его доспехи сверкали на солнце, как золото. Граф вернулся назад с победой и снискал великую славу, но стал сумрачен и угрюм, будто враг рода человеческого томит его душу.

— Почему же?

Олег не удержался от вопроса, но Жоффрей Лабарт, погруженный в свои воспоминания, казалось, не слышал его.

— Граф Раймонд вернулся домой с богатой добычей, но сердце его не радовалось больше. Заглянув в Око Света, он увидел все черные дела, что творят рыцари и духовенство, прикрываясь именем Христовым, и душа его опечалилась навсегда. Он жил затворником в своем замке близ города Альби, пил вино, ни с кем не разговаривал и умер без покаяния, но все же завещал Око Света ближайшему монастырю.

— А что было потом?

— Щедрые даяния смягчают сердца. Граф Раймонд удостоился заупокойной мессы и посмертного отпущения грехов, но видения стали смущать и монахов. В конце концов настоятель собрал свою паству и объявил о том, что католическая церковь погрязла в грехе и пороке. Господь наш Иисус Христос повелел: «Не убий!», а во имя его проливают реки крови. Он сказал: «Легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное», а недостойные служители накапливают земные богатства с невиданной алчностью. Настало время вернуться к вечным ценностям Нагорной проповеди и образу жизни первых христиан.

Новая религия быстро захватила умы и сердца верующих. К тому же наши братья по вере (они называли себя катарами, то есть чистыми) стали рассылать повсюду своих миссионеров. Босоногие, с непокрытой головой, они странствовали по дорогам и всюду несли свет истинной веры. Тысячи новых сторонников, бедных и богатых, знатных и простолюдинов, присоединялись к ним, и вскоре само существование католической церкви оказалось под угрозой.

— Это почему же?

Старик задумался.

— В мире вечно идет борьба добра и зла, света и тьмы, дня и ночи. И… зло почти всегда побеждает. Страдания и смерть — вот удел сынов человеческих. Только победив в себе жадность, страх и другие низменные желания, человек может стать совершенным и приблизиться к Богу, но как поверить, что Господь наш справедлив, всеблаг и всемилостив, если Он допускает злым торжествовать над праведными? В утешение себе люди придумали церковь, но недостойные пастыри тут же присвоили право разрешать, прощать и наказывать.

Жоффрей Лабарт возвысил голос, и глаза его гневно засверкали из-под кустистых седых бровей.

— Святая вода! Мощи! Индульгенция! Церковная десятина! Во время оно Господь наш Иисус Христос изгнал торгующих из храма, а через тысячу лет римская церковь стала синагогой Сатаны! — Старик замолчал, будто устыдившись короткой вспышки гнева, потом отер глаза рукавом и тихо, но твердо продолжал: — Но каждый, кто удостоится истинной благодати, пребудет в ней вовеки. Мои несчастные братья во Христе даже врагов своих и гонителей удивляли стойкостью в вере и душевной чистотой. Они видели господствующее вокруг зло, но трудились в надежде на лучшее будущее… А если надо — бестрепетно шли на смерть.

И тогда папа римский Иннокентий (да будет проклято его имя!) провозгласил новый Крестовый поход против альбигойской ереси. Во главе войск стал Арнольд — аббат крупнейшего монастыря Сито. Через несколько лет цветущая провинция лежала в руинах, а папа римский учредил инквизицию для неусыпного надзора над еретиками. Церковь получила новый, невиданный доселе инструмент подавления и страха. Почти пятьсот лет подозрительность, террор, пытки и смерть будут, словно четыре всадника Апокалипсиса, терзать христианский мир.

Жоффрей Лабарт умолк. Огонь в его глазах погас, и теперь в них светилась такая боль, будто он заново пережил прошлое.

Олег с трудом раскрыл слипающиеся веки. Спать-то как хочется! Впору глаза спичками подпирать… Если бы только тут были спички. Да, конечно, инквизиция. Что-то такое проходили в школе. Народ на кострах сжигали. И теперь перед ним сидит живой очевидец всего этого дела.

Старик собрался с силами и заговорил снова:

— А в тот же год монгольский князь Темучин, прозванный позже Чингисханом, двинул свои дикие орды на северный Китай. И вскоре все города Китая, Средней Азии, Закавказья были растоптаны конями его воинов. Исчезли цветущие сады Хорезма и Хорассана. Сотни тысяч людей были убиты или обращены в рабство. Не было от сотворения мира катастрофы более ужасной, и не будет ничего подобного до скончания веков и до Страшного суда.

Вот это да, интересное кино! Даже сон прошел. Историей Олег никогда не интересовался, но про татаро-монгольское иго, конечно, знал.

— И два самых страшных несчастья начались одновременно. Но не в том мире, откуда я пришел много лет назад, а ты совсем недавно. Нет! Корни его лежат здесь, в Сафате.

— Так что же произошло?

Старик осторожно достал из ларца Око Света и положил его Олегу в руки.

— Держи крепче и смотри внимательно.

Против ожидания, кристалл оказался теплым на ощупь. Внутри его что-то пульсировало, будто живое сердце под тонкой кожей. В глубине камня сначала вспыхнул яркий свет, потом стали появляться какие-то смутные картины.

— Смотри, смотри внимательно.

Изображение прояснилось. Олег пригляделся — и будто провалился в самую глубину кристалла, туда, где соединились все грани. Изображение превратилось в яркую, панорамную картину, окружающую его со всех сторон. Все — храм, огонь, статуя богини, сам Жоффрей Лабарт — исчезло. Остался только его низкий, глуховатый голос где-то совсем рядом.

Солнечный полдень, море вдали, смуглые полуголые люди обтесывают какие-то камни… Местность почему-то показалась Олегу знакомой.

— Это Сафат. Строительство царского дворца.

Высокий худощавый мужчина с длинными черными волосами, схваченными кожаным ремешком на лбу, сидит на камне чуть поодаль. Его белоснежные одежды падают складками почти до земли. Лицо сосредоточено, лоб нахмурен. Он что-то чертит заостренной палочкой на табличке, покрытой воском.

У его ног играет ребенок — голый, замурзанный и прелестный. Подражая отцу, он так же хмурит лобик, перебирает камешки, строит из них что-то…

— Это Ахнан из Бет-Гануга. Великий, прославленный зодчий… Он выстроил царский дворец в Сафате и принес в жертву своего сына темным богам ради этого. Дал ячменную лепешку с сыром, грошовую игрушку и замуровал в основание дворца вместе с первым камнем.

— А что это за темные боги? — Олег вспомнил, что слышал о них от лекаря.

Жоффрей Лабарт посмотрел на него холодно и подозрительно.

— Те, что исполняют любые желания и требуют взамен самое дорогое. Смотри, не отвлекайся.

Олег послушно уставился в кристалл, но его не оставляло чувство, что Лабарт знает намного больше, но не хочет говорить.

Изображение сменилось. Наступила ночь, стройка опустела, и только полная луна висит в небе, будто огромный глаз. Но свет ее недобрый, мертвенный. Ахнан приближается, неся на руках спящего ребенка. Он двигается быстро, но как-то суетливо, и выглядит испуганным. Вот ребенок потягивается, улыбается спросонья, тянется к отцу, гладит его бороду пухлой смуглой ручонкой, но Ахнан резко отстраняется. Он осторожно спускается в котлован, кладет сонного ребенка в неглубокую каменную нишу. Мальчик просыпается окончательно. Он садится, трет глаза руками и вот-вот собирается захныкать, но отец поспешно развязывает мешок и кладет перед ним какую-то лепешку и грубую игрушку из обожженной глины в виде птицы. Малыш успокоился, засунул лепешку в рот, мигом перемазался до ушей в чем-то белом, вроде творога, и принялся увлеченно возиться с игрушкой.

А отец уже развел в большой каменной чаше грязно-серую вязкую массу, встал на колени, обратив лицо к луне, потом поднялся, отряхивая одежду… и принялся быстро-быстро замуровывать нишу, старательно отводя глаза в сторону и что-то бормоча себе под нос.

Отверстие становится все меньше и меньше. Ребенок то выглядывает как из окошка, то прячется. Он еще смеется, для него это игра. Наконец он понимает: что-то не так. Пухлые ручонки тянутся наружу, но уже поздно…

Отец быстро закладывает отверстие камнями, замазывает глиной и уходит, не оглядываясь.

А вслед ему несется плач ребенка.

— Ахнан был еще очень молод тогда. Он был беден, честолюбив, талантлив и горд без меры. — Жоффрей Лабарт тяжело вздохнул. — Гордыня погубила его. Он соблазнился мечтами о будущем величии, о богатстве, почестях, славе… И о дворце. Таком дворце, какого еще никто никогда не видел. Темные боги творят зло руками людей, и зодчий не стал исключением. Храм гордыни — вот что он выстроил, сам того не понимая.

— А что было дальше?

— То же, что и всегда. Ахнан получил что хотел, но это не принесло ему счастья. До конца дней его преследовали воспоминания о черствой лепешке. До тех нор, пока он не убил себя.

Изображение замутилось вновь. Снова ночь — такая же, как тогда. Бледный свет полной луны озаряет землю. Дворец уже отстроен полностью и высится серой громадой над городом, отбрасывая уродливую тень. Постаревший, сгорбленный Ахнан сидит на низкой деревянной скамеечке у входа. Иногда он поднимает лицо к небу, и тогда видно, что на глазах его блестят слезы. Наконец, он поднимается на ноги, медленно пересекает двор расслабленной шаркающей походкой… И на несколько минут исчезает из виду.

Вот он уже на крыше. Издали его фигура кажется маленькой и жалкой. Шаг, еще шаг… Он остановился, сложив руки на груди, распрямил плечи…

И бросился вниз.

Олег с трудом отвел глаза. Кристалл пульсировал, шевелился, наливался тяжестью в руках. Хотелось отбросить его прочь… Но неумолимая сила все крепче и крепче сжимала пальцы.

— Смотри, чужак!

Голос хранителя зазвучал громко и властно. Против воли Олег снова уставился в светящуюся поверхность.

Дальше пошло непонятное. Изображение мелькало быстрее и быстрее. Коренастые узкоглазые лучники на маленьких мохнатых степных лошадках… Средневековые города… Соборы с острыми шпилями… Какие-то люди в белых балахонах поднимаются на сложенные поленницы с радостными и просветленными лицами… Костры, рыцари с мечами, горящие дома… И всюду кровь, кровь…

Да уж, что правда, то правда. Мир никогда не был уютным местом для жизни. Но неужели все это случилось только потому, что много лет назад здесь, в Сафате, заживо замуровали несчастного ребятенка?

— Да, так оно и есть, — Жоффрей Лабарт устало и печально кивнул, будто прочитал его мысли, — это был не просто ребенок.

— А кто же?

— Божье Дитя. Раз в тысячу лет — иногда немного раньше или позже — в мир приходит Божье Дитя. Приходит ради того, чтобы донести Благую весть до людей. И мир благословен, пока Дитя живет среди нас.

Олег вздохнул, с трудом подавляя зевоту. Ну вот, пошла религиозная мутотень!

— Благую весть? О чем?

Лабарт нахмурился, зачем-то посмотрел на свои пыльные изодранные сандалии и честно ответил:

— Я не знаю.

В самом деле, о чем мог бы поведать миру ребенок, убитый собственным отцом в трехлетием возрасте?

— Да, чужак, это повторяется снова и снова. Господь наш Иисус Христос пришел к людям, чтобы научить их праведной жизни, а не затем, чтобы быть распятым! Вот самая главная из тайн, которую узнали несчастные монахи в монастыре Альби. Тогда у людей появилась надежда жить по-другому. А потом Дитя погибло, и Бог отвернулся от нас. Мои братья сражались яростно… и безнадежно, ибо исход нашей борьбы уже был предрешен здесь, в Сафате.

Кристалл засверкал неровным, пульсирующим светом. Крупным планом появилось лицо бородатого загорелого мужчины лет сорока.

— Это Пьер-Роже де Мирпуа, мой духовный отец и восприемник. Уже после взятия Монсегюра, последнего оплота верующих, в ночь перед массовой казнью, он устроил побег троим Совершенным, троим юношам из благородных семей. В их числе был и я. Мы должны были пробраться в заброшенные каменоломни и спрятать наши реликвии — обрядовые чаши, тайные священные книги, а главное — Око Света.

— А кто такие эти… Совершенные?

— Это люди, которые полностью отказались от соблазнов мира и посвятили себя Богу.

— Монахи?

Жоффрей Лабарт досадливо поморщился:

— Нет, конечно. Смотри.

Глаза не сразу привыкли к темноте. Постепенно изображение слегка прояснилось, но все равно было темным. Стены из грубо обтесанного камня, зарешеченные маленькие окошки под самым потолком… Тюрьма? Да, похоже. В самом темном углу, подальше от окон, столпились люди. Вид у всех бледный и изможденный, многие ранены. Но их лица удивительно строги, сосредоточенны и одухотворенно-прекрасны. Похоже, что все они, и старые и молодые, заняты каким-то очень важным делом, которое заставило их позабыть и страх, и усталость, и боль.

В центре импровизированного круга стоят на коленях трое молодых людей, почти подростков. Тот, смуглолицый (как бишь его звали? Пьер… Роже… А дальше? Все равно не выговоришь), стоит перед ними, воздев вверх руки. Губы его беззвучно шевелятся.

Наконец он закончил молиться. Голос его гулко звучит под каменными сводами. Обращаясь к коленопреклоненным юношам, он строго и торжественно вопрошает:

— Братья мои! Желаете ли вы принять нашу веру?

Нестройно, вразнобой звучат ломающиеся молодые голоса:

— Моли Бога обо мне, грешном, чтобы привел Он меня к благому концу и сделал из меня доброго христианина.

Священнослужитель снова воздел руки к небу, и на секунду показалось, будто и нет у него над головой каменного серого потолка, и будто не в тюрьме он, а в храме.

— Да услышит Господь Бог моление ваше, и да соделает из вас добрых христиан, и да приведет вас к благому концу. Отдаете ли вы себя Богу и Евангелию?

— Да, отдаем.

— Обещаете ли вы, что отныне не будете вкушать ни мяса, ни яиц, ни сыру, ничего животного — только водное и растительное, что не будете говорить неправду, не будете клясться, не будете вести развратной жизни, не отречетесь от веры из боязни воды, огня или другого наказания?

На краткий миг повисла тишина.

— Обещаем.

— Помолимся же, братья и сестры!

Все присутствующие опустились на колени. И — странное дело! — Олег увидел радость на лицах этих мужчин и женщин. Строгие черты смягчились, морщины разгладились, многие женщины, улыбаясь, украдкой вытирали слезы умиления.

— В начале было Слово…

— Что это было?

Жоффрей Лабарт чуть помедлил с ответом.

— Consolamentum. Обряд посвящения. После такого… не страшно умирать.

Изображение снова замутилось, но вскоре появилась другая картина.

Площадь, залитая солнцем. Повсюду сложены огромные поленницы дров. Вооруженные люди выводят пленников, привязывают их к столбам, и вот уже костры запылали. Смуглолицый священник поднял руку и, перекрывая треск огня и шум собравшейся толпы, крикнул своим товарищам:

— Возлюбленные братья и сестры! Будьте тверды в вере своей! Сегодня же мы будем со святыми в раю!

Среди обреченных совсем юная девушка поразительной красоты. Ее золотистые длинные волосы полощутся на ветру, большие голубые глаза смотрят спокойно и кротко. Кажется, что все происходящее совсем ее не трогает. Даже когда палач привязал девушку к столбу и поднес факел к поленнице у ног, она ничем не выказывает страха. Воздев очи к небу, она тихонько шепчет слова молитвы — и палач отводит глаза. Торопливо, как-то боком он отходит прочь и коротко переговаривается о чем-то со своим товарищем. Вдвоем они поднимаются на костер (а дрова уже занялись снизу!), быстро отвязывают девушку и на руках уносят в безопасное место.

Стоя в толпе, девушка смотрит неотрывно, как гибнут в пламени ее товарищи. Кажется, она безучастна ко всему. Но как только руки, что крепко держат ее, чуть ослабили хватку, она резко, как кошка, вырывается и кидается в огонь.

— Ее звали Анжеле.

Жоффрей Лабарт не вытирает слез, и они катятся по морщинистым щекам. В его голосе звучит невыразимая нежность.

— Анжеле… Она и вправду была как ангел. Ей было всего пятнадцать лет, как и мне в ту пору. Она была моей нареченной невестой. Мы не знали страха и верили, что встретимся на небесах. Ее давно уже нет, а я все живу. Скажи, чужак, — Жоффрей Лабарт вдруг встрепенулся, — а какой теперь год? Ну, там, на земле?

— Теперь? Я не знаю.

— А какой был год, когда ты попал сюда?

— 1997-й.

— От Рождества Христова? — Лабарт посмотрел на него недоверчиво из-под густых кустистых бровей. — Бедная Анжеле! Долго же ей пришлось меня дожидаться!

— А что было дальше?

— Смотри, чужак.

Олег послушно уставился в кристалл. Он даже не заметил, что затекли пальцы. Усталость, бессонница, голод и страх — все испарилось, ушло куда-то далеко. Нет больше ни времени, ни пространства, да и как может быть иначе, когда находишься в странном месте, которого нет ни на одной географической карте, и беседуешь с человеком, которого никогда не мог бы встретить, а печаль почти восьмисотлетней давности — вот она, здесь, рядом, так же остра и свежа, как будто все случилось вчера.

Да и что такое «вчера»? Что такое настоящее, прошлое, будущее? Олег вдруг ощутил время как вечно изменяющееся «сейчас», и ему стало намного легче. По крайней мере, больше не надо ломать голову, привязываясь к словам и цифрам.

Так все-таки, что там было дальше?

В лабиринтах каменоломен, освещая себе путь коптящим смоляным факелом, бежит и бежит вперед обезумевший от ужаса подросток. Город сгорел, погоня уже совсем близко, и веселые товарищи пали под ударами вражеских мечей, но он прижимает к груди свое сокровище и молит Бога только об одном — успеть его спрятать, чтобы Око Света не попало в чужие руки… И если очень повезет, успеть заколоться самому.

Олег смотрел на него с жалостью. В самом деле, давно ли ему самому пришлось бежать, спасая свою жизнь, когда гонит вперед смертельный страх и безумная надежда на чудо?

Свет внутри кристалла погас. Олег наконец-то смог разжать онемевшие пальцы. Жоффрей Лабарт осторожно взял камень у него из рук, завернул в черный бархат и снова спрятал в ларец.

— А что случилось потом?

— Думаю, то же, что и с тобой. Я оступился, потом почувствовал, что лечу куда-то… И вот — оказался здесь.

— А дальше?

Лабарт поморщился:

— Дальше — неинтересно. К тому же у нас мало времени. Я не случайно хотел видеть тебя, чужак. И не просто видеть, а сообщить тебе нечто очень важное.

— Так что же?

Жоффрей Лабарт тяжело поднялся, с видимым усилием выпрямился во весь свой огромный рост и торжественно провозгласил:

— Божье Дитя снова пришло в мир.

Арат Суф провел беспокойную ночь, ворочаясь с боку на бок в своей постели. Тонкая льняная простыня промокла от пота и сбилась в комок в углу кровати. Лежать было неудобно, а мысли все грызли и грызли усталый мозг.

После разговора с царем Арат Суф чувствовал себя так, будто из него вынули самый главный стержень, определяющий его мысли, поступки, убеждения и всю его жизнь, и теперь, лишенный опоры, он растекается, тает, как масло на солнце в жаркий полдень.

В самом деле, своей цели он добился, и добился блестяще. Не сегодня завтра Фаррах станет царем вместо выжившего из ума старца, а что потом? Арат Суф вспомнил, как захлебывался собственной кровью всесильный Валас Пехар, вспомнил холодную, безжалостную улыбку Фарраха — и содрогнулся. Вместо верного пса на трон привели волка. Став царем, он будет планомерно уничтожать тех, кто помнит его бедность и ничтожество. Во всяком случае, сам Арат Суф именно так бы и поступил. И с кого же он начнет? Правильно. Со своего благодетеля и покровителя. Так что царь Хасилон был прав, когда вчера ночью пророчил ему мрачное будущее. Как он там говорил? «И на твою голову будет гром…»

Невеселые мысли прервал стук в дверь. Лязгнул засов.

— Где твой хозяин? Имею предписание немедленно препроводить его во дворец.

Голос молодой, уверенный, даже нагловатый. Незнакомый. Наверняка кто-то из отряда Верных Воинов. «Развелось их на мою голову!» Арат Суф плотнее зарылся в одеяло, уткнулся лицом в подушку и впервые за долгие годы чуть не заплакал от унижения. Как они смеют! Его, Хранителя Знаний, волочь во дворец, будто нашкодившего щенка за ухо. А ведь придется идти, ничего не поделаешь.

— Так хозяин почивать изволит, будить не велел. Обожди здесь, да не топочи сапогами.

Сонное бормотание слуги прервал звук пощечины.

— С кем ты говоришь, раб? Буди хозяина, да поскорее!

Ну, это уж совсем неслыханно! Арат Суф возмутился, но как-то вяло, неуверенно. В самом деле, да не все ли равно? Поставить ли на место зарвавшегося юнца или сделать вид, что ничего не заметил, — его главная игра уже проиграна. А сейчас надо промолчать, а то еще хуже будет.

— Уже иду! — крикнул он, поднялся с постели и принялся одеваться.

По старой военной привычке Фаррах проснулся рано и ни секунды не мог усидеть на месте. Радостное нетерпение теснило его душу. Ему уже доложили, что под утро царь впал в беспамятство, а значит, коронация должна состояться не сегодня завтра.

— Господин, Хранитель Знаний ожидает тебя.

Наконец-то. Как, однако, распустился народ! Не дело, когда государю приходится специально посылать за своими подданными. Скоро, совсем скоро придется заводить новые порядки.

— Добрый день, почтенный Арат Суф. Позволь заметить, что государственные дела не терпят промедления. Поэтому прошу тебя впредь не покидать дворец. — Фаррах выдержал маленькую паузу и добавил: — До коронации, разумеется.

Арат Суф стоял перед ним опустив плечи и уставившись в пол. Он очень старался не показать гнева и досады. «Наглец! Мальчишка! Безродный выскочка! Да как он смеет со мной так разговаривать!» Но даже гнев был какой-то вялый, потому что в глубине души Арат Суф знал правильный ответ на свои вопросы.

Смеет, потому что может. Он уже вошел в силу, почувствовал себя царем, и ему не нужны никакие советники и указчики, а тем более — покровители.

«Ну, или почти не нужны — ведь коронация пока не состоялась. Царь Хасилон еще жив. А потому Фаррах не может разделаться со мной прямо сейчас. Так что стоит промолчать и приглядеться, за эти часы или дни еще многое может перемениться».

— Я позвал тебя, почтенный Арат Суф…

Фаррах встал с кресла и принялся расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину.

— Я позвал тебя для того, чтобы ты подготовил мою первую тронную речь. Это важно.

Он остановился на минуту, оттянул тесноватый ворот вышитой шелковой рубашки. Заметно было, что Фаррах привык к простой одежде и мучился в дворцовых нарядах.

— Я простой солдат и не умею говорить красиво.

Арат Суф пожал плечами:

— На свете нет ничего такого, чему нельзя было бы выучиться при должном прилежании и способностях.

Лицо Фарраха дернулось от глаза до уголка рта.

— Расскажи об этом в городском училище, Хранитель Знаний! — Он четко, язвительно отчеканил каждый слог. — Расскажи, и, может быть, дети тебе поверят. Не все, но некоторые.

— Так чего же ты хочешь?

Арат Суф сгорбился еще больше. Фаррах улыбнулся:

— Вот это уже деловой разговор. Ты, почтенный, занимаешься интригами дольше, чем я живу на свете. И если пока еще не было во дворце ни переворота, ни бунта черни, ты знаешь свое дело. Знаешь, чем живет народ, а уж что творится во дворце — и подавно. Твои шпионы недаром едят хлеб.

Арат Суф чуть приосанился и воспрянул духом. А ведь мальчишка-то не так уж глуп! Понимает, что ему не обойтись без совета и помощи опытного человека.

— И поэтому, — продолжал Фаррах, довольный произведенным эффектом, — ты напишешь для меня такую речь, что эти скоты зарыдают от восторга и пойдут за меня в огонь и воду. — Он мечтательно улыбнулся, устремив глаза куда-то вверх, потом вдруг опомнился и продолжил уже совсем другим, деловым тоном: — А это понадобится, когда начнется война.

Арат Суф с трудом сдержал удивление — пригодилась многолетняя дворцовая выучка. Вот это что-то новое! Царь Хасилон даже в худшие свои дни умел находить слова для разговора с подданными.

И никогда не называл их скотами.

Олег даже не заметил, как прошел день. Кажется, только что занималась заря, отражаясь в разноцветных витражных окнах храма богини Нам-Гет, и Жоффрей Лабарт только что вещал то отчаянно, то страстно об историях давно минувших времен… Олег слушал его, пока сознание сохраняло ясность. Потом окружающие предметы утратили четкость контуров, звуки исчезли и свет погас.

Когда он открыл глаза, уже вечерело. Удивительный горный закат полыхал прямо над головой. Поглядев по сторонам, Олег обнаружил, что лежит у входа в храм на грубой плетеной циновке. Под голову заботливо подсунута свернутая шерстяная ткань. Рядом на большом плоском камне — глиняный кувшин с густым, жирным молоком и полкаравая пахучего, восхитительно свежего хлеба.

Олег протер глаза, сладко потянулся и принялся за еду. Долгий дневной сон придал ему сил, а хлеб и молоко показались удивительно вкусными.

На плечо легла тяжелая рука.

— С пробуждением, чужак! Рад видеть тебя в добром здравии.

Жоффрей Лабарт. А ведь это, наверное, был его ужин. Олегу вдруг стало стыдно — от хлеба осталась только маленькая краюшка, и кувшин почти пуст. Так, на донышке плещется немного.

Старик будто угадал его мысли.

— Ешь, это тебе. Силы тебе еще понадобятся.

А закат уже догорал. Вот и последний луч, будто прощаясь, заиграл на серебряных листьях и цветах, что гирляндами обвивали черные каменные колонны у входа. Жоффрей Лабарт вдруг забеспокоился:

— Время пришло. Поднимайся. Идем.

Он потянул на себя тяжелую храмовую дверь и пропустил Олега вперед.

Арат Суф сидел в книгохранилище, горбясь за столом в любимом кресле. Сколько прекрасных часов, наполненных значимой, мудрой работой, провел он здесь!

Но сейчас работа не клеится. Масляный светильник то вспыхивает слишком ярко, то чадит, то почти гаснет, перо царапает и рвет бумагу, а мысли блуждают неизвестно где, словно стадо глупых овец, оставшееся без пастуха.

Ведь он и сам говорил когда-то, что раб не может хорошо трудиться! Даже написал трактат на эту тему. В самом деле, как может человек делать что-либо, если не заинтересован в результате? К нему тогда прислушались, даже богатые землевладельцы стали использовать для сельских работ наемных батраков либо крестьян-арендаторов. Удалось почти вдвое увеличить урожаи с полей, оказалось, что крошечный крестьянский надел может дать намного больше, чем огромное поле, заросшее сорняками, и страна провела десять лет в относительном благоденствии и сытости.

До самой Большой Войны.

А что же теперь? Прошлые заслуги уже не в счет. Он жив до тех пор, пока нужен Фарраху. А что требуется сделать? Написать тронную речь — это, конечно, важно. Да она и так почти готова. Ничего особенного — общие слова о процветании государства и благоденствии подданных. Другое дело — кто будет произносить их. Вчерашний плебей? Командир третьей роты дворцовой охраны? Плохо. Передача власти — это всегда опасный момент, а тут еще и Династия прервалась… Нет, по закону все правильно, но вот если бы к власти пришел настоящий наследник трона!

А почему бы и нет? Нового претендента можно объявить побочным сыном царя, плодом тайной любви. Кругом столько незаконных детей, что народ вполне поверит.

Арат Суф даже подскочил на месте от радости. Он уже забыл о своих страхах, сомнениях, неопределенности собственной судьбы и своем нынешнем негласном, но четко ощутимом положении почетного пленника во дворце.

Осталась только задача, требующая разрешения, и острое, почти блаженное чувство, когда после долгих трудов наконец-то снизошло озарение.

А в храме Нам-Гет снова курится легкий дымок и мерцает зеленоватое пламя перед алтарем.

— Божье Дитя снова появилось на свет… И оно снова в опасности.

Надо же, теперь это девочка! На вид ей года три, может — четыре. Что и говорить, чудесная малышка. Олег всегда был равнодушен к детям, особенно маленьким. Наверное, поэтому еще ни одной из подружек так и не удалось затащить его в ЗАГС. То есть пару раз он уже почти готов был согласиться. Ну ладно, раз уж ей так хочется! Штамп так штамп, бумага все стерпит. Но стоило подумать, что через короткое время в его жизни появится существо, которое все время орет и пачкает пеленки, как Олег пускался в позорное бегство. Опыт женатых друзей тоже не вселял оптимизма. Он видел не раз, как веселые парни через пару лет становились унылыми подкаблучниками, накрепко привязанными к пищащим детям и ворчливым супружницам.

Но сейчас, всматриваясь в серьезные глаза ребенка совершенно невероятного, темно-фиалкового цвета, который, по меткому выражению классика, никогда не встречается ни у зверей, ни у людей, а только иногда у цветов и ангелов, Олег испытал совершенно новое для себя чувство. Изумление? Восхищение? Любовь? Пожалуй, все вместе.

Девчушка была беленькая, пухленькая, очень чистенькая. Видно, чье-то ухоженное, любимое, балованное дитя. Странно даже видеть отсюда джинсовую юбочку с оборками, белую кофточку, бантики в волосах. Вот она собирает осенние листья в парке, поливает цветы, сопя и подпирая щеку языком, выводит первые буквы в тетрадке с изображением Микки-Мауса.

И все же… Что-то показалось очень знакомым. Ну да, конечно! В лице, жестах, манере морщить лобик и особенно во взгляде было заметно сильное сходство с несчастным сыном Ахнана. Так похожи бывают сводные братья и сестры: на первый взгляд — разные, а приглядеться — родные.

Так что там Лабарт говорил про опасность? Ведь с ребенком все хорошо. Пока, по крайней мере.

Вот малышка бежит к матери. Женщина присела на корточки, широко раскинув руки. Ее видно только со спины. Кажется, она совсем молода. Распущенные черные волосы, джинсы, короткая замшевая куртка, рюкзачок болтается за плечами. С виду — почти подросток. Поймала дочку, подняла на руки, закружила…

Олегу захотелось крикнуть — осторожно! Кажется, только что увидел, а в душе уже поселилась тревога за чужое дитя.

Хотя почему чужое? Божье.

Вот женщина повернулась лицом. Хороша! Большие, чуть раскосые влажные глаза, высокие скулы, тонкие брови, нежный и упрямый рот. Олегу показалось, что он уже видел где-то это лицо. Не в жизни, нет. В жизни он бы такую не пропустил. В кино? Во сне? Да, впрочем, не важно.

— Это твой мир, чужак? Твое время?

Жоффрей Лабарт, кажется, взволнован. Его голос дрожит, в глазах застыло тревожное, почти умоляющее выражение. С чего бы это?

«А ведь время и вправду мое. Ну, если не совсем, то очень близко. Одежда, манеры людей, блочные многоэтажные дома где-то на заднем плане. Вот мать с дочкой гуляют по старому Арбату. Ребенок тянется погладить обезьянку фотографа — и зверь серьезно, с достоинством протягивает ей маленькую, темную, почти человеческую лапку».

Надо же, Москва! Олег вдруг почувствовал такую острую тоску по дому, что горло вдруг сжалось, а в глазах подозрительно защипало.

«Увижу ли я это еще когда-нибудь? Или всю оставшуюся жизнь придется провести под чужим небом, в непонятной стране, которая вроде бы и не существует, не может существовать?»

Издалека, будто чужой, прозвучал собственный голос:

— Да, это мой мир.

Свет внутри кристалла постепенно погас. Изображение стало расплываться, пока совсем не исчезло. Олегу почему-то сделалось грустно.

— А что с ними будет дальше?

Жоффрей Лабарт посмотрел на него устало и печально:

— А ты хочешь знать про это, чужак? Правда хочешь знать? Учти, что тебе и дальше придется жить с этим знанием.

Олег упрямо кивнул:

— Хочу. — «Казалось бы, какое мне дело до посторонних женщины и девочки?» — Правда хочу.

— Тогда смотри, человек, — приказал Жоффрей Лабарт, и Олег послушно уставился в блестящую полированную поверхность, хотя его сердце уже сжималось от недоброго предчувствия.

Маленькое истерзанное обнаженное тельце на траве. Кровь везде — на лице, на длинных белокурых волосах… И на бедрах.

Голубые глаза открыты и смотрят прямо в небо. Вокруг много людей, но никто не смеет обернуться туда, где стоит мать.

Еще вчера это лицо было нежным, а сегодня в нем не осталось ничего человеческого. Сальные растрепанные волосы, огромный кричащий рот, безумные глаза.

Новая картина — больничная палата. Обняв себя за плечи, женщина мерно раскачивается взад-вперед.

Она снова дома. Уже осень, клен под окнами пылает прощальным золотом листьев. Ее трудно узнать — увядшее лицо, глаза столетней старухи. Медленно шаркая ногами, она поднимается по лестнице, входит в квартиру. Она не находит себе места, бесцельно слоняется по квартире, трогает и переставляет какие-то вещи. Пока не натыкается на фотографию в резной деревянной рамочке, где снята вместе с дочкой на берегу моря. Она сама безудержно хохочет, отбрасывая загорелой рукой длинные волосы с лица. Ребенок смотрит в объектив внимательно и серьезно. Выражение лица, характерное для Божьих детей, сейчас особенно заметно. Женщина очень осторожно берет фотографию в руки, долго и пристально смотрит на нее, потом прижимает к груди, как живое существо. Кажется, она вот-вот разрыдается.

В ее потухших глазах на краткий миг снова вспыхнула искра. Сейчас она снова стала похожа на ту молодую и веселую женщину, которой была совсем недавно. Она даже улыбается! Танцующей, упругой походкой подходит к балконной двери, откидывает занавеску… Короткий, сдавленный крик, глухой удар тела об асфальт — и через несколько секунд все кончено.

Олег с трудом удержался, чтобы не отбросить волшебный кристалл прочь от себя. «Не надо, ну пожалуйста, не надо, я не хочу этого видеть!»

Но Жоффрей Лабарт неумолим.

— Смотри, человек, смотри, ты же сам хотел узнать будущее.

Поздняя осень. Толпы голодных, озлобленных людей громят коммерческие палатки и магазины. Лживые, скользкие слова политиков с телеэкранов. Им давно уже никто не верит.

Бойцы ОМОНа, похожие на роботов-полицейских, разгоняют толпы. Теперь у них есть право стрелять в людей, и они активно этим правом пользуются. Люди падают, как картонные фигурки в тире. Женские крики, паника в толпе и кровь, кровь на асфальте…

Зима. В больших городах уже давно нет ни света, ни тепла. Медленно-медленно двигаются сгорбленные фигурки, замотанные в бесформенное тряпье. Осторожно, трепетно, как самую большую драгоценность, несут они в руках какие-то сверточки, узелочки, баночки с водой. Голод.

Ранняя весна. Быстрее и быстрее мелькает изображение. Обаятельный президент Соединенных Штатов (славный парень, техасский ковбой, герой-любовник!), какие-то новые, незнакомые лица… Они что-то говорят, доказывают, отдают распоряжения. Все они патриоты, демократы и большие молодцы. Но в каждом движении, взгляде, слове сквозит ложь. Олег даже удивился — как другие не замечают?

И падают бомбы на улицы городов. Взрываются дома. Полуодетые, обезумевшие от ужаса люди бегут куда-то, прижимая к себе детей.

Постепенно, день за днем, час за часом безумие войны охватывает весь мир.

Последнее, что увидел Олег, — серый ядерный гриб в багровом небе.

Дальше — темнота.

Потрясенный, Олег наконец-то смог оторвать взгляд от кристалла.

— И это — будущее?

Жоффрей Лабарт пожал плечами. Он выглядел смертельно усталым.

— Да.

— И ты — знал? Все годы прожил с этим знанием?

Только сейчас Олег понял, как трудно и страшно тот прожил свою долгую жизнь. Бороться, страдать — и знать, знать наверняка, что все твои усилия бесплодны! Есть ли что-нибудь страшнее такой участи?

Впрочем, Лабарт мог погибнуть давным-давно. А оказавшись здесь, он прожил долгую жизнь. Мелькнула даже странная, нелепая мысль: «Может, и к лучшему, что и я попал сюда? Может, повезет?»

Жоффрей Лабарт криво, недобро усмехнулся:

— Ты глуп, чужак. Ты воистину глуп, если надеешься уцелеть в горящем доме, к какой бы стенке ни прислонился. Смотри!

Кристалл засветился снова, но изображение нечетко, расплывчато, будто подернутая мелкой рябью поверхность воды.

Базарная площадь перед царским дворцом в Сафате заполнена людьми. Олег видел это место только ночью, в темноте, а теперь все залито полуденным солнцем. На пороге дворца появляется некто в золотых одеждах. Он еще молод, хорошо сложен, в осанке и движениях заметна уверенность и гибкая, хищная сила. Властно он поднимает правую руку, и вот уже все взгляды устремлены на него.

Он начинает говорить. Слов не разобрать, но во всем его облике и манере чувствуется что-то такое, что роднит его с земными коллегами.

Ложь, наверное.

— Кто это?

— Фаррах. Он вот-вот станет новым царем.

А вот другой пейзаж. Горы. Храм богини Нам-Гет чуть виднеется вдали, а в маленькой зеленой долине, притулившейся меж заснеженных вершин, творится очередное кровавое безобразие.

Маленькие, приземистые лошадки хрипят, роняя на землю клочья пены. Всадники в одеждах из звериных шкур, рогатые кованые шлемы на головах, лица прикрыты черными платками… Будто и не люди вовсе. Они споро, слаженно поджигают соломенные крыши белых глинобитных домиков, выгоняют жителей на маленькую деревенскую площадь.

Их не так уж много — человек пятьдесят, не больше. Мужчины, женщины, дети… Олег даже залюбовался — какие лица! Молодые и старые, красивые и не очень — но какое достоинство и мужество! Только маленькие дети плачут, а матери прижимают их к себе, нашептывая что-то утешительное и ласковое.

А вокруг гарцуют всадники-нелюди, и старший над ними четко, коротко отдает приказания. Вот высокий мужчина с короткой светло-русой бородой, сжав кулаки, бросается на врагов. Ему удается даже стащить с седла одного из всадников, вцепиться могучими руками в горло, но сверкнули на солнце острой сталью несколько сабель — и сразу же окрасились кровью.

Но и противник остался лежать на земле. В пылу борьбы черный платок слетел с лица, и Олег узнал того самого стражника, который когда-то прозевал его у дворцовых ворот.

«Старики, женщины, младенцы — никто не сохранил жизни…»

Эх, глаза бы не смотрели на все это!

Другая картина. Толстые кирпичные стены. Даже отсюда видно, что сырые. Низкие сводчатые потолки. Похоже на подземелье. А точнее — на тюрьму. За столом копошатся люди в черных мантиях, пишут что-то, шелестят бумагами. А на стене распят голый мужчина. По телу струится кровь, голова свесилась на плечо. Вместо глаз — кровавые дыры.

Олег пригляделся пристальнее. Что-то очень знакомое было в облике несчастного. Где-то он его уже видел.

— В зеркале, чужак, в зеркале!

«Господи боже мой, это же и вправду я!»

Олег потряс головой, отгоняя дурноту. «Так вот что меня ждет!» А Лабарт сидит рядом и смотрит так спокойно. Да, немудрено — ведь это не его ждет такой страшный конец. Так и хочется отбросить подальше проклятый камень, но пальцы сами собой сжимают его все крепче и крепче.

Вот солдаты в черной форме с песнями маршируют по улицам. Толпы зевак собрались посмотреть на них, женщины бросают цветы. Кое-кто в толпе даже смахивает слезы умиления:

— Защитники наши…

Изображение меняется вновь. На этот раз кристалл пульсирует так сильно, что, кажется, вот-вот разлетится прямо в руках.

Вот колонна солдат идет обратно, но нерадостно их возвращение. Уходили белым днем, на виду у всех, гордо выпятив грудь, а возвращаются под покровом темноты, украдкой, будто воры. Только луна освещает героев мертвенным светом, и от того ли или от чего-то еще они похожи на оживших покойников. Строй солдат значительно поредел, люди выглядят смертельно усталыми, раненых с трудом поддерживают более сильные товарищи. И у всех в глазах застыло выражение смертельного ужаса и тоски.

У многих на щеках выступили странные черно-багровые пятна.

— Фаррах уже готовит карательную экспедицию для усмирения горцев-донантов. Они живут здесь, неподалеку. Это жестокие люди… Но они живут здесь от века и никого не звали к себе в гости.

Олег даже вздрогнул, вспомнив всадников-нелюдей.

— Так это они убили… то есть убьют людей из поселка?

Лабарт посмотрел на него укоризненно:

— Смотри и слушай внимательнее, чужак. А главное — запоминай. У нас и так мало времени. Ты же сам все видел.

Ах да, конечно. Мертвый дворцовый стражник.

— Тогда зачем?..

— Чтобы был повод начать войну и стать настоящим царем — защитником своего народа. Только вот повернулось все по-другому. Смотри, смотри!

Снова в Сафате ночь. Но неспокойна эта ночь, ох неспокойна! Во мраке горят десятки факелов, и свет их кажется кровавым. В городе паника, полуодетые люди мечутся по улицам. Некоторые тащат с собой скудный домашний скарб и бегут куда глаза глядят. Другие обнимают кричащих детей. Кто-то молится, воздевая руки к небу. Какой-то старик, похоже, сошел с ума. Высоко подпрыгивая, размахивая руками, он танцует посреди мостовой. Вот широкоплечий парень несет на руках потерявшую сознание девушку. Две женщины средних лет бережно ведут под руки старушку. Грязный оборванец шмыгнул в пустующий дом — и тут же вернулся, что-то пряча за пазухой.

И у всех, молодых и старых, на руках, на ногах и лицах предательски проступают черно-багровые выпуклые пятна. У одних они уже превратились в глубокие язвы, и от них все шарахаются и гонят прочь, у других пятна чуть заметны, они пытаются прикрыть их волосами и одеждой. На базарной площади свалены горы трупов, но на них никто не обращает внимания.

— Что это?

— Проказа. Божье клеймо. Горцы-донанты храбро сражались, но их было слишком мало. И тогда те, кто уцелел, решили укрыться в пещерах. И там… Случилось что-то страшное. Темные боги вырвались на свободу. Даже Око Света не может этого показать. Победа досталась дорогой ценой. Слишком дорогой, я бы сказал.

— А что было… то есть будет дальше?

Лабарт устало пожал плечами:

— Смотри.

Солнце стоит в самом зените, но улицы Сафата совершенно пусты. Только ветер метет пыль и пожухлую листву. Кое-где белеют кости мертвецов, присыпанные пылью и песком, где-то рядом хлопает на ветру незапертая калитка. Дома сильно обветшали и будто вросли в землю. Видно, что скоро все здесь рассыплется в прах.

И только царский дворец высится над мертвым городом нерушимой громадой. Странно и жутко выглядит он, как будто люди покинули его только что. Отполированные камни нигде не сдвинулись, не треснули, словно время не властно над ними, целы все оконные стекла и разноцветные витражи. Они сверкают на солнце, как только что вымытые, и даже флюгер-стрела на крыше сияет червонным золотом.

— Проклятое место! — Жоффрей Лабарт даже плюнул в сторону. — За этот дворец заплачено дорогой ценой, а потому стоять ему суждено во веки веков. И пока стоит храм Гордыни, не будет покоя и мира в Сафате.

Олег с трудом разжал затекшие пальцы. Лабарт осторожно забрал у него Око Света.

— Зачем ты показал мне все это?

Жоффрей Лабарт ответил не сразу. Голос его звучал тепло и мягко, как у врача, который говорит, что осталось совсем чуть-чуть потерпеть — и больше не будет больно.

— Я действительно знал и видел все… Все, кроме тебя. До самых последних дней. И это оставляет надежду. Ты должен спасти этот мир… И свой тоже.

«Вот тебе и раз. Спасать мир, не больше и не меньше. Я что, Брюс Уиллис?»

— Да мне бы хоть себя спасти!

Жоффрей Лабарт укоризненно покачал головой:

— Бог не любит трусов, как говаривал мудрый Хаддам из Гилафы. Ты пришел сюда и должен пройти свой путь до конца.

Олег хотел возмутиться непомерностью задачи, неизвестно кем и за что на него возложенной, когда тоненький ехидный голосок в голове вмешался снова:

— Конечно-конечно, можешь и не спасать. Не все ли равно, где пропадать, здесь или там? И кстати, как тебе больше нравится?

— Но как? Что я должен сделать?

Жоффрей Лабарт устало покачал головой:

— Я не знаю.

Вот тебе раз! Олег почувствовал себя таким одиноким, раздавленным и жалким, что ему вдруг захотелось умереть прямо сейчас, лишь бы не принимать на себя ответственность за судьбы мира. А что? Это ведь тоже выход. Сиганул в пропасть — и все. Больше нет ни боли, ни страха, ни этого ужасного, безжалостного знания, ни глупых надежд… Хорошо!

Жоффрей Лабарт нахмурился еще больше:

— Повторяю тебе, чужак, — Бог не любит трусов.

Ага. Он любит отважных. И руками других своих верных слуг выкалывает им глаза и подвешивает на дыбу.

Жоффрей Лабарт долго сидел неподвижно, устремив взгляд в никуда. Олег даже забеспокоился — умер он, что ли? Потом достал из складок своей хламиды маленький мешочек из черного бархата на длинном шнурке, осторожно положил туда свой драгоценный кристалл, прикоснулся к нему губами, шепча слова молитвы, потом туго затянул шнурок, связав его хитрым узлом, и… повесил мешочек на шею Олега.

— А теперь уходи, чужак.

Олег опешил от удивления:

— Куда?

— Я очень устал и хочу побыть один… И к тому же я голоден. Спустись в поселок и принеси поесть.

В его голосе зазвучали вдруг требовательные, нетерпеливые нотки.

— Когда выйдешь за ворота, сразу бери влево. Только не ступай на Тропу! С нее невозможно вернуться. Спустишься в долину, там увидишь поселок. В дома не заходи, людей незачем пугать прежде времени. Дневное пропитание для меня они оставляют на большом плоском камне.

Олег послушно поднялся с места. Светает. Хорошо бы и ноги размять, лишь бы уйти хоть на время от бесконечных кровавых кошмаров и вопросов, на которые нет ответа, от этого сумасшедшего старика, который смотрит на него в упор и чего-то ждет, от себя самого, наконец.

— Эй, чужак!

Олег обернулся.

— Только смертью смерть поправ, обретешь ты настоящую жизнь. Спаси Божье Дитя — и весь мир спасешь вместе с ним. Прощай.

Олегу вдруг очень захотелось вернуться, припасть губами к морщинистой руке и попросить себе… Не спасения, нет, но веры и мужества и сил, чтобы совершить невозможное, но почему-то он этого не сделал.

— Прощайте, учитель.

Он низко поклонился старику, потом резко повернулся и вышел.

А во дворце в это время скончался царь Хасилон. Он умер тихо, не приходя в сознание. Когда первые рассветные лучи солнца пробились в его спальню сквозь шитые золотом тяжелые гардины, царь больше не дышал. Его лицо разгладилось, он даже помолодел, будто вместе с жизнью ушла тяжесть потерь и ошибок, и теперь лежал, вытянувшись во весь рост, с улыбкой на лице.

Будто спал и видел хороший сон.

Старый Расмут загасил ненужный уже светильник, сложил руки умершего на груди, потом опустился на колени и прочитал молитву. Молитва была старая, а по нынешним временам, когда всем велено молиться лишь Единому Богу, — запретная. Но, рассудив здраво, что Богу все равно, а людям — тем более, старый Расмут истово просил Тас-Джелатта, древнего бога — упокоителя мертвых с тремя головами, даровать покой и прощение почившему царю. Пред лицом смерти все равны, но каждый властитель успевает нагрешить много больше, чем обычные люди, и потому особенно нуждается в такой молитве. И горько было думать о том, что царь скончался, но некому скорбеть о нем, некому молиться за его душу, и вспоминать о нем тоже будет некому.

Закончив молиться, Расмут тяжело поднялся с колен — сказывался застарелый ревматизм, — прикрыл лицо покойника вышитым покрывалом, погасил ненужный уже светильник…

Он еще постоял у двери, прощаясь со своим господином. Все осталось далеко в прошлом — и долгие годы беспорочной службы, и вздорный характер покойного, и короткие минуты отдыха, царские милости и беспричинный гнев.

Только несколько слов, произнесенных прерывающимся шепотом, стали ему наградой. Они и сейчас звучат у него в ушах:

«Расмут Гервер, сын Алема! Ты один… остался верен».

Утро выдалось солнечным и ясным. Выйдя за ворота, Олег с наслаждением вдохнул прозрачный горный воздух. Небо сияло яркой синевой, и каждый камень, каждая песчинка играли и переливались на солнце, будто радуясь наступающему дню. Олег с наслаждением потянулся, чувствуя счастливую легкость во всем теле. Надо же, красота-то какая! Две ночи, проведенные в храме Нам-Гет, показались ему давним и тяжелым сном. Ну как может погибнуть мир, когда он так прекрасен?

«Чертов старик! Зачем он только показал мне все это? Может, и вправду лучше не знать будущего, а просто жить, как живется?»

— А ведь тебя предупреждали! Ты сам хотел знать. — Даже ехидный голосок в голове звучал миролюбиво в это утро.

Что правда, то правда. Сам напросился. Очень здорово получилось: пойди туда — не знаю куда, спаси мир — неизвестно как.

«Уж не знаю, как насчет мира, а единственный способ спасти свою жизнь — бежать». Олег содрогнулся, вспомнив, какая судьба ждет его, если он вернется в Сафат. Так почему бы не сделать это прямо сейчас? Просто бежать куда глаза глядят, а эти люди пусть сами разбираются со своими проблемами. Он не нанимался спасать их от собственной глупости.

Перепрыгивая с камня на камень, занятый своими мыслями, Олег не заметил, как оказался перед большим плоским камнем, похожим на стол. Посередине его красовалась большая глиняная крынка с молоком и каравай хлеба, заботливо обернутый чистым домотканым полотенцем. Похоже, неведомые друзья Жоффрея Лабарта действительно не забывают о нем.

Вот и белые домики едва виднеются в долине. Олег подошел ближе к краю горного уступа. Можно спуститься и пониже, но вторгаться в чужую жизнь совсем не хочется, особенно сейчас. Сверху все видно как на ладони, особенно если напрячь зрение. Олег даже сам удивился, как легко ему стало управлять собственными чувствами. Никогда и не мечтал иметь глаза вроде полевого бинокля, а вот поди ж ты…

Люди заняты дневными заботами — кормят животных и домашнюю птицу, собирают плоды с деревьев, мужчины возятся с какими-то непонятными приспособлениями, женщины готовят еду на маленьких глинобитных печурках, дети с визгом носятся друг за другом по улице… Но какая плавность движений, какие у всех добрые, спокойные лица и ясные, внимательные глаза!

Это хорошие люди. Они выстроили свой мир, добрый и теплый, во многом опередив свое время… Да и наше тоже.

И совсем скоро они все будут обречены на ужасную смерть.

Когда Олег вернулся в храм с кувшином молока и караваем хлеба, Жоффрей Лабарт был уже мертв. Он лежал на полу, вытянувшись во весь рост, и на его одежде засыхала кровь, почти черная в полумраке храма. Все вокруг было перевернуто вверх дном, цветные витражи разбиты вдребезги, а отверстие в полу, из которого вырывалось голубоватое пламя, завалено огромным камнем-валуном. Откуда он только здесь взялся?

Хрустя осколками стекла под ногами, Олег осторожно подошел ближе. Зачем-то потрогал руку старика. Она была тяжела и холодна, как камень. По морщинистой щеке ползла божья коровка, будто кровавая слеза.

Олег долго стоял перед безжизненным телом. Горе и ужас обжигали его сердце. Но вместе с тем было и странное облегчение… И пустота. Будущего больше не существует, а значит, его можно изменить.

Ну, или хотя бы попытаться.

Олег больше не помышлял о бегстве. Неожиданно он обрел веру и мужество. Что бы там ни было, какая бы страшная судьба ни грозила ему, он вернется в Сафат и сделает все, что сможет, ради того, чтобы изменить то будущее, которое люди сами выбрали себе из-за своей глупости, трусости, невежества и жадности.

— Будь осторожен, чужак! Никого нельзя спасти насильно.

Хрипловатый, насмешливый голос Жоффрея Лабарта заставил Олега вздрогнуть. Неужели он все-таки жив? Олег долго смотрел по сторонам, пока не сообразил, что и этот голос теперь звучит у него в голове. Неожиданно он ощутил огромную благодарность ко всем своим незримым помощникам и советчикам.

— Может, это и называется шизофрения, но без вас я бы точно не выжил. Спасибо, ребята, — почему-то сказал он вслух и направился к выходу.

Олег уже стоял в дверях, когда услышал какой-то шорох в углу. Он подошел ближе и отшатнулся. Скорчившись, на него снизу вверх смотрело какое-то создание, отдаленно напоминающее человека. Огромная, будто налитая жидкостью голова как-то странно дергалась. Спутанные сальные волосы космами свисали на лоб. Тощее тело, покрытое гнойными язвами, кое-как прикрывали зловонные лохмотья. Более отталкивающего и жуткого создания Олегу не доводилось видеть за всю свою жизнь.

Преодолевая отвращение, Олег подошел ближе. Человек пристально наблюдал за ним, бормоча что-то вроде «блы, блы, блы»… Его глаза блестели в полумраке из-под косматых бровей, и этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Олег даже растерялся — как столь жалкое существо может излучать столько злобы? В замешательстве он оказался слишком близко, когда человек вдруг неожиданно быстро и ловко выпрямился во весь рост и бросился на него. Олег слишком поздно заметил в его руках огромный нож. Длинное отточенное лезвие сверкнуло на солнце.

В первый момент Олег не почувствовал страха. В голове засела только одна мысль — лишь бы не коснуться этого существа. Он попытался оттолкнуть его — и человек отлетел к стене. Нож выпал из его руки и упал на пол. Только сейчас Олег увидел, что лезвие уже запятнано кровью. Бедный Жоффрей Лабарт… Он быстро подобрал нож и приготовился к обороне. Как бы то ни было, он не даст убить себя без боя, а такому уроду и подавно.

Противник поднялся на ноги не сразу — видно, сильно ударился о стену головой. Держась рукой за висок, он подвывал жалобно, как раненое животное. Олег попытался подойти ближе, на всякий случай держа нож наготове, когда незнакомец бросился на него снова. Олег и опомниться не успел, как грязные кривые пальцы с обломанными ногтями сомкнулись у него на шее. Он уже чувствовал у себя на лице чужое смрадное дыхание и видел совсем близко глаза, в которых огнем полыхало безумие. Теряя сознание, он ударил ножом снизу вверх, вложив в этот удар всю силу горя и ярости. Несчастный еще стоял на ногах несколько секунд, пытаясь зажать рану рукой и как-то странно, утробно мыча, потом силы оставили его, и он мешком повалился на пол.

Он вытянулся во весь рост, изо рта хлынула кровь, глаза закрылись. Олег стоял над ним и тупо смотрел на свои руки. Он все еще не мог поверить, что этими руками убил человека… Даже такого.

Олег уже думал, что все кончено. Конечно, он защищал свою жизнь, но на душе все равно было гадко.

— Эй, ты кто такой? — зачем-то спросил Олег.

Лучше бы он этого не делал.

Умирающий вдруг открыл глаза и улыбнулся, показав черные гнилые осколки зубов. Он смотрел Олегу прямо в лицо, и этот взгляд хотелось немедленно стереть, смыть, содрать вместе с кожей, как ядовитую слизь. Потом он облизнул растрескавшиеся губы и сказал совершенно четко, каким-то деревянным голосом:

— Меня зовут Делфрей Аттон. И… я еще вернусь. Потом он как-то странно дернулся всем телом и перестал дышать. Глаза закатились под лоб, и Олегу показалось, что этот мертвый взгляд будет преследовать его вечно.

I will be back… Тоже мне Терминатор!

Олег вышел из храмовых ворот (на этот раз они распахнулись подозрительно быстро и почти бесшумно), зачем-то оглянулся, потом решительно повернулся и быстро зашагал вниз по Тропе.

Солнце стоит в самом зените, и базарная площадь заполнена людьми так, что повернуться негде. Но торговцев не видно. Люди ждут чего-то.

На отрытой террасе дворца появляется Хранитель Знаний. Он очень бледен и выглядит испуганным.

— Слушайте, жители Сафата! Я должен сообщить вам печальную весть. Сегодня ночью наш возлюбленный царь Хасилон скончался. Но перед смертью, — Арат Суф возвысил голос, — он успел открыть нам, своим слугам, великую тайну.

В толпе воцарилось напряженное молчание. Чужую тайну всегда интересно узнать, даже если она касается соседской коровы, но тайны царствующих особ будоражат воображение толпы, как ничто другое.

Довольный произведенным эффектом, Арат Суф продолжал:

— Много лет назад царь Хасилон осчастливил своей любовью женщину из простого звания. От этой связи родился сын. Он был тайно воспитан доверенными людьми и взят на службу во дворец. Он проявил незаурядные таланты и дарования, как и следует благородному сыну великого отца.

Арат Суф остановился, чтобы перевести дух. Почему-то сейчас ему стало страшно. «Вот и все», — мелькнуло в голове. Непоправимость происходящего парализовала волю. Хотелось бросить все и бежать прочь с этой площади не важно куда, скрыться, исчезнуть, затеряться… Только бы не стоять здесь больше и не произносить этих ужасных слов.

— И сегодня я могу, наконец, открыть вам его имя. Его зовут… — он помедлил, — Фаррах!

Имя звонко раскатилось в наступившей тишине.

— И сейчас, — горло у него перехватило, — я должен спросить вас, жители Сафата: хотите ли вы видеть новым царем возлюбленного сына вашего прежнего властителя?

Толпа взревела:

— Пусть живет царь! Пусть живет царь!

Звеня золотыми шпорами, Фаррах вышел на открытую террасу. Он стоял выпрямившись во весь рост, сияя сплошь вышитым драгоценными камнями парадным царским облачением. Как же он был прекрасен в эту минуту! Толпа бесновалась вокруг, словно огромное многоликое чудовище, и каждый был бы счастлив отдать свою жизнь за сына царя.

Фаррах вскинул руку, и все на площади мгновенно замолчали. Ликование стихло, люди напряженно ждали. Фаррах заговорил медленно и с достоинством:

— Жители Сафата! Сегодня, в этот торжественный день, я принимаю высокую честь, оказанную мне моим народом. У меня есть только две цели — безопасность подданных и величие государства. И к этим целям я буду идти с Божьей помощью и при вашей поддержке. И я верю, что вместе мы сможем привести страну к процветанию.

Ответом ему был восторженный рев толпы. Одинокий звенящий голос выкрикнул:

— Слава Фарраху Великому!

И толпа отозвалась:

— Слава! Слава! Слава!

Оглушенный криком, потрясенный случившимся, с опустошенной душой, Олег повернулся и пошел прочь с базарной площади.

По улицам деловито сновали бойцы из отряда Верных Воинов. Коротко переговариваясь между собой, они выламывали двери, врывались в дома, вытаскивали под руки перепуганных обывателей.

Все. В городе больше делать нечего. Покойный Жоффрей Лабарт был прав — никого нельзя спасти насильно.

Хотя нет. У него осталось еще одно дело, точнее — долг.

Старый Тобис. Теперь ему несдобровать. Надо предупредить его.

Загребая дорожную пыль тяжелыми сапогами, Олег бросился бежать к дому лекаря. Кровь стучала в висках. Только бы успеть. Только бы успеть.

Но сердце уже знало, что он опоздал.

Старый Тобис лежал мертвый, раскинув руки, на пороге пылающего дома. Невидящие глаза широко раскрыты и смотрят в небо. Столько лет его не могли поймать с поличным, а теперь, похоже, доказательства больше никому не нужны.

Олег посмотрел на его руки — сильные умные, чуткие, и вдруг подумал почему-то, как много они потрудились на своем веку. Унимали боль, готовили свои снадобья, принимали младенцев… Да мало ли что еще!

А теперь лежат, бессильные, как две коряги.

Олег побрел прочь, ничего не видя перед собой. Отчаяние — великий грех, но бывают минуты, когда это — единственно возможное состояние.

Мимо него солдаты бесцеремонно тащили за ноги пожилого человека с окровавленным, распухшим лицом. Длинные седые волосы волочились по земле, голова стукалась о булыжники мостовой при каждом шаге, но выцветшие голубые глаза были открыты. В них застыла тупая обреченность и покорность судьбе. Присмотревшись внимательнее, Олег узнал дворцового прислужника, который приносил ему обед. Бедолага, его-то за что?

Олег чуть замедлил шаг, и в этот момент несчастный узнал его. Лицо чуть оживилось, в глазах затеплилась надежда. Неимоверным усилием приподняв голову, он вытянул вперед левую руку, указывая на Олега грязным окровавленным пальцем, и крикнул стражникам:

— Это он! Чужак! Хватайте его скорее!

И вот уже чужие руки крепко держат его. На лицах стражников сияет неподдельная радость — поймали государственного преступника! Ведь наверняка уже и награда обещана… Цепкие, не слишком чистые пальцы шарят на груди под рубахой. Тот стражник, что повыше, со шрамом на лице, нащупал бархатный мешочек, рванул шнурок… Боль обожгла шею, как удар хлыстом.

— Терпи, терпи, — сочувственно пропищал ехидный голосок, — вспомни, что тебе еще предстоит!

А стражник уже возится с мешочком, пытаясь развязать хитрый узел. Его глаза загорелись жадностью, видно, что своей добычи он просто так не отдаст. Но тут вмешался его товарищ, тот, что до этой минуты крепко держал Олега за локти, лишая возможности двигаться.

— Эй, что там? А ну-ка, покажи!

Олег почувствовал, что хватка ослабла, и, собрав все силы, рванулся вперед. Он чудом вывернулся, оставив в руках стражника только клочок домотканой серой рубахи, и бросился бежать. Стражники ринулись в погоню, и вскоре к ним присоединилась целая толпа.

Петляя как заяц в узких лабиринтах старинных улочек, Олег сумел на время оторваться от преследователей. Но топот сапог по булыжной мостовой все ближе и ближе, хлопают ставни, слышны голоса простых горожан: «Вот он! Здесь! Только что свернул вправо!»

Олег даже обрадовался, когда выбрался из города. На открытом пространстве его легче будет поймать, улюлюкающая толка уже настигает, дышит в затылок, словно огромное многоголовое чудовище. Но умирать в узких кривых лабиринтах, словно крыса, забившаяся в щель, — это совсем недостойный финал. Лучше здесь, на белых камнях, отполированных соленым морским ветром, среди редких кустиков высохшей желтоватой травы… Уже ни на что не надеясь, Олег бежал вперед, не разбирая дороги.

Он слишком поздно заметил, что впереди у него только утес, нависающий над пенным прибоем. Он еле-еле сумел остановиться на самом краю обрыва, глянул вниз — и тут же отпрянул. А высоко, однако. Метров тридцать, не меньше. Волны с ревом бьются о берег… А из воды торчат белые острые скалы, будто зубы древнего чудовища. Олег не знал, конечно, что местные жители называли это место бухта Акулья Пасть, и не одна рыбацкая лодка уже разбилась здесь о камни.

Так или иначе, бежать ему больше некуда. Что ж, бывает и такое. Остается только не выдать свой страх. Как там говаривал этот, мать его за ногу, Хаддам из Гилафы? Бог не любит трусов.

Олег обернулся к своим преследователям. Толпа стояла молча, окружив его широким полукольцом. Подойти ближе никто не решался — при каждом резком движении камни предательски выскальзывали из-под ног, с плеском падая в море. Вес одного человека утес выдержал, но под тяжестью многих вполне мог бы обрушиться, превратив бухту Акулья Пасть в братскую могилу.

Ну и что же теперь делать?

— Камнями его! Побить камнями! Теперь не уйдет!

Толстый краснолицый горожанин, скорее всего лавочник, в цветной рубахе, промокшей насквозь от пота под мышками и на спине, брызгал слюной от возмущения. И толпа подхватила:

— Камнями его!

Олег не чувствовал страха. Заложив руки за спину, выпрямившись во весь рост и подняв лицо к небу, он улыбался. Вверху синева и внизу откос… солнце палит нещадно, и соленый морской ветерок нежно перебирает волосы. Олег понял внезапно, что именно к этой минуте он шел всю свою жизнь. Он понял, ради чего так яростно и безнадежно сражался Роже де Мирпуа, за что взошли на костер тысячи и тысячи безвестных катаров, за что боролся и страдал всю свою долгую жизнь покойный Жоффрей Лабарт. К нему пришло никогда не изведанное раньше чувство покоя и свободы.

Брошенный камень ударил в плечо. Другой рассек верхнюю губу. Олег отер кровь рукавом, медленно обвел взглядом беснующуюся толпу. Даже странно — и чего они так суетятся? Он ясно представил себе, что ожидает их всех в ближайшем будущем, — и содрогнулся.

Теперь он видел перед собой уже не толпу, жаждущую крови, а людей, испуганных, обманутых, отданных на заклание чужой злой воле. И непрошеная жалость к ним вдруг сдавила горло, заволокла глаза мутной пеленой, превратила сердце в пульсирующий комок боли.

— Ну и черт с вами, — почему-то сказал он по-русски. — Живым тут все равно ловить нечего.

И — странное дело — в глазах многих он увидел уже не алчность и охотничий азарт, а нечто совсем другое. Растерянность? Сомнение? Страх? Кое-кто уже украдкой отбрасывал камни в сторону.

Стражник в черном, упустивший его в городе, вдруг заволновался. Добыча уходит из рук, за это и голову снять могут.

— Трусы! Чего вы ждете? Это же чужак, враг Династии, враг государства! Десять золотых тому, кто поймает! Брать живым, доставить во дворец, там во всем разберутся!

По толпе прокатился невнятный шепот. Глаза многих загорелись жадностью, к Олегу потянулись десятки рук. Во дворец? Умирать в руках палачей? Ну уж дудки, этого не дождетесь!

— Ты еще не забыл? — пискнул ехидный голосок в голове. — Выбор есть всегда!

Олег в последний раз с наслаждением втянул в себя соленый морской воздух. Нет, все-таки хороша жизнь, хороша даже сейчас!

— Бедные вы, бедные, — еле выдохнул он, — я-то уйду, а вы останетесь.

И шагнул в пустоту.

Боли Олег не почувствовал. Только полет… И синева там, где море смыкается с небом. Потом все исчезло, наступила темнота, и разноцветные огоньки замелькали перед глазами.

Смертью смерть поправ…

Он так и не узнал, что было дальше. Люди еще долго стояли молча, пока двое самых смелых не отважились подойти к краю обрыва и заглянуть вниз, ожидая увидеть распластанное на камнях мертвое тело. Так же шумел прибой и пенные буруны накатывались на каменистый берег, но чужак исчез, как будто его и не было никогда.

Люди расходились, стараясь не смотреть друг на друга. Стражников в черном обходили, будто прокаженных, боясь случайно прикоснуться. Никто из честных жителей Сафата, кто был в тот роковой день в бухте Акулья Пасть, не смог уснуть этой ночью… И еще много ночей потом. Чужак появился и пропал, оставив после себя в их сердцах вечное смятение и чувство вины. Не узнал о том, что уже на следующий день по базару пошел гулять невероятный слух, будто в бухте Акулья Пасть произошло чудо — святой читал волшебные заклинания, а потом вознесся на небо.

И уж конечно, не ведал, что через много лет, уже после подписания Хартии Объединения и превращения Сафата в столицу метрополии, тысячи паломников будут посещать бухту Акулья Пасть дабы почтить святого, Приносящего Себя в Жертву.

Холодно. Неизвестно, где он оказался на этот раз, но как же здесь холодно!

Олег медленно открыл глаза. Он почти не удивился, увидев до боли знакомый подмосковный пейзаж. Да, именно сюда его привезли убивать тогда, в другой жизни. Только тогда было лето… А сейчас один из тех дней, когда осень уже закончилась, а зима еще не наступила. Серо-свинцовое небо висит совсем низко, и ветер гоняет ледяную крупу по мертвой земле.

Руки и ноги совсем одеревенели. Надо уходить быстрее, а то воспаления легких не миновать. Но как тяжело встать! Лежать бы здесь, смотреть на небо, на ветки деревьев и облака… И так, пока все не кончится.

Превозмогая слабость, Олег рывком поднялся. Не спать, не спать! Нечего тут разлеживаться попусту. Ноги слушаются с трудом, но ничего, потерпим Главное — выбраться отсюда. Пережить столько и банально замерзнуть, как пьяный бомж под забором, — это и правда глупо.

Вот и дорога. Даже не дорога, так — проселок захудалый. Машин нет и, похоже, давно уже не было. Да и сил не осталось. Олег, опустившись на мерзлую землю, привалился спиной к дереву. Постепенно сгущались ранние сумерки. Контуры деревьев стали сливаться с темнотой, Олег даже холод перестал чувствовать. Он уже был почти без сознания, когда услышал грубый мужской голос прямо у себя за спиной:

— Эй, ты что, обдолбанный, хиппи волосатый? Тоже моду взяли — на снегу в исподнем валяться.

Морщась от боли в шейных мышцах, Олег обернулся. Перед ним стоял невысокий, кряжистый мужик лет сорока пяти в затертой кожаной куртке с монтировкой в руках.

Олег недоуменно оглядел себя. Ах да, конечно, здесь его одежда выглядит по меньшей мере странно. Он разлепил запекшиеся губы и медленно, с трудом заговорил. Язык заплетался, но это даже к лучшему — можно сойти за пьяного.

— Слушай, друг! Подбрось до города. Вчера с корешами зависали — ни черта не помню.

Мужчина покосился на него недоверчиво:

— Здесь, что ли, в доме отдыха?

— Ну да.

Он махнул рукой:

— Ладно, садись. А то на снегу недолго и дуба дать.

— Да ты не думай, я заплачу. У меня деньги есть… Дома.

Мужик недоверчиво хмыкнул:

— Дома, скажешь тоже! Видал я вас таких. Бога благодари, что я и так в Москву еду. Довезу до города — и гуляй, я тебе не таксист.

Чуть поодаль стояла довольно обшарпанная «газель». Олег залез в кабину и устроился поудобнее, согревая дыханием окоченевшие пальцы. До города так до города, и то хорошо.

Мужик сел за руль и спросил уже более миролюбиво:

— Тебя звать-то как?

— Олег. А тебя?

— Коляном дразнят. Будем знакомы.

— Будем обязательно. Слышь, Колян… А какой сейчас год?

Колян усмехнулся и покачал головой:

— Ну ты даешь, братан! Так нажраться… Двухтысячный год, юбилейный, можно сказать. Второе декабря.

«Не хило. Значит, я больше трех лет пропадал неизвестно где. Поди, все давно умершим считают. С одной стороны, это хорошо — Мансур и его банда не будут искать человека столько времени. У них самих век недолгий. А вот мама, наверное, все глаза выплакала».

— А что нового слышно? Ну, там вообще… Я три года дома не был.

— Нового-то?

Колян нахмурил лоб и принялся добросовестно вспоминать.

— Это с девяносто седьмого года? Да много чего! Сначала бизнес весь медным тазом накрылся.

Олег оживился:

— Это как же?

— Да черт его знает! Долги какие-то не заплатили. В общем, доллар за неделю в три раза скакнул, цены в космос улетели, у кого деньги в банках лежали — все погорело. Я сам полгода без работы ходил. Потом, конечно, кое-как все устаканилось, но заработки уже не те.

Вот вам и конец веселого грабительского капитализма в России образца девяностых годов. Пока мелкие шавки грызлись между собой, главный пахан кинул всех и сразу.

— А еще чего?

— Еще? Президент у нас новый.

Ах, ну да, конечно. В двухтысячном году как раз должны были быть выборы. Олег наконец-то согрелся и Стал потихоньку проваливаться в дремоту. А Колян все бубнил, добросовестно припоминая:

— Как в прошлом году чеченцы в Москве два дома подорвали, так Ельцин в отставку ушел, а нового назначили.

Вот тебе и раз! Даже сон пропал. Олег аж подскочил на месте.

— А кто же теперь президент? И как это — назначили?

Колян рассердился:

— Да черт их всех разберет! Заладил спрашивать — как это? Путин — наш президент. Меньше надо ханку жрать да под кустом валяться, тогда и будешь знать, что к чему.

— Да уж, это верно. Пьянству — бой.

Ладно, бог с ним, с президентом. Колян, конечно, парень хороший, но политическая аналитика явно не его призвание. Потом разберемся, что к чему. Олег устроился поудобнее на жестком сиденье, откинул на спинку голову и быстро заснул.

Колян привычно крутил баранку, искоса поглядывая на своего пассажира. Странный он какой-то. Вроде молодой, а волосы седые. И одет по-чудному, и лопочет во сне не по-нашему. И к тому же парень врет, он совсем не пьян. Водкой от него не пахнет. Наркоман, что ли? Или просто больной? Или пережил что-то такое, что не дай бог никому? Такое лицо было у армейского друга Славы Шахова, когда он чудом вырвался из окружения под Кандагаром. Неожиданно для себя Колян вдруг понял, что оставить парня на дороге он не сможет. Ночь-то холодная, а он одет явно не по сезону. Так и вправду недолго дуба дать.

Вот и Москва. Впереди замелькали огни кольцевой дороги. Колян принял решение и бесцеремонно пихнул Олега в бок:

— Слышь, а ты где живешь-то?

Олег с трудом разлепил глаза.

— На Юго-Западе. Улица Профсоюзная. Знаешь?

Колян презрительно хмыкнул:

— Да как не знать. Считай, всю жизнь за рулем. Ладно, подброшу тебя до дому.

— Спасибо.

— Спасибо в карман не положишь, — хмуро пробурчал Колян.

— Я же сказал — заплачу.

— Да ладно, ладно. Это я так… К слову пришлось.

Подъезжая к дому, Олег заметил, что в окнах его квартиры почему-то горит свет. Неужели здесь уже новые жильцы? Вот так, не успеешь помереть, а уже норовят прибрать к рукам имущество. Ладно, как говаривал институтский приятель — армянин Рубик Бахчаян, «будем жить — будем посмотреть».

Колян затормозил возле подъезда.

— Ты подожди меня, я быстро. В залог оставить, сам видишь, нечего.

Колян недовольно заворчал:

— Да ладно тебе! Может, лучше вместе пойдем?

— Нет, Коляныч, спасибо тебе, конечно, но я сам.

В подъезде появилось новшество — кодовый замок. Что там Колян говорил про чеченских террористов? Для них это, безусловно, непреодолимая преграда. Воистину, глупость людская неистребима.

Олег присмотрелся внимательнее. Так и есть, на трех кнопках из десяти зеленая масляная краска стерлась чуть сильнее. Ну-ка попробуем нажать по очереди… Не получается. А если одновременно? Так и есть, открылась.

На шестой этаж по лестнице Олег почти бежал. Лифта ждать не хотелось. Даже странно было — как можно год за годом, каждый день преодолевать столь небольшое расстояние в маленькой зловонной коробочке, висящей на честном слове?

Он надавил кнопку звонка, за дверью послышались легкие, быстрые шаги, и кокетливый женский голосок пропел:

— Владик, это ты?

Не дожидаясь ответа, женщина открыла дверь — да так и застыла на пороге. Олег не сразу узнал ее. Перед ним, запахивая вышитый шелковый халатик, стояла его младшая сестра Маринка. Олег усмехнулся: «Да уж, не меня она ждала здесь в поздний час. Дело молодое».

— Вам кого? — спросила она строго, целомудренно придерживая ворот халатика у самого горла. В голосе звучал испуг, но девушка была полна решимости выпроводить прочь нежданного визитера.

Олег улыбнулся обветренными губами:

— Маринка! Здравствуй, кошка полосатая! Своих не узнаешь?

Сестра все еще смотрела на него не узнавая. Потом ее глаза стали круглыми и совсем детскими, тонкие выщипанные в ниточку брови поползли вверх.

— Олежка, это ты? — тихо, неуверенно спросила она.

— Нет, не я, тень отца Гамлета, — сказал Олег уже сердито. — В дом-то пустишь или так и будем в дверях стоять?

— Да, да, конечно, — засуетилась Маринка, — проходи скорее. Ой, Олежка, где же ты пропадал? Седой стал совсем… А почему такой оборванный? Даже на себя не похож. Ой, холодный какой! Хочешь, чайник поставлю?

— Давай. И поесть там сооруди чего-нибудь.

Маринка мигом упорхнула на кухню и принялась греметь посудой. Тяжело топая сапогами и оставляя на полу грязные следы, Олег прошел в спальню. Да, много чего здесь изменилось! Покрывала новые, занавески, палас на полу… Эдакий кокетливый будуарчик. Похоже, Маринка даром времени не теряла, личная жизнь у нее бьет ключом. А тут вдруг такой облом — братец родной с того света вернулся! Хотя надо отдать ей должное — она и вправду обрадовалась его возвращению.

Хорошо еще, что на своем месте остался пузатенький старинный комодик красного дерева. В свое время Олег приобрел его потому, что в одной из ножек был затейливо спрятанный тайничок, виртуозно сработанный безвестным мастером во второй половине девятнадцатого столетия. Если не знать секрета — век не найдешь.

Заледеневшими, непослушными от холода пальцами Олег осторожно нажал потайную пружину. Так, очень хорошо, заначка на месте. Если Колян ничего не врет и не путает, три тысячи долларов, отложенные когда-то на черный день, позволят не беспокоиться о хлебе насущном хотя бы первое время. Все в порядке, можно закрывать снова.

«Надо же, чуть не забыл! В тайничке припрятаны только сотенные купюры, ну да ничего, пусть Колян порадуется. Все же он мне жизнь спас…»

Время уже подползало к полуночи, когда Олег остался, наконец, один. Маринка умчалась домой — сообщить маме невероятную новость. Надо и подготовить поаккуратнее, все-таки пожилой человек.

Колян давно уехал, рассыпаясь в благодарностях. На стодолларовую бумажку он уставился так богомольно, что Олегу даже стало смешно.

Он с наслаждением принял обжигающе горячую ванну, смывая с тела грязь и кровь чужого мира. Завернувшись в махровую простыню, протопал босыми ногами в спальню. В шкафу на верхней полке нашлись его старые джинсы, рубашки и белье. Молодец Маринка, не выбросила, даже сложила аккуратненько. И костюм вот висит… Олег застегнул «молнию» на джинсах, ставших почему-то чересчур свободными, обернулся к большому зеркалу в дверце шкафа…

«Вот это да! А где же я?»

Человек, который сейчас смотрел на Олега из зеркала, не имел ничего общего с тем вполне заурядным бизнесменом с начинающимся брюшком и редеющими волосами на макушке. Загорелый дочерна, худой и гибкий, как хлыст, с лучиками тонких морщинок в уголках глаз и длинными волосами, изрядно тронутыми сединой.

Он чуть наклонил голову и присмотрелся внимательнее. Странно, но незнакомец ему даже понравился. Олег зачем-то потрогал рукой поверхность зеркального стекла. Отражение повторило его жест. «Да, это действительно я. Но… другой».

Ничего. Будем жить.

Олег подмигнул своему новому отражению.

Впервые за много лет Фаррах встретил наступивший день в постели. Он обвел взглядом комнату. «Где это я? Ах да! Царская опочивальня». Широченная резная кровать под богато вышитым пологом. Свершилось. Сбылось. Но особой радости Фаррах почему-то не ощущал. Только усталость и тяжелую, холодную скуку.

Да еще и спалось плохо. Сколько себя помнил, он всегда спал как убитый, если удавалось добраться до постели. А теперь что? Полночи проворочался с боку на бок, в голову почему-то лезли неприятные, тревожные мысли, а потом, когда удалось, наконец, забыться, приснился кошмарный сон.

Ему снилось, будто он поймал большую рыбу, а она прямо у него в руках превратилась в змею и впилась прямо в грудь. Он пытался ее оторвать, но она вцепилась еще крепче, прогрызая плоть, с хлюпанием втягивая кровь, наливаясь этой кровью, как огромная пиявка…

До самой своей смерти Фаррах так и не узнал, что вместе с короной унаследовал кошмарные сны своего предшественника — царя Хасилона.

Фаррах проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем. С чего бы это? Он никогда не видел снов, даже в детстве. А тут вдруг — такой кошмар. Он долго, жадно пил воду, потом постепенно успокоился. Даже удалось снова ненадолго забыться в дремоте. Осталась только ломота в висках, противный кисловатый вкус во рту и тоскливое безразличие ко всему.

Фаррах медленно, будто старик, поднялся с кровати. Нет, он не даст победить себя слабости! Сон — это всего лишь сон, а днем надо действовать. Он долго умывался в расписном тазу, ежась от холодной воды и отфыркиваясь. Стало чуть полегче.

В самом деле, незачем раскисать! Настоящему государю слабость не к лицу. Кажется, давно ли была коронация — всего несколько дней назад! — а сколь много уже изменилось в Сафате! Создан легион Верных Воинов, что планомерно искореняет измену, душит в зародыше любое неповиновение. Правда, тюрьмы стали тесноваты, и дворцовые подвалы уже переполнены… Но кто сказал, что будет легко и просто? Впереди еще много работы. Тем более что Хранитель Знаний нашел замечательный выход из положения — пусть государственные преступники (конечно, не из самых опасных) сами строят для себя тюрьмы. Мудрое решение! Так что Хранитель Знаний еще может быть очень полезен… До тех пор, пока не выходит из дворца.

Что еще? Карательная экспедиция против горцев-донантов — дело практически решенное. Осталось только провести подготовительную операцию. Здесь надо поторопиться, скоро большой праздник — Осенний день. Значит, нужно отобрать несколько солдат из легиона — самых преданных, проверенных, повязанных кровью — и дать им подробные инструкции. Правда, потом придется пожертвовать ими, чтобы не начали болтать, но ни одно великое дело не обходится без жертв.

Так что же саднит, будто заноза в сердце? Впереди долгие годы царствования, много великих дел и славных свершений. Ах, вот оно что — в день коронации олухи солдаты упустили чужака. Принесли только кристалл, что он носил на шее. Арат Суф аж затрясся, когда увидел эту стекляшку. В детство, что ли, впал на старости лет?

Но и чужак — невелика потеря. Жаль, конечно, что не успел он прогуляться до дворцовых подвалов и свести близкое знакомство с заплечных дел мастерами. Они хорошо умеют освежать человеческую память, а чужак мог рассказать много интересного. Но он нашел быстрый и легкий конец в бухте Акулья Пасть и больше ничего никому не расскажет. Может быть, оно и к лучшему.

Фаррах совсем повеселел, дернул за звонок, вызывая доверенного слугу. Все-таки неудобно одеваться самому, застегивать на себе эти дворцовые тряпки. Да и по чину не положено.

Слуга вошел, бесшумно ступая по узорчатому мозаичному полу, склонился в придворном поклоне. Ловко застегивая многочисленные пряжки и пуговки царского облачения, оправляя и одергивая со всех сторон, он не проронил ни слова. Во дворце уже всем было известно, что новый государь не любит пустой болтовни.

Закончив свое дело и отойдя в сторону, он деликатно кашлянул и тихо произнес:

— Ваше величество! Арат Суф просит принять его. Третий день уже ждет.

Фаррах нахмурился. Не дело слугам передавать такие просьбы. Государь должен всегда решать сам, кого из своих подданных и в какой день и час он желает видеть.

— Ладно, проси. Но передай, пусть в следующий раз обращается официальным порядком.

Надо бы учредить дворцовую канцелярию, чтобы и просителям было куда обращаться, и грамотеям нашлась работа.

Арат Суф как будто постарел за одну ночь. Лицо его осунулось и посерело, морщины проступили глубже, глаза ввалились и сверкали лихорадочным огнем, как у больного или безумного.

— Царь! Умоляю, заклинаю тебя! Отмени поход в горы, пока не поздно!

Фаррах на миг оторопел от неожиданности. Еще не хватало, чтобы раб указывал господину!

— Ты забываешься, Арат Суф! Прочь отсюда!

— Выслушай меня, царь! — Арат Суф упал на колени.

— Ты сказал достаточно. Уходи. И не смей докучать мне больше. Будешь нужен — я сам тебя позову.

Арат Суф медленно брел по дворцовым коридорам. Теперь он понял окончательно, что перестал быть здесь даже почетным пленником. Солдат в черном маячит за спиной, пыхтит и топает сапогами. Арат Суф не привык ходить под конвоем и теперь чувствовал себя таким униженным и раздавленным, как никогда в жизни. Даже во времена своей нищей молодости он, по крайней мере, был свободен и шел куда хотел…

Вот и книгохранилище. Солдат отворил тяжелую дверь и пропустил его вперед. Тяжелая дверь захлопнулась за ним, и Арат Суф услышал скрежет ключа в замке.

Он тяжело опустился в любимое кресло. Зачем-то стал бесцельно перебирать бумаги на столе. Его пальцы шарили и шарили беспокойно, как два зверька, попавшие в западню, пока не наткнулись на черный бархатный мешочек.

Нет. Только не это.

Арат Суф отдернул руку, будто от ожога. А как он радовался всего несколько дней назад, заполучив этот чертов кристалл! Еще в те времена, когда Первым министром был Жоффрей Лабарт (теперь уже покойный, наверное), он берег этот кристалл как зеницу ока и никому не позволял к нему прикоснуться. Уж не говоря о том, чтобы заглянуть в него.

И правильно делал, как оказалось.

Арат Суф внутренне содрогнулся. Виски сжала боль, а к горлу подступила тошнота. Мучительное знание разрывало его изнутри. И страшнее всего было осознавать, что он сам приложил руку к грядущему распаду и гибели.

«Благо страны превыше всего!» Вспомнив любимое изречение, Арат Суф вдруг откинулся в кресле и громко расхохотался. Забота о благе обернулась смертью, а наведение порядка — вселенским хаосом. Это ведь и правда смешно, не так ли? Арат Суф всю жизнь верил, что ради целого можно пожертвовать частью, а ради процветания страны — жизнью нескольких людей. Теперь пришлось пересмотреть эту точку зрения.

Отсмеявшись, Арат Суф вдруг почувствовал, что ему стало намного легче. Чудовищное напряжение ушло, да и ком в горле как будто рассосался. Сколько лет ему не приходилось смеяться по-настоящему? Даже вспомнить страшно. Вся жизнь прошла с оглядкой, зато теперь, когда терять уже нечего, можно снова стать самим собой. Лучше всего он умеет думать, значит, стоит заняться этим прямо сейчас.

Возможно, потом уже не будет времени и подходящего случая.

Итак, если отбросить чувство вины за фатальную ошибку, что же, собственно, произошло?

К власти пришел недостойный правитель. В самом скором времени он приведет страну к войне, которая обернется катастрофой. Он не откажется от своих планов, потому что слишком любит власть, а еще потому, что не слишком умен. Теперь, с большим опозданием, следует признать, что это был плохой выбор.

Принц Орен… Вот кто должен был стать настоящим государем! А ведь царь Хасилон оказался прав — он действительно сумел скрыться. Подлецы стражники. Они так уверяли, что хорошо выполнили свою работу! Так искренне уверяли, что даже он, стреляный воробей, поверил. Или просто хотел поверить? Теперь уже не важно. Пещеры всегда были очень странным и опасным местом, из них можно попасть куда угодно — и в жизнь, и в смерть. А принц Орен оказался в одном из бесчисленных миров, и сейчас он спит на оранжевой траве под багровым небом, не живой и не мертвый. Вряд ли ему суждено вернуться назад. Когда Арат Суф увидел вчера в глубинах волшебного кристалла его лицо, залитое смуглой бледностью, завиток смоляных волос, прилипший к высокому лбу, полукружия длинных ресниц на щеках, сердце его, пожалуй, впервые в жизни сжалось от чувства вины и жалости.

— Много же отдал бы я, чтобы повернуть время вспять! — Арат Суф почему-то произнес эти слова вслух, и ему опять стало смешно. Отдавать-то больше нечего! У него не осталось ни денег, ни власти. Даже свободы уже нет. И скорее всего, самой жизни осталось немного. Фаррах может убить его в любой момент, как только захочет. — А вот и нет! Если я больше не властен в жизни своей, то уж в смерти всегда властен!

Как же можно было забыть! Здесь, в потайном ящике стола, вместе со всякой всячиной, хранился маленький синий флакончик. Проклятое Зелье из старых запасов — вот ключ к его свободе.

Арат Суф повеселел. Но не слишком ли это просто? Пожалуй, Фаррах только обрадуется… И все пойдет своим чередом, вплоть до того дня, когда живущие позавидуют мертвым. Прав был царь Хасилон, тысячу раз прав. Всю жизнь он был дураком и пьяницей, но перед смертью боги дали ему великий разум.

Арат Суф вспомнил вдруг глаза принца Орена, вспомнил несчастного дворцового лекаря, павшего жертвой чужой интриги, и еще многих-многих других… Тяжело уходить в вечность с таким грузом вины. Всю жизнь его стезей была интрига и тайна, а оружием — бумага и перо. Значит, надо им воспользоваться и сейчас, когда пришло время выйти на свет. Перед смертью он должен сообщить всю правду, а что будет — боги знают лучше.

Собравшись с духом, он выпрямился, положил перед собой чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и твердой рукой начал писать:

«Я, Арат Суф, Хранитель Знаний, настоящим сообщаю и свидетельствую…»

Когда на следующее утро боец отряда Верных Воинов Орус Танвел вошел в книгохранилище, чтобы препроводить Хранителя Знаний в царские покои, он застал его мертвым.

Арат Суф сидел в своем кресле запрокинув голову. Его тело уже остыло, а мертвый остекленевший взгляд был устремлен к небу. Рядом валялся маленький синий флакончик. Орус Танвел брезгливо потянул носом, уловив знакомый резкий запах. Проклятое Зелье! Надо же, и здесь оно.

В книгохранилище было чисто прибрано, все рукописи и книги разложены по местам, будто покойный Арат Суф в последние часы своей жизни вдруг решил озаботиться наведением порядка, даже пыль везде вытерта. Всю жизнь на это недоставало времени, а вот теперь — собрался…

На столе перед ним лежала толстая пачка исписанной бумаги и маленький черный бархатный мешочек. Орус осторожно заглянул внутрь — и на руку ему выпал огромный драгоценный камень. Он сверкал и переливался на солнце всеми гранями, завораживал, притягивал к себе… Но вместе с тем не покидало ощущение, что это не простой камень, пусть даже и очень драгоценный. Он был теплый и слегка пульсировал, как будто живое существо. Он одновременно притягивал и пугал, хотелось заглянуть в глубину, туда, где сходятся воедино все грани, уйти в сверкающее ничто…

И возможно, остаться там навсегда.

Осторожность — дар богов. Орус Танвел был человек простой и грубый, но крестьянский здравый смысл позволил ему отвести взгляд. Он поспешил спрятать кристалл обратно в мешочек и старательно затянул шнурок. Камень надо отнести царю, еще не хватает быть пойманным на воровстве. А вот рукопись…

В глаза бросились слова «обвиняю», «свидетельствую», «убийство невинных» и «Божья отметина». Орус Танвел всю жизнь был солдатом, грамоте он разумел слабо, но сейчас понял — он легко может лишиться головы только за то, что держал в руках эти бумаги. Любой властитель не жалует гонца, приносящего дурные вести.

А уж правдивые — тем более.

Орус Танвел почувствовал, как предательски дрожат руки. Он уже пятнадцать лет честно служил Династии и был принят в отряд Верных Воинов за недюжинную физическую силу, воинский опыт, приобретенный еще во время Большой Войны, и немногословие. Но сейчас он и сам подумывал о том, как бы спрятать подальше свою форму и бежать отсюда. В родную деревню, в горы — все равно. Дурные дела творятся в Сафате, ох дурные. Он это чувствовал, как волк чует отравленную приманку.

После того как в бухте Акулья Пасть таинственно исчез чужак при большом скоплении народа, его сосед по казарме, который был там в этот трижды неладный день, вдруг начал заговариваться, а потом и вовсе учудил странное — белым днем посреди базарной площади он вдруг разорвал на себе черную форму, рыдая, упал лицом в дорожную пыль и принялся длинно каяться, называя себя убийцей.

Убийства невинных теперь происходят почти ежедневно. Только называется это по-другому: защита государственных интересов.

А уж Божья отметина… Много лет прошло с тех пор, как в Сафате погуляла эта зараза, но память живет до сих пор. Как забудешь, если целые деревни вымирали за несколько дней! Старухи до сих пор пугают ею мальчишек, которые умудряются выпачкаться с головы до ног.

Как бы то ни было, Арат Суф много лет был известен в Сафате как человек мудрый, хитрый и много чего знающий. И скорее всего, умер он тоже неспроста. Если предпочел убить себя — значит, не нашел лучшего выхода.

И не надо нести эти листки новому царю. Орус Танвел хорошо помнил его командиром третьего отряда царской стражи. И не самым лучшим командиром, кстати. Сын он там покойного царя или не сын — дело темное.

А листки пока лучше припрятать.

Поздней весной, перед самым началом лета, бывают иногда в Москве удивительные вечера. Вкрадчивый весенний воздух обволакивает и пьянит, легкий ветерок шепчет на ухо о чем-то сладком и грешном, как первый поцелуй, сорванный с розовых неумелых губ соседской девчонки…

И даже чахлые деревья в городских сквериках, вечные пленники загазованных улиц, улыбаются миру первой зеленью клейких листочков. Прохожие замедляют шаг, чтобы вдохнуть поглубже пьянящий весенний воздух, замученные бытом женщины улыбаются, и даже старики на лавочках умолкают на время, прекращая бесконечные разговоры о политике и болезнях. Они прикрывают глаза, опуская морщинистые веки, и вспоминают, что когда-то сами были молоды, как этот весенний вечер.

И только мужчине, что шагает сейчас торопливо по бульвару мимо играющих детишек и влюбленных парочек, нет никакого дела до весны. В самом деле, что за глупости — весна! Человек на работу опаздывает, это поважнее будет. Высокий, костлявый, гротескно-нескладный, с редкими островками растительности на угрюмом лошадином лице и взъерошенными черными волосами, он выглядит нелепо… Но есть в нем что-то зловещее, как в обугленной коряге среди цветущего сада.

Это много позже, после вскрытия, дошлый судмедэксперт будет что-то толковать о синдроме Крайнфельтера и лишней Y-хромосоме. Все совпадет — и характерный внешний вид, и особенности психики, а генетический анализ поставит последнюю точку. Этот интересный случай придаст его диссертации недостающий блеск и изюминку, а потому очкастый взъерошенный коротышка взирал на изувеченный труп, как ребенок на именинный торт со свечками. Энтузиаст своего дела, что с него взять.

Виктор Волохов вырос в большой, гулкой и неуютной казенной квартире в самом центре Москвы. Отец его, человек уже пожилой и суровый, целыми днями сидел в своей комнате на старом кожаном диване, курил и думал о чем-то своем. Мать, маленькая женщина, будто раз и навсегда чем-то испуганная, целый день суетилась по хозяйству.

С самого раннего детства Виктор постоянно слышал, что его отец — герой, заслуженный человек и несгибаемый чекист. Витя смотрел фильмы про войну и всегда представлял отца на месте Штирлица или бесстрашного разведчика Абеля. Образ «не надевался», киногерои с усталыми и добрыми лицами никогда не кричали и не давали подзатыльников, но Витя все равно смотрел эти фильмы с восторгом.

Сколько он помнил себя, на стене в гостиной висел портрет улыбающейся белокурой девочки в черной рамке. В ее лице, глазах, ямочках на щеках было что-то удивительно милое. Витя иногда даже разговаривал с ней.

Когда он подрос настолько, что осмелился спросить, кто это, мать сжалась еще больше, а отец как-то странно посмотрел на него. На мгновение Вите показалось, что отец хочет его ударить.

Потом он справился с собой и тихим ровным голосом (слишком тихим и слишком ровным!) объяснил:

— Это твоя старшая сестра Наташа. Она давно умерла. От… скарлатины.

В его голосе и глазах было что-то такое, от чего у Вити пропала всякая охота расспрашивать дальше. Он сразу понял, что отец не хочет говорить.

В школе Витя учился плохо. Почему-то ручки и карандаши все время выскальзывали из пальцев, оставляя кляксы на тетрадках, палочки и крючочки выходили кривыми, а противные закорючки в книжках никак не хотели превращаться в буквы и слова. Учителя из года в год с трудом «натягивали» ему тройки, переводили из класса в класс, сокрушенно качая головой: «Ну надо же! Мальчик из такой хорошей семьи!», а одноклассники сторонились и не любили. Обижать не обижали — побаивались костистых и жилистых кулаков, а главное, той отчаянной решимости, с которой Витя всегда кидался в драку, но и в свои игры не принимали. Оставаясь в одиночестве посреди шумной ватаги сверстников, Витя чувствовал еще острее, что он не такой, как все.

Приходя домой из школы, он со злостью швырял портфель прямо на пол, забирался в подвал и часами сидел в самом темном углу, думая о чем-то своем. Где-то там, далеко, шла совсем другая жизнь — мальчишки играли в футбол и ходили в кино «на протырку», влюблялись впервые в соседских девочек и пели жалобные песни под гитару, потихоньку от взрослых пробовали курить.

А здесь, в подвале, заставленном всяким хламом, вечно пахло какой-то гнилью, капала вода, и только сверху пробивался тоненький лучик света. Витя сидел не шевелясь. Темнота не пугала его, она обволакивала, как мягкий кокон, защищала и успокаивала.

Только однажды его уединение нарушил чей-то писк в углу. Витя осторожно подошел ближе, подсвечивая себе фонариком. Крошечный полосатый котенок, не более двух недель от роду, забрался в деревянный ящик, а выбраться сам не мог.

Витя осторожно достал зверька, посадил себе на ладонь и принялся разглядывать. Малыш сразу успокоился и затих, посасывая его мизинец.

Сжимая в ладонях теплый комочек, чувствуя пальцами его мягкую шерстку, он впервые ощутил нечто, никогда раньше не изведанное. Печаль одинокого детства осталась где-то далеко. Наконец есть существо, которое полностью находится в его власти! Пальцы сжимались все сильнее и сильнее… Обреченный звереныш еще боролся за жизнь — кусался, царапался, вырывался, как мог. Но куда там! Освобождающее, мощное чувство собственной силы и значимости наполнило вены жидким огнем, заставило сердце биться быстрее, пока не перешло в сладостный трепет, который затопил все потаенные глубины его существа, растворил чувства и волю в невероятном блаженстве.

Счастье было кратким, через несколько минут все кончилось. Осталось только мертвое тельце в руках и мокрое пятно на брюках, неизвестно откуда взявшееся. Витя брезгливо отбросил в сторону еще теплый трупик и долго вытирал руки подолом рубашки. Придя домой, он впервые в жизни тщательно выстирал свою одежду. Мама даже умилилась — помощник растет.

В подвал Витя больше не лазил. Теперь он почему-то очень боялся, что кто-то из взрослых поймает его там. Он даже стал пытаться лучше учиться и «быть как все». Теперь у него была своя, особенная тайна. При одном только воспоминании о том дне перехватывало горло, сердце начинало ныть мучительно и сладко, перед глазами плясали зеленые светящиеся точки, а где-то внизу живота возникало удивительное чувство.

Отец умер в тот год, когда Витя заканчивал десятый класс. Он до сих пор не забыл холодный мартовский день, один из тех, когда кажется, что весна раздумала наступать и зима будет тянуться вечно. Чуть подтаявший снег уже оседал ноздреватыми грязными кучами, и сосульки свисали с крыш, грозя обрушиться на голову зазевавшемуся пешеходу, но ледяной ветер гулял по улицам, а старушки ворчали:

— Пришел марток — надевай трое порток.

В школе приближались выпускные экзамены. Одноклассники вовсю обсуждали проходные баллы и конкурсы в разные институты, девчонки хихикали по углам и выбирали выпускные платья. Витя в таких разговорах не участвовал никогда. Он вообще мало общался с одноклассниками — те не принимали его в свой круг, да он и сам не стремился. Как раз сегодня на большой перемене к нему подошел Шурик Пырьев.

— Слышь, Витек! А ты что будешь делать на экзаменах?

Витя нехотя оторвался от созерцания лепнины на потолке и уставился на непрошеного собеседника с высоты своего почти двухметрового роста. Он с удовольствием заметил, как неуютно чувствует себя признанный остряк и балагур под его тяжелым, неприязненным взглядом.

— Что, что… Буду смотреть в одну точку, пока мне три не поставят.

Мама встретила его на пороге, бледная и как-то враз постаревшая.

— Сыночка… Папе плохо. В больницу увезли. Врачи говорят… — Она закрыла лицо руками, опустилась прямо на пол и как-то странно, приглушенно зарыдала. Будто даже плакать громко боялась. — Ты пойди к нему, попрощайся.

В больнице был карантин из-за эпидемии гриппа, но Витю к отцу пропустили сразу. Он даже испугался, увидев на белой подушке осунувшееся, перекошенное и совершенно чужое лицо. Неловко накинув на одно плечо больничный халат, Витя подошел ближе. Отец вдруг как-то странно замычал, замахал руками и отвернулся к стене, зарывшись в одеяло, будто хотел спрятаться. Сразу набежали врачи, медсестры, Витю быстро оттеснили и вывели из палаты. Врач потом что-то долго объяснял ему, поглаживая короткую седую бородку. Витя ничего не понял, но на всякий случай кивал, как заведенный болванчик. Один раз он даже чуть не прыснул в кулак, когда врач с серьезным лицом говорил про «летальный исход». Отец что, летать собрался? Значит, скоро поправится.

На похоронах бывшие сослуживцы отца сдвигали столы, а их некрасивые, безвкусно наряженные жены помогали матери на кухне и зачем-то завесили все зеркала в доме, напекли целую гору блинов и уселись вокруг стола с постными лицами, будто лимон съели.

Первую рюмку пили в молчании, не чокаясь. «Земля пухом, как говорится…» Потом стало веселее. Женщины раскраснелись, мужчины распустили тугие галстуки, некоторые и пиджаки сняли. Под конец даже затянули вразнобой: «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем!» Один, самый толстый, с красным лицом, хотел подняться из-за стола и вдруг упал. Пришлось уложить его в гостиной на диване.

Женщины оказались покрепче. Они потом помогали матери мыть посуду и поглядывали на Витю искоса, даже с некоторым осуждением. Ишь, барин какой, здоровый бугай уже вымахал, а сидит сиднем на стуле да пялится не поймешь куда. Мать с ног сбилась, а от сына родного помощи никакой. Перешептывались, что на детях природа отдыхает. Отец вон орел был, большим человеком стал, всего в жизни сам добился, а сыночку-оболтусу прямая дорога к станку.

Ему было все равно — к станку так к станку. Но на следующий день после похорон мать вытерла слезы ладонью и твердо сказала:

— Ничего, сынок. Учись. Проживем как-нибудь.

И Витя пошел учиться. Какой чудодей пропихнул его в институт — он и сам иногда удивлялся. Многие ребята, более умные и талантливые, остались за бортом и ушли потом в армию, а вот он — поступил. Витя, конечно, не задумывался о том, что в институте, как и в любом советском учреждении, имеется первый отдел, а у покойного отца друзей было много. Не каждый сможет отказать безутешной вдове в маленькой просьбе…

Как бы то ни было, первого сентября Виктор Волохов оказался студентом одного из технических вузов (больше никуда не взяли, а сюда был конкурс поменьше) и приступил к постижению премудростей высшей математики, начертательной геометрии, термеха, сопромата и множества других полезных и важных наук, которые никогда ему больше не пригодились. Кто бы знал, с какими трудами ему дался этот синий «троечный» диплом, который потом в отделах кадров ему будут презрительно швырять через стол!

Несколько раз Витю пытались отчислять за неуспеваемость, но потом восстанавливали — отцовский знакомый в первом отделе сидел крепко. Так что в положенное время Витя окончил вуз и распределился в научно-исследовательский институт с непроизносимым названием. Маш… Тяж… Он сам так до конца и не запомнил.

Времена были застойные, и народ в этом учреждении занимался кто чем. Редкие энтузиасты ваяли диссертации, почтенные матроны, матери семейств, сплетничали, пили чай и бегали по магазинам, а молодые специалисты в основном проводили время в курилке и буфете. Но и тут сослуживцы вскоре начали перешептываться, что новый сотрудник туп до крайности, ничего поручить нельзя, да к тому же и неприятный какой-то. Но уволить молодого специалиста в советские времена было невозможно.

Так и жил Витя день за днем, будто в полусне. Утром встать… На работу… С работы… Домой. Мама все так же суетилась по хозяйству и даже будто повеселела. Несколько раз Витя слышал, как она напевает, перемывая тарелки.

Она умерла в мае восемьдесят пятого. С утра вышла на балкон вывесить белье, еще постояла, любуясь сиянием весеннего дня, потом пошла на кухню лепить пельмени и упала. Вернувшись с работы, Витя там и нашел ее с руками в тесте, и мука осыпалась прямо на лицо.

С тех пор он жил один. Женщин у него не было никогда, даже в студенческие годы. Сколько раз он замечал на их лицах брезгливое отвращение! Но стоило подойти ближе — и оно сменялось страхом. Витя и не стремился сблизиться с кем-нибудь. Пусть живут как знают, лишь бы не трогали.

Потом что-то произошло. Зарплату еще выдавали, но цены росли с каждым днем. Потом закрыли институт. Помыкавшись без работы, Виктор с трудом устроился работать охранником, а проще говоря — сторожем в детский сад. Зарплата, конечно, копеечная, но Виктор очень боялся лишиться и этого. Поэтому сейчас он так спешит, меряя улицу длинными ногами, и в который раз думает невеселую думу о том, почему же ему так не везет в жизни, когда это началось и неужели никогда не кончится.

История эта началась очень давно, в тот год, когда ровесник века, шестнадцатилетний сапожник-подмастерье Кирилл Степанов Волохов получил три года тюрьмы за насилие над перезрелой хозяйской дочкой, девицей Васильчиковой. Присяжные были снисходительны — тощий заморыш вызывал скорее жалость, чем праведный гнев.

Потом еще много лет он помнил мрачные тюремные стены, вонь от параши и окрики надзирателей. Старые тюремные сидельцы «по человечеству» жалели мальчишку. Ему было все равно. Безучастно слушал он рассказы «скокцеров» и «марвихеров», «фармазонщиков» и уличных «котов». В жизни ценится только сила и власть, а уголовники, хоть и любят похвастать своими подвигами, полжизни проводят взаперти. За год Кирюшка понял одно — сила у тех, кто сажает, а не у тех, кто сидит.

Его освободила революция. Всех заключенных выпустили на волю как узников проклятого царизма. Очкастый еврейчик в кожаной куртке с маузером на боку пришел в сопровождении двух дюжих балтийских матросов и сначала опасливо посматривал на уголовную братию, но потом разошелся и долго болтал что-то о свободе, равенстве и братстве, потрясая тощим кулачком. Заключенные, которых собрали в тюремном дворе для прогулок, пересмеивались, переругивались и не могли дождаться конца этого действа.

Только Кирилл Волохов слушал оратора открыв рот и почти не дыша от волнения. Из всей длинной речи он не понял ни слова. Социальная революция, торжество труда, поверженный капитализм — все эти понятия были для него пустыми словами. Он понял одно, самое главное — вот она, настоящая сила! Вот к чему надо держаться поближе!

Когда бывшие заключенные разошлись по домам, он подошел к «комиссару Сереброву» (так себя называл бывший ковенский портной Мойша Зильберман) и несмело тронул его за рукав. Севшим от волнения голосом спросил:

— Как бы это… в большевики записаться?

Тот посмотрел на него с опаской, но сопровождающий, здоровенный балтийский матрос, хлопнул парнишку по плечу и добродушно пробасил:

— А ты давай к нам, малец.

Так Кирилл Волохов пришел на службу в органы, или, как он сам выражался, «поступил в подотдел чеки». Новая жизнь была прекрасна. Сапожный подмастерье Кирюшка и мечтать не мог о такой. Ладная форма, сапоги со скрипом, паек по первой категории, почет и уважение — все это хорошо. Но главное — восхитительное, пьянящее ощущение власти над жизнью и смертью людей. Птенцы революции не сильно утруждали себя юридическими тонкостями. Революционное правосознание и пролетарское происхождение — вот что было главным и зачастую единственным аргументом в суде… Если, конечно, дело до суда все-таки доходило.

Ну, и того… Не без греха, конечно. Хотя нет. Грехи — поповское слово. Кир Волохов комсомолец и в Бога не верит. Теперь ему стала доступна любая, не нужно больше, урезывая себя во всем, откладывать копейки на дешевый бордель. А что? При коммунизме все общее, ну и бабы тоже.

Ах, сколько же он их перевидел! Дворянок и жен ответработников, монашек и проституток, старых революционерок и несовершеннолетних уголовниц.

А жены врагов народа! Холеные, надменные, в меховых горжетках и шелковых чулках. Он был сдержан, даже вежлив… Сначала. Выслушивал сочувственно, говорил мягко: да, положение не из лучших. Обвинения тяжелы, доказательства бесспорны. Но он ей сочувствует, искренне сочувствует. И мог бы даже помочь, хоть и не положено… Если, конечно, сначала она сама себе поможет.

И трескалась корка льда. Рыдали, ползали в ногах, давали признательные показания на ближних и дальних. Ну и предлагали себя, конечно. Бабы дуры, думают, что между ног у них такое сокровище, которым весь мир купить можно. Просто грех не воспользоваться. Все равно для врагов народа из кабинета следователя только два пути — или в подвал, лоб зеленкой мазать, или в лагеря лет на десять минимум. Не пропадать же зазря нежному телу!

Но самое острое, трепетное наслаждение было потом. Привести себя в порядок не спеша, брюки застегнуть, гимнастерку одернуть… Посмотреть в глаза, наполненные мольбой и страхом, — и вызвать конвой.

Некоторые сослуживцы даже завидовали:

— Ну ты и молодец! Ловко! Как это у тебя получается? Я с этой стервой месяц бился — и ничего!

— Так ведь подход к ним надо иметь, — говорил он самодовольно, — это, брат, психология!

Надо отдать ему должное, оперуполномоченный ЧК — ГПУ — НКВД Кирилл Волохов действительно верил в правоту своего дела. А почему бы и нет? Революция дала ему все, и он готов был жизнь отдать, чтобы отстоять ее завоевания. А кругом враги! Все эти недобитые дворяне, гнилые интеллигенты, шпионы иностранных разведок… Каленым железом надо выжигать гидру контрреволюции! А если и попадется иногда невинный человек… Что ж, лес рубят — щепки летят. И потом — что значит невинный? У нас просто так не сажают. Что-то обязательно было, только небольшое.

Так и прошла вся жизнь в трудах и заботах на благо Советской Родины. Работать порой приходилось сутками напролет. Одни ночные допросы чего стоят! Но и ценили его по достоинству — квартира, дача, персональный автомобиль, спецобслуживание… Да мало ли еще что! Кирилл Волохов честно все это заслужил, и можно было бы наслаждаться спокойной старостью, персональной пенсией и сознанием выполненного долга. Но случилась с ним на склоне лет воистину гнусная история, которая изрядно отравила последние годы жизни.

Это произошло весной 1957 года. Жена тогда попала в больницу. Врачи улыбались, делали бодрые лица, но под их улыбками проглядывало другое, как черные камни в мутной воде, — «рак, да, это рак, конечно, мы оперируем, сделаем все, что можем, но сами понимаете…»

После двадцатого съезда он жил как во сне, будто почву выбили из-под ног. На карьере пришлось поставить крест, его срочно «ушли» на пенсию. Но еще хуже было другое — все, ради чего он жил и боролся, заклеймили отвратительным словом «культ личности».

В эти дни Наташе исполнилось 12 лет. Форменное коричневое платье, ставшее таким тесным и коротким за последний год, косички, пальцы в чернилах… И круглые коленки в коричневых чулках в резинку. Она так старалась заменить маму! Готовила немудрящую еду, стирала и гладила отцовские рубашки, бегала в больницу с передачами, да еще успевала хорошо учиться и играть в школьном драмкружке.

Но отец становился с каждым днем все мрачнее и раздражительнее. А как иначе, когда вся жизнь пошла под откос! Столько лет орлом глядел, а теперь что? Одно тебе звание — пенсионер, одна дорога — в гастроном за кефиром да в поликлинику с анализами, и сиди на солнышке, грейся. А тут еще Наташка, дурочка, под ногами вертится…

Какой липкий дьявол завладел его душой, когда однажды вечером он позвал ее в свой кабинет и сказал, что если она его любит, если хочет быть хорошей девочкой, то должна быть вместо мамы не только днем, но и ночью.

И неизбежное случилось. Потом, конечно, была боль, ужас и отвращение. В первый раз Наташа проплакала всю ночь. Но он объяснил ей, что это бывает у всех, это просто такой секрет, и никому о нем нельзя говорить.

И девочка подчинилась. Она так хотела быть хорошей! И всегда слушалась папу. Учителя и подруги в школе замечали, конечно, бледное до прозрачности Наташино личико, и круги под глазами, и то, что веселая прежде девочка стала вдруг замкнутой и печальной, но спросить никто не посмел — все знали, что в семье горе.

Так прошло почти полгода. Вот и летние каникулы подходят… А у Наташи заметно округлился животик. Она даже не понимала, что значит быть беременной, ей никто не объяснял, что это такое. И только когда она, смертельно бледная, выскочила из-за стола за завтраком, зажимая рот руками, отец понял, в чем дело, — и пришел в ужас.

Кирилл Степанович спешно увез Наташу на дачу, объяснив ей, что она больна, очень больна, но папа о ней позаботится и все будет хорошо. Он метался в поисках знающего, толкового врача, которому можно было бы довериться.

Конечно, в спецполиклинике обслуживание на уровне, но туда обращаться нельзя — мигом все выплывет наружу. Еще и Наташка сболтнет ненароком. Адресов подпольных абортмахеров он не знал, а обращаться за такой информацией к кому-то из бывших сослуживцев тоже нельзя — замучают вопросами. Кирилл Степанович был просто в отчаянии, когда в памяти у него вдруг всплыло знакомое лицо. Коротко подстриженная старомодная бородка клинышком, прищуренные серые глаза за стеклами очков… Профессор Плетнев! Несколько лет назад он был арестован по «делу врачей-вредителей», но после смерти Сталина процесс как-то тихо сошел на нет. Многих тогда выпустили, и Плетнева в том числе. Кирилл Степанович тогда вел его дело. В освобождении Плетнева никакой его заслуги не было, просто линия партии изменилась, но Кирилл Степанович искренне считал Плетнева «крестником». А как же? Вышел на волю живой-здоровый, на своих ногах, ослабел только малость.

Обидно, конечно, идти на поклон к бывшему подследственному, ну да что поделаешь — надо. Профессор выслушал его молча, только переспросил:

— Дочь, говорите? Двенадцать лет?

Потом махнул рукой:

— Хорошо, поедемте.

Всю дорогу длилось тягостное молчание — и пока ехали в электричке, и пока шли пешком от станции через березовый лесок. Молчание угнетало обоих, так что даже свежий воздух и буйная зелень начала лета, омытая дождем, казались чем-то излишним, неуместным.

Уже на даче профессор вежливо, но твердо отказался от приглашения выпить и закусить, даже чаю не выпил и сразу же прошел в Наташину комнату.

Он вышел, на ходу вытирая руки, и сказал мрачно:

— Поздно уже. Загубим девчонку. Куда же вы, Кирилл Степанович, раньше смотрели?

Волохов только зубами скрипнул. Мерзавец! Гнида недобитая! Посмел бы только лет пять назад так поговорить. А теперь осмелели, мать их за ногу.

Что было дальше, он старался не вспоминать. Бледное до прозрачности Наташино личико, вопрошающие серые глаза… И огромный живот, который рос день ото дня. Кирилл Степанович уже не мог ее видеть. Он старался как можно реже бывать на даче, привозил продукты на неделю — и сразу уезжал в город. Хорошо еще, участок большой, на самом краю леса.

А потом настал тот страшный день, когда, приехав на дачу, он застал там посторонних людей. Одни, в белых халатах, деловито выносили на носилках накрытое простыней тело, другие задавали какие-то вопросы… Кирилл Степанович еще пытался отвечать, когда из соседней комнаты услышал до отвращения бодрый голос:

— Надо же, а ребятенок-то живой!

Дальше он не помнил ничего. Голову будто ватой укутало, потом вдруг стало темно и все пропало.

Узнав о рождении внука и смерти дочери, его жена, которая никогда в жизни ему не перечила и головы поднять не смела, вдруг пошла на поправку. Врачи в онкодиспансере только руками разводили — редчайший случай спонтанной ремиссии! Вернувшись домой, она сразу же забрала младенца из Дома ребенка и строго заявила:

— Будем воспитывать.

Странное дело, но Кирилл Степанович почему-то не стал возражать. Ему было все равно. Он вообще как-то обмяк, почти перестал разговаривать, только сидел целыми днями на старом кожаном диване и беспрестанно курил.

Вот так и началась недолгая и невеселая жизнь Виктора Волохова — сына убийцы и насильника, палача и одной из его жертв.

Придя на работу, он привычно проверил все двери, положил ключи в ящик колченогого ободранного стола и расположился в своем закутке. А что? Живи — не хочу. Телевизор есть, правда маленький, черно-белый, но еще показывает. Есть старенький диванчик, застеленный жестким коричневым одеялом с темно-синей полосой в ногах. Можно и чайник вскипятить.

Виктор расположился на своем продавленном лежбище, вытянув длинные ноги. Почему-то сегодня ему совсем не хотелось ни пить чай, ни смотреть телевизор. Поспать бы, что ли? В открытую форточку просачивался колдовской весенний воздух, и полная луна засвечивала в окно, да еще совсем рядом стояла молоденькая яблоня в цвету, будто невеста… Ну где тут уснуть.

Виктор положил руки под голову, уставился в потолок и снова погрузился в свои невеселые думы. Все вокруг его раздражало, хотелось плакать и жаловаться кому-то на то, что жизнь проходит так нелепо и никчемно, что он, Виктор Волохов, вроде бы и ничем не хуже других людей, а ничего не добился, никому не нужен, и дальше только хуже будет…

Впервые в жизни он почувствовал, что готов на что угодно, лишь бы вырваться из этого проклятого заколдованного круга и что-то изменить. Вот если бы появился Хозяин — большой, сильный и умный, который скажет, что делать, и щедро наградит, выручит из любой беды и простит, если что не так! Даже если накажет за провинность — ничего, главное, чтобы он был, чтобы почувствовать себя причастным к чему-то большому и значительному!

А если надо — жизнь отдать за Него, бестрепетно и радостно, лишь бы только знать, что нужен Ему.

А луна все светила в окно, и постепенно Виктор стал понимать, что на самом деле это совсем не ночное светило, а огромный глаз, который смотрит на него. Уже проваливаясь в темноту сна, он почувствовал, как его подхватывает серебряный вихрь и уносит куда-то далеко-далеко.

Он ощутил себя в цепях, на грязном полу. Вокруг стояла темнота и удушающее зловоние. Он не помнил, кто он такой, как его зовут, потерял счет времени. Он не мог говорить, только мычал и почти не двигался. Даже боли не было, только тихое, всепоглощающее отчаяние. Это продолжалось долго-долго, дольше, чем жизнь, дольше, чем само время.

И вдруг… Он услышал скрежет ключа в замке. Потом дверь его темницы чуть приоткрылась. Тоненький лучик света впервые за много дней (часов? месяцев? лет? Он не знал…) показался ему невероятным чудом, почти откровением. Виктор (или тот несчастный узник, которым он был сейчас) с трудом приподнялся на локтях, встал на четвереньки, потом сел, привалившись спиной к сырой и холодной каменной стене. Он бы встал, но цепи не пускали. Каждое движение причиняло невероятную боль, но он все равно старался.

За дверью он услышал голоса. Узник почти перестал понимать человеческую речь за долгие годы одиночества, но сейчас в его сердце появилась надежда. Сначала она была маленькой, как весенняя почка на дереве, но потом начала быстро расти, набухать, заполнила все его существо, потом лопнула, раскрылась и превратилась в огромный розовый цветок, наполнивший все вокруг невероятным ароматом.

В камеру быстрой и легкой походкой вошел человек. Нет, на самом деле их было двое, но второй держался в тени, узник его почти не заметил. Так, тень какая-то в темном углу под капюшоном. Но тот, кто вошел первым… Его трудно было не узнать. Это был Он, Хозяин. Узник думал в первый момент, что его сердце не выдержит, просто разорвется от счастья, когда Хозяин обратил к нему свое лицо и заговорил с ним. Слов он не разобрал, только понял, что Хозяин пришел, чтобы дать ему какое-то важное поручение. Он согласно кивал, а Хозяин все говорил и говорил, и узник готов был выполнить что угодно, только бы смотреть на Его лицо — самое прекрасное и доброе лицо В мире! — слышать Его голос, жить и умереть ради Него.

Когда Виктор проснулся, было еще темно. И судя по старенькому будильнику «Слава», что тикал рядом, спать ему пришлось не так уж много.

Но что-то изменилось в мире и в нем самом. До самого утра Виктор лежал без сна, смотрел в потолок и улыбался. Теперь он точно знал, что скоро в его жизни наступят большие перемены.

И ждал их с радостным нетерпением.

Олег проснулся среди ночи в холодном поту. Резко, рывком, будто что-то разбудило его. За несколько месяцев он уже настолько втянулся в обыденную жизнь, что пребывание в Сафате стало казаться чем-то далеким, нереальным.

В первые дни и недели он еще вглядывался пристально в лица женщин и детей, стараясь отыскать Божье Дитя. Безуспешно. Потом успокоился, привык. Боги знают лучше, не так ли?

Но теперь он почувствовал — время пришло. Что-то изменилось. Сегодня ему вдруг приснился храм Нам-Гет, освещенный мерцающим зеленоватым пламенем, и Жоффрей Лабарт перед алтарем.

— Мир благословен, пока в нем живет Дитя.

Ничего себе — благословен! Стоит пять минут посмотреть криминальную хронику по телевизору или просто выйти на улицу, как в этом начинаешь сильно сомневаться.

А Жоффрей Лабарт невозмутимо продолжал:

— Живи как можешь, человек. Строй свой дом, возделывай свой сад, расти дитя. Но помни — пока у нас есть Божьи люди, в мире сохраняется порядок и закон. Или хотя бы его подобие. Если погибнет Дитя — наступит хаос.

И сейчас Олег бессмысленно таращил глаза в темноту, ежась от внезапного озноба под влажной и липкой простыней.

Что же делать-то, а? Вроде бы только все наладилось — и вот нате…

А в Сафате уже наступила осень. Дни становились все короче, летний зной сменился проливными дождями. Люди старались как можно реже выходить на улицу, даже дома как будто съежились и клонились к земле.

Только царский дворец высился темной угрюмой громадой. Нет больше огней по ночам, не слышно треска фейерверков, музыки и криков хмельных гостей.

Новому властелину не по душе пиры и веселье.

Вроде бы воцарились, наконец, в городе тишина и покой, но недобрая это тишина, тревожная. И многие обыватели ворочались по ночам в своих постелях без сна, прислушиваясь — не застучат ли сапоги под дверью?

Напрасно они напрягают слух. Ночные гости ходят тихо, дабы не возбудить ненужных слухов и кривотолков. К кому пришли, к тому пришли, а утром глядь — был человек, и нет его.

Сгинул.

И во дворце тоже стало тихо. В бывшем Парадном зале новый государь велел оборудовать канцелярию, и теперь пятеро уцелевших книгочеев трудятся там от зари до зари — читают доносы подданных друг на друга, с трудом разбирая безграмотные каракули. Пухлые свитки каждый вечер получает сам царь, он ставит на листках какие-то пометки — и вот опять у отряда Верных Воинов есть работа.

Работа теперь есть у всех, ибо праздношатающийся люд — нищих, уличных певцов, жонглеров, музыкантов, фокусников, проституток и предсказателей будущего — давно убрали из столицы. Каменоломни постоянно нуждаются в свежей рабочей силе.

Царь приказал оборудовать во дворце просторный рабочий кабинет. Стол всегда завален бумагами, а по коридорам шастают туда-сюда то писцы из канцелярии, то солдаты в черном, сопровождающие очередного посетителя (лица их напоминают застывшую маску, а ноги подгибаются от ужаса, ибо неизвестно, куда лежит их дальнейший путь — то ли обратно на улицу, то ли в дворцовые подвалы).

Но сейчас, сидя за столом, Фаррах бессмысленно перебирал бумаги (многие с его собственноручными пометками «исполнить» и «принять меры»). Время шло, работа кипела, но что-то было не так.

Определенно не так. И даже посоветоваться больше не с кем.

Узнав о смерти Хранителя Знаний, Фаррах был вне себя от гнева. Подумать только, как он посмел! Этот уход в никуда, в смерть нес в себе то, чего Фаррах больше всего боялся.

Неповиновение. Своеволие.

К тому же Арат Суф был еще нужен ему. Трудно разобраться в управлении страной, когда рядом нет опытного советчика. Все прежние придворные давно уже казнены или томятся в дворцовых подвалах. Можно, конечно, вызволить кое-кого…

Если только после общения с палачами кто-нибудь из этих несчастных сохранил остатки разума.

Есть отряд Верных Воинов. Хм, верных, как же! Половина уже разбежалась, а остальные заняты только тем, что грабят обывателей. Да и обыватели ведут себя странно. Уже три дня базарная площадь пуста. Никто не торгует, не покупает, жизнь города замерла. Все сидят по домам и трясутся от страха.

Иногда Фаррах и сам испытывал приступы беспричинного ужаса и тоски. Обычно это случалось в предрассветные часы, когда ночь уже кончилась, а утро еще не наступило. Тогда ему хотелось плакать, молиться неизвестно кому, а иногда — закрыть глаза и тихо умереть, уйти в Далекие Поля, о которых ему в детстве рассказывала мать.

— Боги! О боги! Неужели я, Фаррах Великий, Властелин Сафата, такой же раб судьбы, игрушка в руках Неведомого, как и жалкий безумец Делфрей Аттон?

Почему-то в последние дни Фаррах часто думал о нем.

Но наступало утро, и Фаррах поднимался с постели, забывая о глупых страхах за дневными делами. «Благо страны превыше всего», как говаривал покойный Арат Суф.

И сейчас, сидя за столом с тяжелой головой, он изо всех сил старался закончить работу. Казалось бы — проще простого, чего стоит составить список солдат, на которых будет возложена деликатная миссия по проведению особой операции в поселке оризов. Безоружные крестьяне не смогут оказать особого сопротивления, и никакие боги, новые или старые, тут не помогут. Но противная мутная слабость загнала тело в оцепенение, заволокла мысли серой паутиной.

Прочь! Резко мотнув головой, Фаррах, наконец, справился с собой. Слабость недостойна государя. Торопливо, разбрызгивая чернила и царапая бумагу пером, он начертал список из десяти имен. Удовлетворенный, откинувшись в кресле, просмотрел список еще раз. Хорошо! Послать нужно самых ретивых и жестоких… А особенно тех, кем не жалко пожертвовать.

Фаррах нахмурился. Пожалуй, эти щенки перегрызутся, не дойдя до Орлиного перевала. Над ними нужен старший, более опытный и трезвый. Жаль, конечно, жертвовать хорошим солдатом, но что поделаешь…

Последним в списке стал Орус Танвел.

Олег день за днем мерил шагами улицы. Его беспокойство росло, превращалось в огненный шар где-то в груди, грозя вырваться наружу. Он искал Божье дитя. Должен был найти.

А весна катилась в лето, и трава повсюду пробивалась сквозь асфальт и бетон, и небо сияло торжественной синевой, отражаясь и в зеркальных витринах, и в оконных стеклах, и в каждой лужице, оставшейся после короткого ливня.

За те полгода, что прошли после его чудесного возвращения, Олег вполне освоился в обыденной жизни. Даже обнаружил в себе новые, неизвестные до той поры способности и нашел им применение.

А получилось все случайно. Еще зимой, вскоре после Нового года, Олег встретил случайно на улице бывшего однокурсника Ваську Зотова. Он тогда с трудом узнал в одышливом, краснолицем лысеющем дядьке за сто килограммов весом своего тощего, рыжего и веснушчатого приятеля юности, первого заводилу веселых студенческих безобразий, любителя посиделок в общаге и капитана команды КВН. Зато Васька его сразу узнал, хлопнул по плечу огромной пухлой лапищей и потащил в бар — отметить встречу.

В уютном небольшом заведении с приглушенным светом, стильно-обшарпанным интерьером, старыми открытками в рамочках на стенах и непонятными железяками, привешенными к потолку, Васька, видимо, считался завсегдатаем. Уверенно пройдя к столику у окна и бросив официанту: «Мне как обычно, Валера», Васька плюхнулся на гнутый дубовый стул, жалобно скрипнувший под его тяжестью, и принялся расспрашивать Олега о жизни:

— Ну, ты как? Трудишься где? Чем занимаешься? Жена, дети?

Олег отвечал уклончиво. Пачечка зеленых бумажек в тайнике антикварного комодика таяла с каждым днем, и следовало бы озаботиться поиском какой-либо деятельности, но к бизнесу типа «купи-продай» Олег приобрел стойкое отвращение, а больше ничего не умел. Не в инженеры же идти, в самом деле!

Но к счастью, Ваську не очень-то интересовали его ответы. Как и большинство представителей рода человеческого, говорить он любил больше, чем слушать, а потому на голову Олега обрушился поток сведений о его, Васькиной, жизни.

Олег сначала слушал вполуха, не желая обидеть старого приятеля, потом заинтересовался. Оказывается, Васька, будучи сыном крупной региональной номенклатуры (кто бы мог подумать! А ведь в студенчестве никогда не задавался и на картошку со всеми ездил!), в постперестроечные годы сумел отхватить немалый кусок бывшей социалистической собственности. И не только отхватить, но и распорядиться ею с толком. «Владелец заводов, газет, пароходов…» Даже дефолт он умудрился пережить с минимальными потерями. И теперь с жаром рассказывал Олегу о последнем своем приобретении:

— Понимаешь, прикупил я заводик в Подмосковье. С виду, кажется мелочовка — пластиковую посуду штамповать. Ну, стаканчики там, тарелочки, вилки-ложки. А из чего штамповать-то? Из мусора! Смекаешь? Рентабельность офигенная! Только вот с местной администрацией — полный швах. Глава управы такой мудила оказался, не поверишь. Пердун старый. Я завод с аукциона купил, все честь по чести, а он мне до сих пор электричество включить не хочет. Требует, зараза, чтобы я все долги по коммуналке за прежнего хозяина заплатил. Так за эти долги и завод продали! Двурушник хренов. А чем платить ему такие бабки, мне проще киллера нанять.

Васька опрокинул залпом рюмку коньяка и мрачно резюмировал:

— Видно, так и придется.

Олег, оторвавшись от стакана с минералкой (алкоголь он почему-то перестал воспринимать даже в малых дозах), серьезно спросил:

— Так-таки сразу и киллера? А поговорить с ним ты не пробовал?

— Я ж говорю тебе — мудила! Поди сам с ним поговори! — Васька даже разозлился, лицо его налилось краской еще больше. А ведь еще пара лет такой жизни — и инсульт ему обеспечен — мелькнула у Олега непрошенная мысль.

— Хочешь — поговорю, — спокойно ответил он.

Васька удивленно на него уставился, но, видно, было у Олега в лице что-то такое, что старый приятель протрезвел вмиг и заговорил совсем другим тоном, спокойным и деловым:

— А ведь ты того… Можешь быть убедительным! Давно ищу такого человека. Мне же переговоры все время проводить приходится! Психологи, хуелоги — это все ерунда. Руку туда, ногу сюда, дыши глубже, улыбайся чаще, думай позитивно… А мне такой нужен, кто бы конкретно разбирался, кто чем дышит. Короче, в следующий раз поедем вместе. Телефончик свой черкни, не забудь. Если выгорит — не обижу, будь уверен.

Вопрос с местной администрацией тогда действительно решился на удивление легко и быстро. Так Олег превратился в профессионального переговорщика. Он и сам не знал, как ему удавалось подбирать ключи к самым упрямым экземплярам Homo sapiens, но как-то это ему удавалось. Работа хорошо оплачивалась и оставляла массу свободного времени, так что Олег был вполне доволен.

Но теперь он снова и снова шагал по знакомым и незнакомым московским улицам, вглядываясь в лица прохожих. Снова и снова искал малейшие зацепки в памяти. Он знал точно, что Сафат — это не сон, не выдумка и не плод больного воображения. Способностями и навыками, полученными в том мире, оплачено его теперешнее благополучие.

Но теперь это не имеет больше никакого значения. Божье Дитя в опасности, и, кроме него, его некому спасти.

Виктор Волохов с нетерпением ждал наступления ночи. Теперь Хозяин стал приходить к нему все чаще и чаще. Он подолгу разговаривал с ним, и Виктор мало-помалу учился его понимать.

Вчера Хозяин сообщил ему новое имя, и это наполнило его сердце невыразимой гордостью. Он воспринял свое имя как награду, как высокое доверие, как обещание и часто повторял снова и снова, каждый раз удивляясь красоте и мощи звучания.

Делфрей Аттон.

Он точно знал, что скоро, совсем скоро Хозяин даст ему какое-то важное поручение и, как только он его выполнит — будет вместе с Хозяином навсегда.

И все будет хорошо.

Серое осеннее утро лениво переползало к полудню, когда одиннадцать солдат в черной форме бойцов отряда Верных Воинов сидели в кабачке «Зеленый кролик», примыкающем к базарной площади. Они стучали тяжелыми кружками, снова и снова требовали темного крепкого пива, а хозяин снова и снова наливал, подсчитывая в уме убытки и пряча кислую мину за любезной улыбкой.

— Нашим храбрым защитникам за счет заведения! Что вы, что вы, какие деньги, это честь для меня! Еще кружечку?

Попробовал бы он возразить.

Вообще-то за пьянство среди дня вполне можно схлопотать дисциплинарное взыскание. Сначала нашивки снимут, потом форму отберут, а там недалеко и до увольнения «с позором». Куда пойдешь, если за плечами служба в отряде? Обыватели и так волком смотрят. Мало нынче найдется таких семей в Сафате, у кого отец, муж, брат, сын или племянник не был уведен солдатами в черном.

Но сегодня можно расслабиться. С утра перед караулом начальник отряда зачитал имена одиннадцати солдат и сообщил торжественно, что на сегодня они освобождаются от несения службы, потом их долго вели куда-то длинными дворцовыми коридорами, пока они не оказались перед тяжелыми дубовыми дверями царских покоев. Пришлось довольно долго ждать, пока, наконец, молчаливый слуга не распахнул перед ними дверь, жестом приглашая войти.

И сейчас, сидя в кабаке, почти все они преисполнены сознания собственной силы и значимости, будто обведены незримым меловым кругом причастности к высшей власти. В самом деле, им ли бояться патрулей, если от самого царя они получили увольнительную до завтра!

А главное, получили особое задание. По возвращении каждый получит награду в пятьдесят золотых. И впереди маячат такие перспективы, что просто дух захватывает! Потому они так радостно гогочут, обсуждая густое пиво и груди хозяйской дочки. Мир принадлежит смелым!

И только самый старший из солдат (таких обычно называют «дядьками») сидел перед едва пригубленной кружкой, хмурил густые брови, сросшиеся у переносицы, и молчал, бессмысленно уставившись в закопченную от дыма кирпичную стену.

Орус Танвел совсем не радовался неожиданной царской милости. В голове у него намертво застряли немногие слова, которые он сумел разобрать в предсмертном послании Хранителя Знаний. «Убийство невинных»… Орус Танвел всю жизнь был солдатом, и убивать ему случалось неоднократно. Но одно дело — убить на войне, а совсем другое — зарезать мирных крестьян в горах. Они, конечно, очень странные, но живут тихо и никому не делают зла. Вот, оказывается, что имел в виду покойный Арат Суф, когда писал про убийство невинных!

И Орус Танвел устал быть соучастником.

Хуже всего, что даже посоветоваться не с кем. Грамотеев в Сафате осталось немного, а те, что есть, либо пишут доносы, либо читают их в дворцовой канцелярии. Друзей и родственников он растерял за долгие годы службы. Жены и детей не завел. Какая семья может быть у солдата! Разве что дешевые шлюхи из борделя. А что еще? Старые шрамы, что болят к плохой погоде, да воинская доблесть, будь она неладна. «Армия — вот ваша семья!» — так всегда говорили командиры, а он верил.

Дурак потому что.

Орус Танвел вдруг так резко и сильно ощутил свое одиночество, что ему захотелось то ли напиться до бесчувствия, то ли морду кому-нибудь набить.

— Эй, Орус, ты чего такой мрачный? Не трусь! Смотри лучше, какая курочка! Покажись, красотка, не бойся, мы бравые парни! Иди к нам, будет весело!

Дочка трактирщика, девочка лет четырнадцати, та, что подавала им жареную говядину, зарделась, как маков цвет, закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от нахальных, раздевающих взглядов.

А солдаты все гоготали, как стоялые Жеребцы, и шутки их становились все непристойнее:

— Курочка подросла, пора насадить на вертел!

— Иди сюда, у меня припасен добрый вертел для тебя, длинный и крепкий!

— И у меня, у меня тоже!

У девочки из глаз брызнули слезы, она опрометью бросилась к двери в кухню, но не тут-то было. Миг — и ее уже держат чужие, цепкие, жадные руки.

— Куда, красотка, хотела сбежать? От нас не сбежишь, мы хорошо ловим курочек!

Толстый трактирщик побледнел, руки нервно теребили фартук, но губы сами собой сложились в жалкую, вымученную улыбку, и видно было, что он не посмеет вступиться за дочь.

Орус Танвел смотрел прямо перед собой стеклянными глазами. «А ведь и у меня уже могла быть такая дочка», — мелькнула в голове глупая, непрошеная мысль. Нет ни дочки, ни сына и, наверное, уже не будет. Может, оно и к лучшему. Зачем вообще иметь детей? Чтобы дочь изнасиловали пьяные солдаты, а сына убили на войне? Или превратили в цепного пса, который сам будет убивать по приказу?

— Хватит!

Орус Танвел так шарахнул по столу пудовым кулаком, что пивные кружки подпрыгнули, жалобно звякнув. Он поднялся во весь свой немалый рост, едва не задев головой потолочную балку.

— Вы солдаты на службе, а не банда разбойников! Как старший над вами, приказываю немедленно отправляться в казарму.

Но расходившихся молодчиков не так просто было остановить.

— Эй, Орус, уж слишком ты строг!

— Мы в увольнении, а не на службе! Где же еще повеселиться солдату!

— Если ты слишком стар для этой курочки, это не повод портить людям праздник!

Орус Танвел подался вперед, как бык. Его лицо побагровело, на скулах заходили желваки, глаза заволокло пеленой, как во время памятного боя в бухте Асадат-Каш пять лет назад. Ярость, что так долго копилась в душе, наконец-то нашла выход. Невыполнение приказа, открытое неповиновение, оскорбление командира! Одной рукой он схватил за перевязь ближайшего к нему солдата, того, что веселился больше всех, и рывком поднял. Несколько секунд смотрел в перепуганное, мигом побледневшее под веснушками и прыщами мальчишеское лицо. Потом четко, размеренно, очень тихо произнес:

— Слушай меня и хорошенько запомни, щенок, потому что повторять я не буду. В увольнении или нет, но все вы солдаты, а я ваш командир. И если я сказал — ты подчиняешься, иного нет. Ты хорошо меня понял?

Парень торопливо закивал. Орус Танвел встряхнул его еще раз для острастки, потом отпустил и повернулся к остальным и рявкнул:

— А ну, марш отсюда!

Тьфу, погань, а не солдаты! Никакой дисциплины.

Виктор Волохов полюбил гулять по ночам. Темнота наполняла его силой, тело становилось легким и гибким, походка — упругой, каждое движение доставляло радость. Это днем он опять становился самим собой — туповатым неудачником, длинным, неуклюжим и нелепым, как коряга. Зато ночь… Ночь принадлежала ему.

Он начал вдруг сильно тяготиться работой в детском саду. Ну в самом деле, разве это занятие — сторожить детские горшки и поломанные игрушки! Раньше ему было все равно, а теперь, когда появился Хозяин, когда он узнал свое настоящее имя и настоящее призвание, только надежда на будущее позволяла ему, сцепив зубы, продолжать тянуть постылую лямку.

Правда, Хозяин сказал — это ненадолго.

Зато каждый свободный вечер был настоящим праздником. Готовиться Виктор начинал заранее. Днем он отсыпался, но, как только на город опускались сумерки, его душой и телом овладевало радостное возбуждение. Виктор не мог усидеть на месте ни секунды, не мог дождаться, пока совсем стемнеет.

Вот и сегодня он долго стоял перед большим зеркалом в прихожей, приглаживая непослушные вихры на макушке. Потом аккуратно, стараясь не помять, достал из целлофановой магазинной упаковки новую черную рубашку. Долгие годы ему было совершенно все равно, как одеваться, но теперь он почему-то полюбил черный цвет. Хотелось слиться с темнотой, раствориться в ней, стать частью ночи…

Распаковывая рубашку, отцепляя маленькие булавочки, Виктор случайно уколол палец. Сначала вскрикнул от боли, а потом залюбовался каплей крови на белой коже, поворачивая руку туда-сюда. В электрическом свете капля крови наливалась, становилась все больше и больше, блестела, как драгоценный камень…

Кажется, он называется рубин.

Кто бы мог подумать, что это так красиво!

Когда одиннадцать солдат в черном вышли за городские ворота, солнце еще не взошло. Сонный, отчаянно зевающий стражник отодвинул засов, с опаской поглядывая на них. Даже подорожную не проверил. Мало ли что взбредет в голову власть имущим! Вмешиваться — себе дороже выйдет.

Выйдя на дорогу, солдаты принялись возиться, толкаться и подшучивать друг над другом, будто расшалившиеся школьники на прогулке. Еще бы — впереди интересное приключение, им доверили такое важное дело, откуда рукой подать в герои! А дальше их ждут слава и богатство. К тому же утро выдалось на редкость ясным, солнечным, хотя и прохладным. Бывают такие дни в начале осени, когда серая хмарь и дожди вдруг отступают на краткое время и небо сияет пронзительной синевой.

Отличный день, чтобы совершить подвиг!

Только Орус Танвел угрюмо смотрел в землю. Все не заладилось с самого начала, а это дурной признак. Съестных припасов выдали только на три дня, а что может случиться в горах — бог весть. Вместо маленьких, крепких и коренастых, выносливых горских лошадок главный царский конюший предложил им только гнедых лошадей из Дарелата либо серых крестьянских осликов. Оказывается, горские лошадки не живут в стойлах, им нужен простор, а в тесноте они начинают болеть, отказываются от еды и вскоре умирают. Поэтому пришлось идти пешком, ведь рослые гнедые не пройдут по скалам, мигом поломают себе ноги, а солдат верхом на осле — это вообще не солдат.

Плечи оттягивал мешок из белой холстины с большой сургучной печатью, что выдали вчера из обширных царских кладовых. Только Орус Танвел знал что там, внутри, — кованый рогатый шлем, какой носят горцы-донанты. Приказано бросить его на самом видном месте, когда…

Когда все будет кончено.

Орус Танвел старался не думать о том, что им предстоит совершить. «Убийство невинных…» Несколько листов бумаги, спрятанных на груди под одеждой, жгли его сердце. Приказ есть приказ, но становилось невыносимо больно при мысли о том, как он, воин, превратится в разбойника, будет убивать мирных и простых людей, которые ничего плохого не сделали.

И о том, как будет жить дальше.

Солнце уже стояло в самом зените, когда Орус Танвел разрешил солдатам сделать короткий привал — пообедать и отдохнуть немного. Он-то знал, что восхождение в горы — нелегкое занятие, а потому требовалось подкрепиться.

Проверив съестные запасы, выданные накануне, он сделал еще одно неутешительное открытие. Ну, каков подлец каптенармус! Все сухари заплесневели, а вяленое мясо отдавало гнилостным запахом. Поэтому и трапеза получилась невеселая. Солдаты молча жевали сухари, с которых кое-как отскребли противные сине-зеленые пятна, а мясо Орус Танвел приказал выбросить. Не хватало еще в походе солдат, мающихся животом! Пусть уж лучше будет праздник у окрестных ворон и диких кошек. Хорошо еще, есть вода из ручья — прозрачная, холодная и чистая. Орус Танвел велел солдатам наполнить фляги и дал приказ к отправлению.

Они пошли дальше, и уже не слышно было ни шуток, ни смеха. Поход в горы перестал казаться легкой и веселой прогулкой. Постепенно стало смеркаться, и в души людей закрадывался беспричинный страх. Солдаты шли в молчании, и каждый думал о чем-то своем. Вот и заснеженные вершины Черных гор уже видны… В казарме быть героем легко, а здесь на каждом шагу подстерегает опасность.

— Эй, командир! Там, справа, деревня. Можно запастись едой, не голодать же нам три дня!

Орус Танвел оглянулся. И правда — совсем близко маячат белые глинобитные домики.

Запастись едой действительно надо. А еще лучше тут и заночевать.

Олег совсем извелся от грызущего беспокойства. Последние несколько дней он даже перестал спать по ночам. Все его поиски были безуспешны. Люди спокойно идут по своим делам, работают и отдыхают, только он один бродит как неприкаянный.

Пойди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что…

Недавно он случайно глянул на себя в зеркало — и сам испугался. Лицо серое, под глазами залегли глубокие тени, одежда болтается, как на вешалке, а главное — взгляд совершенно безумный.

Просто готовый кандидат для больницы имени Кащенко.

— Думай, чужак, — услышал он спокойный голос Жоффрея Лабарта, — думай, вспоминай, ищи. Это твой мир.

А ведь правда! Если не получается думать ногами, приходится призвать на помощь голову.

Итак, что может помочь сейчас? Олег сжал руками виски, стараясь припомнить до мельчайших деталей все, что он видел в кристалле. Все, что знает про Божье Дитя.

Перед глазами послушно всплыли знакомые картины. Парк, осенние красные листья, типовые многоэтажки… Мимо. Это не пойдет. Такие дома строили везде, да и парков в Москве полно.

Стоп. А почему — в Москве? Может, они живут в Питере, Липецке, Воронеже или Сыктывкаре каком-нибудь? Олегу стало совсем уж грустно. Если трудно, почти невозможно отыскать человека в огромном мегаполисе, ничего про него не зная, то с расширением сферы поиска задача усложняется на несколько порядков и вероятность решения стремится к нулю.

Арбат. Вот единственная узнаваемая зацепка. Хотя провинциалов там тоже полно бродит, но слишком уж уверенно и органично вела себя молодая мать. Может быть, они любят гулять там?

«Ничего. Мы еще поборемся». Олег улыбнулся и подмигнул своему отражению.

Привычка, понимаешь.

В доме деревенского старосты было тепло, уютно, пахло жареным мясом, свежевыпеченным хлебом и немного дымом от очага. Сидя на низкой деревянной скамеечке, Орус Танвел с трудом разлепил сонные веки. Блаженное ощущение сытости, тепла и покоя сковало его по рукам и ногам. Даже думать не хотелось о том, что завтра утром придется покинуть этот дом и идти куда-то в горы. Тем более что и погода испортилась к ночи — в окно стучат холодные струи дождя и ветер завывает, как брошенный пес.

Конечно, приказ есть приказ, придется идти, но это будет только завтра. А сейчас Орус Танвел может вполне насладиться коротким отдыхом, сытной едой, уютом и теплом чужого дома.

Молодая хозяйка, белокурая и синеглазая, закатав рукава выше локтей, хлопотала по хозяйству. Сначала она долго увязывала в прочные холщовые мешки круги домашней колбасы, козий сыр, караваи хлеба, потом села у огня и принялась чинить мужнин верчет — прочную и теплую куртку из толстого серого сукна, что носят крестьяне в холода. Она шила, тихо напевая, а ее красивые руки, такие крепкие и полные, порхали в воздухе.

— Эй, хозяюшка, куда собрался твой муж? В город, на базар?

Женщина подняла голову. Ее взгляд был такой открытый, доверчивый… Да уж, деревня — не город, не привыкли еще люди бояться солдат в черном.

— Нет, не на базар. В горы, на богомолье. Осенний праздник через три дня, вот и готовлю припасы.

Она ответила охотно и весело, разглядывая свою работу так и эдак, поворачивая ближе к свету, но потом вдруг замолчала и взглянула на гостя испуганно, исподлобья. Поняла, значит, что сказала лишнего.

Орус Танвел покачал головой. Значит, правду говорят, что крестьяне по деревням продолжают тайно молиться старым, запретным богам. Но почему-то ему было все равно. Так, любопытно только.

— На богомолье, говоришь? А зачем столько еды с собой?

Хозяйка даже руками всплеснула от его непонятливости:

— Как — зачем? Праздник же. В поселке оризов каждый год бывает пирушка.

Орус Танвел весь напрягся, горло перехватило. Он с трудом сглотнул слюну и еле выдавил из себя:

— Поселок оризов? Тот, что возле Орлиного перевала?

Хозяйка изумленно уставилась на него:

— Ну да. Зачем спрашиваешь, если и сам знаешь?

Значит, через три дня эти люди придут в поселок, что бы повеселиться, — а найдут горы трупов. Да еще рогатый кованый шлем на самом видном месте. Подумают на горцев-донантов, а там и до новой войны недалеко…

Тяжкая доля — знать больше, чем положено. Больше, чем самому хотелось бы знать.

Возвращаясь на рассвете с ночной прогулки, Виктор Волохов чувствовал себя совершенно опустошенным, но в то же время почти счастливым. Не раздеваясь, он падал на постель и спал до полудня. Спал крепко, без сновидений. Утром (а точнее, уже днем) он не мог вспомнить, где был и что делал.

Сегодня он поднялся сравнительно рано — было всего двенадцать часов. Солнце било прямо в глаза, очень хотелось есть. Виктор с досадой задернул тяжелые пыльные портьеры и лениво поплелся на кухню. В шкафчике сиротливо пылился полупустой пакет муки (бог весть, как он туда попал), в стареньком холодильнике «Минск» с отбитой эмалью нашелся только заплесневелый кусок сыра и прокисший кефир. Даже хлеба не осталось.

Ничего не поделаешь, придется идти в магазин. Во дворе соседские дети с криками гоняли мяч да грелись пенсионеры на лавочках. Виктор буркнул что-то вроде «здрасте» и заспешил мимо. Возле самого дома недавно выстроили огромный супермаркет, но туда Виктор не ходил. Почему-то неуютно чувствовал себя среди зеркальных витрин и штабелей продуктов в нарядных упаковках. Тесный магазинчик в подвале, где всегда пахло соленой рыбой и толстая продавщица Катя иногда отпускала дешевую водяру в долг соседским алкоголикам, выглядел намного привлекательнее.

Виктор уже давно не вспоминал, что именно в этом подвале он прятался в далеком детстве.

Но сегодня, спускаясь по выщербленным каменным ступенькам и старательно нагибаясь, чтобы не стукнуться головой (и кто придумал сделать эти притолоки такими низкими!), Виктор почему-то испытывал чувство душевного подъема и радостного ожидания.

Он вспомнил — сегодня ночью Хозяин обещал сделать ему подарок. Особый подарок.

В магазине все было как обычно. Еле стоящий на ногах, длинный и худой как жердь Санек рылся в карманах грязной джинсовой куртки, выкладывая на прилавок монеты, покрытые табачной крошкой. Катя, одетая в несвежий голубой халатик и белый передничек с кокетливыми крылышками на плечах, поторапливала его:

— Ты что, на паперти стоял? Давай-давай, шевелись быстрее, не видишь — человек ждет!

А Санек все рылся и рылся в карманах, выуживая монеты одну за другой. Казалось, конца этому не будет.

— Так, пять, десять, пятнадцать… Все, забирай свое пиво и катись!

Катя грохнула на прилавок заиндевевшую в холодильнике бутылку и повернулась к Виктору с самой любезной улыбкой:

— Что вы хотели?

Виктор ответил не сразу. Он увидел нечто такое, что заставило его вообще забыть, зачем он пришел в магазин сегодня.

Обещанный подарок, вот что это было.

На прилавке лежал нож. Большой, тяжелый, острый как бритва. Катя резала им хлеб, если кто-нибудь просил «половинку черного». Виктор не мог отвести от него глаз, Катин громкий и визгливый голос он слышал будто сквозь меховую шапку.

— Ну, говорите, чего хотели-то?

Виктор сглотнул слюну, не в силах произнести ни слова. В этот момент где-то в подсобке зазвонил телефон, и продавщица устремилась к нему.

— Алло! Да, Ахмед, пиво сегодня уже привезли!

Глянув по сторонам, Виктор быстрым движением перегнулся через прилавок, схватил нож, сунул его под куртку и почти бегом кинулся прочь. На выходе он споткнулся о высокий порожек, потом довольно сильно стукнулся головой о притолоку, но боли не почувствовал.

В его сердце пела радость и безмерная благодарность Хозяину.

Когда Орус Танвел и его солдаты покидали деревню, было хмурое и сырое осеннее утро. Над горами висели клочья тумана, влажный и промозглый воздух проникал под одежду, холодил до самого сердца. А впереди еще долгий путь…

Солдаты зевали, на ходу протирая глаза, но Орус Танвел шагал споро и уверенно. Ночь, проведенная в тепле у очага, вкусная и сытная простая пища, немудрящее гостеприимство придали ему сил.

Он чувствовал, что в нем, возможно впервые в жизни, идет напряженная работа мысли и души, как будто новый человек просыпается от долгого сна.

Резкие голоса прервали течение его мыслей — двое солдат затеяли нудную и злобную перебранку из-за куска хлеба с салом.

— Отдай! Хозяйка дала нам двоим!

— Молчи, недоносок! Зря я ее, что ли, всю ночь ублажал, пока ты храпел, как боров!

Орус Танвел досадливо поморщился. Никакой дисциплины! Он тряхнул головой, сжал пудовые кулаки и решительно шагнул к спорщикам.

— Молчать! Свариться будете в казарме. А здесь… — он обвел взглядом заснеженные вершины, — здесь даже говорить лишнего не стоит.

Орус Танвел хотел было добавить крепкое словцо по привычке, но вдруг осекся. В горах было тихо, непривычно тихо. Будто огромный зверь затаился и ждет. Из-под камня вдруг вылезла атнарс — маленькая черно-красная ящерка. Медленно переставляя перепончатые лапки, волоча по земле длинный хвост, увенчанный темно-пурпурным гребнем, она проползла вдоль шеренги солдат — и так же медленно, с достоинством исчезла в норе.

Солдаты стояли, боясь шелохнуться. Увидеть атнарс — дурная примета, хуже не придумаешь. Тем более сейчас, поздней осенью, когда жизнь замирает и всякая тварь норовит забиться в свою нору.

Самый молодой из солдат отер капли пота со лба.

— Смотри, командир! Атнарс предвещает смерть! Пути не будет, лучше вернуться, пока не поздно!

Орус Танвел сжал кулаки. Это уже почти бунт! Невыполнение приказа! В жизни случается всякое, но солдат должен быть готов умереть в любой момент.

— Вперед, сопляки! Вы солдаты, а не бабы! Слушать старушечьи сказки будете дома, у печки, а теперь — вперед!

Он не хуже своих подчиненных понимал значение приметы. И знал, что возвращаться — поздно. Да и бессмысленно.

Солдаты неохотно повиновались, исподлобья глядя друг на друга. Один за другим, след в след они двинулись вверх по узкой горной тропке. Орус Танвел замыкал шествие. Размеренно шагая, он смотрел на камни под ногами и точно знал в этот миг, что никому из отряда не придется вернуться назад.

Олег ежедневно продолжал свои поиски. Теперь он устраивался в открытом кафе на Арбате, брал чашку кофе и часами смотрел на людей. Кто прогуливается неспешно, кто бежит бегом, с разных сторон слышна иностранная разноязычная речь. Самые разные люди день за днем проходили у него перед глазами — офисные менеджеры и бомжи, испуганные московской суетой провинциалы и стильные московские красавицы, пожилые иностранные туристы в панамках и шортиках и отвязного вида молодежь, играющая на гитарах.

Олег уже почти потерял надежду, когда в один из воскресных дней на многолюдном Арбате он, наконец, увидел знакомое лицо. Молодая женщина, крепко держа за руку ребенка, привычно и ловко двигалась в гуляющей толпе. Она задумчиво рассматривала картины, выставленные на продажу, брала в руки то плюшевого кота, то глиняный колокольчик — и кустарные поделки начинали казаться произведениями искусства.

В первый момент Олег так и застыл на месте. Он очень боялся, что это всего лишь наваждение, морок, плод больного воображения. Наконец, собравшись с силами, он вскочил на ноги и бросился к выходу.

— Молодой человек, а по счету заплатить? — Официант довольно грубо схватил его за рукав. Секунду Олег смотрел на него оцепенелым взглядом, не понимая, чего от него хотят. Наконец, сообразив, кинул на стол купюру и выскочил на улицу.

Неужели потерял? Олег стоял посреди гуляющей толпы, озираясь, и уже готов был заплакать от досады, когда вдруг у киоска с мороженым увидел знакомое лицо и тонкую фигуру. Фу-у, слава богу! Слава всем богам, сколько бы их ни было!

Женщина протянула девочке вафельный рожок, взяла ее за руку, и они медленно пошли в сторону Смоленской площади. Затаив дыхание, Олег шел за ними, стараясь держаться на расстоянии — и в то же время не потерять из виду. Он старался быть незаметным, как в ту ночь, когда проскользнул мимо стражника у дворцовых ворот в Сафате.

Теперь главное — узнать, где она живет.

Виктор Волохов не мог сдержать радостного возбуждения. Скорее бы настал вечер! Снова и снова он рассматривал чудесный подарок Хозяина. Тяжелая ручка из черной пластмассы так удобно ложится на ладони, и лезвие такое длинное и острое! Какая досада, что сегодня придется идти на работу! Ничего, скоро эта постылая служба закончится навсегда — так сказал Хозяин, а значит, так и будет.

Виктор вздохнул и принялся одеваться. Старые брюки, выгоревшая клетчатая рубашка, растоптанные башмаки… Заветный нож, подарок Хозяина, он отложил было в сторону, но потом не выдержал и сунул его в потертый кожаный портфель, в котором обычно носил с собой бутерброды. Не смог расстаться даже ненадолго.

По дороге он, как всегда, шел быстро и по сторонам не смотрел. Придя на работу, бережно пристроил портфель на подоконнике, сел на продавленный диван, вытянув длинные ноги, закинул руки за голову и стал ждать.

Ох уж эти длинные летние сумерки! И часовая стрелка на стареньком будильнике «Слава» будто приросла к циферблату. Окружающие предметы постепенно утратили четкость очертаний, их окутал серый, призрачный туман. Виктор погрузился в забытье — сон и не сон одновременно. Вечер стоял теплый, но ему почему-то стало вдруг очень холодно. Руки и ноги налились каменной тяжестью, не было сил даже шевельнуться.

Потом он услышал, как Хозяин зовет его.

«Делфрей Аттон! Твое время пришло!»

Виктор потянулся на зов всем своим существом — и серая мгла покорно расступилась перед ним. Впереди зажглось ослепительно яркое зеленое пламя, по жилам будто побежал жидкий огонь. Это состояние было ни с чем не сравнимо.

Что было дальше, он не помнит. Только бешеный бег по темным улицам заснувшего города, ночная прохлада, что так славно освежает разгоряченное лицо, тяжесть пластиковой рукоятки заветного ножа в потной ладони… Чьи-то глаза — огромные, умоляющие. И крик. Крик, которого никто не услышал. Потом резкий толчок — и острое, невероятное блаженство.

Когда он пришел в себя, за окном уже светало. Виктор все так же сидел в своей конурке на продавленном диване, а стрелки будильника показывали пять часов. Утра? Вечера? Утра, наверное.

Виктор с трудом поднялся на ватные, непослушные ноги. Прошелся по комнате, оставляя на полу грязные следы. Странно, дождя вроде бы не было, а ботинки заляпаны глиной. И брюки все в каких-то бурых пятнах.

Первым делом он кинулся к портфелю — проверить не пропал ли его драгоценный нож. Нет, слава богу, на месте. Но что это?

Широкое лезвие обильно запятнано кровью. Кровь была совсем свежая, алая, она еще не успела свернуться. А рядом, на полу, валялась дешевая пластмассовая брошка в виде розочки. Виктор аккуратно подобрал ее и спрятал в портфель, в потайное отделение на «молнии».

А во дворце Фаррах сидел у стола, заваленного бумагами, и смотрел в одну точку прямо пред собой. Куда только подевались его прямая осанка, быстрая походка, стремительные движения! Теперь его плечи сгорблены, под глазами залегли тени, пальцы дрожат… Нелегко бремя власти!

Ну почему все идет не так, как хотелось? Ведь хорошо было задумано! Твердая власть, объединяющая народ, победоносная война, а там, глядишь, доступ к сокровищам Черных гор, расширение границ, создание новой, великой империи…

Фаррах зябко передернул плечами. Почему-то в последнее время ему всегда было холодно. Вот и сейчас — в камине жарко пылает огонь, весело потрескивают поленья, а его трясет озноб, пробирая ледяной волной от макушки до пяток. Даже странно, что совсем недавно он спал на досках в казарме или вовсе на голой земле — и ничего, не мерз.

А может, холод идет не снаружи, а изнутри? Фаррах боялся думать об этом.

Пальцы бесцельно шарили по столу. Бумаги давно валялись в беспорядке, покрытые слоем пыли. Как-то все недосуг разобраться… Под руки попался маленький бархатный мешочек. Как он здесь оказался?

Фаррах прикрыл глаза. Ах да, его нашли на столе у Арата Суфа после того, как он покончил с собой. Фаррах почувствовал запоздалый приступ злобы. Предатель! Как он мог просто так уйти?

Фаррах растянул завязки. На ладонь выпал кристалл. Интересно, зачем покойному Хранителю Знаний понадобилась эта стекляшка? Он повернул кристалл к свету — и камень заискрился, заиграл всеми цветами радуги. Да уж, Арат Суф был не глуп, далеко не глуп. Камешек-то, похоже, драгоценный. Фаррах прикинул его вес на ладони…

И тут с ним произошло нечто странное. В горле появился тугой комок. На мгновение показалось даже, что он умирает. Потом плечи судорожно затряслись, а из глаз полилась горячая соленая влага.

Фаррах даже не сразу понял, что плачет — впервые за много лет, за все годы, что он помнил себя. Почему-то впервые за многие годы ему вдруг стало легко.

А кристалл в руке будто бы зажил собственной жизнью — он стал живым и теплым, он пульсировал и шевелился, засветился ровным и теплым золотистым сиянием. Ни за какие сокровища на свете Фаррах не смог бы выпустить его из рук. Куда только исчезли озноб в теле, пустота в душе и это вечное, грызущее беспокойство! Так радостно и легко ему было, наверное, только в детстве.

Кристалл засветился сильнее, и Фаррах увидел себя — маленького белобрысого мальчугана, бегущего по тропинке к дому. На пороге стоит мать, она еще совсем молода, и улыбается, и смотрит на него с любовью, протягивает руки… Это потом она станет худой, изможденной, начнет кашлять и задыхаться, и родной дом превратится для него в убогую и постылую лачугу.

А пока он бежит навстречу ей — самой красивой и родной, а рядом смешно семенит на коротких лапках маленькая черно-белая собачка. И даже она улыбается, как только собаки умеют улыбаться — во весь рот, до ушей. Фаррах все смотрел и смотрел, слезы текли по его щекам, и хотелось уйти туда, в золотое сияние, и снова стать ребенком…

И может быть, прожить совсем другую жизнь.

Олег теперь был занят целыми днями. Он все время кружил возле типовой многоэтажки на окраине Москвы. Даже квартиру снял в доме напротив. Незнакомка выходила из своего подъезда каждое утро около восьми часов, отводила ребенка в детский сад и направлялась к метро. Когда она шла по улице, глубоко засунув руки в карманы короткой замшевой курточки, такая тоненькая, стройная и беззащитная, у Олега перехватывало дыхание.

Олег уже знал, что ее зовут Елена Сапунова, а дочку — Даша. Знал, что она работает копирайтером в рекламном агентстве, даже провожал ее пару раз до маленького старинного особнячка, затерявшегося в арбатских переулках. Знал, что вот уже три года как разведена. Мужчин рядом с ней он не видел ни разу. Странно даже. У них что, глаз нет?

Вечером девочку из садика забирала соседка Анна Ивановна — полная немолодая женщина с добрым лицом и лучиками-морщинками вокруг глаз. Мать нередко задерживалась на работе допоздна, а порой возвращалась за полночь. Олег даже злился иногда. Глупая, ну о чем она думает, когда беда совсем рядом? Потом, конечно, одергивал себя — откуда ей знать? К тому же одинокой женщине поднимать ребенка совсем непросто.

Утро выдалось солнечным и ясным. Скоро лето… Олег устроился на скамеечке, развернул газету и стал ждать. Что-то сегодня она запаздывает.

Когда Олегу случайно попалась на глаза коротенькая заметка в рубрике «происшествия», он поначалу не обратил на нее особого внимания. Мало ли, что случается в большом городе! Жаль девушку, погибла такой молодой. Такая страшная смерть. Двадцать пять ножевых ранений, изнасилование… Похоже, здесь поработал какой-то извращенец.

Стоп. А где нашли тело? Северный округ? Улица?.. Да это же совсем рядом! Олег почувствовал, как между лопаток течет холодная струйка пота. Неужели проклятый кристалл показал ему правду, неужели все напрасно, будущее предопределено и нельзя его изменить?

— Охолонись, чужак, — услышал он спокойный и низкий голос. Жоффрей Лабарт? Точно, он. Опять эти голоса в голове. Привет, ребята, что-то давно вас не было слышно. Добро пожаловать в область управляемой шизофрении. Или уже неуправляемой? Да, впрочем, не важно.

А голос продолжал терпеливо и настойчиво:

— Успокойся, чужак, и думай. Кристалл показал тебе много всякого. Но не все, что, вероятно, сбывается.

Тоже правда. Олег вспомнил, как он сам видел собственную смерть от руки палачей, но вместо этого сравнительно благополучно вернулся домой.

Олег скомкал газету в кулаке. Не время теперь интересоваться новостями культуры, постройкой третьего транспортного кольца и тем, кто, кого и как обругал в Государственной думе.

Нужно быть начеку. Смотреть, слушать, думать и делать выводы.

А главное — вовремя реагировать.

Подъем оказался тяжелым. Дойдя до плато, солдаты повалились на камни, словно кули с тряпьем. Двигаться дальше не было сил. Орус Танвел был недоволен — солнце еще не зашло, а отряд уже понес первые потери. Молодой солдатик, тот самый, что причитал давеча из-за нежданного появления ящерицы, поскользнулся на мокром камне и сорвался в пропасть.

Накликать беду проще, чем обойти.

Тело его покоится сейчас где-то на дне ущелья, а душа отправилась на Божий суд. Но и остальные выглядят немногим лучше. Почти у всех ноги стерты до крови, дышат как загнанные кони, лица бледные — в горах не хватает воздуха, а в глазах застыла тупая обреченность.

«Тоже мне горе-вояки. Это вам не обывателей по ночам арестовывать», — подумал Орус Танвел с неожиданным злорадством. Он тут же одернул себя — а что, разве сам намного лучше? Разве не по доброй воле записался в отряд? Разве не участвовал в ночных рейдах, когда весь город затаивается в страхе и только сапоги грохотали по булыжникам мостовой? Разве не вламывался в чужие дома, не вытаскивал людей из постели?

А уж теперь… Орус Танвел привычным жестом ощупал листки, спрятанные на груди. Убийство невинных… Самим бы еще дойти живыми.

Ночевать придется здесь. Дальше солдаты все равно идти не смогут. Кое-как развели костры, поужинали в молчании. Орус Танвел приказал выставить караульных на ночь, но, взглянув на изможденные, серые от усталости лица махнул рукой и остался сам. Все равно спать не хочется.

Он долго сидел неподвижно, смотрел на языки пламени, время от времени подкидывал хворост в костер. Хорошо! Будто и нет на свете ничего больше — только горы и тишина.

Если бы только не мысли. Никогда раньше Орус Танвел не пытался задумываться, почему он беспрекословно выполнял приказы своих начальников, вытягивался в струнку и ходил в ногу на парадах, а главное — почему убивал людей, которые ничего плохого ему не сделали. Если бы его спросили, он, наверное, очень бы удивился: «Как это почему? Я солдат! Я обязан исполнять приказы!»

И все было хорошо до самого недавнего времени. Ну, не то, чтобы уж совсем хорошо, но это было правильно. А теперь… Выбор стоит так — либо остаться солдатом и выполнить свой долг до конца, либо остаться человеком и сохранить свою душу. Орус Танвел никогда не молился богам, ни старым, ни новым, полагая это занятие пустым и ненужным, как и разговоры о душе и загробной жизни. Раньше ему казалось, что все просто: умрешь — закопают, потом косточки, потом пыль. А теперь он понял вдруг, что есть душа у человека, что и болит она, и свербит, и мается, но потерять ее — хуже, чем саму жизнь. А потому очень захотелось посоветоваться с кем-то, кто старше, мудрее и добрее его самого.

Жоффрей Лабарт, вот кто ему нужен. Орус Танвел еще хорошо помнил те времена, когда он был Первым министром. Вот тогда был настоящий порядок, не то что нынче! И работа была у всех, и тюрьмы стояли полупустые, и войны не было. Потом он разругался с царем и ушел жить в горы. По слухам, стал смотрителем храма Нам-Гет.

Орус Танвел рассмеялся и ударил себя по лбу. Ну разве можно быть таким недогадливым! Ведь храм Нам-Гет находится совсем близко от поселка оризов. Точнее, это поселок вырос возле храма, когда Жоффрей Лабарт покинул столицу и некоторые его друзья последовали за ним.

А теперь именно их они идут убивать.

Орус Танвел даже застонал от стыда и гнева. Да будь она проклята, эта служба!

Повинуясь внезапному порыву, он встал, высоко над головой поднял мешок с красной сургучной печатью из дворцовых кладовых и швырнул его в пропасть. Рогатый кованый шлем глухо прогрохотал по камням, потом снова все стихло.

Один из солдат вдруг заворочался, поднял голову, сонно озираясь по сторонам и протирая глаза.

— Эй! Что это было?

— Да ничего. Камень, наверное, в пропасть упал. Просто камень.

Солдат скоро заснул, а Орус до утра сидел у костра и думал.

Виктор Волохов не находил себе места. А ведь все было так хорошо! С той памятной ночи Хозяин успел позвать его четыре раза. И каждый раз было одно и то же — сначала каменное оцепенение и сероватый призрачный туман, потом голос Хозяина и свет впереди, а потом…

Блаженство — вот правильное слово для обозначения этого состояния. Виктору даже казалось иногда, что сердце его не выдержит и разорвется от счастья.

Потом наступала сладостная усталость, изнеможение. Обычно появлялась какая-нибудь милая безделушка, новый предмет для его особенной коллекции. Кроме брошки-розочки у него уже появились заколка для волос в виде бабочки, брелок для ключей с изображением Эйфелевой башни и маленькая непонятного назначения пряжка с красным камушком. Иногда он перебирал эти предметы, раскладывал их перед собой на столе, и ему снова становилось хорошо. Конечно, не так, как в те ночи, когда его звал Хозяин, чувства были намного слабее, но все равно хорошо.

И вот теперь что-то вдруг произошло. Хозяин не звал его больше. Первые две недели Виктор ждал каждый день и каждую ночь, но с ним ровным счетом ничего не происходило. Он даже пытался вызвать желанное состояние сам, но вскоре оставил эти попытки. Во-первых, у него ничего не получилось, а во-вторых, он боялся рассердить Хозяина.

Оставалось только надеяться, что Хозяин сам вспомнит о нем. Целыми днями Виктор лежал на диване и смотрел в потолок. Даже ночные прогулки уже не радовали — что толку бродить по улицам просто так? На работу он ходил с тайной надеждой — а вдруг Хозяин позовет его снова? Ведь в первый раз все случилось именно здесь!

Но желанного зова все не было. Виктор не мог Спать по ночам, он ходил по опустевшему, тихому зданию, где днем звучали детские голоса, трогал игрушки, рассматривал детские поделки и фотографии.

Одна из них почему-то привлекла его особое внимание. Беленькая улыбающаяся девчушка была так похожа на его давно умершую сестру Наташу, чей портрет до сих пор висит на стене в гостиной! Даже не верится. Он осторожно прикоснулся ладонью к глянцевой поверхности снимка.

— Делфрей Аттон! — услышал он долгожданный голос прямо у себя за спиной.

Наконец-то! Виктор не помнил себя от счастья. Наконец-то Хозяин позвал его снова!

Он резко обернулся, но дальше не произошло равным счетом ничего. Неужели показалось? Виктор застонал от отчаяния. Изо всех сил ударил кулаком по стене, но боль в костяшках пальцев не могла заглушить боль души. Он чуть не упал, с трудом удержав равновесие, оперся рукой о стену… и снова задел фотографию. Ту, с белокурой малышкой.

— Делфрей Аттон!

Голос Хозяина звучал чуть по-другому, чем раньше, он был тихий и чуть хрипловатый, будто придушенный, но это был он, несомненно, он! Виктор приник ладонями к снимку, бережно гладя детской личико, — и голос отчетливее зазвучал у него прямо за спиной. Виктор боялся обернуться, он слушал внимательно, впитывая в себя каждое слово.

Теперь он точно знал, что делать, чтобы остаться с Хозяином навсегда.

Солнце медленно поднималось над Черными горами, едва выглядывая из-за туч. Когда солдаты отряда Верных Воинов начали просыпаться, ворочаться под суконными одеялами, Орус Танвел все так же сидел у потухающего костра, глядя прямо перед собой.

Когда они собрались, наконец, вокруг костра, потирая замерзшие руки и морщась от ломоты в костях (спать на камнях не то что на перине! Даже на досках в казарме и то лучше), на лицах у многих появилось легкое недоумение — уж очень странно ведет себя командир. Солнце встало, впереди длинный путь, а он сидит и молчит, а не орет «Подъем!» во всю глотку, не тормошит спящих, не шпыняет медлительных.

А Орус Танвел, казалось, не замечал ничего вокруг. Наконец, он заговорил, не поднимая головы:

— Слушайте меня внимательно, солдаты! С этого дня я отказываюсь быть вашим командиром. Приказывать я больше не могу. Решайте сами, куда идти и что делать.

Солдаты так и застыли с котелками в руках, пораженные услышанным. Ну и дела! Никто не ожидал такого. Первым очнулся прыщавый юнец, которого Орус Танвел так грубо осадил в таверне. Отшвырнув котелок, он вскочил с земли и крикнул:

— Ты предатель, Орус!

Он гордо подбоченился, выставив ногу вперед, но все же украдкой глянул на остальных — а как они реагируют? Поддержат ли?

Орус Танвел не тронулся с места. Он все так же сидел, ссутулив широкие плечи, и смотрел куда-то в глубь себя.

— Не кричи в горах, щенок, — бросил он равнодушно, — камнепад накликаешь.

Но юнец не унимался:

— У нас приказ! С тобой или без тебя, но мы его выполним.

Орус ничего не ответил, только пожал плечами. Лет семь-восемь назад он неоднократно участвовал в вылазках против горцев-донантов, а потому эти места знал неплохо. Эти щенки еще долго будут плутать по горам — если только вообще сумеют найти дорогу.

А юнец продолжал наскакивать:

— Ты ведь струсил, да? Струсил? Старики всегда трусливы. Приказ самого царя, а ты смеешь отказываться! Вспомни, ты ведь присягу принимал, давал клятву верности!

Орус Танвел хмыкнул себе под нос:

— Присягу, говоришь? Я ее принимал, когда ты еще пеленки пачкал! И он, — Орус Танвел показал большим пальцем куда-то вверх, — он тоже принимал присягу — править милостиво и справедливо! Чтить порядок и закон!

— Особая операция…

— Молчать! — рявкнул Орус. Его вдруг как прорвало, апатии точно и не было. — Идите прочь и спасайте свои шкуры! Если бы я, или ты, или вот он, — Орус Танвел для наглядности ткнул пальцем в широкую грудь ближайшего солдата, — решил зарезать соседа, нас бы посадили в тюрьму или просто казнили на площади, и это было бы правильно и справедливо. А нас посылают целую деревню вырезать, с детьми, бабами и стариками. Кто мы после этого? И он — кто?

— Измена! Держи его!

Орус Танвел и оглянуться не успел, как на него навалились сзади. Погубила его куртка — не надетая, а просто накинутая на плечи. После короткой схватки он оказался лежащим на земле со связанными за спиной руками, а давешний юнец стоял над ним, пытаясь придать своей физиономии максимально значительное выражение.

— Орус Танвел! За трусость, предательство и крамольные речи ты заслуживаешь смертной казни. Приговор будет приведен в исполнение немедленно… — Тут голос подвел его. Ломающийся мальчишеский басок «выдал петуха», чем немного испортил торжественность момента. Но юнец справился, шумно сглотнул слюну и продолжал: — Приговор будет приведен в исполнение немедленно. А мы, солдаты отряда, выполним свой долг до конца, чего бы нам это ни стоило!

Утренняя хмарь уже рассеялась, и теперь небо сияло глубокой синевой, какая бывает только в горах. Орус Танвел смотрел на небо, на белые барашки облаков, и не чувствовал ни боли, ни страха — только безмерную усталость и покой. Так путник, преодолев трудную и долгую дорогу, отдыхает у гостеприимного очага. Так дитя, наигравшись за день, засыпает возле матери. Даже когда в грудь ударило тонкое, острое лезвие… Все равно. По телу потекло что-то густое, горячее, потом свет стал меркнуть перед глазами, мелькнула мысль — а ведь не обманула примета, ящерку не зря видели! — потом все исчезло.

Виктор Волохов с трудом дождался наступления утра. Как положено, он сдал ключи завхозу — толстой тетке, крашенной в душераздирающую рыжину, — но домой не пошел. Детский сад был окружен довольно высокой металлической оградой, обсаженной кустами белой сирени. С торца здания садика к ограде почти вплотную прилегали гаражи-«ракушки», коих рачительные, но небогатые москвичи в последние годы настроили немерено.

Виктор осторожно втиснулся в узкое, воняющее мочой пространство между гаражами. Вот так хорошо — не видно ни с улицы, ни от садика. И кусты помогают. Зато ему самому вход был прекрасно виден.

Виктор устроился поудобнее, затаился и стал ждать. Минут пятнадцать он напряженно наблюдал, как озабоченные мамаши ведут за руки сонных ребятишек. Не она… Не она… Опять не она…

Ждать пришлось недолго. Виктор сразу же узнал малышку. Серьезная, спокойная, она была совсем не похожа на других детей. Виктор даже улыбнулся слегка — малышка ему нравилась. Привела ее какая-то совсем юная профурсетка — неужели мать? Возможно. Да не все ли равно? Главное в другом — он нашел то, что искал. То, что нужно Хозяину, а значит, и ему самому.

Виктор хотел достать нож из портфеля — и не смог. Проклятая скованность и неуклюжесть! Когда его звал Хозяин, он становился совершенно другим — ловким, быстрым, уверенным в себе. Одно дело — волшебная охота на пустынных улицах ночного города, и совсем другое — убить здесь, сейчас, на глазах у многих людей… А что потом? Тюрьма, наверное. Ради Хозяина он был готов и на это, но вспомнил себя в цепях, на полу гнилой камеры, вспомнил зловоние, холодный осклизлый пол — и содрогнулся.

Виктор даже заплакал — таким слабым, одиноким и жалким он себя почувствовал.

Тем временем малышка с матерью скрылись за дверью. Удобный момент был упущен. Виктор осторожно выбрался из своего укрытия и пошел прочь. Все равно сейчас он ничего не сможет сделать. Поэтому лучше пойти домой и выспаться хорошенько.

А заодно — и обдумать все как следует. Виктор не очень-то хорошо соображал и знал за собой этот недостаток, но ради Хозяина стоит постараться.

Дождь. Дождь и ветер. Потоки холодной воды плещут прямо в лицо, вырывая из сладостного оцепенения. Ну нет человеку ни отдыха, ни покоя!

Орус Танвел открыл глаза — и увидел у себя над головой только чистое, ярко-синее небо. Надо же! А дождь откуда?

— Командир, ты живой!

Он чуть повернул голову — и увидел толстую добродушную физиономию рядового Тастума Аллиса.

Надо же! Самый тупой солдат в отряде.

Парень сидел на корточках и лил ему на лицо воду из фляжки. Сколько Орус помнил его, он всегда улыбался, широко и глуповато. А сейчас — бледный, испуганный, даже толстые щеки трясутся. Увидев, что раненый открыл глаза, он снова расплылся в привычной улыбке:

— Командир, так ты живой! А я думал — мертвый, потом смотрю — дышишь еще…

— Воду побереги… Пригодится.

— Ничего, у меня еще есть, — весело ответил Тастум, затыкая фляжку. — Когда набирали у ручья, нарочно с собой две фляги прихватил. Я сильный, мне нетрудно.

Еле ворочая языком, Орус Танвел спросил:

— А ты почему здесь?

Тастум Аллис нахмурился. Видно было, что непривычная работа мысли утомляет его сильнее, чем двойной груз за плечами.

— Все пошли дальше, а я сбежал. Не хочу я быть с ними. А куда идти — не знал. Пришел посмотреть, вдруг ты живой? И точно!

Итак, придется жить дальше. Морщась от боли, Орус Танвел приподнялся и сел. Голова сначала закружилась, но потом это прошло. Он расстегнул рубаху, стиснув зубы, отодрал клочки ткани, пропитанные кровью и уже присохшие к телу, и стал осматривать рану. Против ожидания, она была не опасна — лезвие только скользнуло по ребрам, вспоров кожу и верхний слой мышц. Орус Танвел покачал головой:

— Щенки! Убить как следует и то не умеют.

Он бережно отложил в сторону пачку бумаг, что хранил на груди, — толстый сверток, уже изрядно затрепанный, а теперь еще прорезанный кинжалом и обильно заляпанный кровью. Надо же, а ведь они ему жизнь спасли.

Потревоженная рана вновь начала сочиться кровью.

— Перевязать бы…

Рядовой Тастум Аллис с готовностью принялся расстегивать куртку.

— Сейчас, сейчас! Ты потерпи только, командир, я мигом. — Он торопливо, через голову сорвал с себя рубаху, разорвал на полосы. — Помочь тебе или сам справишься?

— Уж справлюсь.

Морщась от боли, Орус принялся накладывать Повязку. Неуклюжая, но искренняя забота тронула его до глубины души. Самый тупой солдат в отряде — а вот поди ж ты…

Наконец, рана была перевязана. Повязка слегка давила, но это даже к лучшему — кровотечение остановится. Тастум Аллис принес его куртку, что так и валялась, брошенная чуть поодаль. Орус Танвел бережно, даже благоговейно пристроил на груди свои драгоценные бумаги.

Вот и все. Можно идти — не оставаться же здесь вечно. Другой вопрос — куда?

Конечно, в поселок оризов. Они все еще в опасности, надо двигаться, надо предупредить их.

— Эй, как тебя там? Рядовой Аллис… В общем, спасибо тебе.

Парень торопливо застегнул последнюю пуговицу на куртке и вскочил.

— Что, пора идти?

Орус Танвел усмехнулся — его позабавила такая безоговорочная готовность.

— А ты хоть знаешь, куда я иду?

Аллис упрямо замотал головой:

— Не знаю… Да мне все равно!

— Ладно, пойдем. По дороге расскажу, что к чему.

Легкий ветерок чуть колыхал тюлевую занавеску. Неуклюжее квадратное здание детского сада утопало в зелени. Окно открыто, и пахнет сиренью… Совсем скоро в город придет настоящее лето, с жарой и раскаленным асфальтом, мамы развезут детишек отдыхать, но пока и здесь хорошо.

Ольга Сергеевна, полная женщина средних лет, воспитательница средней группы, сидела у стола и напряженно смотрела на телефон. Звонить — не звонить… Тихий час, все дети только-только утыркались, сладкие минуты отдыха и тишины в ее хлопотной работе, а тут сиди и мучайся сомнениями.

С одной стороны, вроде бы ничего страшного не произошло. Ну, закапризничала девочка. Плакала долго, еле успокоили. Все говорила про какого-то страшного дядю. Да мало ли что дети себе не напридумывают? Сережка Карпов, например, вчера целый день всем рассказывал, что у него дома покемон живет.

С другой стороны, Дашенька Сапунова никогда раньше хлопот не доставляла. Всегда была девочкой веселой, послушной и доброй. Разве что фантазеркой сверх меры. Но главное — никогда не капризничала и почти не болела. А теперь лежит бледная до синевы и даже сейчас всхлипывает сквозь сон.

— Дядя… Большой, черный, плохой дядя! Я боюсь.

Не заболела бы.

Ольга Сергеевна тяжело вздохнула. Она всегда хорошо относилась к этой девочке… Хотя, надо признаться честно, немалую роль в этой привязанности играла некая сумма в конвертике «за особое внимание», что каждый месяц так приятно отягощает карман.

Нет, лучше все-таки позвонить матери. Пусть приедет и сама разбирается. А то скажут еще — не углядела! Ольга Сергеевна решительно взялась за трубку:

— Алло! Фирма «Актима-плюс»? Елену Сапунову позовите, пожалуйста.

В то утро Олег проспал — впервые за все эти долгие дни и недели. Он потом долго корил себя за это. Еще многие месяцы, даже годы потом он просыпался по ночам в поту, и сердце билось, как овечий хвост, и одна мысль сверлила мозг — а что, если бы?.. Что, если бы в тот самый день все сложилось по-другому?

Он ведь почти опоздал.

А сейчас солнце било прямо в глаза и большие настенные часы модернового дизайна (и чья умная голова додумалась соединить стекло, дерево и алюминий!) показывали половину первого, Олег покосился на часы с нескрываемой злобой, как будто они виноваты.

Он откинул одеяло и рывком сел в кровати. Надо же, сколько времени мучился бессонницей, а сейчас — будто провалился. Голова гудела, и весь мир казался призрачным, нереальным. Контуры окружающих предметов стали нечеткими, словно отражения в воде, по которой идет мелкая зыбь. Олегу показалось вдруг, что именно сейчас он оказался у черты, отделяющей бытие от небытия. Ночью ему определенно что-то снилось, но он никак не мог вспомнить, что именно.

Даже голоса в голове куда-то подевались, примолкли. Сколько ни злился Олег на их назойливость, но сейчас он почувствовал себя страшно одиноким.

Один на один со всем миром. И со своей миссией, которую некому больше выполнить.

Ладно, некогда раздумывать. Идти пора. Как говорится, лучше поздно, чем никогда. Олег натянул джинсы, ладонью поскреб щетину на щеках, раздумывая, стоит ли бриться, и решил, что пока и так сойдет.

Он застегнул пуговицы старой вельветовой рубашки, подхватил легкую куртку-ветровку… И застыл на пороге. Кажется, забыл что-то важное. Деньги? Он похлопал себя по карманам. Нет, бумажник всегда при нем. Документы? В наше время без паспорта выходить не стоит. Нет, тоже здесь. Так что же?

Он еще раз обвел взглядом безликий интерьер чужой съемной квартиры. Когда он договаривался о сдаче, его здесь ничего не интересовало… Кроме расположения, конечно. И вещей взял с собой самый минимум — холостяцкий быт непритязателен. Но сейчас он принялся рыться во всех шкафах и ящиках, даже не зная, что, собственно, хочет найти. Через пять минут по комнате будто Мамай прошел, но Олег продолжал выворачивать наизнанку все, что было закрыто и уложено, разбрасывая вещи где попало.

Ах, вот оно! Когда у Олега в руках оказалась старенькая зажигалка «Зиппо» с изображением девушки в развевающемся платье, он сразу почувствовал — это именно то, что ему нужно. В самом деле, эта вещица уже спасла ему жизнь. Ему почему-то сразу стало намного спокойнее. Все, теперь можно идти.

Олег захлопнул за собой дверь, даже не оглянувшись на устроенный им разгром. Сейчас это не имеет никакого значения.

Надо торопиться.

А в Черных горах разгулялась непогода. Под вечер небо затянуло низкими облаками, и снег повалил крупными хлопьями, похожими на клочья шерсти каттахских тонкорунных овец.

После казни предателя маленький отряд солдат в черном блуждал по горам без всякой цели и направления. Новый командир Борак Ширах (тот самый прыщавый юнец) потерял дорогу еще в середине дня, в полдень, но из гордости и самолюбия не признался в этом даже себе самому. Была, конечно, карта, но среди солдат и грамотных-то не было, не говоря уж о том, чтобы разбираться в этих значках и закорючках. Никто не смог бы даже определить, где находится в данный момент и куда следует двигаться дальше. А потому солдаты просто шли вперед и вперед, оскальзываясь на мокрой красной глине, похожей на огромные кровавые пятна, а теперь — вязли в снегу, спотыкаясь и падая.

Никто не замечал, что вот уже несколько часов они кружат на одном и том же месте.

Когда сумерки постепенно стали сгущаться, снег повалил сплошной стеной. Трудно стало разглядеть что-либо даже на расстоянии вытянутой руки. Когда Хабин Трей, самый ворчливый и слабосильный солдат в отряде, вдруг опустился на землю, остальные последовали его примеру.

— Привал, командир! Мы не можем идти дальше!

Борак Ширах не нашел в себе сил возмутиться. Привал — это хорошо… Сил нет, нужно отдохнуть, совсем немного отдохнуть — и можно будет идти дальше.

Но останавливаться в метель на снегу — верная смерть. Даже городские пьяницы это знают, если, конечно, еще не пропили последний разум.

— Ищите укрытие!

Легко сказать — ищите! Найдешь тут, когда в двух шагах ничего не видно. Солдаты уже почти потеряли надежду, когда Хабин Трей крикнул:

— Командир! Смотри, там пещера!

И в самом деле. Буквально в нескольких шагах виднелась вполне подходящая расселина в скале. Ничего, что тесно, ничего, что ветер заносит сюда снежные хлопья, главное — это укрытие.

— Надо развести костер.

Повеселевшие солдаты мигом наломали веток какого-то кустарника, который очень кстати рос рядом, и вот уже запылал маленький костерок, сразу стало теплее и легче на душе. Потянуло сладковатым дымком… Солдаты наслаждались коротким отдыхом, протягивая к костру озябшие руки и тесно прижавшись друг к другу — чтоб теплее было. Часовых, конечно, не выставили, ведь привал — это ненадолго, скоро снова в путь, время не ждет, приказ есть приказ, долг надо выполнить до конца…

Вот только передохнуть совсем немного.

Будь с ними сейчас Орус Танвел — мигом надавал бы по рукам за глупость и прекратил это безобразие. Ну откуда знать соплякам, что побеги астукарии ядовиты — недаром из них варят Проклятое Зелье! — и даже запах этого растения может убить их за считаные минуты?

Дымок над костром почему-то все сгущался и сгущался, пока не превратился в большую серую птицу. Она недолго покружилась в воздухе, тихо обвевая крыльями усталых путников, — и вновь исчезла. Почти сразу все они погрузились в сон, им стало хорошо, тепло и спокойно. Многие даже улыбались во сне, как дети, которым снится что-то хорошее.

А снег падал и падал, покрывая все вокруг толстым белым одеялом, и уже не таял на лицах несчастных, которые пошли в горы за чужой смертью, а нашли свою.

В поселке оризов никто не спал в эту ночь. Еще до захода солнца сюда явились двое странных пришельцев, одетых в изорванную черную форменную одежду. Толстый увалень бережно поддерживал своего раненого спутника — высокого седоволосого кряжистого мужчину лет сорока. Видно было, что каждый шаг причиняет ему боль. Его рана все время сочилась кровью, оставляя на свежевыпавшем снегу тонкую цепочку алых капель, а лицо было искажено смертельной усталостью.

Жителей это удивило — ведь Большой Осенний праздник наступит только завтра, да и не похожи незваные гости на паломников-богомольцев. Хотя, учитывая последние события, неизвестно, состоится ли праздник — ведь в храме Нам-Гет больше нет Хранителя, и вряд ли кто сможет занять его место в ближайшее время.

Грозная богиня не каждого подпустит к себе близко.

После смерти Жоффрея Лабарта многие из оризов пребывали в смятении и замешательстве — он казался таким же вечным, как сами горы. Хотя покойный редко спускался в поселок, все жители (а старожилы еще помнили, что именно он привел их сюда) чувствовали его незримое присутствие. К тому же и сюда докатились недобрые вести из столицы — ведь даже оризы иногда покидали свои дома, чтобы купить соли на базаре в Дальней Западной деревне, а у некоторых в городе остались родственники.

Поэтому появление солдат в черном, даже таких замученных и с виду вовсе не страшных, в поселке восприняли настороженно. Люди обходили их стороной и опасливо косились. Только старая Алеста, знахарка и повитуха, повидавшая на своем веку много разного (и много такого, чего бы лучше не видеть), сразу подошла к путникам.

— Ты что, кровью истечь хочешь? — строго спросила она. — Пойдем со мной, перевяжу твою рану как следует… А заодно и расскажешь, кто вы такие и зачем явились сюда.

Раненый, хотя и с трудом стоял на ногах, покачал головой и сделал легкое движение рукой, как бы отстраняя ее.

— После… После… Благодарю тебя, милостивая госпожа, но это — потом. Времени мало. Кто старший над вами?

— Сардар. — Алеста даже растерялась слегка, не ожидая такого напора.

— Веди к нему быстрее, это важно.

И вот теперь, хотя давно перевалило за полночь, а снег все валил и валил, все взрослые жители поселка оризов собрались в доме у Сардара, деревенского старосты. Четыре масляных светильника ярко освещали большую комнату с гладкими выбеленными стенами. Люди сидели прямо на полу, на толстых разноцветных половиках, вплотную придвинувшись друг к другу. Очень тесно, просто повернуться негде, но никто не ропщет — все понимают, что дело важное. Раненый пришелец полулежал в глубоком и низком кресле, обложенный подушками. Из-под расстегнутой чистой рубашки чуть виднелась свежая повязка на боку — старая Алеста умеет настоять на своем. Его спутник сидит рядом, напряженно вслушиваясь в разговор — оризы говорят на благородном наречии, и он не все понимает.

Сардар, хозяин дома, читал вслух покаянное прощальное письмо покойного Хранителя Знаний, адресованное в никуда. Люди слушали его молча, затаив дыхание и боясь упустить хоть слово. Только когда он дошел до описания печальной судьбы принца Орена, молодая женщина в белом платке вдруг вскрикнула и закрыла лицо руками. Старая Алеста подсела к ней, обняла за плечи и тихо, но твердо сказала:

— Тише, Малена. Молчи и слушай.

Женщина покорно закивала, отняла руки от лица, но ее глаза загорелись такой безумной надеждой, что больно было смотреть. Ее длинные черные ресницы взлетали вверх-вниз, как крылья бабочки, из широко открытых темно-карих глаз, похожих на вишни, по щеками текли слезы, но она не вытирала их и, кажется, даже не замечала.

Наконец Сардар закончил читать. Он поднялся с места и бережно отложил в сторону измятые, разорванные, залитые кровью листы бумаги. Его товарищи молчали, пораженные услышанным — слишком уж чудовищно было то, что они узнали.

Сардар тоже стоял молча, сдвинув брови и задумчиво оглаживая короткую светлую бороду. Видно было, что он собирается с мыслями, чтобы сказать что-то важное, — и не решается начать.

— Братья и сестры! Сегодня, сейчас нам предстоит принять очень непростое решение. Благодаря мужеству Оруса Танвела мы знаем теперь, что происходит в нашем царстве — и должны решить, что делать с этим знанием. Завтра на богомолье придут люди. Оставим ли мы их в неведении или откроем им глаза на горькую правду?

— А что изменится от того, откроем мы правду людям или нет? — спросил тощий юноша, который сидел поджав ноги и прислонившись к стене.

Сардар пожал плечами:

— Я не знаю. Может быть, и ничего. А может быть… очень многое.

Голос подал старик из угла:

— А стоит ли вмешиваться? Разве не ушли мы от мира много лет назад? К тому же мы можем навлечь на себя гнев царя — и что тогда останется от всех нас и наших детей?

Старая Алеста презрительно хмыкнула:

— Бог не любит трусов, Гармий!

— Ты же видишь — из столицы уже послали отряд, чтобы убить нас, — тихо сказал молодой человек с длинными светлыми волосами и рассеянным взглядом книжника. — Кто поручится, что не отправят следующий и его командир не будет столь совестлив? Мы и так в опасности. Другое дело — поверят ли нам?

Сардар покачал головой:

— Скорее всего — поверят. Многие из наших друзей приходят сюда не первый год, и вы хорошо их знаете.

В разговор вступил мужчина средних лет, который до этого сидел безучастно уставившись в пол. Его голубые глаза казались выцветшими, а черты лица — будто стертыми.

— Может, ты и прав, Сардар. Но есть и другая опасность. Ведь для людей сама мысль о том, что они живут под властью самозванца и убийцы, может стать невыносимой. Если рассказать им всю правду, это вызовет кровавый бунт, последствия которого мы с вами представить не можем.

Сардар резко обернулся к нему:

— А что ты предлагаешь? Наш брат и учитель Жоффрей Лабарт злодейски убит совсем недавно, и теперь мы знаем, кто подослал убийцу. А также знаем, какие неисчислимые бедствия принесет (и уже приносит!) нашей стране новый правитель, если его никто не остановит. Оставить людей в неведении будет делом подлым, все равно что завязать глаза человеку, идущему по краю пропасти. — Он помолчал недолго, будто устыдившись вспышки гнева, и, вновь собравшись с силами, продолжал размеренно и спокойно: — Прошу вас, подумайте и не отвечайте сразу, ибо слишком многое зависит от нашего решения.

Он сел на свое место, и в воздухе повисло молчание. Многим даже стало трудно дышать — так давит на плечи груз невыносимой ответственности. И вдруг в тишине зазвучал тоненький сонный детский голосок:

— Сказку, мама! Расскажи сказку!

Крепко спящий до этого на руках у матери двухлетний малыш вдруг проснулся и сел, свесив с ее колен крепенькие голые ножки и обводя присутствующих непонимающим взглядом. В самом деле, чего это они? Давным-давно спать пора, и мама сказку еще не рассказала.

Сардар вдруг поднялся с места, пересек комнату большими шагами и поднял малыша на руки высоко над головой.

— Слышали, братья и сестры? Сами боги говорят с нами устами юных и невинных! Ведь если мы расскажем эту историю как сказку или легенду, легче нам будет достучаться до умов и сердец.

— Давным-давно, в неизвестной стране, жил да был царь… — улыбаясь, нараспев подхватила старая Алеста.

Сардар кивнул.

— И наших друзей и братьев, что живут в городах и селах, сеют хлеб и строят дома, эта сказка заставит держаться настороже и не дать себя обмануть. Так возблагодарим же всех богов за те дары, что они посылают нам в минуты сомнений!

Сардар даже прослезился. Голос его прервался, и он торжественно поцеловал малыша в лобик. Ребенок, правда, не понял важности момента и дернул его за бороду.

Сардар невольно вскрикнул от боли — и засмеялся. Всем вдруг стало смешно, страшное напряжение ушло куда-то. Смеялись мужчины и женщины, даже раненый Орус Танвел смеялся, несмотря на боль в боку. Раскатисто и громко хохотал сам Сардар, а малыш у него на руках лукаво улыбался, будто он один из присутствующих знает какую-то важную тайну и еще подумает — делиться ею с остальными или нет.

Олег пришел к своему привычному пункту наблюдения — узкой скамеечке, скрытой от посторонних глаз буйно цветущими кустами сирени, — в середине дня, когда жизнь в спальном районе идет медленно и лениво. Нормальные люди все давно на работе, только старушки сплетничают у подъездов да молодые матери прогуливаются с колясками. Чуть позже пойдут домой школьники с уроков, а сейчас самое спокойное время.

Так бывает всегда, но сегодня двор почему-то будто вымер. Не видно ни пенсионеров, ни детей. Олегу это не понравилось. Чувство нереальности происходящего, что так напугало его давеча, никуда не исчезло, а, наоборот, усилилось. Контуры предметов то становились очень четкими, так что можно было рассмотреть каждую жилку на листе дерева, каждую трещинку на стене здания, каждую песчинку под ногами, то будто пропадали, скрывались в серебристом зыбком мерцании. Олег посмотрел вверх — и чуть не вскрикнул. Солнце было наполовину закрыто черной тенью, которая продолжала наползать на него откуда-то с восточной стороны, медленно и неуклонно.

«Вот так, наверное, и сходят с ума», — подумал он.

— Да ладно тебе, — лениво откликнулся тоненький голосок в голове, — первый раз, что ли?

В самом деле, и то верно. Олегу почему-то стало легче. Шизофрения там или нет, но все-таки уже не один.

К приземистому краснокирпичному зданию детского сада подкатило такси. Вот это уже интересно. Олег напрягся и подался вперед.

С заднего сиденья выскочила Лена Сапунова, хлопнула дверцей машины и почти побежала к зданию. Олег слышал, как простучали ее каблучки по ступенькам.

Очень скоро, минут через пять, она вышла обратно — вместе с девочкой. Малышка была очень бледная, какая-то вялая и заторможенная. Глазки красные, как будто плакала долго. Ножки ступают неуверенно, подкашиваются на каждом шаге. А главное — на прежде веселом и славном личике застыл такой испуг, что Олегу стало не по себе.

Заболела, что ли? Или… случилось что-то похуже?

Женщина обняла девочку за плечи, нашептывая что-то на ухо. Потом взяла на руки. Малышка обхватила ее шею руками, изо всех сил прижалась к ней, положила ей голову на плечо, а женщина все продолжала шептать ласковые успокаивающие слова, «мамины песни», как он сам называл их когда-то в детстве:

— Моя кошечка, мое солнышко… Все хорошо. Мама с тобой. Я тебя очень люблю. Сейчас домой придем. Все хорошо, лапка.

И непонятно было, кого она успокаивает — дочку или себя.

В этот момент женщина споткнулась, переступая через бордюрный камень. Она потеряла равновесие, и Олегу показалось, что она вот-вот упадет.

Он оказался рядом с ней раньше, чем успел подумать об этом. Подхватил, удержал, на краткий миг сжал в объятиях… Вдохнул ее запах, почувствовал гибкое стройное тело через тонкую ткань блузки, прядь иссиня-черных волос щекотно задела его по щеке — и вот уже голова закружилась.

Самому бы не упасть.

Она откинула длинную челку со лба и впервые посмотрела ему в лицо. Взгляд ее чуть раскосых, широко расставленных темно-карих глаз лишь на секунду задержался на нем. Она выглядела слегка удивленной — это, мол, что за явление и откуда оно взялось? — и даже чуть-чуть улыбалась.

Век бы на нее смотреть, такую.

Потом ее лицо снова стало озабоченным.

— Спасибо, — пробормотала она и тут же заспешила дальше, прижимая к себе дочку.

Олегу даже обидно стало. «Ну что это такое, смотрит, как будто я — неодушевленный предмет! Кажется, она меня даже не заметила». Олег подумал так — и сразу же устыдился. В самом деле, глупо ожидать чего-то иного от женщины, которая беспокоится о своем ребенке. Сам тоже хорош — не догадался предложить помощь. Мало ли, что может понадобиться…

Олег вернулся к своему месту под сиренью. Зачем? Все равно сегодня здесь делать уже нечего. Но почему-то уходить не хотелось. Олег привык доверять своим ощущениям, а потому продолжал терпеливо и покорно сидеть на узкой неудобной скамейке — просто дощечке, укрепленной между двумя врытыми в землю деревянными чурбаками, — и ждать чего-то.

Сколько Олег просидел так — он не помнил. Смотрел на небо, на солнце, затянутое черной тенью, и ни о чем не думал. И вдруг…

Прямо у ворот детского сада он увидел очень странную фигуру. Высокий, нескладный мужчина с торчащими во все стороны давно не стриженными темными волосами, одетый в клетчатую ковбойку, каких сто лет уже никто не носит, и старые коричневые брюки, прижимал к груди потертый кожаный портфель и, казалось, тоже кого-то ждал. Олег был совершенно уверен, что никогда раньше с ним не встречался… До тех пор, пока не увидел его глаза. Этот взгляд, одновременно затравленный и агрессивный, а главное — совершенно безумный, он уже видел. Тогда, давно, в другой жизни…

В храме богини Нам-Гет возле Орлиного перевала, вот где. В то утро, когда погиб Жоффрей Лабарт.

Виктор Волохов не зря провел день. Теперь он был исполнен решимости и готов совершить то, чего ждет от него Хозяин. Он немного сожалел о том, что утром проявил слабость и упустил удобный случай. Но ничего — время есть.

Пока есть.

К детскому саду он пришел заранее и прятаться не стал. Слишком неудобно было бы выбираться из узкой щели между гаражами, особенно когда понадобится действовать быстро. Если на него обратят внимание раньше времени — скажем, воспитательницы или та же тетка-завхоз, — всегда можно сказать, что забыл на работе какую-нибудь вещь. Кипятильник, например.

Но это вряд ли. Виктор стоял на виду, люди ходили мимо него взад и вперед, но его не замечали, просто в упор не видели. Виктор чувствовал, что уже не вполне принадлежит этому миру. Остается сделать последний шаг…

Сегодня днем Хозяин приходил к нему снова. Виктор впервые видел его при свете дня и так близко. При воспоминании о короткой беседе Виктор чувствовал, как по спине бегут мурашки и сердце заходится от гордости и восторга. Сам Хозяин говорил с ним как с равным! И сказал, что больше ему не нужно ни о чем беспокоиться… Как только он выполнит то, что должен.

Виктор больше не думал о том, что будет с ним дальше. Он не боялся ни тюрьмы, ни смерти. Странно как-то даже, что еще сегодня утром он мог волноваться из-за таких пустяков.

Слабость недостойна Делфрея Аттона.

Но Хозяин великодушен. Он простил его, и назвал своим Верным Воином, и обещал скорую награду. А главное — открыл тайну про чудесный город Сафат, которого нет ни на одной географической карте.

И скоро он окажется там навсегда.

А пока Виктор стоял возле железных ворот и терпеливо наблюдал, как в здание детского сада входят мамы и бабушки — а потом возвращаются вместе с детьми. Виктор никогда не любил детей, а точнее, не обращал на них внимания, но сейчас вдруг удивился — какие они все разные! Одни шалят, другие капризничают, смеются или увлеченно рассказывают о том, как прошел сегодняшний день… Виктор смотрел очень внимательно, но белокурой малышки среди них не было.

Мало-помалу им стало овладевать беспокойство. Куда же она подевалась? Ведь утром была здесь, он сам видел, как мать ее привела! Вот и садик опустел. Последней прибежала какая-то запыхавшаяся толстая тетка, подхватила за руку хнычущего малыша и, ворча, удалилась. Когда воспитательницы и нянечки разошлись по домам, Виктор почувствовал настоящий приступ паники. Вся его решимость вдруг испарилась куда-то.

Начало смеркаться. Летний день длинный, и сумерки сгущаются неохотно. Но когда совсем стемнело, Виктор понял, что ждать больше нечего. Вот уже и окна зажглись в соседних домах… А он продолжал терпеливо и безнадежно чего-то ждать.

Паника усиливалась, ком в горле рос и рос, стало трудно глотать, горло саднило и жгло. Виктор снова увидел знакомое зеленоватое пламя… И почувствовал, как оно сжигает его изнутри. Он чувствовал, как дым вырывается наружу через ноздри, рот, выступает через кожу, окружает его, словно кокон, мертвенной зеленовато-серой дымкой. Виктор сразу ослеп и глох, потерял способность соображать. Он сорвался с места и бросился прочь, не зная куда, не разбирая дороги.

Сколько это продолжалось — он не помнил. А когда вновь обрел способность понимать, что происходит вокруг, стояла уже глубокая ночь. Он обнаружил себя лежащим на траве в каком-то парке. Раньше он никогда здесь не был. Кругом высились могучие старые деревья. Совсем рядом темная гладь пруда переливалась в лунном свете, как рыбья чешуя. Хорошо было вот так лежать на прохладной траве и ни о чем не думать. Но Виктор пришел в себя окончательно — и сразу вспомнил все. Так вот она, кара за то, что не выполнил приказ Хозяина! За то, что позволил недостойной слабости взять верх над собой! Ничего. Завтра будет новый день.

Он приподнялся на четвереньки, потом встал. До утра еще далеко. Но все равно, надо выбираться отсюда, чтобы успеть оказаться в нужном месте и выполнить, наконец, то, что должен. Другого шанса уже не будет, ибо следующей такой ночи ему просто не пережить.

Виктор наклонился, чтобы отряхнуть брюки от налипшей земли и травы, когда услышал у себя за спиной бархатный низкий голос:

— Делфрей Аттон! Ты здесь?

Виктор вздрогнул, потом застыл на месте от неожиданности. Это не был голос Хозяина, а кто еще может знать его имя? И вообще, кто здесь ходит в такое время? Привычным движением Виктор вытянул нож из портфеля и медленно обернулся.

Прямо у кромки воды, засунув руки в карманы короткой куртки, стоял высокий худощавый мужчина. Держался он очень уверенно, как будто шататься среди ночи по лесопарковой зоне — это самое что ни на есть обыкновенное занятие. Луна светила ярко, отражаясь в пруду, и в лунном свете было видно, что незнакомец улыбается. Открыто так, радостно. Будто встретил давнего и доброго знакомого, а не проклятого Богом и людьми душегуба с ножом в руке. Голос звучал мягко, вкрадчиво, почти ласково даже — и от этого еще страшнее:

— Делфрей Аттон!

Виктор дернул головой, откликаясь на зов. Так взрослый человек отзывается на школьную кличку — непроизвольно, прежде чем успевает подумать и осознать. А незнакомец продолжал:

— Я знаю тебя, знаю имя твое. Ведомы мне и дела твои, и путь твой.

Виктор почему-то почувствовал головокружение. Руки стали влажными, пальцы вдруг ослабели и разжались. Смотреть в лицо незнакомца было мучительно. Но и не смотреть — невозможно. Взгляд ледяных безжалостных глаз держал его крепче стальных щипцов, приковывал к себе.

— Смотри на меня, Делфрей Аттон! Смотри и не отворачивайся!

Только теперь он обнаружил с удивлением, что незнакомец говорит на незнакомом языке. Просто набор звуков. Хотя он отчего-то прекрасно его понимал.

Потому что на том же языке говорил с ним сам Хозяин.

— Ты помнишь меня, Делфрей Аттон?

Виктор зажмурился — и увидел горы, храм, вырубленный в гранитной скале, большой зал с цветными витражами на окнах.

— Ты помнишь, кто я?

Он и правда вспомнил это лицо. Короткая схватка, нож, звякнув, падает на каменный пол, потом боль в боку… И падение в бездну, за которой больше ничего нет. Он облизнул потрескавшиеся губы и еле слышно сказал:

— Чужак.

Все тело мгновенно сковало болью. Он вспомнил и ощутил снова свою смерть на каменном полу под разбитыми разноцветными витражами. А голос гремел над головой, наливался металлом, проникал прямо в измученный мозг, ввинчивался, как стальное сверло:

— Да, ты мертв, Делфрей Аттон! Ты мертв! Как нет места мертвому среди живых, так и живым среди мертвых. А потому — возвращайся, откуда пришел, и оставайся там вечно!

Потом в левой руке незнакомца вдруг появился сноп огня. Он взметнулся выше деревьев, до самого ночного неба, озаряя его кровавым заревом. Чужак вытянул руку вперед, направляя это адское пламя прямо ему в лицо, и сказал очень тихо и страшно, понизив голос почти до шепота:

— Сгори в огне!

Виктор отшатнулся. Он еще попытался укрыться от пламени, загораживаясь руками и отступая, но запнулся ногой о торчащий из земли древесный корень и упал. Последнее, что он увидел, — звездное небо над головой, потом к горлу подступила тошнота, глаза заволокло багровой пеленой, и все исчезло. Осталась только боль, рвущая тело на части. Обхватив голову руками, сжавшись в комок, он корчился на земле.

Нож выпал у него из рук и валялся на траве, тускло поблескивая в лунном свете. Олег брезгливо, двумя пальцами подобрал его, зачем-то повертел в руках и, размахнувшись, забросил в пруд — от греха подальше. Темная вода равнодушно плеснула.

Олег брезгливо вытер руки о свои грязные джинсы. Он очень устал сегодня. Преследовать психа — удовольствие маленькое. Тем более — такого. Тоже мне ангел из ада — дрожит, трясется, вот и мокрое пятно расползается на брюках.

И что теперь делать? Убить его? А смысл? Чтобы опять услышать этот ужасный деревянный голос из ниоткуда «я вернусь» и знать твердо, что обязательно вернется, рано или поздно объявится в одном из миров? Олег даже передернулся, вспомнив убитого человека в храме Нам-Гет. Снова увидеть глаза Делфрея Аттона и так было мучительно, почти невыносимо.

Ну уж нет!

Олег присел на траву, поднял голову и долго сидел так, всматриваясь в ночное небо, будто именно там хотел найти ответ на свои вопросы. Звезды казались маленькими, тусклыми и бесконечно далекими. Не то что в Черных горах, там они были огромными, яркими, как диковинные цветы… Что-то там творится сейчас?

Да, в общем, не важно. Впервые за эти долгие месяцы Олег ощутил всем своим существом восхитительное чувство умиротворения и покоя. Он не знал, зачем ему понадобилось разговаривать с маньяком на языке Сафата, да еще таким высоким слогом, каким изъяснялся разве что покойный Жоффрей Лабарт. Не знал, зачем понадобилось светить ему в лицо зажигалкой. Но некая его часть знала точно, что он все сделал правильно.

Тем временем незнакомец (или знакомец, только давний), кажется, пришел в себя. Он приподнялся на четвереньки, как зверь, потом сел, привалившись спиной к толстому стволу старой раскидистой липы. Лицо было совершенно неподвижное и будто неживое, но Олег посмотрел ему в глаза — и неожиданно с удивлением увидел вполне осмысленное, человеческое выражение.

— Эй! Тебя зовут-то как?

— Виктор. Виктор Волохов, — безучастно ответил он.

— Где живешь, помнишь?

Он кивнул.

— Вставай, пошли.

Виктор послушно поднялся на ноги. Через парк они шли молча. Так же молча вышли на слабо освещенную улицу, миновали три квартала и вышли к массивному и помпезному восьмиэтажному зданию сталинской постройки.

Олег, наконец, решился спросить:

— Тех девушек… Одну за гаражами, другую на стройплощадке — это ты убил?

Виктор так же безучастно кивнул. Олегу почему-то даже грустно стало. Он начал испытывать что-то вроде жалости к этому человеку.

— Так вот. Завтра утром ты пойдешь и признаешься.

Виктор снова кивнул.

Олег положил ему руку на плечо и посмотрел прямо в лицо. Странно — при своем немалом росте (метр восемьдесят пять все же!) ему пришлось смотреть снизу вверх.

— Ты понял меня, Виктор Волохов? Завтра утром ты пойдешь и признаешься сам. Так лучше.

В его лице что-то дрогнуло, как будто разбилась фарфоровая маска. Брови поднялись домиком, губы задрожали, а из глаз покатились крупные слезы. Странно было видеть у взрослого человека столь детское выражение.

— Да, да, — лепетал он. Даже голос стал какой-то детский, — я пойду и признаюсь. Сам признаюсь… Сам…

Закрыв лицо руками, он вбежал в подъезд. Провожая его взглядом, Олег думал, что так и будет — он пойдет и признается, а что дальше — не важно.

Он и правда так думал.

На следующее утро Олег проснулся очень рано — где-то в половине седьмого. Спать ему пришлось совсем мало, но он все же выспался. Давно он не чувствовал себя так хорошо, будто скинул огромный груз, висящий за плечами.

Небо сияло ясной синевой, — почти как в Сафате. За окном жизнерадостно заливалась какая-то птица. И даже воздух, что просачивался в форточку, был ароматен и свеж, что редко бывает в городе.

Олег долго плескался под горячим душем, смывая усталость вчерашней ночи, потом растерся жестким полотенцем и приготовил себе обильный завтрак. Голод он почувствовал просто волчий. Расправляясь с яичницей, он напевал с набитым ртом, шумно прихлебывал горячий кофе…

В окно ударилась птица. Олег так и застыл с вилкой в руке. Радостное настроение испарилось в один миг. А птица — черная, с гладкими лоснящимися перьями, отливающими синевой, — уселась на подоконник и принялась с любопытством рассматривать Олега, наклоняя голову то влево, то вправо, косясь на него блестящим черным глазом с оранжевым ободком. Олегу стало не по себе под этим взглядом. Будто он видел существо, отличное от него, но совершенно разумное, которое беспристрастно и чуть насмешливо его изучает.

Он вспомнил вчерашнюю ночь, вспомнил взгляд Виктора Волохова — больной, умоляющий, даже детский какой-то… Олег вдруг понял совершенно четко — что-то пошло не так. Никуда тот не пойдет и ни в чем не признается. Бросив на столе недоеденный завтрак, Олег натянул джинсы, рубашку, подхватил ветровку и выбежал прочь.

Почти бегом он добрался до знакомого уже дома — и застал плотную толпу у подъезда. Машина «Скорой», милиция с мигалкой…

— Эй, что случилось-то? — спросил Олег у коротко стриженного коренастого парня в черной рубашке с толстой золотой цепью на бычьей шее.

— Да вот, чудик какой-то из окна сковырнулся. С восьмого этажа, — он выплюнул спичку изо рта, — видишь, где окно открыто?

Олег быстро протиснулся сквозь толпу. Он уже знал, что там увидит, — но все равно подошел.

На асфальте в луже крови лежал его вчерашний знакомец. Руки были раскинуты в стороны, будто он пытался лететь, и голова вывернута под невозможным углом. Черные взлохмаченные волосы чуть шевелил ветерок, и почему-то это было особенно страшно. Хорошо еще, что лица почти не видно.

— Я как раз с магазина шла, — взахлеб вещала рядом какая-то бабуля, — на проспект пошла за хлебом, иду назад, смотрю — он летит… Потом как бахнуло! Я так испугалась, до сих пор сама не своя, руки трясутся…

Олег повернулся и пошел прочь. Съеденный завтрак комом стоял в горле. В голове упорно вертелась где-то вычитанная фраза: «Это не было хорошо, но это было правильно».

Что ж, Виктор Волохов решил все по-своему. Может, оно и к лучшему.

А в пыльной пустой квартире на восьмом этаже ходили взад и вперед хмурые люди в дешевых пиджаках и китайских джинсах. Работа давным-давно сделала их циниками, и зрелище смерти со всеми ее отвратительными подробностями стало для них столь же привычным, как станки в цеху для рабочих или канцелярские столы для офисных клерков. Видали и похуже. А тут — чистое самоубийство, никакого криминала. Даже записка предсмертная имеется — листок оберточной бумаги весь в жирных пятнах, на котором вкривь и вкось нацарапано карандашом: «Я больше так не могу». И подпись, почему-то выведенная более старательно, — Виктор Волохов.

Покойный был человек одинокий и крайне нелюдимый. Работал сторожем, в злоупотреблении алкоголем замечен не был, но, судя по всему, с головой имел большие проблемы. На учете у психиатра, однако, не состоял — кто же к ним пойдет доброй волей! Если заставят, то конечно, а пока странности человека не очень бросаются в глаза окружающим, на учет в дурке он не встанет. Соответственно, и помощи никакой не получит. Так что, в общем, все понятно.

Следователь — толстый одышливый мужик с седыми усами и пузом, угрожающе нависшим над брючным ремнем, — маялся от жары и спешил покончить с формальностями. Дело-то ясное, чего мудрить.

— Ну что, мужики, по коням? Закончили?

Эксперт-криминалист все еще копался у стола.

— Погоди, Василия. Успеешь с козами на торг. Не все тут так просто.

Вот не было печали! Охота еще искать висяк на свою голову.

— Ну, что там еще? Не сам он в окно прыгнул?

— Сам-то сам… А вот это ты видел? — Он показал пинцетом на аккуратно разложенные в ящике стола дешевые женские побрякушки. Действительно, странная коллекция для одинокого мужчины.

— Помнишь, серия недавно была? Одну из этих убиенных я осматривал. Там все на месте было — деньги, документы… А вот брошка пропала, хотя цена ей три копейки. Это явно не грабеж. Мать говорила — была у нее такая брошка. Я еще тогда говорил, тут псих орудует.

— Ну и что?

— Это он, Василия. Сто пудов — он.

Олег успел как раз к открытию детского сада. Он занял свой привычный наблюдательный пост и стал ждать. Как там малышка? Не заболела ли? Вчера днем у нее был плохой вид. Олег вспомнил бледное заплаканное личико, красные глаза… События прошлой ночи ненадолго заслонили эту тревогу, но теперь он снова стал волноваться.

А вот и она. Лена вела дочку за руку, и на этот раз девочка была весела, как птичка. Она хихикала, вертелась, шалила, перепрыгивая через трещины в асфальте. От вчерашнего не осталось и следа. Сразу от сердца отлегло, Олег почувствовал, что улыбается.

И тут Лена заметила его — впервые за все это время. Не только заметила, но и узнала, Олег поймал ее быстрый, подозрительный взгляд. Взгляд этот говорил: кто ты такой и что тебе от нас нужно? Олег почему-то смутился, резко развернулся и пошел прочь.

Вот тебе и раз! Только этого не хватало. Еще, чего доброго, самого примут за маньяка. Во всяком случае, со слежкой стоит завязывать.

Он медленно шел по улице. Что же делать? Как уберечь Божье Дитя? Для этого нужно постоянно находиться рядом. Но ведь людям не объяснишь!

На скамейке в парке взасос целовалась какая-то совсем юная парочка. Вокруг ходят люди, а эти молодые идиоты поглощены друг другом, будто они одни на всем свете. Олег посмотрел на них с некоторой долей зависти. За долгие месяцы одинокой жизни он совсем отвык от женщин, но теперь ощутил острый прилив желания. Олег вдруг явственно увидел стройную фигуру, янтарно-смуглую кожу, чуть раскосые влажные глаза… Вот если бы она была рядом!

Он прошел мимо, занятый своими мыслями, но вдруг внезапно рассмеялся и ударил себя по лбу. Молодые люди оторвались от своего занятия и уставились на него, как на сумасшедшего.

А Олег уже почти бежал домой, просветленный ясностью решения. Как просто! Надо же, и как он раньше не догадался!

На следующий день, в субботу, Олег снова был у ее подъезда с огромным букетом цветов. Нарядный темно-серый костюм, белая рубашка и тщательно подобранный галстук придавали ему вполне респектабельный и торжественный, хотя и несколько комичный вид.

Ждать пришлось недолго. Молодая женщина спешила домой, деловито цокая каблучками и придерживая большую спортивную сумку, то и дело сползающую с плеча, когда Олег шагнул ей навстречу:

— Прошу простить мою дерзость, сударыня, но вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Позвольте вас пригласить куда-нибудь, по вашему выбору.

Она не сразу нашлась что сказать, но в ее смеющихся газельих глазах Олег уже видел ответ.

И понял, что победил.

С тех пор прошло два года. Жизнь вошла в обыденную колею, и события прошлого уже померкли в памяти. Дашенька пошла в школу, Лена оставила службу в рекламном агентстве, чтобы больше времени проводить с дочкой, и принялась вдохновенно ваять статьи для глянцевых журналов.

А сам Олег окончательно превратился в представителя неопределенной, но зато крайне востребованной и высокооплачиваемой специальности — профессионального переговорщика. Его телефон передавали друг другу и бизнесмены, и чиновники, и даже политики. Правда, с последними Олег предпочитал не иметь никаких дел, только морщился и бормотал себе под нос непонятное: «Наследники Фарраха… В сад, в сад! Управляемая демократия, блин». Несколько раз он делал исключения для заведомо непроходных фигур, руководствуясь туманными собственными соображениями, но потом закаялся навсегда. Работы и так хватало.

Олег уже стал постепенно забывать необыкновенные события, участником которых он стал помимо своей воли. Голоса в голове больше не появлялись. Осталась только обостренная наблюдательность к окружающим, да еще иногда вспышки интуиции, неожиданные прозрения, которые всегда оправдывались. Например, когда звонил телефон, беря трубку, Олег точно знал, кто ему звонит и зачем.

В общем, жизнь текла спокойно и мирно. С женой Олег ни разу не поссорился, Дашенька росла и радовала их обоих, денег хватало… Что еще нужно человеку?

Однажды весной, когда дни становятся длиннее, а солнце начинает выглядывать робко и неуверенно, отражаясь в лужах, Олег мирно устроился у телевизора — решил посмотреть старую французскую комедию о приключениях высокого блондина. Американские боевики, где благородный герой в одиночку спасает мир и демократию, Олег терпеть не мог (почему-то особенно с Брюсом Уиллисом в главной роли), но смешной недотепа, легко обыгрывающий спецслужбы, — это же совсем другое дело! Высокий блондин всегда был ему симпатичен.

Все бы хорошо, если б только рекламные паузы не длились так долго. Когда на бедную голову телезрителя обрушиваются и «Орбит», и «Доместос», и прокладки с крылышками, он может впасть в тихое бешенство. Олег, например, с некоторых пор принципиально не покупал усердно рекламируемые товары, мстя таким образом за насилие над собственной психикой. Ну в самом деле, в конто веки нельзя любимое кино посмотреть спокойно!

Олег и сам не заметил, как задремал. «Данон»… Очень вкусный он!», «Ням-ням-ням-ням, покупайте Микоян»!»…

Мать вашу за ногу.

Когда Олег снова открыл глаза, вокруг было уже темно. «Ничего себе! Это сколько же я спал?» Олег потянулся за часами, но случайно глянул в потухший экран телевизора — и обомлел.

Прямо ему в глаза смотрел Жоффрей Лабарт. Он сидел в глубоком резном кресле черного дерева, похожем на трон, рассеянно вертя в пальцах Око Света. Вместо лохмотьев и рваных сандалий он был одет в черную бархатную мантию и мягкие кожаные сапоги. На груди тускло поблескивала какая-то медаль, висящая на толстой золотой цепи.

«Вот и все. Приехали. Туши свет, сливай воду. Госпожа Шизофрения вступила в свои права. А я-то, дурак, расслабился — ведь все было так хорошо!»

Олегу стало страшно, даже спина вспотела под рубашкой. Неужели вся жизнь последних лет, любовно выстроенная, выращенная, взлелеянная, — ничто? Просто наваждение, морок, сон, увиденный во сне?

А Жоффрей Лабарт все смотрел на него, склонив голову набок, и улыбался. Ни дать ни взять — школьный учитель, внимающий ответу ученика-отличника.

— Не бойся, чужак.

Вот тебе и раз! Как в том анекдоте — он еще и разговаривать умеет!

— Храм гордыни тверд и крепок, но и ему не суждено стоять вечно. Когда рухнет Храм гордыни, истинный государь вернется.

Лабарт вдруг улыбнулся — широко, радостно и неожиданно молодо, задорно подмигнул.

— Живи и радуйся, чужак!

И пропал.

Изображение на экране зарябило, покрылось «снегом», как бывает, когда антенна барахлит. Олег вздохнул с облегчением. Слава богу, померещилось, наверное. Он протер глаза, потряс головой, отгоняя непрошеные видения. Потом, словно проверяя, что это не сон, вновь уставился на экран.

Рано радовался, как оказалось.

Он увидел царский дворец в Сафате, окруженный багровыми сполохами на фоне ночного неба. Потом внутри что-то грохнуло, и дворец начал медленно проваливаться внутрь себя, будто складываясь. Дворец уходил в землю, оставляя за собой огромную обугленную дыру, словно сама земля плавилась под ним. Вот уже и шпиля на крыше не видно…

Потом из черной страшной дыры вдруг появилось ослепительное радужное сияние. Разноцветные лучи сплетались друг с другом, то соединяясь, то разделяясь вновь, они переливались, меняли цвет и скоро заняли все пространство от земли до неба. Никогда Олег не видел столь прекрасного зрелища. Оно наполнило его сердце радостью и восторгом…

И надеждой.

Сколько это продолжалось — Олег не помнил. Он пришел в себя, когда вокруг снова все было залито солнцем, а его жена Лена склонилась над ним, заглядывая в лицо, и трясла за плечи.

— Олег, что с тобой, что случилось? Тебе что, плохо? Ну, Олежек, пожалуйста, скажи что-нибудь!

Она уже чуть не плакала. Олег открыл глаза и увидел ее, как в первый раз — такую красивую и такую родную. Даже стыдно стало — так сильно напугал девушку. Паразит, одно слово. Чужак.

— Ничего, Лен, все в порядке, — вымолвил он, с трудом шевеля губами. — Что ты испугалась так, глупенькая? Ну, заснул, и все!

— Ты такой бледный был… И говорил непонятное. Как будто был… Не здесь, а где-то еще.

Надо же, а ведь она права! Вот она — женская интуиция.

— Так что случилось-то? Я же знаю — что-то произошло, не обманывай меня, пожалуйста!

Тебя обманешь, как же. Олег обнял ее за талию и усадил к себе на колени.

— Не бери в голову, Лен. Произошло, только не здесь.

— А мы как же?

— А что мы? — Олег улыбнулся и крепче обнял жену за плечи. — Будем жить. Будем жить и радоваться.

А очень далеко отсюда клонился к закату еще один длинный жаркий день позднего лета. Сегодня как раз исполнился ровно год с тех пор, как царем стал Фаррах.

Дела в Сафате шли не хорошо и не плохо. Затея нового государя перестроить страну на новый лад так и не осуществилась. Люди богатые и дальновидные давно сбежали в Дарелат, прихватив с собой что смогли унести — кто успел, конечно. Кто не успел — сгинул в дворцовых подвалах, а имущество досталось короне.

Однако и карательная машина вскоре дала сбой. Даже Фаррах понял, что невозможно постоянно жить за счет одних только конфискаций. Кому-то надо пахать землю, печь хлеб, шить одежду, тачать сапоги, торговать… Да мало ли еще чего! Потому он запретил принимать к рассмотрению анонимные доносы жителей друг на друга и даже слегка снизил налоги. Жители Сафата постепенно успокоились и вернулись к обыденным повседневным делам. Базарная площадь перед дворцом вновь заполнилась торговым людом — жить-то надо!

Да и солдаты из отряда Верных Воинов, которые вначале внушали такой ужас обывателям, стали не так ретивы, как раньше. Пройдут с утра по базару, соберут свою мзду с торговцев и фермеров — и все. Потом целый день пьянствуют в «Зеленом кролике» или «Старом чугунке», а к вечеру, горланя песни, с трудом добредают до казармы. Больше никому неохота радеть на службе, особенно после того, как зимой рухнула самая большая штольня в каменоломнях, похоронив под собой три сотни человек. Уцелевшие узники разбежались кто куда, а охранники и надзиратели последовали их примеру.

Вопрос о войне против горцев-донантов как-то сам собой сошел на нет. Еще осенью пропал без вести отряд, направленный с особой миссией в поселок оризов, и до сих пор о нем нет ни слуху ни духу. Потом наступила зима, все тропы в горах замело снегом, и перевалы стали практически неприступными. Поход пришлось отложить до весны. А потом… Фаррах уже не возвращался к этой идее.

Он сильно постарел и осунулся за этот год. Давно уже он выполнял свои обязанности механически, по привычке, без всякого энтузиазма. Даже сегодня, в день годовщины коронации, он равнодушно выслушивал льстивые славословия в свой адрес. Год выдался урожайный, и придворные словоблуды не уставали прославлять мудрость и величие нового правителя, верной дорогой ведущего страну к процветанию. В честь праздника устроили угощение для простого народа с фейерверками, танцами и бесплатной кружкой пива для каждого, но на крики «Слава Фарраху Великому!» сам царь только досадливо морщился и отводил глаза в сторону.

Слишком уж он устал.

Фаррах не знал, что именно сегодня сотни две его подданных собрались в бухте Акулья Пасть. Дармовой кружки с пивом им никто не предлагал, да и не нужно было. История про чужака успела обрасти невероятными подробностями, и толстый лавочник, который год назад громче всех кричал «Камнями его!», клялся, что сам видел, как вокруг головы у чужака появилось золотое сияние, а потом в один миг выросли большие белые крылья.

— Истинно, братья, так и сказал — вы останетесь! Он обещал нам жизнь вечную — всем, кто поверит в Него!

Люди принесли с собой цветы — белые афесты и кроваво-красные ецирии, и теперь бросали их в море с обрыва. Волны с шумом набегали на каменистый берег, а цветы качались на воде…

Не знал Фаррах и о том, что после Осеннего праздника многие крестьяне вернулись домой позже обычного, и к тому же пришибленные какие-то, будто не в себе. Рассказывали потом странные вещи — про то, что статуя Нам-Гет в самый разгар моления вдруг ожила на краткий миг и простерла руки над верующими. Про то, что в храме появился новый смотритель. Некоторые даже болтали, что раньше он был солдатом в отряде Верных Воинов, но таким болтунам никто не верил.

Но главное… В столице нанятые горлопаны кричат: «Слава Фарраху Великому!», не жалея глотки за казенные денежки, а по деревням пошла гулять сказочка про царя-самозванца. «В некотором царстве, в некотором государстве…»

Обо всем этом Фаррах не знал. Да и если бы даже узнал — то не придал бы значения. Бредни и суеверия, не более того. Истинный государь должен руководствоваться соображениями выгоды и целесообразности, а не бабьими сказками. Хотя… Даже у него могут быть свои маленькие слабости.

Каждый вечер Фаррах спешил поскорее добраться до маленькой потайной комнаты в левом крыле дворца. Только здесь он мог отдохнуть и побыть немного наедине с собой.

А главное — насладиться своим сокровищем.

С тех пор как в его руках впервые оказался волшебный кристалл, Фаррах полностью попал под его чары. Он привык к волшебству его сверкающей глубины, как пьяница к бутылке, курильщик — к трубке, а те несчастные, что побирались на улице в последние годы правления царя Хасилона, — к своему глотку Проклятого Зелья.

И сейчас Фаррах размашисто шагал по темным дворцовым коридорам. Дневная жара утомила его, а наступившие сумерки не принесли желанной прохлады. Духота словно висела в воздухе, создавая ощущение тяжести и тревоги, как всегда бывает перед грозой. Уж скорее бы.

Вот и последний поворот. Фаррах улыбался, предвкушая ежевечернее наслаждение. Скрипнула тяжелая дверь, ключ со скрежетом повернулся в замке. Фаррах тщательно запер дверь за собой, повернул панель в стене и достал заветный ларец из тайника.

Иногда кристалл оставался холодным и темным, и это были самые тяжелые дни. Каждый раз, когда случалось такое, Фаррах очень пугался — неужели никогда больше? А потому, развязывая тесемки бархатного мешочка, он всегда волновался, как прыщавый юнец перед первым свиданием.

Не сегодня. Слава всем богам, не сегодня. Фаррах уселся поудобнее, и, как только взял кристалл в руки, он сразу стал живым и теплым, засветился давно знакомым и милым сердцу золотистым сиянием. Фаррах засмеялся счастливо, как ребенок. Он снова увидел маленький домик, мать, улыбающуюся на пороге, и себя самого, бегущего к ней наперегонки с черно-белой собачкой. Эта картина никогда ему не надоедала, и чувство счастья не проходило, даже становилось острее и трепетнее с каждым днем.

Но что это? Цвет кристалла постепенно начал меняться. Такое случилось впервые за все это время. Золотое сияние превратилось в ядовито-зеленое, и камень стал жечь ему руки, будто накаляясь. Фаррах увидел себя на деревенской ярмарке перед лотком с игрушками. Вот он берет в руки глиняную фигурку солдата с арбалетом — и тут же ставит на место. Она стоит целых три медные монеты, вот сколько! Огромная для него сумма в те годы.

Потом картинка стала меняться все быстрее и быстрее. Кристалл обжигал ему руки, но не было сил разжать пальцы и отвести глаза.

Вот сосед, толстый Борах, тот, что шил на продажу сапоги и шапки, ухмыляясь, отсчитывает медяки. Визжит и упирается всеми четырьмя лапами маленькая дворняжка, пока Борах уволакивает песика, накинув ему веревку на шею.

Он увидел себя, восьмилетнего, гордо идущего по единственной деревенской улице. Закат солнца догорает где-то вдали, и влажная теплая земля так приятно пружинит под босыми ногами, в руках — вожделенная игрушка, а в сердце — радость первой одержанной победы. Смог-таки, получил, добился!

А на соседском заборе сушится белая с черными пятнами шкурка, и легкий ветерок чуть-чуть колышет ее.

Фаррах даже зубами заскрипел. В его жизни было много всякого, но почему-то сейчас это первое предательство показалось таким невыносимым! Он со злостью швырнул на пол проклятый камень, и звук от удара слился с первым ударом грома.

Камень ударился о каменный пол и разлетелся на тысячи осколков, будто взорвался изнутри. Последним, что Фаррах увидел в своей жизни, был сверкающий вихрь, уносящийся в черное ночное небо. Этот вихрь подхватил его и унес за собой, туда, где только темнота…

Потом говорили, что в царский дворец ударила молния. Такой грозы в Сафате не видывали никогда. Редкие очевидцы, те, кто не успел в ту страшную ночь добраться до своих домов, правда, утверждали, что вспышка невиданно яркого пламени, уничтожившая до основания самое древнее и прочное творение рук человеческих, появилась изнутри, где-то в левом крыле дворца.

Короткий ливень потушил вспыхнувший пожар. А потом ночное небо озарила радуга. Она горела, сияла и переливалась, словно огромный мост, соединивший на краткое время небо и землю.

Никто в Сафате не видел такого зрелища. Жители высыпали из своих домов, забыв про пережитый страх. Они смотрели и смотрели, и почему-то многим казалось, что радуга — это добрый знак.

А уж такая — тем более.

* * *

Все было кончено. Слава всем богам.

Произнеся последние слова короткой благодарственной молитвы, принц Орен поднялся с колен, вскинул на спину дорожную котомку и зашагал по дороге к дому.

Летний день клонился к вечеру, далеко за Черными горами уже садилось солнце. Дневная жара стала спадать, воздух чист и свеж, остро и пряно пахнут луговые травы, и вся земля лежит у ног, как большая добрая собака.

Орен прибавил шагу. Надо успеть до темноты.

И он успел. Он еще увидел в лучах заходящего солнца остроконечную крышу своего дома, покрытую красной черепицей, и затейливый флюгер, который сам когда-то выковал. Увидел тонкую фигуру женщины на пороге и ее светлые волосы, рассыпанные по плечам. Услышал ее песню, нежную и печальную, как шелест ветра в осенней листве.

Он шагнул навстречу ей, встретив ее удивленный и ласковый взгляд, и упал в ее колени, почувствовал запах ее тела сквозь тонкую ткань. Он так устал…

Потом, поздно ночью, лежа в постели и чувствуя ее голову на плече, он слышал какой-то грохот издалека. Наверное, гроза началась.

Завтра будет хороший день.