Впервую ночь в летнем лагере «Дружба» Лене не спалось. Она лежала с широко открытыми глазами, прислушивалась к шорохам за распахнутым окном, рядом с которым стояла ее кровать, и зачем-то вспоминала страшилки, которые девчонки рассказывали друг другу вечером.

Начала Маринка Гусева, высокая, толстая девчонка с густыми, мелко вьющимися волосами.

– Ой, девочки, ну не спать же в первую ночь, – томно протянула она, скрипя неудобной кроватью. – Давайте всякие страшилки рассказывать.

Вся палата дружно загалдела.

– Не надо! – вскрикнула Лена, но ее никто не услышал. Все наперебой выясняли, кто начнет рассказывать первым.

– Я знаю про Красную Руку, – пыталась докричаться до подружек маленькая Катя Павлова.

– Детский сад, – авторитетно заявила Гусева. – Ты бы еще про гроб на колесиках рассказала!

– Можно про черный портрет на стене и мерцающие огоньки, – не унималась Павлова, показывая свою большую осведомленность по части ужастиков.

– Ага, про Красную Шапочку давай! – хихикнул кто-то.

– Тогда про чeртов колодец, – решительно заявила Павлова, вызвав еще больший всплеск смеха.

Общий гвалт перекрыл мощный голос Гусевой:

– Так, замолчали. Я начну.

Лена сползла в центр пружинной кровати, замоталась в одеяло, водрузила на голову подушку. Конечно, это не помогло. Когда руки уставали зажимать уши, ей хорошо был слышен шепот Марины и вздохи девчонок.

– Дело было в одном лагере. Стоял он рядом с кладбищем. И ходила на это кладбище древняя старушка, за могилками смотрела. Все они были ухоженными, и только одна оставалась заброшенной. В ней была похоронена ведьма. Про ведьму всякие легенды рассказывали: мол, бродит она по лагерю, принимая образ женщины в белом, и убивает девочек. И вот однажды стали происходить в одном корпусе странные вещи. Свет сам собой включался, неизвестно кем передвигались кровати, двери сами запирались изнутри на ключ. Вожатые заволновались, решили, что кто-то специально хулиганит. Взяли и выкрутили все лампочки. Свет все равно зажегся. Тогда один вожатый, здоровый двадцатипятилетний парень, сказал, что он выследит хулигана. Однажды вечером, когда все ушли на дискотеку, он спрятался под кроватью в палате. Вдруг свет загорелся. Он выскочил из своего укрытия и видит, что у двери стоит кто-то в белом.

– А ну, стой! – закричал он. – Чего ты здесь хулиганишь?

Существо повернулось, и перед вожатым оказалась высокая красивая женщина в длинных белых одеждах. Она внимательно посмотрела на парня и сказала: «А ты что здесь делаешь? Зачем мне мешаешь? За это я даю тебе три дня сроку, потом ты умрешь».

И исчезла. Вожатый выбежал на улицу, и тут все увидели, что он стал совершенно седой, а на его лице появились стариковские морщины.

Свет в палатах больше не загорался. А на четвертый день тот вожатый утонул в речке.

С тех пор стали в лагере невероятные ужасы происходить. Женщину в белом видели то тут, то там. И всякий, кого она подзывала к себе, вскоре умирал. Родители стали в панике забирать своих детей из лагеря. Вот приехал за двумя девочками их папа. Посадил в машину и повез. А ехать нужно было долго через лес. Было уже темно, поздно совсем. Вот едут они и вдруг слышат, что зовет их кто-то: «Эй!» Оборачиваются и видят, что за ними летит женщина в белом и машет рукой, чтобы они остановились. Папа прибавил скорости. Но женщина не отставала. Догнала машину и прилипла к стеклу. Лицо белое, губы красные, глаза черные. Дорога была плохая, кочки. Папа ведет машину и не может отвлечься от дороги. А женщина все кричит ему: «Остановись!»

И вдруг женщина исчезла. Папа обернулся, а дочерей его нет в машине. Тогда он поехал в полицию и привез на кладбище полицейского. Вскрыли они заброшенную могилу, а там лежит женщина в белом и прижимает к себе двух мертвых девочек. Сожгли они потом их трупы, и с тех пор никто колдунью больше не видел.

В палате повисла тишина, только кузнечики трещали за окном. Вдруг посреди палаты возникла высокая белая фигура. Она выбросила руку вперед и воскликнула:

– Эй!

С визгом и криками все повалились на свои кровати.

– Это что такое? А ну, прекратили шуметь, а то барабанщица сейчас придет!

Свет в палате вспыхнул. Девчонки зашлись в новом крике. На пороге стояла их вожатая Наташа, высокая улыбчивая девушка с двумя смешными хвостиками. Но сейчас она не улыбалась, а грозно хмурила брови, глядя на стоящую между кроватями Маринку, завернутую в простыню.

– Гусева, ты чего встала? – грозно спросила Наташа.

Маринка юркнула в свою кровать.

– Дуры, – недовольно пробурчала она.

– Наташ, а кто такая барабанщица? – высунула из-под одеяла нос Павлова, первая пришедшая в себя после крика.

– Кто сейчас не уснет, того в коридор выставлю, – напускала на себя суровость Наташа.

– Расскажи, – заканючили девчонки.

Ленка заворочалась на кровати и еще больше закопалась в одеяло. Страшных историй ей на сегодня хватило с лихвой.

– Расскажу, если потом уснете, – миролюбиво согласилась Наташа.

Все послушно заскрипели кроватями, укрываясь одеялами.

– Давай, – дала команду Гусева.

– Лет двадцать назад, когда лагерь только построили, у центральных ворот поставили две скульптуры – каменных барабанщицу и горниста. Однажды в горниста ударила молния и разрушила его. Барабанщица стала тосковать по своему другу. С тех пор бродит она по лагерю, ищет нового приятеля. Как найдет ребенка, похожего на прежнего горниста, превратит его в камень и поставит у входа, чтобы вместе ворота охранять. Ходит она обычно вечером, высматривает того, кто не спит. Так что быстро закрывайте глаза, пока в них не поглядела барабанщица.

С этими словами Наташа выключила свет и вышла. В палате стояла гробовая тишина, даже кровати не скрипели. Довольная сама собой, Наташа хмыкнула. Неожиданно свет в коридоре вспыхнул, хлопнула дверь в душевой, зашумела вода. Наташа удивленно подняла брови. Свет включался в одном конце коридора, а душевая находилась в другом. Если бы кто-то сейчас прошел по коридору, она бы увидела. Но мимо никто не проходил.

«Еще и мальчишек успокаивать, – недовольно подумала вожатая, направляясь к душевой. – Наверняка они безобразничают».

– Ирка, это ты? – на всякий случай крикнула Наташа, протягивая руку к двери. Иркой была вожатая соседнего отряда.

Дверь распахнулась сама, стукнув по ноге.

В душевой никого не было.

Пока Наташа воевала с хлеставшей водой, в одной из палат мальчиков стукнуло окно, и две темные фигуры, перемахнув через подоконник, выбрались на улицу.

– Тише ты, – зашептал один, поднимая свалившийся с ноги шлепанец.

Второй, удачно прыгнувший в кусты, шипел от боли, потирая расцарапанную коленку.

Это были два приятеля, приехавшие в лагерь из детского дома. Первого звали Васькой Глебовым. Был он высокий, худой, ходил, чуть наклонив голову вниз, и потому смотрел на всех исподлобья. Второй был Серега Щукин. Коренастый, крепкий, он не умел говорить с людьми, предпочитая словам драку. От этого костяшки пальцев у него все время были в ссадинах и царапинах. В одной из потасовок ему откололи кусок зуба. Своей отметиной он очень гордился и, когда улыбался, выставлял надколотый зуб наружу.

– Давай, что ли, – подтолкнул Глебов приятеля, ныряя в кусты.

На путешествие времени оставалось не так уж и много. Сумерки норовили вот-вот перейти в темную ночь, а им еще нужно было исследовать место, где предстояло прожить два месяца.

Как заправские разведчики, они пронеслись через ярко освещенную дорожку и исчезли в низком можжевельнике.

– Ну, куда пойдем? – спросил Васька. В лагере они ориентировались еще очень плохо.

– Главное, запомнить, откуда вышли, а куда идти, уже не важно, – хрипло ответил Щукин, облизывая содранные при неудачном прыжке костяшки пальцев.

Васька привстал. На светлых дорожках никого не было.

– Пошли к линейке, – толкнул он друга и, не высовываясь из-за кустов, побежал к темной открытой площадке, пересеченной тропинками. Горбом возвышалась деревянная сцена. На ее заднике еще можно было разглядеть солнышко, выведенный яркой краской год и название с отломанной буквой «ж». Получалось «Друба». Это была линейка, на ней проводили торжественные сборы и смотры.

Глебов ткнул приятеля в бок и первый побежал через открытое пространство линейки к сцене. Пройдя мимо нее, он продрался через плотный строй кустов и оказался у обрыва. Потянуло сыростью и затхлостью стоячей воды.

– Чего это? – оторвался от созерцания своего разбитого кулака Серега.

– Болото какое-то. – Васька прислушался и повернул налево. – Пошли сюда, там, кажется, речка.

Под ногами у них оказалась светлая тропинка, идущая вдоль обрыва. Лагерь, границу которого обозначали кусты и деревья, широким полукругом уходил налево. Обрыв сбегал вправо и вниз. Глебов все еще прислушивался, не идут ли за ними, бросая тревожные взгляды в сторону притихшего лагеря.

Но вокруг все было спокойно. Васька зашагал бодрее. Сзади сопел Щукин. Глебов собрался сообщить приятелю гениальный план следующей вылазки, повернул голову направо и вздрогнул.

Болото, заросшее травой, отдалилось. В центре появился высокий, утонувшей в темной зелени деревьев остров с обрывистой кромкой. На самом краю, на кончике, на голом пятачке, ярко выделяясь на фоне еще не погасшего вечернего неба, нависал над обрывом огромный черный крест. Казалось, еще чуть-чуть, и, оторвавшись от земли, он медленно поплывет по воздуху.

Так он и сделал. Бесшумно поднялся и полетел, яснее проявляясь на фоне закатного неба.

В спину Глебова ткнули. Его сердце совершило бешеный скачок из груди в пятки и обратно.

– Чего замер? – недовольно пробурчал Щукин.

Васька вздрогнул. Крест перестал наваливаться на него и вернулся на свое место.

– Ты видишь? – прошептал Глебов.

Щукин поднял голову.

– Ух ты, – выдохнул он. – Настоящий?

– Дурак ты, Щука, – облегченно вздохнул Глебов, поняв, что крест ему не почудился – он есть на самом деле. – Разве кресты бывают ненастоящими? Пошли. – И как можно быстрее побежал вперед, прогоняя от себя только что виденный кошмар.

– Там кладбище? – неуверенно спросил Щукин.

– Наверное, – пожал плечам Васька, с опаской поглядывая в сторону неустойчивого креста. Но тот больше не двигался. – Завтра выясним. Пошли.

Серега послушно зашагал по тропинке. Светлая дорожка отлепилась от обрыва, пересекла поле и начала спускаться вниз, к журчащей неподалеку воде. Крест еще какое-то время повыпячивал свои острые перекладины, потом все загородили деревья. Глебов смог облегченно вздохнуть.

За тощими ивами обнаружился жидкий песчаный пляж. Речка носила смешное имя Киржач, была узенькой и неглубокой. Лагерь стоял на пологом левом берегу. Правый берег, до которого можно было доплыть в два счета, нависал над рекой и утопал в зелени.

Серега опустил в черную воду поцарапанную руку, на лице его разлилась блаженная улыбка.

– Хорошая водичка, – довольно произнес он. – Искупаться, что ли?

– Ага, купайся, – буркнул Глебов, вглядываясь в темные берега. – «И никто не узнает, где могилка моя», – пропел он писклявым голосом, толкая приятеля под зад. – К утру твой хладный труп выловят рыбаки.

– Чего это сразу труп? Я тонуть не собираюсь.

– Кто ж ночью купается? Вдруг там водяные водятся?

– Какие водяные? Ты чего, сегодня на солнце перегрелся? То креста испугался, то водяные у него в речке…

Щукин лениво потянул через голову футболку.

Громко плеснулась рыба. Васька поднял глаза от темной воды. Ему показалось, что в кустах на том берегу что-то светится.

– Ну что, слабо? – Коренастая загорелая фигура Щукина почти сливалась с темной водой. – Давай на тот берег и обратно.

Васька презрительно сплюнул, прогоняя из головы дурные мысли, быстро разделся и плюхнулся в теплую воду.

Речка Киржач оказалась неприлично мелкой. Только в одном месте ребятам вода дошла до подбородка, а потом берег стал стремительно взбираться вверх. Толкая друг друга, мальчишки выбрались на траву. Щукин первый полез через кусты. Не успели они сделать и несколько шагов, как налетели в темноте на что-то жесткое.

– Ай! – зашипел Щукин.

Перед ним возвышался каменный бок дома, удачно спрятавшегося в зелени. На ребят глянули пустые глазницы окон без рам, повеяло каменным холодом. За трехэтажным домом выглядывал еще один, точно такой же, с похожими черными провалами окон. В одном из них мелькнула светлая фигура.

– Эй! – как эхо пронеслось по заброшенным зданиям.

Под ногой Щукина хрустнула ветка, наклонившаяся ветка мазнула по голой коленке Глебова.

– А! – подпрыгнул Васька, оттолкнул стоящего на его пути Серегу и первый бросился обратно к реке.

– Погоди! – заорал барахтавшийся в колючих кустах Щукин.

Заволновалась взбудораженная вода.

Когда Серега выплыл на берег, Глебов, дрожа от страха, путаясь в рукавах футболки и штанинах брюк, пытался натянуть на себя одежду.

– Совсем обалдел! – накинулся Щукин на приятеля. – Ты мне всю рожу исцарапал.

– Ч-чего эт-то я? – заикаясь то ли от холода, то ли от страха, спросил Васька. – Я т-тебя д-даже не т-трогал.

Так и не разобравшись с одеждой, Глебов скомкал ее и побежал по светлой тропинке. Вовремя вспомнив о кресте на обрыве, он развернулся и затрусил к лагерю напрямик.

– З-завтра все посмотрим, – заверил Васька догнавшего его приятеля. – Ночью как-то не так.

Щукин молча согласился с ним.

Пробравшись через кусты, они оказались на территории уснувшего лагеря. Фонари то тут, то там освещали притаившиеся за развесистыми березами и тонкоствольными соснами корпуса.

– Елки зелены, какой наш-то? – заметался Глебов.

– Я же говорил, – буркнул сзади Щукин. – Запоминать надо было.

Ребята пронеслись через очередную освещенную дорожку и подползли к корпусу. Около входа стоял стол для пинг-понга.

– Не то, – дернул приятеля Щукин. – У нас стола не было.

У следующего корпуса они задержались. Окно у вожатых было распахнуто и ярко освещено. Оттуда доносился звук гитары, ему вторил негромкий хор голосов. Васька уже собирался выглянуть, как его опередили. Прямо перед ним, почти вылезшим из кустов, выросла широкая спина в полосатой безрукавке.

– Это что такое? – грозно произнесла фигура, оказавшаяся начальником лагеря Сергеем Сергеевичем Петуховым.

Гитара, жалобно звякнув, смолкла.

– А наши уже спят, – раздался неуверенный женский голос.

– Маленькие, устали с дороги, – поддакнул другой женский голос.

– Вот и не будите их, – строго приказал начальник. – Сворачивайте свои посиделки и ложитесь. Я на вас завтра посмотрю, какие вы будете отдохнувшие.

– Не наш, – наугад толкнул в темноте приятеля Васька. – Малышня какая-то.

Щукин не отозвался. Тогда Глебов толкнул его сильней. От удара рука отдалась болью. Васька поднял глаза и обомлел. Рядом возвышалась белая каменная статуя. На невысоком постаменте стояли исцарапанные ноги, прикрытые короткой юбкой. К животу был прижат барабан. Над ним взлетели две скрещенные палочки, одна целая, вторая наполовину обломанная. Туловище частично осыпалось, обнажив железки арматуры. Вместо одной руки тоже осталась железка, доходившая до плеча. Другая рука крепко сжимала каменную палочку. Нос был отбит. Над ним странно смотрелись темные глубокие глаза. Изъеденная дождями пилотка залихватски заваливалась на одно ухо.

Ярко-красный рот дернулся, расплываясь в зловещую улыбку.

Рука с палочкой отмерла, потянувшись в сторону мальчишек.

Васька попятился, споткнулся о сидящего на земле Щукина. Падение привело его в чувство. Он вскочил, поднимая вслед за собой замершего Серегу, и, как лось, головой вперед, кинулся в кусты. Крик ужаса застрял у него в горле, забулькал там, заставляя руки и ноги работать очень быстро.

Подталкиваемый сзади Щукиным, Глебов вывалился на освещенную дорожку и с разбегу врезался во что-то мягкое.

– Так.

Удар отбросил Ваську назад и, не открывая зажмуренных глаз, Глебов закричал:

– А-а-а-а! Нет! Не надо!

Увесистый удар по шее заставил его замолчать и открыть глаза.

Перед ними стоял Петухов. Рядом Щукин потирал ушибленную руку.

– И что мы здесь делаем? – строго спросил Сергей Сергеевич.

На крик из корпуса выглянули вожатые.

– Мы заблудились, – буркнул Глебов, низко опустив голову.

– И давно вы блуждаете?

– Вышли только, – соврал Васька.

– Какой отряд?

– Третий.

– Это четвертый корпус, – подал голос один из вожатых.

– Четвертый? – словно проверяя, не ослышался ли он, переспросил начальник.

Глебов опасливо покосился на кусты, ему показалось, что там все еще возвышается белая фигура и ему в спину продолжают смотреть черные глаза.

– Идите в корпус, – кивнул Сергей Сергеевич озадаченным вожатым. – Я их провожу.

Окно захлопнулось, свет погас. Петухов схватил обоих приятелей за шиворот и повлек по дорожке. Ребята безмолвно тащились под его руками. Поставив беглецов на крыльцо четвертого корпуса, он собрался постучать. Глебов обернулся. За спиной начальника стояла побитая статуя и тянула к его плечу целую руку. На мгновение изваяние замерло и качнуло головой в сторону ребят. Ваське показалось, что ему подмигнули. Начальник вздрогнул и, так и не постучав, стал оседать на ступеньки крыльца.

– Сергей Сергеевич! – ахнул Щукин. – Что с вами?

Статуя, бесшумно ступая по гравию дорожки, исчезла в темноте. Только тогда Глебов смог моргнуть, прогоняя непонятное видение.

– Глебов, да проснись ты! – толкнул его Серега.

В коридоре раздались шаги, вспыхнул свет, кто-то забормотал.

Когда шум на улице стих, когда отбегали шаги и отзвучали голоса, а корпуса опять погрузились в темноту, в палату девочек вновь вползла ночь.

Лена шевельнулась на кровати, но скрип пружины вызвал в ней еще больший страх. Кузнечики смолкли. Даже ветер перестал шуметь листвой. Лена повернула голову и посмотрела на мирно сопящую на соседней кровати Катю Павлову.

Везет же некоторым – спят!

Страх все еще сидел внутри, и она решила разбудить соседку. Лена потянулась к Катиному одеялу. За окном послышались шорохи.

По стене кто-то полз, медленно, неуверенно, шурша и соскальзывая. На подоконник с грохотом опустился белый круглый предмет, рядом упали две белые палочки. По деревянной раме застучала ржавая железка.

Лена в ужасе смотрела на поднимающуюся из темноты громадную фигуру. Когда та почти перегнулась через подоконник, девочка упала на кровать, зажмурилась, свернулась калачиком, забравшись под одеяло. Руками она изо всех сил сжимала уши, чтобы не слышать леденящего душу скрежещущего звука.

«Все неправда, все неправда, – сама себя убеждала Лена. – Ничего нет. И быть не может. Я сплю. Давно сплю. Мамочки… Как страшно!»

Под собственное бормотание, так и не выбравшись из-под одеяла, Лена уснула.

В раскрытое окно весело защелкал соловей.

Когда соловья сменили зяблики, над лагерем разнеслась бодрая песня горна.

– Подъем! – На пороге палаты девочек стояла улыбающаяся Наташа. – Поздравляю с первым утром первой смены.

Лена дернулась, высовывая нос из-под одеяла.

– Ну как, барабанщица крепко охраняла ваш сон? – все так же лучезарно улыбаясь, поинтересовалась вожатая.

– Какая барабанщица? – потянулась Катя Павлова.

– Я вчера рассказывала, – удивилась Наташа.

– Не помню, – во весь рот зевнула Павлова.

«Везет, – с завистью подумала Лена. – Мне бы все забыть. Вот классно было бы».

Ночное наваждение вновь встало перед ее глазами. Она осторожно поднялась на скрипучей кровати, подтягиваясь к подоконнику. На самом краю, у рамы, валялись каменные белые крошки. Налетевший ветерок смахнул их на улицу.

– А чего вчера шумели? Спать не давали, – не открывая глаза, спросила Гусева.

– Начальнику плохо стало, врача вызывали.

– Помер?! – ахнула Марина.

– Что ты, – рассмеялась Наташа. – Жив, конечно.

– Почему не встаем? – В дверном проеме возник Максим, второй вожатый их отряда. – Быстренько встали и отправились знакомиться с территорией.

– А завтрак? – удивилась вечно голодная Павлова.

– Завтрак проспавшим не полагается, – уходя, бросил Максим.

Все тут же вскочили, началось встряхивание одеял, взбивание подушек, суматошное одевание и уборка кроватей.

После завтрака отряд собрался в беседке.

– Значит, так. – Наташа еле добилась тишины. – Сейчас мы идем осматривать территорию, а потом готовим номер для вечернего концерта в честь начала смены.

– А кто уже знает лагерь? – лениво спросила Гусева.

– Тот помогает мне показывать его новичкам, – тоном, не терпящим возражений, отрезала Наташа.

– За мной! – крикнул Максим, спрыгивая с бортика беседки и исчезая в кустах. Ребята, кто перепрыгивая через перила, кто скатываясь по ступенькам, вывалились на улицу и затрещали кустами. Последними уныло шагали Глебов и Щукин.

– Быстрее, – торопила их Наташа.

Друзья побрели еще медленнее.

Отряд растянувшейся толпой выполз на центральную дорожку и побрел к линейке. Когда приятели догнали их, Максим уже закончил что-то рассказывать и бодро зашагал к сцене. Здесь он свернул в сторону и полез через кусты. Отряд сгрудился у обрыва, с интересом рассматривая заросшее осокой болотце.

– Что это? – спросил кто-то.

– Это старица, – бросил Максим. – Лагерь построили так близко к реке, что вода стала подмывать территорию. Тогда русло реки отвели в сторону, сделав петлю. Здесь у нее старое русло, старица. А посередине остров.

При этих словах Глебов толкнул Щукина. Тот, не поднимая головы, слабо кивнул.

– Ух ты! – вздохнули в голове колонны. – Что это?

Ребята качнулись вперед. Под лучами солнца, раскинув перекладины, показался крест.

– Строители оставили, – мимоходом сообщила Наташа, увлекая всех дальше.

Внизу брызгами света их встретила река.

– Купаться можно? – вырвались вперед мальчишки.

– Завтра, завтра! Все будет завтра! – захлопала в ладоши Наташа, чтобы привлечь к себе внимание.

– А там что? – закричали добежавшие до берега первыми.

На противоположном берегу среди яркой зелени виднелись темные стены недостроенных домов.

Наташа прищурилась, вглядываясь.

– Там тоже лагерь строили. Но когда русло реки изменилось, вода разрушила берег и недостроенные здания стали оседать. Так все и бросили.

– Ничего подобного, – гордо выпятив подбородок, заявила Гусева. – Не так все было. – Заметив, что вокруг нее собрался кружок жаждущих услышать правду, она начала рассказывать: – Когда начали строить новый лагерь, то на этом месте сначала убили беспризорную девочку.

– Зачем? – удивилась Павлова.

Услышав про убийство, Лена шарахнулась прочь от Гусевой, но любопытство заставило ее остановиться – все-таки интересно было узнать, почему не достроили лагерь. Она шагнула обратно, налетев на замершего Ваську. Тот зло посмотрел на нее и исчез в толпе девчонок.

– Так всегда делают, – уверенно качнула головой Гусева. – Когда начинают строить лагерь, убивают ребенка.

– Ага, – хмыкнул Глебов. – А когда строят жилой дом, то взрослого? Чушь.

– Крест видел? – метнулась к нему Гусева. – Там девочку и похоронили. А потом стали строить лагерь. Но девочка стала являться строителям и убивать их по одному – кому голову отрежет, кому сердце вырвет. Оставшиеся в живых испугались и убежали куда глаза глядят. С тех пор, кто бы туда ни пришел, всех потом находили мертвыми. Поэтому в старый лагерь никто и не ходит. Каждое полнолуние девочка выбирается из своей могилы и бродит по развалинам в поисках новой жертвы.

– Ерунда! – бросил Глебов.

– Ты попробуй сходи туда ночью, – усмехнулась Гусева. – Тогда и поговорим.

– Ну, были мы там. И чего?

– А то, что не жилец ты, Глебов, на этом свете. Понял?

– Ой, испугала.

– Ребята, – позвала издалека Наташа.

Кружок распался. Девчонки побежали за вожатой, оставив друзей на берегу.

– Слышал? – тихо спросил Васька.

– Подумаешь, – равнодушно буркнул Серега. – Чушь все это. Можно сходить к кресту и посмотреть, что там такое. Наверняка просто так стоит.

Ребята уже повернули к старице, когда их перехватил Максим.

– Куда? – весело прищурившись, спросил он.

– Гуляем, – мрачно доложил Глебов.

– Замечательно. Только гуляйте вместе со всеми. – Вожатый развернул ребят в сторону удаляющегося отряда.

Щукин выразительно покосился на Глебова. Когда это их останавливали слова взрослых?

Отряд вдоль речки обогнул лагерь и подошел к центральным воротам.

– Вот и она, – махнула рукой в сторону кустов Наташа.

Там, среди густой зелени, была видна облезшая белая статуя.

– Барабанщица! – ахнули девчонки.

Выглядела статуя точь-в-точь так же, какой видели ее ночью друзья. Одна рука отбита, полтела сияет арматурой, скрещенные палочки застыли над каменным барабаном, нос отколот. Вот только губы были не красными, а белыми, и глаза бессмысленными, а не пугающе черными. И пилотка ровно сидела на голове. На низком постаменте коряво было выцарапано: «Вован – дурак».

Гусева пересказала легенду про барабанщицу, приправив ее несколькими историями о том, как статуя давила свои жертвы и вырывала у них сердца.

– Как это она делала? – Павлова внимательно рассматривала каменное изваяние. – Рук-то у нее почти что нет.

– Вот за это ей руки и отбили, – авторитетно заявила Гусева, – чтобы не вырывала сердца у людей.

– Ну и как эта махина может ходить? – Высокий нескладный Андрюха Васильев похлопал по изъеденному дождями рыхлому боку статуи. – Она прыгает или берет свой постамент под мышку и разгуливает с ним. А потом – как… – Андрюха сложил руки и с размаху опустил кулаки на очутившегося поблизости Глебова. – Треснет!

Васька дернулся в сторону, но ответить не успел. Всегда готовый к драке, Щукин налетел на Васильева первым. Девчонки завизжали. На помощь Андрюхе кинулись двое мальчишек.

– Бей шантрапу! – рявкнули.

В этот момент статуя еле заметно шевельнула ногой. Кричавший споткнулся о неожиданное препятствие и полетел головой в кусты. На этом драка прекратилась.

Лена помотала головой.

Ей это показалось или статуя действительно двигалась? Каменная статуя?!

Дрожащей рукой она коснулась холодного бетона.

Нет, она не может двигаться.

– Забавная статуя, правда?

Рядом стояла Наташа.

– Раритет, так сказать. – Вожатая щелкнула пальцами по плечу барабанщицы, сбив меловую крошку. – Макс, у меня идея!

Максим еще раз встряхнул рвущегося в бой Щукина.

– Все, успокоились! – грозно приказал он. – А то отправлю на кухню картошку чистить!

– А я буду воду носить, – пообещала Гусева, лукаво сверкнув глазами в сторону Сереги.

Девчонки захихикали.

– Макс, – Наташа все еще стояла около барабанщицы и легонько постукивала по ее ноге ладонью, – а не взять ли нам ее на вечерний концерт?

Максим отпустил Щукина.

– Мы ее не дотащим. Она, наверное, в землю вросла.

Все посмотрели на постамент с информацией про Вована.

– Ничего, – махнула рукой Наташа. – Вместе мы ее сдвинем. Ну-ка, ребята!..

С гиканьем и свистом все навалились на каменное изваяние. Статуя послушно качнулась и рухнула в траву. С хрустом отломился гипсовый локоть. Лена испуганно зажмурилась. У Глебова перехватило дыхание. Ему казалось, что еще чуть-чуть – и разъяренная статуя разметет прыгающих вокруг нее ребят. Он поднял глаза и столкнулся с презрительным взглядом Гусевой. Всегда всем недовольная, эту затею она считала глупой.

– Стойте! Куда вы? – От сторожки шел дворник. Он опирался на метлу, как на посох. – Прекратите хулиганить!

– Мы не хулиганим, – вышла вперед Наташа. – Барабанщица нам пригодится на вечере.

– Вы же ее развалите, – не унимался дворник. – Она и так еле держится.

– Не развалится, – пообещал Андрюха Васильев, ногой задвигая в траву отколовшийся гипсовый локоть. – Мы аккуратно.

– А начальник знает? – все еще хмурился дворник. – Я Сергею Сергеевичу скажу, он прекратит это безобразие.

– Договоримся мы сейчас обо всем, – легкомысленно бросил Максим. – А статую обратно вернем. Вернем, ребята?

– Вернем! – подхватило несколько голосов.

Дворник обреченно покачал головой. А ребята уже мимо него тащили барабанщицу.

– Осторожней! – неслось им вслед.

Статую протащили через лагерь. Иногда она вырывалась из слабых рук ребят, и тогда на дорожке оставались белые кусочки. Наташа убежала вперед открывать двери клуба.

Под общий шум и гвалт Васька и Серега растворились в зелени кустов.

Сильно отстав от всех, Лена шла за отрядом, с ужасом глядя на гипсовые осколки. То ли солнце так светило, то ли сквозь листья на них падали причудливые тени, только девочке казалось, что кусочки шевелятся, складываясь в одну линию. Ей тут же вспомнилась сказка про Мальчика-с-пальчика, который, чтобы не заблудиться в лесу и вернуться домой, оставлял на дороге камешки.

Статуя хочет вернуться? Но зачем? Ее и так вернут…

Под жарким летним солнцем Лене стало холодно. Она побежала догонять остановившийся отряд.

Перед запыхавшимися ребятами стоял сильно осунувшийся Сергей Сергеевич.

– Куда вы ее тащите? – строго спросил он.

– Она у нас в концерте будет задействована.

– Им же тяжело, – кивнул Петухов на вспотевших от натуги мальчиков. Те возмущенно замотали головами и с еще большим рвением схватились за барабанщицу.

– Ну хорошо, – утомленно согласился начальник, – не забудьте ее потом убрать.

– Уберем, – пообещал Максим.

– Да не сами. Попросите старший отряд. Там ребята посильнее.

– Мы и сами можем, – закричал Васильев, любивший всегда вылезать вперед.

– Можете, – совсем грустно согласился Петухов. – Но сделает это первый отряд. Максим, проследи.

– Хорошо, Сергей Сергеевич.

Совсем тихо, чтобы не привлекать больше ничьего внимания, отряд проследовал в клуб и со стонами водрузил тяжеленную статую на сцену. Павлова вынула из кармана затрепанный, сильно помятый красный пионерский галстук.

– Вот, – Катя привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до шеи барабанщицы, – она будет нашим талисманом.

– Ага, – как всегда, мрачно поддакнула Гусева, – а отряд будет называться «Охотники за привидениями».

– Хорошее название! – воскликнула Наташа. – Все согласны?

Ребята вяло закивали и гуськом потянулись из темного клуба на солнышко.

Павлова все еще прыгала, пытаясь накинуть жеваный галстук на шею барабанщицы. Лена с благоговейным ужасом наблюдала за ее прыжками. Но вот галстук оказался перекинут и завязан крепким двойным узлом. Катя сделала два шага назад, чтобы полюбоваться на результат своих стараний. Статуя неожиданно выросла перед ней, как будто до этого стояла наклонившись.

Сделав еще один шаг, Катя столкнулась с Леной. Та была бледна и стояла, крепко зажмурившись.

– Чего ты? – обернулась Павлова к Лене.

– Статуя двигается… – прошептала Лена.

– Совсем больная? Когда?

– Только что. Видишь, смотрит на нас?

– Где? – Катя недовольно вгляделась в белое изуродованное лицо. – Точно – больная. Никто на тебя не смотрит.

Катя побежала на улицу, Лена бросилась следом. Чего ей больше всего не хотелось – так это оставаться с барабанщицей наедине.

Крики ребят остались в стороне, Щукин и Глебов, как бульдозеры, продирались через кусты, ловко избегая столкновений с кем-либо из других отрядов. Серега потирал в очередной раз ушибленную руку, отбитую о ничем не прошибаемую шею Андрюхи Васильева.

– На остров? – спросил Глебов, когда они выбрались к линейке.

– Пошли, – мрачно согласился Серега. В нем еще бурлило много нерастраченной энергии, желание отомстить и Васильеву, и помешавшему хорошей драке Максиму. Поэтому ему сейчас было все равно куда идти.

Убедившись, что на них никто не смотрит, друзья нырнули в кусты и выбрались к обрыву.

– Ну, – спросил Серега, – по болоту топать будем?

– Не, давай обход искать. Если это кладбище, то туда ходят посуху.

Налево они уже ходили и знали, что старица заканчивается рекой. Поэтому они повернули направо и по самому краешку обрыва, цепляясь за сохранившиеся железные прутья забора, пробрались вдоль лагеря к острову. Здесь на несколько метров болото прерывалось, еле заметная тропка вела через старицу. За ней вновь начиналось болото, как и с другой стороны, заканчивающееся речкой.

Остров утопал в зеленых кустах и тонких березках. Тропинка разрезала густой строй зелени, как горячий нож масло. Лишенный воображения, Щукин смело ступил на дорожку. Глебов, у которого на сердце почему-то было неспокойно, старался от него не отставать.

Деревья расступились, выпуская друзей к обрыву. Навстречу им распахнул деревянные объятия огромный черный крест. Он был просто вкопан в землю. Ни холма, ни оградки не было. Да и других могил с крестами не наблюдалось.

– Ну вот, я же говорил, что все это бред. – Щукин обошел крест кругом, осторожно потрогал его рукой. – Поставили просто так, в шутку.

Серега отдернул руку – ладонь была испачкана в чем-то черном.

– Чего это? – Васька вглядывался в то место, где рука приятеля стерла черный налет. Под ним виднелась надпись. – Там что-то написано.

Щукин вытер испачканную ладонь о штаны, поплевал на пальцы, потер проступающие буквы.

«И не будет вам покоя, тем, кто ходит по земле», – гласила надпись.

– А если под землей? – хихикнул Серега.

Глебов опасливо оглянулся.

– Глупость. Строители, наверное, поставили.

– Почему строители?

– Ты заметил, как здорово он смотрится на фоне закатного неба? Сразу видно – все просчитали, все выверили. Вот и поставили.

– Зачем?

– На память.

Щукин обхватил ножку креста руками, поднатужился, запыхтел. Но крест с места не сдвинулся.

– Ты что! – попытался оттащить его Глебов. – А если это могила? Совсем с ума сошел, кресты из могил выдергивать?

– Да ну, глупости. Пошли лучше купаться.

Щукин быстро потерял интерес к непонятному кресту, на заду съехал с обрыва и прямо в одежде бултыхнулся в воду.

На солнце набежало облако, порхнул ветер. Васька поежился. Ему показалось, что земля немного подрагивает под ногами. Он испуганно переступил. На его глазах у основания креста появилась трещина, сам крест немного накренился в сторону Глебова. Васька попятился, оступился, спиной вперед покатился с обрыва, с комьями земли обвалился на голову Сереги.

– Ты чего в одежде? – не понял Щукин. – Вроде не возился в грязи?..

Загребая ногами и руками, оскальзываясь на илистом дне, Глебов помчался к лагерному пляжу. Спиной он чувствовал могильный холод, ему казалось, что крест буравит глазами-перекладинами его затылок.

Коля Смирнов очень спешил. У него было важнейшее задание – ему приказали донести связку флажков и гирлянд до клуба. Там уже вовсю суетились старшие отряды. Коля, как большой, придет к ним, отдаст свою ношу, и, может быть, ему разрешат прибить один из флажков к проему окна. А если очень повезет, подарят шарик! Он видел, как их сегодня надували на хоздворе.

С головой уйдя в свои мечты, семилетний Коля не заметил, как заблудился. Он уже третий раз пробегал по одной и той же дорожке, не в силах выбраться из зеленого плена. Для него, приехавшего в лагерь впервые, все эти кусты и деревья были одинаковыми. Мальчик шарахнулся в сторону от проходившего мимо отряда.

Ух ты, какие здесь все большие!

Заглядевшись на ребят, он забыл спросить, где же находится клуб.

Решив разбираться самостоятельно, Коля, как в катакомбы, полез в ближайшие кусты, одной рукой раздвигая ветки, другой – крепко прижимая к себе связку гирлянд.

В кустах было сыро, высокая трава резала голые колени, крапива обжигала.

И вдруг все эти неприятности закончились. Коля поднял глаза от позеленевших гольфов. Перед ним стояла барабанщица. Высокая, на белом постаменте, с полуобвалившейся головой, без рук и с одной ногой. К животу был прилеплен барабан. Один черный глаз пронизывал замершего мальчика. Барабанщица бесшумно наклонилась и протянула к его лицу железяку, оставшуюся от руки. Красные губы расплылись в зловещей ухмылке.

Гирлянды с шуршанием упали в траву, спугнув пристроившегося на отдых кузнечика.

Звонкий горн дал сигнал к обеду.

Все отряды сгрудились около маленькой столовой. Среди них металась Алла, молоденькая пухлая вожатая десятого отряда.

– Зина, Маша, быстро ищите Колю. Без него в столовую не пойдем. Виталик, ты видел Колю? Ты же с ним пошел в клуб. Боже мой! Ребята, к вам мальчик гирлянды приносил? Маленький такой, в шортах. Висят гирлянды? А мальчик где?

В ответ старшие пожимали плечами. Они не заметили, кто принес гирлянды и кто их вешал. Но сейчас в клубе они висят.

– Мальчики, сбегайте в корпус, поищите Колю, – не унималась Алла. – Вдруг мы его оставили?

– Там никого не было, – пискнула кроха.

– Где же он? Виталик, пробегись по территории. Где он может быть?

Распихивая малышей, старшие отряды ввалились во вкусно пахнущую столовую.

– Ты где так вымок? – Наташа остановила Щукина на пороге. – Вы что, на речку ходили?

– Никуда мы не ходили, – буркнул за Щукина Глебов, искоса поглядывая на вожатую. – У нас кран испортился, льет во все стороны.

– Волосы почему мокрые? Хотя ладно. Пробегитесь по территории. Посмотрите, нет ли где маленького мальчика. Сейчас все в столовой, так что если вы кого-то встретите, то это будет он.

– Чего сразу мы? – насупился Щукин. – Я тоже есть хочу. Все будут жрать, а я бегать?

– Не волнуйся, голодным не останешься. А пока пробежишься, заодно и высохнешь. Давайте по-быстрому.

Манящий аромат обеда вновь сменился сухим запахом солнца.

– Ага, – Щукин зло пнул камешек. – Всякие карапузы будут пропадать, а мы бегай. Может, он с обрыва ухнулся. Или его статуя придавила.

– Пойдем, – прошептал резко побледневший Глебов. – Я знаю, где он.

Он взял левее, пробежал по крайней дорожке и выбрался к центральным воротам. Здесь, на тумбе, слева от ворот, сидел малыш и бесшумно плакал. Слезы вперемешку с соплями текли по побелевшему лицу. Он беззвучно всхлипывал, вздрагивая всем телом. Но с места не двигался. Взгляд его был устремлен в кусты с другой стороны ворот.

– Ну, – набросился на него Щукин, – и чего ты здесь расселся? Тебя весь лагерь ищет, а ты тут загораешь!

Малыш всхлипнул, но на ребят не посмотрел.

– Слезай, пошли, – потянул его за руку Серега.

Малыш болезненно поморщился. Вася, привстав на цыпочки, осторожно снял мальчика с тумбы. Руки и ноги Коли Смирнова безжизненно болтались.

– Ну, – склонился над ним Глебов, – чего ты испугался? Нет там никого.

И тут глаза малыша полезли из орбит, рот раскрылся в безумном крике. Он вжался в колени стоявшего рядом Васьки и весь затрясся. Глебов, нахмурившись, посмотрел на соседние кусты. Никого там не было. Только прошуршало что-то в сухой траве.

– Хватит, – Щукин подхватил еле стоящего на ногах Колю Смирнова и пошел к столовой. – Я жрать хочу, а он тут истерики закатывает. Если хочешь домой, так и скажи. И нечего просто так у ворот торчать.

Серега, продолжая ворчать, тащил за собой несопротивляющегося Колю. Васька посмотрел на приятеля, развернулся и, ничего не говоря, помчался к клубу.

В его голове вертелась еще не понятная для него мысль. Ночное видение барабанщицы, ее перетаскивание в клуб, трещина у креста, темная фигура среди недостроенных зданий – все это никак не могло сложиться в нечто понятное.

Клуб был закрыт. Глебов обежал вокруг него несколько раз. Войти можно было только через будку радиста. И Васька, как альпинист, полез по крутой лесенке в радиорубку.

Радист Андрей Семенков, развалясь в кресле, слушал в наушниках музыку, слегка потряхивая головой. В одной руке у него была жестяная кружка, из которой он время от времени прихлебывал, а в другой – огромный бутерброд с колбасой, обкусанный со всех сторон. Промчавшийся мимо радиста Васька толкнул вертящееся кресло. Горячий чай выплеснулся на грудь Семенкова, и только тогда Андрей понял, что у него гости. Глебов навис над обзорным окошком, выходящим на сцену. За секунду до того, как сильная рука Семенкова сгребла его за шкирку и швырнула в сторону лестницы, он успел разглядеть белое пятно статуи около занавеса.

В следующее мгновение перед Васькой поочередно мелькали ступеньки и небо, потому что он кубарем летел по крутой лестнице вниз. Потом его нос уперся в затоптанную землю, и чехарда неба со ступеньками закончилась.

– Чтоб я тебя здесь больше не видел! – грозно рявкнул Семенков, захлопывая дверь радиорубки.

У Васьки перед глазами все плыло, когда он, шатаясь и задевая ногами за кочки, пытался дойти до столовой. Это у него не получилось. Толпа пообедавших ребят двигалась обратно, увлекая его в сторону корпусов. Тогда он тоже развернулся и побрел вслед за всеми. С трудом добравшись до своей палаты, Глебов рухнул на скрипнувшую кровать. Мир перестал раскачиваться. И Васька уснул.

Праздничный вечер удался на славу. Малышня пела про цветочки и лютики, средние отряды танцевали румбу и танго (здорово получалось), вожатые старших отрядов сыграли на гитаре и показали несколько фокусов.

Весь концерт над выступающими возвышалась белая фигура барабанщицы с красным галстуком на полуосыпавшейся шее. Ей отдавали честь, ей пели песни и рассказывали анекдоты, пытаясь рассмешить. Смеялась она закулисным голосом Максима. Он же за нее говорил.

На празднике ребята третьего отряда заметили, что за их вожатой Наташей ухаживает Костик, высокий красивый парень, подрабатывающий на кухне. Он оказывал ей всяческие знаки внимания, подарил вялый букетик крошечных белых цветочков, что-то шептал на ухо, на что Наташа фыркала и хихикала.

Начальник лагеря сидел, словно аршин проглотив, с его бледного лица не сходила вымученная улыбка. На шутки в свой адрес не откликался.

В конце праздника первый отряд под музыку и радостные крики стащил барабанщицу со сцены и, подняв ее на вытянутых руках над головами, весело понес на хоздвор. По дороге ей отломили палочки и отколотили часть лица с глазом. Оба трофея достались двум парням из того же первого отряда. Свои приобретения они рассовали по карманам, в душе гордясь удачными находками.

Под улюлюканье статуя полетела в мусорную яму.

Радостные вопли перекрыл сигнал горна, призывающий ко сну. Все разбрелись. Лена задержалась на краю вонючей ямы. Из картофельных очисток выглядывала белая голова. Постамент утонул в коричневой жиже. Вверх торчали арматуры рук.

Вдруг статуя двинулась и с приглушенным вздохом: «Эй!» – скатилась с вершины мусора вниз. Лена взвизгнула и побежала вслед за всеми.

После концерта лагерь утихомирился не сразу. То там, то тут смеялись, где-то пели под гитару, кричали вожатые. Девчонки принялись гадать на картах, но их все время сбивала вожатая. В кровати Наташки Селюковой, крупной специалистки по гаданиям, собрались все карточные колоды палаты. В темноте она путалась в картинках, одна колода никак не собиралась. Селюкова сгребла все карты в одну кучу и засунула под матрас.

– Хватит, – подвела итог Гусева. – Давай истории рассказывать.

– Не надо! – вскрикнула Лена.

– Ленка трусит, – хихикнула Павлова, поворачиваясь к соседке. – Боишься, что ночью прилетит Красная Рука и схватит тебя за шею…

Павлова резко перегнулась через кровать и ухватилась за Ленку. Но в шею не попала, потому что та успела отклониться, а уцепилась за волосы. Ленка забилась, вслепую колотя по кровати. Девчонки захихикали.

– Или, – подошла с другой стороны Гусева, – влезет на окно привидение и, подвывая, позовет тебя: «Э-э-эй! Ле-э-э-энка! Иди сюды!»

Отбившись от Павловой, Лена натянула на себя одеяло.

– Дуры! – выкрикнула она. Это только добавило всем радости.

В корпусе погас свет.

Девчонки метнулись по кроватям. Когда скрип пружин смолк, в коридоре послышались странные, припадающие на одну ногу шаги. Как будто кто-то старательно вытопывал ритуальный танец:

– Ых, ых…

Шаги остановились около двери. Лампочки мигнули. Шаги затопали дальше.

Вдруг под окном раздалось шебуршание, и негромкий голос позвал:

– Эй! Э-эй!

Еле слышно охнула Гусева, Павлова потянула одеяло себе на голову, Селюкова выбросила на пол последнюю карту, Лена, не дыша, смотрела в черное распахнутое окно.

– Эй! – раздалось с другой стороны. – Наташа!

Скрипнула постель Селюковой. Все повернули головы в ее сторону, но Наташки там уже не было.

– Наташа!

Зашелестели разбросанные карты.

– Где ты? Эй!

Голос двигался вдоль корпуса, то приближаясь к окну, то удаляясь, как будто говоривший никак не мог решить, где ему остановиться.

– Наташа!

Голос замер под их окном. Что-то упало, раздался глухой стук и вскрик. Потом все смолкло.

В дальнем углу палаты всхлипнула Наташка Селюкова.

– Нет никого, – подняла голову Гусева.

Селюкова заплакала навзрыд. Маринка встала, по-деловому, с ногами, забралась на Ленкину кровать, захлопнула раму.

– Душно будет, – прошептала Лена, задавленная весом Гусевой.

– Молчи.

Тут же прошелестели шаги. В окне показалась рука, огромные черные пальцы забарабанили по стеклу.

– Наташа! Выйди.

Селюкова, уже почти добравшаяся до своей кровати, бухнулась на пол и на карачках кинулась обратно в спасительный угол.

Голос настойчиво продолжал звать. Вспыхнул свет во всем корпусе.

Первой не выдержала Лиза Токмакова, лежавшая ближе всех к двери. Она завопила, вскакивая, чуть не кувыркнулась с кровати и побежала в коридор. Дверь открылась навстречу, звонко хлопнув ее по лбу. Лиза пискнула и с грохотом рухнула на пол. Это стало сигналом для всех остальных. Они тоже сорвались со своих кроватей и, толкая и пиная друг друга, вызывая новые волны страха, кинулись к двери. Сбив с ног ничего не понимающего Максима, девчонки вывалились в коридор.

– Барабанщица! – выкрикнула Гусева.

И вслед за ней десять голосов подхватило:

– Барабанщица!

– Барабанщица!

В ответ на их слова вдалеке раздалась барабанная дробь.

Замершие девчонки с ужасом прислушивались к ней, пока дробь не перешла в тарахтение проезжающего вдалеке трактора.

– А ну кыш отсюда, – строго посмотрел на девочек Максим.

– Мы туда не пойдем, – подала голос Гусева. – Там барабанщица ходит и Наташку Селюкову зовет.

– Говорит, выходи, Наташа Селюкова, погуляем? – ехидно осведомился Максим. – А привидение с моторчиком к вам не залетало? Дикое, но симпатичное? – Он резко посерьезнел. – Марш по кроватям, а то заставлю всю ночь с подушками стоять.

Самые храбрые побрели обратно в палату.

– А как это – с подушками? – поинтересовалась Павлова.

– Поставлю – узнаешь. Топай.

Все нехотя опять улеглись по кроватям. Сон не шел. Разговаривать уже никому не хотелось. Каждая, уткнувшись в подушку, вспоминала пережитый страх.

Мимо двери по коридору, как маятник, расхаживал Макс. Старые рассохшиеся доски пола скрипели под его ногами. Его мерные шаги в конце концов убаюкали девчонок.

За собственным топотом Максим не услышал, как что-то простучало от одной палаты мальчиков до другой. Скрипнула рама.

Боясь собственных движений, на улицу выскочили две невысокие тени. Как только они оказались на дорожке, над их головами что-то чмокнуло, и все фонари погасли. Корпуса погрузились в темноту.

– Может, обратно? – осторожно спросил Глебов, на всякий случай пятясь поближе к светлой стене корпуса.

– Да ладно, – лениво сплюнул сквозь зубы Щукин. – Пройдемся немного. Главное, опять нашу палату не потерять. Куда пойдем? К клубу?

У Васьки тут же заболели все синяки и шишки, что он получил, летя из радиорубки.

– Не, – протянул он, – пошли к старшим. Может, они еще не спят.

Друзья перемахнули через кусты, благополучно миновали влюбленную парочку, целующуюся в темноте.

– Хватит, – капризно отстранилась девушка, и приятели узнали голос вожатой Наташи.

Чтобы остаться незамеченными, они сделали большой крюк и вышли к шестому корпусу, где жил первый отряд. В отрядной беседке раздавалось неясное бормотание и горел неяркий свет.

Щукин кивнул Ваське и первым подкрался к беседке.

Казалось, что деревянный пол прогибается под тяжестью каменной статуи. Голова барабанщицы была наклонена. Она внимательно смотрела на склоненные у ее ног человеческие фигуры. Их было двое – высокие крупные парни. Один большой, рыжий, из-под ничего не прикрывающей майки хорошо были видны широкие плечи и накачанные мускулы рук. Второй поменьше, короткие белобрысые волосы открывали оттопыренные уши. Наглухо застегнутый синий спортивный костюм был мокрым на спине и под мышками. Оба они копошились у постамента, как будто бы что-то искали на заплеванном деревянном полу.

Барабанщица повела железным остатком рук, и оба парня задвигались быстрее. Но вот они отступили, и стало заметно, что около них лежат белые предметы. Перед одним – палочки, а перед другим – большой белый глаз с частью лица.

Статуя согласно кивнула. Парни вскинули вверх руки с кусками гипса. Палочки тут же прикрепились к арматуре, оставшейся от барабана. Встал в зияющую дырку глаз. С хлюпающим звуком все это приросло к телу. И тут же к статуе со всех сторон огромного лагерного парка стали слетаться мелкие белые крошки и гипсовые кусочки.

– Собирается… – в ужасе прошептал Васька.

Движение кусочков прекратилось. Статуя повернула голову к друзьям. Красный рот расплылся в довольной усмешке, черные глаза буравили мальчиков от макушки до пяток.

Глебов уже готов был провалиться сквозь землю, как вдруг статуя легко наклонилась вперед, подхватила ползающих у ее ног парней и прыгнула через барьер беседки в сад, прямо на приятелей.

Мальчишки бросились в разные стороны.

«Задавит, задавит», – стучало в голове у Глебова, пока он, не разбирая дороги, мчался по лагерю. Он таранил кусты, чудом избегая столкновения с деревьями. Споткнувшись о корень, Васька кубарем вылетел к обрыву.

На него надвинулся черный крест – ему все-таки удалось оторваться от своего основания и перелететь через болото. Васька открыл рот в немом крике и кинулся головой в речку. Над его пятками что-то прошуршало.

Как назло, в том месте, куда прыгнул Глебов, речка была совсем мелкой. Васька проехался пузом по колючему песку, носом пропахав бороздку. В рот попал песок. Ужас, накатывающий сзади, поднял его на ноги и толкнул вперед. Отмахиваясь, как от комаров, от налетающего на него сзади чего-то страшного, Глебов мгновенно пересек речку и залез в густые кусты.

Здесь Васька вспомнил о притаившихся на этом берегу безглазых недостроенных зданиях. Он вжался в землю, стараясь быть невидным и неслышным.

По земле гулко раздавались удары. Кто-то шел медленной, тяжелой поступью.

Глебов затаил дыхание, и тут до него дошло, что слышит он не топот, а биение своего собственного сердца. От этого ему сразу стало легко и весело.

«Вот дурак», – мысленно выругался он, приподнимаясь. Страх отступил. Васька стал различать ночные звуки и шорохи. Рядом пищала птичка, плескалась о берег река, гудели провода электропередачи. Среди этих негромких звуков раздался смех, что-то звякнуло.

Глебов осторожно выглянул за угол одного из зданий. В слабом свете почти погасшего костра сидели люди. Они негромко переговаривались, что-то передавая друг другу.

При виде этих мирно сидящих в кружок фигур Ваське стало весело. Сидят же люди одни, в темноте. И ночь им нипочем, и шорохов они не боятся, и крест их не пугает, и покойница никакая их не мучает.

Потихоньку отступив назад, Глебов вышел к реке. Высоко над водой стояла луна, была она немного скособоченной.

«Еще чуть-чуть – и полнолуние», – про себя отметил Васька.

Отсюда крест был почти незаметен, он сливался с темной зеленью. Зато на самом обрыве четко вырисовывался силуэт сидящего человека. Невысокая худенькая фигурка болтала ножками, подставляя лицо холодному свету луны.

Васька мигнул несколько раз. Ветер зашуршал листвой.

На обрыве никого не было.

Обратно Глебов пробирался кружным путем. Хоть на душе у него было и спокойно, но он решил не рисковать и еще раз мимо креста не пошел. А то мало ли кто там сидит. Сцапает и утащит в болото. Квакай потом на илистом дне.

Бр-р-р…

Он пересек Киржач в самом глубоком месте. Одежду снимать не стал – она все равно была уже мокрая. Заложил большой крюк по полю, выбрался на проселочную дорогу и легкой рысцой побежал к центральным воротам. Выходить на освещенный пятачок перед воротами Васька побоялся, поэтому полез через низкую поросль, ловко вскарабкался на забор. Что там было внизу, он не видел. То ли кусты, то ли крапива.

Глебов глубоко вдохнул и оттолкнулся от закачавшегося забора… Но до земли не долетел. Под ним оказалось что-то жесткое. Он почувствовал, что его несут. В следующую секунду он уже летел головой вперед из кустов.

– Эй, кто там?

В сторожке рядом с воротами загорелся свет, распахнулась дверь, на пороге появилась кряжистая фигура.

– Кто здесь ходит? Отзовись!

Залаяла собака.

Глебов откатился обратно в кусты, больно ударился спиной обо что-то острое. Его пальцы наткнулись на холодный камень.

И уже зная, кто может стоять за его спиной, чье это место у ворот, Васька прыгнул вперед и, стараясь не забираться глубоко в зелень, по дорожкам помчался искать свой корпус.

В одноэтажном светлом корпусе было темно, даже у вожатых не горел свет. Глебов осторожно поднялся на крыльцо, прижался лбом к стеклу двери. Сначала ничего не было видно, а потом из темноты на него надвинулось что-то белое. Он даже не понял, что это такое, приняв за собственное отражение. Но приблизившееся лицо было не его. Круглое, белесоватое, с черными провалами рта и носа, с ярко горящими глазами. Оно внимательно смотрело на него и слегка кивало.

Васька отшатнулся. Лицо качнулось в сторону и поплыло по коридору. На его месте оказалась встревоженная физиономия Щукина.

Как только он распахнул дверь, в коридоре зажегся свет, в душевой громко запели. Васька оттолкнул Серегу и побежал к палате. Но далеко не ушел.

– Стойте!

Хлопнула дверь. К ребятам шел хмурый Максим.

– Ты где был? – прошипел Серега, пока вожатый пересекал длинный холл.

– Макароны ел, – огрызнулся Васька, отпихивая от себя друга.

– Я-то все думал, – Максим сверкнул глазами на притихших приятелей, – кто это в нашем корпусе все время свет включает? А это вы, неуловимые братцы-кролики.

– Чего это мы? – состроил недовольную рожицу Глебов. – Чуть что – сразу мы. Я только сейчас в коридор вышел.

В душевой запели, потом там что-то упало, полилась вода.

Максим прыгнул к туалету, дернул дверь.

В кабинке душевой на полу лежал небольшой магнитофон и оглушительно орал, сверху на него лилась вода. От этого вместо музыки слышались треск и писки. Неожиданно орущий аппарат чихнул и замолк.

Максим медленно завернул кран.

– Так, идите спать. Завтра поговорим.

Ребята пожали плечами и послушно пошли к своей палате.

Но утром Максим с ними не поговорил.

Весь четвертый корпус разбудили не пронзительные позывные горна, а бешеный стук в дверь.

На пороге стоял вожатый первого отряда со смешным именем Платон. Был он хмурым и взъерошенным.

– Твои архаровцы статую обратно приволокли? – сердито спросил он стоящего в холле в окружении высыпавших из палат ребят Максима. – Если они такие сильные, то пускай и несут ее обратно.

– Какую статую? Ты о чем? – сонный Максим ничего не понимал.

– Барабанщица опять в клубе стоит!

Утром барабанщица опять стояла в клубе. Грязная, облепленная тиной и водорослями, к черному клейкому илу на ее плече прилипло несколько белых перьев. На шее болтались жалкие остатки галстука.

Около сцены топтались радист и вожатый первого отряда Платон.

– Уходил, – бормотал себе под нос Андрей Семенков, – ее не было. Все запер, ключи у меня. Пришел – стоит. Сам дверь открыл своим ключом, замок цел. Я чуть с лестницы не упал, как ее увидел. Сначала подумал – глюки. А потом вижу, она вся в тине… Ну, кто полезет в болото доставать ее? Там же глубоко.

– Так. – Платон взъерошил волосы, но умной мысли в его голову все равно не пришло. – Если это третий отряд…

– Всю ночь дождь шел, в болото никто не полез бы.

– Знаю я там двух гавриков, эти бы полезли.

– Ну чего, сгонять за Максом?

– Погоди. Позови лучше старшего вожатого.

Андрей мрачно кивнул и поплелся из клуба.

Оставшись один, Платон забрался на сцену.

– Как же они ее дотащили? – прошептал он, обходя статую кругом. – Она тяжелая. И даже если там неглубоко, то они должны были здесь натоптать. А пол чистый. Да и сама она должна быть захватанной, но следов рук нет. Может, это не они тащили, а кто-то другой?

– Н-ну чт-то у тебя?

Голос старшего вожатого Володи прозвучал так неожиданно, что Платон присел.

– Черт, испугал, – перевел он дыхание. – Ты так тихо подошел, я даже не услышал.

– Г-говори скорее, – слегка заикаясь, сказал Володя, крутя на пальце большую связку ключей, – у м-меня дела.

– Да вот, статую обратно приволокли.

– Ого, – присвистнул Володя. – Д-думаешь, третий отряд?

– Она тяжеленная.

– До болот-та они ее донесли. Т-так же и обратно.

– Под дождем? Они грязные должны все быть, натоптали бы везде.

– Вот и с-смотри там. Всех грязных т-тащи ко мне. – Володя пошел к выходу.

– Статую куда? Сегодня малыши здесь в «Поле чудес» играют. Она мешаться будет.

– Н-найдешь, кто т-тащил, пускай они ее от-тносят обрат-тно.

Володя ушел. От расстройства Платон сплюнул.

Вот забота на его голову!

Четвертый корпус встретил его чистотой и порядком. Пол тщательно выметен, все ребята как следует умыты, аккуратно причесаны и одеты. Увидев это, Платон потерял дар речи.

– У вас сегодня день послушания? – ошарашенно спросил он.

– Не-а, – хором ответили ему девочки. – Максим сказал, что если мы будем себя хорошо вести, то вечером пойдем на остров костер жечь.

– Ну, как там твоя барабанщица? – По коридору шел Максим.

– Стоит, – машинально ответил Платон.

– Где стоит? – не понял Максим.

– В клубе. Ее туда опять притащили.

Стукнула дверь. Вожатые вздрогнули.

– Глебов, подожди! – Серега бросился следом за убегающим приятелем, рванул на себя дверь.

– Щукин! – рявкнул Максим, но было уже поздно. Второй раз шарахнула дверь, скрывая за собой убежавшего.

Максим поморщился.

– Так, еще одна подобная выходка, и я привяжу его к кровати.

– Васька, стой! – на бегу орал Щукин. – Тебе чего, больше всех надо?

– Она действительно ходит! – Глебов еле переводил дыхание – они уже стояли около клуба.

– Плюнь. Какая тебе разница? Походит и успокоится. Тебе-то что? Шутит кто-то. Статуи не ходят!

– Как что? А как же Коля?

– Слушай, ты совсем больным стал! Какое тебе дело до первоклашки? Был, не был… Что с этого? Народ говорит, что не был, значит, не был. И тех двух тоже не было! Понял?

– Не понял! Неужели тебе не интересно узнать, что это?

– Узнавал один такой. А вдруг это и правда она сделала так, чтобы тех пацанов из первого отряда не стало. Ты представь! Были – и нет!

– Где же они?

– Стерлись, испарились, с водой утекли. Это не важно, главное, что их уже не существует!

– Так… – Сзади Глебова схватили за шиворот. – Я тебе что говорил? Если еще раз увижу около клуба просто так… – Семенков развернул добычу к себе лицом. – Или ты забыл?

– Да отвяжись ты! – задергался в его руках Васька. – Уже и погулять нельзя.

– Дети гуляют вокруг своих корпусов, а не около клубов. Чего ты здесь опять крутишься?

– Правда, что барабанщица вернулась?

– Скорее вернули. Знаешь, чья работа? – Семенков разжал руку.

– Она сама пришла, – буркнул Глебов, на всякий случай отходя подальше от радиста.

– Ну-ну… Чешите отсюда. – Андрей полез в свою будку. – Пока вас обратно ее нести не заставили.

– И зачем ты полез? – опять накинулся Щукин на Ваську, как только они отошли в сторону на несколько шагов.

– Не знаю. – Глебов обошел клуб и стал заглядывать в окна. – Неужели она там стоит? Увидеть бы хоть одним глазком.

– Чего ты в нее вцепился? Пойдем лучше мяч какой-нибудь найдем. Или к кресту сходим. Правда, чего нам здесь болтаться?

– Щука, – Глебов пристально посмотрел в глаза приятелю, – мы должны узнать, что здесь происходит!

– Ненормальный! Даже если здесь что-то и есть, то нас оно совершенно не касается. Ты чего, пропасть хочешь? Жить надоело?

– Наоборот! Классно! Если тебе неинтересно, топай в песочнице играть. А я здесь останусь.

– Ерунда все это! Хочешь, я пойду и крест твой выкопаю? И со мной ничего не произойдет. Хочешь?

– Не пойдешь, струсишь.

– Сейчас и пойду.

– Ты не сейчас, ты ночью пойди.

– И пойду!

– И пойди! А я здесь все выясню!

Пока друзья препирались, к клубу подошли парни из первого отряда.

– Эй, Семеныч, – завопил вчерашний знакомец ребят, с челкой, – вылезай!

Из рубки показалась голова Андрея.

– Уно́сите? – обрадовался он. – Давайте, а то смотреть на нее жутко.

– Куда вы ее? – подскочил к парню с челкой Глебов.

– К воротам отнесем. Старший вожатый велел там поставить. А, это опять ты? – парень заметил Ваську. – Нашли своих дружков?

– Не-а, пропали куда-то.

– Значит, не было их. – Парень похлопал Глебова по плечу и исчез в дверях клуба.

Когда статую опять водрузили в кусты около ворот, Васька долго ходил вокруг нее, считая шаги и бормоча себе под нос. Щукин, которому давно надоело везде следовать за другом, махнул рукой и убежал.

В кустах, как раз там, куда должен был ночью прыгнуть с забора Васька, торчали куски железных труб, лежали доски с вбитыми гвоздями, развернутыми острыми концами вверх.

«Если бы я прыгнул, то попал бы либо на трубы, либо на гвозди, – от удивления Василий негромко присвистнул. – Но я не попал ни туда, ни сюда, а сразу вылетел на дорожку. Меня кто-то спас?»

Глебов с уважением покосился на белую спину и уселся в кустах ждать. Он решил выследить, когда статуя начнет шевелиться.

Терпения Глебову хватило ровно на час. Когда стало ясно, что статуя двигаться не собирается, он с сожалением покинул свой пост и побрел к корпусу.

Как только кусты за ним сомкнулись, белые глаза барабанщицы налились темнотой, рот скривился в презрительной усмешке, шевельнулась целая рука. Статуя внимательно посмотрела в спину уходящему мальчику.

Пока она смотрела вслед Ваське, с другой стороны ворот воздух замерцал, сгустился, и напротив одной статуи появилась другая, точно такая же, только более осыпавшаяся. Новая статуя тоже посмотрела вслед мальчику, медленно поднялась в воздух и так же медленно поплыла за ним. Барабанщица, стоящая в кустах, двинулась, легко повернулась на массивном постаменте и исчезла за воротами.

Глебов всегда любил фильмы про шпионов. Жаль только, что телевизор смотрел он редко. Но для себя Васька решил четко – когда вырастет, станет шпионом. Не важно каким. Главное, чтобы было за кем следить и от кого скрываться.

Войдя в палату девочек, он почувствовал себя истинным разведчиком. Вот оно, настоящее дело! Найти преступника и обезвредить!

И тут же возникла проблема. Он забыл спросить у Ленки, где стоит ее кровать.

Глебов долго озирался в темноте, соображая, куда идти, пока Ленка сама не окликнула его.

– Васька, ты чего?

Точно! Если барабанщица лезет к ней через окно, то кровать должна стоять в конце палаты.

«А если бы на кровати лежала не Ленка, а толстуха Гусева? – размышлял Глебов, пробираясь через темную палату. – Да статуя раздавила бы ее, Маринка и не почувствовала бы ничего. Вон как она сейчас храпит. Такую ничем не разбудишь».

– Садись рядом, – зашептала Лена. – Уже все спят, никто не увидит.

Глебов осторожно присел на краешек. Какое-то время они сидели молча, даже шевелиться боялись.

«Сейчас войдет кто-нибудь, – с замиранием сердца думал Васька, – смеху завтра будет, потом не отмажешься. Так и задразнят. Может, лучше под кровать забраться?»

Он заглянул под кровать, чтобы посмотреть, очень ли там пыльно и удобно ли будет в случае чего туда нырнуть.

Привыкшая к ночным приключениям Лена совсем не хотела спать. Ей даже было забавно, что так все складывается и что теперь у нее есть защитник. И пусть для начала это будет неказистый, лохматый Глебов. Вдруг он сможет что-нибудь сделать!

В коридоре загорелась лампочка, но шагов слышно не было. Васька наклонился, заглядывая под кровать. Лене на память пришла история, которую в первую ночь рассказывала Гусева, про женщину в белом. Как она крала детей и везде включала свет. А когда ей решили помешать…

Под окном заскреблись.

Глебов все еще изучал пыль под кроватью.

Скрежет приближался. Лена сидела спиной к окну, но почувствовала, что над подоконником появляется изуродованное белое лицо с пронзительно-черным глазом.

«Зачем ты помешал мне? Из-за этого ты послезавтра умрешь!»

Представив это, Лена машинально толкнула Глебова, отправив своего «спасителя» головой вперед под кровать, и тут же повернулась.

Барабанщица почти целиком взобралась на подоконник. Руку без палочек она вытянула вперед.

– Опасность! – негромко, но отчетливо проговорила статуя, не разжимая гипсовых губ.

Лена проследила за рукой, показывающей на дверь палаты, за стеклом которой начала возникать высокая человеческая фигура.

– Уходи отсюда!

Слова барабанщицы болью отдались в Лениной голове.

Под кроватью завозился пришедший в себя Глебов, его макушка показалась из-под матраса.

– Ты чего?! – возмущенно зашептал он. Следующие слова застряли у него в горле.

– Он! – Статуя махнула рукой в сторону Глебова.

Дверь стала открываться. Кто стоял за ней, ребята рассмотреть не успели, потому что массивная барабанщица легко перемахнула через подоконник, пролетела через палату и врезалась в приоткрытую дверь. Посыпалась меловая крошка.

– Я не уйду! – прокатился крик по палате. – Ты меня не загонишь обратно!

Хлопнула дверь. Свет в коридоре погас. Девчонки зашевелились, заскрипели кровати.

– Кто тут? – спросонья спросила Гусева.

Глебов подпрыгнул, головой снизу боднул сетку кровати, скользя по пыли, забарахтался на полу. Наконец он выбрался на свободу, но не рассчитал свои силы и упал на соседнюю кровать, столкнувшись с Павловой. Увидев выскочившего на нее незнакомца, Катя завизжала. Глебов развернулся, махнул Ленке рукой и выпрыгнул в окно.

– Там кто-то есть! – зашлась в новом крике Павлова.

По коридору затопали шаги, в палате вспыхнул свет, вызвав всплеск визга и воплей.

В дверном проеме стояла Наташа.

– Ну, что у вас опять? – хмуро спросила вожатая.

– Здесь кто-то был, – еле слышно прошептала Павлова. – В окно выпрыгнул.

– Нет! – вскрикнула Лена.

Наташа перегнулась через подоконник, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь. Фонарь под окном тускло освещал площадку и разбегающиеся во все стороны дорожки. Прямо под фонарем стояли две барабанщицы.

Наташа тряхнула головой.

«Что за бред?»

Барабанщицы исчезли.

– Уходи!

Слова четко прозвучали в Лениной голове. Как завороженная, она поднялась с кровати, осторожно обогнула высунувшуюся из окна вожатую и пошла к выходу.

За окном раздался свист.

Вся палата ахнула. Это остановило Лену. Она вздрогнула, приходя в себя.

– Так, все легли, – приказала Наташа, оглядываясь.

Она плотно закрыла окно, задернула штору.

– Все, – уверенно произнесла она. – Спите. Больше никто к вам не придет.

Как только за ней захлопнулась дверь, Лена прыгнула на свою кровать, резко потянула на себя штору.

Ей показалось, что за окном кто-то есть.

Фонарь мигнул и погас.

В коридоре затопали шаги.

– Где он? – строго спросил голос Максима.

Наташа что-то ответила, и шаги затопали дальше. Щелкнул замок входной двери.

«Поймают!» – испуганно подумала Лена про Глебова.

– Кто это мог быть? – пробормотала Павлова, откидываясь на подушку. – Небось к Ленке кто-нибудь приходил.

– Чего это сразу ко мне? – насупилась Лена, забираясь под одеяло.

– К те-бе-е-е, к те-бе-е-е, – противным голосом проблеяла Катя. – Специально кровать у окна выбрала, чтобы гостей принимать.

Гусева хихикнула.

– Тихо здесь! – крикнул в дверь Максим. Наступила тишина.

Повозилась и затихла Павлова, захрапела Гусева, замерла Селюкова, довольная, что больше никто не зовет ее под окном. Лиза Токмакова долго ворочалась, вздыхала, но вскоре заснула и она.

Лене не спалось. Воспаленными глазами она смотрела на неподвижную штору, прислушиваясь к шорохам в коридоре.

Наверное, вожатые прошли по всем палатам и обнаружили, что Глебова нет. Теперь его ищут.

Лене стало жалко неказистого Ваську. Пострадает ни за что, еще и смеяться над ним будут. А вдруг его статуя поймала? Превратит в горниста – и все. Подругу себе сделала, сейчас за горниста примется.

«Узнать бы, вернулся Глебов или нет, – думала Лена, ворочаясь с боку на бок. – Или лучше окно приоткрыть, вдруг вожатые дверь заперли, он войти не может».

Лена замерла, напряженно прислушиваясь. Палата спала.

«Как быстро уснули… Странно».

Она поднялась, осторожно заглянула за штору. Фонарь так и не загорелся. Прямо в окне, прилипнув лицом к стеклу, стояла статуя. Белые руки она положила на подоконник. Сквозь мел лица стали проступать знакомые черты: невысокий лоб, густая челка, прикрывающая глаза, потрескавшиеся губы, короткий вздернутый нос.

– Глебов… – тихо ахнула Лена. – Это ты?

– А ты думала, барабанщица? – не разжимая губ, ответил Васька. – Я теперь один из них. Выходи, присоединяйся. Здесь хорошо. Тебе понравится.

– Как же так?

– Иди сюда.

Лена отшатнулась, задернула штору. Но было уже поздно, потому что раздался звон разбитого стекла, и сквозь окно к ней просунулась белая гипсовая рука. Она схватила Лену за горло и сдавила. Девочка забарахталась в смертельных тисках. Мир взорвался разноцветными брызгами. В глаза ударил яркий свет.

– Хорош дрыхнуть!

Лена дернулась и открыла глаза. Над ней стояла хмурая, невыспавшаяся Гусева. Одной рукой Маринка тормошила Лену за плечо, а другой распахивала пыльную штору. Ослепительный солнечный свет бил по глазам. Было душно. Ко всему этому у Ленки нестерпимо болела голова.

– Замерзла, что ли? – Гусева дернула на себя фрамугу. – Ну и кто к тебе ночью приходил? Колись.

– Барабанщица, – еле слышно прошептала Лена.

– Ага, – хохотнула Маринка, – и взвод горнистов. Я так и представляю, как эта статуя с постаментом прыгает через подоконник. – Маринка ехидно сощурилась. – Ты не придуривайся, а сознавайся – кто был?

– Никого не было, отстань!

Лена выбралась из-под одеяла. Ее взгляд упал на пол – он был усыпан меловой крошкой.

– Хватит врать! Выкладывай. – Гусева бесцеремонно плюхнулась на Ленину кровать.

– Отвали. – Лена попыталась отодвинуть от себя Марину, не получилось. – Ты храпишь, как бультерьер, я же молчу.

Девчонки захихикали.

– Подумаешь, – потупилась Маринка. – Это из-за насморка. Зато ко мне мальчики по ночам не бегают. Говори, кто это был.

– Не был, а была… Барабанщица это.

– Надоела ты, Ленка, со своими сказками. Как заезженная пластинка – барабанщица да барабанщица. Не можешь чего-нибудь получше придумать. Сказала бы, что Кубинов. Он симпатичный.

– Значит, Кубинову можно, а барабанщице нельзя?

– Дура, – вяло подвела итог Гусева, вставая. – Это же здорово, когда мальчики в окна залезают. Я бы радовалась, а ты злишься.

– Вот и радуйся…

– О! У меня идея! – встрепенулась Маринка. – Давайте духов вызывать.

– Для этого ночь нужна, – зевнула Павлова. – А лучше полнолуние. Тогда духи сами в комнату полезут.

«Началось», – поморщилась Лена.

– Ага, не нравится! – радостно подпрыгнула Маринка, увидев недовольную физиономию Лены. – Боишься, что все твои тайны узнаем? Вот и узнаем!

– Подумаешь. – Лена напустила на себя безразличный вид. – Нашли чем пугать.

– Боишься, боишься!

Лена натянула на себя сарафан.

– Мы сегодня, может, на костер пойдем, – пробормотала она, пробираясь к выходу. – И никакие гадания у вас не получатся.

Она вышла в коридор и тут же столкнулась с Глебовым. Ей хотелось спросить, попало ли ему за ночные вылазки. Но она не успела.

– Глебов! – Перед ними возник Максим, за его спиной стоял взъерошенный Платон. – Твоя работа?

– Какая работа? – покосился на вожатых Васька.

Платон оттолкнул Максима, сделал шаг вперед. Глаза его горели злобой и ненавистью. Ничего не говоря, он схватил Глебова за шиворот.

– Теб-бе ч-чего? Г-голову оторвать? – по коридору шел Володя. – Ч-чем она тебе помешала?

– Кто? – опешил Васька.

Володя отстранил Платона, сгреб Глебова в охапку, выволок на улицу и потащил в сторону клуба. С двух сторон, как оруженосцы, вышагивали вожатые. Третий отряд тянулся следом. Васька пытался высмотреть в толпе Щукина.

Статуя стояла на сцене, около нее сидел растерянный Семенков и вертел в руках связку ключей. Увидев Глебова, он вскочил.

– Я тебя сейчас по стенке размажу! – заорал он.

Васька съежился.

– А чего сразу я? – протянул он на всякий случай, хотя и так было понятно, что ему никто не поверит. – Меня вообще здесь не было.

– Кто же еще? Ты все с этой статуей носишься!

– Я тебе силач, что ли? – Глебов незаметно высвободился из Володиных рук, прикидывая, успеет ли он в случае чего добежать до выхода. – Один нес? Или она мне сама помогала?

– Меня не волнует, с кем ты ее нес! – Семенков навис над тщедушным Глебовым. – Хоть с чертом лысым! Главное, что ты тоже ее сюда волок.

– Да не волок я ничего. Она сама пришла.

В клубе повисла тишина.

– Я тебя прибью, – с ненавистью прошептал Платон на ухо Глебову, – и буду прав.

– Я сам видел! Поверьте, – заторопился Васька, видя, как вытягиваются лица взрослых. – Она ходит. И не одна она, а две их.

– Две? – переспросил Володя.

– Да. Мальчик был в десятом отряде, Колей звали. Нет его теперь, я все обыскал. Это она забрала.

– В лоб хочешь? – прошипел Семенков, сжимая кулаки. – Или по уху? По блату могу устроить и туда, и туда.

Глебов отмахнулся от наседавшего радиста и повернулся к старшему вожатому.

– Я правду говорю. Еще Ленка ее видела.

– Так, – остановил его Володя. – Все это, конечно, б-бред, никакая с-статуя никуда не х-ходит. Кто т-тебе сказал, что их было д-две?

– Я сам видел.

– Где?

– Под фонарем стояли, а потом ушли.

– С песней, под барабанную дробь? – ехидно спросил Платон.

– Молча, – буркнул Василий.

– Ладно. – Володя о чем-то думал. – Забыли про всю эту ерунду. Унесите ее отсюда.

– Куда? – Вид у Платона был огорченный, видимо, ему надоела вся эта история с барабанщицей.

– К-куда угодно. Но только т-так, чтобы т-третий отряд этого не видел. И знаете ч-что, идит-те все завтракать.

По лагерю прокатился звук горна. Ребята потянулись к столовой из полутемного клуба, в котором почему-то стало пахнуть сыростью и тиной. Платон, засунув руки в карманы и слегка покачиваясь, стоял у сцены и с ненавистью рассматривал статую. Глебов проскользнул за его спиной, боясь привлечь к себе внимание, уж больно грозным был сегодня вожатый первого отряда. На улице он огляделся, ища высокую сутулую фигуру Володи.

Старший вожатый быстрым шагом шел к административному корпусу, Васька еле догнал его.

– Володь, – запыхавшись, позвал он. – А их и правда две?

– П-послушай, кто тебе об эт-том сказал? – Володя так резко остановился, что Глебов налетел на него.

– Две, да? – прошептал Васька, надеясь услышать, что на самом деле ничего нет, что все ему только привиделось.

Володя тяжело вздохнул.

– Когда-то б-было две. П-послушай, может, т-тебе показалось? Ты не м-мог видеть вторую, ее уже много лет не существует.

Он с надеждой посмотрел на потупившегося мальчишку. Но Глебов только покачал головой.

– Б-бред какой-то, – развел руками Володя. – Лет пятнадцать назад их действительно было д-две, обе б-барабанщицы стояли у центральных ворот. Их привез один скульптор. Его дочь отдыхала в этом л-лагере. Утонула она. Скульптор приехал на родительский д-день, взял ее на речку и не уследил. В п-память о ней он и вылепил барабанщицу, к-копию своей дочери. – Володя посмотрел в сторону скрытых за зеленью центральных ворот. – И чуть позже еще одну, д-для пары, – добавил он, вздохнув. – Т-так они и стояли. П-потом река подмыла берег, приехали рабочие новое русло к-копать. И вторая статуя исчезла. Утащили они ее куда-то. Т-тогда оставшуюся статую задвинули в кусты, чтобы глаза не мозолила. – Володя помолчал. – И ты хочешь сказать, что вторая статуя нашлась? Где ты ее видел? В лесу?

– В лагере она.

– Кто ж здесь такой с-сильный? – недоверчиво протянул вожатый. – Она ведь тяжелая…

Васька не стал повторять свой рассказ о том, что барабанщицы ходят сами. Ему и в первый раз не поверили.

– Как ту девочку звали? – спросил он.

– Не знаю, – Володя задумчиво пожал плечами. – Я ее и не видел никогда, м-маленьким был, а она в третьем или четвертом отряде жила…

– Ее нашли?

– Где? Она же утонула.

– Ее тело потом нашли?

– Нет. Т-там течение раньше было сильное. Место глубокое.

– Володя!

По дорожке шел довольный Платон, лицо и руки у него были в меловой крошке.

– Все готово! – радостно отрапортовал он.

– К-куда вы ее дели? – Володя, казалось, забыл о существовании Глебова.

– Все, считай, что статуи больше нет. Мы разбили ее, чтобы нечего было таскать. – И Платон выразительно покосился на Ваську.

Не ожидавший такого поворота событий, Глебов открыл рот.

Володя задумчиво покрутил на пальце кольцо с ключами.

– Вот и все, – спокойно сказал он. – Зря, конечно, ну ладно.

Глебов попятился, развернулся и побежал к центральным воротам. Зачем он туда бежит, для него самого было не совсем понятно. Ничего сделать он уже не мог. Просто ему стало жалко этот уродливый кусок гипса, который все время кидали, ломали и вот теперь разбили окончательно.

У центральных ворот Глебов наткнулся на Щукина. Тот сидел на тумбе, подставив бледное лицо под лучи солнца. Васька страшно обрадовался, увидев приятеля живым и здоровым. Он радостно взмахнул руками, сделав к нему несколько шагов.

– Вот здорово, что ты здесь! – затараторил он. – Слышал, она вернулась?

– Ну чего, Глебов, все бегаешь? – как будто не слыша друга, спросил Серега.

– Они ее разбили! – выпалил Васька, задохнувшись от возмущения.

– Я видел. – Щукин лениво пожал плечами.

Вдалеке пропел горн, приглашая вторую смену завтракать.

– Ты завтракал? – зачем-то спросил Глебов, хотя и так было ясно, что Щукин не успел бы сходить в столовую и вернуться. – Пойдем перехватим что-нибудь и сбегаем посмотреть, что от нее осталось.

По лицу Сереги прошла судорога, губы скривились.

– Нет, – он резко спрыгнул с тумбы. – Пойдем сейчас, пока все не убрали.

– Ты чего? Мы же без завтрака останемся, – удивился Глебов, у которого из-за утренних переживаний урчало в животе от голода, да и Щукин до этого никогда не отказывался от еды.

– Не останемся, – сказал Щукин равнодушно. – Про нас не забудут. Пойдем.

Он уверенно пошел в сторону хоздвора.

Здесь кучей лежали куски, бывшие некогда статуей. Остатки арматуры корявой горой возвышались рядом.

– Вот она, твоя спасительница, – с усмешкой произнес Щукин. Ногой потрогал металлическую основу, постучал по запыленному постаменту с неистребимой надписью про Вована.

Васька бездумно рассматривал останки барабанщицы. В голову ничего не приходило. Было только обидно, что теперь нельзя будет узнать – кто она и почему ходила, что хотела от Ленки, о какой опасности пыталась предупредить, откуда взялась вторая статуя и зачем им понадобились ребята из их лагеря…

– Вот все и закончилось, – вздохнул Глебов, пнув ногой уцелевший барабан. Удар отозвался гулким эхом, как будто барабан был пустым. И тут же где-то вдалеке раздалась чуть слышная барабанная дробь.

– Не закончилось, – отозвался Щукин неестественно высоким голосом.

Глебов оглянулся и ахнул. Его друг стоял с совершенно бледным лицом, скаля белые зубы в злой усмешке. Волосы его стремительно белели, одежда припорашивалась мелом. Он поднял ставшую такой же белой, как и его лицо, руку с острыми металлическими ногтями.

– Серега! – вскрикнул Васька.

Щукин сделал несколько шагов к приятелю и ужасной пятерней схватил его за горло. А там, где он только что стоял, из-под земли начала подниматься фигура барабанщицы.

Барабанная дробь билась в ушах Глебова, казалось, еще немного, и его голова лопнет от такого шума. Серега сдавил горло товарища, острые ногти впились в кожу, по плечу и по руке побежала кровь. От жуткой боли Васька захотел закричать, но воздуха в легких не хватило, он мог только беззвучно разевать рот.

– Все только начинается. – Щукин встряхнул свою жертву. – Теперь осталось немного…

Из последних сил Глебов попытался освободиться от железной хватки. Но руки Сереги оказались скользкими, за них совершенно невозможно было ухватиться.

Наконец Щукин разжал пальцы. Глебов потерял равновесие и упал на острые гипсовые куски.

– Дурак, – захлебываясь воздухом, прохрипел он и, закашлявшись, схватился за горло. Из небольших ранок сочилась кровь, пальцы тут же стали красными. Он испуганно вытер их о белый камень. И тут же его что-то как будто подбросило. Камни под ним заходили ходуном.

Статуя, стоящая за спиной Щукина, положила ему на плечо руку. Это стало сигналом. Серега схватил приятеля за плечи и с невероятной силой поднял на ноги.

– Идем, – процедил Серега сквозь зубы.

– Ой, мамочки! – вскрикнули рядом.

Глебов успел оглянуться и заметить Ленку. Ее лицо побледнело, колени подкосились, и она начала заваливаться на бок. Серега дернул Ваську на себя. Что-то просвистело, и в лоб Щукина врезался здоровенный белый булыжник. Серега разжал руки и ничком рухнул на землю. Получив хороший пинок, Глебов отлетел в сторону.

То, что произошло ночью, Щукин вспоминал с трудом. Бег с препятствиями по пересеченной местности представлялся мутным кошмаром. Тогда в ночной темноте ему пришлось кубарем скатиться с обрыва, в кровь содрав ладони и колени, вовремя увернуться от летящего сверху Кубинова, выудить его из воды, а потом бежать, бежать и бежать от настигающих криков и грохота.

Когда Серега проснулся, Глебов еще спал, закутавшись с головой в одеяло. Ночные приключения разрозненными кусками крутились в голове. Нужно было найти Васильева, чтобы он рассказал, что было.

Щукин вышел в коридор и довольно потянулся. Мимо окна пробежал Платон. Видок у него был еще тот – волосы растрепаны, глаза злые.

– Макс! – с порога заорал Платон.

– Ну? – послышалось из вожатской. – Чего?

– Где твои архаровцы? Я им сейчас головы пооткручиваю! Ты посмотри, что они опять натворили!

– Неужели первый отряд пастой измазали? – пошутил Максим.

– Это уже не смешно, Макс! Они опять барабанщицу приволокли. Где этот… как его там? Глебов!

Щукин осторожно шагнул на крыльцо. Здесь на солнышке тихо сидел Кубинов. Увидев Щукина, он вздрогнул и вскочил.

– Как ты? – спросил Серега, вспомнив зеленое лицо Вовки ночью, когда они удирали от чего-то страшного, надвигающегося из кустов.

– Нормально, – осторожно ответил Кубинов и сделал несколько шагов назад.

– Васильева видел? – Щукин пошел за пятящимся Вовкой.

– Какого Васильева? – удивленно мигнул Кубинов.

– Андрюху. Ты чего, забыл? Мы ночью вместе ходили.

– Куда? – Вовка продолжал пятиться, ни на секунду не останавливаясь.

– Как куда? На остров, к кресту! – теперь пришла очередь Щукину удивляться.

– Никуда я не ходил, – замотал головой Кубинов, не забыв сделать еще несколько шагов. – Я всю ночь спал.

– Спал? – Терпение Щукина кончилось, и он стал орать: – А кто за мной из окна выпрыгивал? Кто говорил, что хочет со мной пойти? Я, что ли?!

– Не знаю. Я спал! – вскрикнул Вовка, развернулся и побежал по клумбе.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Щукин. – Я что, ходил один? А как же Васильев?

Шум в корпусе нарастал, на улицу вывалилась толпа. Впереди вышагивал старший вожатый Володя, за шиворот он волок вяло упирающегося Глебова. С двух сторон от них, как будто охраняя, шли Максим и Платон. Ребята бежали следом, на ходу обсуждая происходящее. Щукин поискал глазами Васильева, который не мог пропустить такое занятное зрелище, но не нашел его.

– Маринка, иди сюда, – решил позвать он.

Гусева скривила полные губы.

– Тебе чего, Щука?

– Васильева видела?

– Это из первого, что ли?

– Нет. Нашего Андрюху Васильева.

– Щука, ты чего, перегрелся? У нас нет никакого Андрюхи Васильева!

Увидев растерянное лицо Щукина, Маринка пожала плечами и побежала догонять девчонок.

И тут до Сереги дошло. Мальчика Колю после его пропажи тоже никто не помнил, как будто его и не было. А те двое из первого отряда? Растворились, как сахар в чае. Не было их – и все. А теперь, значит, Васильев…

Проводив взглядом удаляющийся отряд, Щукин направился к линейке. Поднырнул под кусты, прошел по тропинке, углубился в густую зелень острова. В голове сидела навязчивая мысль, что Васильев никуда не пропал, а так ловко спрятался, что они не успели заметить, куда он делся. И сейчас хитрый Андрюха сидит на мысе, болтает ножками и хохочет над ними от души.

Выйдя из зелени, Серега не сразу понял, чего ему не хватает на обрыве. Внизу журчит речка, на том берегу выставляют на солнце облезлые бока недостроенные корпуса.

Что-то было еще…

Точно! Нет креста. Есть ямка, разворошенная земля, но здорового темного тяжеленного креста – нет. А ведь он видел что-то странное, когда проходил мимо того места, где вчера первый отряд разбивал лагерь.

Кострище, в котором были слишком большие бревна!

Щукин выбежал на перешеек. Да, вот они лежат. Два бревна разной длины, сильно обгоревшие, но на одном из них еще можно прочитать надпись: «И не будет вам покоя, тем, кто ходит по земле». Серега толкнул бревно ногой и усмехнулся – кого совершенно не волнует вся эта чушь, так это первый отряд.

Он развернулся и опять пошел к мысу. Крест выдернули, осталось выяснить, что под ним находится.

Никакие привидения Серегу не волновали, не верил он в них, тем более днем. Ему только хотелось убедиться, что там, под землей, нет Васильева. И если его там не будет, то его уже не будет нигде… Или его и правда не было…

Земля была мягкой, копать ее оказалось легко. Вырыв хорошую ямку, Серега наткнулся на что-то твердое. Неровный камень… Щукин быстро очистил его от песка.

Белое гипсовое лицо, острый вздернутый нос, жесткие сжатые губы.

Веки моргнули, стряхивая песчинки. На Щукина посмотрели черные глубокие глаза.

Голова стала подниматься. Из-под земли вылезла рука, обхватила Серегу за талию, сбивая с ног, дернула вниз.

Черные глаза стремительно приблизились и поглотили его.

Лене даже поворачиваться не надо было – и так ясно, кто за ней стоит. Куда же без нее теперь деться? Ведь все происходит из-за этой дурацкой статуи. Что-то они не поделили с той, другой. Может быть, власть над лагерем? Но зачем каменным изваяниям лагерь? Или они не те, за кого себя выдают?

Это была не та барабанщица, которую разбивали, а другая, с обсыпавшейся головой и без барабана.

Барабанщица легко наклонилась, приблизив к девочке свое лицо.

Темный глаз, кривая ухмылка. В ушах зазвучала далекая барабанная дробь.

Лена зажмурилась, поняв, что сейчас должно произойти что-то очень страшное – она растает, испарится, превратится в порошок… От ужаса она забыла, что можно закричать, позвать на помощь.

Мгновение…

Ничего не произошло.

Барабаны били. Лена приоткрыла глаза.

Статуя выпрямилась, а потом опять резко наклонилась.

Ничего.

Глаза статуи, казалось, стали еще темнее.

Поймав момент, Лена дернулась в сторону, выскользнула из крошащихся рук и бросилась к первым же кустам. В голове сидела одна мысль – бежать, бежать, скорее бежать. Найти ту, другую, свести этих двух ненормальных вместе, и пускай они между собой сами разбираются.

Ее пробежка по лагерю не осталась незамеченной. Как только она вылетела на спортивную площадку и миновала флагшток, ее перехватила Гусева.

– Ленок, куда мчишься? – спросила она, обмахиваясь мокрым полотенцем. – Чего на речке не была? Тебя Наташка обыскалась.

– Отстань. – Лена попыталась обойти Маринку стороной. – Мне надо…

– По мальчикам пошла, – как обычно, съязвила Гусева, растопыренными руками загораживая Лене дорогу. – Между прочим, Кубинов сегодня какой-то задумчивый. Что ты ему сказала?

– Чего ты ко мне со своим Кубиновым привязалась? Не нужен он мне!

– А раз не нужен, то не забудь, что на дискотеку ты сегодня не идешь. Мы духов вызываем.

– Без меня вызывайте. Некогда мне!

– Чего это некогда? – Гусева перекинула полотенце через плечо и воинственно уперла руки в бока.

Лена уже собралась ответить, но тут за спиной Гусевой воздух стал сгущаться, в белесом тумане появились знакомые черты.

– Не поворачивайся, – прошептала Лена, чувствуя, как у нее начало бешено колотиться сердце. Она секунду поколебалась, соображая, что бы такого сказать Маринке, чтобы она не посмотрела на барабанщицу, и не нашла ничего умнее, как со всего размаху врезать ей по плечу, развернуться и побежать.

Какое-то время Гусева стояла, бессмысленно тараща глаза.

– Ах, ты так? – выдохнула она. – Стой, ненормальная!

Ленка услышала за собой тяжелый Маринкин топот. Она прибавила скорости, но земля стала уходить у нее из-под ног. Ее резко дернули в сторону и вверх, и она поняла, что летит. Дыхание перехватило, живот скрутило от страха. Талию медленно обвила белая рука, заканчивающаяся корявой железякой.

Внизу пробежала Гусева, проплыл административный корпус, спортивная площадка, флагшток с вяло болтающимся на слабом ветерке полотнищем, мелькнула река. Лене стало не хватать воздуха. Гипсовая рука больно сдавила ребра. Голова закружилась. Хватка стала еще сильнее. И уже теряя сознание, она увидела, что земля начала резко приближаться. Лена выставила руки, хотя и так было понятно, что удар этим не смягчить. Ладони впечатались в землю, Лена покатилась по траве, врезалась в белый постамент.

– Значит, это ты? – не разжимая навеки запечатанных губ, произнесла статуя.

У Лены все плыло перед глазами, земля никак не хотела останавливаться, кусты двоились и троились, в голове стояла звенящая пустота, а к горлу подкатывала тошнота.

– Она выбрала тебя, – глаза статуи оказались перед Лениным лицом. – Замечательно! Теперь ты отсюда никуда не уйдешь. Останешься здесь вместе со всеми.

Барабанщица сделала еле заметное движение, Ленины руки стали тяжелыми, как камень. Тяжесть стала подниматься вверх, холодными мурашками добралась до подмышек, сковала горло, побежала по всему телу.

– Кто ты? – прошептала Лена. Сдавленным легким опять стало не хватать воздуха.

– Я – твой страх. – Вокруг статуи стали собираться ребята, среди них Лена узнала Васильева. – Извечный страх всего непонятного и неизвестного. Вы постоянно чего-нибудь боитесь: наказаний, контрольных, тяжелых заданий. А еще неизвестности, того, что скрывается в темноте, поджидает под кроватью, затаилось в платяном шкафу. Вы боитесь собственных сказок. Придумываете ерунду, а потом боитесь. Я страх всех детей, которые когда-либо были здесь. Они боялись, сами не зная чего, и появилась я. Знаешь, что такое смерть?

Лена не могла пошевелить ни ногами, ни руками, губы ее не слушались. Она могла только часто дышать и моргать глазами.

– Смерть – это избавление от страха. Таня это поняла, поэтому и захотела себе отряд бесстрашных. Я забираю никому не нужную эмоцию себе, и человек становится нормальным. Вот как они. – Статуя махнула рукой, но Ленина голова не поворачивалась. – В тебе очень много страха. Я чувствую его. Но взять не могу! – Глаза барабанщицы стали еще темнее. – Она не отдает мне тебя! Впрочем, – голос ее стал мягче, – правильно делает. С тобой слишком быстро игра закончится. Она все правильно рассчитала. – Статуя выпрямилась. – Правда, есть еще эти пацаны… Ну, с одним все ясно, а вот со вторым… Ничего, с ними тоже скоро разберемся. Кажется, их заперли в изоляторе?

На этих словах Лена попыталась вырваться из свинцовых объятий – безрезультатно.

– Посиди здесь, тебе не будет грустно. – Статуя удалялась. – Тут есть с кем общаться.

Она шагнула в сторону и исчезла. Перед Леной остались полупрозрачные фигуры ребят. Они стали ходить перед ней ровными рядами под еле слышную барабанную дробь, приближаться, заглядывать в лицо противными водянистыми глазами. А потом все исчезли, остался один Васильев.

От навалившегося ужаса у Лены закружилась голова. Она несколько раз моргнула. Потом еще моргнула.

Происходило что-то странное.

К ней шла девочка, совершенно не похожая на все эти привидения. Невысокая, худенькая, в выцветшем зеленоватом купальнике, с длинными светлыми волосами, в которых, как ленточки, болтались водоросли. Она была как будто немного полинявшей, но не полупрозрачной.

Девочка пропала из Лениного поля зрения, а потом появилась совсем рядом, склонилась над ее лицом. Увидев эти мертвые белесые глаза, эту зеленоватую кожу, эти синюшные губы, Лена зажмурилась. Она бы с удовольствием закричала, забила бы ногами, закрылась бы руками, но сделать этого не могла. От лица девочки веяло холодком.

Лена глянула сквозь растопыренные пальцы рук.

Девочка ее рассматривала. Как слепая, сильно приблизив к ней свое лицо. А потом подняла ледяную ладошку и стала касаться ее волос, носа, лба, подбородка. Касания эти отдавались щекочущими колючками в онемевшем теле. Дотронулась до шеи, легкими движениями пробежалась по плечам, груди, животу, задела ноги.

Лена почувствовала себя свободной. Она широко вздохнула, закашлялась и покатилась по траве. В уши ей ворвался уличный шум – ветер, птицы, голоса, шорохи.

«Таня!» – пронеслось в голове.

Эту девочку зовут Таня, и она утопленница!

Лену передернуло, к горлу подкатилась тошнота, голова закружилась от вернувшегося ужаса.

Покойник! Рядом! Мамочки!

Девочка стояла без движения. Ее водянистые глаза ничего не выражали. Она просто смотрела, как статуя…

Лена широко открыла рот, задохнувшись от пронзившей ее догадки, в голове на мгновение стало совершенно пусто, а потом мысли замелькали одна за другой.

Статуя – это она, девочка по имени Таня. Или она это статуя. Или нет, не так. Девочка превращается в статую. Нет, статуя в девочку. А где же барабан?

Без барабана все стало разваливаться. Лена запуталась окончательно и уставилась на девочку.

Та все еще стояла, бессмысленно тараща водянистые глазищи. Лене надоело бояться. Что такое? Стоит и ничего не делает?

– Ты – Таня? – осторожно спросила Лена.

Девочка кивнула.

– А барабанщица? Она – ты?

Девочка подумала, но не стала ничего делать – ни кивать, ни отрицательно мотать головой. Только выражение лица у нее стало еще более грустным. Она посмотрела на вышагивающих вокруг ребят, повернулась и пошла к реке.

– Подожди! – Лена заторопилась следом. Руки и ноги у нее стали ватными, непослушными, идти было неудобно, земля странно пружинила.

Таня дошла до Киржача, вошла по колено в воду, рукой показала на другой берег, как бы говоря, чтобы Лена плыла туда, к своим. Но Лена попятилась и замотала головой.

– Я не могу. Я плавать не умею.

Таня опять махнула рукой, взгляд у нее стал беспокойный.

– Говорю, плавать не умею.

Таня рассерженно топнула ногой, метнулась к Лене, ледяными пальцами схватила ее за запястье и толкнула в воду. Лена взвизгнула.

«Сейчас утопит, – мелькнуло в ее голове, – утопит, и никто потом не найдет».

Лена стала упираться. Но Таня оказалась сильнее. Она дернула Лену к себе, удачно поставила подножку. Лена плашмя ухнулась в Киржач, раскрытым ртом наглоталась воды, задохнулась, попыталась поднять голову, но ее что-то держало, не давая всплыть. Руки сами собой забили по воде. Лена в панике поднырнула еще глубже, освобождаясь от давящей тяжести, сделала несколько резких гребков и выбралась на поверхность. Перед ней под водой маячило довольное лицо Тани. Она улыбалась синюшными губами, на зеленоватых щечках появились ямочки.

Лена опять забарахталась, пару раз ушла под воду с головой, но ледяные пальцы все время выталкивали ее вверх. От этого она начинала работать руками и ногами еще сильнее. И сама не заметила, как доплыла до своего берега.

На дрожащих ногах она вышла на травку, с наслаждением повалилась на теплую землю.

Таня сидела у кромки воды и, задорно запрокинув голову назад, смеялась тонким, нежным смехом.

– Как ты? – Голосок у нее был нежен и звонок.

– Дура, я же утонуть могла! – Лена никак не могла отдышаться.

– Зато теперь ты умеешь плавать.

– Откуда я знаю, что тебя зовут Таня?

– Потому что меня так зовут, – просто ответила Таня.

– Ты утонула?

Таня кувыркнулась в воде, в ладошку набрала горсть мокрого песка. Лицо ее лучилось счастьем.

– У меня хорошо. Приходи как-нибудь. А их не бойся. Они все перепутали. Ты мне не подходишь.

Лена решила пропустить мимо ушей приглашение прийти в гости.

– Они – это барабанщицы?

– Глупая! – Лицо Тани мгновенно изменилось, из светлого оно стало темным. – Я ее утоплю! – Она яростно стукнула кулачками по мелкому песчаному дну. Всплеснулась вода, побежала нарастающая волна, с шумом ударилась о противоположный берег.

– Кого? – Лена на всякий случай отползла чуть дальше от берега.

– Да, это я! – Таня гордо задрала нос. – Барабанщиц вылепили с меня. Правда, похоже?

Лена бы так не сказала. В барабанщицах было много грубого, резкого. У Тани же были мелкие, скорее мягкие, чем резкие, черты лица, небольшой вздернутый носик, тонкие губы, кругленькие аккуратные щечки.

– Очень. – Лена решила с ней не спорить. Похожа – так похожа.

– Значит, я должна ими командовать, – в тоненьком голоске Тани слышалась обида.

Лена вскочила:

– Подожди! Так это ты их оживила? Это из-за тебя они бегают по лагерю?

– А что такого? Нельзя, что ли?

Видимо, при жизни эта Таня была очень своевольной и капризной.

– Почему? Можно, – замялась Лена. – Но ведь они, это… Ну… ребят убивают.

– Ерунда какая. – Лицо Тани опять стало светлым и радостным. – Я думала, мне с ними будет веселее. А они решили для меня отряд создать. Зачем мне отряд?

Новый удар по воде. Новая волна.

– Так останови ее! – потребовала Лена. – Она же всех попереубивает.

– Тебе-то какое дело? Тебя не тронут.

– Почему?

– Ты особенная. Ты не такая, как все. Ты умеешь бояться. Искренне бояться. Все остальные этого не умеют. Они живут так, как будто, кроме них, больше ничего нет. А мы есть, нас много. Это огромный интересный мир. Ты о нем знаешь, видишь во сне, но боишься, потому что не понимаешь его. Мы тянем из тебя страх, питаемся им. В мире есть все ужасы, что напридумали люди. Чем больше они чего-то боятся, тем реальней это что-то становится. Барабашки, Фреди Крюгеры – все они есть. В этом лагере всегда боялись барабанщицу, вот она и стала страшной…

– А вторая? Та, которую разбили? Она ведь неплохая.

– Никакая. – Таня начала скучать. – Ее поставили охранять лагерь, вот она и охраняет. Дуры! Они мне все испортили. Это было такое развлечение!

– Ничего себе – развлечение! – возмутилась Лена. – Ребят-то нет! Их как будто стерли. Про них никто не помнит.

– Да не убивает она их. Страх забирает, больше ничего. А без страха человек сам исчезает. Это долго объяснять. Когда человек ничего не боится, ему становится незачем жить. Нет страха голода, смерти, страха одиночества или страха неудачи. Вот они и бродят здесь, как лунатики, подчиняясь командам. Чего из них сделать можно?

– Останови ее! – потребовала Лена, она даже к воде подошла – до того ее возмутило спокойствие девочки. – Немедленно останови и верни все обратно.

– Тебе-то какое дело? Одним человеком больше, одним меньше.

– Ты что! Она же не остановится, пока всех не заберет!

Лена присела рядом с Таней, попыталась заглянуть в ее холодные глаза.

– Я не могу. – Таня недовольно нахмурилась. – Они теперь живут самостоятельной жизнью. Я только немного помогла. – Таня старалась не смотреть на Лену. – Они и без меня освободились бы. Они меня бросили. Обещали со мной играть и бросили. – Таня неожиданно приблизила свое лицо к Лениному. – А ты забавная. – И она плашмя, спиной вперед, плюхнулась в речку.

Это было жуткое зрелище – девчонка, медленно уходящая под воду. Течение тут же подхватило ее и поволокло по дну. Она еще успела подмигнуть Лене и помахать рукой.

– Подожди! – Лена побрела за ней по воде. – Куда ты? Как тебя можно найти? Почему тебя раньше никто не видел?

Таня резко выпрыгнула из воды.

– Меня никто не хочет видеть, вот и все.

Нырнула. Пробежали круги.

«Утопить могла», – устало подумала Лена.

Ей вспомнились слова барабанщицы. Как она могла их забыть?! Она собиралась идти к мальчишкам. Сама сказала, что их заперли в изоляторе. Ой, ой, ой! Как бы не опоздать!

Лена вбежала в подозрительно притихший лагерь. На дорожках никого не было, томная жара обтекала корпуса. Сердце предательски ухнулось в пятки и подпрыгнуло обратно.

Неужели это барабанщица?

«Сколько меня не было? – лихорадочно соображала Лена, косясь по сторонам. – Час? Два? Она не могла успеть увести всех».

Казалось, что административный корпус плавится от жары. От него несло зноем и горячим камнем. Лена взбежала по ступенькам.

«Надо было сначала в корпус заглянуть, вдруг их уже отпустили, и они преспокойненько валяются на кроватях».

Непонятно откуда взявшаяся смелость толкнула Лену вперед. Она решительно рванула ручку двери на себя и чуть не налетела на выходящего Петухова. Решительность ее тут же улетучилась, сменившись безысходной тоской.

– Здравствуйте, – еле слышно прошептала она, стараясь не глядеть на начальника.

– Здравствуй, – грустно ответил Сергей Сергеевич. – Что ты здесь делаешь?

– Мне в изолятор надо. Голова болит, – соврала Лена.

– Голова? – Петухов потрогал ее лоб. – Она у тебя мокрая, а не горячая. Ты что, на речке была? С вожатыми? – В голосе Сергея Сергеевича стал просыпаться интерес.

– Нет. Меня специально облили, чтобы голова не так болела. – Лена чувствовала, что говорит полную чушь.

– Отряд третий, кажется?

Лена беззвучно кивнула.

– Ну, иди. Потом вожатых ко мне позовешь. – Лена сделала шаг прочь. – Кажется, у вас там ЧП было? Что-то со статуей…

Лена замерла.

«Только не надо меня про все это спрашивать, все равно я ничего не знаю. Ну, ничегошеньки…»

– У меня голова болит, – как заведенная, повторила она.

– Да-да, иди.

Мысленно вздохнув, Лена проскользнула мимо Петухова и, уже поднимаясь по лестнице, подумала, что начальник не может не знать про все эти дела с барабанщицей. И у него, наверное, своя версия происходящего. Если она есть, конечно.

На верхней ступеньке Лена обернулась. Петухов стоял у выхода и очень внимательно смотрел ей вслед. Черты лица его обострились, в них появилось что-то жесткое.

За долгий сегодняшний день Лена устала бояться. Она просто побежала дальше, на второй этаж, и ей совсем не хотелось думать, кто там сейчас стоит в дверях. Настоящий начальник или это опять проделки статуи. Не важно. Не до этого сейчас. Главное – предупредить ребят.

В кабинете врача никого не было. Лена прислушалась. Вдалеке бормотал телевизор. Она бесшумно поднялась на третий этаж, толкнула дверь. Дверь была заперта. Это неожиданное препятствие смутило ее. Она прошмыгнула обратно в кабинет, поискала ключи. Ключей было много, но все они были какие-то странные – то очень большие, то очень маленькие, то странно изогнутые.

Промучившись с замком, Лена сдалась и пошла искать врача.

Телевизор негромко бормотал, к нему было развернуто кресло, но в нем никого не было. Штора слабо шевелилась от легкого сквозняка.

Лене показалось, что весь корпус пуст. Совсем пуст. И лагерь пуст. В нем нет людей. Один Петухов все еще стоит на крыльце корпуса и ждет, чтобы она спустилась.

Лена шарахнулась прочь от бормочущего телевизора, опрокинула стул. Звук падения эхом раскатился по гулкому зданию и вернулся обратно.

Стало страшно. Нестерпимо страшно.

– Васька!

Крик сам собой вырвался из нее, нагнав еще большего ужаса. Она присела, обхватив голову руками.

Ей показалось, что здание вздрогнуло.

Дальше все стало происходить отдельно от Лениного сознания. Ноги распрямились и понесли ее сначала вон из кабинета, потом по коридору к лестнице. А сзади уже кто-то нагонял ее, хватал за сарафан, сдавливал горло, застилал глаза. Она кубарем скатилась по ступенькам, пролетела через холл, вывалилась на крыльцо. В глаза плеснул яркий солнечный свет, в уши ударил звонкий сигнал горна.

Лагерь ожил. Захлопали двери, на дорожках появились ребята. Они кричали, смеялись, бегали. У них все было замечательно.

От обилия звуков и лиц Лена немного осоловела. Это было так неожиданно и так приятно, что она готова была расплакаться.

Рядом с ней кто-то остановился. Она подняла счастливые глаза, и вся радость из них улетучилась. Перед ней стояла разъяренная Наташа, и вид ее не обещал ничего хорошего.

Прорабатывали Ленку долго, очень долго. Говорили, что так поступать нельзя, что запрещается исчезать из лагеря на полдня. Потом заставили сидеть и думать о своем поведении.

Весь отряд пошел смотреть, как старшие играют в футбол. Про Глебова и Щукина никто не вспоминал, как будто бы их в отряде никогда не было. От этого у Лены на душе стало нехорошо.

Этого только не хватало! Неужели она опоздала?

– Гусева, Щукина видела? – напрямик спросила Лена, готовая нарваться на очередную глупую Маринкину шутку. Но Гусева, видимо, была не в духе и шутить не собиралась.

– Псих твой Щукин, – мрачно ответила она. – Его, кажется, в изоляторе заперли.

Лена чуть не расцеловала Маринку – до того она была рада этому известию. Раз Щукина помнят, значит, он не пропадал!

– А Глебова? – на всякий случай спросила она.

– Так его еще с утра Платон куда-то уволок. Кстати, не забудь про вечер. Не вздумай убегать, все равно найду.

– Да ну тебя. – Ленка уже начала строить планы, как пробраться в изолятор. – Некогда мне будет, гадайте без меня.

– Вот еще! Друзей хочешь подвести?

Лена посмотрела в большие Маринкины глаза и поняла, что сбежать от нее не получится.

Гусева поймала Лену после ужина, когда та собиралась сойти с крыльца. У нее была идея обежать весь административный корпус и выяснить, куда выходят окна палаты, в которой сейчас сидят ребята. Появление Маринки в ее планы не входило.

– Стой. Ты куда? – поинтересовалась Гусева.

– Мне надо! – Лена попыталась вырвать свою руку из цепкой Маринкиной хватки.

– На дискотеку идешь с Кубиновым танцевать?

– Нужен мне твой Кубинов. Сама с ним целуйся, если он тебе так нравится.

– Да? Кто же нравится тебе? Неужели Щукин?

– Никто мне не нравится. Отстань. – И Лена вновь попробовала освободиться.

– Хорошо. – Маринка так резко отпустила свою руку, что Лена покачнулась и чуть не грохнулась со ступенек. – Раз ты ни к кому не спешишь, значит, пойдем с нами. – Она поволокла Лену обратно в корпус.

– Куда? – уперлась Лена. – Пусти! Не собираюсь я с тобой идти!

Но все было бесполезно. От железных объятий Гусевой избавиться не было никакой возможности.

– Ты же слышала, мы собирались гадать, – на ходу объясняла Маринка. – Нам теперь нужен человек, который будет бояться. Ты всегда чего-нибудь боишься. Вот и побойся специально для нас. Так веселее будет.

– Отстань от меня. – Лена опять задергалась, потому что Гусева уже начинала ее вталкивать в маленькую кладовую, где горой лежали чемоданы третьего отряда. – Я уже ничего не боюсь!

– Тем более.

Гусева захлопнула за ними дверь.

Окно было завешено одеялом, и в образовавшейся полутьме Лена не сразу разглядела, кто где сидит. Зато сразу услышала, как Гусева запирает замок. Ох, какой неприятный был это звук! Постепенно ее глаза привыкли к темноте, и она увидела Павлову, Селюкову и еще двух девчонок из другого отряда.

– А эти-то зачем? – недовольно буркнула она.

– Ничего, пускай. Мы решили, чтобы наших было поменьше, а то еще разболтают все Наташке, потом крику будет. Садись сюда, – она указала на чемодан, – и молчи.

– Вы бы еще в подвале собрались. – Лена недовольно поморщилась – никогда ей не нравились эти дурацкие затеи с гаданиями. Какой в них прок? – Там сыро и крысы бегают, – добавила она для острастки, но на ее слова никто не обратил внимания.

«Ладно, – мысленно решила она, – посижу часок, а потом к ребятам сбегаю. Не замуровали же их там. В крайнем случае, попрошу Наташу сходить со мной их проведать. Наверное, придется признаться в страстной любви к кому-нибудь из них. Наташка добрая, она поймет».

– Правильно, – быстро перемешивая колоду засаленных карт, пробормотала Павлова.

Лена вздрогнула – еще и Катька читает чужие мысли! Только потом она сообразила, что Павлова говорит не про ее решение идти в изолятор, а про пресловутую кладовую. Ну что ж, бывает.

– Нужно нежилое темное помещение, – продолжала Павлова. – В столовую нас не пустят, а здесь в самый раз. Пока все на дискотеке, ключа не хватятся – я его у вожатых стащила. Давайте начинать, пока его не стали искать.

Все сгрудились вокруг чемодана, на котором белел лист ватмана. На нем по центру лежала перевернутая тарелка с радужной сеткой трещинок. На листе были написаны по порядку буквы алфавита. На краешке пристроили свечку. Под нее положили колоду карт. Павлова заставила девчонок расплести волосы и снять с себя украшения.

– Начали, – торжественным голосом произнесла она. – Все кладем руки на тарелку. Говорить буду я. И не ржать! Вызовем духа, зададим ему вопрос. На тарелку сильно не давите. Если дух придет и начнет отвечать, то тарелка будет двигаться по буквам, составляя слово. Все, начали.

– А кого вызывать будем? – спросила девчонка из другого отряда.

– Пушкина, – мрачно сообщила Катя. – Его чаще всего вызывают, он охотней приходит.

– Ага, – хихикнула Селюкова, – и говорит все, что думает о школьниках, которые учат его стихи. У-у-у, я представляю, что он нам напророчит…

– Ша! Замолчали! – Гусева махнула рукой.

– А если он этих букв не знает? – тихо подала голос вторая незнакомая девчонка. – Вдруг ему какие-нибудь яти подавай.

– Ничего, разберется, – со знанием дела заверила всех Павлова.

– Ты уже вызывала их? – с усмешкой спросила Селюкова.

– А то! И не один раз, – с достоинством ответила Катя и для убедительности выпятила грудь. Но тут же спохватилась и стала очень серьезной. – Все, сосредоточились! Кладем руки.

Девчонки потянулись к тарелке. Ленка тоже положила свою руку, потому что у нее вдруг появился очень важный вопрос и ей сильно захотелось, чтобы дух на него ответил. Но когда на ее ладонь сверху легла горячая ладонь Гусевой, Ленка вздрогнула. Все происходящее ей стало страшно не нравиться.

«Опять ночью спать не буду», – подумала она и на всякий случай решила закрыть глаза.

Павлова опустила голову и глухим голосом забормотала:

– Дух Александра Сергеевича Пушкина, появись, мы тебя вызываем!

Все вслед за Катькой тоже опустили головы.

– Дух Александра Сергеевича Пушкина, появись! – резче повторила Павлова и встряхнула головой.

Ладонь Гусевой на Ленкиной руке дрогнула.

– Дух Александра Сергеевича Пушкина, появись! – громко, торжественно произнесла Катя, выждала паузу и робко спросила: – Ты пришел?

Все уставились на тарелку. Она не двигалась.

В окно еле слышно постучали. Лена ойкнула, пытаясь убрать руку, но Гусева крепко держала ее над тарелкой.

– У-у-у-у… – пронеслось за окном.

– Кто там? – осторожно спросила Павлова.

Стекло тренькнуло. Катя медленно сняла свою руку с тарелки, секунду помедлила. Потом на цыпочках подошла к окну, приподняла краешек одеяла. Девчонки потянулись за ней. За окном висел белесоватый туман. Вдалеке гремела музыка.

– Кто тут? – Голос Павловой дал предательского петуха.

Перед девчонками возникла белая фигура с призрачным лицом. С треском голова отделилась от тела, огромные губы распахнулись и прорычали:

– А Эс Пушкин.

Тарелка под Лениной рукой треснула и развалилась пополам, ватман дернулся, свеча опрокинулась. Налетая друг на друга, девчонки ринулись к двери. Но она оказалась закрытой.

Кто-то, истошно вопя, стал барабанить, звать на помощь. Кто-то рыдал в голос, причитая: «Ой, мамочки. Ой, мамочки». Одеяло упало, сорвавшись с гвоздиков. Стало светлее. Лена украдкой посмотрела в окно. Там никого не было. К ней подошла Павлова и дрожащей рукой показала на ватман.

Тарелка раскололась надвое. Один острый краешек показывал на букву «а», другой на «д», и между ними, как острый язычок, змеилась кровавая полоска. Лена подняла руку. Ладонь была распорота, струйка крови текла к локтю.

Что произошло дальше, так и осталось непонятным. Павлова на пятках развернулась обратно к окну, резко дернула на себя оконную створку, высадив раму, легко взобралась на подоконник и исчезла в темной зелени. В окно влетело что-то круглое, замотанное в белую тряпку. Завертелась перед глазами кривая усмешка. Гусева ногой остановила кружащийся предмет. Прямо на девчонок глянули косо нарисованные глаза, широкий нос пятачком и оскаленный рот с частоколом зубов.

– Да это же мяч! – ахнула Маринка и бросилась к окну. – Катька, где они?

– Что произошло? – Из кустов появился Максим.

– Мы… – Гусева замялась, подбирая слова поубедительней. – А мы тут письма домой пишем.

Селюкова всхлипнула и тихо завыла.

Максим заглянул в кладовку. По центру стояла Лена. С ее руки капала кровь.

– Деточка, как же это тебя угораздило? – ворковала толстая врачиха, перевязывая Ленину руку. – Небось мальчишки хулиганили. У, паршивцы! Уши бы им пообрывать.

– Меня положат в изолятор? – Лену мутило от вида крови, в голове все путалось, она слабо соображала, о чем говорит. Но то, что в изоляторе сейчас сидят мальчишки, она помнила хорошо. И ее порез был самым подходящим поводом, чтобы напроситься туда, к ним.

– Что ты, что ты, – закудахтала врачиха. – Не надо тебе никуда. Зачем? У себя в палате полежишь, отдохнешь, завтра мы тебя перевяжем, и все пройдет.

При напоминании о палате Лену передернуло. Ночь, окно, ненормальная барабанщица наверняка что-нибудь придумает. И спасать ее теперь будет некому. И хорошая барабанщица куда-то запропастилась. Могла бы и появиться для приличия. Ее поставили охранять, так, кажется, сказала Таня. Что же она не охраняет? Один разочек стукнули, она и смылась.

– А может, лучше у вас? – с мольбой в голосе затянула Лена. – Я уже чувствую, что температура поднимается, голова начинает кружиться. И вообще, я не дойду до корпуса.

– Дойдешь, – мрачно пообещал Максим, все это время стоявший около выхода.

– Дойдешь, дойдешь, деточка, – нежно пропела врачиха. – Тут и недалеко. А мне и так хватает народа в изоляторе. Сидят уже двое с солнечными ударами. Не ваши ли?

– Наши, наши, – кивнул Максим.

– К ним зайти можно? – быстро спросила Лена. – Проведать. Вдруг им что-нибудь нужно?

– Что, силы появились? – усмехнулся вожатый. – Тогда пошли в корпус.

– На минуточку…

– Нечего тебе там делать. Вы уже достаточно всего наворотили. Хватит.

– Что им там может понадобиться? – вздохнула врачиха. – Все у них есть. Да они и кушать отказываются. Совсем расхворались. Как бы их в город не пришлось отправлять.

– Зачем в город? – не поняла Лена.

Этого только не хватало. Единственные люди, способные что-то сделать, и тех отсылают подальше. Так вот что придумала барабанщица!

– Пойдем. – Максим потянулся. – Поздно, а ты, говорят, темноты боишься. Может, и тебя домой отвезти? Не хочешь? Я послезавтра поеду…

Вожатый взял девочку за руку. От этого крепкого пожатия у Лены закружилась голова.

«Они нас отправят по домам и будут здесь делать что хотят. Но как? Не верю, чтобы барабанщица успела за несколько дней всех вожатых перетянуть на свою сторону!»

С крыльца они шагнули в темноту. В беседке у корпуса кто-то был. Свет из окна третьего этажа бросал на беседку отблеск. И в этом отблеске была заметна человеческая фигура, неподвижно сидящая на лавке.

Лена помотала головой.

Нет, это была не барабанщица. Точно не она.

Свет погас. Над аллеями одна за одной вспыхнули лампочки фонарей. А потом в обратном порядке все они погасли.

– Замыкание, – пробурчал Максим, прибавляя шагу. – Идем скорее, пока луна не скрылась, а то совсем темно будет, споткнешься.

Луна действительно была. Большая, почти круглая, холодная, ясная.

Лена опять посмотрела на беседку.

– Там сидит кто-то, – сказала она, еле поспевая за Максимом.

– Идем, идем.

Максим не оглянулся.

Фигура в беседке шевельнулась, пару раз взмахнула руками, выходя из-под крыши. В матовом блеске луны стало видно, что это Платон.

Штора на третьем этаже колыхнулась.

– Ну что, стоит? – Щукин уперся в плечо Глебову, чтобы лучше было видно темный двор.

– Стоит, – прошипел Васька, отходя от окна и опуская штору. – На нас смотрит, – объяснил он свои передвижения.

Серега от этого маневра получил удар в челюсть, клацнул зубами, прикусив язык, и тихо заскулил. Сегодня он прощал Ваське все, потому что сам уже сто раз оказался не прав.

Первая его ошибка была в том, что он позволил Платону утром заманить их в изолятор.

Они не заметили, куда убежала Ленка. От речки с ними шла, Щукину на ухо ныла, что она не виновата, а когда все начали подниматься по ступенькам административного корпуса, ее почему-то рядом не оказалось.

– Сбежала ваша подружка, – довольно заметил Платон.

– А она здесь и ни при чем, – буркнул Васька, хотя в душе ему было очень обидно, что Ленка их бросила. Надо же, как получилось. Сначала о справедливости говорила, а потом ее и след простыл. Или что-то произошло?

– Пойдем, – Платон открыл дверь, приглашая друзей войти в каменную прохладу корпуса.

Глебов замялся. Платон стоял в нескольких шагах впереди, и у них был шанс от него сбежать. Через несколько часов все страсти улягутся, взрослые во всем сами разберутся, тогда можно будет с ними говорить. А вот так сразу… Под горячую руку могут и из лагеря турнуть.

– Пошли, чего встал? – Щукин удачно подпихнул приятеля вперед, и сам сделал тот шаг, после которого бежать стало уже поздно.

Все вместе они вошли в холл, уставленный столами для пинг-понга. Платон легко взбежал на второй этаж, толкнул дверь в белоснежный врачебный кабинет.

– Подождите здесь, – бросил вожатый, исчезая еще за одной дверью.

– Ты чего сегодня тормозишь? – набросился Васька на Щукина. – Хочешь, чтобы нас отсюда выперли?

– Чего такого? Ты про Платона? Так ведь он больше не ругается.

– Это тебе так кажется. Сейчас Петухова приведет, и можешь собирать вещички.

– Ты чего выдумываешь? Они не имеют права просто так нас выгонять.

– А им ничего для этого не понадобится. Диагноз психа поставят и отправят домой. Нас к врачу для этого и привели.

– Почему сразу психа?

– Если хочешь, тебе лично припишут плоскостопие. – Васька внимательно посмотрел на друга и вдруг гаркнул ему прямо в лицо: – Какая разница, с каким диагнозом отправлять?

– Тогда бежим отсюда. – Щукин подпрыгнул от такого крика. – Чего ты расселся? Подумаешь, испугали!

– Дошло наконец! – всплеснул руками Глебов. – Раньше надо было думать. Куда ты теперь побежишь?

– Пошли, пока никого нет! – засуетился Серега. – У Платона на тебя давно зуб растет. Большой такой зуб, кривой и с черными дырками. Еще с того дня, когда статуя первый раз вернулась.

Сказав это, Щукин схватился за дверную ручку, но дверь распахнулась сама, и в кабинет вплыла толстая улыбчивая врачиха. Щукин дернулся в сторону, но женщина заговорила с ними неожиданно ласково:

– Здравствуйте, деточки, – пропела она. – Пойдемте-ка за мной. – Она легко коснулась холодными пальцами головы Глебова. – Ой-ой, какая у нас головка горячая. Под солнышком лежал?

От удивления Васька открыл рот.

– Пойдем, пойдем, – ворковала врачиха, увлекая ребят за собой. В ее руках сами собой возникли ключи, большая увесистая связка. Она отперла дверь, поднялась на два пролета, там еще что-то открыла, прошла по коридору, последний раз звякнула ключами. В лицо приятелям пахнуло хлоркой и лекарствами. – Заходите, милые.

Ребята протиснулись в комнату мимо толстого живота тетки. Она их тут же усадила на кровать, ласково погладила по голове, сунула обоим под мышки градусники и ушла. В замке повернулся ключ. Этот звук вывел Глебова из задумчивости.

– Она же нас заперла! – Он подбежал к двери, подергал ручку. Послышался звук очередного запираемого замка. – Говорил же, бежать надо было! Как мы теперь отсюда выберемся?

Щукин отложил градусник, забрался на подоконник. У рамы не было не только шпингалетов, но и ручек. Серега немного пообдирал ногти о крашеное дерево. На приятеля он старался не смотреть.

– Влипли, – коротко бросил он, спрыгивая на пол. – Ладно, Васька, не злись. Ну, не сообразил я вовремя, что нужно делать.

– Не сообразил… – Глебов заметался по маленькой комнатке. – Тебя как камнем стукнули, ты вообще перестал что-либо соображать.

– Не кипятись. – Щукин взял градусник и опять засунул его под футболку. – И так неплохо все выходит.

– Чего неплохо! – заорал Глебов. Он был страшно зол, и ему очень хотелось врезать по спокойной физиономии друга. – Нас заперли! Ты не понял? Заперли!

Свободолюбивый Васька терпеть не мог, когда его заставляли где-нибудь сидеть, а уж оказаться запертым для него было сущим наказанием. Поэтому спокойствия друга он не понимал.

– Ну и что? – Щукин покрепче сжал под мышкой градусник. – Это замечательно. Сейчас мы нагоним температуру, и нас оставят в изоляторе на несколько дней.

– Щука, ты чего, действительно на солнышке перегрелся? Зачем тебе сидеть в изоляторе?

– Чего дергаться? Заперли – и заперли. Здесь уж нас точно никто не достанет.

– Здесь не достанет, а там? Как же остальные?

– Васька, ты неугомонный. Какое тебе дело до остальных? Чего ты суетишься? Живешь – живи. Другие сами разберутся. Все равно они тебе не верят. Расслабься, все идет замечательно. Посидим здесь… Я хоть высплюсь.

От удивления у Глебова открылся рот. Он не сдержался, схватил друга за плечи и встряхнул.

– Ты что, не понимаешь, что от барабанщицы никуда не спрятаться?! – заорал он в широко распахнутые глаза Сереги. – Что, если ей понадобится, она тебя везде найдет?!

И, как будто подтверждая его слова, вдалеке раскатилась еле слышная барабанная дробь.

Васька бросился к окну. На крыльце, задрав голову, стоял Платон и смотрел на него.

Глебов спрыгнул с подоконника.

– Ну вот, – сказал он упавшим голосом, – теперь за нами еще и следят.

С невероятным терпением Платон сидел в беседке напротив входа, поглядывая на окна третьего этажа. Несколько раз его подменяли первоотрядники. Но больше чем на пятнадцать минут он не уходил…

Поначалу Платону казалось, что вся его затея глупая, – не станут эти сумасшедшие бежать из изолятора и вытаскивать остатки статуи на сцену. Это было бы наглостью высшей степени.

Статую разбили. Первый отряд сделал это легко и весело, так же как и выкопал злополучный крест на мысу. (Нечего пугать малышей и выдумывать всякие сказки.) Но уже через час на хоздворе ни арматуры, ни кучи камней, оставшихся от барабанщицы, не оказалось. Это Платона взбесило. Тасканием туда-сюда статуи эта ненормальная парочка вывела его из себя. А ведь он точно знал, что все фокусы проделывают именно они. В одиночку или с помощниками, не важно. Главное, что придумали безумную игру с переносом тяжестей эти двое. И все их отпирательства выглядят совершенно неубедительными.

Когда Максим поинтересовался, не видел ли Платон двух его охламонов, он догадался, чем могут заниматься приятели, – они собирают статую, чтобы утром притащить в клуб и выставить Платона на посмешище. Еще бы! Первый отряд не может справиться с двумя пацанами из третьего!

Но получилось все не совсем удачно.

Платону очень хотелось отправить мальчишек домой, чтобы они больше не мозолили глаза. И повод был подходящий – без вожатых ушли за территорию лагеря, плавали на другой берег. Этого было достаточно, чтобы выслать их отсюда. Петухов категорически запрещал отпускать детей к реке одних, заставлял вожатых следить за каждым ребенком в воде, чуть ли не заслоны выставлял, чтобы ребята не убегали купаться одни. Провинность этих двоих он не должен был спустить.

Но начальник лагеря выгонять ребят не стал, да и Володя оказался против, хотя история со статуей его тоже раздражала. Еще врачиха вмешалась, стала уверять, что у ребят солнечный удар, что они перегрелись и теперь несут всякую чушь про барабанщицу. Вот дети пошли! Дай им волю, они такого напридумывают, что взрослым и в кошмарном сне не приснится. Говорят, в их корпусе опять визг стоял. Ребята из первого отряда напугали девчонок из третьего, которые зачем-то забрались в кладовку. Ватман стащили, тарелку разбили. Если бы эти два гаврика не сидели в изоляторе, можно было бы смело все валить на них.

Но они там, на третьем этаже.

Пару раз бежать они пытались. Открыли форточку и попробовали вылезти, спустившись по связанным простыням. Платон простыни отобрал. Ничего, поспят на голом матрасе, но сегодня ночью он им гулять не даст.

Вокруг административного корпуса во время тихого часа крутилась девчонка, кажется, она их подружка. Вглядывалась в окна. Хорошо, что ничего не заметила, хотя мальчишки хотели ей что-то выбросить из окна.

Платон проводил взглядом выходящих из корпуса Максима все с той же девочкой. Имя у нее какое-то простое… То ли Таня, то ли Маня… Правую забинтованную руку, ярко белеющую на темной футболке, она нежно прижимала к груди.

Окно на третьем этаже продолжало гореть. Штора еле заметно шевелилась.

Значит, они видят, что он здесь. Это хорошо. Больше не попытаются убежать.

– Свет бы им выключили, что ли, – недовольно пробурчал Платон, удобнее устраиваясь на лавке.

И сразу же свет наверху погас.

«Сейчас начнется, – удовлетворенно подумал вожатый, предвкушая веселую ночку. – Если матрас на полосочки не порвут, будут спускаться на шнурках».

Но форточка оставалась закрытой, окно матово поблескивало в темноте.

«А ведь скоро полнолуние», – зачем-то про себя отметил Платон. Немного кособокая луна висела как раз над административным корпусом.

Насладиться прелестями ясной ночи ему не удалось. Свет в палате загорелся опять. И выключился. Потом друг за другом загорелись все окна третьего этажа и так же, друг за другом, погасли. Как будто кто-то очень быстро пробежал по коридору, щелкая выключателями сначала в одну сторону, затем в другую. И тут же свет залил холл первого этажа.

Платон привстал со скамейки.

Творилось нечто странное. В холле никого не было, свет зажигать было некому.

А потом кто-то решил порезвиться с выключателями второго этажа – сначала загорелись окна через одно, потом погасли и вспыхнули те, что до этого были темными. Так повторилось несколько раз, и здание опять погрузилось в темноту.

Платон медленно подошел к крыльцу, тронул ручку входной двери. Она была заперта.

– Вот паразиты, – прошептал он. – Все-таки выбрались. Неужели эта врачиха оставила двери открытыми? Я же просил ее это не делать.

Совсем рядом щелкнул выключатель, и свет загорелся под козырьком крыльца.

Платон почувствовал, как шея его деревенеет и как ему становится трудно повернуть голову, чтобы посмотреть, кто же это сделал.

Выключатель был рядом. Можно было протянуть руку и коснуться его заляпанной краской поверхности. Так он и сделал. Выключатель оказался холодным и немного влажным. Прямо у вожатого на глазах клавиша, звонко цокнув в тишине, провалилась одним краем внутрь, и лампочка умерла. Потом какая-то неведомая сила надавила на верхнюю часть клавиши. Тусклый свет озарил крыльцо.

Цок. Свет. Цок. Темнота. Цок. Свет. Цок. Темнота.

Когда свет загорелся в очередной раз, Платону сначала показалось, что он ослеп, – до того все стало нестерпимо белым. И только когда он начал различать предметы, то увидел, что прямо перед ним стоит огромная белая статуя барабанщицы. Голова у нее была наполовину разбитая. Глаза смотрели пристально.

Именно смотрели. Были они темные и выглядели ярким пятном на белом лице. Темные губы кривились в наглой ухмылке. Рука с палочкой была вытянута в сторону выключателя. Легкий нажим, и все вокруг исчезло. Остался белый силуэт статуи, да от яркого света перед глазами Платона танцевали разноцветные бабочки-искры.

Свет загорелся.

До Платона дошла страшная правда.

– Тебя же разбили! – еле слышно прошептал он.

– Разбили. Но не меня, а ту, другую. А я лежу, закопанная под крестом.

С этими словами барабанщица резко приблизила свое лицо к лицу вожатого, и они оба растаяли во вновь наступившей темноте.

Увидев это, Глебов чуть не слетел с подоконника.

Как открыть фрамугу, они придумали давно, и вот сейчас, распахнув окно, внимательно следили за передвижениями вожатого. Что происходило под козырьком, было не очень хорошо видно. Платон постоял там какое-то время, потом замигал свет и на крыльце возникла статуя. Они обменялись двумя фразами и растворились в резко наступившей темноте.

Серега схватил опасно покачнувшегося приятеля за пятку и втащил в палату. Глебов больно врезался подбородком в батарею, лязгнул зубами и упал на пол.

– Ну? – Щукин удивленно смотрел в испуганное лицо друга.

– Она… она…

– Говори! – толкнул его Серега.

– Там Платон стоял. И она…

– Нет, значит, Платона?

Щукин осторожно выглянул на улицу, потом захлопнул окно – сильно, до упора, до жалобного звона стекла. Задернул штору.

– Так, отсюда надо линять.

– Куда? – с тоской в голосе спросил Василий. – Из окна прыгать будешь? Прямо в нежные объятия этого чудовища?

Оба покосились на штору. Она слегка раскачивалась, как будто бы от сквозняка.

– Может, стоит прочитать молитву и перекреститься? – осторожно предложил Щукин.

– Ага, еще поплевать через левое плечо и натереть лицо чесноком. Ты чего, совсем сбрендил? Она же не вампир и не привидение, а вообще непонятно что.

– Тогда разбить. – Серега попробовал сдвинуть с места железную тумбочку. – Как только она появится под окном, я на нее тумбочку сброшу. – Но тумбочка оказалась неподъемной.

– Ты ее разобьешь, а она потом соберется и тебя разобьет – ни один врач не склеит.

– Врач! – От пришедшей в его голову догадки Щукин подскочил. – Куда делась эта толстая врачиха? Вечером не заходила, ужином нас не кормила. Чего она вообще с нами собирается делать? Или ее тоже… съели?

Ребята прислушались. В корпусе стояла тишина. Абсолютная тишина. Как будто бы в здании совсем никого не было. Ни одного человека. От этой тишины у Глебова мурашки побежали по коже. Было в ней что-то невероятное.

Вдруг стена дрогнула, по пустым лестницам и коридорам прокатился глухой гул. Где-то вдалеке шарахнула дверь.

Ребята переглянулись. У обоих были бледные, испуганные лица.

– Тихо. – Глебов приложил палец к губам. На цыпочках подбежал к двери, прислушался.

Стены опять дрогнули, хлопнула очередная дверь. Василий отпрянул назад, взгляд его стал затравленным.

– Сюда идет, – упавшим голосом прошептал он.

Дальше все произошло мгновенно. Не сговариваясь, ребята нырнули под кровать, сдернули пониже одеяло, чтобы их не было заметно. От пола шла легкая вибрация – по коридору кто-то двигался небыстрой уверенной походкой. Шаги были обыкновенные, это могли быть и тяжелая статуя, и легкий Платон.

Идущий остановился около двери, зазвенел ключами. Васька почувствовал, как Серега мелко дрожит.

«Ага, не хочешь опять попадать к барабанщице, – злорадно подумал он. – Так тебе и надо. Хотел отсидеться – вот и отсиделся. В следующий раз будешь меня слушать, а не дурацкие идеи толкать».

Лежать под кроватью было страшно неудобно. Ворочаясь на жестком и холодном полу, Васька вспомнил, что прошлой ночью тоже лежал под кроватью. Под Ленкиной. И ждал неизвестно чего. И даже не ждал, а представлял себя героем шпионского боевика. Дурак! Тогда пришла барабанщица. Ее он не услышал. Она подозрительно легко забралась на подоконник. Почти бесшумно. Хотя весит, наверное, килограммов сто, а может, и двести. Да и вторая барабанщица не топала. Двери ей были не помеха. Она сквозь них проходила, как сквозь воду. И это тоже, несмотря на всю свою материальность и тяжесть. Значит, это не она… Вернее, не они…

Связка в руках подошедшего звякнула, в замке заскрежетал ключ. Васька заерзал под кроватью, отпихнул скрючившегося Щукина и, сорвав одеяло, вылез наружу.

– Куда ты? – испуганно зашептал Серега. – Вернись.

Глебов оттолкнул ногой мешающее одеяло и сделал шаг к открывшейся двери.

Услышав скрип петель, Щукин зажмурился, вжался в пыльный угол и замер.

А в это время Лена ворочалась на своей кровати, не в силах уснуть. Громкая, отчетливая барабанная дробь била у нее в ушах, заставляя сердце стучать так же громко и быстро. Грохота от всего этого было столько, что у Лены начала раскалываться голова. Все остальные в палате продолжали спать. Видимо, этой пытке подвергалась только она. От осознания этого ей становилось еще более невыносимо. Ведь никого не разбудишь, никому не скажешь, что творит эта ненормальная барабанщица. Никто ничего не видит! Они даже не знают, есть ли то место, куда надо смотреть!

С этой мыслью Лена начинала еще больше вертеться, надеясь, что хоть скрип пружины заглушит ненавистную дробь. Но ничего не помогало. Тогда она осторожно выглянула в окно.

Фонарь горел. В тусклом пятачке света стоял Платон, медленно поворачивая голову то в одну сторону, то в другую.

Сначала Лена ему обрадовалась, потянулась к раме, чтобы открыть ее и окликнуть вожатого, – он мог что-нибудь рассказать про мальчишек. Но рука ее так и застыла на полпути к ручке. Платон сделал шаг в сторону, за ним оказалась шеренга ребят. По еле заметному жесту вожатого они разбежались по двору, а потом тут же собрались обратно, выстраиваясь в шеренгу по три человека. Пока они бегали, барабанная дробь стихла, а как только встали, забила вновь. За спиной ребят появилась барабанщица. Все как один развернулись к ней. Платон взмахнул рукой, и отряд замаршировал. Еще один взмах, и шеренги бойко затопали по освещенной площадке. Барабан жестко отбивал ритм.

Это было невероятно. Это было страшно. Особенно если представить, что на самом деле они вышагивают в полной тишине и, может быть, даже не касаясь земли.

Потом отряд стал выделывать замысловатые штуки. Ребята на ходу перестраивались, менялись местами, составляли сложные фигуры. И все это не останавливаясь и не сбиваясь с ритма. Барабан только чуть помогал им, более сильными ударами подсказывая, когда перестраиваться.

Лена какое-то время смотрела на эту картину как завороженная. Неожиданно прямо перед ней из темноты вынырнула хмурая физиономия Платона. Он удивленно посмотрел на нее и спросил:

– А ты почему не в строю? Марш на место!

Сказал он это, не разжимая губ, буравя ее маленькими острыми глазками.

Лена качнулась назад, потеряла равновесие и упала на пол. Лежащая на соседней кровати Павлова заворочалась, что-то пробормотала сонным голосом и затихла.

Платон не исчез. Он просунул голову в окно и все так же хмуро смотрел на девочку.

Лена забарахталась, пролезла под кроватью Павловой, нырнула под кровать Селюковой. Платон от нее не отставал. Как гуттаперчевый, он скользил за ней, не касаясь пола, извиваясь как змея, и все время пытался заглянуть ей в лицо. Под кроватью Селюковой он догнал девочку, и его холодные глаза в упор посмотрели на нее.

– Отправляйся в строй! Стань, как все!

Лена зажмурилась, лягнула пустоту, замахала руками, перекатилась под кровать Гусевой. Платон поплыл следом. Лена отчаянно забарабанила снизу по сетке кровати.

– Просыпайся! Ну же! – как заклинание стала шептать она.

Гусева заворочалась, недовольно забормотала, свесила руку. Лена схватилась за эту руку как утопающий за соломинку и потянула на себя. Рука оказалась неожиданно тонкой и холодной. Тянуть было легко. Тело Маринки, ставшее невероятным образом невесомо пустым, с легким шелестом опустилось на пол. Голова как воздушный шарик подрагивала между тапочками, пристроившимися около ножки кровати. Гусева повернула к Ленке лицо, распахнула совершенно белые глаза и зло осклабилась.

– Нет, нет, это не я, – забормотала Лена, отползая от Гусевой и боясь смотреть на остальных девчонок (вдруг они тоже превратились в кукол), кинулась к двери. Как привидение, Платон неотступно следовал за ней.

Барабанная дробь все настойчивее и настойчивее била в уши. Лена выскочила за дверь и зачем-то стала держать ее со своей стороны. Не спеша Платон просочился сквозь дерево двери, с любопытством посмотрел на напряженно замершую, старательно пыхтящую девочку, облетел вокруг нее несколько раз и замер около лица.

Лена прислушалась. Все было тихо, и она решилась приоткрыть глаза.

Лучше бы она этого не делала. Холодные глазки Платона пробуравили ее зрачки. По голове словно кирпичом ударили, и она будто раскололась пополам. Кровь бешено запульсировала в висках.

– Твое место в строю. – Такое было ощущение, что Платон не говорит, а впечатывает ей слова в мозг. – Пойдем со мной, я покажу, где встать.

С трудом Лене удалось разжать онемевшие пальцы и отпустить ручку двери.

– Идем, – звал вожатый. – Не надо ни о чем думать, нужно только идти. Вперед и вперед, все вместе. Встань в строй.

Лена замахала руками, пытаясь рассеять нависшее над ней наваждение. Платон немного отклонился, и руки девочки стали проходить сквозь него.

Она ведь так ясно его видит! Руку протяни – и почувствуешь прикосновение. Но его почему-то нет. Только воздух, горячий воздух бьется о ладошку.

Коридор озарился, и из-за поворота стали вытекать ребята. Они бодро вышагивали под какой-то веселенький марш. Лена начала замечать знакомых. Первой промелькнула лохматая голова Васильева, потом проплыл маленький Кубинов. Дальше в несколько рядов шли девчонки: Маринка, Катя Павлова, Селюкова, Лиза Токмакова и те две девочки, с которыми они сегодня вызывали духов. Проходя мимо Лены, все, как по команде, поворачивали в ее сторону головы. Шеренгу замыкали уныло бредущие Щукин и Глебов.

Увидев это, Лена взвизгнула и кинулась на них. Она благополучно пролетела сквозь призрачные фигуры и врезалась в стенку. Ребята продолжали идти. Но так как они прошли уже мимо Лены, то головы им пришлось поворачивать на сто восемьдесят градусов. Выглядело это ужасно – тело идет вперед, а голова смотрит назад, неестественно перекрутив шею. Лена вскочила и через холл побежала к входной двери.

Платон оказался там раньше нее.

– Остановись! – Он попытался преградить ей дорогу. – Твое место там. Тебя все ждут!

Лена забила кулаками по воздуху, стараясь попасть по буравящим ее холодным глазкам, прыгнула вперед, схватилась за ручку. Дверь была заперта. В темноте Лена стала шарить руками по косякам, по двери в поисках замка, надеясь, что в него вставлен ключ.

Замок был. Ключа не было.

Может, упал?

Она опустилась на корточки. Руки предательски дрожали.

Заперли! Заперли! Ее здесь заперли. И уже никуда не деться, не спрятаться, не убежать.

– Не темно? Лампочку включить?

Щелкнул выключатель, яркий свет резанул по глазам. Лена зажмурилась и сквозь прищуренные веки разглядела белую махину статуи.

Ее только здесь не хватало!

Девочка развернулась, быстро оглядела дверь. Свет тут же погас, но Лена и так заметила, что ключа нет. А еще в наступившей темноте сквозь стекло двери она успела заметить, что к корпусу кто-то бежит. Легкими неслышными огромными скачками.

Барабанная дробь вновь накрыла ее голову. Из коридора стали возвращаться призрачные фигуры. Они шли прямо на нее! И у всех были одинаковые безучастные лица.

Лена почувствовала себя загнанным, затравленным зверем. Ей показалось, что все эти то ли мертвые, то ли живые ребята сейчас кинутся на нее, стиснут, задавят. Ужас, сковавший на мгновение все ее тело, толкнул Лену вперед.

Бежать, бежать!

Где же эта дурацкая хорошая статуя? Почему она медлит? Ночь – ее время, она должна прийти.

Лена метнулась сначала в одну сторону. Но там встала барабанщица. В другую – там над полом болтался Платон, увеличившийся раза в полтора.

Когда первой шеренге оставалось дойти до нее пять шагов, Лена прыгнула вперед, прорубила строй, получила пару ушибов, потому что марширующие неожиданно стали жестко-материальными, и побежала по коридору в сторону вожатских. Уже добравшись до тупичка, она вспомнила про Ваську.

Их надо немедленно забрать отсюда!

Она развернулась и побежала обратно.

Дойдя до входной двери, шеренга длинной змейкой плавно прошла мимо нее и, не сбавляя темпа, стала втягиваться в узкий коридор.

Лена попробовала пройти мимо. Но ряды стали такими плотными, что продраться сквозь прижатые друг к другу плечи оказалось невозможно. В бессильном отчаянии она налетала на них, но каждый раз ее отбрасывало назад.

Барабаны уже, казалось, били у нее прямо в голове. Тупик коридора стремительно приближался.

Бежать к вожатым? Что она им скажет? Они ничего не увидят. Или еще того хуже – увидят барабанщицу, и тогда все станет совсем плохо – ни помощи, ни вожатых.

Ряды придвинулись к самому тупику, и здесь произошла небольшая заминка. Идти дальше было некуда, развернуться они тоже не могли. Придавив Лену телами к стене, колонна стала топтаться на месте. Потом она разделилась надвое, Лену отодрали от стены и быстро протолкнули в самую середину. Здесь ее сжали с обеих сторон два крепких плеча незнакомых девчонок. Волнение прекратилось, все дружно развернулись и потопали обратно.

Лена подогнула колени, пытаясь выпасть из этого безумного потока ребят. Но над ней тут же повис Платон и суровым голосом стал отсчитывать ритм шагов:

– Раз-два, раз-два. Не отставать. Ногу прямее. Тянем носок. Раз-два, раз-два. Четче шаг.

Голова у Лены пошла кругом. Она невольно качнулась вперед, вывалилась из железных тисков чужих плеч и, потеряв равновесие, стала заваливаться на бок.

Отвлекшийся на что-то Платон ее исчезновения не заметил.

Лена сидела на полу, сжавшись в комочек, а мимо дружно шагали ноги, ноги, ноги. Отряд уходил в другое крыло корпуса. В строю ее дотащили до холла, и теперь она оказалась напротив входной двери и со все возрастающим ужасом через проходящие мимо ряды смотрела, как кто-то медленно опускает и поднимает ручку двери. Барабаны начали удаляться, но зато отчетливее стало слышно с улицы позвякивание ключами.

Трык… Ключ вошел в замок.

Щелк… Повернулась собачка.

Скрип… Качнулась дверь.

Лене страшно захотелось стать маленькой и незаметной, вжаться в угол, исчезнуть, испариться.

Хлопнула дверь. По холлу протопали шаги.

Лена взвизгнула, зажмурилась, прикрыла голову руками. На нее надвинулось что-то огромное, схватило и стало тянуть вверх.

Лену пару раз встряхнули, потом куда-то понесли, и на лицо ей полилась вода.

– Ленка! Ты жива?

Лена с трудом разлепила веки. Сначала ей ничего видно не было, она даже подумала, что ослепла. Но потом среди темноты все же разглядела светлое пятно – встревоженное лицо Глебова.

– Где у вас т-тут свет? – спросил знакомый голос, послышалось шуршание – рукой шарили по стене.

Щелкнул выключатель.

Лена лежала на кафельном полу туалета в луже воды. Голову ее поддерживал на своих коленях Глебов. Рядом стоял бледный Щукин.

– Как ты? – старший вожатый Володя присел на корточки, потрогал ее лоб. – Все хорошо?

Она подняла к глазам пораненную руку. Бинт намок, порез саднило.

– Кто это тебя? – хмуро спросил Васька. – Она? – И он мотнул головой почему-то в сторону окна.

– Сама, – еле слышно пробормотала Лена. – Я в изолятор хотела попасть.

Володя тихо застонал.

– Спасатели! Что же вы молчали до сих пор?

– Мы говорили, – нахмурился Васька. – Нам не верили.

– Вы их видели? Они еще здесь? – Лена беспокойно заерзала на холодном полу. Ей показалось, что она опять слышит барабаны.

– Лежи, – неумело придержал ее Глебов. – Нет здесь никого.

– Кого ты видела? – Володя склонился над девочкой.

– Они Платона забрали, – зашептала Лена, опасливо косясь на темное окно: ей казалось, что в любую секунду может кто-нибудь полезть. – Отряд собрали. Не отряд, целый лагерь… – Лена забарахталась в луже, пытаясь встать. – Девчонки! Маринка, Катька! Она и их забрала!

Васька посадил ее обратно на пол.

– Как она во сне их могла забрать? – недовольно буркнул он. – Сама подумай.

– Там еще вы были…

Вспомнив приятелей с вывернутыми шеями, Лена внутренне сжалась. Но стоявшие рядом мальчишки выглядели очень даже реальными и живыми.

– Мне показалось? – осторожно спросила она. – Или вы спаслись?

– Не спасались мы, – подал голос Щукин. – Все нормально. Нас Володя из изолятора освободил.

Все посмотрели на старшего вожатого.

– П-пойдемте-ка отсюда, – предложил он. – Нам есть о чем п-поговорить.

Он поднял Лену на руки, как можно тише проскользнул по коридору и вышел в теплую ночь. Ребята спешили следом. Лена невольно прижалась к взрослому, закрыла глаза, боясь опять увидеть отряд призраков.

Но под фонарем никого не было.

Володя дошел до следующего корпуса, обогнул его. Одно окно было распахнуто. К нему он и направился. Подойдя, вожатый перегнулся через низкий подоконник и опустил Лену куда-то в темноту комнаты.

– Полезайте, – скомандовал он мальчишкам. – Только осторожней с ботинками, там кровать.

Два раза повторять не пришлось. Ребята тут же вскарабкались на подоконник и скрылись в оконном проеме.

– Свет включите, – посоветовал Володя сопящим за окном мальчишкам. Судя по звукам, они успели стукнуться лбами, наступить на Лену и опрокинуть стул.

Комната оказалась довольно запущенной. Повсюду цветными кучками валялись вещи. На тумбочке стояли несколько грязных тарелок и кружка с недопитым чаем. К ручке кружки был привязан носок. Володя коротким движением ноги задвинул разворошенную сумку под кровать, скинул со стула скомканный свитер. Попытался запихнуть под тумбочку грязные тарелки, но они туда не поместились, поэтому так и остались стоять на полу. Чай был выплеснут за окошко. Из шкафа появились три пластмассовых стаканчика, пакет сока и пачка печенья.

Как только все разобрались, за окном зашуршало, на подоконник легли две гипсовые руки. Ребята замерли, уставившись на полусобранную барабанщицу.

– А, – обрадовался Володя, – очень кстати. Она-то мне все и рассказала.

– И про утопленницу? – буркнула Лена, опустив нос в стаканчик.

Все переглянулись и тут же заговорили одновременно.

Васька:

– Так она есть?

Володя:

– Ты откуда знаешь?

Серега:

– Кто это?

Вопросы сыпались на девочку один за одним.

– Ее зовут Таня, – только и смогла сказать Лена.

– Таня? – Глебов отложил надкусанное печенье.

– Чертовщина какая-то п-получается, – растерянно пробормотал Володя, пятерней взлохмачивая волосы. – Она же утонула.

– Утонула, – согласно кивнула Лена. – С нее вылепили статуи, она их оживила. И теперь, на всех обиженная, сидит в речке. Говорит, что поиграть с ней обещали, да обманули.

– Бред какой-то. – Володя нервно зашагал по маленькой комнатке. – Этого не может быть. Статуи не ходят. Утопленницы не шныряют по берегу.

Статуя недовольно зашевелилась, чуть сдвинувшись в угол окна.

– Вот именно. – Володя забегал еще быстрее. – Всю жизнь был нормальный лагерь, с нормальными людьми. А теперь сплошные ужасы. Рассказывайте все по порядку.

И они начали рассказывать. Сначала Лена про ночные визиты, затем мальчишки про ночные вылазки, про крест и отряд мертвецов. А потом все заговорили хором, задавая вопросы, не слушая ответы, строя догадки, запутывая друг друга окончательно.

Под конец Володя уже сидел на кровати, обхватив голову руками.

– Стоп! Хватит! – остановил он разошедшихся ребят. – Я все п-понял. Вернее, ничего не п-понял, но ничего больше не надо г-говорить. – Он встал и внимательно на всех посмотрел. – Вы уверены, что дети п-пропадают?

– А Васильев из нашего отряда? – встрепенулся Щукин. – Лохматый такой. Со мной ночью на мыс ходил. Где он?

– Не помню его. – Володя наморщил лоб, но мальчишку с такой фамилией вспомнить не мог, как ни старался.

– И еще двое. – Серега, видимо, решил добить старшего вожатого. – Из первого. Кривцов, лопоухий такой, и рыжий Перепелкин.

– Вы уверены, что они там были? Я хорошо знаю первый отряд. Но про этих слышу в первый раз.

– Сколько должно быть в отрядах ребят? – тихо спросил Глебов.

– Человек тридцать – тридцать пять, – осторожно ответил Володя. – Может быть, и сорок.

– А теперь посмотри по спискам, сколько их.

– Она что, и списки подправляла? – Володя уже копался в тумбочке.

– Не знаю, что она делала! – истерично выпалил Щукин. – Но их там наверняка не будет.

Листочки сыпались у Володи из рук, от волнения он никак не мог повернуть список так, чтобы он не был вверх ногами.

– В четвертом двадцать пять, – негромко сказала Лена. В руках она держала исписанную бумагу, которую подняла с пола. – В восьмом двадцать девять.

– Где же первый отряд? – Нервничая, Володя чуть не рвал свои листочки. – Невозможно, чтобы человек просто исчез. У него есть родители, он учится в школе, у него друзья, которые о нем помнят. Как стереть память у всех? На него ведь документ выписан! Свидетельство о рождении! Паспорт!

– Первый отряд, – все так же тихо прочитала Лена, – двадцать девять.

– Как двадцать девять? – Бумага веером разлетелась по комнате. – Их должно было быть больше. – Он выхватил у Лены список, пробежал его глазами. – Нет, вроде все на месте. Лишних нет. Димон, Санька, Пепел. Все есть. Неужели их так мало? – Володя подумал. – Но больше быть не должно.

– Ты этого не помнишь, – терпеливо объяснял Глебов. – Даже если мы исчезнем, ты и нас не вспомнишь.

– Надо сказать Петухову. – Володя пошел к двери, дернул ее, но она оказалась заперта. Он немного постоял лицом к стене, резко развернулся и шагнул к ребятам. – Надо сказать вожатым, чтобы детей от себя не отпускали. Нужно что-то делать!

– Они не поверят, – прошептала Лена себе под нос. – Они не смогут поверить тому, чего для них нет.

– Она собирает отряд, так? – стал подводить итог Володя. – С такими скоростями она не только отряд соберет. Целый лагерь получится. – Вожатый помолчал. – А Таню эту я плохо помню. Маленький был, она, наверное, отряде в четвертом или третьем была. Утонула и утонула. Пошумели, покричали. Вожатого чуть не посадили… Хорошо, что отец расписку дал, когда дочь забирал.

– А кто был вожатым?

– Вожатым? Не помню. Он, наверное, потом из лагеря уехал.

– Почему она не умерла совсем? – подала голос Лена. – Почему она осталась? Ведь привидения остаются, когда совершено какое-нибудь преступление.

– Нет, она случайно ут-тонула. Там, говорят, глубоко было. – Вожатый задумался. – Нет, – ответил он каким-то своим мыслям, – даже если и было какое-то преступление, то мы сейчас не уз-знаем. Отца ее не найдешь, вожатого тоже. У нее если т-только спросить. – И Володя посмотрел на Лену.

– Не буду я у нее ничего спрашивать. – Девочка поджала под себя ноги. – Она страшная и холодная.

– Ладно, с этой Таней все ясно, – продолжил Володя. – Она б-безобидная. А вот что с вашими б-барабанщицами делать?

Все опять повернулись к окну. Барабанщица внимательно посмотрела на людей черным гипнотическим взглядом.

– Опасность, – сказала она, не разжимая губ, но все это слово услышали. – Страх.

– Ты хочешь сказать, что ее не надо б-бояться? – спросил Володя, не отрывая взгляда от статуи.

– Ничего себе – не бояться! – возмутился Серега. – Она как глянет своими глазищами, душа в пятки так и проваливается.

– Подожди. – Володя вышел вперед. – Если правда все то, что они здесь порассказали, то как с ней справиться?

– Никак. Жив отряд – она жива, – получил он ответ.

– Зам-мечательное условие, – развел руками Володя. – Ребят не спасешь, п-пока их же самих не уничтожишь. Ловко. И как же это сделать?

– А давайте рванем ее, – неожиданно предложил Щукин. – Возьмем в авиамодельном кружке порох, подложим под фундамент и рванем. Ей потом собирать будет нечего, одни крошки останутся.

– Никого мы взрывать не б-будем, – строго произнес Володя, глядя в глаза Щукину, как будто хотел его загипнотизировать. – Это опасно. Да и неизвестно, чем з-закончится. Ее уничтожим, а отряд (если он есть, конечно) т-так и не спасем. Д-думать надо. Я п-поговорю с начальником. Может быть, он мне что-нибудь скажет.

Разговаривать больше было не о чем.

Володя подсадил ребят на подоконник. Оказалось, что у него не было ключа от входной двери, а вожатые давно уже спали.

– От всех ключи есть, – смущенно объяснял Володя, – а от-т этой нет. Даже от изолятора есть. Когда я эту статую увидел, п-подумал: с ума сошел. Она еще и говорить начала. Смотрю, с-стоит, слышу голос, решил, опять кто-то шутит – охота им эту статую еще потаскать. А п-потом, как она мне все рассказала, схватился за голову. С-скорее к врачу. Ее нигде нет. Добежал до изолятора, Васька орет: с-спасайте Лену! Б-братцы, может быть, это все из-за вас, а? – Володя искательно заглянул в глаза ребятам. – Ведь без вас ничего не было бы…

– Мы пошли, – Васька потянул за собой Лену.

– Идите, – согласился Володя.

– Ты чего ушел? – зашептал Щукин, как только они зашли за угол. – Вдруг бы он еще чего-нибудь сказал.

– Чего он нам может сказать? – Глебов еще раз обогнул корпус и направился к столовой. – Да и не верит он нам. Как он может поверить тому, что не видел?

– Но барабанщицу он видел, значит, может поверить.

– Барабанщица может сделать так, чтобы завтра он о ней не вспомнил. И что мы будем делать тогда? Нет. Нам нужен тот, кто хорошо знает лагерь, кто был здесь раньше.

– Гусева, – в один голос догадались Щукин и Лена.

– Да. Только не сама Маринка. Она мало что помнит. Нам нужна ее мама.

– Мама? – не поняла Лена. – Какая мама?

Ребята уже стояли около столовой. Здесь под козырьком, на доске объявлений, висели списки работников лагеря. Ночь подходила к концу, начинался серый рассвет. Обкусанный ноготь Глебова пробежал по столбику фамилий.

– Смотрите. Вот она – Гусева Вера Степановна, повар. Если Маринка в лагерь ездит уже десять лет, то и ее мать столько же, если не больше. А вдруг она здесь работала, когда утонула Таня! Тогда она сможет нам что-нибудь рассказать.

– Как ты узнал, что ее мать здесь работает? – с завистью спросил Щукин. Ему было обидно, что не он догадался про старожилов.

– Еще в первый день я заметил, как Маринка выходила с кухни и жевала большущий бутер с колбасой. К кому она ходила? Конечно, к матери.

– Может, к тетке, – предположил Щукин.

– Это не важно. Главное, чтобы она здесь проработала хотя бы десять лет.

Как только Глебов это сказал, на дорожке показалась группа женщин. Все они были сонные, шли неохотно, зевая и потягиваясь. Впереди вышагивала крупная, дородная женщина, к ее круглому лицу навеки прилип красный румянец. В широких ладонях она несла косынку. Сразу было видно, что никакая это не тетка Гусевой, а самая настоящая мама – у Маринки были те же черты лица, та же стремительная походка.

– Чего это они так рано? – удивился Щукин.

– Повара начинают часов в пять работать.

– А уже пять часов? – ахнула Лена. – Ой-ой, а спать когда?

– Потом выспишься, – весело подмигнул Глебов. – Стойте здесь, а я пойду со старожилами знакомиться.

Ребята спрятались за угол, а Глебов смело пошел к женщинам. Повара встретили его смехом. Он стал что-то объяснять, разводя руками. Гусева кивнула, махнула остальным, как бы говоря, идите, я сейчас, и пошла вслед за Васькой.

– Интересно, куда статуя опять делась? – отбиваясь от ранних комаров, поинтересовался Щукин, пока они с Ленкой наблюдали, как Глебов налаживает контакты со старожилами. – Могла бы нам чем-нибудь помочь.

– Ничем она нам не может помочь. – Лена поудобней устроилась в кустах, сломала несколько веточек, чтобы лучше было видно. – Она только для охраны поставлена. Вот и охраняет, как может.

– Плохо может. – Щукин от души треснул себя по шее. – Раз уж охраняет, то должна была сделать так, чтобы всего этого не было.

– Чего ты к ней привязался? Она сделала все, что смогла, – об опасности предупредила.

– Тоже мне помощь. Дала бы какое-нибудь действенное средство от своей напарницы. А то бегай теперь за ней. Неизвестно где найдешь.

Лена отмахнулась от непонятливого Щукина. Какие еще объяснения ему нужны?

В это время Глебов сидел на лавочке рядом с толстой поварихой и мелко кивал в ответ на ее слова. Издалека смотрелись они замечательно – маленький щуплый пацан рядом с крупной женщиной. Говорила она долго, минут тридцать. И чем дальше, тем ниже и ниже склонялась Васькина голова. Потом она ушла, а он так и остался сидеть. Щукин осторожно выглянул из кустов.

– Эй, – позвал он, – Васьк, ты чего там?

Глебов поднял голову, лицо его было бледным и осунувшимся.

– Рассказывай, – тут же напустились на него ребята. – Не тяни.

– Володя прав – чертовщина получается, – задумчиво произнес Васька. – Девочка утонула пятнадцать лет назад. И тогда вожатым отряда был Петухов.

– Кто? – Лене показалось, что она ослышалась. – Сергей Сергеевич?

– Да, – жестко проговорил Глебов. – Еще здесь работает ее папа.

– Кто? – в один голос ахнули Щукин с Леной.

– Папа. После смерти дочери он приехал сюда работать, чтобы быть ближе к ней.

– Почему ближе? – не понял Серега.

– Ее тела так и не нашли.

– И кем же он здесь работает? Дворником?

Слова приходилось из Васьки вытаскивать с трудом.

– Дворником, – кивнул Глебов.

Только сейчас ему удалось вспомнить этого дворника. Он жил в небольшой сторожке около центральных ворот. Невысокий, худой, совсем не старый. Ходил он всегда в серых брюках и в сером пиджаке. Это именно он гонял Глебова ночью от ворот. Ваську тогда еще хорошая статуя спасла от неминуемого падения на железные штыри, так удачно торчащие около забора.

– О чем же вы с гусевской мамой так долго говорили? – не унимался Щукин. – Ты полчаса ее слушал. Меня всего комары сожрать успели.

– Она сначала понять меня не могла, а потом чего-то разговорилась. Стала рассказывать про Петухова, о том, как лагерь при нем сильно изменился.

– Как же он изменился? – удивилась Лена, ей казалось, что лагеря все одинаковые и меняться им некуда.

– Раньше, говорит, веселее было. Все время что-то происходило, праздники устраивали. Тогда еще река была шире и глубже, там чуть ли не катера ходили. А как Таня утонула, все наперекосяк пошло – речка мелеть начала, соседние лагеря перестали общаться с нами, стали строить корпуса, на другом берегу вода подмыла берег. Петухов, как стал начальником, чуть ли не бетонный забор хотел построить между лагерем и рекой. Убрал всех стариков, кто раньше здесь работал, набрал новых вожатых. Везде ходит, за всем следит, никто шагу без его ведома сделать не может.

– Про барабанщицу спрашивал? – перебил друга Щукин. – Она ее видела?

– Говорит, байки все это. Послала к Маринке: мол, дочка этих лагерных баек знает столько, что весь день слушать можно. За столько лет, что она в лагере, сама их придумывать начала.

– И про крест она тоже не слышала? – вдруг спросила Лена.

– Сказала, что ей некогда по округе гулять, работы много. Про крест Маринка что-то рассказывала, только она не помнит. Про сторожа сказала. Странный он какой-то. Все время один, по вечерам в домике своем запирается, а свет полночи горит. Часто на речку ходит. Никто к нему никогда не приезжает. И говорит мало.

– Все ясно, – важно кивнул Щукин. – Это он.

– С чего ты взял? – Глебов потряс головой, видимо, большое количество информации в ней никак не укладывалось. – Расстроился мужик, из-за дочки переживает, ни с кем разговаривать не хочет. Это нормально.

– А я говорю – он, – продолжал упорствовать Серега. – Ну смотрите: статуи он сделал? Он. Мог в одну что-нибудь такое подложить? Мог.

– Чего там класть? – удивилась Лена. – Гипс один.

– Туда-то он и замешал кусочек платья своей дочери или ее волосы. От этого статуя ожила. И Таня из-за этого же не может успокоиться. Получается?

– Получается, – согласилась Лена.

– Не получается, – вмешался Васька. – Ничего не получается. Зачем ему мучить собственную дочь? Ей же там плохо, в реке. Вон и Ленка говорила, что скучает она.

– А чего ей скучать, если папа рядом? – теряя уверенность, пробормотал Щукин.

– Скажешь тоже! – Глебов так разошелся, что даже с лавочки вскочил. – А если он не знает о том, что она здесь? И про барабанщиц тоже не знает?

– Как это не знает? – завопил Щукин. – Он же их сделал! Он первый и должен был обо всем узнать.

– Что вы спорите? – вмешалась Лена. – Так ничего не узнаешь. Нужно идти к дворнику и все выяснять.

Мальчишки внимательно посмотрели на девочку.

– Опять небось сбежишь? – ехидно поинтересовался Щукин. – Всегда берешься, а как до дела доходит, начинается – то ты плавать не умеешь, а то…

– Уже умею, – перебила его Лена и зашагала вперед.

За разговорами они не заметили, как встало солнце, запели первые птицы. Но лагерь еще спал. На дорожках никого не было. Центральные ворота были пусты. Ребята осторожно пробрались к домику сторожа. Идти они старались как можно тише, и в те моменты, когда Глебов не спорил с Серегой, это у них получалось. Не дойдя до домика несколько шагов, Лена неожиданно остановилась, со стоном тряся рукой.

– Чего ты? – шепотом спросил ее Васька.

– Порез чешется. – Лена скорчила страдальческую мину, с шипением потирая грязную повязку.

– Потерпеть не можешь?

– Щекотно, – капризным тоном заявила Лена. – И больно, – добавила она.

– Хорош ныть, – вдруг выкрикнул Глебов. – Не можешь терпеть, катись отсюда.

– Ты чего? – удивился Щукин и потянул приятеля вниз, в кусты. – Отстань от нее. На твои крики сейчас все сбегутся.

– Чего она начинает? – не унимался Васька.

Лена предостерегающе подняла руку. Что-то было не так. Вставало солнце, стены корпусов постепенно окрашивались в теплый золотистый цвет, от легкого ветра шевелились листья деревьев.

Что не так?

Лена еще раз оглянулась, и волна ужаса, уже немного подзабытого за длинную ночь, вновь накрыла ее с головой. Вокруг стояла тишина. Абсолютная тишина. Такая же, как тогда, когда впервые появилась барабанщица.

Сердце гулко ухнулось в груди и стало проваливаться куда-то в желудок. Колени сами собой подкосились. Ребятам надоело наблюдать за переменами, которые каждую секунду происходили с Ленкой, и они пошли вперед. Преодолев оставшиеся пять метров, они потоптались у крыльца, пробрались к окнам. Лена на негнущихся ногах побрела за ними. В ушах что-то звенело. И чем ближе она подходила к дому, тем звон становился громче и настойчивей, как будто бы предупреждал – не надо туда ходить, не стоит заглядывать за чужие занавески. Но ставшие совсем непослушными ноги все шли и шли.

Ребята вглядывались в окно, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть. Лена подошла к ним сзади, слегка навалилась на их плечи, чтобы оказаться ближе к стеклу.

Сначала она ничего не могла увидеть.

Темная комната. Кажется, под окном стоит стол, на нем банка с завядшими цветами. За столом стул. А за стулом… еще стул. Нет, не так. У стены кровать. Около кровати белые сапоги. Рядом еще сапоги. Нет, не сапоги, человек.

В тот момент, когда Лена начала поднимать глаза, чтобы рассмотреть человека, плечи ребят, на которые она опиралась, плавно ушли из-под нее, и она так же плавно стала заваливаться головой вперед. Руками она попыталась затормозить свое падение, но лбом все-таки звонко цокнула о стекло и сразу же испуганно присела. Стоящие в комнате повернули к ней головы. На нее пристально посмотрело четыре глаза. Одна пара принадлежала барабанщице, а вторая – начальнику лагеря Сергею Сергеевичу Петухову.

Лена еще долго просидела бы, тупо уставившись в окно, но ее резко дернули в сторону, протащили через колючие кусты и бросили на травку.

– Тихо! – Глебов наступил коленкой ей на грудь, зажал рот.

Когда она перестала сопеть и брыкаться, стали слышны шаги, хлопнула дверь. На крыльце стоял дворник. Невысокий, щуплый, в сереньком пиджаке и брюках. В руке метла. Даже не оглянувшись, он пошел в сторону столовой, по дороге поднимая фантики.

– Ты его видел? – Щукин вытянул шею, чтобы лучше разглядеть спину в сером пиджаке.

– Кажется, в комнате его не было. – Глебов подполз ближе к дорожке.

– Пустите меня, – заворочалась Лена.

– Не ори, – предупредил Глебов. – С тобой ходить невозможно. То рука чешется, то лбом стекло прошибаешь.

– А вы куда провалились? – не уступала ему в нападках девочка. – Я же на вас опиралась.

– Да ты чуть в форточку не влетела, – напустился Щукин. – Головой вперед лезла, мы тебя еле оттащили.

– Все, замолчали. – Глебов еще раз выглянул из травы. – Сидите здесь, я сейчас приду. Щука, следи, чтобы она опять куда-нибудь не влетела.

Серега кивнул и крепко схватил Лену за край сарафана. Васька скользнул мимо кустов. В следующую секунду его голова уже торчала около окна. Некоторое время он вглядывался в него, потом стал медленно подниматься.

– Чего он делает? – забеспокоился Щукин. – Так же его заметят.

Васька обернулся, лицо его было растерянное. Он еще раз взглянул в окно, потом в сторону столовой и в открытую, не таясь, пошел к крыльцу.

Лена вскочила.

– Стой! – крикнула она, бросаясь к домику. Но Щукин сбил ее с ног, и Лена упала на колени.

– Васька сказал сидеть, значит, сиди, – наставительно произнес Серега и отвернулся от нее, пытаясь рассмотреть, что там делает Глебов.

Васька возвращался. Вид у него был ошарашенный.

– Там ничего нет, – неуверенно проговорил он.

– В каком смысле? – не понял Серега. – Совсем ничего?

– Комната пуста. Там только стул, кровать и стол с цветами.

– А кого ты там собирался увидеть? – облегченно вздохнув, спросил Щукин – он боялся, что комната в буквальном смысле окажется пустой. – Хозяина ведь нет.

– Как кого? – нахмурилась Лена. – А статуя куда делась?

– Какая статуя? – хором спросили мальчишки.

– Я там увидела барабанщицу и Петухова.

– Кого? – приятели все еще говорили хором.

– Петухова. И статую, кажется, собранную.

– Значит, он все-таки потихонечку колдует, – задумчиво произнес Глебов. – Заметили, дворник за нами следит? Мы к дому, он на крыльцо. Мне кажется, что он нас ждал, знал, когда мы придем.

– Но барабанщица, Петухов – куда они все делись? – не унималась Лена.

– Не обращай внимания, – легкомысленно махнул рукой Глебов. – Тебе, как обычно, показалось.

Лена растерянно захлопала глазами.

С каких это пор все, что она видит, ей кажется?

– Пошли глянем, что этот дворник делает, – предложил Глебов. – Нужно установить за ним слежку. В конце концов, он выведет нас на нужный след.

Васька первый вышел на дорожку. За ним поднялся Щукин. Лена оскорбленно посопела, решая, высказать мальчишкам свою обиду или не надо.

Из домика дворника вышел Петухов.

Это было до того неожиданно, что она успела только открыть рот. А Петухов уже шел к мальчишкам.

– Молодые люди, подойдите сюда, – негромко приказал он.

Ребята вздрогнули и повернулись.

– Что вы здесь делаете?

Лена бесшумно откатилась в кусты.

– Нас из изолятора только что отпустили, – не моргнув глазом, соврал Щукин.

– До подъема? – В голосе Петухова слышалась безмерная усталость. – Куда вы идете?

– В корпус, – честно признался Васька. – Спать хотим.

– Спать? – Петухов тяжело вздохнул. – А до этого вы где были?

– Я же говорю, в изоляторе, – опять встрял Щукин. Глебов незаметно пихнул его, чтобы друг не завирался.

– Кто вас туда положил?

– Врачиха. – Щукина несло. – Сказала, что у нас солнечный удар. Да вы хоть у Платона спросите, он все расскажет.

– Какого Платона? Какая врачиха? – Петухов начинал сердиться. – Что вы плетете? У нас уже два дня как врач уехал. И никакого Платона в лагере нет!

Повисла пауза. Ребята потерянно переглядывались. Петухов недовольно хмурил брови.

– Быстро рассказывайте, что вы еще натворили. – Сергей Сергеевич внимательно смотрел на друзей. – Я уже наслышан о ваших подвигах. Кто придумал таскать статую?

– Мы ее не таскали, она сама… – начал Глебов и осекся.

– Если я еще раз увижу вас одних, – тихо проговорил начальник, – отправлю домой. Это понятно? – Ребята одновременно кивнули. – И если статуя еще раз появится в лагере, то вы можете начинать собирать вещи.

– Мы ни при чем! – взвился Васька. – Мы эту статую видели только разобранную. Чего все ее на нас вешают…

– И утром скажете своим вожатым, – перебил его Петухов, – чтобы зашли ко мне. Где корпус, помните? Или проводить?

Щукин толкнул в бок Глебова, еще не остывшего после несправедливого обвинения, и оба приятеля зашагали по дорожке. Лена кралась вслед за ними по кустам.

Этот день для всей троицы оказался очень тяжелым. Ребята клевали носом и спали на ходу. Столовая привела их в тихий ужас. Раньше здесь всегда толпилось много народа. Шумели старшие отряды, громко разговаривали средние, шныряли между столами малыши. Сейчас шум вроде бы стоял тот же. И старшие галдели, и средние спорили из-за очереди за тарелками, и малыши кричали. Но все это уже было как-то не так. За столами появилось много пустых мест.

– Еще немного, и она всех перетаскает, – мрачно пробормотал Щукин. – Не нравится мне это.

Васька молчал, задумчиво размазывая кашу по тарелке.

– Ты чего молчишь? – ткнул его в бок Серега.

– А чего тут говорить? – Васька поднял покрасневшие от бессонной ночи глаза. – Делать надо что-нибудь, а не говорить.

Когда с утра Максим вернулся от Петухова, вид у него был немного потрепанный. Он внимательно посмотрел на приятелей и ничего не сказал.

– Ты-то хоть ночью спала? – спросила вожатая Лену с надеждой в голосе. Та машинально кивнула. – И то хорошо… – Продолжать свою мысль Наташа не стала.

Ребята на Лену опять косились – еще бы, как только становится опасно, она исчезает. Оправдываться девочка и не пыталась, пусть думают что думают. У нее и без них болит голова.

– Как это – не о чем говорить? – Щукин отодвинул от себя тарелку. – Поймать бы ее да стукнуть пару раз по башке.

– Что бы такого придумать? – Ложка Глебова выводила в манной каше забавные завитушки.

– Все ясно. – Щукин откинулся назад с таким довольным видом, как будто над своим решением он думал много лет и наконец придумался самый простой выход. – Я на нее охоту начну. Надо сделать так, чтобы не она за нами следила, а мы за ней. И попробовать заранее угадать, что она хочет сделать. Тогда мы ее победим.

Глебов мрачно оглядел столы. Через проход сидела Гусева и аппетитно уплетала кашу, время от времени откусывая от большого ломтя белого хлеба.

– Вот кого барабанщица не тронет, – мрачно изрек он, – так это Гусеву.

– Это еще почему?

– Большая слишком. Она ее не утащит. К тому же с такой мамашей, как у нее, никакие привидения не страшны.

Все прыснули.

– Надо с Володей поговорить, – вспомнил Василий, – вдруг он что-нибудь узнал.

Рядом с их столом остановился Максим.

– Мы идем на речку, – четко проговаривая слова, сказал он. – Это понятно?

Все трое одновременно кивнули.

– Можно, я Володю поищу? – тихо спросил Глебов.

– Какого Володю? – нахмурился Максим. – А-а-аа… – протянул он. – Да-да, конечно. И приходи на пляж.

Глебов сорвался с места и убежал. Друзья проводили его сонными глазами.

– Сейчас бы поспать, – потянулся Серега.

– На речке выспимся, – без энтузиазма сказала Лена.

– Привет, Ленок, – рядом на лавку бухнулась Гусева. – Я смотрю, ты кавалеров меняешь, как перчатки. – И она выразительно покосилась на Щукина, на что Серега демонстративно громко отодвинул лавку, плюхнул тарелку на тарелку так, что каша брызнула, и пошел из столовой. – Ой-ой, какие мы нежные. – Маринка посмотрела на него, насмешливо сощурив глазки, и вдруг резко повернулась к Лене. – Мать сказала, что вы с ней в пять утра говорили. Зачем вам это?

Не ожидавшая такой атаки, Лена замялась.

– Говори, говори, – подбодрила ее Маринка. – Какие тайны мадридского двора скрываете? Я давно заметила, что ты с этим ненормальным Глебовым шушукаешься. Зря, конечно, но рассказывай.

– Не было ничего. – Лене совсем не улыбалось посвящать во все эти истории Гусеву, засмеет еще. – Так, захотелось выяснить, она твоя мать или однофамилица. Вот и подошли спросить, а Глебова болтать разобрало.

– В пять утра? – Глаза Маринки стали огромными. – Не смеши меня. По твоему кислому виду сразу понятно, что вы всю ночь не о моей родословной беседовали.

– Ну… – Лена мучительно подбирала слова. – Как тебе сказать… – В сонную голову совсем ничего не приходило. – Глупость, конечно… – Маринка уже начала терять терпение. – Мы спрашивали про местные легенды, – наконец нашлась она. – В лагере наверняка есть какие-нибудь байки. Наташка рассказывала про барабанщицу, ты про крест на мысе. Нам стало интересно, знают ли взрослые еще что-нибудь в этом роде.

– Ну вы и ненормальные. В пять часов утра! А днем это выяснить нельзя было? Я тебе этих историй ворох порасскажу, ты потом месяц спать не будешь. Ха! – Гусева никак не могла прийти в себя от услышанного. – Да моя маманька вам и не нужна.

– Расскажи, – попросила Лена.

Маринка внимательно посмотрела в ее лицо.

– Да пожалуйста. Тебе про кого?

– Про барабанщицу еще что-нибудь знаешь?

– Знаю. – Маринка резво вскочила с лавки, мотнула головой. – Пошли на улицу. – Была она вся такая радостная, довольная, румяная.

И вдруг взамен этого лица, круглого, с ямочками на щеках, Лена представила другое – бледное, плоское, с пустыми глазами.

– Маринк, – осторожно спросила она, – а тебе ночью ничего такого не снилось? Ну, страшного.

– Мне вообще ничего не снится, – беззаботно рассмеялась Гусева. – Я крепко сплю. Чего сидишь? Пойдем.

Солнце ослепительными брызгами играло в ленивой воде Киржача. Разморенные жарой ребята лениво подставляли свои бока обжигающим лучам. Всем было жарко. Одна Лена сидела под ярким солнцем, и ее бил озноб. Ей было страшно, неуютно и холодно, а неутомимая Маринка все рассказывала и рассказывала свои истории.

– Дело было так. – Гусева на мгновение закрыла глаза, как бы выбирая из вороха легенд самую подходящую. – Говорят, что речка стала размывать берег сразу после того, как утонула та девчонка. Не помню, как зовут… Короче, ты знаешь. А вслед за ней стали загадочным образом исчезать дети. Шли они на речку и обратно не возвращались. И только одной девочке удалось вернуться. Пришла она в лагерь и рассказала, что на самом деле берег подкапывает утопленница. Она скребет его длинными зелеными когтями, грызет гнилыми зубами, хочет сделать так, чтобы вода смыла лагерь. Как только на берегу показываются дети, она выплывает на мелководье и тихим голосом зовет их к себе, обещает всяческие подарки, если подойдут. Они и идут. Тут-то она их к себе и затаскивает. Кого затащит, заставляет тоже берег копать. И вот набралось уже много ребят, все они дружно копают, стараются. Докопали до первых корпусов. Начальники спохватились, что сейчас все развалится, начали берег укреплять. Приехал экскаватор. Зачерпнет земли, а из-под нее вода бьет. Копал, копал, ничего сделать не смог. Тогда решили отвести речку стороной. Сделали ей новое русло, старое перекрыли, и вода потекла по другому месту. Утопленница не успела выбраться из реки, так ее в старице и закрыли. С тех пор вода там гнилая и вонючая – это утопленница слезы льет, что не удалось ей погубить лагерь. А все дети, что она утащила в речку, как только смена закончилась, выбрались на берег и поехали домой.

– Как это они выбрались? – не поняла Лена.

– Так ведь смена кончилась, – весело расхохоталась Маринка.

– Да-да, – побыстрее согласилась Лена, хотя она совершенно не поняла, при чем здесь конец смены и освобождение детей. – А про барабанщицу?

– Нет, лучше про барабан. Дело было так. В отряде было несколько барабанов, в них били, когда собирались какие-нибудь линейки и поднимали лагерный флаг. Все барабаны были красные и только один черный. Он стоял в самом углу, и его никто никогда не трогал. Появился новый барабанщик. Ему рассказали, как держать палочки, как бить. Но строго-настрого запретили трогать черный барабан. У нового барабанщика хорошо получалось выбивать дробь, но ему казалось, что, если бы он взял черный барабан, дробь получалась бы еще лучше. Эта мысль никак не покидала его. Однажды он не выдержал и взял черный барабан. Он был тяжелый, барабанщик еле удержал его. А когда стало совсем тяжело, он попытался положить его обратно. Но барабан прилип к его рукам. И тут он увидел, что в боках барабана появились вены и жилы. Рукам его стало больно – барабан стал пить из него кровь. И чем больше он пил, тем краснее становились его бока. Мальчик бил по барабану, пытался вырваться, но только еще больше прилипал к нему, все быстрее и быстрее вытекала из него кровь. Когда утром пришли остальные ребята, барабанщика не было, а на полке стоял барабан с красными боками. Через неделю во время линейки один из барабанов сломался. Завхоз съездил в магазин и купил новый. Он был такой же, как остальные, только бока его были черные.

Лена боялась шевельнуться. Она так и представляла несчастного барабанщика с барабаном, прилипшим к его рукам. Такой сожрет и не подавится. Но какая-то еще мысль вертелась у нее в голове. Очень нужная и важная.

– Еще рассказывать? – Маринка сверкнула белозубой улыбкой. – А вообще, лучше это ночью делать. Так веселее. Кто-нибудь обязательно боится. Я смотрю, ты уже перестала пугаться? Правильно. Тут ведь и бояться нечего. Мало ли что придумают…

– А если это не придумали, а было на самом деле?

Гусева даже фыркнула.

– Глупость какая. Это же специальные лагерные истории. Домой приедешь – все забудется.

«Домой приедешь – все забудется».

Эта фраза крутилась в Лениной голове и никак не хотела успокоиться. Что-то в ней было не так. Или, наоборот, все слишком правильно – и в это верилось с трудом. Вряд ли все, что здесь происходит, можно забыть.

– Ладно, – толкнула подругу Маринка, – не сиди, как кирпичом стукнутая. Не буду я тебе больше ничего рассказывать, а то еще заикой останешься. Пойдем купаться. Вон Наташка всех зовет.

Лена машинально встала и пошла к реке. Она по щиколотки вошла в теплую воду, наклонилась, чтобы ополоснуть лицо. Взгляд ее уперся в синюшное лицо Тани. Бледные губы улыбались.

Лена качнулась, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног.

Таня не спеша поплыла под поверхностью воды в сторону от пляжа и резвящихся ребят. Лена как зачарованная пошла вслед за ней. Как только первый куст скрыл их от всех остальных, Таня высунула из воды белесую голову.

– Тебе плохо? – с сочувствием спросила Лена. Страха пока не было. – Почему ты не уходишь отсюда?

– Мне хорошо. – Таня кувыркнулась через голову. – Мне замечательно. Теперь мне есть с кем играть.

– Барабанщица вернулась?

Таня капризно сморщила маленький носик.

– Меня приняли в отряд, – голос ее стал холодным.

– Какой отряд? – Мысли в Лениной голове, которые до этого никак не хотели собираться все вместе, стали постепенно выстраиваться в логическую цепочку.

– Мой. – Тане не стоялось на месте, она вертелась и кувыркалась, обдавая Лену брызгами. – Он для меня собрал отряд.

– Значит, папа тебя видел?

Таня замерла.

– Папа? Какой папа? Никто меня не видел, – невинным голоском стала лепетать она.

Быстро нагнувшись, Лена схватила тонкую ледяную руку.

– Отпусти их, слышишь?! – заорала она прямо в водянистые глаза. – Отпусти и катись отсюда! Эта смена не твоя! Она закончится – и все закончится! Поняла?

Таня мгновенно изменилась, теперь она была похожа на маленького обиженного ребенка. Она чуть заметно повела плечом, и ее рука рассыпалась на тысячу искринок, оставив Лене горсть льдинок. Пока Лена приходила в себя от такой трансформации, утопленница спиной упала в воду и стремительно пошла на дно. Река на секунду взбаламутилась и ту же стала спокойной. Даже круги от падения исчезли.

Лена опасливо переступила с ноги на ногу. Ей показалось, что река затягивает ее к себе.

Что-то скользкое мазнуло по лодыжкам. Лена попятилась, но было поздно. Цепкие пальцы схватили ее за ноги и дернули. Лена потеряла равновесие, задом падая в воду. Из речки выскочила Таня. Узнать ее было сложно. Тяжелая, зеленоватая вода, стекающая с нее, образовала блестящий плащ, на руках появились длинные ногти, синюшное лицо перекосила злоба, водянистые глаза налились кровью, волосы встали дыбом.

Лена забарахталась на мелководье, пытаясь встать. Но Таня волной обрушилась на нее, вцепилась в плечи.

– И тебя я заберу, – прошипела она. – Ты мне мешаешь. То, что ты узнала, не узнает больше никто!

Утопленница подмяла под себя слабо сопротивляющуюся девочку, по дну поволокла к центру реки. Лена начала изворачиваться, брыкаться, но Таня с невероятной силой продолжала тащить ее вперед. Время от времени она вглядывалась в свою пленницу, отчего Лена начинала дергаться еще сильнее. Вид у утопленницы был ужасный – синее лицо, красные глаза, вздыбленные зеленые волосы, оскал белых губ.

Лене стало не хватать воздуха. Она изо всех сил рвалась на поверхность, руки ее старались достать спасительную кромку воды. Чем дольше она вырывалась, тем больший ужас накатывал на нее.

Вода, вода… Кругом была одна вода. И кошмарные красные глаза, неотступно следящие за ней.

В ушах стоял звон от шума воды, от собственных криков.

Лена последний раз взглянула наверх. Где-то там, далеко, светило солнце, ребята резвились на пляже… Она повернулась, краем глаза заметив что-то странное.

Утонув в иле почти всем постаментом, на дне реки стояла статуя. Как только Лена на нее посмотрела, барабанщица открыла черные глаза, растянула губы в довольной ухмылке.

Это было последнее, что увидела Лена.

Васька не спеша обошел стол с играющими. Коля, не отрываясь, следил за ним взглядом. Распахнулась дверь, пройдя сквозь чуть покачнувшуюся фигурку мальчика.

Он прозрачный?

Ваське сразу стало весело. Раз Коля прозрачный, значит, ничего сделать не может. А если ему так хочется за ним ходить, пускай ходит. Ему, Ваське, от этого не будет ни тепло ни холодно.

Глебов посмотрел сквозь стеклянные двери. Вроде бы там все было спокойно, толпа призраков не ждала его у выхода, чтобы схватить и не дать уйти с раскрытой тайной. Только Коля как-то нехорошо на него смотрел…

Играющие ребята загалдели, отмечая очередную партию. Дверь шарахнула, впуская несколько человек. Впереди чуть не бежал Максим, за ним четверо старших что-то несли на руках. Дальше бежали ребята из третьего отряда.

– Разошлись все! Быстро!

На Максиме лица не было. Увидев его, малыши тут же побросали ракетки и книжки и как шарики раскатились по всему холлу. Мимо замершего Глебова пронесли Лену. Руки и ноги ее безжизненно болтались, синеватое лицо было запрокинуто.

Максим как слепой налетел на Ваську.

– Чего стоишь? – вдруг заорал он. – Зови врача!

Глебов бросился вверх по до боли знакомым лестницам и коридорам. Бежать далеко не пришлось. На шум сверху спускалась испуганная худенькая девушка в белом халате.

– Скорее! – Максим вырвал Лену из рук ребят и через ступеньки помчался к медсестре. – Она, наверное, наглоталась воды.

Глебов попятился.

Лену хотели утопить? Или она сама утонула? Но она ведь не умеет плавать. Зачем ее понесло на глубину? А если не понесло, если ее туда потащили? Значит, все-таки пытались утопить…

Васька попятился и спиной наткнулся на что-то жесткое. Резко повернулся. Воздух перед ним начал густеть, в нем появилось белесое вытянутое пятно.

Он не стал досматривать, что из этого пятна может произойти – и так было ясно. Куда же здесь без барабанщицы? Он прыгнул в сторону и помчался вниз.

– Что произошло? – крикнул он, налетев на кого-то из своих.

– Ленка чуть не утонула, – мрачно произнесла Гусева. – Отошла в сторону и пустила пузыри.

– Она была одна?

– Со мной она была, – расстроенная Маринка прятала глаза. – Я ей байки рассказывала… Я же не знала, что она после этого топиться пойдет.

Что-то в словах Гусевой Ваське не понравилось. Что-то было не так. В поисках ответа он поднял голову и вновь увидел Колю. Мальчик снова улыбался.

Так и есть! Значит, и Ленка что-то узнала. Поэтому они и решили от нее избавиться.

Глебов побежал обратно. Молоденькая медсестра попыталась его не пустить, но он грубо оттолкнул ее и ворвался в палату.

Ленино лицо из синюшного стало бледно-розовым, но открытые глаза еще блуждали, никого не узнавая. Над ней склонился Максим.

– Лена, Лена, – как заведенный звал он.

Глебов поступил проще. Он просто схватил ее за плечи и встряхнул.

– Говори! – приказал он, глядя ей прямо глаза.

Девочка пару раз моргнула и уставилась на Ваську.

– Таня… – прошептала она.

– Дальше, – понимающе кивнул Глебов.

Лена зашевелила губами, стараясь что-то сказать. Васька упал рядом с ней на подушку.

– Максим, мне надо с тобой поговорить. – После разговора с Леной лицо мальчика стало сосредоточенно-серьезным.

Они еще говорили, когда Коля незаметно вошел в палату. А вместе с ним вошла барабанная дробь. Васька изо всех сил сдерживался, чтобы не посмотреть на Смирнова. Ему вдруг пришло в голову, что если привидение не замечать, то оно само как-нибудь растворится в воздухе.

Барабаны наседали все сильнее и сильнее, грохот становился нестерпимым. И тут Максим кивнул.

– Хорошо, – согласился он. – Предположим, что все так, как ты говоришь. Только бред получается. Зачем все это?

– Я не знаю. Но сделать это нужно обязательно. И ни с кем не разговаривай.

– Попробуем устроить это вечером.

– А раньше никак нельзя? – Васька не замечал, что уже кричит, пытаясь перекрыть грохот барабанов.

– Костер можно будет жечь только вечером. Я получу разрешение у Петухова.

– Обошлись бы без него…

– Без него не получится. Иначе нас не отпустят.

– Тогда не говори, зачем. Скажи – просто общелагерный вечер. И ругай меня побольше, чтобы он не заподозрил.

– Попробуем. – Максим поднялся, посмотрел на Лену. – Пойдем, пусть она полежит.

Вожатый направился к выходу, прошел через ехидно ухмыляющегося Колю, открыл дверь. Вообще, чем дальше, тем выражение лица Коли становилось все наглее и наглее. В Глебове это вызывало еще большее возбуждение. Он был не из тех, кто так просто сходит с дистанции. А если противник заранее начинал чувствовать себя победителем, это играло ему на руку. Заносчивые часто допускают ошибки. А сейчас всех мог спасти только промах со стороны барабанщицы. И этим промахом Глебов сумеет воспользоваться.

В изоляторе больше делать было нечего. Пока Ленка лежит, ей больше ничто не угрожает. Не потащат же ее из постели через весь лагерь топить. А штучки барабанщицы, судя по всему, на нее не действуют.

Все пока идет замечательно!

Глебов демонстративно пошел прямо на Колю, но, не дойдя до него двух шагов, понял, что эта шутка у него не получится. Сквозь мальчика он не пройдет. Мимо – тоже. Они встали друг напротив друга. У Васьки по телу побежали нехорошие мурашки. В душу вкралось сомнение – справится ли? Уж слишком силен противник. Да и неясно еще, вдруг барабанщица сможет и его легко отправить в заброшенный лагерь.

Глебов стал осторожно обходить Колю стороной. Он сделал три коротеньких шажка, не отрывая глаз от лица мальчика. Теперь нужно было протянуть руку к двери и выйти. Он не глядя пошарил рукой и ничего не нашел. Дверь как была за спиной Коли, так там и осталась.

Васька замер. Этого не могло быть! Он же подошел к двери!

Пришлось сделать еще три шага. Он чувствовал, как нога упирается в пол, как он переносит центр тяжести и наступает еще раз. Но окружающее совершало неуловимое движение и оставляло Ваську на одном месте.

Улыбка Коли становилась все шире и шире.

– Фиг вам! – крикнул Глебов, прыгая вперед.

Пол опять вытянулся и вернул Ваську обратно.

– Хорошо, – миролюбиво согласился Глебов, оглядывая тщедушное тельце мальчика. Шире, чем Коля, не улыбался, наверное, никто.

Васька развернулся на пятках и бросился к окну.

Второй этаж. В худшем случае отобьет подошвы.

Он рванул на себя фрамугу и, не глядя вниз, перемахнул за подоконник.

Ему показалось, что падает он нестерпимо долго, что земля никак не приближается.

Васька посмотрел вниз и похолодел. Земля действительно не приближалась. Он висел в воздухе недалеко от окна и никуда не падал.

Шевелиться было страшно. Вдруг двинешь ногой – и тут же окажешься на земле. Потом только экскаватор тебя отскребет от асфальта.

Но висеть так было глупо, и Васька осторожно протянул руку. Ничего не произошло. Он схватился за подоконник, подтянулся, ввалился обратно в палату.

Медсестра все еще сидела за столом, делая вид, что заполняет какие-то бланки. Однако руки ее работали отдельно от остального тела. Ручка скользила по бумаге, корпус был наклонен над столом, а вот голова повернута на сто восемьдесят градусов в сторону Коли. Между ними стояла кровать, на которой лежала Лена.

Выглядела она уже не такой бледной, но глаза были еще закрыты.

Васька подбежал к кровати.

– Ленка, – затормошил он девочку, – просыпайся! Скорее!

Медсестра уже оставила бланки и встала. Из пола вырос постамент и прикрепился к ее ногам, к животу прилип барабан, полуразрушенное лицо знакомо ухмыльнулось.

– У тебя ничего не получится, – услышал Васька. Причем услышал не ушами, слова сами собой родились в его голове.

От этого он только крепче сжал Ленины плечи и еще сильнее затряс. Ее голова замоталась по подушке.

Статуя приблизилась.

«Только не смотреть на нее, – билось в Васькиной голове, – только не смотреть. Не оборачиваться!»

– Ленка! Ну же! – Он с размаху врезал ей по щеке.

Лена вздохнула и открыла глаза. Бесконечно долго она всматривалась в склоненное лицо, никого не узнавая. Наконец в глазах ее появилось понимание.

– Васька. – Она испуганно приподнялась. – Там Таня… – Лена оглянулась, и глаза ее расширились от ужаса. – Что это?

– Бежим!

Васька сдернул девочку с кровати и потащил к двери. В этот раз никакие законы природы не нарушались. Дверь послушно приблизилась и даже открылась. И сразу захлопнулась, больно вывернув Ваське кисть.

– Никуда вы не пойдете, – прошипел злобный голос, и перед ними возник Коля с охапками гирлянд. – Вы останетесь здесь до конца и не будете мне мешать.

Ноги у Лены подкосились, она стала заваливаться на Ваську.

– Уйдем, – спокойно ответил Глебов. – А вот ты, – он повернулся к барабанщице, но смотреть на нее не стал, – останешься и больше никогда не появишься в лагере.

– Посмотрим, – ударилось в голове.

Коля стал резко меняться, как это было уже вчера на речке. Он выбросил руку вперед, глаза его вылезли из орбит, лицо посерело. Широко открытый рот ощерился белыми зубами. Васька увернулся от тянущейся руки, поудобней перехватил Лену, ногой толкнул дверь. Она открылась, врезав подслушивающей под дверью Гусевой по лбу.

– Уходи отсюда! – крикнул на бегу Глебов Маринке и скатился с лестницы.

У выхода из изолятора в задумчивости топтался Кубинов. Васька налетел на него, чуть не сбив с ног.

– Помоги!

Вдвоем они доволокли опять потерявшую сознание Лену до ближайшей беседки.

– Посиди с ней, – попросил Васька, исчезая в кустах. – И не смотри по сторонам, только в пол! – крикнул он, убегая.

Вовка непонимающе захлопал длинными ресницами, на всякий случай поглядел на утоптанный земляной пол. На нем ничего интересного не было. Только кто-то у самого входа вдавил в него несколько крышечек от кока-колы, получился желтенький цветочек. Симпатичненький такой. На цветочек набежала тень. Вовка удивленно поднял голову. Перед ним возвышалась громадная статуя.

И тут он вспомнил все, что происходило ночь назад: мыс, танцующий Васильев, бледный Щукин и огромный черный крест.

Пронзительные темные глаза статуи стремительно приблизились, и больше Кубинов не вспомнил ничего.

Васька вылетел к столовой. Приближалось время обеда, и здесь начинали собираться ребята. Он поискал глазами Щукина. Если им повезло, то он еще должен быть в лагере.

Но вечно голодного приятеля у столовой не было.

Потом он заметил крупную фигуру Гусевой-старшей. Она сидела на той же самой лавочке, на которой они разговаривали утром, и обмахивалась поварским колпаком. Васька решил проверить наудачу.

– Здравствуйте, – подлетел он к ней и с замиранием сердца спросил: – Вы Марину не видели?

Гусева подняла на Ваську покрасневшие глаза.

– Какую Марину? – пропыхтела она.

Васька попятился.

Нет, этого не может быть. Так быстро? Он же видел Маринку только что, она торчала в изоляторе. Он еще хотел спросить ее, что за байки она рассказывала Лене.

В изоляторе! А там барабанщица и Коля!

Значит, тех малышей, что играли в настольный теннис, теперь тоже нет. Только бы кто-нибудь остался до вечера!

Васька легкой рысцой побежал вокруг лагеря. Серега никак не находился.

Около корпуса Васька натолкнулся на Наташу.

– Глебов, – строго начала она, – тебе, кажется, велели не уходить от отряда. Где ты весь день носишься? Мы собираемся в столовую. Встань в строй.

Васька посмотрел туда, куда показывала вожатая. От отряда осталась маленькая горсточка. Щукина среди них не было.

– Я сейчас, только Серегу найду, – под нос пробормотал он и зажмурился. Если Наташка начнет спрашивать, кто это такой…

Но Наташа спросила не о том:

– Максим знает, что ты бегаешь по лагерю один?

– Да, – у Васьки с души камень свалился, – он меня отпустил.

– Чтобы через пять минут оба были в столовой.

Васька побежал к центральным воротам – Щукин вполне мог сидеть здесь в засаде около домика дворника. Но приятеля и там не оказалось, а вот дворник был. С веником в руках он стоял на крылечке. Под его ногами лежала кучка странных белесых осколков. Увидев Глебова, дворник выпрямился. Казалось, его глаза сейчас пробуравят мальчика насквозь.

– Оставьте ее в покое! – взвизгнул он. – Что она вам сделала?

Дворник топнул ногой, кучка мусора развалилась, и среди осколков Глебов рассмотрел маленькие головки, ручки, ножки. Видимо, когда-то все это было статуэтками.

– Убирайтесь! Уйдите! – дворник потряс над головой веником.

Васька попятился, развернулся, краем глаза заметив, что в темной зелени около ворот что-то белеется. Статуя! Разобранная!

Он бросился к кустам.

– Стоишь? – зло выкрикнул он. – Охраняешь? Что же ты? Они сейчас всех перебьют, а ты так и будешь здесь стоять?

Барабанщица даже не шевельнулась, расколотые белые глаза не ожили, крепко сжатые губы остались неподвижны.

– Как ты можешь? – Глебов готов был с кулаками наброситься на каменное изваяние, вновь разбить то, что уже было однажды разбито. – Не смей молчать! Сделай что-нибудь! – Он стукнул по выпирающему барабану, и тот легко оторвался от живота статуи, стукнулся о постамент с надписью о Воване и раскололся. Вслед за ним посыпались мелкие камешки, потом крупные куски, полетела меловая крошка – статуя начала разваливаться. Сначала наклонилась вперед голова, мгновение повисела в таком положении, как бы раздумывая, падать или нет, но все же скатилась, цокнула об острый край и рассыпалась. За ней оторвались руки, обрушилось тело, просел постамент. Арматура, как будто она была из пластилина, стала изгибаться, сворачиваться, складываться. Через минуту у ног Глебова возвышалась бесформенная груда камней и железа.

Затрещали кусты. К нему с веником в руке пробирался дворник.

– Хулиган! – рявкнул он. – Варвар! Что ты творишь! Это же Таня!

– Да какая это Таня? – разозлился Васька. – Это просто камни.

В глазах дворника появилось что-то нехорошее. Рука с веником начала подниматься. Конечно, веник, это не железная палка, удар им не смертелен. Но лучше не пробовать.

Глебов отступил в кусты и нос к носу столкнулся с Серегой. Тот сидел в самой гуще, с любопытством разглядывая приятеля.

– Конечно же, ты здесь сидишь! – всплеснул руками Васька. – Вылезай из своего укрытия. Пойдем. Дело есть. Я все понял.

– Что? – отрывисто бросил Щукин, но подниматься не стал.

– Да не сиди ты здесь. Сейчас дворник примчится. Он злой. Там статуя опять развалилась.

Приятель не шевельнулся. Тогда Васька дернул его на себя, но рука его прошла сквозь плечо и схватила пустоту.

– Серый! – ахнул Васька, с ужасом глядя на свой кулак, сжимающий воздух.

Щукин заколебался, по нему прошла рябь, и вместо него показалась неуклюжая фигура Андрюхи Васильева.

– Чего ты такой неугомонный? – Васильев поднялся. – Руками размахиваешь, кричишь. Охолонись, все идет замечательно.

– Андрюха? – обрадовался Глебов, слабо соображая, что происходит. У него уже стал стираться из памяти и сам Васильев, и то, как он пропал. Просто было приятно увидеть несколько подзабытое лицо. Но когда до Глебова дошло, откуда «всплыл» Андрюха, ему стало нехорошо. – Ты чего здесь? – осторожно спросил он.

– Да так, гуляю. – Андрюха сплюнул сквозь зубы, взгляд его стал жестче. – За тобой я. Идем. – И он крепко схватил Ваську за локоть.

– Еще раз опоздаете, я вам уши пообрываю, – прямо сквозь кусты по воздуху к ним несся Платон. – Глебов, а тебя я вообще урою. Сколько можно с тобой носиться? Цацкаешься с вами, цацкаешься. – Платон метнулся вперед, тоже схватил Глебова за локоть, приблизил к нему свое лицо и гаркнул прямо в глаза: – Быстро на построение! Если через пять минут тебя там не будет, вылетишь отсюда к чертовой матери! Даже чемодан собрать не успеешь. Понял? – Васька ошарашенно молчал. – Я говорю, ты меня понял?

На Глебова вдруг накатило удивительное спокойствие. Волнения и суета последних дней куда-то делись, осталось только небольшое любопытство – чем все это может кончиться?

– Пошел ты, знаешь куда? – Он дернул рукой, стряхивая жесткую ладонь Платона. – Не пойду я с тобой. И плевать мне на твой лагерь. Видел я его в гробу в белых тапочках. Понял? Тоже мне начальник – на одну смену, и ту коротенькую.

– Это ты мне сказал? – медленно проговорил Платон. Очертания его подернулись дымкой, ноги оторвались от земли, он стал постепенно увеличиваться.

– Ой-e-e-e. – Васильев отпустил локоть Глебова и весело прищурился. – Ну ты, брат, попал. Я, пожалуй, пойду к своим.

– Тебе, – неторопливо ответил Глебов и на всякий случай спрятал руки за спину, чтобы за них больше не хватали. Но Платон его уже не слышал.

По кустам прошел легкий ветерок. Потом порывы стали резче, сильнее. Поднялась в воздух меловая крошка, оставшаяся от барабанщицы. Следующий порыв ветра чуть не свалил Ваську на землю, под ноги ему подкатились куски гипса. Он пригнулся, спасаясь от шквалов, попытался за что-нибудь уцепиться, но все, за что он хватался, было ненадежным, легко отрывалось от земли, оставаясь у него в руках. Очередной порыв сбил его с ног. А потом сверху на него налетел сильно выросший Платон. Огромные, вылезшие из орбит глаза, оскаленный рот, скрюченные пальцы. Васька попытался закрыться, спрятаться от этого ужаса, но вокруг уже ничего не было. Шквал нес его куда-то, перед глазами маячило перекошенное лицо вожатого.

– Молчать! Подчиняться! Быть как все!

Слова впечатывались в его голову, от них невозможно было отвернуться, как нельзя было закрыть глаза. Даже сквозь сомкнутые веки было все видно.

Потом его бросило вперед и вниз. Ветер помчался дальше, а он покатился по земле.

Они были здесь все. Несколько отрядов, замерших в ровной шеренге, вожатые. Чуть в стороне ссутулившаяся фигура Володи. Барабанщица стояла впереди около двухметрового шеста с болтающейся грязноватой тряпкой наверху. Перед ней, скрючившись на траве, сидел Щукин. Вся одежда у него была в иле и грязи, лицо расцарапано. Как будто до этого его долго тащили по земле.

– Лагерь! – звонко воскликнул Платон. – Смирно!

Ряды дрогнули и замерли, подтянулись вожатые, Володя переступил с ноги на ногу, но сгорбленная спина так и осталась сгорбленной.

– Серега! – Васька попытался встать, но из-за перелета ноги его не держали. – Это ты?

Щукин поднял исцарапанное лицо.

– Васька?

– Разговорчики! – Платон висел между ребятами. – Все готово! – бросил он в сторону барабанщицы.

Та медленно кивнула, не переставая смотреть на скрючившуюся фигурку мальчика у своего постамента.

– Ты искал меня, – не разжимая губ, начала она. – Ты нашел. Что тебе надо?

И тут до Васьки дошло, чем все утро занимался его приятель, – он охотился на барабанщицу. Все-таки не выдержал и решил все сделать сам – сам найти, сам все разузнать, сам уничтожить.

Глебов застонал от обиды – надо же связаться с таким самонадеянным дураком. Ведь говорили ему: «Не лезь» – не послушал.

Щукин все еще продолжал сидеть на земле, уткнувшись носом в колени.

– Я скажу, что тебе нужно было. – Статуя легко наклонилась, нависнув над скорчившейся фигуркой мальчика. – Ты хотел все сделать один. Но одиночки мало что могут. Побеждает толпа, побеждает коллектив. Только вместе можно чего-то добиться. Я тебе сейчас все объясню.

Барабанщица выпрямилась, кивнула кому-то. От строя отделились двое – это были Васильев и Кубинов, оба аккуратно причесанные, в одинаковых шортиках и рубашечках. Они подбежали к Щукину, подняли его на ноги. Серега дернулся пару раз, но когда понял, что вырваться не получится, обмяк в чужих руках. Голова его оставалась опущенной.

– Это замечательно – быть всем вместе, – продолжала разглагольствовать статуя. – Ты этого пока не понимаешь, но ты поймешь. Вырастешь и поймешь. Нас оживили, чтобы вас всех сделать сплоченными, сильными, дружными. Вот и ты тоже… Не упирайся. Со всеми тебе будет хорошо.

Она протянула обвалившуюся культю, приподняла Серегин подбородок.

– Нет, – этого выдержать Васька уже не мог. – Не трогай его, ты, ходячая мумия!

Статуя замерла.

– А, – как-то радостно протянула она. – У нас есть еще один попрыгунчик, любитель ночных вылазок. И откуда только вы беретесь? Дети по ночам должны спать. Это правило для всех.

Слова бились в Васькином мозгу, и какая-то неведомая сила заставляла поднять голову, посмотреть в черные глаза, чтобы вот так, прямо в лицо высказать все, что накопилось в душе за бесконечно долгую неделю.

«Не трусь, – нашептывал голос, – что она может? Это же просто кусок гипса. Вон Ленка справилась с ней – и ничего. И ты сможешь. Ты же сильный. Давай, посмотри ей в глаза».

Васька затряс головой, прогоняя противные слова, посмотрел на Щукина, и внутри у него что-то обвалилось. Серега медленно, через силу поднимал голову.

– Стой! – крикнул Васька. – Не смотри!

Но было уже поздно. Какое-то время Щукин еще боролся с собой. Потом глаза его распахнулись, и он пристально посмотрел на барабанщицу. Он даже рот открыл, желая что-то сказать. Но не успел. Тело его дернулось, по нему прошла судорога, оно стало истончаться, на мгновение пропало, а потом появилось. Нечеткое, полуразмытое.

Какое-то время Щукин еще повисел без движения, стиснутый с двух сторон ребятами, а потом встрепенулся и твердо встал на ноги.

– Ну как? – прозвучал вопрос.

– Замечательно. – Серега выпрямил спину, повел плечами, бросил холодный, надменный взгляд в сторону приятеля.

Васька вздрогнул, встретившись с этим взглядом. Он вдруг вспомнил, как жалко выглядел вчера Щукин, когда представлял, что ему придется сталкиваться с барабанщицей вновь, как он не хотел идти на речку, плыть на другой берег. И вот встреча произошла.

Крик сам собой вырвался из груди Глебова:

– Нет!

Смысла в этом вопле не было никакого, его некому было слышать. От обиды он сжал кулаки и вдруг почувствовал, как в ладонь что-то врезалось, а потом хрустнуло. Он мельком глянул на свои руки, и его всего заполнила безумная радость – он держал куски гипса. Как они к нему попали, думать было некогда – Щукин ленивой походкой уже шел к нему, и вид его не предвещал ничего хорошего.

– Взять, – прозвучал короткий приказ. Торжественно забили барабаны.

В тот момент, когда Серега прыгнул, Васька коротким рывком запустил в него камнем. Кто-то сзади подсек его под ноги. Рука дрогнула, и он увидел, что камень полетел как-то криво. Глебов вывернул шею, чтобы проследить, попал он или нет, и встретился взглядом с барабанщицей. В ее черных глазах были холод и отрешенность. И уже совсем падая, он выкинул вторую руку, где еще оставался кусочек расколовшегося гипса, и не глядя бросил его куда-то вверх.

Волна барабанной дроби накрыла его с головой, боль в ушах стала нестерпимой, по глазам резанул непонятно откуда взявшийся яркий свет, как будто кто-то включил огромный фонарь. Глебов зажмурился, хотел даже уши заткнуть. Но сверху на него что-то навалилось, начало душить. Потом он получил удар по лбу.

И все закончилось.

Костер вышел огромным. Огонь лизал сухие ветки, стремительно взмывая вверх. Севшие сначала совсем близко ребята стали отодвигаться. Жар все наступал, и скоро вокруг костра образовался большой круг.

Максим, казалось, не замечал ни огня, ни одуряющего жара. С каким-то механическим упорством он все подтаскивал и подтаскивал новые бревна.

– Я не понимаю, что вы хотите. – Сергей Сергеевич не отходил от него ни на шаг.

Петухов не сразу дал согласие на костер, его пришлось долго уговаривать, доказывая, что ребятам это понравится. Причем – всем.

– Зачем вам все отряды? – не унимался начальник. – Если хотите, идите на остров со своими и жгите там все, что угодно.

Максим в сотый раз принялся объяснять, что не мешало бы сплотить лагерь, чтобы ребята поближе познакомились друг с другом, отряды подружились.

– Это нужно было делать в начале смены, а не сейчас, когда прошла неделя, – продолжал сыпать возражениями Сергей Сергеевич.

Но Максим проявил чудеса настойчивости. К уговорам он подключил первый отряд, и мальчишки смогли уломать ставшего почему-то таким упрямым начальника.

– Хорошо, хорошо. – Петухов был непривычно раздражен и хмур. – Немного посидите, и к одиннадцати все расходятся спать.

С радостными криками первый отряд отправился в лес за дровами. Через час около спортивной площадки выросла гора веток, палок и бревен. Ухитрились даже притащить с острова остатки так и не сгоревшего креста.

Тихий час ушел на приготовления. К полднику весь лагерь жил в предвкушении вечернего развлечения. Малыши стали собираться на спортивной площадке сразу после ужина, им не терпелось посмотреть, как будут складывать костер. Но близко подходить им было запрещено, их могли затоптать суетящиеся старшие, поэтому они толпились на краю футбольного поля у флагштока. Слабый ветерок лениво перебирал складки флага.

Ждали сумерек – при ярком солнце зажигать огонь было бессмысленно. А солнце, как назло, не собиралось садиться. Тучи, появившиеся днем, быстро разошлись, ветер улегся, и солнце принялось за свое дело с удвоенным рвением. Замотанный первый отряд с молчаливого согласия вожатых лишний раз бегал на речку купаться.

Наташа безуспешно пыталась поговорить с Максимом о Глебове, которого опять не было в столовой. Но мелькавший вдалеке напарник только махал рукой.

Когда все было собрано, на площадке появился дворник. Вид у него был крайне недовольный. Он качал головой, всплескивая руками, – увлеченные работой первоотрядники ухитрились весь лагерь усыпать ветками и непонятно откуда взявшимися фантиками.

С первыми звуками горна, дающего сигнал к отбою, костер загорелся. На возбужденных лицах ребят запрыгали отсветы пламени. У самого огня осталась только Лена. Она сидела с подветренной стороны, слабый ветерок относил от нее жар. Языки пламени высвечивали ее мертвенно бледное лицо, в сумерках оно казалось совсем неживым.

Петухов то появлялся у костра, то исчезал. Рядом с ним постоянно крутился дворник.

– Что вы делаете? – беспокоился начальник, пытаясь остановить не в меру разошедшегося Максима. – Хватит огня! Вы спалите лагерь!

Когда пламя поглотило все и ничего, кроме него, уже не стало видно, в круге света появился Глебов. Рядом с ним устало опустился на землю Щукин. Одежда у обоих была мокрая, в комьях грязи и ила. Серегу трясло мелкой дрожью. Он протянул руки к самому огню и вдруг, всхлипнув, заплакал. Глебов недовольно толкнул его коленом.

– Если вы посмеете сказать, что на речке вас не было… – возмущeнно начала Наташа, возникшая рядом с ребятами, но ее перебил Петухов:

– Где вы были? – холодно спросил он.

– Барабанщицу искали, – спокойно ответил Глебов, не отрывая взгляда от огня. Сейчас стали хорошо видны все царапины на его осунувшемся лице. На лбу красовалась большая шишка.

– Нашли?

– Нашли.

Петухов переглянулся с дворником, но больше ничего не сказал.

– Я не понимаю, о чем он? – встрепенулся дворник. – Какую барабанщицу?

– Не обращайте внимания, – ласково произнес Сергей Сергеевич, – это все ребячьи фантазии.

Сидевший до этого неподвижно Щукин начал подниматься.

– Как это – «какую барабанщицу»? – удивленно начал он, но Глебов прервал его:

– Не лезь. Сегодня все закончится.

– Да, закончится. – Петухов нахмурился. – И я вас все-таки отправлю домой.

С другой стороны костра послышались звуки гитары, ребята вразнобой запели.

– Ничего, – прошипел начальник, отходя от ребят, – ждать осталось недолго.

Гитара зазвучала громче. Скоро весь круг подтягивал немудреную песенку о том, как бывает здорово, когда все собираются вместе. Максим бросил в огонь очередную охапку веток. Костер отозвался фейерверком искр. Васька оттащил Серегу от пламени и повел к сидевшей неподалеку Лене.

– А если не получится? – зашептал он ей. – Они там уже такой отрядец сколотили…

– Должно получиться, – бесцветным голосом отозвалась девочка. – Главное, чтобы они не помешали.

– Серега их возьмет на себя. – Васька толкнул безвольно сидевшего на земле товарища. – Слышь, Щука? Как ты?

– Нормально, – еле слышно прошептал Щукин.

– Давай приходи в себя. – Васька оглядел весь костер. – Начинать пора, пока гости не заявились. Ленка, иди к флагу. Серега! – Щукин слабо качнулся. – Да проснись ты! На тебе Петухов. Понял?

– Почему Петухов? – поднял голову Щукин. – Нам же дворник нужен.

– Потом объясню. – Васька вспомнил, что так ничего и не рассказал другу. – Я пошел.

У костра запели другую песню, быструю, веселую. Разошедшийся первый отряд начал под нее вытанцовывать. Кто-то из малышей клевал носом.

Глебов подошел к Максиму.

– Нужно закрыть смену, – решительно произнес он. – Объявить, что смена закончилась, и опустить флаг.

– Что? – Максим ожидал от своего подопечного всего, чего угодно, но только не этого. – Как это я сделаю?

– Просто скажи, что завтра все поедут домой. Что это традиционный прощальный костер. Скажи, ты же вожатый. Ты можешь это сделать.

– Как это я скажу? О чем ты? А как же Петухов?

Оба посмотрели в сторону начальника. Он стоял неподалеку и с подозрением рассматривал их.

– Максим, пожалуйста.

– Меня выгонят из лагеря.

Васька замялся, аргументы у него закончились.

– Скажи, – коротко бросил он, отходя в сторону.

Максим потоптался на месте, пожал плечами, шагнул ближе к костру и поднял руку.

Замолчала гитара, оборвалась песня, смолк хохот.

– В чем дело? – Петухов пошел на вожатого.

– Ребята, – неуверенно начал Максим, но чем больше он говорил, тем сильней и тверже становился его голос. – Мы не просто так собрали вас на костер. Мы хотим объявить вам, что смена заканчивается.

– Как?

Волна удивления прокатилась по кругу.

– Не сметь! – Петухов яростно ударил кулаком о ладонь и придвинулся к строптивому вожатому.

– Серега! – крикнул Глебов, бросаясь наперерез начальнику.

Щукин вскочил, но побежал не к Петухову, а к дворнику.

– Не туда! – Глебов схватился за голову. – Он ни при чем!

– Смена закончилась, – перекрывая нарастающий гул голосов, закричал Максим. – И сейчас в присутствии всех мы опустим флаг лагеря.

На мгновение наступила тишина, а потом все заполнила барабанная дробь. Щукин тупо хлопал глазами, не понимая, что делать. Васька налетел на начальника.

– Стойте, – раскинул он руки. – Не мешайте ему.

– Уйди отсюда, противный мальчишка. Ты все испортишь!

– Нет, я все исправлю. Смена закончится, и все вернутся обратно.

– Смена никогда не закончится. – Петухов схватил Ваську за плечи. – Она будет вечной. И не стой на моем пути!

– Нет! Флаг уже опускают.

Петухов резко развернулся. Лена, с трудом перебирая руками, тянула вниз тугой, проржавевший трос, к которому был прикреплен флаг. При каждом рывке темное полотнище вздрагивало и нехотя на чуть-чуть сползало вниз.

Петухов отшвырнул от себя Глебова и решительными шагами направился к флагштоку.

– Эта смена была короткая, – надрывался Максим. – Но и такая она вам запомнится надолго. Я надеюсь, что вы приедете сюда еще раз.

Его обступили другие вожатые, и голос Максима смолк.

– Серый! – Васька барахтался на земле. – Скорее.

Петухов уже добежал до Лены, схватил ее и встряхнул.

– С чего ты взял, что это он? – Щукин все еще не двигался с места. – Ты же говорил, папа – дворник. Да он и фигурки делает со всех ребят.

– Но это Петухов создает для нее отряд. Замаливает грехи, пытается искупить свою вину.

– Почему?

Отвечать было некогда. У костра столпились ребята и с ужасом смотрели на вожатых – среди них шла драка. Максим пытался вырваться, но его не пускали. У флагштока тоже копошились. Лена из последних сил цеплялась за трос. Петухов вздернул ее в воздух.

– Смена моя, и, если понадобится, я сам ее закончу.

Флаг побежал вверх.

Барабанная дробь накатила с новой силой.

Лена вырвалась из рук начальника, повернулась к костру и пронзительно закричала. Васька посмотрел туда, куда она показывала.

Из темноты дружными рядами стали выходить призраки. Впереди них скользила статуя. На ее плече сидела Таня.

Шествие было незаметно для остальных, вожатые все еще топтались вокруг Максима, ребята, не обращая внимания на появившихся, жались ближе к огню.

Пока все были увлечены сами собой, Васька добежал до флагштока и резко дернул трос вниз. Петухов взвыл от боли – скользнувший трос поранил ему руки. Флаг немного спустился.

– У тебя ничего не получится, – прошипел начальник, отталкивая Глебова.

Флаг вновь пополз вверх.

– Пустите! – Глебов отпихнул от себя руку начальника, прыгнул вперед и снова рванул трос. Перед его носом мелькнула тонкая девчачья рука, и трос пошел с удвоенной силой.

– Давай же, – как будто подгоняя сама себя, шептала Лена.

Флаг несколько раз дернулся вверх-вниз и замер где-то на середине. Петухов с Глебовым остервенело дергали каждый свою сторону троса, но флаг больше не двигался. Васька отбежал в сторону. В темноте мало что было видно, – казалось, трос соскочил с блока.

– Застрял, – прошептал Глебов упавшим голосом. – Неужели застрял? – Он на всякий случай подергал еще, но только содрал ладони. Флаг не шевельнулся.

– Как застрял? – не поняла Лена.

– Застрял? – Петухов довольно потер руки. – Замечательно. Теперь моя очередь делать ход. – Он посмотрел куда-то в темноту. – Начинайте.

Васька растерянно оглянулся, соображая, чем бы таким ударить по флагштоку, чтобы трос вернулся в блок, но не придумал ничего умнее, чем подпрыгнуть и ухватиться за тонкий шест. Руки заскользили вниз, ноги безуспешно искали точку опоры. Пару раз дернувшись, он скатился на землю.

– Васенька, миленький! – запричитала над ним Лена. – Еще чуть-чуть.

Он подпрыгнул снова, стараясь взяться как можно выше. Под руку попал колючий трос. Васька перехватил руку поудобнее и опять сорвался.

– Подожди, – рядом оказался Щукин.

Он легко оттолкнулся от земли и стремительно, еле касаясь шеста, стал забираться наверх.

Васька затаил дыхание. Только бы он долез, только бы достал до флага…

– Его нужно не сорвать, а опустить, – прошептала Лена.

Точно! Флаг нужно спустить. Сорванный флаг спущенным не считается.

– Серега! – закричал Глебов. Но приятель его не слышал.

Рядом ухнуло. Васька покосился на появившийся около него белый постамент. Статуя, вытянувшись во весь рост, пыталась достать до поднимающегося Сереги. Но он залез так высоко, что даже ее роста не хватало, чтобы дотянуться.

От злости она ударила по флагштоку. Шест закачался.

– Осторожней! – вырвался крик из Васькиной груди.

Щукин держался на одних руках. Глебов зажмурился, досчитал до пяти и вновь открыл глаза. Серега обхватил флагшток коленями и снова карабкался вверх.

До флага ему оставалось всего ничего, когда барабанщица обняла шест и начала раскачивать его.

– Он разобьется! – чуть не рыдала Лена.

– Прекрати! – Глебов стукнул кулаком по постаменту. Было больно, но статуя ничего не заметила, только еще резче потянула шест на себя.

Серега стал медленно сползать.

– Не смей! – Васька с разбегу налетел на барабанщицу. С тем же успехом он мог наскакивать на стену. Плечо пронзила жуткая боль.

– Не трогай его! – Лена встала перед барабанщицей во весь свой невысокий рост. – Посмотри на меня! Слышишь? Ты! Посмотри!

Статуя, не глядя, повела рукой, и Лену отбросило как пушинку.

Рядом с Серегой возник Платон. Статуя оставила флагшток в покое и стала наблюдать, что там творится наверху. Вожатый облетел вокруг Щукина несколько раз.

– Немедленно спускайся вниз! – приказал он. – Сейчас же!

Серега замер, сильнее обхватив флагшток. Платон снова облетел вокруг и опять завис над ним.

– Спускайся и становись в строй.

– Отвали, – послышалось сверху, и шест мелко задрожал – движение по нему продолжилось. Услышав эти слова, Глебов довольно улыбнулся. Что ни говори, а Щукин умеет разговаривать со взрослыми.

Платон растворился в воздухе. Но вместо него рядом с шестом на земле возникли снулые фигуры Васильева, Кубинова, Гусевой и всех тех ребят третьего отряда, что успела забрать к себе Таня. Под барабанную дробь они стали оттеснять Ваську от флагштока.

– Что же вы делаете! – К шесту сквозь ребят бежал дворник. – Не трогайте!

Кого не трогать, было непонятно, потому что дворник махал руками на всех.

Статуя отвлеклась от созерцания висящего Щукина, повернувшись на голос. Васька замер.

Сейчас она посмотрит на дворника, и он исчезнет.

Глебов завертел головой в надежде найти где-нибудь помощь.

Казалось, что все вокруг поглотила тьма. Пространство футбольного поля от костра до флагштока заполнили призраки. Одни стояли неподвижными столбиками в шахматном порядке, другие медленно приближались. Между ними бегали немногочисленные оставшиеся ребята. Теперь они их видели. Призраки сгоняли всех в круг около затухающего костра. Сами они ничего сделать не могли, ждали барабанщицу. Статуя, видимо, решила отложить окончательный разбор на потом. Сначала она собиралась снять с шеста Щукина.

– В чем дело?

Через футбольное поле шла Таня. Она двигалась легко, едва касаясь босыми ступнями земли, ее светлое тело в выцветшем купальнике слабо фосфоресцировало. Девочка остановилась напротив Васьки, строго посмотрела ему в лицо. Потом подняла голову – Щукин все еще висел на скользкой трубе. Он даже ухитрился вновь уцепиться за нее ногами и немного подтянуться вверх. Теперь ему нужно было только вытянуть руку, чтобы дотронуться до злополучного флага.

– Ты мне мешаешь, – тоненьким голоском проговорила Таня, вновь уставившись на Глебова. – И ты тоже, – она повернула голову в сторону подошедшей Лены. – И он, – ткнула она пальцем в темноту, туда, где болтался Щукин. – Вас здесь быть не должно.

– Таня? – Дворник стоял, прижав руки к груди, с испугом глядя на все происходящее.

Статуя быстро развернула его к себе, пристально посмотрела в глаза. Дворник дернулся и начал истончаться.

Щукин последний раз перебрал руками и наконец ухватился за флаг.

В этот момент статуя отбросила от себя ставшего неопасным дворника и вновь тряхнула шест. Увлеченный сдергиванием флага, Щукин отпустил одну руку и, когда статуя опять качнула шест, не удержался – его ноги соскользнули, и он повис на тряпке.

Лена взвизгнула, схватив Ваську за плечо. Глебов снова зажмурился, медленно считая до пяти.

Если Серый оттуда упадет…

Он открыл глаза. Щукин все еще болтался на верхотуре. Головы стоящих внизу были повернуты к нему.

– Все готово, – вкрадчиво произнес вынырнувший из темноты Петухов. При его появлении все остальные призраки растворились в ночи.

– Лагерь мой! – радостно воскликнула Таня и захлопала в ладоши. – Здорово! Заканчивайте с ним и пойдем к ребятам.

– Хорошо. Сейчас все сделаем.

Начальник побежал к костру непривычной мелкой рысцой.

Ткань затрещала. Щукин задрыгал ногами, пытаясь уцепиться за шест. Наверху что-то трыкнуло, трос засвистел, спуская Серегу вместе с флагом. Васька вскочил, зачем-то вытянул руки, пытаясь смягчить приятелю падение, получил ботинком в лоб и вместе с другом свалился на землю.

– Флаг спущен! Смена кончилась, – с отчаянием закричала Лена.

Статуя тут же подхватила девочку, перевернула и потрясла, заставляя ее замолчать. От этого невероятного кульбита Лена ахнула, задохнулась и закашлялась.

– Не тебе об этом говорить, – прошипела Таня. Лицо ее изменилось, оно стало синюшным, губы побелели, глаза вылезли из орбит, волосы встали дыбом, на скрюченных пальцах появились длинные кривые ногти. Все это Лена могла очень хорошо разглядеть, потому что барабанщица держала ее прямо перед утопленницей.

– Смена закончилась. – Васька никак не мог выползти из-под придавившего его Щукина. – Убирайтесь отсюда.

Барабаны стихли.

Статуя непонимающе повела головой, а потом разжала руку, выпуская Лену, которая свалилась прямо на копошащихся у флагштока ребят, но тут же вскочила и побежала к костру.

– Нет! – завизжала Таня. – Смена не кончилась! Она только началась!

Но ее никто не слышал. Призраки, медленно отступая, начали растворяться во тьме. За чертой света и тени стали слышны удивленные возгласы.

– Они уходят, – бесстрастно-механическим голосом проговорила барабанщица. – Ухо…

Больше она не произнесла ни слова. Тело ее дернулось, принимая свою обычную позу – спина выпрямлена, руки замерли над барабаном, голова стоит ровно. Глаза потухли, став такими же белыми, как и вся остальная статуя.

Таня подбежала к ней, коснулась холодного гипса. Отдернула руку, как будто обжегшись. Лицо ее сделалось обиженным. Свет от тела пропал, и она медленно растворилась в воздухе.

– Куда это она? – ошарашенно спросил Щукин, наконец-то стащивший с себя флаг.

– Кто ее знает? – От всего происходящего Васька был немного прибалдевший.

– Они вернулись! – К ним бежала Лена. – Все вернулись! И Платон, и Володя, и Маринка. Все закончилось!

Она опять скрылась в толпе. От костра медленной, неуверенной походкой двигалась скособоченная фигура. Это был Петухов. Он держался за голову, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Его качало из стороны в сторону.

– Слушай, – Щукин толкнул заглядевшегося на Ленку друга, – а как ты догадался, что это Петухов?

– Он сам проговорился. – Глебов, морщась, потер ушибленные места. Таких мест оказалось много. – Когда я спрашивал у него про Вовку, он сказал, что старшего вожатого в лагере зовут Николай Степанович. Я сначала думал: ошибся человек, бывает. А потом залез к нему в кабинет и нашел списки. Николаем Степановичем звали старшего вожатого пятнадцать лет назад, в год, когда утонула Таня. Наверное, старик совсем свихнулся на этой почве и решил создать ей точно такой же лагерь, как был тогда.

– Что ты наделал? – Петухов застыл над ребятами. – Это был такой план! Такая идея! Вы все испортили! – Он потряс сжатыми кулаками.

– Зачем вам это понадобилось? – спросил Глебов.

– Мне наплевать, что говорят, – еле слышно забормотал Сергей Сергеевич. – Это их дела. Пусть ее забрал отец, но была-то она в моем отряде. Я не мог ее бросить. Я должен был ей помочь. Просто обязан. И все было хорошо – ей захотелось с кем-нибудь играть, потом ей захотелось товарищей… Нужно было только немного подождать. Так нет – вы со своими ночными вылазками и любовью к тасканию тяжестей…

– Сергей Сергеевич! – Около флагштока возник дворник, вид у него был ужасный, лицо вытянулось, глаза запали и лихорадочно горели. – Как это все понимать?

– Нет, нет! – взвыл начальник. – Отстаньте от меня! Отстаньте!

Он шагнул в темноту, за ним неотступно следовал дворник.

– Как же эта Таня все-таки появилась? – задумчиво спросил Серега, теребя и без того мятый флаг.

– Когда о тебе так тоскуют и страдают, уйти тяжело. Спорим, что это не Петухов ее вызвал, а она его надоумила собрать отряд? Ведь она ведьма.

– Не буду я с тобой спорить, – насупился Серега. – Все равно ты окажешься прав. До последнего момента я был убежден, что все это дело рук дворника.

– Нет. Он просто так здесь живет. Жалко его, конечно. Может, теперь он сможет уехать…

Погасший было костер стал разгораться, вокруг него двигались ребята, радостно приветствуя друг друга. Огонь отзывался на их голоса, вспыхнув ярче.

– Кто придумал про конец смены? – все так же не спеша продолжал задавать вопросы Щукин. – Я бы в жизни до такого не додумался.

– Это Ленка, – ответил Глебов и довольно улыбнулся. – Маринка ей каких-то баек понарассказала. Из них-то она и поняла, что с концом смены все должно вернуться. Главное, чтобы было с кем эту смену закрывать. Если бы барабанщица поторопилась, они бы создали свой лагерь, и мы бы оказались в пролете.

– Скажешь тоже. – Щукин потянулся. – Мы бы еще что-нибудь придумали. Не пропали бы. Ой! – Он начал подниматься и тут же снова упал на землю. – Я какой-то весь избитый. Шишка опять будет.

Серега потер затылок, где остался след от камня, которым запустил в него Глебов. Там, на берегу, во время последней встречи со статуей Глебов все-таки попал по Щукину. Второй камень взлетел вертикально вверх. И когда барабанщица посмотрела на Ваську, камень свалился и на него. Придя в себя, друзья бросились в Киржач. И только сейчас у костра смогли рассмотреть свои «боевые раны».

А Ваське вдруг стало грустно. Ему было жаль барабанщицу, до последнего момента помогавшую им. Ведь развалилась она не просто так, а специально. Чтобы у Васьки появились в руках эти злополучные куски гипса.

– Знаешь, что мне больше всего обидно? – Глебов раскинулся на земле.

– Что?

– Что об этом никто никогда не узнает. Они просто не вспомнят эту историю.

– Ну и ладно, – миролюбиво пробормотал Серега.

От толпы у костра отделилась маленькая фигурка и побежала к сидящим у флагштока ребятам. Это была Лена.