Когда-то они отправлялись в путь как минимум вдесятером. Прошли годы, и на этот раз их выбралось из города всего четверо. Всего четверо, собравшихся подальше от всего, связанного с человеческой злобой.
Больше всего хотелось спать, но Андрей держался. Он растянулся на «пенке» у костра и смотрел осоловевшим взглядом в огонь. Трещали сосновые сучья, дымились сохнущие кроссовки и стельки, шумел закипающий котел. Где-то метрах в пятидесяти от лагеря журчала речка. От кружки приятно пахло грибным бульоном «Магги».
Андрей чуть сменил положение, так как рука стала затекать. Боль в стопах расплескалась кислотой по обеим ногам, и сквозь зубы едва не пробился стон. Переход оказался чертовски тяжелым. Очень тяжелым.
Дошло даже до того, что на том болотце, у истока реки, Андрей окончательно пал духом. Он выбрался на крошечный сосновый островок посреди Кольских топей, швырнул на землю рюкзак и тяжело плюхнулся сверху. Промокшие ноги болели, тело дрожало от слабости, плечи ломило.
— Все. Дальше не пойду.
Его брат, Борис, встал тогда рядом. Не осуждая, не подгоняя. Он просто поправил рюкзак, посмотрел на розовеющее закатное небо и ничего не сказал. Но от взора раздраженного Андрея этот многозначительный взгляд не ускользнул.
«Что? — подумал он — Задерживаю вас, да? Ночь на дворе, а вы из-за меня в болотах застряли?» Борис полез в нагрудный карман бывалой штормовки, выгреб горсть цветных «эм анд эмсов» и без слов протянул Андрею.
— Не могу. Просто не могу. Все. Никогда больше. — Гнев растворился, словно его и не было. Зато пришел стыд за сокрытую злость. От конфет Андрей отказался. — Спасибо.
Дороги не было. Она красовалась на всех картах. На старых военных, на писульках аэрогеодезии, да даже на Гуглкартах через все эти Богом позабытые болота вела прерывистая линия. Но в реальности ее не оказалось. Заросшая тропинка чуть проступала в редких сосновых перелесках, но после уводила в сырые топи или же карабкалась на крутые склоны сельги.
— Пешком больше не пойду. Ну его. Только байдарки. Шли бы сейчас по речке, по течению. Рыбу бы ловили.
— Собаки! — крикнул откуда-то спереди Стас. Он и его супруга легко пробирались по любым зарослям. Всегда шли впереди. Всегда поджидали отстающего Андрея, и стоило ему их нагнать, как поднимались, отдохнув, и бежали дальше. Да еще и умудрялись радоваться каждому пройденному километру, в то время как он проклинал каждый шаг.
Не задалось путешествие. Сил нет. Здоровье не то, колени болят. С обувью ошибся и взял кроссовки с расчетом на дороги, болотные сапоги для рыбалки и оставил в городе хорошие треккинги, чтобы лишнее не тащить. А еще за последний год Андрей набрал почти десять килограмм. Сидячая работа, любящая жена.
У мужчин так бывает. Винить всех, кроме себя.
— Соба-а-а-аки!
— Тут! — ухнул Борис. Младший Собак. Кто первый придумал это прозвище братьям Павловым — Андрей не помнил. Но прижилось еще со студенческих времен.
— Это ж надо было таким тюфяком стать, да? — вырвалось у Собака Старшего.
Брат фыркнул, а Андрею вновь стало стыдно. Как за свою слабость, как за истерику, так и за эти слова. Боря панически боялся воды. Не стоило ему говорить про байдарки. Не надо было. Тема давно всплывала, и друзья хотели отправиться в путешествие по рекам, но это означало, что они поедут без Бориса. А ведь Андрей знал, как дороги тому эти июльские вылазки, которые они вместе совершают уже…
Проклятье, уже двадцать лет…
Борис так ничего и не сказал. Он терпеливо дождался, пока Андрей придет в себя, потом помог закинуть рюкзак на спину и пропустил брата вперед.
Собак Младший всегда ходил чуть позади.
Сейчас неприятный эпизод на болоте остался в прошлом. Вокруг тепло, ноги уже сухие, идти никуда не надо. Хорошо. Бородатый Борис сидел по ту сторону костра, пил душистый чай из кружки «Экспедиция» и одними губами улыбался лекции Стаса. Тот рассказывал что-то из будней своего туристического кружка. Какую-то байку о том, как он знакомит поколение Интернета с дикой природой. Аккуратные очки походника-инструктора поблескивали в темноте. Горел огонек сигареты, то вспыхивая при затяжке, то бледнея. Жена Стаса колдовала над котлом, касался металлических стенок пластиковый половник.
В этот поход их выбралось только четверо. Годы летят. Когда все только начиналось — они отправлялись в путь как минимум вдесятером. Кто-то с тех пор повзрослел, кто-то потерял интерес к такому отдыху. Кто-то умер.
Андрей хлебнул из кружки бульона и прихлопнул наглого комара на щеке. Сейчас он вспоминал случай на болоте с еще большим презрением к себе. Слабость духовная, слабость физическая. Почему так стало? Вроде бы не старик еще.
— Чего заскучал, Собак Старший? — переключился Стас и с улыбкой посмотрел на Андрея. — Жалеешь о подкожных запасах, да? Все еще считаешь, что зима близко, да?
— Кто-то должен быть большим и добрым. Не всем же жить дрищами, — привычно парировал бородатую шутку Андрей, поправил покосившийся кроссовок, чтобы пламя дотянулось до мокрой стороны.
— Я не дрищ, я атлетически сложен, — подмигнул Стас.
— К справке, готова засвидетельствовать последнее, — хмыкнула Настя. Смахнула комара с лица, послала воздушный поцелуй супругу. — Тушенку откройте, пожалуйста.
— Сейчас сделаю, — подался вперед Борис.
— Да-да, Собак Старший. Видишь, женщинам я нравлюсь. Ты бы тоже нравился, если бы жиром не заплыл.
— Не льсти себе. Я думаю, все дело в ее извращениях. Психологическая травма. Кто-то с лошадками любит, кто-то с покойниками, кто-то с тобой.
— Я все слышу, — заметила Настя. — Боря, подай стрихнина, пожалуйста. Твой брат любит с горочкой?
Борис и Стас заржали. Даже измученный Андрей улыбнулся.
— Я сейчас схожу за канистрами с бензином, что мы у той скалы видели. И сожгу вас, — промолвил он.
— Да куда ты сходишь, — беззлобно фыркнул Стас, а Андрею вдруг стало очень обидно от этих слов. Хоть и справедливых. Но он быстро поборол дурное чувство. Тем более что наконец наступил ужин. Макароны с тушенкой и хлебцами Finn Crisp. Чуток коньяка в кружку с чаем. Счастье.
Вокруг дышал ночной лес, неподалеку чуть слышно несла свои воды ленивая река. Именно ради таких моментов Андрей и уходил в походы. Ради этих шуток, ради этих минут по вечерам. Ради этой тишины, в которой нет ничего кроме твоей жизни. Потом, уже в городе, он будет питаться этими воспоминаниями. Отпивать из них по чуть-чуть, чтобы не утонуть в диком водовороте деловой серости. Ждать следующего лета, когда кто-то из друзей поставит на карте новую точку, и они купят билеты, соберут рюкзаки да отправятся в новое путешествие.
Андрей посмотрел на измученные ноги, вымазанные средством от комаров и финалгоном. Пошевелил немеющими пальцами и тяжело вздохнул. Друзья о чем-то переговаривались, но он их не слышал.
Наверное, это последний его поход. Хватит уже. Надо прекращать.
Борис после ужина отправился на берег, мастерить донку. Стас вновь закурил, перевернувшись на спину, а Андрей поднялся на ноги, чувствуя острую боль в ступнях, и поковылял к своей палатке. Они поставили ее неподалеку от кострища, едва нашли более-менее ровный участок. Стас с женой пристроили свою чуть выше по склону. Настя еще прокомментировала это словами, что когда из реки выползут бобры, то сначала сожрут Собак Павлова, и, пока зверье будет глодать братские кости, их верные друзья спокойно укроются в лесах.
Андрей как-то остроумно парировал ту шутку. Но сейчас, забираясь в свой мягкий теплый спальник, он думал только о том моменте, когда сможет вытянуть ноги.
— Боже, как хорошо, — вырвалось у него, когда голова опустилась на сложенный в виде подушки мягкий свитер. Через минуту он уже спал.
Под утро пришел страх. Что-то вышвырнуло Андрея из глубокого сна. Вышвырнуло резко, жестоко, смахнув заспанную паутину в сторону. За пологом палатки светало. В лесу уютно щебетали птицы.
Андрей открыл глаза. Шея затекла, в бок уперся камень, но менять положение он не стал, вслушиваясь в окружающий мир. Внутренний голос вопил:
До полноценного восхода еще было время, но уже сейчас света хватало, чтобы увидеть профиль спящего на спине Бориса. Рот брата был чуточку приоткрыт, и Собак Младший похрапывал. Где-то далеко одиноко вскрикнула чайка. Ей ответили переливами лесные птицы. Почти минуту Андрей настороженно вслушивался в звуки леса. Он точно проснулся не просто так. Что-то разбудило его. Что-то…
Хруст ветки. Совсем рядом. Шага три от палатки. Андрей моментально вспотел.
Там, снаружи, кто-то глубоко всхрапнул. По-звериному. Сердце скакнуло к горлу.
Зверье? Они с ним сталкивались в своих путешествиях. Как-то раз в ста метрах от них медведь охотился за рыбой, и, услыхав людей, плюхнулся в воду и скрылся на том берегу. Одной ночью в палатку к ним (это было где-то на Урале) несколько раз ломилась дикая птица. Они отгоняли ее, и крылатая гостья пряталась в лесу, но стоило чуть закемарить, как с жутким клокотанием птица врезалась в стену палатки и била крыльями. Стас тогда сказал, что это духи предупреждают их. Что это дурное место, и никто отсюда не уйдет живым. Андрей улыбался вместе со всеми, но в душе дрожал от страха. Это было пятнадцать лет назад, они потом долго смеялись, вспоминая. Но в тот момент мысль о проклятой птице казалась очевидной.
Сколько они встречались с лосями — и не перечесть. Так что спокойнее. Спокойнее. У страха глаза велики. Андрей прикрыл глаза и сделал глубокий вдох.
Хруст. В ноздри ударил гадкий запах. Как будто кто-то вывалил рядом с палаткой червячницу со стухшими опарышами. Пальцы вцепились в спальник, но что-то удерживало от вскрика. От движения. Что-то вселилось во взрослого мужчину, превратив его в зайца перед удавом.
В горле пересохло. Кто-то рядом с палаткой? Но кто?
Андрей старался не дышать, мечтая, чтобы странный гость ушел. Мечтая, чтобы тот, по ту сторону, потерял интерес к их лагерю и отправился в дыру, откуда вылез. Несколько долгих минут Андрей напрягал слух в ожидании. Думал, что если тот, по ту сторону, не услышит ни звука — то уйдет. Но тут заворочался Борис. Глаза Андрея расширились от ужаса, он подтянул к губам палец, показывая брату: «Тихо!». Вот только тот не увидел жеста. Пробормотал что-то, шмыгнул носом и приподнял голову.
— Что за вонь? — прохрипел он. — Дрон? Спишь?
Хр-р-р-р-р. Стенка палатки со стороны Бори вспучилась, как кожа под нажимом иглы, и порвалась. Что-то чавкнуло, будто нога наступила в промокшую глину. Брат дернулся, хрипнул. И застыл в приподнятом положении.
Что-то пригвоздило Борю к земле. Пробило затылок, вышло через рот, пропороло грудную клетку. Руки брата безвольно упали на спальник. Он согнул-разогнул ноги в агонии, и в палатке запахло сладковатым металлом. Смертью. Кровью.
Андрей не мог оторвать взгляда от этого движения. Медленного, издевательского. Беззвучного.
Последнего.
Боря…
В душе, в оковах оцепеневшего тела, поднялся жуткий вой боли. Где-то там, под взмокшей от ужаса плотью, бился крошечный человечек, который все понимал, который хотел действовать. Но Андрей просто смотрел. Смотрел на черный шип, пронзивший родного брата. Человека сурового, умного и преданного. Глаза заболели от напряжения. Брызнули слезы. Но он никак не мог отвести взгляда. Никак не мог поверить в то, что видит.
Надо закричать. Надо закричать. Андрей разомкнул онемевшие губы, но не смог выдавить из себя ни звука.
Нечто по ту сторону палатки вновь пошевелилось. Качнулся шип, и вместе с ним качнулся Боря.
Тот, снаружи, чего-то ждал. Прислушивался.
Андрей зажмурился. Понял, что до боли в кулаках сжал край спальника (который подарил ему Боря).
Но из омертвевшего горла не вырвался даже сип. Тело хотело жить. Тело не могло позволить, чтобы какой-то мелкий глупец подвел его.
Снаружи опять послышался хруст. Неведомый, будто переступили с ноги на ногу. Вновь пахнуло гнилью, и вдруг завизжала Настя. Лес зашумел от пронзительного крика. Тайга заволновалась. Где-то на берегу с диким кряканьем ушли в небо утки. Андрей сжал зубы так сильно, что в клыки отдалась острая боль.
Вопль прервался так же резко, как и начался. Покой и уют утреннего леса вернулись обратно, словно ничего и не произошло. Он вновь открыл глаза. Вновь увидел мертвого брата. Едва удержался от всхлипа, отпустил, наконец, край спальника и протянул руку к убитому Боре. Отдернул ее, так и не коснувшись.
Господи, нужно было закричать. Он обязан был… Он бы предупредил их.
Хруст. Их двое. Как минимум двое. Местные? Андрея затошнило. Черный шип, пробивший голову Бори зашатался, отчего что-то в груди брата захлюпало, зачавкало. Некто с той стороны подошел вплотную к палатке, наступил сквозь нее на тело Бори и вырвал оружие. Голова брата безвольно упала на маленькую походную подушку. Гордость Младшего Собака.
Горло свела судорога.
Хруст. Тяжелые шаги. Рядом с неведомым кто-то встал. Точно двое.
Андрей почувствовал, как от остывающей крови брата намокает спальник. Как такое могло случиться? Как сильный, умный, верующий, одухотворенный человек вдруг в один миг стал просто кучей сырого мяса. Источником отвратительной лужи.
Брат…
Павлов изо всех сил держался, чтобы не разрыдаться в голос. О, теперь-то он мог и разреветься, и закричать, как Настя. Теперь, когда поздно — наверняка мог. И тогда убийцы, от которых его защищала лишь тонкая ткань палатки, закончат свое грязное дело.
Ведь раз он еще жив — они его не заметили.
Но они не уходили. Запах гнили драл ноздри. Комары проникли в палатку сквозь дыру в стенке и безжалостно лезли в нос, в глаза. Андрей же не шевелился, лежа в намокшем от крови брата спальнике. Вслушивался. Ждал, когда те двое сделают последний шаг. Проявят себя. Начнут копаться в лагере, обыскивать рюкзаки, а затем полезут в палатку и найдут там жалкого, мокрого, перепачканного соплями мужчину. Того, который не закричал. Того, у которого под рукой не оказалось даже перочинного ножа, а топор остался у костра.
Раньше он всегда брал с собой оружие, но потом расслабился и последние годы лишь отмахивался — «да что с нами случится!».
Андрей чуть приподнял голову, пытаясь разглядеть угол палатки за трупом брата. Попытался приподняться, чтобы схватить нож, но спальник издал едва слышимое шуршание, и где-то там, снаружи, вновь что-то хрустнуло. Павлов застыл, затаил дыхание и зажмурился, ожидая удара.
Воображение живо нарисовало двоих отморозков в брезентовых плащах безмолвно стоящих у его палатки. Оба с занесенными копьями-гарпунами, рослые, обязательно бритые наголо, прыщавые, с редкими зубами и оттопыренными ушами. В глазах злоба, на губах наглая улыбка. И взгляды направлены на него. Хищные, голодные.
Секунды тянулись неделями, но ничего не происходило. Те, по ту сторону, видимо, не заметили движения в палатке. Андрей осторожно, тихо вдохнул и выдохнул. Открыл глаза. Ножа он не увидел. Скорее всего, Боря положил его вдоль «пенки», и чтобы добраться до него, нужно вылезти из спальника и…
В груди стало больно. Как так случилось-то? Как в этой глуши им повезло наткнуться на такой кошмар? Они всю жизнь выбирали места подальше от человеческого жилья. Подальше от деревень, где на приезжих смотрят сквозь прицел, подальше от зон, вокруг которых могут бродить сбежавшие уголовники. Подальше от всего так или иначе связанного с человеческой злобой.
И тут такое.
Андрей решил чуть подождать. Если они начнут возню в лагере — то наверняка будут шуметь. И тогда он дотянется до ножа. Тогда они еще увидят, на что способен потерявший родного брата человек.
Верхняя губа дернулась в зверином оскале.
Сложно сказать, сколько он так пролежал. Час, два? Десять минут? Время исчезло. В мире Андрея остались лишь запах смерти, камень под ребрами, комары и мокрый спальник. А лес тем временем вновь наполнился веселым пересвистом. Ублюдочные птицы резвились в ветвях и встречали северное солнце. Им было наплевать на то, что произошло в тайге. Андрей лежал на боку, плотно закрыв глаза. Смотреть на мертвого брата он больше не мог. Если крепко зажмуриться, то становится проще.
Простая мысль пронзила Андрея, как гигантское осиное жало. Он даже вздрогнул от осознания. Представил, как выбирается к людям, как смартфон показывает первую палку связи, как набирается номер.
И старенькая женщина, с трудом освоившая мобильный телефон, садится на табуретку в коридоре. Прижимает руку к груди…
— Твари! Твари! — рыкнул он и дернулся. Зубы заскрипели от бешенства. Маленький человечек внутри замолчал, изумленный неожиданной отвагой. Андрей рванулся к тесаку Бори, но онемевшее от долгого лежания тело ослушалось, и он завалился на холодный труп брата.
— Ах ты…
Те, по ту сторону, ничем не выдали себя. Андрей встал на колени, разрезал ножом стенку палатки и вывалился на мох. Поднялся на ноги и, выставив перед собой нож, огляделся. Непрестанно облизываясь, чувствуя, как холодит кожу мокрое от остывшей крови термобельё, он озирался по сторонам, пока не понял —
Две палатки с трупами.
Андрей без сил опустился на мох. Положил руки на колени. Несколько долгих минут он сидел молча, смотрел прямо перед собой.
— Как так… Ну как так-то…
Павлов повернулся к палатке, где погибли Стас и Настя. Открыл было рот, позвать друзей в сумасшедшей надежде, но поник.
Боль в ногах ушла. Если вчера Андрей страдал от каждого движения, то сейчас не чувствовал ничего, кроме пожара в душе. Он сомнамбулой двигался по лагерю, собирая необходимое. Сигнальная ракетница, телефон, банка тушенки, фляга воды. Плитка шоколада. Омерзительно думать о шоколаде, когда ходишь меж убитых друзей. Павлов ненавидел себя за эту прагматичность. Нож. Документы. Когда Андрей вытаскивал из гермомешка паспорта, то сперва наткнулся на Борин. Пальцы затряслись, но на сей раз он сдержался от слез. Опустошенно сунул паспорт брата в карман. Компас. Карта местности. Блистер обезболивающего из походной аптечки. Зажигалка. Два коробка спичек в полиэтилене. Хватит.
К палатке Стаса он так и не смог подойти. Несколько раз смотрел на камуфляжный тент, под которым ушли в небытие друзья, но не сумел сделать в ту сторону хотя бы шаг. Пока он не видит трупов Стаса и Насти — можно притвориться, что они еще живы.
Перед выходом он еще раз подошел к палатке, где умер Боря. Подошел, не смея заглянуть внутрь, но живо представляя залитого кровью брата. В детстве они частенько строили в своей комнате туристический домик из одеял и двух кресел. Играли во взрослую жизнь под тряпочным куполом. Один подходил и нажимал на воображаемый звонок, а второй с радостью приглашал брата на конфеты на подушках под светом фонарика. Родители тихо заглядывали в комнатку и улыбались, глядя, как дети возятся под одеялами у батареи.
Андрей коснулся тента, закрыл глаза, вспоминая. Так хотелось вернуться назад. Нажать на придуманную кнопочку и увидеть за пологом радостного брата, а не проткнутый копьем труп.
В горле екнуло. Павлов развернулся и пошел прочь от мертвого лагеря. Выбирать направление долго не пришлось. Если идти дальше на запад, то до побережья Белого моря нужно протоптать километров двадцать, не меньше, а там как повезет. Может, встретятся рыбаки, может, охотники, может, туристы.
Может,
Надежнее вернуться назад, к железнодорожной станции. Без рюкзака за плечами задача казалась посильной. Так что двадцать-тридцать километров — и можно будет ловить сигнал. Можно будет…
Андрей брел вдоль берега реки, даже не пытаясь обходить болотистые участки. Брел, не скрываясь. Продирался сквозь ельник, чавкал ногами по жирной грязи. И думал. С горечью. С яростью. Его жалили воспоминания. Сердце крошили удары ассоциаций.
Крутые берега напоминали ему озеро из их с Борей дачного детства и его пустынный пляж. Он вспомнил бутерброды, приготовленные мамой для любимых сыновей, и белые пластмассовые донки с колокольчиками. А вот этот заросший мхом валун был так похож на гигантский камень, попавший в кадр в первый карельский поход. Здоровый булыжник, окаменевший тролль. И на фотографии на его фоне Стас, Боря и Андрей, еще студенты, держат в зубах острые ножи и улыбаются. Образы всплывали в памяти один за другим, и иногда он начинал орать, чтобы сбросить тяжелое напряжение в груди.
— Я должен был закричать! — вдруг сказал он после одного из таких выбросов. Уставился на озеро в ошеломлении от столь простой мысли. В этом все дело.
Внутренний голос хотелось вырезать из души.
— Хотя бы закричать! А если бы ты, слабак, не разнылся на болоте — то встали бы где-нибудь в другом месте и ничего бы не случилось.
Ночных гостей боялся все меньше и меньше. Пусть приходят. На этот раз он не спасует. На этот раз он попытается выпустить кишки хотя бы одному из ублюдков. И он закричит. О да, теперь-то он закричит! На лице Андрея застыла жуткая гримаса. Страх, ярость и отчаянье одновременно. Он шел, зажав тяжелый корпус телефона в левой руке, и как минимум раз в минуту щелкал кнопкой включения экрана, в надежде, что у «Мегафона» появится хоть одна палка, и страшась этого момента.
У схрона рыбаков, который они нашли вчера, боль в ногах стала невыносимой. Андрей плюхнулся на поросшее мхом бревно, достал из нагрудного кармана «кетанов» и закинул одну таблетку в пересохшее горло. Глотнул из фляги пахнущей дымом воды.
Пять пятилитровых канистр лежали на поляне так, словно кто-то выложил ими пентаграмму. Наверное, чтобы вызвать страшного бензинового демона. Андрей не усмехнулся собственной шутке. Он сидел, ждал, когда подействует обезболивающее, и смотрел на присыпанный хвоей потемневший пластик. Площадка под канистрами была удивительно ровной. Стас вчера даже предположил, что это не просто схрон. Он хитро улыбнулся, и сказал: «Какой-то саамский обряд, лопари горазды были на такие штуки».
Стас… Настя… Боря…
— Знаешь, почему ты здесь, а? — вдруг сказал он сам себе. — Потому что ты трус. Вот так. Был бы как все нормальные люди — уже бы все кончилось. А ты обосрался. Как всегда обсирался. Потом, конечно, героем себя почувствовал. А если что — опять же спасуешь. Мог же схватить копье, вырваться. Может быть, зарезал бы ублюдка. Сделал бы хоть что-то! Да хотя бы крикнул, а? Нет, твою ж мать. Ты просто сейчас идешь и ноешь. Опять ноешь.
Человеческий голос был чужд северной природе. Казался лишним, диким. Неестественно громким.
— Как же ты будешь с этим жить, Андрюша? Как?
Вопрос испугал его, и Андрей отбросил его подальше, в сумеречную часть души. Постарался отвлечься, и тут заметил что-то под слоем хвои, покрывающим землю и канистры. Стас вчера сдвинул одну из емкостей, когда открывал ее. Вечером в сумерках они все равно ничего не заметили. А сейчас…
Андрей даже забыл про боль. Подошел ближе, присел. Осторожно смел в сторону жухлую хвою у канистры. В земле красовалась жирная борозда. Несвежая, но глубокая. Кто-то от души драл землю, чтобы проделать ее. Линия терялась под листвой и иголками, и Андрей принялся расчищать площадку. Когда же закончил, то увидел что канистры лежат на лучах пятиконечной звезды. Поначалу он подумал, что это пентаграмма, но никаких кругов вокруг нее не было. Просто звезда. Пять вершин. Пять канистр. Может, действительно какой-то обряд? Или тупая шутка?
Как-то в Хибинах они и сами устроили на одном перевале небольшое представление. Сложили пару пирамид-могил из камней, повесили бумажку, где прощались с «Севой Антатольцевым» и «Игорем Пьяных». Потом в Интернете искали туристов, кто видел эти «могилы». Стас и Илья (он не смог в этом году выбраться, на его счастье) особенно радовались отзывам о Севе и Игоре.
Сейчас казалось, что дурацкий был розыгрыш. Детский. Но ничем не хуже такой вот звезды. Андрей поднялся на ноги. Нужно идти.
Зачем?
— Мама, — нашел он ответ. — Мама этого не переживет. Никак не переживет.
Перед уходом Андрей задержался. Что-то заставило его поправить сдвинутую вчера Стасом канистру. Восстановить звезду.
— Тебе стало легче? — сказал Андрей, выпрямившись. — Стало? А?
— Слабак и трус. Слабак и трус! — проигнорировал его Павлов.
Он достал ракетницу, посмотрел на нее так, словно в первый раз увидел. Почему-то ему захотелось выстрелить в чертову звезду. Сжечь этот поганый лес к паршивой бабушке. Спалить тут все дотла. Потому что это важно. Потому что нужен выстрел. Всего один выстрел! Время гореть!
Мысль причиняла почти физическую боль. Ему показалось, будто он слышит, как кто-то хрипло кричит ему, умоляя нажать на спусковой крючок. Руки задрожали, по спине пробежался холодок и прогнал потусторонний голос.
— Ты сошел с ума, — сказал Андрей сам себе. Облизнул пересохшие губы, чувствуя, будто совершает еще одну непростительную ошибку в своей жизни.
Он убрал оружие обратно и побрел к едва видной звериной тропке, у которой вновь посмотрел на экран смартфона. Сигнала нет. Ну разумеется, нет. Андрей зашагал по тайге, думая о том, привыкнет ли к тому, что закрывая глаза, будет видеть, как умирает Боря. День за днем. Неделю за неделей.
И что скажет мама, когда узнает о судьбе младшего сына?
— А-а-а-а-а-а! — заорал он, прогоняя мысль. С яростью набросился на трухлявую березку и повалил ее в болото.
— Чтоб вы сдохли! Чтоб вы сдохли!
Спустя несколько минут безумие ушло, оставив только пустоту. Андрей остановился, посмотрел на изодранные в кровь руки, сжал-разжал пальцы.
— Я должен был хотя бы закричать. Должен был.
Он повторял эти слова весь день, теряя частицу «хотя бы». Когда сел посреди болота перекусить и сжевал безвкусную шоколадку, когда переплывал через речку, чтобы сократить путь. Когда ломился сквозь молодой ельник. И братское «не накручивай» становилось все тише и тише, пока совсем не исчезло.
— Я должен был закричать, — сказал Павлов, когда телефон пиликнул смской. Андрей услышал сигнал, когда карабкался на скалу. Он сел на нагретый солнцем камень, достал мобильный. Телефон показывал сразу четыре палки.
«У вас все в порядке?» — сообщение от жены.
Боря был свидетелем на их свадьбе. А Стас в день сочетания Собака Старшего познакомил друзей со смущающейся Настей, которая через два года стала ему супругой. Эти связи останутся до конца. И время такие раны не лечит. В каждом взгляде ему суждено увидеть упрек:
— Потому что слабак. Слабак и трус. Жирный трус…
Он закрыл сообщение от жены, оставив его без ответа, и посмотрел вниз, на голые камни скал.
В горле что-то екнуло, тело словно окатило ледяной водой. Андрей положил мобильный в карман. Одинокий, промокший, опустошенный, он сидел на скале и смотрел на текущую внизу речку.
— Олма кэллт тэдт соаррьм, — шептал мужчина, выводя на земле звезду. — Тассьт пэлль валльтэ олма кэллт.
Он нервничал, каждый раз проводя черту рядом с выходом из Ротаймо. Мужчина засыпал его, но он знал — посланцам такая преграда не помешает. Знал, что
Участковый сказал, что у него нет никаких идей, кому это могло бы понадобиться, и смирился, что раскрыть дело не получится. Друзья в деревне говорили о бандитах с Кандалакши. А мужчина молчал и просто знал причину. Потому что дед рассказал ему о вере предков. Убедил его, что когда-нибудь они вернутся. Показал, где могут появиться выходы из Ротаймо. Дед научил его искать их, передал ему защитные слова.
И они пригодились.
Вчера он нашел это место у скалы. Здесь пахло гнилью. Смертью. Отсюда они выходили. Мертвые люди с копьями. Мужчина встал, глядя на звезду. Отряхнул руки и повторил:
— Тассьт пэлль валльтэ олма кэллт.
Его лодка чуть шуршала бортом о камыши. В них лежали канистры с бензином. Дед говорил — огонь уничтожит выход, но сдержать их может лишь звезда с тяжелыми лучами. Тассьт — так называл ее дед. Запри и сожги — так он учил.
Когда мужчина поставил последнюю канистру, у него вдруг сильно заколотилось сердце, закружилась голова. В груди закололо. Перед глазами задвоилось. Мужчина шагнул к лодке, где лежал карабин, и едва не рухнул на землю. В горло словно запихали тяжелый камень.
— Пэлль… валььтэ…
В груди заболело так резко, что мужчина чуть не потерял сознание. На онемевших ногах он дошел до лодки, потянулся к карабину, чтобы закончить дело. Это важно. Это важнее всех болей. Нужен выстрел. Всего один выстрел в канистры, и огонь закроет выход из Ротаймо. Он его только запер. Время гореть. Надо просто пройти по тропке наверх, прицелиться в крайнюю канистру и нажать спусковой крючок.
Но сердце не выдержало. Мужчина упал в воду рядом с лодкой и ушел в те края, где не нужно ни о чем беспокоиться. Его труп спустя восемь дней обнаружил патруль рыбнадзора.
Канистры и пентаграмму у скалы два хмурых инспектора не заметили.
А еще через три года Андрей, сидящий на скале, сунул себе в рот дуло сигнальной ракетницы и нажал на спусковой крючок.