Этот рассказ о первых ощущениях влюблённости в неизвестную мне ранее страну Кубу, куда я попал по странному стечению жизненных и морских обстоятельств, и где прожил несколько незабываемых лет своей молодости. Начинать писать рассказ о давно прошедших событиях — это занятие не совсем благодарное, но видно так и сохранялись для нас воспоминания просвещенных людей или людей любознательных. Во всяком случае, не было бы их и мы не знали бы многого из тех прошедших времен, о которых можем прочитать из воспоминаний людей ушедших давно в небытие, но оставивших нам так много интересного и познавательного!

Но я ещё жив и довольно хорошо помню события тех незабываемых лет! Облик кубинцев определяется по большей части их двумя главными расовыми корнями — испанским и африканским: сложившийся в веках брызжущий весельем характер этого народа, постоянно готовая улыбка, гостеприимство, любезность и часто неудержимая разговорчивость, быстрая испанская речь, полная собственных оборотов, подчас неожиданных, дерзких. Но эта самобытность относится не только к внешнему облику кубинцев и их манере поведения. На Кубе все приправлено таким горячим соусом из радости, музыки и непобедимой любви к жизни, которую ты ощущаешь здесь всей своей кожей!

Начну рассказ с пересказа одной легенды, очень живучей на Кубе и часто повторяемой моими кубинскими друзьями:

«Когда в самом начале XVI века испанцы плыли вдоль побережья Кубы с целью обследования её берегов, их внимание привлекла одна укромная бухта у подножья большого холма, куда можно было заплыть и спрятаться от сильного ураганного ветра, который застал их в открытом море, а заодно и подремонтировать корабли.

Наутро, когда природа ожила и похорошела после прошедшей накануне грозы, и птички пели и порхали среди цветов, раскрывшихся навстречу ласковому солнцу, испанские военные сошли с корабля, чтобы осмотреть эти чудесные окрестности, и, увидев поодаль возвышающиеся стройные стволы пальм, направились в ту сторону. Приблизившись к пальмам, они вдруг обнаружили там, к своему удивлению, молодую индианку, сидящую на скале, такую красивую, что глаз не могли от неё оторвать. Её длинные волосы, цвета чернейшего агата, покрывали как накидкой всё её бронзовое тело, и вся она сверкала в лучах солнца, потому что только что искупалась в струях водопада и присела на каменный выступ, чтобы высушиться под свежим ветром и тёплыми лучами солнца.

Тогда испанец обратился к прекрасной девушке и спросил её:

— «Кто ты, прекрасная индианка?»

— «Гавана» (Habana), — ответила она с достоинством.

— «Как называется это место?»

— «Гавана» (Habana), — вновь ответили она.

— «Кто твой отец?»

— «Гаванекс» (Habanex), — ответила с гордостью и, похоже, без страха. Испанцы были изумлены таким спокойствием и такой красотой.

Индианка на скале казалась вылитой из бронзы.

— «Как тебя зовут, скажи?».

— «Гавана» (Habana), — повторила ясно аборигенка.

— «Значит, с сегодняшнего дня это место будет называться «Гавана». Индианка обвела вокруг рукой, повторяя:

— «Гавана, Гавана», — и тыча в себя пальцем, повторила: «Гавана».

Уже к тому времени один из военных, увлекающийся живописью, набросал эскиз этой красивой девушки на скале, и подписал: Гавана.

Много лет спустя, по этому эскизу изваяли статую индианки, которая известна сегодня как Фонтан Индианки или Благородная Гавана.

Благородная Гавана

У меня в Гаване был очень хороший друг, Всеволод. Мы работали в кубинской рыболовной компании Флота Кубана де Песка на небольших траулерах. Я в ремонтной бригаде по судовым двигателям, Сева — старшим механиком на одном из рыболовных траулеров с редким названием «Каламар». Мы много времени проводили вместе, особенно в субботние и воскресные дни, когда он возвращался из рейса и я непременно составлял ему компанию.

Если рассказывать о Гаване тех лет, то самая интенсивная и бурная жизнь кипела на улицах возле Капитолия и на морском променаде — Малекон. Любителям рома, пива и прохладительных напитков — все эти великолепные напитки и коктейли можно было найти в любом из баров и кафе, окружавших Капитолий. В кафе встречались, знакомились, назначали свидания — это было бьющееся сердце Гаваны и оно стучало с 6 часов вечера до 3–4 часов утра. Вот в одном из этих кафе мы с Севой сидели довольно продолжительное время и наслаждались прекрасным мохито — коктейлем из рома, сахара (или сахарного сиропа), лайма, мятой-иербабуэна минеральной воды.

Капитолийское кафе

На улице было довольно жарко, а в кафе работал бесшумный потолочный вентилятор, звучала негромкая испанская музыка. Рядом с нами за столик присели две молодые кубинки. Они были веселы, громко разговаривали и что-то бурно обсуждали. Меня поразила яркая красота одной из этих девушек — огромные глаза, они просто искрились в полумраке помещения.

Маленькую, изящную головку украшала копна чёрных, пышных волос, улыбка открывала ровные белоснежные зубки — это была мадонна, сошедшая с картины на Землю! Вторая девушка была попроще, но тоже миленькая и хорошенькая! Мы замолчали и только во все глаза смотрели на этих красоток, не зная, что нужно или можно было делать в таких случаях.

Первым очнулся Всеволод и на ломанном испанском языке пригласил их за наш столик. Девушек не надо было долго упрашивать и они быстренько выпорхнули от своего столика и присоединились к нам. Звали их Мерседес и Мария. Разговорились и выяснили, что они студентки местного университета и зашли в кафе выпить по стаканчику прохладительного напитка.

Я наблюдал за Всеволодом, он так был впечатлён этой встречей, что перестал говорить, краснел и было видно, что ему очень понравилась одна из них, самая красивая, Мария. Мы недолго сидели в кафе, девушки куда-то спешили и мы с ними распрощались.

Дальнейшие события развивались по следующему сценарию.

Всеволод был холост, ему было около 27 лет, и после встречи с кубинками он пережил личную трагедию, подробности которой я узнал много лет позже!. Мой друг не забыл этой нечаянной встречи и приложил немало усилий, чтобы вновь встретить понравившуюся ему девушку по имени Мария.

Морские ворота в порт Гавана

Специфика его работы была такова, что ему приходилось уходить в море на траулере на 30–40 дней, а потом на 7–8 дней он возвращался в порт.

Несмотря на такое короткое время стоянки в порту, Всеволод всё свободное время посвящал своей новой знакомой Марии. Испанским языком он владел довольно сносно и недопонимания в их отношениях не было. Он узнал, что Мария и Мерседес были родными сёстрами и жили вместе с мамой в одном из самых престижных районов Гаваны — Марианау. Сёстры учились в Гаванском университете на факультете иностранных языков, но на разных курсах. Всеволод рассказывал, что приезжал знакомиться с мамой Марии. Семья жила в приличном доме, с маленьким бассейном, внутренним двориком и аркой, украшенной великолепными розами.

Папа девушек, после революции, уехал в Испанию и в воспитании девочек участия не принимал. Всеволода приняли за столом, уставленным фруктами, вином и букетами цветов. Мама Марии прекрасно играла на рояле и они все вместе наслаждались чудесной музыкой, которую она им исполняла.

Как рассказывал потом Всеволод, он решил тогда сделать предложение Марии стать его женой. Да, это была прекрасная пара, когда они шли вместе по улице, многие прохожие оборачивались и с восхищением смотрели им вслед! Русоволосый Всеволод и брюнетка Мария смотрелись очаровательно!

Только судьба с молодыми влюблёнными распорядилась иначе.

В один из приходов в порт Всеволод узнал, что не может встретиться с Марией. Девушка заболела, (сердце) и её положили в госпиталь.

Медицина на Кубе была очень продвинутой и врачи-кубинцы были высококвалифицированными специалистами. Поэтому у Всеволода не было никаких сомнений в том, что Мария поправится и они скоро встретятся.

Несколько раз Всеволод навещал её в госпитале и не было никаких, даже малейших сомнений, что она поправится.

С таким же уверенным настроением он ушёл в очередной рейс.

Когда Всеволод вернулся в порт и позвонил Марии на домашний телефон — ему ответили, что Мария умерла вечером вчерашнего дня…

Всё остальное для него было как в страшном сне; слёзы, похороны и полнейшая, глухая пустота! Самое страшное для него было, что он не смог услышать её последние слова, увидеть её последний взгляд, услышать последний вздох! Это был такой удар, что выдержать его мог только сильный человек, а Всеволод был влюблённым, он строил с Марией свою будущую жизнь 1 И — вот такой финал!

После похорон Всеволод расторгнул контракт и уехал из Гаваны, где он оставил свою любовь и прекрасную Марию!

ЭПИЛОГ

Оглядываясь на прошлое, с высоты прожитых лет, как то в другом свете вспоминаются те далёкие события, и начинаешь правильно оценивать, понимать, анализировать жизненные ситуации: счастливые и радостные, грустные и печальные. В моей жизни всего этого было достаточно!

Но этот случай с моим другом Всеволодом запомнился мне надолго и часто перебирая в памяти воспоминания — этот эпизод стоит отдельной строкой.

Я не зря начал рассказ с легенды о красивой девушке олицетворявшей Гавану. Мария для меня в памяти осталась девушкой, олицетворяющей красоту Кубы, напоминающей мне о нашей прекрасной, радостной, неповторимой молодости, трепетной любви Марии и Всеволода, двух сердец, к сожалению не соединившихся навеки!

Я должен был поведать эту историю любви, хотя она очень грустная… Последние дни эпизоды прошедшей жизни всё чаще приходят ко мне и иногда хочется сказать: — «Здравствуй, грусть!».

Господи, как краток путь земной. Свечу мою задуть стремится ветер…

После одной из телепередач «Культурная революция» мне запомнились некоторые отрывки из выступлений:

— Как коротка жизнь на Земле, 12 миллиардов лет: из них 5 миллиардов существовали молекулы, потом 5 миллиардов лет что-то образовывалось и только последние 100–120 тысяч лет стало существовать человечество!!!

Есть тема для размышлений — кто мы, зачем здесь и какая миссия выпадет каждому из нас на финише этой прекрасной Жизни! Будем Жить!

Транспорт-рефрижератор «Ботнический залив» ночью, в январе 1972 года, вышел из порта Таллинн. Транспорт шёл знакомым путём, оставляя за кормой остров Борнхольм, Копенгаген, мыс Скаген и пройдя Северное море, через пролив Ла-Манш вышел в Атлантику.

Транспортный рефрижератор «Ботнический залив»

Отсчитав первые 2000 миль, и, получив по зубам привет от Нептуна в виде шестибального ветерка и небольшую волнушку в два-три метра высотой, «Ботнический залив» начал учтиво качать свой полубак в знак уважения к богу Морей и Океанов. Стоял конец января, и Нептун легонько поддувал с норд-оста прохладным ветерком. Проложили курс через Атлантический океан к берегам США.

Символом перехода стал морской альбатрос. Три дня нас трепал шторм, затем Нептун запер всех Бореев в ветряные стойла. Море штилело, солнышко начинало садиться в темнеющую морскую гладь и лёгкие тучки на горизонте чётко очёркивались солнечным орнаментом. Над судном повис морской стражник альбатрос! Почти не шевеля двухметровыми крыльями, которые обтекали потоки воздуха, прогретые солнцем, альбатрос шёл над судном, не отставая и не перегоняя его, как будто стал нашим другом или ангелом-хранителем. Этот кадр остался у меня на всю оставшуюся жизнь!

Альбатрос шёл с судном почти двое суток. Никогда суда не сопровождали больше одного, максимум двух этих скитальцев морей, которых никогда, ни один моряк, любящий море, не пытался поймать или пристрелить….

Сколько не смотрел на их полёт, я ни разу не видел движения их крыльев.

Альбатрос в полёте

Плавно поднимаясь и опускаясь, альбатросы шли с судном на вертикальных воздушных потоках вверх или вниз.

Это был сказочный переход, Атлантика отправила Нептуна в отпуск, а с юга шла приличная волна — видимо был шторм у Азорских островов баллов на восемь-девять. Шесть суток транспорт качался на бортовой волне, а на седьмые сутки встретил эстонскую плавбазу «Фредерик Шопен».

Плавбаза шла с Джорджес-банки домой, в Таллинн.

Легли в дрейф, в паре кабельтовых друг от друга. С транспорта спустили на воду моторный вельбот и четырёх человек на его борту: 4-й механик, третий штурман, артельный и матрос.

Вельбот пошёл к плавбазе на 3-х метровых волнах. Волну не взрезало форштевнем, а он плавно и мягко спускался по склону серо-зелёной волны и, подброшенный неведомой рукой, взлетал к гребню волны, раскланиваясь с океаном. По радио договорились обменять кинофильмы и получили согласие от старпома на обмен ящика сгущённого молока и десяти блоков сигарет на 12 банок рыбных пресервов. Пресервы — сельдь спецпосола, слабосолёная, жирная, крупная, в 30-сантиметровых банках — оказалась продуктом превосходного качества. Обмен был нелёгким, но не швартуясь к борту плавбазы, с помощью сброшенного с её борта линя, с принайтовленного к нему резинового мешка с коробками фильмов и ящиком пресервов — это добро быстро разгрузили. Мешок с начинкой из коробок фильмов и ящика сгущенки на лине ушёл на «Фредерик Шопен». Вельбот подняли на ботдек и, приветливо обменявшись гудками, суда разошлись своими курсами.

Мне нравилось наблюдать за стайками дельфинов, которые резвились под форштевнем транспорта, а другие неслись наперегонки с кораблём! У них есть свой командир, и они ныряют по команде! Метров десять-пятнадцать пролетают над волнами, шевеля плавниками, длиной до 20 см, а потом сразу ныряют за летучей рыбкой!

Через десять суток подошли к границе рыболовной зоны. За бортом кипела жизнь. В глубине хорошо видны целые косяки рыб, то находящихся в покое, то вдруг срывающихся и уносящихся прочь. Иногда на поверхности воды появляется треугольный плавник — это сельдяные акулы, один из самых распространённых видов рыб на Джорджес-банке.

Стармех даёт указания механикам

Район подводной банки Джорджес составлял 28 800 квадратных километров. Это подводная мель в океане, глубина над которой значительно меньше окружающих глубин. Банки являются сосредоточением морских биоресурсов, и являются одними из самых крупных в мире по площади и по рыбным запасам. Первое упоминание о лове атлантической сельди встречается в хрониках Англии уже в 702 году и уже тогда сельдь служила источником благосостояния. Солёная сельдь (сухим посолом) была важным источником торговли ганзейских купцов, и не менее 350 лет на базе этой торговли базировалось морское могущество Ганзейского союза городов.

Вот что значила эта рыбка в те далёкие времена. Она была поистине «золотой» рыбкой! Но в XV веке подходы сельди к берегам Дании и Германии стали гораздо меньше и уловы стали катастрофически падать.

Сельдь стала в огромных количествах подходить к берегам Голландии и Шотландии. Промысел сельди сыграл огромную роль в развитии экономики Голландии, которая освоила мокрый посол сельди в бочках, на кораблях.

С XVII столетия морской промысел сельди развивается в Англии, затем больше всего сельди стали добывать в Норвегии. Наконец, в 1950–1967 годах наибольшие уловы сельди брали уже и в Советском Союзе.

С юга, вдоль берегов Северной Америки, вдоль огромного шельфового мелководья, которое и называется, Джорджес — банка, проходит мощное тёплое течение Гольфстрим, отклоняясь крутыми обрывами шельфа, к северо-востоку. Наши рыбаки начали осваивать её ещё в начале пятидесятых прошлого века, и там всегда были огромнейшие запасы морской фауны: селёдки, скумбрии, тресковых, омаров, лангустов, креветок, кальмаров, осьминогов.

В районе Джорджес-банки собиралось до нескольких сотен рыболовных траулеров из Мурманска, Таллинна, Калининграда, Риги, Клайпеды, Ленинграда, даже из Одессы и Севастополя.

Из иностранных рыбаков там работали траулеры поляков, американцев, испанцев, англичан — рыбы хватало всем. Здесь процветал прибыльный промысел атлантической трески и палтуса, но со временем донные траулеры повредили коралловую и губчатую среду обитания морского дна и уловы значительно уменьшились.

Здесь встречаются два течения

В районе банки стоят почти круглый год плотные, густые туманы — с юга идёт мощная полоса течения Гольфстрим, а вдоль берегов по мелководью заходят холодные воды Гренландии. На стыке двух течений всегда стоит туман, а рыба держится там, где имеется перепад температур воды и образуется много планктона. Иногда можно наблюдать удивительное явление природы — по тёмно-синим океанским волнам плывут длинные полосы ярко-оранжевых водорослей! Эти водоросли тащит Гольфстрим, из Саргассова моря, моря без берегов, посреди океана, а просторы Джорджес — банки бороздили флотилии рыболовецких судов и плавучих заводов.

Радары, эхолоты, воздушные разведчики объединёнными силами ведут наступление на рыбу!

«Ботнический залив» лежит в дрейфе, — якоря не отданы и океанское течение движет наш транспорт вдоль восточного берега Америки.

Когда ночью поднимаешься на мостик, перед глазами предстаёт волшебная огненная картина! На многие сотни миль вокруг горят огни траулеров, транспортов, танкеров и прочего вспомогательного флота.

А на горизонте горит ярко-оранжевое зарево — это отблески от береговых огней и огней движущихся автомобилей близлежащей Америки! Над головой звёздное покрывало, тысячи ярких и неярких звёзд, они изредка падают за багровый горизонт и всё это странно перекликается с огнями на поверхности моря! Такое ощущение, что берег так близко от нас и вся эта рыбалка, с траулерами и другими судами, приснилась во сне, нет ощущения, что всё это наяву! Находясь в этих широтах много рейсов на других судах, хотел бы отметить, что нигде и никогда не наблюдал закатов и восходов солнца такой красоты: с багровыми облаками, подсвеченными лучами солнца, с темновишневым закатным небосводом, с грозными чёрными тучами вперемежку с небесными облачками, словно случайно попавшими в эту пучину!

Игра красок природы была необыкновенна, и не каждый художник мог бы нарисовать эти картины, а мы наблюдали эту красоту, и она оставила в наших душах любовь к грозной силе и нежной красоте океана и небес над нами! Слева и справа к нашим бортам пришвартовались два траулера, и полным ходом идёт перегрузка мороженой рыбы к нам в трюма.

Перегрузка рыбы на транспорт

По правому и левому бортам, как поросятки у свиноматки, тёрлись бортами о резиновые надувные кранцы-мешки до 12 метров длины и полтора метра в диаметре. Они висят на цепях, не давая биться корпусам судов, друг о дружку. Стрелы грузовых лебёдок, как большие толстые удилища нависли над проёмами трюмов. Трюма у нас открыты и оттуда валит пар, в трюме минус семнадцать-восемнадцать градусов по Цельсию, а на палубе больше двадцати.

Полеты с ящиками мороженой рыбы обхватываются капроновой сетью и переносятся на наш борт, исчезая в чреве трюма. Через некоторое время сетка, наполненная стопкой картонной тары, переправляется на борт траулера. В трюмах работают в шапках, валенках и ватниках — холодно!

На траулерах, которые добывали здесь рыбу, происходило следующее.

За одно траление в течение 3–4 часов при хорошо работающем трале в него попадало 35–40 тонн сельди. Казалось бы, обработай этот трал, заморозь свои 30 тонн, свари из отходов сельди рыбную муку и всё! Нет!

Капитаны просто очумевали от шальной сельди, ставили ещё один трал и вытаскивали снова до 40 тонн! Зачем, почему? Так было, такова была истинная горькая правда! Жадности их не было предела!

Так были загублены многие миллионы рыбьих жизней! Эти всё было непонятно ни тогда, ни сейчас, когда анализируешь их действия!

Может быть мне, как механику, недоступны были высшие мотивы такого поведения? И так поступало большинство из них и в следующих рейсах, которые мне пришлось совершить на рыболовных траулерах, с другими капитанами.

Выборка трала

Оставшаяся на палубе рыба, которую уже нельзя было пускать на заморозку (бункеры для мукомолок также были полны сельдью), смывалась за борт.

И вот такая картина: — у берегов Америки: лежит в дрейфе траулер, вокруг бортов плавает загнившая, смытая с палубы рыба, а в небе тысячи бакланов, которые так благодарны советским морякам за лёгкие завтраки, обеды и ужины! Все породы чаек, кроме альбатросов, фрегатов и полярных крачек тучами летали над судами и кормились «от пуза», покачиваясь на небольшой, плавной, с отливом зелёного стекла, волне.

Часто в приловы попадало много ценных пород рыб, но на них не было ГОСТа. А если нет ГОСТа, то нет и цены. А если нет цены, то в СССР никто эту рыбу не примет. И пускали эти ценнейшие породы рыб на муку. Рыбацкий труд был не самым лёгким, что на палубе, что в рыбном цеху.

Но тяжёлый труд машинной команды, как ни печально, никому не виден, кроме нас самих. И это было всегда и везде. Я в этом убедился за долгое время работы в море.

Считалось, что рыбаки получают большие деньги. Но только со временем, когда я уже начал работать по контрактам на иностранных судах мне открылась истинная картина оплаты труда советских рыбаков.

Она была в десятки раз ниже оплаты труда рыбаков любого иностранного траулера. Цифры зарплат, которые получали иностранные рыбаки, просто поражали!

Северная красота

На четырнадцатые сутки, приняв от БМРТ больше 7000 тонн мороженой рыбопродукции и попрощавшись сиреной с флотом Джорджес-банки, взяли курс домой.

Ветров с Норд-оста, Оста и Зюйд-оста, благодаря Николаю Угоднику, не было, океан сопутствовал нам без штормов, с великолепными закатами и утренним сияющим солнцем с зайчиками по склонам волн, радостного, прозрачного, тёмно-зелёного с сквозящими, почти невидимыми синими отблесками света и великолепные, с двухметровым размахом крыльев альбатросами.

Через двенадцать суток, пройдя Ла-Манш, Каттегат и Скагеррак, оставив по левому борту Борнхольм, подошли на рейд порта Таллинн.

Здравствуй, Эстония!

Акулов Анатолий

1962 — закончил среднее Херсонское Мореходное училище.

1975 — закончил Калининградский технический институт.

1962–1991 — работал в Эстонском рефрижераторном флоте.

1992–2010 — работал старшим механиком в Иностранном торговом флоте. С 2010 — пишет свои воспоминания о работе в море.

С ноября 2012 года принят в Общество Русских Литераторов Эстонии https://www.spr. ru/akulov. php

Зима. Наша северная зима. Лед, караван до кромки льда в районе Таллинна, а дальше, зимняя Балтика. За Датскими проливами нас ждет не менее суровое в это время года Северное море. Редко, когда оно спокойно. Цвет моря-серый, ветром срывает с волн морских белые барашки и пыль, от которой становится на душе еще холоднее. Мрачное оно и холодное даже летом. Два таких места хреновых, где всегда штормит-Северное и Бискай. Бискайский залив.

Покувыркавшись вдосталь в Балтике, с борта на борт и «голова-жопа-ноги» одновременно (борто-килевая качка), наш небольшой, 70 метровый кораблик, встал на выходе из Датских проливах на якорь, рядом с большими океанскими судами, которые, как и мы, пережидали непогоду. Встречный ветер, силою под 24 м/сек., рвал верхушки волн мотылял суда на якорных цепях, как крупных рыбин, пойманных на хорошую блесну. Все ждали. «Ждали у моря погоды».

Сутки, вторые, но ветер не утихал. Штурманы смотрели карты погоды, включенный круглосуточно телевизор то дело переключался с новостей немцев на шведов, со шведов- на датчан, а с них — на голландцев. Интересовали не новости, прогнозы погоды. Мастер упрямо мотал головой и пытался предугадать изменение направления движение циклона в нашем районе. Из больших судов движение не начинал никто, все ждали.

На третьи или четвертые сутки Мастер не выдержал. «Дед, заводи машину. Сейчас поедем»-сказал он. Провернулись на воздухе, запустились. Поставили шаг на ВРШ (Винт Регулируемого Шага) и тронулись. Тронулись, единственные из всех, кто был на рейде.

«По ноздрям» дало почти сразу, с борта-на борт, с носа-на корму. Килевая качка усилилась. Мы уходим в море все дальше и дальше. Нос вылетает из воды, корма уходит в воду, регулятор частоты вращения вытягивает топливную рейку ТНВД, садятся обороты машины и слышно, как снижается вой турбины. Кажется, что машина вот-вот остановится, но она отлажена, за нею и присмотр и уход должный. Теперь нос уходит в воду и вылетает корма, вой турбины резко возрастает и становится страшен, но предельный регулятор сбрасывает подачу топлива и не дает машине уйти в разнос. Я в машине, передвигаюсь, слегка расставив руки, чтобы не улететь на дизель генератор или насосы. Машинное отделение маленькое и в нем тесно. Лишний раз проверяю уровни масла в дизелях и топливо в расходной цистерне.

При такой болтанке не хватало еще, чтобы, хватанув воздуха, остановился один из дизелей. Если Главный двигатель, то вообще херово. Очень херово. Развернет бортом к волне и оверкиль, перевернемся. «Прощайте скалистые горы…» А купаться в зимнем море не хочется никому. На борту спасательные плотики только. А в них придется залезать из воды немножко мокрым. Не май месяц на дворе. Гидрокостюмы у всех есть и я уже примерил свой. Так, на всякий случай. Сука, ну почему Дед, который его получал, был таким дрищем! Я не вмещаюсь в него при своих 180 см и 54 размере… Ему что, на танцы в нем ходить, взял бы на пару размеров больше! Верняк ведь, что пердунком был уже и мерз. Теплого бельишка наподдевал бы на себя.

Непруха бля……Не влезу.

Мой друг-электрик Сергей, жил в каюте соседней с радистом (радистярой). На судах, (пока их не оснастили спутниковой связью), была радио-служба. Состояла из начальника рации и радиста. Сутки вахты они делили пополам. Но есть в радиоэфире «три минуты молчания», когда все в море замолкают, чтобы услышать в эфире даже самую слабую мольбу о спасении- SOS, с тонущего судна. Судно движется, пересекая часовые пояса, а время подачи сигнала остается прежним, по Гринвичу и радио-служба несет свою службу в эфире. Время у них сдвигается, отдыхают они тоже по Гринвичу. Поэтому в длительных рейсах сдвигаются не только часовые пояса, но и время в мозгах радиослужбы. Начинают в головах у них путаться день с ночью и наоборот. Сергею, на стоянке, один из гостей оставил дудочку в подарок. Незатейливую деревянную детскую дудочку-трубку с дырочками. Чтобы тот не скучал в рейсе. Моряки, они же, как дети, только писи большие, а ум тот же. Сергей талантлив во всех отношениях. Полиглот, языки ему даются легко, хваток и рукаст. В свободное время собирал великолепные модели парусников в бутылках. Часть их было подарено друзьям, а часть уходила «на Ура» в антиквариате на Невском проспекте по 300 бачков за штуку. Наш третий друг, хозяйственный старший моторист Игорь, хотел даже поставить дело на поток и заняться реализацией изделий. Со своей стороны, обещал поставку пустых бутылок любых форм и количества, причем совершенно бескорыстно, в качестве вклада. Но, Сергей отказал другу. Для творческого процесса нужно время и соответствующее настроение. Халтура здесь совершенно не допустима. Да и зрение садится, изделия у него были штучными, многое он браковал и уже, почти законченное изделие (по моему мнению), шло «рядом с бортом», в открытый иллюминатор. Обладал Сергей и музыкальным слухом. Уже через час, на взятом в рейс для самообучения аккордеоне электромеханика, по моей просьбе, начал играть без нот «Амурские волны». Сидя как-то вечером в каюте, начал дудеть и на дудочке. Подбирать мелодию какую-то. Ну, подудел, подудел и в стол убрал. Через несколько минут зашел заспанный и всклокоченный радистяра-сосед. Присел и молча закурил. «Серега, чего-то совсем голова идет» — пожаловался он, после недолгого молчания. На удивленный встречный вопрос ответил, что начал он музыку слышать. Глюки у него пошли. Проверил радиоточку в каюте-выключена, поднялся в радиорубку — общесудовая трансляция тоже выключена. Совсем, видно, голова от смены часовых поясов едет. Перекурили они, и радист ушел к себе. Серега-парень с юмором, делать нечего на переходе вечером, вот он и повадился радиста изводить. Мелодия, которую он освоил почти в совершенстве, была «Гимн Советского Союза». Вот и наигрывал он ее в течение пары недель перехода. Судовой врач и наш собутыльник Леша, тоже был в курсе розыгрыша. Когда радист обратился к нему с жалобами на «музыку в голове», Леша прочел ему целую лекцию о психических отклонениях у моряков, связанных с воздержанием. Успокоил, что с приходом на берег при возобновлении половой жизни, все пройдет само собой. За время перехода можно было наблюдать слоняющегося по судну радиста, разговаривающего самого с собою. «Здесь не слышу, а там слышу»-бормотал он.

Во время чаепития или в перекур, в присутствии радиста, кто-нибудь из присутствующих поднимал ненароком тему о начинавших звучать и у него в голове голосах или мелодиях. Тема охотно поддерживалась и развивалась остальными.

Но все тайное, когда-то становится явным. Запалился и Серега, не успев вовремя убрать дудочку в стол. Мир с радистом был восстановлен только после распития ударной дозы спиртного. На врача Леху радист надулся до конца рейса.

Я иду по вечернему городу. Сейчас влажно, накрапывают мелкие, почти невесомые и невидимые капли, поэтому всё вокруг, как в тумане. На мокром асфальте отражаются огни домов, витрин и шуршащих колёсами автомобилей.

Осень.

Я иду и улыбаюсь.

Это мой город. Мой родной город. Я люблю его.

Сегодня пятница, и я решил пройтись пешком.

Ничего, что вокруг сыро и прохладно — дома меня ждёт тепло и уют.

И поэтому я не замечаю холода и сырости.

Мне хорошо.

Я улыбаюсь.

Я иду по родному городу, воздух которого я впервые вдохнул сорок лет назад и до сих пор не могу им надышаться. Городу пальм и кипарисов. Городу роз и олеандров. Городу, вскипающего весной бело — розовой пеной цветущих слив и миндаля, а зимой белеющего заснеженными пальмами. Городу, где так сладко шумит южный ветер, где подснежники распускаются в январе, а миндаль расцветает в феврале, городу, в котором хочется прожить всю свою жизнь и завершить её под шум морского прибоя, наблюдая, как картинно садится солнце в бесконечно мудрое, вечное море…

Это мой город.

Я люблю его, наверное, больше всего на свете.

Родной, милый, любимый город… Тихий, патриархальный. Город, где остановилось время. Город пальм и кипарисов. Город, где так уютно ворчит зимнее сонное, вечное море и поёт древние песни северный ветер… Где вечно спит, уткнув лапы и морду в море, огромный каменный медведь, поросший лесом. Где так пронзительно кричат о чём-то чайки и каркают вороны на ветвях огромного старого платана Город, в чьём небе так огромны звёзды и так грустно садится в вечернее море солнце, чтобы наутро взойти вновь…

Я так скучал по нему когда был далеко, в северном, засыпанном снегом городе, и, засыпая в холодной койке, возвращался в него в своих сказочных снах.

И вот я вернулся. Вернулся уже давно. И вот иду по его улицам.

Я иду по улицам, по которым совсем давно маленький мальчик ходил со своей мамой. Это был я. И я помню всё, как было. Каждый камень, каждою веточку.

Здесь когда-то было уютное кафе с молочным коктейлем и вкусными свежими пирожными. Теперь его нет. Здесь какой-то магазин модной одежды.

Здесь был почему-то невероятно уютный овощной магазин, в котором продавали на розлив натуральный сок из стеклянных конусов.

Его тоже нет. Здесь какой-то офис.

Вот старый театр. В него я иногда хожу. Его недавно отреставрировали, и теперь внутри современные кресла, кондиционеры, и театральный звонок заливается нежной трелью.

Как я люблю его — этот театр! Я недавно ходил в него с женой. И так было хорошо неторопливо идти вечером по тёмным и тёплым ещё улицам, обсуждая спектакль.

Вот место, где была пивная, в которой я, 16-летний, впервые в жизни когда-то попробовал пиво. Теперь её нет — на её месте построили современный ресторан — кафе. А вокруг заросли бамбука и растут банановые деревья.

Это главная улица моего города — набережная, идущая вдоль моря, которая летом никогда не спит, и толпы праздных, пёстро одетых, весёлых людей бесцельно движутся по ней взад и вперёд в какофонии музыки, смеха, многоголосого говора, грома фейерверков, в круговерти казалось бы, бесконечного праздника жизни.

Зимой же она, неторопливо пустынная, как будто бы спит, отдыхая, набираясь сил к следующему лету. Вместе с морем.

Я иду мимо этого моря, такого родного, знакомого с одной стороны и загадочного с другой, ласкового летом, сурового зимой, задумчивого осенью и радостного весной. Оно кажется не имеющим конца и вечным, но я знаю, что это не так. Как и невысокие, но удивительно прекрасные горы, на склонах которых, полукольцом окружающим его, расположился мой город.

Ничто в этом мире не вечно.

Кроме одного. Я знаю, что это, но не могу подобрать слов, чтобы выразить. И от этого страдаю.

Я иду дальше. Вперёд и вперёд.

Я иду к себе домой. Туда, где меня ждут.

Вокруг люди. Одни неторопливо идут навстречу, другие обгоняют меня. Я люблю их всех. Это люди моего города.

Я тихонько улыбаюсь им.

Я подхожу к своему дому. Я живу в нём не очень давно — но это мой дом. Я сам создал его. Создал его тепло и уют. Я очень, очень долго ждал его. Мучился, создавая его, терпел лишения и неудобства. Но теперь это мой дом.

Я иду к нему неторопливо, зная, что ждёт меня внутри.

Раньше у меня был другой дом. Этот я долго и мучительно создавал сам, годами шёл к нему, через мучения и неудачи, когда всё, казалось, рухнуло в чёрную, бездонную пропасть… И вот — он стоит, и горят уютным светом окна, и я иду к нему.

Открываю дверь своим ключом и захожу внутрь. Я почему-то не люблю, когда меня встречают домашние, и поэтому всегда открываю дверь сам. Только собака всегда заранее знает, когда я прихожу домой (она всегда начинает ждать меня заранее, за десять-пятнадцать минут до моего прихода домой, как будто чувствует, знает что-то неведомое мне, когда бы я не пришёл — мне об этом говорили домашние), так вот, собака радостно бросается ко мне. И я радуюсь вместе с ней. Глажу и сильно треплю её за ушами. Погуляю с ней позже.

Я безумно люблю её.

И всё ей прощаю.

Как и она прощает всё мне, даже то, что я пойду гулять с ней не прямо сейчас, а позже (а гулять, тем более, вместе с хозяином — очень важно для собак).

Она тоже меня безумно любит.

Я прохожу по тёплому, уютному коридору — прихожей, в которой всегда царит полумрак — так мне захотелось. На стенах по обе стороны висят картины и миниатюры в современном стиле — они были куплены и подарены мне разными художниками из нашего города.

Снимаю пальто.

В коридоре вкусно пахнет чем-то, пока не могу понять, чем (кухня на другом этаже), но явно мясом. Или птицей. А, может быть, и рыбой. Я всегда не очень хорошо мог определять запахи, даже в ранней молодости, на медкомиссии в военкомате. Тем более, когда пряностей так много… Но явно вкусно.

Я и сам очень хорошо готовлю и люблю это делать. Но сегодня жена, очевидно, решила меня чем-то побаловать. Пусть.

Слышны приглушённые детские голоса и шум телевизора. Дети, наверное, играют где-то у себя. Или на кухне с матерью. Во всяком случае, я их скоро увижу, как и жену.

Но несколько позже.

Сейчас я поднимаюсь в свой кабинет.

Ослабляю галстук и снимаю пиджак.

Сажусь за свой рабочий стол. Он огромен, зелёного сукна, «под старину». Стоил мне бешеных денег, но я о них не жалею.

Деньги вообще никогда не стоит жалеть.

Кроме тех случаев, когда они потрачены на какое-нибудь постыдное и бесполезное дело.

Слева, у стены, стоит аквариум с рыбками. Он всегда светится уютным, зелёно-голубым светом. В нём уже много лет идёт какая-то таинственная, неизвестная мне жизнь. Рыбы и моллюски рождаются, умирают и снова рождаются как бы совершенно без моего участия. Я даже не слежу за тем, сколько их сейчас находится в нём. Только кормлю, иногда доливаю воду и прореживаю растения.

Только иногда я долго-долго смотрю на него, вглядываясь в таинственную сине-зелёную глубину, и…и…

И снова, в который уже раз, не нахожу ответа.

На моём столе стоит несколько фотографий — цветных и чёрно белых, групповых и одиночных, и даже попадаются морские, лесные и горные пейзажи, но сейчас мой усталый взгляд приковывает одна.

Та, что стоит по центру и чуть-чуть слева.

Фотография старая, чёрно — белая, очень плохого качества, и, на первый взгляд, тем более, непосвящённому человеку трудно и даже невозможно разобрать, что изображено на ней, но я… я ведь… я — то отлично знаю.

На ней — два молодых парня, стоящих в обнимку в тени лаврового дерева, хотя вокруг всё залито ярким летним солнцем, из — за тени лиц не видно.

Видно только, что один в белоснежной морской форме с синим воротником (этот воротник на флоте называется, как флаг, поднимаемый на морских крепостях, гюйсом) и в лихо заломленной на затылок бескозырке.

Второй же в пятнистой маскировочной форме, называемой камуфляж или комок, тельняшке и голубом берете десантника.

И хотя всех подробностей из — за плохого качества не видно, я так уверенно описываю их, потому что я прекрасно их помню, хотя прошло четверть века.

Потому что одним из этих двух парней был я.

Второй… второй был мне, как брат. Несмотря на то, что был почти полной моей противоположностью. Несмотря на то, что мы учились в одном классе, абсолютно не замечали друг друга, и лишь потом, по окончании школы, крепко-накрепко сдружились.

Даже потом, когда военная судьба забросила нас на противоположные концы нашей огромной и великой страны, мы регулярно писали друг другу письма. Мы могли позволить себе в них сказать друг другу то, самое сокровенное, что никогда не доверили даже бы родным матерям.

Поэтому его письмам я всегда радовался даже больше, чем письмам из родного дома.

И до сих пор храню их (как мне это тогда удалось — сам не понимаю), как дорогую реликвию.

Как талисман.

Который связывает меня незримой нитью с тем временем.

В тот яркий июльский день я внезапно, сам того не ожидая, приехал домой. Приехал не навсегда, а на две недели, даже, кажется, дней на десять.

И, не успел я перешагнуть порог родного дома, как в дверь позвонили.

Я даже форму не успел снять.

За дверью стоял он — мой друг.

Мой брат.

Мы не виделись почти два года — чудовищный срок в том возрасте.

Мы кинулись друг другу в объятия.

Тем же вечером было выпито море чудесного крымского марочного вина, которое сейчас очень сложно достать и которое стоит бешеные деньги, а тогда продавалось на каждом шагу и стоило копейки…

И на следующий вечер.

И на следующий…

А утром четвёртого дня он уезжал обратно к себе в часть. Его отпустили в отпуск раньше меня, и задержаться было никак невозможно.

У них там было очень строго, даже жёстко.

Гораздо строже, чем у меня.

Я надел форму и пришёл его проводить…

Его нет в мире живых уже очень, очень давно, и даже очень давно он не приходит ко мне в моих светлых снах, но… хотя сегодня не его день, пожалуй, надо бы сходить к нему на могилу. Я давно не был там, пожалуй… сколько же? Больше года… или же два? Может быть, два?

Но прошлой ночью что-то заныло в душе.

Что-то… нет, не вспомнить сейчас, но… что-то, связанное…

Нет, не вспомнить.

И поэтому я сижу сейчас, вглядываясь в старую, выгоревшую, чёрно-белую фотографию.

Может быть, она напомнит, для чего.

Для чего мне нужно идти на кладбище.

Потому, что идти туда «просто так» — бессмысленно.

Я закрываю глаза.

Как же я устал!

А в чём дело? Что случилось? Почему вдруг стало так холодно и что это такое мокрое?

Я с трудом разлепляю глаза.

Ничего не вижу.

Нет, что-то есть.

Но почему так мокро?

Да это же дождь!

А что это передо мной? На столе? И стол какой-то другой. Металлический и обшарпанный. И сижу я чёрт-те на чём. Но сперва…сперва… Чёрт с ним, с дождём!

Я навожу резкость. С трудом, но навожу.

Чёрт!

Вот почему мне так плохо.

Это бутылка, и даже не одна.

Одна коньячная, из-под дешёвого коньяка, а вторая из-под водки.

И в обеих даже что-то есть. Немного, но есть.

Так!..

Нужно вспомнить. Нужно обязательно вспомнить.

Я хватаю коньячную бутылку за горлышко и одним глотком вытягиваю жидкость… фу-у-у, какая гадость… чуть не стошнило… прилично же здесь ещё осталось…а-а, чччёрттт, обожгло как! И горло, и язык! Сейчас, сейчас, провалится…нет, нет! хочет назад…не пущу!есть!есть! провалилось!

Но какая же всё-таки гадость!

Помню, как мы шутили с ним: «И как же эту гадость коммунисты-то пьють!»

Нет, пока не могу вспомнить.

Зато стало понятно, где я.

Нет.

Не на кладбище.

Дождь, слава Богу, наконец-то прекратился.

Или я его не чувствую.

Весь мокрый, чёрт.

Я сижу на скамейке в парке.

А передо мной столик. Поставленный ещё в незапамятные времена. Времена, когда скамейки в парках не были загажены и изломаны, а люди присаживались за столики для того, чтобы просто тихо и хороню посидеть. Просто так. Чтобы было удобно и хороню.

Чтобы тихо звенела гитара, и шипело вино в простых стеклянных стаканах (а не в мерзких пластиковых, таких, как тот, что валяется сейчас под стол ом)… Когда парки украшали балюстрадами, колоннадами и статуями. Девушки с веслом. Или пионера с трубой. Наивными, порой некрасивыми, но удивительно милыми.

И никто не отбивал им головы и не расписывал похабщиной.

А если это вдруг (вдруг) когда-нибудь и случалось, всё быстро восстанавливали.

И быстро появлялась милиция.

Не та, что сейчас, с дубинками, автоматами, собаками и бронежилетами.

А другая, строгая, даже суровая, но справедливая и отходчивая.

Порой даже без (даже без!) оружия и дубинок, но(!) даже в количестве одного(!!!) человека.

И, главное, такую милицию слушались.

Практически все.

И боялись (вот чудаки были люди — как можно бояться одного безоружного, даже без дубинки и наручников, пожилого и пузатого милиционера? Может, из-за усов?)

Но, нужно признаться, боялись и уважали не только за страх.

А ещё и за совесть.

Наверное, потому, что у людей в то время было гораздо больше совести, чем сейчас.

Я ещё помню то время. Я его застал. Не очень долго, но застал.

Чудесное, надо сказать, было время!

Хотя и не во всём. Даже далеко не во всём.

А теперь от этого времени почти не осталось ни статуй, ни балюстрад, ни колоннад, ни беседок… А если где и остались, то, как правило, изломанные и расписанные похабщиной. Есть много других, новых, и даже не менее, а более красивые (иногда), чем те, но… но… что-то не то! Чёрт его знает, почему!

Да вот ещё этот столик.

А!

Теперь кое-что прояснилось.

Мы с ним любили посидеть за этим столиком, иногда с друзьями, иногда с гитарой, иногда полчаса, иногда всю ночь. Недалеко находится его дом, а столик располагается глубоко в зарослях, и о нём мало кто знал, даже не все аборигены и милиция, и мы сидели. Лилось в стаканы вино, иногда марочное, а иногда дешёвое, но дьявольски вкусное и хорошее, а иногда и водка (водка, блин!), звенела гитара, горел на столе огарок свечки, и…и…чёрт, как же было хорошо!

А теперь остался лишь один этот столик.

Ещё один глоток коньячной бурды. Фу, какая гадость! Но уже полегче.

Так… ладно.

Но как же я сюда пришёл? Нет, ну, конечно же понятно, ногами.

И даже понятно, зачем.

Но когда?

Взгляд падает на часы.

Ччёррт! Время-то! Надо скорее идти домой.

Влетит мне там, наверное.

И, вообще, как я ушёл из дома? И когда? Ничего не помню. Что же со мной?

Я тяжело поднимаюсь со скамейки. Ноги немного затекли.

Ничего, расхожусь.

Убираю со стола, как культурный человек. Одну бутылку, пустую — в карман брюк (выброшу по дороге). Другую, с остатками водки — во внутренний карман куртки (позже допью, чего уж там, семь бед — один ответ!)

Начинаю своё неторопливое движение. Вот и освещённый ночными фонарями памятник великому русскому писателю Чехову. Он сидит, закинув одну ногу на другую. Помню, в детстве, мы часто развлекались, рассказывая приезжим, что Чехов ровно полночь меняет положение ног. И немало веселились, когда беззаботные весёлые отдыхающие верили нам, кивая в ответ и обещая, что непременно придут посмотреть на это в полночь к памятнику.

Конечно же, конечно, весёлые, беззаботные и слегка пьяные отдыхающие, легко за две недели спускающие заработанные тяжёлым трудом где-нибудь на Севере или в далёкой, жаркой и опасной стране деньги, нефтяники, космонавты или просто инженеры, конечно же, они просто делали вид, что поверили нам, юным хулиганам, на самом деле не желавшим ничего плохого этим добрым людям. Никогда не просивших у них ни денег, ни чего — либо другого — мы просто развлекались..

Миную старый тир, когда-то показанный в одном культовом фильме. Я очень любил стрелять в нём с самого раннего детства, даже тогда, когда мои руки были слишком легки для того, чтобы зарядить и удержать винтовку. Поэтому винтовку мне заряжали взрослые, а стрелял я, стоя на специальной подставке, а винтовку укладывал на специальный упор. Конечно же, он сейчас закрыт на ночь, но ещё недавно, летом, он работал до глубокой, чёрной южной ночи. Внутри было всё, как и тридцать лет назад, только играла другая музыка и… хозяин, нет, наверное, не хозяин… как его назвать, даже не знаю — управляющий тиром, что ли — был другой. И мишени поизносились. Некоторые даже не работали, как например, самая трудная цель — два бомбардировщика, которые, если в них попадали, роняли бомбы, взрывающиеся с оглушительным грохотом.

Ладно, это было летом, а сейчас поздняя осень.

Холодно.

Достаю из кармана водку, делаю глоток. Водка кажется ещё гаже, чем коньяк. Там остаётся совсем чуть-чуть, дойду до ближайшей урны, допью до конца и выброшу сразу весь мусор, что несу.

Иду дальше.

Вот и школа. Моя родная школа, которую мы прошли с моим лучшим другом, почти братом, от начала до конца. Знали ли мы с ним тогда, когда закончили, когда, пьяные, но не от спиртного (которого тогда мы выпили совсем мало, почти что ничего), а от сладкого тёплого южного воздуха и от ещё неизвестного до этого чувства свободы, счастья и неизвестности будущей, взрослой, совсем взрослой (было немного страшно, но жутко интересно), но, безусловно, долгой и счастливой жизни, мы бродили всю ночь по чистому, умытому поливальными машинами спящему городу, встречая рассвет в море, на специально заказанном для нас, выпускников, катере, разве, знали ли мы, разве могли знать, предвидеть, что жить некоторым из нас на этой Земле времени осталось меньше, чем нужно, чтобы пройти, тогда казалось, бесконечную учёбу в школе от самого начала до самого конца? И конец моего друга будет так нелеп, скор и страшен? И если бы знали, то могли бы тогда что-то изменить в человеческих судьбах? Его, да и моей? Как знать, как знать…

Напротив школы старое, уже полуразвалившееся здание, увитое лианами глициний, которые так сладко пахнут летом. А сейчас глицинии спят, похожие на тропические лианы, или на какие-то фантастические удавоподобные существа, взобравшиеся на стены, да так и уснувшие навсегда.

Сейчас оно, покинутое людьми, медленно разрушается, а когда-то раньше в нём снимали фильмы, отдыхали известные всей стране, да и всему миру люди, и был первоклассный ресторан, из подвала которого всегда оглушительно пахло свежевыпеченными сдобными булочками. На летней террасе ресторана всегда было многолюдно, играла музыка, шипело горячее мясо, которое нарядные, праздные люди запивали ледяной, шипящей, безумно вкусной минеральной водой или разными винами… Господи!

Господи, как же это было давно!

Когда весь мир казался так огромен, прекрасен и загадочен, когда вся жизнь, напоминала лето, не имеющем конца, и состояла из огромных детских радостей, великих открытий и горьких, но маленьких и быстро забывающихся детских огорчений и обид…

Но вот, наконец, и урна.

Быстро делаю последний глоток водки и швыряю пустую бутылку вместе с остальным мусором в шуршащее чем-то чрево.

Всё.

До дома осталось идти совсем чуть — чуть.

Скоро я буду у себя в родном доме… постой, постой-постой-ка!

В голове бесшумно, но ослепительно вспыхивает молния.

А куда, собственно, я иду?

К себе домой?

Да, к себе домой. Конечно. Я родился и прожил в нём всю жизнь.

А где же мой новый, прекрасный новый, в три этажа и с мансардой, дом, с семьёй, вкусным запахом, картинами в прихожей, кабинетом, дорогим столом под зелёным сукном и всем прочим?

Я же ясно помню.

Так был он или… или его не было?

Он только мне приснился?

Как вся прекрасная и долгая будущая жизнь, о которой мы с Серёгой тогда мечтали в ту волшебную, бесконечную ночь нашего выпуска?

Я не знаю.

Не знаю!

Не знаю-ю-ю-ю-у-у-у!!!

Я знаю лишь одно: Бог есть.

Бог есть, может быть, и не на небе, а в другом, неизбывно прекрасном измерении, которое древние люди назвали раем, и куда мы все придём — одни раньше, другие позже, и куда так рано, жестоко и несправедливо отправился Сергей.

И я надеюсь, я верю — он будет одним из тех, бесконечно прекрасных, дорогих и близких мне людей, кто встретит меня там, когда придёт моё время.

Вместе с Богом.

Потому что ада не существует.

Ад мы носим в себе — у своего каждый свой. Вместе со своими демонами.

Не знаю, может, я и неправ.

А сейчас…что ж, сейчас есть старый, добрый родной дом. Который всегда ждёт меня. И в который я всегда возвращаюсь. И в котором уютно горит зелёно-голубым светом небольшой старый аквариум у стены…

И Военно-Морской флаг на другой стене…

И старый верный добрый пёс, который сейчас, наверное, сладко спит на своей подстилке… хотя, наверное, уже нет, он почувствовал своим пёсьим, неведомым мне, шестым чувством, моё приближение и ждёт меня под дверью.

Я же так сегодня вечером и не гулял с ним.

Потерпи, мой хороший. Ничего. Сейчас я приду к тебе, надену на тебя твой старый кожаный с бляхами ошейник, и, как бы я не устал, я буду с тобой гулять. Мы будем гулять под луной, мой Лунный Пёс. И пойдём к морю по тихим ночным улицам спящего города и будем смотреть на лунную дорожку на воде.

Ты ведь никогда не предавал меня.

И я клянусь тебе, клянусь самой страшной клятвой, что тоже не предам тебя. Буду с тобой до самого конца, до самого твоего последнего вздоха, когда затихнет последнее биение твоего маленького мужественного верного сердца…

Я почему-то свято верю — ты будешь первым, кто встретит меня там, когда придёт моё время. И мы отправимся вместе по Мосту Радуги, отправимся туда, где нас ждут другие близкие, отправимся, чтобы теперь уже никогда не расставаться…

Антонов Алексей

Родился в 1974 году в Ялте. В 1992 году поступил в Севастопольское ВВМИУ, откуда четыре месяца спустя в связи с принятием российской присяги был переведён в Санкт — Петербург, во ВВМИОЛУ им. Ф.Э. Дзержинского. Служил на КСФ, затем в бывшем 9-го управлении КГБ в Крыму (ныне ФСО). В настоящее время работаю инструктором — водолазом в ЧВВМУ им. П. С. Нахимова. Активный участник Русской весны 2014 года в Крыму. Проживаю в городе-герое Севастополе. Люблю море и всё, с ним связанное, горы, природу Крыма.

1998 год. Тихоокеанский флот»

Из книги «Черное золото»

Шел июнь 1998 года. В России разгар, так называемых гайдаровских реформ. Десятки тысяч предприятий по стране приватизированы и разорены, а люди, работавшие на них выброшены на улицу без средств к существованию. По всей стране открылись сотни тысяч различных рынков и рыночков, базаров и просто торговых мест, где продается все начиная от вещей, поступающих из-за границы, остатков продукции разорившихся предприятий, до личных вещей, хранившихся в домах. В стране появилось масса прохиндеев, живущих за счет обмана и ограбления других людей. Разоряются тысячи банков, руководители которых хапнув побольше денег клиентов, бегут к лучшей жизни за рубеж. Как тараканы расплодились финансовые пирамиды, отжимающие деньги простых людей. Появились черные риэлторы, черные врачи, черные банки, черные строители, на улицах российских городов появились бандиты всех цветов и раскрасок. Государство расписалось в собственной беспомощности, отказавшись защищать обманутых, обобранных, униженных людей. Строили рынок, а построили самый хреновый базар — говорил один бывший премьер-министр России, про те времена. Людьми, приближенными к власти, воруются многомиллиардные кредиты, поступающие из-за рубежа. Армия и флот стране больше не нужны.

— Россия нам больше не враг — заявил командующий 7-ым американским флотом — зачем им авианосцы, подводные лодки, эсминцы. Если попросят мы их руководству построим прогулочные яхты, много яхт — и тихо добавил — за их деньги.

В августе 1996 года генералом Лебедем от имени Президента подписан, так называемый Хасавюртовский договор, узаконивший распад России. Чечня становиться черной дырой на теле России, где не действуют никакие законы, а люди откуда побежали в Россию, где их никто не ждал и не оказывал ни помощи, ни содействия. Врагов нет и можно на распродаже армейского и флотского имущества сделать большие деньги. Продаются все — от государственных секретов до самых новейших кораблей и последних разработок конструкторских бюро. Флот потерял гораздо больше кораблей, чем в Цусиме и всех других сражениях России вместе взятых. Под сильнейший удар попал Тихоокеанский флот, как наиболее удаленный от столицы. Запущенные корабли находились в таком состоянии, что на них стало опасно выходить в море. Вспомогательный флот, обеспечивавший боевые корабли, продан за бесценок на металл или сдан в аренду. Случись беда на флоте спасать нечем. Все что могло это сделать продано. Аварийно-спасательного флота уже нет. Офицеры и мичмана выживают охраной стоянок автомашин, развозом проституток, участием в продаже флотского имущества. А некогда грозные боевые корабли превращались в груду ржавого металлолома

Штурман СКР «Стерегущего» старший лейтенант Леша Кузьмин по корабельной кличке Кузя, лежа в маечке и брюках на своей нижней койке в каюте, не сняв ботинок и свесив ноги, играл на гитаре и тихо подпевал веселую песенку:

А тетя Надя не дает, Трусов резинка душу жмет, А лейтенант уже снимает пояс

Дверь каюты распахивается и в каюту входит командир БЧ-4 старший лейтенант Александр Ким, второй жилец этой каюты, высокий, черноволосый, черноглазый парень.

— Что за негатив Кузя?

Кузьмин, не прекращая играть мелодию и даже не повернувшись, ответил:

— Опять зарплаты не будет. Наш корабельный «финист-финансит ясный сокол» Боря Покатин сказал, что кто хочет получить зарплату, тот должен отказаться от 30 % в пользу финансового отдела флота. Тот, кто согласиться, тот на следующей неделе может получить. А кто не согласен ничего не получит в этом месяце, как и в том — и продолжил петь:

На параде, на параде, Флот воздушный в небесах. Стало душно тете Наде, В теплых байковых трусах.

— Значит зря пришел? Гулял бы себе, занимался своими делами — вздохнул связист — Леха, ну чего ты совсем расквасился — тронул за плечо друга — каждый раз, когда ты поешь эту песню, у меня кошки скребут на душе. Чувствую, что тебе плохо. Хочу помочь и не знаю, как.

Леша положил гитару на койку и сел. Потянулся, закрыл правый глаз, и улыбаясь сказал:

— Саня ты знаешь, что душа не лежит проституток Мамонта развозить по клиентам. Да и охранять стоянки автохлама, тоже занятие не для офицера. А придется. Денег то нет совсем. Я же офицер Саня блин, штурман. Я в море хочу, на боевые задания. Зачем меня учили столько, деньги вкладывали? Чтобы я проституток развозил или привезенный из Японии автохлам охранял? Как наши рапорта по увольнению со службы? Не знаешь? К едреней фене с этого флота. Корабли угроблены, денег не платят, мичмана воруют все медное и бронзовое с кораблей и продают барыгам. Флот практически угроблен. «Брест» списан и продан на иголки, «Смоленск» списан и продан на иголки, «Адмирал Грейг» списан и продан на иголки, «Адмирал Эссен» списан и продан на иголки. Ведь это были почти новые корабли океанской зоны. Кто будет Родину от супостата защищать, если понадобиться и с чем? С дубинками? Луки со стрелами наделаем? — Саша, перечисляя корабли загибал пальцы — неужели там наверху этого не понимают?

— Почему не понимают? Понимают прекрасно — Александр сел на крутящийся стул и повернулся лицом к штурману — только не говори мне никогда, что они ничего не понимают. Все понимают прекрасно. С Москвы командуют ими прохиндеи, зарабатывают на продаже кораблей большие деньги и дают нашим адмиралишкам зарабатывать себе на безбедную старость.

— Не все адмиралы такие, как Душман и Учитель. Вспомни Сатулайнена. Камня не брошу в его сторону. Да и ты наверно.

— Согласен с тобой. Есть нормальные. Вернее, были раньше, теперь все реже встречаются. Вымирают, как мамонты. Саня, а ты, что опять выпил, нашел где-то? — подозрительно посмотрел на друга Ким.

— Чуть. Чуть — улыбнулся штурман — у нашего БЧ-7 спирт оставался на самом дне банки. Вот мы с ним по чуть, чуть — Леша показал пальцами по сколько чуть, чуть — только для настроения. А настроение почему-то сразу понизилось. Ладно, Саша хватит бередить душу. И так, все не так. Матросам жрать нечего. У нас в кают-компании шаром покати. Дохлая мышь повесилась. Ты посмотри, чем их кормят, а что в кают-компании нам дают на столы. Закусить нечем нормально даже после 100 грамм.

Штурман опять лег на койку, взял гитару и продолжил свою другую песню:

Как лошади Пржевальского, Мы ходим тут и там. А в головах у нас опять Балдежный трам, там, там.

— Хватит Леха так переживать, что нет зарплаты. Да плевать.

— Ким ты не понимаешь? Чем я буду маме должен помогать. Отец умер. Я один мужчина в семье и должен ей помогать. Пенсия не ахти какая. За отца не платят. Так сходил бы в Челюсти * (ресторан «Челюскин») оторвался бы вдвоем с официанткой Ниной, а так и этого не могу себе позволить. Какой же я офицер? — и опять затянул свою заунывную песню:

Я приглашаю вас сейчас в большой кабриолет, А почему ответьте мне, опять сказали нет. Хочу я вас еще разок трам, там, там, там Поехали скорей со вдвоем и полежим со мной.

Ким постоял, подумал, а потом решился спросить:

— Леха ты думаешь, что если ты будешь здесь страдать, то деньги будут сами капать нам в карманы? Матросы будут сытые? Мама, накормленная.

А ты сутра, выпив сто грамм, будешь довольный? Или придя от Ниночки, скажешь, что все хорошо?

— А я давно ничего не думаю. Те, кто думают, извини друг сердешный по каюте Ким, стреляются. Слышал, на офицерских классах, опять капитан 3 ранга с Камчатки застрелился, стоя дежурным. Видимо ему, так все это обрыдло, что другого выхода не нашел. Уже десятый офицер в ВМФ подряд. Стреляются кто? Те, кто ничего не может изменить и видят пагубность всего, что происходит. Честные стреляются, а гниды выживают. И мы с тобой среди этих гнид живем сегодня. Чего стоят эти наши Душман и Учитель, которые уничтожают флот и корабли, ради своих преференций. Скоро и до нашего «Стерегущего» доберутся. Куда пойдем? Что делать будем я штурман, ты связист. На рыбаки — рыбу для японцев ловить?

— И что Леша? Стреляться из-за этих гнид? Да лучше их всех самих перестрелять.

— Если бы это было возможным, дорогой мой корейский друг, и ты думаешь, что что-то решило? Застрелишь ты, к примеру, Душмана (Душман — кличка адмирала Душенова — командующего флотом) или Учителя (Учитель кличка командира эскадры контр-адмирала Доскаля), а на их место встанут тут же десятки, таких же если не хуже Душманов и Учителей, которые будут рвать и уничтожать наш флот. Ты посмотри, какая пена повылезала откуда-то. Прохиндей на прохиндее, мошенник на мошеннике. Систему менять надо. А кто ж ее сменит? И кто нас допустит ее менять? У них знаешь, какая защита.

Он опять ударил по струнам, намереваясь продолжить песню, но Ким его перебил.

— Леха чего ты хандришь — Ким уселся на вращающийся стул, прикрепленный креплением к палубе каюты, крутанулся по кругу, и продолжил — если ты ничего не можешь изменить, то надо пристроиться к этой системе, и гадить ей изнутри. Пока она не развалиться.

— Ты ей уже не нагадишь. Вон ребята на «Бресте» встали на рога и не дали прохиндеям угнать «Брест» за рубеж. И что? Все равно угнали «Брест» в

Китай — он усмехнулся — а их с флота выкинули, как нагадивших щенков. Даже особняков, таможенников и погранцов ихних и ванинских турнули со службы. Тех, которые их поддержали. Но систему эту, уже не сломаешь. Флот пропал. Из этой Цусимы нам не вылезти. Звания присваивают за баксы. Хочешь каплея плати четыре тысячи зеленых, хочешь кап три пять, а кап два восемь, кап раза десять, а адмирала все двадцать. Платят же и за звания, и за ордена.

— Согласен с тобой — Ким посмотрел на штурмана своими черными глазами — я тоже офицер, наверно единственный из наших приморских корейцев морской офицер. Мной знаешь, как гордились? А что теперь? Я даже в море после системы почти не ходил. Когда мазут по кораблям развозили, вместо проданных прохиндеями танкеров — это не в счет. И что мне звания за баксы, заработанные родителями звания получать? Или самому зарабатывать?

— Тогда вперед в корейские адмиралы Саня. Таких еще нет в нашем флоте. Можем со своего корабля медь и бронзу продавать на рынке. Вон со «Стойкого» мичмана придурки поснимали бронзовые кингстоны на продажу, и он сразу стал «Неустойчивым», вместо «Стойкого» и опрокинулся у причала. Куда его теперь. Под газорезку. Америкосы с радостью пришлют своих резчиков, чтобы наш флот почикатъ на иголки для наших ткачих, как мечтал сделать Ленин. А ведь он только три года, как пришел из Питера. Штурман опять сел на своей койке, опять отложил гитару, вытер выступившие слезы рукой, тяжело вздохнул:

— Давай любимый мой Кимушка по чайку выпьем, единственное что осталось нам.

— Сахара нет. Леха хватит хандрить. Давай вставай, поедим деньги зарабатывать, на пропитание нашим матросам и себе немного. А что делать, кормить их чем-то надо? А то наши ворюги все тащат, что плохо лежит. А матросы голодными сидят на кораблях. На Русском говорят вообще от голода стали помирать в учебке. А мне рассказали, что на «Блестящем» годки молодых матросов на Светлановскую по вызову посылают проституцией заниматься, и хоть какие деньги зарабатывать им на выпивку. Представляешь, что раскрыли. Стыдоба. И это флот?

Штурман опять сел, положил аккуратно на койку гитару:

— Что ты предлагаешь друг мой? Насчет «Блестящего» уже весь флот знает.

— Я еду сегодня на одно корейское дело. Там можно заработать и неплохо. Хочешь тебя возьму с собой. Все не в каюте гнить.

— Что за дело? — оживился штурман.

Саша немного замялся, а потом подумав, сказал:

— Я тебе сказать не могу. Не моя тайна. Но возможность заработать есть. Наши корейцы зарабатывают. Только надо держать язык за зубами, иначе можно не заработать, а погибнуть. Ты согласен или нет?

— Какой вопрос? Это наверно все же лучше, чем проституток развозить. Куда и когда едем? Гитару брать? Девочки будут?

— Гитару не брать. Девочек не будет. Сейчас, если ты согласен, идем ко мне. Поужинаем и потом, когда стемнеет поедем — он хотел сказать куда, но потом передумал и сказал неопределенно — в общем поедем. Тебе не все ли равно куда? — и Ким улыбнулся.

— Ты старший лейтенант Ким, какими-то загадками говоришь. Но я согласен. А что делать?

В дверь каюты раздался стук.

— Войдите — крикнул Александр.

Дверь открылась, и робко вошел молодой матросик с боевым номером БЧ-1 на синей, слегка мятой робе.

— Товарищ старший лейтенант разрешите обратиться — спросил он у штурмана.

— Обращайся Архипенко. Только скорее, видишь, мы со связистом собираемся уходить — Александр открыл шкаф и достал оттуда хорошо выглаженную, чистую, желтую рубашку с погонами старшего лейтенанта.

— Тут такое дело. Я местный, из-под Уссурийска. Местечко там есть Кроуновка. А мы с матерью и сестрой, еще дальше в тайге живем. Дом у нас там. Мать руку топором на днях поранила, мне сообщили. Надо в тайгу идти женьшень собирать, и делать настойку. Лечить надо.

— Ты из-под Кроуновки — удивился Саша Ким — а Пака знаешь?

— Кто у нас Пака не знает? — усмехнулся матрос — знатный браконьер. Тигра, медведя бьет для китайцев. А вы его знаете?

— Нет, лично не знаю, но рассказывали — замялся Ким —родственник он мой дальний — сказал, усмехнувшись.

— Понятно — протянул матросик — к нему за заказами из Китая приходят. Лапы там печень.

— Жить-то надо — сказал, застегнув галстук, сказал штурман — что от меня хочешь Архипенко? Не тяни Муму за яйца. Говори по сути. Что я должен сделать? Посочувствовать?

— У меня есть женьшеневая заимка в тайге — сказал тихо матрос Архипенко

— мне надо идти туда, собирать женьшень, делать настойку и лечить мать. Для этого мне надо две недели отпуска. Вам принесу настойки, товарищу старшему лейтенанту тоже и можно продать будет немного на рынке. Какие не есть все же деньги. На питание матросов.

Алексей задумался. Потом осторожно сказал, почесав лоб:

— Архипенко и как я дам тебе отпуска две недели? За какие заслуги? Положено по уставу, обрати внимание в качестве поощрения, но не более 10 суток плюс дорога. И то только в случае если ты отличишься. А ты же недавно прибыл на корабль. Что я командиру скажу? Как я ему аргументирую?

Ким поморщился и сказал:

— Леша скажи командиру, как есть. У него мать топором руку разрубила. Надо срочно лечить. В тайге так и лечат женьшенем. Классная штука.

— Я водку женьшеневую пил. У ваших корейцев купил. Чуть Богу душу не отдал. А там знаешь какой корень.

— Знаю — усмехнулся Ким — прохиндеи деньги зарабатывают. А вы верите, что там женьшень? Наивные. А там в лучшем случае корень люпина для балдежа. Это как слабый наркотик. Так вот по семейным можно отпуск оформить. А там Архипенко телеграммку на корабль отобьет, что мол так и так заболел, простудился и просит продлить еще на недельку — улыбнувшись, сказал Ким — чего проще? В вашей Корфовке фельдшер есть?

— спросил он у Архипенко.

— Есть, конечно. Не фельдшер, а фельдшерица есть Светланка.

— Одна хрен что фельдшер, что фельдшерица. Кашу маслом не испортишь, главное, чтобы печать была убедительная на твоей бумаге. Ее в сельсовете или какая у вас там власть ткнешь посильнее и все. Главное у нас не человек, а печать теперь — Ким снял со шкафа и накинул на голову фуражку и продолжил — Леша иди к кэпу, проси отпуск Архипенко по семейным и заодно скажи, что мы с тобой сходим и будем на коробке послезавтра к подъему флага. Он поймет. В море нам все равно нам не идти, значит штурмания не нужна ни сегодня, ни завтра. На заправку кораблей ходит на этой неделе «Страшный», связи тоже не надо, вся техника у меня в заводе уже год. Наверно уже продали паразиты кому-нибудь, ну да их дело. Денег нам с тобой не платят, и даже не кормят, как следует — он усмехнулся — значит, мы сами должны подумать о наших матросиках и себя не забыть немного, раз Родина о нас совсем забыла, а командиры не хотят заботиться. Штурман поправил галстук на груди, посмотрелся в зеркало, и достав чистый лист бумаги, положил на стол вместе с шариковой ручкой:

— Архипенко пиши рапорт на отпуск, по семейным. Подпишу сейчас у командира, а заодно и нам добро на сход возьму для себя и связиста.

— Не Леха, ты выпивши. Я сам к командиру схожу с рапортом, заодно связистам своим заскочу и дам ценные указания на период моего отсутствия. Твоя задача одеться, и быть готовым, как юный пионер следовать по указанному мной маршруту.

Архипенко сел за стол и под диктовку сразу двух офицеров, ожесточенно споривших между собой, насчет формулировок, с третьего раза написал рапорт.

— Всю чистую бумагу перевел — проворчал штурман, и подписал рапорт.

Ким взял рапорт, убедился, что все правильно составлено, что стоит дата, подпись и есть разрешение командира БЧ, выскочил из каюты. На выходе он обернулся, улыбнулся и сказал:

— Ждите я сейчас.

Командир сторожевого корабля «Стерегущий» капитан 2 ранга Матвеев был интеллектуалом, по складу своего характера. Чувствуя, что он ничего не сможет сделать, он особенно не держал на службе офицеров, а потихоньку отпускал зарабатывать деньги своим семьям. Из всех кораблей Тихоокеанского флота, пожалуй, «Стерегущий» обладал еще какой-то боеготовностью, и мог еще выйти в море в случае необходимости. И это было только благодаря командиру корабля, который пользовался уважением экипажа и офицеров. Правда, его командование эскадры и флота недолюбливало. Не стесняясь, называли профессором, а он не обижался. В эти трудные годы он активно изучал историю России и флота, писал статьи в «Морской сборник» и «Зарубежное военное обозрение», полемизировал активно с другими авторами и что вообще было странным писал кандидатскую диссертацию и планировал ее защитить в военно-морской академии, откуда ему приходили регулярные предложения перевестись в Питер. А еще у него было хобби, он играл в шахматы по переписке, в том числе и с заграницей с мастерами и кандидатами в мастера спорта по шахматам. Весь корабль знал об этом увлечении командира и матросы, и офицеры, с удивлением разглядывали заграничные конверты и марки, приходившие в адрес командира.

— Что вы хотите Александр Юнгынович? — оторвался от своей работы командир.

— Товарищ командир у матроса Архипенко мать разрубила руку топором и ему надо туда срочно.

— Давай рапорт — командир, не глядя быстро подписал его — что еще?

— Мы сойдем на берег со штурманов до послезавтра?

Командир вздохнул, посмотрел в иллюминатор, подумал и потом сказал:

— Вам добро. Еще вопросы есть?

— Никак нет, товарищ командир.

— Тогда идите, мне надо работать — и командир снова склонился над своими бумагами.

Ким осторожно прикрыл дверь в каюту командира, и заскользил по трапу вниз, практически не касаясь ступенек ногами, держась за поручни одними руками. Так делают, только на флоте. По трапам надо идти как можно быстрее, и этой несложной наукой овладевают все моряки. Проходы узкие, а по тревогам любая заминка приводит к пробкам.

— В узкостях не стоять. Бегом, бегом — кричали старые кондукторы и боцмана еще императорского флота и щелкали цепочкой боцманских дудок по тугим задам задерживающихся на трапах и в коридорах матросов.

Скользя по трапу вниз, Александр вспомнил этот флотский обычай и усмехнулся.

Минут через десять, после ухода, он вернулся в каюту. Там его ждали Архипенко и Кузьмин.

— Все подписал профессор? Нам разрешил?

— А куда он денется. Архипенко тебе добро на две недели и не надо делать бумаги от фельдшерицы. Я смотрю, ты расстроился, что не надо идти к фельдшерице?

Матрос виновато улыбнулся.

— Забирай подписанный рапорт и дуй в строевую часть оформлять отпуск по семейным обстоятельствам. И не забудь, что с тебя настойка — он усмехнулся, и когда дверь за матросом закрылась — нам тоже добро Леша с тобой.

— Саня, а что мы будем сегодня делать? Какая форма одежды? Что брать?

— Форма одежды — штаны, приспущенные вниз до колен — пошутил Ким — сначала едем ко мне, обедаем, ужинаем, переодеваемся и едем в одно место. Все вопросы потом.

— Гитару брать?

— Гитару не брать. Водку надо взять бутылки две. Спирта же у тебя нет? Леша усмехнулся:

— Откуда у бедного яврея деньги и тем более спирт? Третий год не дают вовремя. Водкой компасы заправлены, вместо поддерживающей жидкости. Картушки лупятся. Не тот градус оказался.

— Сливай пару бутылок — почесал голову скомандовал Ким — вон из-под вина, стоят под столом. Денег заработаем, снова зальем. Надо Леха! Для дела надо.

Штурман почесал голову, схватил пару пустых бутылок из-под вина, понюхал их, удовлетворено хмыкнул, и побежал сливать, так называемую поддерживающую жидкость из компасов.

Мало кто из непосвященных, во флотские дела, людей знает, что картушка корабельных компасов плавает, в так называемой поддерживающей жидкости, состоящей из определенной концентрации спирта. Иногда на кораблях этот спирт пьют, в период особого состояния штурманов. Так сказать, в критические дни. Можно сказать, это был видимо крайний случай. Без поддерживающей жидкости компасы не работают. И ни один штурман, знающий, что предстоит выход в море не решиться на это. Видимо наступил такой крайний случай, думал штурман, взлетая наверх по корабельным трапам.

В голове вертелась дурацкая песня, написанная в такие же минуты одним из офицеров Приморской флотилии:

В порту утопим корабли Все продадим железо, уголь А фигли-мигли наша жизнь, Теперь не стоит даже рубль!

Через минут двадцать он вернулся в каюту с наполненными бутылками.

— Тогда все нормально. Идем, пока ко мне домой, поедим, а потом дальше — Ким почесал затылок — мать нас накормит, а под вечер поедем по плану.

— Чем накормит? Сабачатиной? — пошутил штурман.

— Зачем сабачатиной. Это в Корее корейцы иногда едят. А мы обрусилисъ изрядно уже, Собак не едим, кошек тоже. Многие у нас даже православные и имеют русские имена. Может где в тайге и едят некоторые, когда есть необходимость. Но я об этом не знаю — усмехнулся Ким.

Они вышли из каюты и направились по коридору к кормовому трапу.

Когда вышли из надстройки, яркое летнее солнце, резануло глаза. Офицеры надвинули сразу козырьки фуражек на глаза.

Корабль стоял у 33 причала Владивостока. Рядом стояли такие же «Страшный» и «Блестящий». Чуть дальше стояли эскадренные миноносцы «Свирепый» и «Строгий», чуть дальше был виднелся корпус, лежащего на борту «Стойкого». А ближе к гражданским судам стояли гидрографы «Байкал» и «Балхаш» с приваренными к бортам понтонами, видимо, чтобы не утонули. Буксиры через бухту волокли в Дальзавод бывший большой противолодочный корабль «Хабаровск».

У трапа стоял дежурный по кораблю командир группы управления ракетным оружием лейтенант Кромченко и вахтенный матрос, отмечающий карандашом, прибывающих и сходящих на специальном пластиковом столике смотрели в сторону причальных кустов. На соседних кораблях уже не было даже вахтенных матросов.

Ким и Кузьмин посмотрели в ту сторону. Там на причале у самых зеленых кустов на скамейке какой-то матрос целовал какую-то девицу, залезая рукой даже под коротенькую юбку. И вахтенный матрос, и лейтенант Кромченко открыв рты, с удовольствием разглядывали эту сцену.

— Трахнет или не трахнет? Давайте пари товарищи офицеры, предложил Кромченко Киму и Кузьмину.

— И так понятно, что трахнет. Иначе зачем она пришла — сказал не задумываясь Кузьмин мы на пару дней на сход. Будем послезавтра. За меня мичман Егунов. Передай ему Сеня пожалуйста, чтобы он на сход ни-ни. А послезавтра я его отпущу в город тоже на пару дней.

— А за меня старшина 2 статьи Ушаков — сказал Ким — он все знает — и отдав честь Андреевскому флагу, сбежал быстро вниз по трапу на причал.

— По трапу бегом — сбежал вниз и штурман.

С борта корабля, на уходивших старший лейтенантов, с завистью посмотрел Кромченко. Немного постояв, он с сожалением посмотрел на пару, где матросик кроме залезания под юбку дальше пока не пошел

— Не трахнет. Тяму не хватит — сказал он вахтенному матросу и направился в рубку дежурного, записывать сошедших в журнал схода. С сигнального мостика рассматривали в визиры целующихся сигнальщики, отталкивая друг друга.

— Какое не есть, а все же зрелище — подумал лейтенант, позавидовав, сошедшим на берег командирам БЧ-1 и БЧ-4.

Дома мать Александра, Анита Кивоновна накормила их прекрасным борщом, заправленным вкусно пахнущей зеленью. Такого борща Алексей давно не ел. А на второе был прекрасный ромштекс с варенной и приправленной зеленью картошкой. В качестве гарнира были свежие огурчики и помидорчики.

— Кушайте мальчики. Какие же вы голодные — и она рукой погладила светлые волосы Алексея.

— Ма представляешь, Алексей решил, что мы его собачатиной накормим — наяривая ложкой, с полным ртом сказал Александр.

— Алексей в нашем доме ни собак, не кошек не едят — улыбнувшись сказала Анита Кивоновна.

— Да я пошутил — начал оправдываться Алексей.

— Не надо так больше шутить. А то обидно все же — сказал вошедший в комнату отец Александра, почти весь седой Юнгын Ирсенович, работник Дальзавода, находящийся в неоплачиваемом долгосрочном отпуске.

— Пап, чем занимаешься? — спросил Александр.

— Так зеленью на базаре немного торгую. Брат прислал из-под Партизанска у него там теплицы. А ты собираешься помочь дедушке Any?

— Да конечно. С Алексеем поедем вместе. У нас на корабле матросы голодные надо немного заработать.

Отец нахмурил брови. Потом что-то сказал Александру по-корейски. Тот ответил.

Отец улыбнулся, и вежливо сказал:

— Если ты так считаешь, то делай. Дедушке Ану мой привет передай и скажи, что я просил его вам помочь.

— А мотоцикл твой можно взять?

— Конечно, для дела бери сынок. Мы же все от этого зависим. Ты помнишь куда ехать.

Ранним летом в Приморье темнеет поздно. Почти по пустынной дороге на Находку несся мотоцикл с коляской. За рулем сидел Александр, а сзади к нему прижавшись, сидел Алексей, старясь не смотреть в вперед. Так как ветер сильно бил в лицо. Александр надел на глаза широкие очки в кожаном обрамлении, почти полностью, закрывшее лицо. Они были одеты в камуфляжную форму, высокие сапоги. В коляске мотоцикла лежали теплые куртки, а на ухабах изредка стучали в зеленом рюкзаке, бутылки с «поддерживающей настроение жидкостью», как выразился сам Алексей. Александр одел так Алексея в камуфляж и сапоги в гараже, где отец хранил мотоцикл. А форму они оставили в гараже и аккуратно повесили на вешалку. Дорога поднималась вверх и впереди на горизонте краснело, заходящее солнце. Промелькнули домики Находки, Александр вышел на объездную дорогу. Затем дорога пошла куда-то вниз под гору. Начинало темнеть. В районе начинавшегося у дороги леса Александр свернул на какую-то грунтовую дорогу, промелькнули огоньки какого-то село, а потом он вообще съехал с дороги на тропинку, по которой вроде понеслись еще быстрее. Так казалось Алексею. Иногда Александр ловко поднимал коляску, мотоцикл наклонялся, и коляска приподнималось над пролетавшими под ее колесом кустарниками.

— Саня, угробишь нас — застучал по его спине Алексей — тише езжай. Зачем ты так несешься?

Но Александр его, как бы и не слышал, и несся вперед. Луч фары мотоцикла вырывал из темноты кустарники и деревья, и Алексею казалось, что тропинки нет совсем, а что они давно несутся по кустарникам, непонятно каким образом не падая. Он давно потерял направление куда они едут. Наконец показалась какая-то полянка. За ней светился яркий свет. Александр остановил мотоцикл, слез с него, снял очки и шлем и сказал Алексею:

— Жди меня я сейчас приду.

— Я с тобой.

— Не надо. Могут застрелить. Ты все же чужой человек. Не кореец. Жди меня, я скоро — тихо сказал он, и направился в сторону света, освещавшего издалека верхушки деревьев.

Где-то рядом противно закричала какая-то птица, а вслед за этим раздался чей-то далекий крик.

Было жутко, и очень хотелось, чтобы Александр как можно скорее пришел. Захотелось почему-то в туалет. Алексей слез с мотоцикла и подошел к ближайшим кустам и вдруг увидел в кустах светящиеся глаза, наблюдавшие за ним. В ужасе он побежал к мотоциклу, который был его единственной защитой.

Александр, тем временем вышел на полянку. На полянке, полным ходом шла работа. Шесть мотоциклов освещали небольшой ручей, у которого находились несколько человек, которые вытаскивали сеть, набитую рыбой, и волокли ее на полянку. Там несколько человек разделывали рыбу, потроша ее икру в коляски мотоциклов, проложенные целлофаном. А выпотрошенную рыбу сбрасывали в вырытые заранее ямы.

Увидев Александра, в его сторону сразу направились несколько стволов автоматов Калашникова. Работа сразу остановилась.

Александр крикнул издалека по-корейски:

— Это я, Александр Ким — не стреляйте.

К нему направился старик с белой бородой и в кожаном плаще. Голову его прикрывал капюшон, под которым виднелась вязанная шапочка. Его сопровождали двое физически сильных людей с автоматами.

— А это ты Александр! — сказал по-корейски подошедший к нем дедушка Ан и уже вблизи разглядевший его лицо — здравствуй уважаемый, что так поздно?

— Отец просил, вам дедушка Ан и всей нашей бригаде, передать вам добрые пожелания в вашей работе — поклонился Александр.

— Спасибо и твоему отцу. Что хочешь мне сказать.

— Я приехал не один. Со мной русский, мой друг, он офицер флота. Если вы скажите нет, то мы уедем. Он ждет меня в двухстах метрах отсюда, и ничего не видел.

Дедушка Ан задумался:

— То, что не видел это хорошо, но может догадаться. Или он совсем глупый?

— Нет не глупый. Он свой человек, даже если догадается, никому и ничего не скажет. Я за него ручаюсь, и мой отец тоже.

— Саша, это наш корейский бизнес, и русские здесь не при чем. Нам не нужны лишние глаза.

— Дедушка Ан ты меня прости, если бы не эти времена, я бы никогда не осмелился сделать то, что сегодня сделал. Вы знаете, что твориться. Но на флоте, нам не платят зарплату, матрос не кормят. Вы знаете, что на острове Русском, были даже случаи смерти матросов. Нам надо с Алексеем заработать деньги и накормить своих матросов.

— Хорошо Александр, что ты все мне сказал. Я понимаю. Предупреди своего друга, что он ничего не видел и ничего никому не должен рассказывать. У тебя есть мешки для рыбы.

— Есть дедушка Ан. Я взял два мешка. Наберете в них рыбу. И пусть твой друг не бездельничает, а работает, и заработает себе и кораблю. Я разрешу вам это сделать. А заодно поможет и нам. Лишними рабочие руки никогда не бывают.

Дедушка Ан повернулся и пошел назад на полянку, где сразу возобновилась, прерванная появлением Александра работа. А Александр направился к Алексею.

Алексея он застал, прячущимся за мотоциклом.

— Ты что? Что случилось?

— Там — показал Алексей — глаза светятся. Они наблюдают за мной.

— Не бойся Алексей, у всех лесных животных в темноте светятся глаза. Особенно когда свет светит откуда-то.

— Но там кто-то есть.

— Конечно, есть. В лесу, особенно в нашей тайге животных очень много. Есть и тигры — хорани, и медведи — ком, и лисы — ёу, и волки — ныкте. Даже в темноте глаза светятся у енота — ногури, у ежа — косымточхи, у многих лесных животных. Вспомни даже у кошек — кояни тоже светятся глаза в темноте. Такие зеленые большие. Не надо бояться. Здесь рядом много людей, мотоциклы и они все обойдут стороной.

— Но этот не уходит. Смотрит на меня. Тебе любопытный попался. Вспомни, как матросы смотрели на парочку, сидевшую у причалов. Все разглядывали и если бы можно было бы советы давали. Тоже любопытные. Теперь, прежде чем мы пойдем туда, мне надо поговорить с тобой. Если мои условия тебя не устроят, мы уедем назад, но то, что я скажу тебе должно остаться между нами.

— Хорошо я заранее согласен, даже если это что-то противозаконное.

— Законное, что-то сейчас найти очень сложно в нашей стране. Даже наш Президент и Правительство делают много противозаконного, не говоря о простых людях, которым надо выживать. У нас корейцев есть свой бизнес.

С незапамятных времен наши предки занимались ловлей рыбы. Вы называете это браконьерством. А мы так выживаем. Здесь находиться бригада корейцев по ловле рыбы. Мы ее ловим, и забираем икру. Икра — это то, что сейчас очень дорого стоит и за нее можно получить хорошие деньги. На эти деньги можно хорошо прожить. Ничему не удивляйся, веди себя вежливо.

От того как ты будешь себя вести и работать будет зависеть возьмут ли тебя на эту работу снова. И меня тоже. Я поручился за тебя. И никому не делай никаких замечаний и ничего не спрашивай, не шути и вообще молчи. Корейцы работают молча.

— Хорошо я обещаю.

— Что обещаешь?

— Обещаю три Н и одну Р.

— Не понял?

— Н- это никому, ничего и никогда и Р — работать столько, сколько вы скажите — улыбнулся Алексей.

— Все меня это устраивает. Рыба, которую мы будем потрошить в коляску, вся будет наша. Для этого я взял два мешка.

Александр завел мотоцикл сел на него, сзади сел Алексей и посмотрел в сторону, где только что были чьи-то глаза, там уже ничего не было. Мотоцикл тронулся и через пару минут они выехали на небольшую поляну, где кипела работа.

Александр поставил мотоцикл на свободное место, вытащил все из коляски и подал Алексею теплую куртку:

Надевай, здесь прохладно.

Алексей и сам чувствовал, что стало прохладно.

Александр достал целлофан, развернул его, и стал прокладывать коляску. Рядом с мотоциклом положил зеленые мешки.

— Рыбу будем складывать сюда, а икру в коляску.

— Как ты будешь обрабатывать икру?

Саша улыбнулся:

— Корейцы все умеют обрабатывать, но мы все сдадим дедушке Ану. А что он дальше сделает нас не интересует. Даст несколько банок икры для себя и деньги. Тебе тоже будет банка.

В это время корейцы вытащили сеть, полную рыбы и все работники стопились вокруг. Они стали разбирать выловленную рыбу в свете включенных фар мотоциклов. Оставшуюся рыбу они выбросили из сети на траву и пошли снова ею перегораживать маленькую речушку, где оказалось очень много рыбы.

Саша посмотрел на речку, и увидел, что вода кишит рыбой от берега и до берега.

— Это горбуша идет на нерест — пояснил Александр — возьми перчатки резиновые, нож — он протянул Алексею нож.

— Сколько же рыбы — сказал Алексей — это надо же.

— Когда рыба идет на нерест, то на берега выходят и медведи, и тигры.

Они в это время человеку не опасны, но лучше к ним не подходить и не дергать за хвосты.

Вдвоем они быстро наполняли коляску икрой, а мешки рыбой.

Они не заметили, как к ним подошел дедушка Ан, поднял рюкзак и заглянул в него.

— Там в бутылках водка — пояснил Саша.

— Зачем водка, пить будете? На работе пьют только русские.

— Нет — засмеялся Саша — папа сказал взять откупаться от рыбнадзора.

— Это, раньше надо было откупаться. Сейчас рыбнадзор знает, что мы здесь, но к нам не пойдет. У нас автоматы теперь есть. Мы — сила. Нас много.

Дедушка Ан встает рядом с Алексеем, достает из ножен красивый нож, с красным драконом на лезвии и начинает ловко потрошить икру в мотоцикл Саши:

— Помогу молодые вам немного, тем более, что вы это делаете не для себя, а для свои матросов. У меня внук тоже служит сейчас в армии. Может и ему кто поможет.

Дедушка Ан запевает какую-то заунывную песню, и все остальные корейцы ее подхватывают. Темп песни все убыстряется. Саша тоже поет вместе со всеми. Леша с удивлением слушает, неизвестные для него слова песни и видит одухотворенные лица новых знакомых подхватывающих все громче и громче слова песни.

Когда песня закончилась и дедушка Ан спросил Сашу:

— Твой друг знает, что знаменитый певец России Виктор Цой тоже был корейцем, и его предки были тоже из Приморья?

— Да конечно, мне кажется, что это знают все. Леша ты слышал песни Виктора Цоя?

— Мне он очень нравился — ответил Алексей — я запомнил такие как «Печаль», «Красно-желтые дни», «Камчатка», «Кукушка» и много других. У меня есть на корабле есть целый диск песен Виктора Цоя. И когда мне очень плохо я слушаю его.

Рядом шумела тайга. Начинало уже мазать далекий свет нового дня. За работающими людьми наблюдали много светящихся глаз, но Алексей их уже не боялся. Корейцы нравились ему все больше и больше.

— Мы скоро уйдем, и придут из тайги лисы, волки и даже медведи. Раскопают наши ямы и будут есть рыбу. Это жизнь ребята.

К Ану подошел низенький корец, поклонился, и что-то сказал по-корейски. Саша перевел, что у него коляска полная, но он может набрать с собой рыбу для нас. Дедушка Ан сказал, чтобы он брал больше. Ее женщины засолят, чтобы она не испортилась, Часть рыбы будут коптить. Потом пальчики оближешь. Матросы наши будут сытые.

Все корейцы изъявили желание брать рыбы для матросов.

Первые лучил солнца начали оживлять жизнь в тайге. Где-то начали кричать птицы, послышалось цвирканье цикад. Коляска Саши тоже наполнилась с горкой, тем более, что вокруг стали собираться остальные корейцы, наполнившие свои мотоциклы и активно помогали.

— Дружный у них коллектив — подумал Леша — наверно так много тысячелетий назад их предки так же помогали друг другу.

— Нам будет плохо будет если сюда придут китайцы — сказал дедушка Ан — они здесь были много лет назад, до русских. Корейцев они не считали за людей, заставляли работать на себя, уничтожали всю живность в тайге. Убивали много корейцев, гольдов, айнов и других народов. И только, когда сюда пришли русские мы поняли, что мы тоже люди. Правда потом русские выселяли корейцев из Приморья в Среднюю Азию. Много уехали туда и до сих пор живут там. Много людей живет на Амуре. Лучше русские, чем китайцы.

— У нас тоже люди разные есть. Есть и хорошие, есть и очень плохие.

— Я знаю — сказал дедушка Ан — но хороших людей у вас больше. Мы это знаем. Вот ты стал нашим. Ия приглашаю тебя, если будет время и возможность, приезжай еще вместе с Сашей. Теперь и мы твоя семья. Твое горе наше горе, твоя радость и наша радость.

Он снял с пояса свой нож с изображенным на нем красным драконом и протянул с кожаными ножнами Леше:

— Теперь ты наш друг и можешь приезжать к нам. Мы будем всегда рады тебе. Это мой подарок. Если будет трудно в жизни, и ты увидишь корейца, то покажи этот нож ему. Он всегда поможет тебе. Это очень древний нож.

Саша повесил, подаренный нож себе на пояс и обнял дедушку Ана. У него не было слов, и он почувствовал, что глаза его начали намокать. Он никогда не плакал с детства и такое было с ним впервые.

— Саша я знаю, что я должен встречно отблагодарить дедушку Ана, Такой обычай всех народов. Но у меня ничего нет сейчас.

— Не парься. Будет возможность, отблагодаришь. Он поймет это.

— Давай я сейчас спою для них песню Виктора Цоя, если им это приятно. Жаль, что нет гитары.

И не дожидаясь ответа, он громко на всю тайгу затянул свою любимую песню:

Здравствуйте, девочки, Здравствуйте, мальчики, Смотрите на меня в окно И мне кидайте свои пальчики, да-а Ведь я Сажаю алюминиевые огурцы, а-а На брезентовом поле

Вокруг собрались корейцы и некоторые стали даже подпевать и хлопать руками.

Саша тем временем, обтянул наполненную икрой коляску специальной кожаной накидкой, закрепил ее на специальных креплениях, еще обмотал веревкой ее так, чтобы икра не могла вылететь или отстегнуться, потом привязал сверху к коляске два мешка полные рыбой.

Дедушка Ан захлопал в ладони и что-то громко закричал. Корейцы побежали к своим мотоциклам, Рыбаки быстро стали сворачивать сети. Несколько молодых парней засыпали землей ямы с рыбой. Было видно, что все собирались домой. Солнце пробивалось сквозь густые листочки.

Леша взял лопату и пошел помогать молодым ребятам, засыпать ямы. Через полчаса поляна была девственно чистой, и только земля, присыпавшая ямы могла сказать, что здесь что-то было. Мотоциклы были построены в линию для возвращения домой. И дедушка Ан и его помощники инструктировали всех, кто и как поедет, что делать, если остановят сотрудники ГАИ, что говорить.

— Куда сейчас? — спросил Сашу Алексей.

— Сейчас на заимку к дедушке Ану. Это поворот в Тихоокеанском поселке. У нас он назывался Тинкан — золотое дно. И там по улице Усатого на заимку к дедушке Ану. Там оставляем рыбу и икру. Деньги и рыба будут через неделю. Такой порядок.

— Через неделю, так через неделю. Все понятно, даже если ничего не будет, это будет одна из самых ярких ночей в моей жизни. Я ее не забуду до конца жизни.

— Ты тоже понравился всем нашим. Теперь мы с тобой одной криви — и Саша обнял Лешу.

Дедушка Ан попрощался с каждым. Лешу обнял и потом в сопровождении нескольких охранников с автоматами скрылся в тайге.

— Куда это он?

— Я не знаю, но он придет куда надо. И если у кого-нибудь будут проблемы, он все решит.

— Он что вождь вашего племени? Как у индейцев — Леша крепко взялся за ручку, находившуюся за спиной у Саши.

— Он выше вождя. Его знают все корейцы Приморья и даже корейцы в двух Кореях. Если бы было можно, его выбрали Президентом обоих Корей. Но это невозможно пока. Он очень большой человек.

Блытов Виктор Александрович

Родился в 1949 году в городе Таллине в семье морского офицера. В 1971 году закончил Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени А.С.Попова, служил на противолодочном крейсере «Москва» на Черноморском флоте, потом на тяжелом авианосном крейсере «Киев» перешел на Северный флот, затем на тяжелом авианосном крейсере «Минск» перешел на Тихоокеанский флот. В 1984 году закончил Военно-морскую академию и был направлен в Калининградское высшее военно-морское училище, позднее ставшее Балтийским военно-морским институтом имени Ф.Ф. Ушакова, где преподавал 18 лет. https://voenflot.ru/category/blytov-viktor-aleksandrovich

Погода в этот октябрьский день выдалась скверная, моросил дождь, и пешеходы, выйдя из автобусов, торопливо бежали, кто куда, а счастливые обладатели автомобилей мчались по лужам, азартно расплескивая их на неосторожных прохожих.

Казалось, один только Женька Сиротин, как он по привычке себя называл, хотя уже давно стал Евгением Ивановичем, шёл бесцельно, никуда не спеша, и даже зонта над головой не имел, только капюшон нейлоновой куртки.

Впрочем, не так уж и бесцельно. Нужно было подумать, принять, наконец, решение, а думалось ему всегда лучше всего на ходу, а мелкий дождь не особо и мешал.

Судовых радио специалистов ликвидировали, как класс, как рудимент, как ненужный элемент, вместе с их любимой морзянкой.

Да, какие-то доброхоты открыли в Одессе годичные курсы переподготовки, специально для них. И даже выбор был: можно было получить диплом электромеханика, а можно — стать штурманом, то есть помощником капитана.

И деньги для обучения у Евгения были. Небольшие, конечно, но у кого они есть — большие, не считая олигархов? Год на курсах, конечно, высосет из него все резервы. Но вопрос в другом: возраст! Стоит ли игра свеч? Найдёт ли он себе работу после курсов, не напрасны ли будут все временные лишения? Пятьдесят два — не поздно ли учиться, менять профессию?

Дети его, к счастью, были уже взрослые. Но не в том ещё возрасте и положении, чтобы помогать отцу. Жена… Жена давно уже не работала, вернее сказать, работала, но пока тратила больше, чем зарабатывала. Прежнюю должность бухгалтера она потеряла во время массовых сокращений девяностых годов, а недавно её вовлекли в сетевой маркетинг, и с тех пор она стала немного не адекватной, зомбированной даже.

Всё время она сидела на телефоне, договаривалась о каких-то "рандеву", при этом голос её и интонации менялись кардинально. Евгений её просто не узнавал.

По крайней мере, сейчас, на её советы Евгений рассчитывать не мог. Вместо живых денег у них в квартире образовался маленький склад косметических средств. Говорят, что превосходных, но обратить их в деньги пока не получалось.

Зато счета за телефон приходили астрономические. И "представительские" расходы росли. Причёска, конечно, маникюр, кофе в огромном количестве, для клиентов, иногда походы в ресторан, поездки на какие-то непонятные "события", вот только командировочных ей никто не платил, если не считать его, мужа.

Впрочем, это он со злости. Деньги у них были общими и жили они с женой всегда дружно. До недавнего времени. Ну, не мог же он в банке оплатить счёт за обучение на курсах маской для лица!

Впервые безработным он стал шесть лет назад, когда продали неведомо кому его родной супертралер, а потом и вовсе развалили рыбопромышленное объединение "Антарктика", где он проработал двадцать лет.

Больше всего Евгению жалко было друзей с не востребованными на мировом флоте специальностями. Таких было очень много: тралмастера, технологи, рефмеханики, рыбообработчики, да даже и капитаны траулеров, им тоже нужно было переучиваться.

Сам он тогда горевал недолго, и работу нашёл за несколько месяцев. И когда люди вокруг бедствовали и кляли "лихие девяностые", Женя не жаловался. Напротив, заработал он за последние годы непривычно много, и "пятёрку" новую купил, и квартиру поменял на большую, приодел свою семью, и себя тоже не забыл. А ведь известно: чем выше взлетишь, тем больнее падать. Вот и думай теперь, как из ямы выкарабкаться.

Евгений брёл по улице без определённого маршрута. Домой идти не хотелось. Настроение было препаршивое. Но дождь припустил сильнее, и нужно было где-то спрятаться. Он осмотрелся вокруг и увидел вывеску "Бюро путешествий и экскурсий".

— Зайти, что ли? — подумал он. — Зайду!

Темноволосая моложавая женщина лет сорока оторвала глаза от экрана компьютера.

— Чем могу быть полезна? — Голос был приятный.

— Сам не знаю. Меня к вам, извините, дождь загнал. Конечно, я люблю путешествовать, даже очень люблю. Но не сейчас. Разве, что в юность. На машине времени.

— Песню Эдиты Пьехи помните? Тихо кассирша ответит: "Билетов нет. Билетов нет."

— Вот это-то и жаль. Понимаете, мне бы хотелось полностью сменить обстановку. Хоть на месяц. И я согласен, пусть вокруг будет группа. Это даже хорошо. Только такая, знаете? Как в детстве, туристическая? Когда все за одного? Что, путано объясняю?

— Да нет, почему. Я, кажется, поняла. Вам, возможно, надо в городской туристический клуб. У них и сплавы по рекам есть, и в горы путешествия. В альплагерь.

— Ну, не знаю. Я обычный человек, уже не молодой. Меня чужой храп в палатке с ума сведёт. Да я и сам, извините, тоже не сахар в общении. Альпинистские узлы вязать — это точно не для меня. И байдарки всякие, и плоты. Нет, поздно мне уже.

— Чем же вам помочь? Может быть на Кавказ? В Грузию?

— Да! Вот именно! А что, есть такая группа?

— Не совсем. Скорее, есть потребность в такой поездке, скажем так. У разных людей. Есть маршрут, несложный, для начинающих. А сама группа… её пока нет. Но люди вроде вас, бывает, приходят. И координаты свои оставляли. Вы оставьте свой телефон. Мало ли…

— Знаете… Вас как зовут?

— Наташа.

— Знаете, Наташа, мне, наверное, всё же не в Грузию надо, а в молодость. А на Кавказе я однажды был. Это было совершенно необыкновенное путешествие. Приключение даже.

— А давайте я вас чаем напою. И вы мне расскажете. Вы совсем промокли, так и заболеть можно. Хотите чаю?

— Если вас не затруднит. Меня зовут Евгений, Евгений Иванович. Можно и Женя, если не возражаете.

— Мне ещё рано закрываться. Но вряд ли кто в такой дождь придёт. Так что ваш рассказ будет очень кстати. Я люблю чужие истории. Как в дороге, знаете?

— А вы, что, одна здесь работаете?

— Нет, что вы? Всего нас пятеро, но две девочки за границей с группами, а двоих я отпустила только что. Вот чай, угощайтесь. Зелёный с жасмином. Пейте и начинайте ваш рассказ.

— Спасибо. Вкусно. Только я не знаю, с чего начать. Во Владикавказе я оказался совершенно случайно. И с группой туристов познакомился тоже неожиданно. Понимаете, они немного напутали с заказом в шашлычной. В меню было написано: "Мясо, жаренное на сковороде". Сковорода считалась за четыре порции, а они подумали, что за одну. Обрадовавшись, что мясо дешёвое, заказали вина, а потом им денег не хватило рассчитаться.

— И вы им помогли выкрутиться из этой истории?

— На самом деле они заказали больше, чем могли съесть. Так что я, получается, только за себя заплатил. И за бутылку — две вина. Немного.

— А сколько вам тогда было?

— Тридцать три. Я тогда расстался с женой, и жить мне было негде. Приходилось много плавать. Я ведь моряк, знаете ли, начальник радиостанции. Поэтому к отпуску у меня скопилось очень много не использованных выходных дней. Ну, и денег отпускных я тоже получил немало, рыбаки тогда хорошо зарабатывали. И уехать куда-нибудь в отпуск, я просто вынужден был. И я выбрал Северный Кавказ, побывал в Кисловодске, Пятигорске, затем приехал во Владикавказ, он тогда Орджоникидзе назывался.

— А откуда туристы были?

— Из разных городов. Из Мурманска две девушки, из Киева двое, один пенсионер из Гродно, из Саратова были, из Ростова. Да отовсюду. У них был запланирован пеший поход из Орджоникидзе по Военно-Грузинской дороге.

— Начало захватывающее. А что дальше было?

— Дальше меня познакомили с их руководителем, очень приятной молодой женщиной, и с проводником. И с подачи моих первых знакомых, они предложили мне влиться в состав группы. Туристом я никогда не был, даже палатку ставить не умел, но парень был здоровый, не то, что сейчас. И такой, знаете? Бесшабашный. Как сейчас говорят, безбашенный. После развода с женой меня, можно сказать, ничего на этом свете не держало. Даже сын… — Что?

— Жена мне сказала, что он не от меня.

— Так это она от вас ушла?

— Ну да. Мы неважно вместе жили, но из-за сына я на развод не решался. А то, что он не мой, это она со злости ляпнула. Не верю я. Он на меня похож.

Но тогда был в сомнении какое-то время.

— А дальше? Пешком до Тбилиси? Без подготовки?

— А какая нужна молодому здоровому парню подготовка? Купил рюкзак, кеды, шерстяные носки, всё остальное было, я ещё и домой на своё имя излишек отослал. Нет, я нормально справился, лучше других даже. Там ведь девчонок много было, они на мне гроздьями висели. Как же, настоящий моряк! Капитан Морган!

Евгений помолчал, вспоминая, — и поход состоялся. Места там совершенно изумительные. Если не бывали, съездите. Много было всяких приключений. И рыбачили немного, и охотились, и по скалам лазали. Ночевали в разных местах, больше в палатках. У костра, бывало, сидели, я девчонок рассказами угощал, пел, на гитаре играл. Наслаждался, честно говоря, вниманием.

— А больше не встречались? Ни с кем?

— Ну, почему ни с кем? Мурманчанка как-то приезжала. Пашка, из Измаила. Вовку в Киеве встречал. Первое время многие письма писали. Но все вместе никогда не встречались. Невозможно это. Да и не все живы уже.

— Но почему я назвал это путешествие необыкновенным, не догадаетесь.

— Я попробую. Влюбились там?

— Не угадали. Да и отгадать невозможно. Расскажу, раз уж взялся. Домой не торопитесь?

— Нет. За мной муж заедет.

Евгений опять помолчал с минуту, собрался с мыслями и продолжил.

— Последний ночлег у нас в Мцхете был, это уже под Тбилиси. Решили устроить прощальный костёр. Попрощаться. Были и признания, и заверения, и обещания. Растрогались все, конечно, столько вместе прошли. Слёзы на глазах. Песни попели.

А потом кто-то предложил:

— Ребята, давайте напишем друг другу письма. Сейчас. Каждый напишет только тому, кому захочет. Один напишет двоим, другой — четверым, третий — десятерым. Люди ведь разные. Вот разъедемся мы, как у кого судьба сложится, неизвестно. Но трудности у всех будут. И ночи одинокие, чёрные, будут, и дни серые, как сплошной забор. И если уж совсем кто расклеится, пусть наши письма с антресолей достанет. Прочтёт, и вспомнит всех нас, и себя молодого, сильного. И справится со всеми невзгодами, мы ему все вместе поможем.

— Идея понравилась. Писали, кто на чём, некоторые и до утра. Многие плакали. Я тоже написал почти всем. Кому коротко, кому — длинно. А когда утром наша руководительница, взявшая на себя роль почтальона, назвала моё имя, то я был в шоке от того, сколько писем досталось мне. Думаю, что это из-за того, что я — моряк, и все понимали, что я письма умею ценить, как никто другой.

Днём читать их возможности не было. А из Тбилиси все быстро разъехались, ребят ждали дома дела, и поиздержались, деньги у всех были на исходе. А я ещё остался на два дня в Тбилиси. Там, в гостинице, письма впервые и прочитал. Больше я в Грузию не попадал.

— Трогательные, наверное, письма?

— Не то слово, Наташа. Не то слово, — повторил Женя. — Без слёз читать невозможно.

— А когда вы последний раз их доставали?

— Когда? Шесть лет назад. Я в "Антарктике" тогда работал.

— Неужели на зимовке?

— Нет, — засмеялся Евгений, — не на зимовке. Я хотел сказать, что я много лет трудился в рыбопромышленном отделении "Антарктика". Знаете, на Дерибасовской, угол Екатерининской?

— Знаю. Там ещё в окнах макеты разных кораблей выставлены были.

— Вот-вот. Хотя я и в настоящей Антарктике тоже был. Не на берегу, конечно. А пингвины нас часто навещали. Вот, когда наша "Антарктика" развалилась, тогда и читал. Не простое время было.

— А сейчас…

— Что, Наташа?

— Мне кажется, у вас и сейчас что-то случилось. Не хотите поделиться?

— Да нужно ли оно вам? Это не только у меня случилось. Всех радистов, и меня в том числе, с флота убрали в одночасье. Не нужны мы стали.

Штурмана теперь будут с помощью компьютеров связь держать. Таких профессий много, Наташа. Перечислить?

— Можем вместе попробовать. Трубочисты, ямщики, фонарщики…

— Телефонистки, молочницы…

— И крысоловы.

— И судовые радисты.

— И чем вы теперь будете заниматься? Кушать-то надо!

— Вот именно. Не решил пока. Жена у меня сетевым маркетингом занимается… И меня зовёт.

— Ох! Только не это!

— Не советуете?

— Не сможете вы, Женя! Не привыкли вы комплименты говорить, людям угождать, улыбаться по заказу. А самое главное — людей обманывать. Я знаю, что говорю, сама пробовала. Нет, честно работать там можно, как и везде. Но чтобы хорошо зарабатывать, надо будет себя ломать. А у вас не получится.

— Спасибо, Наташа. Мне интересно ваше мнение. Вы мне кажетесь разумным человеком с устоявшимися взглядами.

— Да, я такая, — улыбнулась Наташа. — Так всё же — какие у вас ещё варианты есть?

— Ничего хорошего. Радиотехнику я умею ремонтировать, но это сейчас никому не нужно.

— С этим я согласна.

— Могу кастрюлить на своей "пятёрке".

— Тоже не вариант. Разве что временный. Только машину добьёте. Что ещё? Ну! Вижу, что самый серьёзный вариант в голове держите.

— Можно поменять морскую специальность. Уже около сотни радистов пошли на открывшиеся для нас курсы. Можно стать штурманом малого плавания и работать третьим, а позже и вторым помощником. В принципе, радиорубка всегда на мостике, и то, что они делают, я сто раз видел. И документы для них много раз печатал, и приборы ремонтировал, и радары, и гирокомпас.

Штурмана-то этого не умеют!

— Так вы просто замечательным штурманом будете. Драться за вас будут!

— Вы думаете?

— Не думаю, а знаю. Вы же только что сказали, что печатаете лучше любого штурмана, так?

— Я немного не так сказал.

— И специальное штурманское оборудование вы лучше всех знаете. Тоже сами сказали минуту назад.

— Да, но в пятьдесят два года у меня нет будущего на флоте. Могут и вообще не взять.

— Женя! Ну, представьте вы капитана, выбирающего себе третьего помощника. Вам самому не стыдно прибедняться? Конечно, он вас выберет, опытного моряка, со знанием предмета. А вам ещё учиться год! Вы же серьёзно заниматься собираетесь? Прогуливать не будете?

— Разве я себе враг?

— Вот! И идите на курсы, не задумывайтесь. А жену свою убедите в том, что сейчас решается будущее всей вашей семьи. Деньги вы заработаете, но позже. Сейчас вы должны все силы и всё время своё отдать учёбе. И жена ваша должна это понять, и вас поддержать. И бросить свой бизнес, пока не потеряла все ваши деньги.

— Наташа, спасибо вам огромное. За то, что выслушали и помогли мне свои мысли оформить. И за совет ваш. Я, пожалуй, так и поступлю. Но сначала перелистаю старые письма. Они меня всегда в трудные минуты поддерживают. Прямо сегодня и перечитаю, только домой вернусь. Здравствуй, Женя! Хочу, чтобы это письмо ты мог прочесть в любую хмурую и пасмурную минуту. Спасибо за стихи твои весёлые, за шутки, анекдоты, морские рассказы, песни. Они нас здорово поддерживали. Всегда рад быть с тобой в любом походе, любом восхождении. Максим.

Дорогой Женя! Друг мой!

Человек, ставший за такое короткое время таким близким. Где бы ты ни был, моё сердце и душа рядом с тобой. Я хочу знать о всех событиях в твоей жизни, какие бы они ни были. Мой адрес……Телефон… Звони в любое время. Целую. Ольга.

Монинг, Джейн! Женечка, ты удивительный человек — сильный, мощный, отзывчивый, нежный. Ай Лав Ю. Твоя Л. Настоящий боцман с попугаем на плече из приключенческого романа.

Наш дорогой Женька! О тебе можно говорить сколько угодно. Но у меня выхватывают уже ручку. Спасибо, что был с нами. Марго.

Женька, всю жизнь буду помнить, как мы с тобой делились своим интимным у костра. Мой телефон… не забывай свою С.

Дорогой Женя! Спасибо, что мы были вместе. Ты самый лучший. Если я тебе буду нужен, звони в любое время. Трихлюдов.

Женя! За то непродолжительное время, что мы знакомы, я ощутила силу твоей личности, страсть и чувственность, присутствующие в тебе. Восхищаюсь тобой, как мужчиной, завидую твоей жене. Будь всегда во взаимной любви и страсти. С большим уважением и нежностью. Маша.

Женя, спасибо тебе за твою доброту, поддержку, за твою внутреннюю силу, за твою спокойную уверенность. Удачи тебе, и всё у тебя получится. С любовью. Инга. А стихи у тебя просто супер! Пиши ещё!

Дорогой Женя! Пусть в жизни твоей чёрных дней будет поменьше. Читая эти строки, знай: я помню и думаю о тебе, мой сильный, мужественный и удивительно чуткий Женечка! Всегда с тобой, люблю очень-очень. Петрова Катя.

Мой друг Женя! Сколько в тебе доброты, сердечности и понимания! Я ценю в тебе эти качества, потому как ты — Человек! Люблю тебя, мой верный товарищ! Знай, что все ребята тебя очень любят, уважают и гордятся тобой и дружбой с тобой! Ты надёжный! Веди вперёд свой корабль к твоим благородным целям! Твой друг Володя Н.

Привет, Женечка! Я очень рад нашему знакомству Ты пришёлся мне по сердцу. Будь моим другом, пожалуйста. Помни, что я всегда буду рад встрече с тобой, ты, мой дружище, всегда будешь желанным гостем в моём доме, для тебя я найду лучшее место за столом, постель для отдыха и время, чтобы выслушать и поговорить. Звони, пиши, приходи. Зови в любое время. Василий.

Женя! Спасибо, что весь путь наш ты был рядом. Люблю. С.

Женя! Неужели чёрный, дождливый день? Тебе ли говорить о дожде, тебе, нахлебавшемуся бурь и штормов. И при том ты позволяешь себе быть ранимым и открытым. В любую погоду твоя Клавдия.

Жека! Ты, как добрый медведь, который своим примером вдохновлял меня. Даже если ты меня убьёшь, я не обижусь. Спасибо за всё. Звони в любое время. В.О.

Женечка, я так завидую твоей жене! Мне кажется, она — самая счастливая на свете женщина. Полина.

Дорогому моему человеку. Мужчине, о котором мечтает любая женщина! Женька! Душа нашей группы — это ты! Сердце нашей группы — это ты! В тебе есть всё: красота и обаяние, сильный дух и надёжность. С тобой очень уютно и спокойно. Я готова носить тебя на руках. Всегда-всегда можешь на меня рассчитывать. Ты был, как капитан нашей команды.

Через год старшина группы судоводителей Евгений Иванович Сиротин с блеском сдал все полагающиеся экзамены, получил рабочий диплом штурмана малого плавания, а ещё через месяц вернулся на свой же контейнеровоз, где его уже давно ждали. И после этого работал в море ещё пятнадцать лет третьим и вторым помощником капитана. Стал бы и старпомом, конечно, но документов, соответствующих у него не было.

Рыбак — дважды моряк. Справедливость этой народной мудрости я почувствовал на себе, когда после шести лет работы в пароходстве и двух — на берегу, я очутился на рыбопромысловом флоте. Представление о промысле в тот момент у меня было очень туманное.

Получив назначение третьим механиком РТМ «Пролив», я принял его, как должное. Я ведь работал уже третьим инженером два года, и на более крупных, торговых судах. Но оказалось, что на рыбном флоте всё по-другому, намного сложней и тяжелей. Но это мне ещё только предстояло узнать. Размеры судна, его грузоподъёмность, скорость и прочие параметры, действительно, уступали торговым судам. А вот экипаж на «Проливе» был в два раза больше. Почти восемьдесят человек. Зачем столько? — думал я. Да и машинная команда была больше, чем на торговых судах за счет рефрижераторной группы.

Электрогазосварщик, два слесаря, механик-наладчик — тоже должности, которых я в пароходстве не встречал. Сварочные работы у нас выполнял моторист рембригады, окончивший краткосрочные курсы при пароходстве. А что же делает чистый сварщик, откуда столько работ для него возьмётся? Что это за наладчик такой? Такие вот вопросы у меня возникли, но задавать их я не спешил, не хотелось показывать полную свою некомпетентность. Со временем разберусь.

Удручал меня размер каюты. В пароходстве я жил один, а помещение было в три раза больше. Здесь же каюта была на двоих с четвёртым механиком. Ни туалета, ни душа. Не было подобных удобств и у второго механика, как я узнал позднее.

На торговых судах были даже излишества в виде библиотечной комнаты, на некоторых судах были спортзалы, бассейны.

Здесь, конечно, об этом и мечтать не приходилось. Даже просто подышать воздухом можно было лишь на баке, то есть, на носу судна, либо на шлюпочной палубе. Выход на кормовую, траловую палубу на промысле посторонним воспрещался правилами безопасности.

Небольшое машинное отделение было напичкано механизмами так, что даже подойти к ним было затруднительно. В полном смысле слова, плюнуть некуда. Я озирался вокруг, и не понимал, как же тут несут вахту, свободного места не было совсем.

Наконец, мне показали так называемый ЦПУ — центральный пост управления машинами.

Наконец-то что-то хорошее. Большое помещение, от борта до борта, расположенное в носовой части машинного отделения, посредине его по высоте, звуко-, и теплоизолированное, с кондиционированным воздухом, — совсем другое дело. В пароходстве в то время было только два судна с дистанционным управлением, а здесь — все! Так можно жить! Огромный пульт управления, кресло для вахтенного механика, главный распредщит — за спиной, по бокам — еще два кресла, там же электромастерская с плиткой, чайником, нет — рано я запаниковал.

Винт регулируемого шага, лопасти которого разворачиваются по команде с мостика. Никаких реверсов, никаких остановок и запусков главного двигателя во время швартовок. Всё управление — с мостика, с минимальным участием вахтенного механика. Манёвры, самая напряжённая работа на моих бывших судах, здесь становились праздником. Сиди, кури, пей кофе. Это было замечательно. Вторым механиком работать здесь неплохо.

Вот только моё заведование мне не очень понравилось. Основным в нём были четыре немецких вспомогательных двигателя, по 240 киловатт каждый. То есть, четыре двигателя — оно-то неплохо. Плохо то, что все они работают одновременно, и остановить один для профилактики невозможно, никто не разрешит. А если уж совсем прижмёт, то разрешение надо брать во всех инстанциях, только заявление писать не нужно.

Сначала звонишь на мостик, просишь разрешение снять питание с мощных лебёдок гинь-талей. Их используют при подъеме трала и освобождению его от рыбы. Допустим, тральцам гини сейчас не нужны, добро получено. На целый час.

Вызываю рефмашину. Прошу остановить «пятерку», мощный аммиачный компрессор, мешающий вывести из параллели вспомогательный двигатель:

— Коля, ЦПУ. Пятерочку останови, пожалуйста. Минут на пятнадцать. Срочно форсунку надо поменять.

— Миша, не могу. Температуры в морозильных аппаратах не позволяют. Хочешь, тройку остановлю. Она такая же, как пятёрка, только на трюма работает.

— Кому ты рассказываешь? Мне тройки не хватит.

— Тогда звони в рыбцех, пусть мне разрешат. Рыба в брикетах посыпется, мне отвечать.

— Да ты сам позвони, с кем я там буду разговаривать?

— ЦПУ рыбцеху. — Технолог говорит. Что происходит? Почему вы командуете производством?

— Павел Петрович, кто же командует? Прошу дать мне возможность на пятнадцать минут остановить дизель-генератор. Это что, моя прихоть? По мне, так я их до конца рейса не буду останавливать.

— Ладно, не шуми. На пятнадцать минут, не больше! Скажи рефику, я разрешил.

— Рефмашина, ЦПУ. Коля, технолог разрешил. Останавливай пятерку.

— Миша, я остановлю тройку, и шестерку. Тебе хватит.

— Коля, не крути мне яйца! Мне что, рефмеханика поднимать? Или деду звонить?

— Ну, ладно, на пятнадцать минут только, не больше.

— Да не тошни уже, а останавливай, задолбал. Без тебя начальников хватает.

Слава тебе, Господи, остановил. Сразу нагрузка упала. Вывожу тройку из параллели, по инструкции ей без нагрузки нужно работать десять минут, не меньше. Да какая уж тут инструкция. Свищу в мегафон мотористу.

— Миша, что?

— Толя, останавливай тройку.

— Что, сразу?

— Ключи для смены форсунок подготовь, и останавливай. И Сашу зови, пусть помогает.

Через десять минут моторист прибегает в ЦПУ:

— Миша, красномедную прокладку из-под форсунки вытащить не могу. Пригорела.

— Ладно, подмотай под форсунку асбестовой нитки, нет времени. Дизель должен работать УЖЕ!

Что такое подвахта, я тоже себе представлял смутно. Не было у нас такого понятия в ходу в пароходстве. На подвахте — я понимал так: не на вахте, но быть готовым, то есть в город не уходить, и не напиваться. Оказалось, что это слишком упрощённо, чтобы не сказать, неправильно. Подвахта — это работа после вахты. Причём, в данном случае, в рыбцеху.

Именно тяжёлый ручной труд и создаёт тот ассортимент рыбы, который заложен в плановые задания, а самое главное, даёт возможность производить более дорогие виды продукции.

Допустим, вахта с четырёх до восьми утра. До половины девятого — завтрак.

А следующие три часа — работа в рыбцеху. Шкерка, как правило. Глава нашей подвахты — старпом, подвахта включала в себя четвёртого помощника, третьего механика, двух мотористов, рефмашиниста и электрика. Сила немалая. В полном составе подвахту вызывали, когда рыбой были забиты все ванны предварительного охлаждения рыбы.

Сколько человек вызывать, решал сменный рыбмастер. Иногда одной подвахте везло больше других. Кстати сказать, в машинном отделении по необходимости можешь работать и пятнадцать часов подряд, старпом в журнал эти часы, как подвахту, не запишет.

Первая моя подвахта в цеху. Выдали длинный клеёнчатый фартук, высокие резиновые перчатки, перчатки хлопчатобумажные, нарукавники, резиновые сапоги. Матросы расставлены следующим образом: два на сортировке, четыре — на весах скороморозильных аппаратов, двое — на упаковке, один — на обвязке, один — в морозильном трюме укладывает паки. Рыбмастер — общее руководство и переключение ванн.

Четыре человека траловой команды я не считаю, это на промысловой палубе. А здесь — на потоке рыбы из ванны к аппаратам — всего два сортировщика.

Они могут обеспечить поступление на аппараты только неразделанной рыбы, то есть, самый дешёвый и невыгодный вариант. Трюма-то небольшие, во всех отношениях, разделанная рыба выгоднее. И дороже, и места меньше занимает, и план по разделке выполняется, и к базе подходить реже придётся, времени меньше терять, а оно на промысле дорогое.

Короче, без подвахты — никуда. И становятся штурмана и механики на головорезки, на кишкочистки и на филейные машины. Каждые восемь часов меняются смены. Если у механиков и штурманов время вахт фиксированное, то у матросов — восемь через восемь. Одни сутки ночью спят, другие — днём. Такое вот разнообразие. Одно хорошо — время быстро идёт.

Вечером — подвахта боцмана. Он всегда возглавлял женскую подвахту: буфетчицу, повариху и дневальную. С нуля заступали первый помощник, электромеханик, рефмеханик и судовой врач. С четырёх утра — гидроакустик и второй радист, кажется. Нет, радистов, кажется, в цех не посылали. Не помню, кто с четырёх утра ходил. Самая слабая подвахта. Помогали рыбмастера, вспоминали молодость. Спускались с палубы тральцы, если много рыбы было и тралы чинить не надо было. Вот такая рутина рыбацкой жизни.

И, наконец, трюма забиты мороженой продукцией и рыбной мукой, и мы полным ходом идём на выгрузку к транспортному рефрижератору. Наконец-то немного отдохнём, а, главное, получим письма с берега, газеты, поменяем киноленты, старые уже народ наизусть знает.

Вот только выгрузка ведётся силами экипажа, причём без какой-либо дополнительной оплаты. Восемь человек машинной команды расписаны на выгрузку, в том числе мой моторист, и электрик. А у меня план: именно сегодня, сейчас, когда есть возможность остановить один за другим двигатели, перемыть все фильтра, почистить масляные холодильники, осмотреть картера. И кому это делать?

Да мне же и делать. Это не пароходство, и не военный флот, где на каждый клапан по человеку. Вперёд, и с песнями. А фильмы матросы посмотрят. У них на выгрузке, наоборот, полегче жизнь. Многие тальманами работают, груз считают, кто у нас, кто на базе. Остальные в трюме в валенках бегают, паки с рыбой таскают. Работа артельная, весёлая, чистая. После рыбцеха — чистый отдых, физкультура. Восемь часов отработал, и в кино. А я — двадцать, и доползти бы до койки. Эх, работал в пароходстве, счастья своего не ценил. Да что уж теперь ныть, всё равно никто не пожалеет.

Специально так подробно всё описал, чтобы народ представление имел, а то многие завидуют таким «приключениям». Получается, что переход в порт, то, что для моряков торгового флота — тяжёлая работа, у рыбаков вообще за труд не считается. Кончается промысел, устроили праздник, который почему-то называли «днём урожая», а дальше — переход, отдых, майский день, именины сердца. Судно идёт в порт.

А в порту стоим всего два дня. Редко, кто выйдет в город дважды, весь экипаж разделён на две части, каждая часть — на группы по три, а чаще — по четыре человека. Старший группы — офицер.

Выходим в город. Токарь предлагает начать праздник, выпив по стаканчику винца «на горке», у знакомого бармена. Куда спешить? Весь день впереди. Времени хватит, чтобы «отовариться», а под вечер потешить свою душу, посидеть где-нибудь полдня в уютном ресторанчике с видом на море. Музыку послушать, на девушек посмотреть.

Молодой матрос, конечно, должен купить джинсы. Обязательно. И, естественно, двухкассетник, и фирменные кассеты. Ну, и подарки, маме, папе, любимой девушке.

Опытный моторист давно подсчитал, сколько метров люрекса он возьмёт в подарок среднеазиатским модницам. Теперь ему нужно найти себе туфли сорок пятого размера и кое-что жене, такой-же гренадёрше. И пивка попить, как без этого.

И все тянут меня в разные стороны, а я должен или разорваться на три части и плюнуть на собственные нужды, или забить на все обязанности командира группы, рискуя опять же свеженькой своей визой и характеристикой за рейс. И тут из-за угла вываливается хорошо подпитый доктор, Аркашка, мой дружок по преферансу. Господи, и когда успел? Впервые в жизни в иностранном порту, и на бровях. Группа помполита, между прочим! Как же так? А он куда смотрел? Аркашка в голос кричит:

— Ну! И где тут эти, которые мне Солженицына должны подсовывать? Я уже и сумку купил.

Бортников Михаил Иванович

Родился в 1945 в Одессе, где и живу до сих пор. После окончания ОВИМУ(ныне ОГМУ), работал на судах Черноморского пароходства, Черноморского рыбо-промышленного объединения "Антарктика, с 1993 года

— старший механик иностранных торговых судов. С 2015 года занимаюсь литературной деятельностью, публикую свои произведения на сайте https://www. proza. ru/avtor/oldmike

С приближением к «бананово-лимонному" Сингапуру в команде морского буксира «Москальво" царила атмосфера ощущения встречи с этим южным городом-островом на пике полуострова Малакка.

Каждый член экипажа, за исключением капитана (для него эта поездка была обычной рутиной), прокручивал у себя в воображении цветные картинки загадочной страны на перекрестке морских путей из Азии в Европу.

Давно остался позади северный тропик. Мы находились на жестоком сухом законе, так как в холодном и голодном Владивостоке, кроме овощных консервов и макарон с маргарином, мы ничего на борт не получили. Без «тропического вина» моряки тешили себя рассказами о морских пиратах в водах Южно-Китайского моря, а также тупо просматривали в сотый раз фильм "Кровавый спорт" с Ван Дамом в главной роли.

Однажды ко мне в каюту заглянул унылый старший механик. Он долго стоял в проёме двери, смотря на меня большими коровьими глазами.

— Док, может посмотришь у себя в закромах?

— Дед, я уже перевернул всю аптечку, нет ни грамма "шила", испарился, — завершил фразу я.

Сделав паузу, я посмотрел на шкаф с медикаментами, который после шторма прикрутили к переборке. При внимательном осмотре среди таблеток и бинтов обнаружились две упаковки настойки Стальника — единственно доступное средство от запора, которое мне предложили в столице Приморского края.

— "Прозрачная жидкость красно-бурого цвета, со специфическим запахом, горьковатая на вкус", — прочитал я.

— "Состав: в одном флаконе содержится настойка корней стальника — пятьдесят миллилитров, вспомогательное вещество спирт этиловый — семидесятиградусный.

— Так это как раз то, что нам надо, — обрадовался стармех.

— Принимают внутрь, за 30 минут до еды по одной чайной ложке…

— Доктор, а ты прикинь на килограмм веса. Мне как раз маленький пузыречек пойдет, — продолжал гнуть свою линию старший механик.

— Ну, смотри, если не будешь вылезать с горшка, пеняй на себя, — закруглил я и наполнил пятидесятиграммовую мензурку.

Дед, не морщась, принял средство "на грудь", глаз у него подобрел.

— А ну еще! — почти без ложной скромности зарядил стармех.

— Нет. Дождемся завтрашнего утра и посмотрим, как прошла наша "провокационная проба".

— Будь спок, доктор, у меня желудок гвозди гнет.

Утром после завтрака я ушел из кают-компании первым, чтобы ненароком не нарваться на стармеха: мало ли что могла натворить незнакомая мне жидкость красно-бурого цвета.

Пробравшись в рулевую рубку и надеясь узнать последние новости, я заметил, как из-за переборки показалась знакомая фигура в клетчатой рубашке пятьдесят шестого размера.

— Привет работникам трудового фронта! Машины гудят, идем вперед? — начал было я издалека.

— Профессор, ваше желудочное лекарство оказалось двоякого действия: мало того, что оно очищает организм, оно и душу греет, — хитро улыбнулся начальник над всеми механиками и мотористами.

— Сегодня 25 декабря 1989 года, понедельник. 10.05 градусов северной широты. 117.48 градусов восточной долготы. Четверо суток ходу до Сингапура, — предвещая мой вопрос, заметил вахтенный штурман.

— Док, а куда ты спешишь? Больше суток — больше шмоток. Слышал такой закон? — продолжал стармех на правах морского волка и учителя, — Смотри, какая красота: море, воздух, чем не курорт. Сегодня смонтируем бассейн и устроим морские купания забортной водой в свободное от вахты время.

— А ты знаешь, что из бытовых холодильников на камбузе работают только два? Сегодня от жары сгорел трансформатор трансляции, теперь кто меня будет звать на обед и говорить: "Приятного аппетита"?

— Починим, не беспокойся, все будет в ажуре, — с этими словами он спустился в машину "раздавать" ценные указания.

Вечером после легкого ужина я решил заняться документацией по воде, продуктам и использованию лекарственных средств. Вдруг в каюту постучали и до боли знакомый голос заявил с порога:

— С католическим тебя рождеством, дорогой наш спаситель душ, — показалась рыжая борода стармеха.

— Кому не спится в ночь глухую… — не успел я закончить известную фразу.

— Можешь не продолжать, я с дамой. Вот знакомься: Маргарита Павловна — наш повар и по совместительству просто хороший человек.

— Так я ж из ее рук уже почти неделю принимаю пищу! — вырвалось у меня.

— А тебе, доктор, пора с экипажем познакомиться поближе, — не без тени смущения заметила Маргарита Павловна, — тем более сегодня такая причина — рождество.

Она привычным движением стала выкладывать на стол бутерброды с "усталым" российским сыром, а к ним соленые огурцы.

— Док, а с тебя лекарство. Мы вот с Ритулей страдаем медвежьей болезнью уже неделю, а ты и в ус не дуешь.

— Вообще-то, я — воинствующий атеист, но уважаю свободу совести, включая право каждого гражданина на убеждения. Рождество оно и у экватора рождество.

С этим словами я достал заветную упаковку.

Железногоров Александр

Врач по профессии, кандидат медицинских наук. В конце 80-х годов двадцатого века дважды участвовал в перегоне судов на Дальний Восток, в качестве судового врача. Литературной деятельностью занимается с 2008 года. В активе писателя публикации в журналах и на различных литературных сайтах, https://www.proza.ru/avtor/210952

— Сейчас, как закончу контракт на судне вашем — вот такую машину себе куплю, — перелистывая затертый, некогда глянцевый, журнал, тыкал в спортивную модель Джозеф. Закинув нога за ногу в потертых своих простеньких брюках, на внятном английском он говорил, за что курсант Андрей его в каюту и залучал — языковые навыки свои развивать.

— Ты штаны себе новые купи! — не стесняясь, усмехался иноземцу сосед и однокурсник Андрея по каюте.

Андрей — он срочную воином-интернационалистом отслужил. Даже контузию имел, и теперь был немного глуховат. Что, при штурманском его выборе профессии, конечно, было «не найс!». «Ему на руль командуешь — он не слышит! А дело-то — серьезное: судно, да восемьдесят человек на борту». Но, безусловно уважая «афганца», из рулевых его не убирали: придется потерпеть — практика у курсантов скоро уж кончится. Однако, из-за, наверное, «за перевалом» пережитого, сердце Андрей имел гораздо более чуткое большинства нас прочих. Вот и привечал этого пожилого намибийца, с иссохшей сморщенной кожей черных ладоней, работавшего на траулере по контракту.

Старик — совсем, впрочем, еще неветхий — работал в рыбцехе. Восемь своих часов добросовестно стоял у ленты, высматривая рваную ставриду. Нехитрая работа, но монотонная, клонящая, от бесконечной череды проезжающих мимо рыбин и отблесков их боков, в сон. А со своего места никуда не отойдешь. Разве что, во время недолгих остановок лент — когда «набирались» морозильные аппараты рыбой, — нарезать и развесить посоленную диковинным своим посолом рыбу над иллюминатором.

Как он меня этим доставал! Заступаешь тут на вахту на чаны — со сна не согрелся, в цеху сыростью, как всегда, вовсю тянет, а тут еще и сквозняк полный: старик иллюминатор настежь распахнул — пласт своей ставриды, на проволоке притороченный, вялит!

Плюясь и чертыхаясь, иллюминатор я задраивал наглухо, «своему» намибийцу Джону (старик работал в другой бригаде) истово на деда негодуя. Джон лишь обезоруживающе улыбался в ответ белозубой улыбкой. Он был уже в доску своим, и запросто, по кивку рыбмастера, отправлял ленту с ненужным приловом красного карася на муку: преступление, когда б инспектор нас за руку поймал, последней тяжести!

А старик инспектору порой «стучал», лишнюю порцию моего негодования, граничащего уже и с ненавистью, вызывая: экстремальные, как не крути, условия морского промысла делят на «врагов» (так издавна смежную бригаду почти официальным порядком именуют) даже своих.

Так мы с Джозефом и тягались пять, без малого, месяцев бессменно: на несколько только дней выгрузки, что выдавались каждый месяц, Джозеф с Джоном уезжали на побывку домой, неизменно возвращаясь чуть повеселевшими и посвежевшими.

Но однажды Джон вернулся один.

— А Джозеф где? — походя, спросил я.

— Джозеф?.. Санта-Мария, — и он просто воздел глаза кверху.

Помнится, я был поражен до глубины души… Как так — еще пять дней назад человек был здесь с нами, работал бок о бок, не болел, не хандрил зримо — разве что ел мало и без аппетита, — и вот так, сразу?.. Без перехода, без времени осмысления своей жизни, без подведения ее итогов и долгого прощания… От ленты, полной рыбы полного работы рыбцеха, и сразу — в деревянный ящик!.. Что он, собственно, видел в своей жизни, кроме жаркого солнца над головой, да песка прибрежной полосы рябящего волнами залива? Кроме беспросветной и беспробудной работы — до гробовой, получилось, доски!.. И радостей человеческих ему было отпущено лишь чуть… Как то, рыбу крупную завялить, и то ли самому съесть, то ли домашним подарком с моря привезти.

Нет, я не всматривался внимательней теперь в кресты церквей и миссий Уолфиш-Бея — что я уже мог там увидеть, — но я стал понимать, отчего в этом небольшом городке их так много…

И тогда уже — в начале лихих девяностых — подумал со страхом: а не ожидает ли меня, как нас всех, такая же участь?

Но время прошло, и я перестал бояться: слишком уже взросл для всяких страхов. Кое-что в жизни и этом дивном мире — слава Богу! — я повидал — грех жаловаться. А страха перед работой, что теперь и старый верный друг, лучшая спасительница и панацея, и вовсе нет. Осталось лишь воспоминание, давно сделавшееся светлым, о Джозефе, который всегда будет там, в моей молодости — тихим и живым человеком с другого конца света, с чуть лукавым прищуром вполне простодушных глаз, делово развешивающим под самым моим носом крупный, обильно посоленный пласт серобокой ставриды.

Жеребнёе Андрей

Родился в 1967 году в городе Усть-Каменогорск Казахской ССР. После службы в рядах Советской Армии поехал в Калининград — за суровой романтикой морских будней и дивной экзотикой дальних стран. Ходил в море матросом на рыбопромысловых судах. В долгих рейсах вел морские дневники, которые со временем превратились в рассказы. В 2006 году издал сборник морских романов «Крутой ченч», в 2015-роман «Пожар Латинского проспекта». В 2019 году издан в электронном формате сборник «Суровый дегустатор». Отдельные рассказы изданы в сборниках «Писатель года» (2017, 2018 годы), «Антология русской прозы» (2018). https://www. litres, ru/andrey-zherebnev/

Самый понятливый народ — это мы, военные моряки. Нам, военным, объясняй-не объясняй — мы все равно сделаем по-своему! Поэтому любые поползновения на свободу, выражающиеся провокационными вопросами: “Вам все понятно? Вы знаете, как надо это делать?” — мы всегда и без раздумий пресекаем, отвечая: “Конечно!” И непременно добавляем: “У матросов — нет вопросов!” При этом ни у кого: ни у того, кто спрашивает, ни у того, кто отвечает, нет сомнений в том, что все равно все будет сделано не так, как сказано, а скорее всего — в точности наоборот! Такой уж у нас, у военных моряков, несносный характер. Разумеется, у этого качества есть неоценимые преимущества. Так много дураков командует нами, что если бы мы с медицинской точностью выполняли их “гениальные” указания, флот давно бы уже умер, погребенный обломками их маразматических идей. Но мы выжили, несмотря ни на что, потому что всегда четко говорили горе-командирам: “Есть!”— а делали все по-своему. Причем внешне сохраняя глубокую преданность глупому указанию. Ну а важен-то в конечном итоге результат. Главное, чтобы указание было выполнено точно и в установленные сроки. А уж как его выполнять, это твое дело. Конечно же не так, как это тебе объяснил твой “мудрый” командир. Ведь ты же не враг себе и у тебя нет намерений сломать себе голову или тронуться умом… Нет, здесь речь не идет, конечно, о боевой работе и даже боевой учебе. Боевая работа не терпит самодеятельности. Смеяться над этим — кощунство. Приказ есть приказ. Его не обсуждают, а выполняют. Речь здесь идет совсем о другом.

К примеру, отправляет тебя начальник на склад получить баллоны с фреоном для холодильных установок корабля. А ты — новоиспеченный лейтенант, только что пришедший из училища, еще даже с тужурки на куртку не успевший перейти. При этом наставляет тебя начальник, что каждый баллон должен быть с колпаком, взвешен на весах, и на каждом баллоне должно быть стандартное клеймо. А отправляет он тебя с корабля одного на полуразвалившемся “газоне” соединения с таким же, как ты, первогодком водителем-матросом. И сроку дает до обеда, ибо после обеда корабль выходит в море.

Обещал твой начальник, странным образом сам веря в то, что ждут представителя корабля на складе чуть ли не с хлебом-солью: и грузчики, и красавица заведующая складом, и чуть ли не сам начальник склада. А приезжаешь ты на склад и видишь: кладовщицу тетю Машу, которая уже лет десять как на пенсии, но все еще работает, грузчика дядю Васю, который вроде как на работе, но давно уже никакой, а также пыльную кучу заветных баллонов с фреоном. Какие уж тут весы?.. Три часа в новенькой тужурке, с молоденьким исполнительным матросом забрасываешь ты в кузов неподъемные баллоны и клянешь начальника и себя заодно, что принял его инструктаж в первый и последний раз за чистую монету.

Следующий раз, когда тебя отправят получать ГСМ (горюче — смазочные материалы), тебя уже не проведут вопросом: “Вопросы по инструктажу есть?” “Нет! — ответишь ты. — У матросов нет вопросов!” А сам заранее отправишь на склад мичмана с дюжиной бравых моряков, да еще на всякий случай оденешься в спецовку и прихватишь с собой полный набор шанцевого и слесарного инструмента. И вот тогда выполнишь поставленную задачу уже наверняка точно и в указанный срок. У военных моряков нет вопросов. Они знают, как задачу выполнить и тужурку не замарать.

У моряков извечная страсть к коротким звонким и четким названиям. Это в армии увольнение в запас именуется сладкозвучным названием “дембель”. А у моряков же — ДМБ! Почему? А потому что служба на флоте дольше и тяжелее. Да и сам род войск именовался всегда исторически лаконично: ВМС (Военно-морские силы), ВМФ (Военно-морской флот). Не то, что какие-нибудь там Сухопутные или Ракетные войска Стратегического назначения! Сразу и не выговоришь… А как звучат флотские словечки: “аврал”,

“адмирал”, “гардемарин”, “бак”, “киль”! Какой внутренний лаконизм содержится в каждом слове! Словно стальные пружины сжаты чьей-то умелой и сильной рукой под каждой буквой. Неслучайно ведь в морской терминологии такое огромное количество коротких, но емких слов. Даже корабельный повар на флоте — “кок”, гауптвахта — “губа”, кровать — “койка”, командир — “кэп”. Я уж не говорю о специальных понятиях, здесь таких слов, я бы сказал, преимущественное большинство: норд, зюйд, дрейф, фок, фал, лаг, ют… Перечисление займет, несмотря на поразительную их краткость и вместе с тем понятийную емкость, несколько часов. Это как же надо было многим поколениям моряков, флотоводцев, писателей-маринистов изощряться в подборе слов из трех, реже из четырех букв, чтобы подобным образом “зашифровать” чуть ли не все военно-морские важнейшие понятия, предметы и явления. Зато теперь служить на флоте стало в “кайф”. Слово “кайф” — это, между прочим, “приятный отдых с курением после обеда”, и тоже наверняка флотского происхождения. Ведь курение на баке после обеда в солнечную погоду, действительно, в “кайф”! А если, например, на корабле дать команду “аврал”, то весь экипаж уже через минуту, как один, будет стоять на верхней палубе, готовый ко всему. А скомандуй: “Отбой!” — и ищи свищи теперь этот экипаж по десяткам кубриков, кают, постов, кладовок и просто различного рода “корабельных шхер”. И так до новой команды “аврал” или какого-нибудь “малого” или “большого сбора”.

Но самым коротким и самым долгожданным словом на флоте всегда считалось, конечно же, слово ДМБ. Это слово из трех согласных букв лишено всякого продолжительного гласного звучания. Почти что синоним слову “рай”, оно является заветной мечтой каждого моряка. Увековеченное в стихах, песнях, наколках, слово это способно стать настоящим символом лаконизма и динамизма. Как любят говорить на флоте: “ДМБ не за горами”. Что означает в переводе:

“Мечтать не вредно. Жизнь хороша, и жить хорошо. Все хорошее еще только впереди”… И все в таком же духе!

В уставе, в главе, дающей понятие о приказах, говорится предельно кратко и ясно: “военнослужащий, получив приказание, отвечает: “Есть” и выполняет его…” Черта с два он его выполняет. Это, наверное, лишь в сталинские времена было так. А сейчас, получив приказание, военнослужащий:

1. Думает о том, выгодно или невыгодно ему выполнение приказания. Если выгодно — выполняет.

2. Прикидывает, как бы ему приказание не выполнить и остаться ненаказанным.

Поэтому, если начальник хочет добиться результата, он должен заранее упредить расчетливость своего подчиненного. Для чего:

1. Запугать или заинтересовать.

2. Поставить подчиненного своим указом практически в безвыходное положение, в котором есть лишь один исход — своевременное выполнение приказания.

Лично я эти простые истины понял еще в лейтенантские годы. Мне и самому, достаточно дисциплинированному, никто никогда не говорил: “Лейтенант! Слушай мой приказ!” А говорили все как-то более иносказательно: “Лейтенант! Ты, наверное, вечером хочешь сходить домой?! Хочешь, по глазам вижу. Тогда иди и сделай то-то, то-то и то-то…” Или еще проще: “Санек! А у тебя что — мотопомпа не в строю? Жаль, а так мог бы и к жене сходить!” Конечно, большинство так называемых приказаний нам, молодым офицерам, отдавалось, что называется, в состоянии аффекта. На нас кричали, рычали, брызгали слюной, скрипели зубами; нас заваливали угрозами, стращали, пугали, прежде чем отдать какое-либо приказание или распоряжение. Но все это лишь от безысходности. Уже тогда, в 80-е годы, чувствовались веяния пофигизма и безнаказанности. А потом с каждым годом становилось все хуже и хуже. Да: “…Офицера можно!..” — как пишется в одной известной книге. Точно так же, как и матроса. А когда все это уже с ним произведено, когда он лишен всего, чего только можно было лишить, когда он наказан так, как только можно и нельзя? Тогда в силу вступают другие факторы:

1. Хорошее отношение начальника к подчиненному.

2. Хорошее отношение подчиненного к начальнику.

3. Хорошее отношение начальника и подчиненного к исполняемому делу.

Но существовали и тогда, существуют и по сей день — так называемые ласковые приказы. Они абсолютно органично вплетаются в сеть приказов: уставных и сказанных в грубой форме, коротких и инструктивно-методических, однозначных и развивающих в подчиненном инициативу, приказов громких и произносимых едким шепотом, конкретных и по существу, к немедленному исполнению и на перспективу. Так вот ласковый приказ, как правило, произносится ласковым голосом, может даже содержать вежливые абсолютно не военные слова и выражения: “пожалуйста”, “будьте добры”, “а не могли бы вы”… Но при этом он обязательно должен быть подкреплен для убедительности словами типа: “Но если ты (вы) вдруг не выполнишь (те) мое приказание, то…я не знаю, что я с тобой (с вами) сделаю”. Или прямой угрозой: “Попробуй только не сделать, я тебя из-под земли достану!” Признаться, я в своей службе пользовался всем спектром приказов, не гнушаясь и ласковыми. Однажды в местной газетенке какой-то корреспондент, случайно побывавший на нашем корабле и подслушавший мой диалог с матросом, сообщил читателям о чуть ли не ЧП в Вооруженных Силах, где офицеры предваряют свои приказы матросам словом “пожалуйста”. А ведь только из окон редакции военная служба видится этакой глянцевой картинкой. А на флоте офицеры еще и матом ругаются, и уж определенно знают все тайные пружины матросской психологии. Могу вас уверить, что когда офицер говорит матросу “пожалуйста”, то это как затишье перед бурей. Главное ведь, в конце концов, не как и не каким голосом отдать свое приказание, а как потребовать его исполнения. А добиваться выполнения своих приказаний нас, слава богу, жизнь и фантастическая служба в отдаленных гарнизонах научила.

Помощник флагманского связиста крупного, флотского соединения кораблей капитан-лейтенант Демич, находясь на отдыхе в Хостинском военном санатории, как-то привел себя в компании друзей в жутко нетрезвое состояние. Но вдруг он вспомнил, что подошло время процедуры, назначенной врачом. Заплетающимся языком объяснив друзьям, что уже две недели отдыхает, а так и не ощутил на себе целебного воздействия йодобромных ванн, Демич отправился в лечебный корпус. Из десятка добрых советов своих собутыльников Демич усвоил и запомнил лишь один: там, в кабине с ванной, нужно что-то на себя надеть. Оказавшись по предписанию дежурной сестры в этой самой кабинке, офицер не сразу, но достаточно легко сориентировался. Надев на себя пробковый нашейный страховочный круг для поддержания головы на воде при засыпании, Демич заметил еще одно приспособление”, чем-то напоминавшее обычные женские колготки. Недолго раздумывая, офицер натянул на себя и этот предмет. “Не помешает”, — решил дисциплинированный пациент. Этим специальным приспособлением, как выяснилось позже, действительно оказались синие, женские колготки, по — рассеянности, оставленные здесь предыдущей посетительницей. Мог ли это предположить доверчивый офицер? Конечно же, нет! Благоприобретенное” чувство заинструктированности, привитое на службе, замутненное изрядной дозой выпитого, сделать этого не позволяло. И, натянув по самую грудь колготки, ничего не подозревающий Демич забрался в ванну.

“Лошадиная доза” выпитого спиртного сразу же сделала свое дело. Едва успев погрузиться в целебные воды южного моря, Демич тут же уснул. Ему снились: крутые волны Кольского залива, седая старушка-мать, благословившая его на ратную службу, и какие-то неясные, мутные очертания крупного, морского животного. Правый глаз Демича был немного приоткрыт (природный дефект). Плотное, округлое, волосатое тело с короткими ногами, с натянутыми на него синими колготками, плавало в воде и удивительным образом напоминало то самое крупное, морское животное, снившееся Демичу. Таким образом, вид, который собой являл пациент, был загадочным и ужасающим.

А в это время дежурная сестра, в соответствии с установленным временем, включала и выключала клапана с дистанционным управлением на затопление и слив ванн. Ровно через 10 минут с начала процедуры она открыла “слив” воды из “номера” Демича. Но, так и не дождавшись пациента из этой кабины, сестра нерешительно, но предусмотрительно постучалась в дверь. И не получив ответа, строго в соответствии с предписанной ей инструкцией, сестра открыла дверь… Бренное волосатое “посиневшее” от синих колготок тело лежало на “дне” осушенного двухметрового “бассейна”. Приоткрытый правый глаз довершал жуткую картину.

Дальше события развивались как в фильме с ускоренной съемкой. Истошный крик и тяжелый обморок дежурной сестры, а также трагическая “смерть” пациента всполошили мгновенно все учреждение. Были вызваны сначала бригада скорой помощи, а затем — главный психиатр санатория. Последней приехала оперативная группа местной психиатрической больницы, когда выяснилось, что пациент жив, а его “синева” легко удалима. При этом специалисты констатировали “весьма запутанный, сложный случай”. И лежать бы офицеру года полтора на обследовании в Сочинском “сумасшедшем доме”, если бы не подоспели друзья — собутыльники. Именно благодаря им Демич благополучно попал в местный медвытрезвитель, а, выписавшись, со спокойной совестью поехал крепить боеготовность флота.

Жизнь свою Мазилов прожил как-то непродуктивно. Служба его в качестве командира ракетно-артиллерийской боевой части противолодочного корабля была подобна холостому выстрелу. Да и то произведенному в белый свет, как в копеечку. В то время как командиры других боевых частей хоть что-то выдавали, так сказать, “на-гора”, Иван Мазилов был абсолютно бесплоден.

Ни обеспечить корабль контактом, ни связью, а также ходом Мазилов не мог. Это не входило в круг его прямых обязанностей. А то, что входило в круг его прямых обязанностей, он мог бы сделать, но не хотел. Только один-единственный прицельный выстрел, удачная стрельба удались у Мазилова. Однажды в ресторане на торжестве, посвященном очередной годовщине корабля, Мазилов, открывая бутылку с шампанским, выстрелил пробкой в потолок. Пробка, рикошетом, точно угодила в бокал жены командира.

Командир как раз собирался произнести тост. Проследив несколько раз взглядом траекторию полета пробки и еще раз убедившись в снайперской прицельности огня своего артиллериста, командир, подняв бокал с шампанским, произнес: “Молодец, Мазилов! Наконец-то ты попал. Выпьем за тебя!”

В старые добрые времена приходил лейтенант из училища на корабль, прямо как говорится “с корабля на бал”. Впрочем, здесь более уместно было бы сказать: “с бала на корабль”. Представляете? Лейтенант, с золотыми погонами, с кортиком, в только что сшитой для него по заказу тужурке… А корабль далеко не новый, с обшарпанными переборками. А встречает лейтенанта на трапе дежурный по кораблю, капитан-лейтенант в кителе с подворотничком вчерашней свежести. И ведет он его к командиру по длинным коридорам на командирский ярус. Встречает лейтенанта командир, только что проснувшийся после вчерашней дружеской пирушки и не успевший даже как следует выбриться: вроде брился, а вроде и нет. Представляется лейтенант командиру, как полагается, по всей форме.

— Вольно! — говорит командир, — Дыши глубже!

— Есть! — бодро отвечает лейтенант.

— А позвать ко мне Тяпкина-Ляпкина, короче помощника командира по снабжению, — командует командир дежурному по кораблю.

И приходит помощник командира по снабжению, лучше б он не приходил — тоску не навевал. У него прямо на лице написано, что его еще в детстве кто-то доской по голове ударил.

— Так! — восклицает командир, обращаясь ко всем, но больше всего, разумеется, к помощнику по снабжению, — Выдай лейтенанту сейчас же самое главное!..

— А что главное? — после небольшой паузы спрашивает, тяжело врубаясь в смысл сказанного, главный снабженец корабля.

— Как что!? — удивляется командир, но любезно, почти без мата разъясняет. — Комбинезон. Вафельное полотенце. И — кусок хозяйственного мыла. Все. Все свободны. И пошел лейтенант служить — до адмиральских звезд… Добрые были времена.

Это обманчиво-тёплое дыхание Балтики…

В сравнении с нашим Ледовитым, безмерно огромным, пронзительно холодным, Балтика чем-то напоминает большое незамерзающее озеро с густо заселенными берегами. Кажется, — только выйдешь, и вот он — Борнхольм, датский остров, чуть правее и дальше в сильный бинокль можно узреть маяки на шведском берегу. Польшу мы уже проскочили, на неё и не оглянулись, — нужды не было. Слева в тумане призрачной полосой проступают берега Германии; вчера еще ГДР, а сегодня уже просто Германии, большой и благополучной. И прошли бы мы Кильским каналом, фигурально выражаясь, в шесть секунд, но то ли мосты над каналом слишком низки для мачт, то ли мачты высоки для мостов, а только «ползти» мы будем вокруг полуострова Ютландия, любуясь, то датскими, то шведскими берегами, потихоньку поспешая в немецкий порт Эмден к Новому, 1992-му году.

Так размышлял я, сидя в каюте у открытого иллюминатора над разложенной на столике картой, вдыхая влажный, прохладный ветер, влетающий в каюту частыми, хотя и не сильными порывами, и разжигая в себе новые, до сих пор не ведомые мне чувства встречи с Заграницей.

Господь сподобил в сорок с хвостиком краем глаза глянуть, краем уха послушать, да краем ладони пощупать, что же то за Европа такая, о которой много слышано, но совсем не видено.

Была тёмная ночь конца декабря. Барк «Седов» выбирался узкой шхерой из порта Светлый на открытую воду Балтийского моря. Лёгкий толчок, какой бывает, когда паровоз цепляют к составу, неожиданно разразился громом капитанского голоса по судовой трансляции:

— Якорной команде срочно на полубак для отдачи якоря! Срочно!!

Грохот обуви по трапам и глухая, зловещая тишина. И в этой тишине, словно в замедленной съёмке до сознания доходит: мы же не на поезде едем, ёшкин кот!..

Тишина длится бесконечно долго и, кажется, весь экипаж замер в напряженном ожидании какого-нибудь исхода. Наконец, сопровождаемый грохотом цепи, якорь уходит в воду. Мой сосед по каюте Николай — один из руководителей практики — с шумом выдыхает и облегчённо откидывается на спинку дивана:

— фу-у, вроде пронесло.

Мы одеваемся и выходим на палубу. Здесь, в полумраке, слышен тихий говор поднявшихся наверх раньше нас:

— Капитан пулей с мостика вниз…

— Шпангоуты щупать полетел.

— Всё экономим. Ни буксира, ни лоцмана…

— Да, вроде, ничего, не сильно зацепили.

— Ничево-о! А на полметра камень повыше — было бы тогда — «ничево»!

— Море, парень — измена лютая, — после небольшой паузы вставляет кто-то невидимый назидательную поморскую мудрость.

Через полчаса народ, успокоившись, расходится по каютам и кубрикам, а ещё минут через двадцать к борту подходит буксир.

Так неожиданно «весело» начался очередной рейс вокруг Европы четырёхмачтового барка «Седов». А была это ночь с 24 на 25 декабря 1991 года.(Как потом оказалось — именно в этот час меняли флаги над Кремлём, советский на российский. Мистика!)

Утром, после завтрака, сижу в библиотеке, на новом своём рабочем месте, порученном мне на период рейса. Ещё в моём ведении кинобудка с двумя старенькими «Украинами» и грудой фильмов в железных банках, но фильмами и «Украинами» я займусь вечером, а пока, скучая в ожидании клиентов, листаю свою коленкоровую тетрадку, сидя за привинченным к палубе, как и полагается на судне, аккуратным столиком.

22. 12. 91 г. Вечером 7 декабря посидели компанией. Хорошо посидели, только на другой день жена сказала:

«Господи, что с людьми стало! За вечер едва две бутылки выпили».

«Вот, — говорю, — мать, какие дела: «цистерна», видать, наша кончается».

В понедельник суетился на работе, собирался, доделывал долги, а вообще — мыслями уже в дороге. До этого три дня ворошил старые папки, тетради, рылся в шкафах и столах… Где-то же было, было! И, наконец, — нашел! Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что эти листки, исписанные мелким почерком года четыре тому назад, ещё понадобятся.

Тринадцатого — поехали. Через двое суток были в Калининграде. Отсюда 40 километров до поселка Светлый, где должен ошвартоваться наш барк, только что вернувшийся из Германии.

«Седов» еще стоял на рейде. Больше суток мы прождали его на судне «Атлантикниро». Шестнадцатого, почти в полночь перебрались на причаливший «Седов», и вот уже практически неделю живем здесь. Послезавтра отход. И потечет однообразная морская жизнь, день за днём, неделя за неделей. Новый год должны встречать в Эмдене, в ФРГ. Что-то там за погода? Здесь, в Калининграде, зимой и не пахнет. Сегодня и вовсе простоял сентябрьский день. К вечеру, правда, нанесло тучки, и пошел снег, а до того солнце светило, и даже грело…

Маясь бездельем, переписал те самые листки, которые так долго искал в Мурманске, помня об их тайной связи с сегодняшними днями.

Сон:

Причал, у причала большой белый пароход. По трапу снуют люди; кто-то сходит, кто-то, суетливо передвигая чемоданы, поднимается на судно. Я тоже направляюсь к трапу. Беспокойная мысль лихорадочно мечется во мне: «Пароход? Почему пароход? И этот ровный ухоженный причал?! Но как же плыть на пароходе туда, куда собрался я? Ведь там нет моря, и даже река в тех местах не судоходна!» Но ноги сами несут меня вперед; теперь не я управляю своим телом, а, кажется, неумолимая судьба несет меня своей волей и властью.

Белая громада заслонила горизонт, надвинулась неотвратимо. Сейчас я ступлю на трап, потом дальше вверх и всё! Всё! Возврата не будет!

Порыв теплого ветра сорвал чью-то шляпу, и та, весело подпрыгивая, катится вдоль пирса. Не останавливаясь, я смотрю вслед улетающей шляпе, и взгляд мой случайно падает на борт парохода. Машинально фиксирую странное название: «Гигант гигантский». Это замысловатое название словно придает сил, уверенности, — и я уже на борту.

Здесь многолюдно и шумно. Разноликая толпа, одетая преимущественно в белое, снуёт по палубе. Люди громко разговаривают, перекликаются, а лица у всех сосредоточенны и серьезны. Я пробираюсь в толпе, спешу куда-то, мне что-то надо узнать. Скорее! Скорее!! Иначе я могу опоздать. И мелькают спины, лица, чемоданы. Я пробираюсь, сам не зная — куда, но, чувствуя, что иду именно туда, куда надо. Вот спускаюсь по гулкому металлическому трапу вниз и оказываюсь в тесном коридоре, плотно заполненном людьми в светлых одеждах. Сюда? Сюда! По сторонам коридора то и дело открываются двери кают и в них входят «светлые» люди, постепенно освобождая проход. Я стремлюсь в конец коридора. Там, у небольшого окошечка, похожего на билетную кассу, стоят несколько человек.

«Разр-р-решит-те!»

Я проталкиваюсь меж людьми и оказываюсь прямо напротив окошка. Там, за ним, кто-то сидит, низко склонившись над столом, и я, не видя лица, обращаюсь к светлой копне волос:

«Куда?»

«Что куда?» — спрашивает копна, не поднимая головы.

«Куда мы плывем?»

Копна встряхнулась; кажется, её владелец (или владелица) хохотнул, но головы так и не поднял.

«Куда мы плывем, извините?» — еще раз спрашиваю я, начиная раздражаться и чувствуя подсознательно, что мой вопрос теперь уже не имеет смысла. Что-то произошло, и вопрос потерял смысл. Но что? Почему?

«.. ерск.» — ответила копна невнятно. Я ничего не понял, а люди, стоящие у окошка, начали теснить меня, и окошко заслонила чья-то светлая спина. «Ку-да-а?!!» — в отчаянии крикнул я в эту светлую широкую спину. Спина повернулась, и из под лохматых бровей на мясистом лице, глянула злыми глазами.

«Вам же сказали: в… ерск!»

Человек кричал громко, прямо в лицо мне, брызжа слюной и сверкая бешеными и потными глазами. Но я снова, как и в прошлый раз, не разобрал начала слова, только почему-то опять подумал: «Там ведь нет моря, и даже река не судоходна».

Этот непонятный и незнакомый… ерск представлялся мне именно тем городом, куда я собрался.

Обратно я шел по опустевшему коридору и думал о странном названии парохода. Оно неотвязно вертелось в голове и, поднявшись на залитую солнцем палубу, я вдруг громко произнес, глядя на удалявшийся берег: «На пароходе «Гигант гигантский» я отправляюсь в путь океанский!»

Всё решилось само собой…

Медленно удалялся берег. Там стояли машущие руками люди и с каждой минутой они становились всё меньше и меньше. В голубом небе светило горячее солнце, и отражение его призрачно раскалывалось на маленькие сверкающие кусочки в легкой ряби морской воды, чуть колеблемой теплым утренним ветром.

«Да, надо плыть! Надо плыть! И к чёрту сомнения!» — думал я решительно, глядя вперед, в ту сторону, где горизонтом было только море. Врезаясь носом в темно-синюю гладь воды и, оставляя позади, за кормой, белый пенистый след, растворявшийся скоро в мелкой ряби волн, плыл белый пароход. Он плыл туда, где не было моря, и даже река была не судоходной.

24.12.91 г. Моряцкие мечты-заботы:

1) Скорей бы уйти!

2) Скорей бы придти!

Отход намечен на 20 часов.

25.12.91 г. Проснулся без четверти четыре. Покачивало. Поднялся в ходовую рубку к вахтенному штурману.

— Записали? — спросил, кивнув на вахтенный журнал, имея в виду вечернее приключение с наездом на камень. Штурман отрицательно покачал головой.

Волнение 6–7 баллов. Потихоньку ползем на вест-норд-вест. О постановке парусов пока и разговора нет. Итак, первые сутки рейса.

26.12.91 г. Перебрасопка рей. За первые сутки прошли 88 миль. До Эмдена -660. Скорость — 3,5 узла. Перспектива — Новый год в море.

27.12.91 г. Утром по правому борту о. Борнхольм. Береговые огни и зарево их на низких тучах точно такие, как в Кольском заливе. Скорость 9,5 узлов — есть надежда…

Нет, этого не передать ни на какой фото и видеопленке — ощущение «другого» неба. Всё, как у нас, в России, но… есть, есть какое-то чувство, что планета уже повернулась на несколько неуловимых градусов, и вот-вот бросит к твоим ногам что-то такое, что ты еще никогда и нигде не видел в своей жизни.

28.12.91 г. Сегодня впервые поставили половину парусов. Курсанты — молодцы. Мне показалось, что для «дебюта» они работали довольно уверенно. При зюйд-весте даем около 10 узлов.

Несколько слов о рейсе. Зимний рейс на учебном паруснике, как правило, проходит с курсантами чужих мореходок. В этот раз на борту ребята из Калининграда и Архангельска. Надо заметить, кстати, — экипаж судна включает в себя постоянный и переменный состав. Но, что характерно, «переменный» состав более постоянен, чем «постоянный», а выражается это вот в чём: палуба во время больших приборок будет надраена всенепременно, и паруса будут поставлены независимо от места жительства, характеров, привычек и прочих личных качеств курсантов, но вот если сменить, к примеру, шеф-повара или, скажем, пекаря, то перемены в ту или иную сторону качества продукта, ими производимого, будут тут же замечены всем экипажем. Я уж не говорю о комсоставе, о тех людях, от которых напрямую зависит атмосфера взаимоотношений на судне. Мы же, народ прикомандированный по долгу, так сказать, службы, имеющий относительную свободу действий (в пределах бортов, конечно), к коим относятся руководители практики прежде всего, ну и я, естественно, со своими, пусть и пустяковыми, но всё же конкретными должностными обязанностями и кучей свободного, на вахты не расписанного времени, главным «делом» своим считаем — поменьше путаться под ногами у людей, занятых управлением и обслуживанием судна, пореже совать нос, куда не просят, короче — казаться незаметными, но при этом оставаться в курсе всего происходящего, наматывать всё на ус и на видеоплёнку.

А море… море, я заметил, довольно разное. И «разность» эта не только от времени года зависит, но и от размера судна в не малой степени. Вспоминаются мне мотоботы наши деревянные постройки Соломбальской судоверфи. Три года назад прошли мы Баренцевым и Белым морями от Мурманска до Кеми и Соловков, и обратно в Мурманск на тех самых парусно-моторных ботах, что размером-то всего с десятивесельную шлюпку. Вот уж когда величина заглавной буквы в слове «Море» вырастает соразмерно волне очередного шторма! И уж там-то не подремлешь спокойно под мерную килевую качку, когда волны, бесконечными горами лезущие навстречу, поднимают и опускают тебя на своём хребте с амплитудой в несколько метров. Море… Кто в море не бывал, тот Богу не мАливался.

29.12.91 г. Короткий день декабря: взошел, блеснул и снова темнота. Вчера ночью не спалось. Погода «свежая», как говорят моряки. Встречная волна доставала рулевую команду. Ребята стояли пристёгнутые страховочными поясами, то и дело смахивая с лиц солёную воду. Я курил, прячась за угол штурманской рубки, пока девятая, видимо, волна врезала так, что окатила меня с головы до ног, украв и мою сигаретку, и всю пачку, только что початую. Довольная содеянным, она раскатилась по палубе с пенным шипением и быстро смылась через шпигаты. Чертыхаясь, поплёлся переодеваться и спать.

30.12.91 г. Наконец-то сегодня развернулись на юг. Чтобы поменять курс подобрались к самому норвежскому берегу. Теперь бы ветер попутный словить, и тогда сможем еще успеть в Эмден к Новому году.

Впрочем, Нового года совсем не чувствуется: вместо снега — вода, и даже льдины не плавают. А на паруснике обычная судовая жизнь, если не считать мишуры новогодней, развешенной в кают-компании и в столовой команды.

На мой взгляд, смотрится она инородным излишеством. Для скромного походного украшения лучше всего подходят маленькие капроновые елочки, которыми украсили свои каюты старожилы судна; это именно тот случай, про который можно сказать: мелочь, а приятно.

31.12.91 г. 21 час (по Москве). Встречаем Новый год на подходе к Германии. До берега 30–40 миль, но с нашим пяти-узловым ходом выйдем к встречному бую только к утру. Что еще сказать? Волнение 5–6 баллов, настроение нормальное, несём косые паруса, крен на левый борт ну и… флаг страны захода. Хорошо бы проснуться утром, а нас уже ведут шхерами Восточно-Фризийских островов. А потом несколько дней стоянки, да хорошей бы погоды… Вот как мало желаний. С Новым годом, господа!

1.01.92 г. А вышло так: только взяли на борт лоцмана, как остановился главный двигатель. Что делать? Бросили якорь на входе в бухту или, говоря проще, — раскорячились на пороге (на комингсе, говоря по-флотски). С четырех утра и до обеда вся механическая служба ковырялась в машине, но… бесплодно. После обеда пришли немецкие буксиры, взяли нас под белы борта и к семи вечера притащили, наконец, к причалу.

Здесь в дневнике случился чистосердечный пробел, который пытаюсь восстановить много лет спустя по памяти и видеоплёнке. Случился он по причине вполне объяснимой — первая заграница, как первая любовь, и какие уж там записи!.. Крутился, как белка, жадно впитывая всё происходящее, снимая события, лица, панорамы городка, маленького совсем городка с населением всего-то двадцать или двадцать пять тысяч жителей, но… (здесь невольно всплывает в памяти чеховская цитата, потому что лучше сказать нельзя), «но такой от него веет невыразимой прелестью, что оторваться нельзя, всё бы на него смотрел и смотрел». И, надо сказать, влюблённость та носила не какой-нибудь случайный характер: общее впечатление осталось такое, будто когда-то, в прошлой жизни, что ли, жил я в этой стране, может быть даже и в этом городе, и всё мне здесь знакомо и привычно, а особенно по душе этот спокойный, размеренный образ жизни с его устремлённостью к порядку и внутренней гармонии.

Но жернова наследственной памяти!..

Но дед и оба дяди, убитые на войне, может кем-то из этих вот стариканов, что дружелюбно улыбаются сейчас красивыми фарфоровыми улыбками, втаскивая по трапу коробки с гуманитарной помощью для обнищавших в единый миг победителей!.. (Чуть было не взял в кавычки слово «победители», но вовремя опомнился: и Победа, и победители были самыми настоящими, «но пораженья от победы мы не умели отличать…»).! А ещё бабушка, угнанная в Германию с тремя детьми, младшей из которых была моя мать… Да, но ещё и немецкий солдат, ударивший по автомату своего офицера, когда тот целился в моего отца. Было это под Прагой, уже после Победы, когда наши части разоружали остатки фашистских группировок, рассеявшихся по окрестным лесам. А ведь офицер-то целился и в меня, и в моих детей! И всё это я как бы отбросил, влюбившись в Германию с первого взгляда? Здесь, в стране бывших врагов, в маленьком приморском городке на самом севере Германии, среди сотен посетителей парусника, выстроившихся у трапа в длинную очередь, я пытался угадать того солдата вермахта, который спас жизнь двадцатилетнему русскому пареньку, (через пять лет ставшему моим отцом), чудом дожившему до Победы и едва не погибшему уже в середине мая сорок пятого.

Всё смешалось в моей душе и голове.

А здесь ещё жесткая программа, расписанная по часам гостеприимными хозяевами, где моё участие в качестве оператора подразумевалось, как само собой разумеющееся. И на улицах нас узнавали, словно меченых: «О! Седов! Гутен таг! Я-я! Зер гут! Карашо!» Городок маленький, а все местные газеты пестрят фотографиями парусника, который, кстати, построен на здешних верфях, а нам достался по военной репарации. Местные жители в очередь записываются, чтобы пригласить к себе в гости курсантов и членов экипажа. Приём в мэрии; экскурсия на филиал завода «Фольксваген» — основное промышленное предприятие города, с конвейера которого каждые пять минут сходит новенький, сверкающий лаком «народный вагон»; бесконечные экскурсии по городу, проехать по которому вдоль и поперёк можно за какие-нибудь полчаса; посещение местного исторического музея, сто очков фору могущего дать иному нашему столичному собрату. О каждом экспонате любезные немецкие экскурсоводы готовы рассказывать часами. А потом пошли гостевые визиты!.. О-о! Они достойны отдельного рассказа! Запомнилась семейная пара, Урсула и Хельмут, от которых мы ушли под утро, ошеломлённые не просто доброжелательностью, а прямо счастьем каким-то, сияющим в их глазах от того, что они вот так, запросто общаются с русскими. Удивительно, но уже через час я шпарил по-немецки, как заправский полиглот. Что тому причиной? Может быть горячий грог? Да нет, тут, скорей, нечто другое, словами необъяснимое. Помню, как под утро мы с шеф-поваром Василием шагали чуть пьяненькие на судно и без конца повторяли друг другу: «Слушай, какие люди! Какие люди! Васька, и почему мы с ними воевали, а?!» «Да-а! Ты знаешь, я на «рыбаках» в Германии бывал, но чтоб вот так!.. Какие люди! Слушай, а ты зачем меня коком называл? Ты знаешь, что на немецком значит «кок»? Не знаешь? Больше так не говори. Ты не видел, как Урсула покраснела?»

Потом были в большой семье немного чопорного Гюнтера, мать которого чем-то неуловимым похожа на мою бабушку, ту, что была здесь, в Германии, с сорок четвертого по сорок пятый. Я, не удержавшись, попытался рассказать им о том, как мои родственники в Штутгарте, на военном заводе… Бывшая с нами в этот раз переводчица остановила меня: «Не надо. Не любят они об этом вспоминать…» И это укололо немного, тем более, что мать Гюнтера только что с гордостью рассказывала о том, как во время войны она была солдаткой и работала, точнее, — служила в порту Эмдена.

А ещё студент Тобиас, тот самый, что в первый вечер, когда мы становились к причалу, допоздна ждал, пока «Седов» ошвартуется и опустит трап, чтобы первым познакомиться с русскими моряками. Он готов был целые дни посвящать нам, напросившись в добровольные гиды, и уж с ним-то мы помота-ались!.. У него автомобиль, комната в общежитии, точнее маленькая однокомнатная квартира, если брать по нашим меркам, где мы гостили в один из вечеров, общаясь с его друзьями студентами. Тобиас год отслужил в армии, получая за это по тысяче марок в месяц. Теперь этих денег ему хватит, чтобы закончить учёбу в институте. А мы-то, дураки, хвастались ему тогда, что наши студенты учатся бесплатно. Дохвастались…

Среди благополучных и ухоженных частных домов единственным отстранённым квартальчиком высятся многоэтажки для эмигрантов. Как нам рассказали — там приличные (опять же по нашим меркам) двух, трёхкомнатные квартиры для переселенцев. Одного из них мы случайно встретили в городе… Шли с соседом Николаем, подошел человек и стал спрашивать у нас на каком-то странно понятном для нас немецком:

«Извините, пожалуйста, вы не скажете, где здесь…». Мы ему на таком же «понятном», на ходу подбирая слова: «Извини, дескать, дорогой, мы русские моряки…». Немец чуть не с объятиями кинулся к нам: «Русские!!» Оказалось — потомственный поволжский немец, переселенец из Казахстана. Приехал с семьёй. Живут пока прилично, получают пособия, дали квартиру, но… с работой здесь проблемы. Безработица существует даже для коренного населения, а уж что говорить об эмигрантах… «Знаете, — рассказывал он, пока шли мы вместе, — всё же, что ни говори, а здесь мы, русские немцы, — люди второго сорта. А что другое было ждать? Спасибо и за то, что нам предоставили. Дети наши со временем, может быть и станут полноценными немцами. Может быть… Ради них и приехали мы сюда. Там, в Казахстане, будущего у них не было…»

Среди других это была самая грустная встреча.

Потом… Потом суп с котом. Неделя пролетела, как один день, и седьмого января, в праздник Православного Рождества, состоялось прощание. Отход.

И опять я возвращаюсь к своему дневнику:

12.01.92 г. Через два дня будет неделя, как ушли из Германии. Вчера еще раз смотрел проводы… А было холодно ужасно, ветер гнал волну и насквозь продувал суконные бушлаты курсантов. Казалось, будто сама природа противилась расставанию. Не смотря на погоду, огромная толпа стояла на причале. В рамке видоискателя знакомые лица: вот Хельмут гудит на трубе, Урсула стоит рядом и пристально вглядывается в толпу, заполнившую палубу. Бабуля, мать Гюнтера, в белой куртке, в красной шапочке и щеки почти, как шапочка, раскрасневшиеся от холода, всё машет платком, машет… И все машут, кричат. Приняты концы, и полоска воды начинает расти неумолимо. Курсанты по команде встали на реях, по команде крикнули что-то громко и от души. И берег отозвался им ответным криком, разом взлетели платки, полотенца… А берег всё дальше и вода меж людьми всё шире, мутная вода холодного залива. Но ниточки меж сердцами тянутся, истончаясь, уходя в горизонт. Порвутся ли? Где-то там, вдоль берега идут дороги, ровные, надежные немецкие автобаны, и многие на автомобилях устремились вслед за судном… Три мили прошли — машут, пять — машут. Десять миль… Скоро берег кончится…

«Смотри, вон моя машет!» — протягивает мне бинокль сосед по каюте Николай.

Этот «котяра» уже успел обзавестись подругой. Ничего не упустит! Я вижу, как из автомобиля стального цвета выскакивает фрау в черном пальто — Колина знакомая — выбегает на зеленую январскую траву уходящего берега и машет, машет отчаянно и призывно чем-то белым…

«Ублажил, видно, ты её славно! — посмеиваюсь я над приятелем, — гляди, вплавь бы не кинулась!»

Всё, залив кончился.

«О-о-о!»

«У-у-у!» — кричат прощальными гудками немецкие суда.

Наш «Седов», распугивая суетливых чаек, долго ревет охрипшим на штормовых ветрах далеких морей ответным басом: «А-а-а-а-а-а-а!». Гудки вязнут и растворяются в мощных порывах холодного январского норд-веста..

Прощай, страна — сказка. Прощай, гостеприимная земля. Неужели мы когда-то убивали друг друга? В это сейчас не хочется верить, об этом не хочется думать. Время войне, и время миру.

Вечером в тот же день неожиданно подошел мой знакомый курсант Толя М. Родом он из архангельской Верколы, земляк писателя Ф. Абрамова.

«Николаич, какая я скотина!»

«Что такое, Толян? Что случилось?»

«Они меня так принимали! Так принимали!.. В магазин пришли: показывай, говорят, что тебе подарить».

«Ну, а ты?»

«А я, Николаич, на другой день тапочки в том магазине стыбздил… И на хрена мне эти тапки? Может, за борт их, а?»

«Нет, — говорю, — Толян, теперь уж носи… И всякий раз, как обувать их будешь — называй себя скотиной. Так, глядишь, и человеком станешь».

Сегодня опустили в воду Бискайского залива прах капитана Митрофанова, выполнили последнюю волю покойного, бывшего капитаном «Седова» в 1951–1974 годах. Сорок лет назад его волей практически из небытия был поднят парусник, который уже готовились распилить «на иголки».

13.01.92 г. Сегодня с утра ветер посвежел, но — береговой, т. е. со стороны берега, а, значит, волны большой не разгонит.

К вечеру будем проходить траверз Лиссабона, а к утру должны повернуть в Гибралтар. Идем со скоростью девять узлов. Ветер — зюйд-ост в левый борт, стоят косые паруса (стакселя), которые стабилизируют качку и добавляют 1–2 узла скорости.

Тягучему пению вентиляторов, как и милям за кормой нет конца и края. Приборки… авралы… обеды… тяжелые зимние ветра. Всё это мало сглаживается чувством новых близких берегов, на которые ступить так и не доведется, чужих стран, чьи маяки изредка призывно подмигивают по вечерам…

Долгой привычки требует однообразная морская жизнь, но и долгой «отвычки», видимо, тоже.

14.01.92 г. Ночью была гроза, сильный ветер…

восьми утра ветер ослаб, дождь прекратился, но вокруг бродят стада тяжелых облаков и только прямо по курсу рассветным окошком светлеет ясное небо. Понемногу начали подворачивать к Гибралтару. Боюсь, как бы не проскочили его следующей ночью.

16.01.92 г. Позавчера после полудня заметили плывущие мимо бортов коробки, а потом и отдельные блоки сигарет «Винстон». Доложили капитану и тот, не долго думая, дал команду лечь в дрейф, сыграть учебную тревогу «человек за бортом», спустить шлюпку… Через час подняли на борт шлюпку, полную коробками сигарет. Всего насчитали 57 коробок по 50 блоков в каждой. Где-то поблизости с грузового судна штормом сбросило палубный груз. То, что подобрали мы — доля процента, не больше. Солидный убыток страховой компании! Тут же штурман Дима П. рассказал, как однажды (он ходил тогда на «рыбаках») после шторма они целый час плыли в оранжевом апельсиновом море.

«Тралом черпнули — всю палубу завалили; обожралась вся команда! Жаль только, что потом всё равно пришлось за борт смывать — портиться начали». Сигареты — не апельсины, до поноса не доведут. Капитан дал команду раздать каждому, включая некурящих, по двенадцать блоков сигарет. Солидная гора осталась еще и в судовой провизионке. На судне заметное оживление: везде, куда ни зайдешь, проветриваются и сохнут сигареты. В курсантских кубриках шум — все опасаются теперь быть обворованными, на ночь планируют выставить вахтенных для охраны табачного богатства… Вот, как неблагоприятно материальное влияет на духовное. Постепенно все пришли к общему заключению, что сигареты — подарок капитана Митрофанова за исполнение его завещания, добрый знак небес.

Гибралтар проходим в ночь с 16 на 17 января.

Проход узкостей, швартовка, выход из порта на «Седове» всегда знаменуются приглашением на руль старшего матроса-рулевого Константиныча — Александра Константиновича Михайлова. Его седую развевающуюся бороду знают во всех портах мира, где бывал «Седов». Константиныч — своего рода талисман судна, живая, так сказать, легенда. Рассказывают, как однажды в суматохе штурмана забыли пригласить Константиныча на руль при очередной швартовке. Минут через десять тот подходит к капитану со слезами на глазах: «Что, мастер, на берег деду пора?»

«Не понял».

«Да вот, без меня швартуются…»

«Вахтенный штурман, в чем дело!? Старший матрос Михайлов, быстро на руль! А о вашем списании, штурман, я подумаю».

В среде моряков не зря гуляет поговорка: матрос — он, как ребенок.

Ночь, но не спиться. Хочется посмотреть на знаменитый ГибрАлтар. Моряки почему-то произносят с ударением на втором слоге. Всё-то у них через… компАс.

Правый, африканский берег высится горой, мигает маячком совсем рядом… Левый — выворачивается из-за поворота огнями большого города, принадлежащего, как известно, Британии. Не часто доводится видеть воочию сразу два материка. Тем более, что Африку вижу впервые в жизни.

Командует на руле, естественно, Константиныч.

«Сколько раз Гибралтар проходил, Константиныч?»

«Ой, много, много, не знаю, еще кочегаром шуровал здесь в топку уголь, «пингвинов» в Антарктиду возили. Это так полярников звали… Потом еще много. Потом на парусниках разных — не сосчитать». — Константиныч, как всегда, многословен. Если его не перебивать, то вопросы можно и не задавать — рассказывать будет часами. Одновременно он руководит курсантами:

«Что так тихо отвечаешь, сынок? Тебе надо голос вырабатывать, ты же наш будущий отец-командир. Ну-ка, скажи так, чтобы боцман на баке с перепугу подавился: Есть шестьдесят пять на румбе!!! — зычно, словно играясь и насмехаясь над кем-то орет Константиныч, — Повтори, повтори".

«Есть шестьдесят пять…» — не устоявшимся дискантом пищит паренёк, краснея ушами, словно стопсигналами.

«Да-да-да, надо голосок-то репетировать, тренировать надо… Навались, ребятки, навались. Тут надо внимательно. Скоро будет такое течение в проливе — только гляди…"

Наверху, на мостике — штурмана. Многие из них, кажется, совсем недавно стояли курсантами на руле рядом с Константинычем, и точно так же говорил он им: «Навались, ребятки, навались! Тут надо маленечко пошустрей крутить, попроворней…»

Сотню раз «шмыгал» он Гибралтаром и, стоя рядом с ним, пропадает вся романтика, все свежие чувства «первооткрывателя», впервые попавшего на рубеж двух земных континентов.

А денёк сегодня простоял славнецкий — первый день в Средиземном море! Ребятишки загорали даже, да и сам я уже слегка пообветрился. В таком январе зимовать можно, честное слово… А где-то далеко на Севере солнце еще только появится над горизонтом дней через десять. Холодно, темно, метельно… Эй, вы, там! Я помню про вас! Чтоб потом не говорили… А Средиземное море в январе — штука вовсе не плохая. Жаль только — темнеет рано. А ночь лунная, и звезды, как горох…

Сегодня лежали в дрейфе, красились. Пароходы, проходящие мимо, приветствовали нас гудками. Наши отвечали им своим охрипшим, простуженным басом.

21.01.92 г. До захода в Геную осталось шесть дней, и до сих пор не знаем — примут нас итальянцы или нет.

После позавчерашней замечательной погоды любое ухудшение воспринимается с большой печалью. И, хотя ухудшение в Средиземном море гораздо лучше, нежели улучшение в Северном, но… так хочется берегов! Может быть, когда-нибудь с усмешкой буду вспоминать, что, вот, дескать, сидел в январе в Средиземке, на непыльной работе, имел массу свободного времени, плюс 15–20 градусов за бортом, майское (по северным меркам) солнце, двадцать пять дней до возвращения на Родину, шесть дней до возможного захода в Италию, где никогда не бывал, и уж потом точно никогда не буду, и тосковал по далёким заснеженным берегам (или просто по берегу и твердой почве под ногами?)

Нас всегда куда-то тянет, то из дому, то домой.

23.01.92 г. После обеда подремал до половины второго. В качку хорошо валяться и дремать. Потом вышел на палубу подышать, а тут и позвали в радиорубку к телефону. Поговорил с отцом. Дома, слава Богу, всё нормально.

Утром подняли косые и брамселя, но ветер был островат к курсу, и брамселя пришлось убрать. Идем под косыми и двигателем узлов около пяти. Капитан наметил точку под Корсикой, куда должны добраться завтра и где на якоре или в дрейфе будем ждать «добро» на Геную. Хочется, конечно, побывать на итальянском берегу, но если нет, так уж и нет, уже как-то наполовину настроились на «домой». Как врежем в сторону Сицилии!., так 14 февраля и будем в России, в Новороссийске, в Ново… Российске! Символично звучит. Ушли, в общем-то, из одной страны, а возвращаемся… Впрочем, страна сейчас меняется каждый день, и еще не известно, какой она станет через три недели.

31.01.92 г. Заканчивается январь, заканчивается рейс, пора подумать о душе. 27–30 января — Генуя. Ну, что тут сказать? Роскошь и бедность, культура и полное отсутствие таковой, блеск и грязь, и изобилие всего. Но… цены! Цены, вот что, прежде всего, убивает нас, русскую голь и нищету. Я думаю, если Русь выбьется когда-нибудь из кризиса, то Италия, пожалуй, окажется в числе первых стран, на которые будет похожа наша страна. Пока же отличается Италия от России, по крайней мере, тем, что здесь никто никому не завидует и не мешает жить. Итальянские роскошь и простота вращаются рядом, словно два колеса на разных осях, почти не задевая друг друга; роскошь не выпячивает себя, хотя и не прячется, бедность же наоборот, хочет привстать на цыпочки, чтобы подтянуться поближе к богатству. Это, видимо, и есть путь компромисса между ними. Хорошо это или плохо — судить не берусь, но русское презрение к богатству, воспитанное за семьдесят лет, добра нам не принесет. Вот это уж наверняка. Строить же прогнозы о будущих (вряд ли скорых) переменах в психологии наших соотечественников не берусь. Восток, как говорят, дело тонкое. С нашими же устоями, укладами, привычками, с нашей гложущей «жабой» на соседа, ближнего своего, так просто не расстанешься. Только от сытого человека можно ждать движения души, в противном же случае действуют лишь инстинкты, и тут нет слова музам.

Итак — домой! От борта и до горизонта — Средиземноморская акватория. Солнце — как у нас в Мурманске в самые лучшие дни лета. На лаге — 10 узлов. С Богом.

Как-то там, дома крутятся наши дорогие соотечественники, наши родные, близкие и дальние?

01.02.92 г… Не будет штурман после очередного рейса рассказывать о том, как несколько месяцев подряд из вахты в вахту он висел над штурманским столом и делал прокладку курса, писал в журнал направление и силу ветра, высоту волны… Это для него повседневная, обычная, скучная, но необходимая работа.

Не будет механик вспоминать о своих вахтах, когда с глушителями на ушах он делал обход ревущего и грохочущего своего хозяйства. Скажет разве что-нибудь соленое про эпизод, оставивший неприятный осадок, типа: «На подходе к Канарам главный стопорнули, с насосами мудохались…».

А разве будет матрос «живописать» о том, как шкрябал он старую краску на мачтах и потом покрывал их суриком, матом и сверху свежей, ярко-желтой краской, которая, кстати, в рот ей пароход, к концу рейса снова облупилась. Тошнит порой от романтичных книжных рассказов о будничной морской работе, да еще густо пересыпанных специальной судовой терминологией. Это похоже на то, как если в описания природы вдруг начать вставлять латинские названия деревьев, цветов, растений…

А мысль такая: горек, горек, братцы, хлеб морской романтики. И то, что на иной взгляд кажется лёгким, даже где-то, может быть, праздничным, ухарски — веселым, на самом деле дается не даром. Ох, не даром!

02.02.92 г. Сегодня день тоски…

Утром прошли Мессинский пролив, и вышли в Ионическое море. Долго смотрел в бинокль на маленький городок Мессину и думал о тех, кто живет в этом райском краю. Помнят ли они русских моряков, первыми пришедших к ним на помощь в день страшного землетрясения?..

«Топать» нам по Ионическому морю, до поворота в Эгейское, в лучшем случае двое — трое суток. Погода после обеда поменялась: ветер посвежел и — прямо в морду. И такая вдруг напала тоска, что последний десяток дней вытянулся вдруг неимоверно и стал казаться бесконечным. Ползем — 4 узла, а может уже и меньше. А это меньше сотни миль в сутки. Тоска зелё-ё-о-о-ная! Было и холодней, и волны круче, но… тоска, как удав. Как с ней бороться? Уже не интересны ни берега, ни острова, ни вчерашний вулкан, который дымился словно трубка уснувшего старика. Всё надоело. Хватит морских впечатлений — пора домой. Сегодня твердо решил — никаких регат. Не дай Бог, попадется еще один такой сосед, как в этом рейсе — чеканешься. Да и все остальные «мелочи»…

Сегодня Серега К. рассказал по секрету, как они с корешем (кореша не назвал) купили в Генуе за 800 дойчмарок видеокамеру с видеомагнитофоном

— деревянные! Ай да генуэзцы! Ай да молодцы! Говорили козлам: везите деньги домой! Да что мы! Им Пушкин ещё сказал: «Не гонялся бы ты… друг, за дешевизной!» И, самое интересное, мне кажется, что они не единственные, кому так крупно «повезло».

Сегодня во сне плыл на каком-то судне, которое вдруг вышло на берег и пошло по суше, а я тут же догадался, что у него вместо винта под килем стоит червячный вал. Вот, бляха, изобретение! Почти, как менделеевская таблица. Потом мы с кем-то от него отстали, а судно по разбитой разъезженной, грязной дороге пошло дальше, в Финляндию. Почему в Финляндию?

Нашел в библиотеке книгу Константина Симонова «Записки молодого человека» о его поездках в Мурманск в 1941 году. Читаю — нельзя сказать, чтобы с большим интересом. Какая-то бравая война в ней, прямо, чуть ли не веселая. Если бы он, залетный, пожил, повоевал в ту пору на Рыбачьем или Среднем, куда заскочил для сбора «информашки», то, я думаю: не тем бы голосом запел. Октябрь 1941 года… Какая безысходность во всём! Мне кажется: главная мысль, прочно сидевшая в головах бойцов — успеть! Успеть, пока не убили — выпить, наесться хоть разок досыта, согреться в блиндаже у печурки и, конечно, женщину обнять… пока не убили. Где они — женщины? Рядовому бойцу до женщины, как до Москвы… На солнышко бы наглядеться. А солнышко в октябре — редко, да уже и уходит совсем, «ночевать». Эх, Костя — Кирюша… Тебя, наверно, тоже можно понять.

Других записок в ту пору никто не писал, другие «записки» в промерзших мозгах крутились, да так часто и оставались не прочитанными, на холодных камнях, под пробитой каской… Так там и лежат они, проклятые и убитые, до сих пор.

Второй раз пытаюсь начать «Пушкинский дом» А. Битова. Ну, не идет! Читал Ю. Скопа — всё, что про Шукшина, как информацию, остальное — нет, не по мне. Так никогда и не будет для меня писателя Юрия Скопа, а останется хороший знакомый В. М. Шукшина, да еще исполнитель одной из главных ролей в «Странных людях».

«Вокруг Чехова» — воспоминания об Антоне Павловиче, надо бы прочитать, но в море как-то не читается подобная обстоятельная, серьезная литература. Хочется читать про тех, кто тосковал бы по чему-нибудь ещё больше, чем тоскуешь ты по берегу, по дому.

Вечереет. Сейчас выйду из библиотеки, а на «улице» уже темно, скоро ужин, кино, а там спать и… еще день прошел. Понял, чего не хватает для поднятия настроения — попутного ветра. Сейчас бы фордевинд метров 10–15 в секунду! И всё стало бы на свои места. Так много нынче встречных ветров — ужас! А может это только так кажется?

03.02.92 г. Вот тоска мало-помалу и рассосалась. Много ли надо для счастья на сю минуту? Ветер фордевинд (прямо в корму), скорость 10 узлов, солнечный день, ну и, может быть, еще пару веселых пустяков. Пока хорошее настроение, напомню не для моряков, что такое скорость в узлах. Иногда приходится слышать: 10 узлов в час. Грубая ошибка! Как только вы так скажете — сразу станет понятно, что вы не моряк и море знаете только с пляжной стороны. Расстояние в море мерят милями, которые, к тому же, делятся на кабельтовы, как сантиметр на миллиметры. Так вот — одна миля в час — это и есть один узел. А узел в час — масло масленое.

Завтра утром должны войти в Эгейское море. А там… на Север, на Север! До дома останется десять дней. Ишь, ты, будто до дембеля дни считаю. Десять — кажется много, а потом и три будет — много… А когда о причал стукнемся — буду считать дни до отъезда в Мурманск, а когда дома буду — буду думать: в море хорошо, всё там без проблем, всё организовано, расписано, и только ждешь одного — попутного ветра. А тут!.. Но дома всё же лучше. Там можно встать, одеться, сесть, поехать, пойти, увидеть, поговорить, уйти. А тут?

Встал, оделся, вышел на палубу, покурил, поговорил… А? Нет, дома лучше. Сейчас дома и солнце уже всходить начинает, зима на весну повернула. Да и проблемы, которых теперь, хоть пруд пруди, на миру, на народе, как-то легче решаются. А отсюда думаешь о тех проблемах, как о чем-то непреодолимом. Вот, говорят, чаю в Мурманске нет, сахар по 70 рублей… Кошмар! Как же без чаю-то? А в Германии всё дорого. Нет, определенно, даровая помощь только вредит, развращает. Пока сами не возьмемся за работу — никто нам не поможет.

05.02.92 г. 17 ч.30 м. Подходим к Дарданеллам. До входа — 10 миль. Где-то здесь, неподалёку, на пустынном холмистом берегу, развалины знаменитой Трои. Ну, и что нам до неё, если не можем ни причалить, ни сойти, ни посмотреть? Ночью нас даже в пролив не пускают; будем висеть до утра в дрейфе, как… Ну, вот «какать» не надо! Как прекрасное русское судно, жаль только — не окрыленное парусами в эту минуту. Вон, сегодня, три эсминца нашего ВМФ прошли навстречу, поприветствовали нас флагами. И мы им, как дорогим землякам, трижды прогудели, пугая чаек чужестранных. Смотрите, дескать, греки с турками, жива Россия!

На доске объявлений свежий обзор: в Мурманске чаю нет, и мяса не предвидится. Хлеб — 7 руб. буханка… Но до Германии нам еще далеко; там 4 марки стоит маленькая, но очень красивая булочка, на наши деньги — «всего» три сотенки. Такие, брат, дела. Что-то творится на мурманских базарах? Ах… ах! Надо думать о душе, господа. С нашей ленью не хрен животы распускать. Надо думать о душе и учиться работать.

08.02.92 г. Скоро (через пару часов) будут сутки, как мы в Черном море. Сегодня с утра — зима, температура — минус шесть, идет снег, ветер северо-западный, свежий. Только что подняли косые паруса и по одному марселю на каждой мачте. Скорость подросла сразу на пару узлов. Хочется быстрей к родному берегу. В голове тут же идут подсчеты: если сутки пройти с такой скоростью, семь помножим на двадцать четыре — около 170 миль. Вот так и считаем мили, часы… больше на ум ничего не идет. А дома — зима… А в стране — бардак, но… дома, как говорят, и солома едома. Вот же, блин, поговорки на Руси! Попробуй, переведи такое иностранцу.

Может быть завтра, к концу дня, увидим, наконец, свой желанный берег. И хотя до швартовки еще целых 6 дней, но… к берегу, в тихую бухту Феодосии стремится и тянется душа. Будет день! Будет пища! Вперед, на северо-восток! Вот думаю: отчего же так тянет к берегу? Видно, оттого, что плавание — это всегда несвобода. Судно — своего рода тюрьма, где свобода твоя ограничена бортами, и еще неизвестно, насколько такая несвобода компенсируется возможностью повидать дальние страны, чужие, заморские земли. К примеру, я — в первый раз в сорок лет вырвался за границу. Это, конечно, здорово, и поначалу даже очень интересно было: чужестранный берег, впервые увиденный так близко, будто игрушка красивый немецкий лоцманский катер, потом такие же аккуратные, словно только вчера покрашенные, немецкие буксиры… Тут же мысленно сравнил их с нашими, ободранными, заскорузлыми, увешенными веером старых покрышек…

Первые шаги по чужой земле, о которой так много слышал, читал, и вот, наконец, под твоими ногами немецкий асфальт, ровный, прочный, какой-то пупырчатый и надежный весь. Нет на нем привычных наших заплат, ям и колдобин. Как-то шли мы с соседом по каюте из порта в город, и увидели на тротуаре немецкого рабочего. Он стоял… на коленях! (в наколенниках, конечно) и укладывал плитку так, как у нас, разве что, мозаику выкладывают художники.

«Вот, Коля, — говорю, — когда наши так же будут работать, и мы, наверно, по-другому будем жить».

«Не дождёсси!», — ответил бы тебе наш рабочий», — сказал мне Коля с ухмылкой.

Я не стал ему возражать.

А немецкие домики! Самая паршивая служебная будка выглядит вполне солидно, аккуратно, рядом обязательно постриженные кустики, зеленый газончик (в январе!). Её и будкой-то назвать неудобно. О жилых домах я вообще молчу…

Так стоит ли за возможность всё это увидеть хотя бы раз в жизни платить двумя месяцами несвободы? Да, раз в жизни — два месяца — стоит! И тут же возникает вопрос о тех, кто морю отдал всю сознательную жизнь.

«Плавать по морю необходимо». Фраза, прошедшая через века, сама по себе уже многое доказывает. По своему, пусть и малому опыту, знаю, как всякий раз приходит она на ум в конце морского пути. Кто осудит моряков? Завидуешь? Иди, плавай! А то, что большинство моряков чем-то заметно отличаются от людей «нормальных», то есть, немного, а, часто, и очень не похожи на нас, береговых, так за это бы их не порицать, а, наоборот, пытаться бы как-то компенсировать им эту постоянную оторванность от мира сухопутных. Вместо этого: «Морячьё! Ах, эти жлобы и пьяницы с большим карманом!» Уж эта наша привычка — считать деньги в чужом кармане. Всем им (нам) я бы сказал так: «Иди, плавай».

«Он море с берега любил, а берег с моря так прекрасен…»

Прошло более года, как, средняя дизельная подводная лодка покинула акваторию судоремонтного завода. Ремонт растянулся на полтора года.

После месяца боевой службы в Атлантике лодка встала на очередной текущий ремонт, который тихо сапой обернулся капитальным. Но вот бесконечные заводские мытарства позади и ещё год тяжёлой работы, чтобы лодку ввести в первую линию, боевой состав дивизии. Экипаж новый, да ещё после заводской вольницы — притирка, отладка, затяжка, закручивание, пристрелка. Вот когда забот на лодке хватает всем по горло. Экзамены на допуски, на самостоятельное управление механизмами, оружием, боевой частью, кораблём. И только тогда командир и весь экипаж вздохнут с облегчением, когда корабельный казначей отсчитает им впервые морскую надбавку к жалованью — знак того, что лодка вошла в боевой состав флота.

Но кто ей позволит прохлаждаться у пирса? Даром что ли "морские" капают? Вперёд, в Атлантику, досаждать супостату. Мал клоп, да кусач. А здесь ещё один театр вызрел, как прыщ на интимном месте — Средиземка. Театр, на подмостках которого без малого два десятка лет, игнорируя антракты и вопреки штабным сценариям, продолжится крутое представление конкурса силачей, от которого зрителям порой станет не по себе. На сей раз, на долю балтийской подлодки выпало одной из первых повариться в средиземноморском котле, испытать на своём прочном корпусе холодное единоборство двух великих флотов.

В штабе флота ещё с недоверием относились к подлодке, едва вошедший в боевой состав и решили перед её выходом на боевую службу устроить для неё эдакий спарринг. Задать квадрат и пусть субмарину эту, как необъезженного жеребца в загоне, погоняет хорошенько противолодочник с крепким командиром. Не нами сказано: «Трудно в учении — легко в бою».

Всем известно, как службу военную начнёшь, так она и продолжится. Поэтому первый день службы уж постарайся. Загони в самый дальний угол души своей всё гражданское, амбиции, гордость, жажду справедливости, тошнотное чувство на всё военное и отслужи первый день классно. А потом, если и пойдёт всё вкривь да вкось, то ты уж не виноват, ведь начал то ты службу нормально.

Честно говоря, первый день на корабле у Юрки определённо не сложился. Правда, не его была в том вина. В сущности, день тот и не мог сложиться. Ведь когда, после занудной муштры во флотском экипаже, где из новобранцев методично изгоняется гражданская бесовня, команду новобранцев доставили в Балтийск, то корабля его приписки, как на грех, в базе не оказалось. У всех, как у людей, корабли на месте, его корабль отсутствует! Посему отправили Юрку довеском к однокашнику на его корабль. Надо же человеку пока, суд да дело, где — то находиться, ночевать, кормиться.

Служба корабельная началась без корабля. На чужом, разумеется, ты никому не нужен. Куда такого, с позволенья сказать, военмора, что бы не болтался попусту на корабле инородным телом? Правильно! Обратно в дивизион, в распоряжение дежурного. В штабе дивизиона разнарядка для таких спецов с нулевым послужным списком не отличается разнообразием. Ну что можно доверить матросу, не прослужившему и без году неделю в плавсоставе? Только поддержание образцового флотского порядка на подведомственной причальной территории. Кто бы ты ни был на гражданке, какие бы чудеса не творил, подвиги не совершал — вот тебе флотская метла из прутьев «голик» по-флотски.

— Голик?

— Вот видишь, ты даже не знаешь, как на флоте веник называют, а ведь это далеко не самый последний предмет на корабле. А большое познаётся через малое!

— Вот тебе голик и боевое задание — мести дорогу от дивизионного штаба и вон до того угла цейхгауза, — указал Юрке старлей, помощник дежурного по дивизиону, на поворот в сотне метров. Дорога в окруженье уже не молодых, раскидистых тополей, начало октября — листопад в разгаре. На первый взгляд, за пару часов можно управиться, если с куревом построже.

— А потом на корабль? — порывался поставить Юрка все точки над i.

— До ужина, — не без иронии усмехнулся старлей.

— Что значит до ужина? — заело у Юрки в голове, — Дорога через пару часов заблестит, как у кота…. Уж в этом то нехитром деле он не профан — чай, учебка за плечами- мыть, грести, таскать, мести, поднимать, опускать… Это что же, с красным корочками техника на флоте в дворники сгодился? Несуразица полная.

Старлей, видимо, прочитав на лице новобранца недоумение и даже справедливое негодование, исподлобья, уже гнусавым, не терпящим базара голосом, добавил,

— Пройдёшь раз — заходи по новой. Короче, дорога должна быть постоянно чистой. Листопад! Понимать надо.

Мести палые листья — работёнка, хоть и маленько пыльная, но не обременительная, а, главное, спокойная. Тем паче, никто тебя не дёргает, не гонит, не учит, не наставляет. Все проходящие видят, что матрос работает, даже старается. Тем не менее, моральное состояние хреновое. Да здесь ещё память втихую подленько подсунула анекдотец, известный ещё с гражданки.

— Как копать? — спросил солдат прапорщика.

— Отсюда и до вечера, — гениально изрёк прапорщик.

Тогда смеялся, а сейчас, хоть плачь. Ведь анекдот — то, получается, про него

— отсюда и до ужина. Потом стали одолевать суеверные переживания — как службу, начнёшь, такая она и пойдёт.

— Так и буду подметать дорогу всю службу, перспектива аж дух захватывает! Пропала флотская юность! — с горькой иронией размышлял Юрка.

После второго прохода, окружающие тополи обернулись подлыми поганцами, которые гадят без зазрения и беспрестанно на дорогу. Чем быстрее асфальт очищается от листвы, тем гуще сыпет листьями с деревьев. Порой кажется, что они, даром, что безмолвные, откровенно похохатывают над пустыми хлопотами новобранца.

Но нет, старания не такие уж напрасные. Дорога приобретает ухоженный вид, и на третьем проходе в сознании грядёт перестройка. С каждым взмахом метлы амбиции и обида испаряются, приходит отрезвляющее осознание своего положения, пусть неприятного для гордыни. Прими с миром то, что изменить не в силах. Вот уже в такт, пусть пока сквозь зубы, он декламирует нараспев: «Приятна мне., твоя… прощальная… краса». И тополи, тут, положим, не при чём, ведь у них листопад, физиологическая потребность.

На следующее утро, не успел Юрка дожевать военно-морскую «птюху», четвертинку вкусного белого хлеба, намазанного поверх толстым слоем превосходного сливочного масла, как кто-то прокричал его фамилию с верхней палубы через люк кубрика и добавил приказным тоном:

— В распоряжение дежурного по дивизиону! Срочно!

— Вечный раб дежурного по дивизиону, — в сердцах окрестил он себя, и, доедая на ходу, выскочил на палубу.

Дорога за ночь сплошь покрылась палой листвой, срочнее работы в дивизионе нет! Что бы они делали без него? Помощник дежурного по дивизиону уже другой, служба сменилась вечером вчерашнего дня. У Юрки, тем не менее, никаких перемен. На том же объекте, что и вчера начинает мести прибывшие за ночь листья от здания штаба дивизиона и, надо понимать, до обеда. Работа знакома и настроение лучше вчерашнего. Переболев духом, он смирился с показавшейся вчера вопиющей несправедливостью, попридержал амбиции и осознал, что мести асфальт — не так это уж и плохо. Пребываешь на свежем воздухе, харч флотский по расписанию, чрезмерного усердия не требуется, перекуры по желанию.

Пусть руки заняты, зато голова свободная — наблюдай окружающий незнакомый мир, думай о чём угодно, вспоминай дом. Идиллия!

Но не тут то было! Флотский бог, где он там обитает, из морских глубин или с небес, видимо, узрев, что первый урок этим новобранцем освоен, решил про себя, мол, давай-ка усложним ему вводную. Не мытьём, так кАтаньем. Не метлой, так катАнием. Да, да! Катанием на корабле. Увидите сами, что по-другому не скажешь.

Итак, из штаба дивизиона вышел некий капитан-лейтенант с бело- синей повязкой на рукаве и решительно направился по дороге.

— Новый дежурный по дивизиону. Сменил вечером капитан-лейтенанта Киселёва, — дошло до Юрки. В начале он не придал этому никакого маломальского значения:

— Зачем дежурному офицеру матрос по второму дню службы в дивизионе, что ему других забот мало?

Но каплей продолжал двигаться, не меняя курса, явно интересуясь плодами неустанной боевой деятельности новобранца. Пришлось прекратить работу и, как учили, представиться. При этом голик Юрка переложил в левую руку, давая понять дежурному, что, мол, ему недосуг с ним травить байки, у него ещё ого сколько дороги до угла цейхгауза, и пусть он идёт с миром дальше.

Разумеется, Юрке было невдомёк, что дежурный офицер дивизиона, доложив в бригаду о завершения утренних рутинных процедур на кораблях дивизиона, решил, не мешкая, заняться причальной территорией. Такой безобидный, казалось бы, осенний листопад грозит нахлобучкой от любого залётного начальства, если зазеваться или пустить уборку палой листвы на самотёк. За годы службы на флоте он постиг, что порой за изъяны во внешнем флотском лоске можно схлопотать нагоняй похлеще, чем за немалые огрехи в боевой подготовке.

— С какого корабля? — вопросом ответил на приветствие дежурный.

— С МПК-85, товарищ капитан- лейтенант, — озадачил его матрос.

Дежурный машинально оглянулся на пирс и сразу же отругал себя за опрометчивую реакцию. Ведь, он прекрасно знал, что Алгашев вторые сутки в «морях» в составе поисково-ударной группы. Алгашев — командир МПК-85 и, как повелось в дивизионе со времён «больших охотников», корабли называют по фамилии командира.

Капитан-лейтенант внимательно посмотрел в лицо матроса, опасаясь вновь попасть впросак, и догадался, что матрос из пополнения, пришедшего вчера в дивизион. Пополнение это пришло особенное; для осеннего призыва прошлого года поздновато, для весеннего призыва ещё рано. Кто-то объяснял, что пришли они на корабли без подготовки в учебном отряде, якобы после окончания техникумов: «Дюже грамотные».

Не успел дежурный по дивизиону дать ценные указания по уборке этой «стратегической» дороги, как увидел почти бегом направляющегося к нему своего помощника и насторожился. Он обладал неким подспудным чутьём на неординарные ситуации, о котором никому никогда не рассказывал, но втуне гордился этим. Оно его никогда не подводило. И вот сейчас, завидев вышедшего из штаба старлея, он услышал где-то в груди, не в ушах, звон маленького серебряного колокольчика. Иррациональное нечто внутри него или снаружи великодушно давало знать о приближении экстренных событий. Комдив в море, начштаба в штабе базы, значит, решения принимает он. Что же, он не подведёт!

— Срочное сообщение, — ещё на подходе выдохнул помощник.

— Ага! Что-то произошло! И это что-то должно коснуться меня. Ведь не может дальше продолжаться эта бесконечная борьба с листопадом. Уже сутки я на этой проклятой дороге. Вполне достаточно, чтобы утихомирить тщеславие и дать понять, что на флоте всё не так, как на гражданке, — пронеслось в голове у Юрки.

А вот и гонец с корабля! Пусть не архангел, но весть он несёт желанную и спасительную. Матрос с бело-красной повязкой на рукаве почти бегом направляется к Юрке. Ищи себе другого раба, бравый каплей!.. Разлука будет без печали.

В кубрике крепкий смрад выхлопных газов. В соседних отсеках машинные отделения, носовое и кормовое. Мозгодробящий хор работающих дизелей проникает в кубрик. В кубрике никого, все на боевых постах готовят корабль к экстренному выходу в море. Ни души, если не считать Юрки. Уныло восседает на отполированном матросскими задами рундуке под динамиком корабельной трансляции. Теперь понятно, почему дежурного офицера срочно вызвали в штаб. Полчаса назад Юрку внезапно сняли со «стратегической» дороги и затребовали на корабль, который экстренно выходит в море.

Поначалу радость не имела границ. Казалось, что на той злополучной дороге Юрка провёл не сутки, а целый год. И, вдруг, понадобился! Понадобился кораблю, готовящемуся к выходу в море! Почувствуйте разницу; тупо и беспрестанно махать метлой и выйти первый раз в море, да ещё на таком прекрасном боевом корабле. Но буйство страстей и поднявшее было голову, недобитое на дороге тщеславие было безжалостно растоптано, едва Юрка, полный надежд и эйфории, поднялся на борт готовящегося к выходу в море корабля. Поджидавший его дежурный старшина с кислой миной на лице (этот ещё навязался, своих новичков — глаз да глаз) объявил без обиняков, не пощадив душу новобранца, готовую вкусить сполна морской романтики:

— Корабль срочно выходит в море. Ты сидишь в кубрике, оттуда ни на шаг, и носа не кажи! Ясно?

— Есть, таарищ старшина, — выдавил Юрка упавшим голосом. Этот таарищ его зарезал без ножа. То, что корабль готовится к выходу в море, он и сам видел, не слепой. А вот то, что его изолируют в кубрике, было, что обухом по темечку.

— Выхожу в море пассажиром! Нет, не пассажиром — трюмным узником, — пришёл к неутешительному выводу Юрий. Дабы исключить эту версию, поднялся по трапу к палубному люку и обследовал запор люка. Запор отдраивается, люк освобождается. Значит, всё — таки пассажиром. Дурацкая ситуация, уж лучше бы остаться на берегу, на своём стратегическом объекте, по крайней мере, находился бы при деле.

— Только вдуматься! Мой первый выход в море на боевом корабле! Я выхожу в море по боевой тревоге, но на правах пассажира, бесполезного груза, — только и осталось Юрке сокрушаться своим вынужденным положением.

Товарищ его где-то на боевом посту. Это его корабль и он полноправный участник всего того действа, что сейчас разворачивается на корабле. Юрке неловко и стыдно оставаться в кубрике. Пусть это не его корабль, но ведь он мог бы вместе с однокашником делать то, чем сейчас занят он.

Динамик корабельной громкоговорящей сети, под которым Юрка примостился на рундуке, единственное звено, связывающее его с событиями, происходящими на корабле. Все команды командира, доклады и рапорты с боевых постов проходят по корабельной сети, и Юрка впивается слухом в эти завораживающие звуки ещё незнакомой, но уже его жизни. Чем не захватывающий радиоспектакль?

С каждой минутой нарастает проникающая сквозь переборки кубрика разноголосица запускаемых в работу механизмов. В неё вплетаются всё новые и новые партии, чтобы в какой-то момент обернуться законченной симфонией корабля, готового выйти море. Казацкой плетью полосонул вдруг резкий звук, заставивший Юрку от неожиданности непроизвольно шарахнуться с рундука. Ещё бы! Оживший вдруг громадный электрический звонок исподтишка затрезвонил как раз над его головой. Колокола громкого боя! Если вы услышите эти романтические слова, знайте, что речь идёт о русском военном корабле. На самом деле, на этом корабле никаких колоколов нет. Мощные электрические звонки на всех постах и кубриках, звуки которых мёртвого поднимут, заставят куда-то бежать и действовать по боевому расписанию.

Короткий — длинный, короткий — длинный… Из динамика, — Аврал! По местам стоять, со швартовых сниматься! Для Юрки кульминация всего действа, которое он прослушивает, как в радиотеатре, — начало движение корабля. Ведь впервые он выходит в море. Пусть вспомнят свой первый выход в море сегодняшние морские волки. Главное для Юрия сейчас это ожидание неизведанного пока ещё чувства движение корабля.

Частый топот матросских ботинок швартовой команды и взревевшие дизеля дают понять, что корабль вот-вот отойдёт от причальной стенки.

— Я должен видеть это своими глазами — отход корабля от причальной стенки, — не устоял против соблазна Юрка, открыл дверь в трапный тамбур, и опрометью поднялся по трапу, пока головой не упёрся в палубный люк. Отдраил его поворотом штурвала и приподнял настолько, чтобы можно было бы увидеть причал.

В щель врывается густой едкий дым выхлопа работающих вхолостую дизелей, от которого горло скручивается верёвкой. Тяжёлыми клубами он стелется по палубе и не позволяет видеть причал. Люк пришлось срочно задраить и, несолоно хлебавши, вернуться в кубрик, чтобы довольствоваться корабельной трансляцией.

— Отдать носовой! Отдать кормовой! Правый малый вперёд! — раздались команды с мостика. Звук двигателей изменился — и Юрка, о кайф, ощущает ход корабля. Тихий восторг переполняет грудь. Из детства вспорхнуло лёгкое акварельное видение — трёхпалубный белоснежный «Юрий Крымов» величаво отходит от причала Цимлянского порта. На его борту он, десятилетний, полноправный, не в пример сегодняшнему, пассажир третьего класса, вкушает блаженство, впервые покидая сушу на ослепительном красавце. Призрачная картинка проявилась и исчезла. А осознание настоящего, что в свой первый выход в море он в роли бесполезного пассажира, добавляет изрядную ложку дегтя в бочонок его радости.

К звонку Юрка стал настороже, отсев от него подальше. Знать, не последний раз названивал, до сих пор в ушах свербит. И ведь недаром! Не прошло и четверти часа, как кубрик вновь наполнился нестерпимым звоном. На сей раз звонок надрывался беспрерывно. Пришлось заткнуть уши пальцами. Так, и что же означает эта ошеломляющая трель?

— Боевая тревога! — незамедлил с ответом динамик строгим голосом командира корабля. Следом пошли рапорты с боевых постов о готовности к бою. Юрка встревожился, ведь командир корабля не сказал, что тревога учебная. Если тревога боевая, значит, может быть и настоящий морской бой.

— Войны нет — это ясно, но могут быть нарушения границы или провокации, — размышлял он, припоминая сюжеты советского кинопроката. Как в подтверждение его мыслям, командир объявил экипажу боевую задачу:

— Поступил сигнал, что в территориальных водах находится неизвестная подводная цель. Задача корабля обнаружить цель и принять соответствующие меры по охране акватории.

— Вот это да! Второй день службы на корабле, первый выход в море и такая заваруха, — как подпружиненный, вскочил Юрка с рундука после таких слов командира. Каких-то пару часов назад он безмятежно махал голиком по асфальту, и единственной надеждой изменить положение было только прибытие его корабля. А сейчас он находится на борту корабля, который, вдумайтесь, охотится за подводной целью. Корабль ускорил ход, качка стала меньше. Корабельная трансляция стихла. На борту началась малопонятная для новобранца рутинная работа, но режим «боевой тревоги» командир не отменил и Юрка по-прежнему в кубрике коротал одиночество.

После выхода корабля из базы капитан-лейтенанту Гурьеву из штаба бригады сообщили координаты акватории, где его поджидает либавская субмарина. Подлодка из засады атакует противолодочный корабль. После атаки она попытается скрыться в границах заданной акватории. Задача корабля не выпускать лодку из контакта с выходом на условную атаку глубинными бомбами. Гурьев понял, что эта игра в кошки-мышки неспроста — лодку готовят на серьёзное дело. Ну что? — не без куража обратился

Гурьев своему помощнику, старшему лейтенанту Овчинникову — Возьмём рыбку за зебры, пока не взмолится о пощаде?

Рыбка оказалась с характером. Заслышав неимоверную какофонию приближающегося «охотника», на лодке определили параметры его движения, потихоньку поднялись, развернулись и сымитировали сабельную торпедную атаку. Подлодку, конечно, ждали и сразу же засекли. Но, пытаясь скрыться, она запетляла, и несколько раз контакт с ней терялся. Быть может, подлодка ушла бы от погони, но границы акватории не позволяли сделать это. Поэтому ей приходилось пускаться во все тяжкие, лишь бы сбросить с себя царапающее по металлу корпуса и нервам находящихся внутри ковбойское лассо акустического луча противолодочного корабля. Через несколько часов напряжённой борьбы с переменным успехом, лодка запросила перекур. Толи что-то у них потекло, толи для подзарядки аккумуляторов, толи захотелось просто выбраться на белый свет, хлебнуть свежего воздуха и затянуться сладким табачным дымом.

— И то ладно, — вытер со лба испарину Гурьев, — Стоп машина!. Лодка всплыла в полумиле и на дизелях подошла к своему визави выкурить трубку мира.

Из обрывков малопонятных фраз, команд, докладов по корабельной трансляции стало понятно, что подводную лодку настигли и что лодка эта наша и вся операция, в которой Юрка принимал невольное и пассивное участие, была учебно-тренировочная. Корабль внезапно прекратил ход, что насторожило и заставило внимательно вслушаться в трансляцию. Так и есть! Судя по переговорам на мостике, подлодка наша всплыла на поверхность! Где-то рядом находиться реальная подводная лодка. Ни разу Юрий не видел в живую подводную лодку. Ну как не взглянуть, хоть краешком глаза? Не устоять!

Он отдраил палубный люк, и приподнял крышку сантиметра на три. Но этого зазора явно не хватало, виднелись лишь волны на расстоянии не более пары десятков метров. Само собой, крышка люка приподнялась повыше. Результат такой же. Ему бы успокоиться и спуститься в кубрик, но он решил ещё чуть-чуть приоткрыть люк, последний разок. Как Юрка не старался, увидеть лодку ему не удавалось. Поэтому решил больше не испытывать судьбу и задраил люк. Он не подозревал, что пока шарил глазами по сторонам в надежде увидеть всплывшую лодку, его самого уже засекли с мостика и не кто иной, а сам командир корабля. Не успел Юрка возвратиться на уже порядком опостылевший рундук, как по трансляции голосом командира ему было приказано явиться на ходовой мостик.

— Меня на мостик вызывает командир корабля! Только вдуматься, моя с самого утра никчемная персона вдруг заинтересовала командира противолодочного корабля! — вскочил Юрка с рундука, — Кто он по званию?

Быть может капитан третьего ранга! В учебном отряде командир нашего взвода сержант Сорокин был богом, а командир роты старший лейтенант, выходит, начальник бога. За три месяца муштровки я видел его только на утреннем разводе экипажа. А здесь..!! Ого-го!! Капитан третьего ранга, командир противолодочного корабля решил со мной пообщаться! А ведь жизнь, похоже, налаживается! Заодно и лодку рассмотрю.

Никакой вины за собой Юрка не чувствовал.

Теперь уже на законных основаниях, не таясь, Юрка поднялся на палубу и сразу оглянулся по сторонам, чтобы, наконец, увидеть эту злополучную лодку. Обнаружил её в метрах ста по левому борту. На рубке стояли люди, рассматривая противолодочный корабль в бинокль.

С прибытием новобранца на ходовом мостике воцарилось напряжённая тишина. Нельзя сказать, что она была враждебной, но и ничего доброго не сулила. Офицеры и старшины, кто с усмешкой, кто с недоумением, кто с удивлением смотрят на Юрку, как на диковинку, свалившуюся негаданно с неба прямо на шкафут корабля. Появление его на мостике, похоже, стало сюрпризом. Видимо, никто не подозревал о пребывании незнакомца на корабле, не ведал, что корабль вышел в море с пассажиром на борту.

Только один человек не отреагировал на экзотическое появление Юрки на ходовом мостике — крепкосложенный, черноволосый капитан-лейтенант.

Да, командир противолодочного корабля Гурьев был пока ещё капитан-лейтенантом. Но это не меняло дела.

— Классический морской волк, — мелькнуло у Юрки. Именно таким он представлял настоящего командира корабля. Ни дать-не взять. Наконец, капитан-лейтенант оторвал взгляд от репитера гирокомпаса и строго взглянул на молодого матроса. Теперь Юрка увидел вблизи человека, которого пытался рассмотреть в щель приоткрытого люка. Мужественное, широкоскулое лицо. Жёсткая складка у рта ещё не разошлась после напряженной погони. Однако, сердитый прищур цыганских глаз, неспокойные желваки и плотно сжатые с кривинкой губы на лице Гурьева явно не предвещали сердечных поздравлений по поводу первого боевого похода новобранца и удачного отлова подводной лодки.

— Похоже, я не в струе, — только и всего смог предположить Юрка. Впрочем, озарение приспело мгновенно. Ведь его же предупреждали добрые люди: «И носа не кажи»! А он то, любопытная Варвара, нос свой длинный из люка ещё как «казал».

— Таарищ капитан-лейтенант! Матрос Ортах прибыл по Вашему приказанию! — попытался Юрка заворожить Гурьева строевой выправкой. Мол, мы тоже не пальцем деланы, чай три месяца беска на голове! Знаем, что-почём!

Наверняка, Гурьеву уже объяснили, что это за птица, и что спрос с него никакой — дремучий салага в роли пассажира.

— Ортах!?… Ванюша Ортах на курортах, не так ли? — не удержавшись в официальных рамках, язвительно скаламбурил рассерженный Гурьев, колко усмирив кураж новобранца. Присутствующие на ходовом мостике вежливо заулыбались Ясно, что командир имел в виду. Все на боевых постах, в поте лица гоняют хитрющую подлодку, которая норовит часом скрыться бесследно в морской пучине. А этот тем временем прохлаждается в кубрике, да ещё нарушает благополучную картину боевой подготовки корабля.

Немного опешив от непривычного после официоза учебки диалога с высшим чином и признав в душе справедливость сарказма командира, Юрка отважился всё-таки уточнить своё имя.

— Юрий я, не Иван… Юрий Ортах, товарищ капитан-лейтенант, — и, спохватившись, добавил для полноты, — матрос.

— Уже приятно. Вижу, что матрос, — продолжал в тон раздражённо иронизировать каплей, — Гурьев. Командир.

— Так вот, товарищ матрос, как у вас обстоят дела с Корабельным уставом? Вы же из учебного отряда нас осчастливили, не так ли? Насколько я в курсе, там его штудируют скрупулёзно.

Конечно, Юрка знал, что наряду с другими Уставами, которые в учебке втиснули в их гражданские мозги, существует таинственный Устав корабельной службы. Но в программу подготовки устав этот не входил, поэтому Юрка не то, что бы знакомиться с корабельным уставом, и в глаза не видел этот бестселлер. Что ответить? Находиться на боевом корабле, выполняющим боевую задачу, даже на его «святая святых» — ходовом мостике и не ведать того, о чём гласит корабельный устав? Позор!

— Вы обязаны знать, что по боевой тревоге все люки и двери на корабле должны быть наглухо задраены, — продолжал методично топтать Юрку Гурьев, — Почему же вы нарушили такое важное положение корабельного устава?

Ну что здесь скажешь в оправдание? Что не читал Корабельный устав?

«Это мы не проходили, это нам не задавали» Кто поверит и как доказать, да и кому нужны эти оправдания. Нарушил — отвечай. А главное, командир потребовал назвать причину. Попробуй, отмолчись, как школьник. Сказать правду — смешно, детством отдаёт. Видите ли, он хотел посмотреть на настоящую подводную лодку. Маменька, это настоящая подводная лодка или из папье-маше? Да сдалась она тебе — за годы службы, наверное, так насмотришься, что воротить начнёт. Путаясь в этих мыслях, Юрка судорожно искал, нет, не оправдания, искал, что ответить Гурьеву. Ответить, чтобы тупо и позорно не молчать. Не придумав ничего подходящего, вдруг, неожиданно для себя всё-таки брякнул, дескать, страстно желал увидеть настоящую подводную лодку, ибо ни разу в жизни не наслаждался её видом в натуре.

Сказанул и тотчас начал гнобить себя в сердцах, — Кто тебя за язык тянул? Уж лучше бы попросту промолчал. Молчит человек, значит крыть нечем, нет слов в оправдание, признаёт свою ошибку и надеется на снисхождение. Это же — как дважды два… А теперь, вот он я, в детских коротеньких штанишках на подвязках, покажите мне козу пальцами и можете хохотать до коликов.

Ему бы на девок посматривать, а он на лодку… ха-ха-ха… первый раз!

Но что это? На мостике материализовалась физически осязаемая пауза. Оправдательный аргумент Юрки был настолько неожиданным, что всех присутствующих на мостике поверг в ступор. Теперь у них проблема. Толи сделать вид, что причина уважительная, толи посмеяться и забыть, толи, несмотря ни что, взыскать с новичка по полной. Но Юрка то видел как подобрело лицо командира, почувствовал как разрядилась напряжённая обстановка на мостике. Все смотрели на командира, который пытался найти подходящие слова, чтобы с честью закончить разборку и не превратить её в «балаган».

— А что её видеть, вон она на перекуре, стало быть, подустала твоя лодка, — только и нашёлся, что вымолвить Гурьев и растерянно оглянулся на подлодку.

Замешательство на мостике противолодочника разрядил командир подлодки. Он внимательно рассматривал ходовой мостик «охотника» в бинокль и, видимо, понял, что там нештатная ситуация. С рубки лодки замигал сигнальный прожектор.

— Есть проблемы? — перевёл вопрос сигнальщик.

— Нет. На борту зайца поймали, — ответил Гурьев. Все рассмеялись, оценив меткую шутку командира.

Прожектор с лодки: «С удачной охотой. Трофеи шесть шаров; заяц и подлодка. Приятного аппетита».

Вновь дружный смех. Командир подлодки не был лишён флотского юмора.

The game is over. Корабль вернулся в базу поздно. Утром, съев свою вторую по счёту корабельную «птюху» и выслушав «отеческие» сентенции годка — декабриста, дескать, как «запитаешь» тысячную, можешь собирать чемодан на демобилизацию, Юрка ожидал персонального вызова в штаб дивизиона. Как же они там без него, ведь, листопад никто не отменял. Но в кубрик вошёл старшина команды и, мельком взглянув на Юрку, бросил как бы невзначай, — Алгашев швартуется в крепостном канале.

Кто из нас в детстве не мечтал побывать на Амазонке? Я — тоже! В начале двухтысячных мне наконец удалось осуществить свою мечту. Я провел неделю на этой великой реке.

Вот что пишет о реке Википедия:

«Амазо́нка (исп. и порт. Amazonas) — самая большая река в мире, расположенная в Южной Америке. Образуется слиянием рек Мараньон и Укаяли. Длина от истока реки Мараньон — 6992,06 км, от истока реки Апачет — около 7000 км, от истока Укаяли — более 7000 км. Амазонка со своим длиннейшим истоком претендует, вместе с Нилом, на статус самого длинного водотока в мире, а также является крупнейшей в мире рекой по площади бассейна и полноводности. Годовой сток реки составляет 6937,92 км3, т. е. в сутки она выносит примерно 19 км3 воды.

Площадь бассейна — 7180 тыс. км. Это заметно превышает бассейн эстуария Ла-Плата (4140 тыс. км2) и Конго (около 3700 тыс. км2).

В 2011 году по результатам всемирного конкурса, Амазонка признана одним из семи природных чудес мира.

Большая часть бассейна Амазонки принадлежит Бразилии, юго-западные и западные районы — Боливии, Перу, Эквадору и Колумбии. Протекая большей частью по Амазонской низменности в субширотном направлении близ экватора, Амазонка впадает в Атлантический океан, образуя одну из самых больших в мире дельт (площадью свыше 100 тыс. км2 и включающую один из самых больших в мире речных островов — Маражо).»

Река доступна для крупных морских судов до порта Икитос, лежащим в 4300 морских милях от Атлантики. Каким было мое удивление, когда у Икитоса над кронами пальм появилась надстройка идущего по реке контейнеровоза водоизмещением тысяч этак на двадцать тонн!

Мой путь лежал в этот самый Икитос. Икитос является крупнейшим городом на Земле, не имеющим сухопутного сообщения с другими городами (не считая дороги длиной 100 км в соседний город Наута), и связан с остальным миром только по воде или по воздуху. В относительно недалекие времена, даже из «совсем близкой» Лимы простейший, но многомесячный, путь лежал… вокруг мыса Горн, Атлантический океан и реку Амазонку!

Вместе с моей перуанской подругой Джокондой (преподавателем английского языка в местном мореходном училище) и ее прелестей 10-летней дочуркой Джокондитой мы вылетели из Лимы на борту «Боинга» прямым рейсом в Икитос. Цена билета была вполне приемлимой (около 100 долларов), самолет комфортабелен, стюардессы были прелестны и услужливы. Не смотря на всего лишь на полуторачасовой перелет, нас сытно накормили и напоили!

Икитос нас встретил жарой и страшной влажностью. После Лимы с ее относительно прохладной зимой, почти постоянно висящими над головой серыми тучами (вы можете не видеть солнце неделями), полным отсутствием дождей и воздуха, состоящего в основном из выхлопных газов невероятного количества автомобилей (настоящий ад для аллергика), мы увидели голубое небо и яркое солнце. Однако, ночью температура падает до 18–20 °C, то делает ночную жизнь намного приятнее. Иногда холодные ветры с Анд (friajes) понижают эту температуру аж до 9°! Вот вам и влажные экваториальные тропики.

Икитос, административный центр департамента Лорето — довольно крупный (для Амазонии) город с населением более 400 тысяч человек с интересной историей. Он возник на месте иезуитской редукции Сан Пабло де Нуэво Напеанос, учреждённой в 1757 году на берегу реки Нанай в местах, населенных коренными народами напеано и икито. Не буду обременять вас объяснениями, что сие есть понятие «редукция»; — короче, их задачей было не только обратить индейцев в христианство, но заодно и воспользоваться их бесплатным (рабским) трудом, а также создать своего рода религиозные «резервации», а точнее — иезуитские государства. Их «подвижнический» труд заметили даже испанские власти — в в 1767 году деятельность ордена была запрещена на территории всего королевства.

К 70-м годам XIX века, когда в Амазонии разразился «каучуковый» бум, схожий с «золотой лихорадкой» Клондайка и Калифорнии, население Икитоса составляло всего лишь около 1500 человек. Растущая потребность развивающейся мировой экономики в каучуке вызвала настоящий бум на просторах амазонской сельвы, где произрастали каучуковые деревья. Перуанский Икитос и бразильский Манаус росли, как на дрожжах, сюда устремились авантюристы с разных уголков мира. До нашего времени сохранились украшенные португальскими «азулехос» (художественные панно из керамических плиток) роскошные дома, красивая набережная-променад и «железный дом» (El Casa de Hierro), созданный из стальных конструкций по проекту знаменитого инженера Гюстава Эйфеля и доставленный в разобранном виде из Бельгии. «Разбогатевшие перуанские плантаторы-каучеро желали превратить город в перуанский Париж, наполнив его атмосферой старой Европы.» (Википедия)

«Железный» дом (фото автора)

Увы, эти «золотые времена» длились недолго. Плантации окультуренных каучуковых деревьев в Юго-восточной Азии, а затем и появление искусственного каучука положили им конец.

Моторикши на улице Икитоса (Интернет)

Так как на предстоял круиз по Амазонке, то нас встретили уже в аэропорту и доставили в офис существовавшей на тот момент около 30 лет компании Amazon Tours & Cruises. Офис располагался на причале, у которого было пришвартовано наше судно “Rio Amazonas”, где заканчивались приготовления к очередному круизу.

“Rio Amazonas” е Икитосе (фото автора)

В те времена флот этой, принадлежавшей американцу компании, состоял из следующих судов: “Rio Amazonas” (вместимость 44 пассажира), “Area” (29 пассажиров), “Amazon Explorer” (16 пассажиров), “Delfin” (20 пассажиров) совершавших круизы по маршруту Икитос — Летисия (Колумбия) и грузопассажирского теплохода “Marcelita” — десятидневные круизы из Икитоса в Манаус (Бразилия).

Для туристов, желающих вкусить истинный дух Амазонки, а также с ограниченным бюджетом, организовывались туры на так называемых “expedition boat” — довольно примитивных деревяных катерах с тентом из пальмовых листьях. Удобства ограничивались туалетом и душем с забортной водой. Экипаж состоял из 4-х человек, пассажировместимость ограничивалась восемью туристами. Продолжительность круиза -3,5 или 7 суток. Малые размеры катеров позволяли посещать мелкие притоки великой реки и окунуться в самую гущу жизни сельвы.

До отхода судна оставалась еще пара часов, которые мы использовали для короткого знакомства с Икитосом и приобретения экипировки: широкополых шляп, пластиковых накидок от дождя и репелента от москитов. Жаль, что отказались от резиновых сапог — из экскурсий в джунгли после дождя мы возвращались по-уши в грязи!

И вот мы на борту «Рио Амазонаса». Не ожидайте увидеть здесь суперкомфорт современных океанских круизных судов. Ко времени нашего путешествия судно перешагнуло свой столетний юбилей!

«Рио Амазонас» (фото автора)

Пароход был построен в 1899 на верфи Murdoch & Murray, расположенной на берегу реки Клайд в Шотландии, для перевозки каучука по Амазонке. Первоначально “Rio Amazonas” принадлежал бразильской компании Miranda & Со. В 1907 году он перешел в руки фирмы Braga Sobrinho & Cie и переименован в „Braga Sobrinho”. В 1936 году судно снова сменило владельца, на этот раз им стал перуанский «каучуковый барон» Adolfo Morey Arias. Под названием “Arias” пароход с грузами и пассажирами на борту совершал 2000-мильные рейсы из Икитоса в бразильский порт Белен, расположенный в устье Амазонки. В 1970-х годах паросиловая установка была заменена дизельной. В 1981 году после переоборудования в круизное судно и смены названия на “Rio Amazonas” начал совершать круизы по маршруту Икитос-Летисия, а в 1994 году прошел очередной этап модернизации.

„Braga Sobrinho” (Интернет)

Судно ко времени нашего круиза имело следующие главные характеристики: водизмещение 345 тонн, длина 44,5 метра, ширина 9 м, осадка носом составляла всего лишь 0,6 м, что позволяло приткнуться практически к любому пологому берегу, кормой — 1,8 м. Максимальная скорость составляла около 7 узлов. Главная силовая установка состояла из дизеля Катерпиллер мощностью 390 л.с. с реверс-редуктором. Судовая электростанция состояла из двух дизель-генераторов, один из которых был в нерабочем состоянии и я постоянно ожидал black-out’a («темной»), но к чести перуанских механиков, это так и не произошло.

Все оснащение рулевой рубки включало огромный штурвал с механической передачей на руль, пост дистанционного управления главным двигателем и выключателей ходовых огней. Такая «роскошь», как радар или простейший магнитный компас, отсутствовали.

Сохранился старый клепанный корпус на котором установили новую надстройку, в которой располагались большая часть кают и общественные помещения. Общая пассажировместимость составляла 44 человека. На главной палубе размещались 16 двухместных кают, на солнечной палубе (sun deck) — 3 трехместных и две каюты с двуспальными койками. Все пассажирские каюты имели индивидуальны кондиционеры и санузлы с туалетом и душевой. Вода в санузлы подавалась прямо из-за борта без какой-либо обработки и подогрева. Однако, отсутствие горячей воды не создавало явных неудобств, так как амазонская вода была достаточно теплой.

“Rio Amazonas” следует no реке (Интернет)

Имелась столовая для пассажиров с кондиционированным воздухом, небольшой бар и киоск с сувенирами на крытой палубе, откуда можно было любоваться красотами Амазонки и ее берегов. На «сандеке» пассажиры наслаждались в огромным джакузи, загорали или нежились в подвешенных под тентом гамаках.

Бар

Пассажирский салон

Пассажирская каюта

Столовая пассажиров

На буксире за нашим судном постоянно следовали три алюминиевые шлюпки с подвесными моторами, на которых туристы отправлялись на экскурсии в сельву.

Экипаж состоял из 14 человек, включая капитана, двух лоцманов и двух механиков. Кроме того, 3 гида опекали пассажиров и знакомили их с жизнью великой реки. По моему глубокому убеждению, американец-владелец турфирмы, желал «въехать в рай» за счет экипажа. Несмотря на сравнительно высокую стоимость тура и полную загруженность судна, зарплата экипажа составляла всего лишь 150 долларов в месяц (вне зависимости от должности — от капитана до стюарда). Поэтому, единственным подспорьем являлись чаевые пассажиров.

А ведь труд экипажа нелегок. Однажды, вахтенный лоцман доверил мне постоять пару часов на руле, ведя судно по извилистому фарватеру (хотя ширина реки составляла здесь мили две) среди островов, островков, отмелей, торчащих из воды мертвых деревьев. Длинная механическая передача со множеством валов и шестерен, частые и резкие изменения курса требуют больших затрат физической энергии. Лоцман ехидно заметил, что после такой работы ложку во время ланча ко рту я уже поднести не смогу. Однако, чести нашего флота я не опозорил и с ложкой справился.

Жилищные условия экипажа были более, чем спартанскими — кондиционеры или даже элементарные раковины для умывания в их каютах отсутствовали. Например, крошечная каюта моего коллеги — старшего механика, располагалась рядом с машинным отделением и отделялась от него только металлической решеткой, а вся мебель состояла только из койки. Представьте себе его жизнь при постоянном шуме и жаре!

Я за штурвалом

Всеобщее мнение о перуанском экипаже и гидах было самым высоким — судно сверкало чистотой, пища, состоявшая в основном из типичных перуанских блюд, была просто изумительной! А вот о гидах будет разговор особый — они этого заслуживали.

Контингент пассажиров состоял в основном из американцев, а также французской пары, автора этой статьи — первого гражданина Литвы, совершившего круиз по Амазонке, моих спутниц — перуанок. Позднее к нам присоединилась молодая австралийская пара, совершившая уже почти кругосветное путешествие — Амазонка была одним из его этапов.

Итак, прощай Икитос, впереди у нас шестидневное путешествие вниз по реке до колумбийского порта Летисия и обратно.

День первый, воскресенье, День независимости Перу.

Мы и наш багаж на борту «Рио Амазонас». Первое знакомство с экипажем и гидами, судном и конечно, завязываются первые дружеские контакты между пассажирами. Прекрасный солнечный день и мы с жадным любопытством созерцаем окружающий пейзаж, увидеть который многие мечтали с детства.

Бурая водная ширь реки, усеянная островами и островками, стена джунглей по берегам, однако, вопреки распространенному мнению, далеко не безлюдным — довольно часто встречались деревушки или отдельные хижины, крытые пальмовыми листьями. Многие дома для защиты от разливов реки стоят на сваях или плотах.

Парад в Икитосе в День независимости Перу (фото автора)

Начинает темнеть и мы отправляемся в нашу первую ночную вылазку в сельву. С момента прибытия на борт «Рио Амазонаса» мы оказались в заботливых руках наших нянек-гидов — Бедера, Виктора и Рикки. Нашу группу (по созвучию с именем моей спутницы Джоконды получившую название «Анаконда») возглавлял наиболее опытный из них — Beder Chavez, метис средних лет из Икитоса.

Нам крупно повезло — это был гид, как говорится, от бога. Он обладал поистине энциклопедическими познаниями об Амазонии, ее растительном и животном мире, истории, обычаях и нравах местных индейцах. Прекрасно владел английским, а также немного говорил еще на нескольких европейских языках. Побывал во многих уголках земного шара. Прекрасный фотограф и художник — я видел его фотоальбом и нам представилась возможность приобрести его изумительные рисунки с животным миром перуанской сельвы. Но главным его достоинством несомненно было чувство юмора.

Я чуствую себя как бы в огромном планетарии — угольно-черное небо, огромные мохнатые звезды, скользящие по небу спутники. Луч фонарика Бедера, которым он пользуется в качестве указки, кажется, почти касается звезд. А вот и он, легендарный Южный крест… Я как бы вернулся в детство, в маленький украинский городок, где я вооружившись картой звездного неба с увлечением изучал ночное небо. Загрязнение атмосферы в нашем цивилизованном мире, в том числе так называемое «световое загрязнение», напрочь лишило нас этого удивительного зрелища.

Наша шлюпка медленно скользит вдоль берега. В чернильной темени мелькает множество огоньков, подвижных и неподвижных. Ночь полна звуков — треск цикад, крики птиц, кваканье лягушек, голоса кайманов. Да, не удивляйтесь, это довольно шумные существа.

Луч фонарика нашего гида скользит по ветвям деревьев и поверхности воды в поисках местной живности. А вот и первый «улов» — на самой вершине одного из деревьев повис ленивец — мохнатое чудите с огромными когтями и мордочкой, похожей на лицо ребенка Его мех имеет зеленоватый оттенок, плод «лености» этого малоподвижного животного. Микроскопические водоросли уютно чувствуют себя в густой шерсти ленивца.

Молниеносное движение Бедера и в его руке затрепыхался маленький кайман. Бедняжка жалобно закричала. «Маму зовет» — смеется Чавес. «А она не придет?» — послышались из темноты испуганные женские голоса. Вскоре объект всеобщего внимания отправляется в родную стихию, а мы возвращаемся на судно.

Кайман в руках Бедера (фото автора)

Моя спутница входит в каюту и тут же с душераздирающем воплем пулей вылетает из нее: на палубу (двери всех кают выходили прямо на открытую палубу): «Animales, Animales! (Животные, животные!). В существование летающих крокодилов и ягуаров я не верил, но в каюту вошел с некоторой опаской. Через несколько мгновений из-за занавески вылетела пара черных жуков размером с воробья. После этого мы никогда не оставляли дверь каюты открытой при включенном свете. Ночью палуба буквально шевелилась от насекомых, громко хрустящих под ногами.

День второй, понедельник.

Этот круиз явно не для любителей понежиться в постели — время подъема варьировало между 05:30 и 06:30 и в путь мы отправлялись на голодный желудок, так как завтрак сервировался в 08:00.

Первые лучи солнца уже бросали блики на водную гладь. Наше судно приткнулось носом к берегу у маленькой индейской деревушки, заведя швартовный конец на одно из прибрежных деревьев. Облаченные в оранжевые спасательные нагрудники, туристы спускаются шлюпки и мы отправляемся вверх по одному из многочисленных притоков Амазонки. Речушка очень узкая и все на берегу можно буквально потрогать руками.

Однако, не обольщайтесь — вам не доведется встретиться с полчищами ягуаров, гигантскими анакондами и прочими непременными атрибутами приключенческих романов и фильмов. Лично мне удалось увидеть несколько мелких кайманов, игуану, пару обезьянок и несколько птиц, не считая насекомых, да и москиты оказались не столь уж грозными.

Прохладное, солнечное утро полное пения птиц. По обеим сторонам реки (язык не поворачивается назвать это берегами — стволы деревьев торчат прямо из воды — уровень в Амазонке колеблется в широких пределах) стоит сплошная стена деревьев, переплетенных густой сетью лиан. Среди них выделяются «шагающие пальмы» (Socratea ezorrhiza), стволы которых опираются на «ходули», покрытые устрашающего вида и размера шипами.

Но наша главная цель — знаменитая Victoria Regia, растение из семейства кувшинковых.

Ее плавающие листья диаметром до двух метров с загнутыми краями, напоминающие огромныю сковородки и покрытые снизу острыми шипами, выдерживают груз до 50 кг. Как бы демонстрируя это, на одной из кувшинок уютно устроилась средних размеров игуана. Увы, нам не довелось увидеть цветы этого удивительного растения, достигающие в диаметре 35 см.

Victoria Regia (фото автора)

После короткого перехода судно швартуется у деревушки индейцев племен Бора и Витото. Мгновенно у борта открывается импровизированный базар — женщины и ребятишки в долбленных пирогах предлагали всевозможные предметы народного творчества по мизерным ценам, их вполне устраивал и «бартер».

В индейской деревне (фото автора)

А мы, сопровождаемые вереницей бойких индейских ребятишек, направляемся в местный «дом культуры» — огромную хижину из стволов бамбуку, крытую пальмовыми листьями. По случаю прибытия нашего судна здесь были организованы «выставка-продажа» изделий местной «промышленности» и концерт «художественной самодеятельности».

Нам предлагали луки и стрелы, копья, всевозможных видов сарбаканы (духовые ружья) для стрельбы отравленными стрелами, красочные рисунки на лубе деревьев. А также браслеты и ожерелья из клыков ягуара или дикого кабана, черепов обезьян (честно признаться, последние весьма смахивали на черепа ребенка и придавали их обладателям вид кровожадных каннибалов), позвонков каких-то пресмыкающих и т. д. и т. п.

Местные индейцы с раскрашенными лицами, одетые в национальные одежду, продемонстрировали свои танцы, а всезнающий Бедер рассказал нам об их обычаях и культуре. Конечно, весь этот спектакль только для туристов. «В миру» местные индейцы носят привычную для нас одежду, занимаются сельским хозяйством и рыболовством, часто используя моторные лодки, а дети ходят в школу. Хочется отметить, что образованию в Перу уделяется особое внимание и любой деревне лучшее здание — школа.

Автор в обществе индейцев

Следующий этап нашего путешествия — Певас, старейший перуанский город на Амазонке (основан в 1735 году) с населением около 2 тысяч человек. Утверждают, что в этих местах в 16 веке затонул корабль первооткрывателя Амазонки Франсиско де Орельяно с 45 тоннами золота на борту.

Уже издалека заметен комплекс оригинальных строений в виде четырех огромных трехэтажных индейских хижин, возвышающихся над морем буйной тропической зелени. Это Casa de Arte — вотчина всемирно известного художника Франсиско Гриппа, осевшего в этих краях и женившегося в местной индианке.

Нас встретил импозантный бородатый мужчина. Встреча была дружеской и непринужденной. Гриппа оказался большим любителем пива и обладал его неистощимыми запасами, которыми щедро угощал всех желающих.

Его картины, посвященные в основном Амазонии и написанные в оригинальном стиле, вызвали всеобщее внимание. Источник вдохновения налицо — достаточно взлянуть на окружающий мир с балкона его дома, откуда открывается поистине изумительный вид на реку, сельву, крытые пальмовыми листьями крыши домов.

Цены на картины были довольно высокими, но тем не менее Франсиско не требовал немедленной оплаты — можно было их приобрести «в долг». По утверждению художника, его доверие обманули только один раз, когда какой-то американский турист не оплатил купленную картину, что тем не менее не подорвало веру Гриппы в людей.

Дом Гриппы в Певас (фото автора)

Насладившись искусством и пивом, мы продолжили наш круиз. На этот раз нашей целью были джунгли в районе одного из мелких притоков Амазонки — реки Шишита. Предстоял пеший переход по сельве продолжительностью в несколько часов с кратким визитом в небольшую индейскую деревушку. Для большинства из нас это стало первым близким знакомством с тропическим лесом.

Мы движемся по узкой, едва заметной тропинке среди девственной чащи. Солнечные лучи едва пробиваются сквозь густой покров листвы. Лес полон разнообразных звуков. А вот и знаменитая гевея — дерево, млечный сок которого служит сырьем для получения натурального каучука. В 1839 году Чарльз Гудьир открыл процесс вулканизации, превращающий каучук в резину, что вызвало резкий рост спроса на каучук.

Бассейн Амазонки — единственное место на Земле, где произрастала каучуконосная гевея, стал местом «каучукового бума», чем-то похожего на клондайскую золотую лихорадку. Потом и кровью местных индейцев и метисов, превращенных в бесправных рабов, так называемые «каучуковые бароны» нажили несметные состояния. Самым известным из них был Брайан Фицжеральд (Карлос Фицкарральдо), сын английского эмигранта и перуанки, ставшего героем фильма немецкого режиссера Вернера Херцога «Фицкарральдо» (1981 г.).

Никому не известные деревушки Икитос, Манаус, Белен превратились в богатейшие города мира. Каучуковые нувориши строили фешенебельные дворцы и прикуривали сигары от стодолларовых купюр, их жены и любовницы щеголяли в нарядах от лучших французских портных, а в театрах Амазонии гастролировали европейские знаменитости, такие как итальянский тенор Карузо.

Но в начале 20-го века этому буму наступил конец — дешевое сырье с азиатских плантаций гевеи, а затем и синтетический каучук почти полностью вытеснили амазонский каучук с мирового рынка.

На судно мы возвращаемся усталыми, но полные неизгладимых впечатлений. А нас ждет еще ночное путешествие на шлюпках.

День третий, вторник.

Как обычно, просыпаемся ранним утром. Судно пришвартовалось у берега, где вокруг огромной поляны расположилась довольно крупная индейская деревня. Под предводительством наших гидов мы отправляемся в гости к местным аборигенам, занятых в основном рыболовством. Кстати, в реках бассейна Амазонки водится около 2000 видов рыб. Буквально все слыхали о кровожадных пираньях, но мало кто знает о рыбах, которые с удовольствием питаются… фруктами. Здесь водится одна из крупнейших пресноводных рыб мира paiche (или pirarucu), длина которой может превышать 2 метра, а вес достигать 90 килограммов. Ежегодно, во время разлива, Амазонка затапливает до 100 000 квадратных километров джунглей и превращается в огромную кормушку для многих видов рыб, питающихся падающими в воду фруктами. Мощные челюсти некоторых рыб могут справляться даже с самой твердой скорлупой орехов или косточек. Фрукты являются единственной пищей вышеупомянутой паиче и жир, накопленный ею во время высокой воды, позволяет выжить во время «великого поста» — сухого сезона.

«Флот» местных рыбаков состоит или из примитивных каноэ-однодеревок или дощатых плоскодонных «пеки-пеки», прозванных так за характерный звук двигателя — дешевой замены подвесного мотора. Маломощный карбюраторный двигатель с воздушным охлаждением соединен с двухтрехметровым гребным валом с крошечным винтом. Это сооружение закреплено на борту на поворотной оси и может отклоняться в горизонтальной плоскости с помощью румпеля, выполняя также функцию руля.

Местный рыбак на борту «пеки-пеки»

Выловленная местными индейцами рыба поставляется в ближайшие городки и поселки в охлажденном виде. Для хранения и транспортировки используются термоизолированные контейнеры (ящики) со льдом.

По случаю нашего визита местные индианки открыли мини-рынок сувениров — вырезанные из красного дерева фигурки амазонских пресноводных дельфинов, пираний, броненосцев, чучела пираний, плетенные из пальмовых волокон сумки, бусы и браслеты из орехов и косточек плодов тропических деревьев.

Нам показали местную школу — просторное здание, крытое оцинкованным железом и, как и все дома в деревне, стоящее на сваях для защиты от разливов реки. На высоком флагштоке перед школой развевался перуанский флаг. Следует отметить высокий патриотизм жителей перуанской Амазонии — даже самая бедная хижина в глуши сельвы была украшена красно-бело-красным флагом.

В этой школе дети получают только начальное образование и продолжить обучение они могут только в крупных населенных пунктах Амазонии. К нашему удивлению, среди черноволосых детских головок выделялись несколько русых — уж не плоды ли это туристской любви?

Затем мы направились в гости к одной из индейских семей. В этих краях еще нередки случаи многоженства, а замкнутая жизнь малочисленного племени в течение многих веков вела к кровосмешению. Результатом являются частые физические и умственные дефекты. Так Педро, дом которого мы посетили, имел невероятно широкие ступни ног с далеко отставленнымы большими пальцами, почти полное отсутствие одной из ушных раковин и странную форму головы.

После короткого перехода мы остановились в одном из многочисленных рукавов реки и отправились на ловлю пираний в глубь затопленного леса. Наша шлюпка медленно продвигалась вверх по одному из мелких притоков Амазонки, настолько узкому, что путь в зарослях приходилось прокладывать с помощью мачете.

За пираньями (фото автора)

Рыболовные снасти имели простейшую конструкцию — удилище из свежесрезанной ветки дерева и кусок лески с крючком. Наживкой служил кусочек сырого мяса. Вода была довольно прозрачной и можно было видеть, как пираньи не спеша общипывали наживку с крючка, упорно отказываясь ее заглатывать. Повезло только одному молодому американцу, который в течение нескольких минут ухитрился поймать штук пять довольно крупных пираний. Другие группы вообще остались ни с чем. В дальнейшем мы еще дважды отправлялись на рыбалку с почти нулевым результатом. Однако, наши незабываемые впечатления от столь близкого знакомства с удивительным миром сельвы с лихвой компенсировали эти неудачи!

А затем состоялось знакомство с небольшим городком-провинциальным центром Кабальокоча. По правде сказать, единственным настоящим городом на территории департамента Лорето, занимающего треть территории Перу и превышающего по площади Германию, является Икитос.

Небольшой причал для судов, лесопилка, церковь, дизельная электростанция, снабжающая город энергией несколько часов в сутки, когда местные жители могут насладиться телевидением, аэродром, два небольших отеля — это пожалуй все местные достопримечательности. Бури недавней компании по выборам президента и членов конгресса не обошли стороной и это захолустье — все стены оклеены предвыборными плакатами и расписаны различными призывами.

Пиранья на крючке (фото автора)

А ночью мы снова окунулись в мир перуанских тропиков: звездное небо, нестройный хор обитателей сельвы и близкое знакомство с парой мелких кайманов.

День четвертый, среда

Раннее утро. Наш «Рио Амазонас» уже стоит у расположенного на острове небольшого городка Санта Роса дель Явари (Santa Rosa del Yavari, основан в 1974 году, население около 2500 человек). Это весьма примечательное место, называемое “Tres Fronteras” (три границы). Здесь находится стык границ трех государств — Перу, Колумбии и Бразилии. На противоположном берегу реки находятся колумбийская Летисия и бразильская Табатинга.

В Летисии закончился круиз IQT-30 вниз по Амазонке и начался IQT-31 вверх по течению. Желающие могли приобрести круговой тур IQT-32 Икитос-Летисия-Икитос. Каких-либо виз для посещения Летисии и Табатинги нам не потребовалось.

Мы располагаемся в шлюпках и отправляемся в Колумбию. После заброшенных в сельве деревушек Летисия кажется крупным, кипящим жизнью городом. Порт полон мелких грузовых судов, вернее грузопассажирских, так как часто владельцы грузов — свиней, кур, гроздьев бананов, мешков с маниокой и рисом — путешествуют вместе с ним, расположившись в собственных гамаках.

У памятника первооткрывателю Амазонки (1542 г.) Франсиско де Орельяно нас уже ждали микроавтобусы и гид — пожилой, экспансивный колумбиец, полный любви к Амазонии. Внешне город выглядел благополучнее, чем близлежащие перуанские. Результат наркобизнеса? Хотя границы в сельве довольно условны.

Нашей главной целью был зоопарк с представителями местной фауны. Здесь нам посчастливилось увидеть то, чего мы были лишены во время круиза. Огромные кайманы и их юные сородичи, греющиеся на солнце, возлежа на листях Victoria Regia, ягуары и доверчивые тапиры, огромные анаконды (наиболее храбрые из дам не упустили возможности попозировать перед камерой с этим живым ожерельем), туканы с огромным клювом и прочее и прочее.

Отведав пива в баре на стыке границ, мы отправились в бразильскую Табатингу. Совсем рядом, но мы в другом мире. Португальская речь сменила испанскую, вокруг замелькали черные лица. И только великая река все так же величаво несла свои мутные воды к далекой Атлантике.

С несколько обновленным составом пассажиров мы отправились в обратный путь вверх по реке. Вокруг открывался изумительный мир, за которым можно не отрываясь наблюдать часами, удобно расположившись в кресле на сандеке и вооружившись биноклем, фото- и видеокамерами.

А вот мимо проходит огромное океанское судно водоизмещением тысяч этак 15–20 под перуанским флагом. Как странно видеть его среди джунглей в 4300 километрах от Атлантического океана! Суда компании Naviera Amazonica Peruana S.A. поддерживают регулярное сообщение между Икитосом и портами США.

Вечером нас ожидал сюрприз. Бедер Чавес демонстрировал свой фотоархив. Фотографии были просто потрясающими. Среди них редчащий снимок амазонского розового дельфина (розового в полном смысле этого слова) и анаконды с проглоченным 14-летним мальчиком. Последний снимок вызвал всеобщее внимание и ужас. Дело в том, что переваривание столь большого количества пищи выделяется много газов и желудок змеи превращается в огромный шар, что лишает ее способности нырять и делает легкой добычей.

Прекрасные снимки местных восходов и закатов вызвали настоящую цепную реакцию — впоследствие каждый из пассажиров пытался поймать эти чудесные моменты. А нас еще ожидали выставка-продажа рисунков Бед ера и резьбы по дереву его брата.

День пятый, четверг.

У нас новые визиты в индейские деревни, пешие походы в джунгли, ловля пираний и кайманов, наблюдение за пресноводными дельфинами. Запомнилось посещение лепрозория в городке Сан Педро, где опекаемые канадской монахиней больные проказой создают настоящие произведения искусства. Просто удивительно, что люди без пальцев рук и ног, а часто и без кистей могут вырезать из дерева фигурки броненосцев, птиц, рыб с мельчайшими деталями.

День шестой, пятница.

Конец круиза приближался неумолимо. Ранним утром мы возвращались в Икитос. Мимо проплывали судостроительный завод SIMA, серые силуэты мониторов Амазонской военной флотилии, оживленный торговый порт, где можно было увидеть суда с возрастом под сотню лет и огромные штабеля бревен (диаметр некоторых бревен превышал 3 метра).

И вот последняя швартовка — прощай «Рио Амазонас»! А мы провели еще одни сутки в Икитосе. Огражденная обветшалой балюстрадой набережная, с которой открывается вид на усеянную зелеными островками реку, покрытые расписной керамической плиткой (Португалия, ручная работа) особняки бывших каучуковых баронов, шумный рынок, Белен (не путать с бразильским городом) — перуанская Венеция, где местная беднота живет в хижинах на сваях и плотах.

Мы посетили также лагуну Quistococha — озеро в 15 километрах от Икитоса на берегу которого расположен туристический центр с небольшим зоопарком и бассейном для разведения рыбы, где можно увидеть двухметровую паиче.

Однако, Перу это не только Амазонка. Это настоящий рай для туристов. Здесь вы сможете увидеть многоликий мир — бесплодную пустыню тихоокеанского побережья, взметнувшиеся ввысь под 7000 метров вершины Анд, огромное высокогорное озеро Титикака, развалины древних индейских городов, подобных магическому Мачу-Пикчу, многомиллионную Лиму с ее фешенебельными отелями, магазинами, ресторанами, музеями и кварталами бедноты.

В заключение, хотелось бы написать о дальнейшей судьбе судна-ветерана. В 2010 году оно было приобретено экологической организацией AmazonEco и использовалось в качестве научно-исследовательского судна. В 2017 году после очередной модернизации, “Rio Amazonas” вошел в состав флота Музея исторических судов в Икитосе (El Museo Barcos Historicos). При этом жилым помещениям был возвращен облик викторианской эпохи, но с современным комфортом. Значительно улучшились бытовые условия экипажа, их оборудовали системой кондиционирования воздуха. Были установлены новый главный двигатель мощностью 600 л.с. и три дизель-генератора по 60 л.с. С 2017 года обновленный ветеран совершает 5-дневные круизы из городка Наута вверх по реке Мараньон в национальный парк Пакайя Самирия (Pacaya Samiria). Интересно отметить, что старейшим судном флота музея является,Clavero“, построенное в 1876 году, но все еще совершающее круизы.

“RioAmazonas” и “Clavero” после модернизации (Интернет)

В этот раз, в отличие от комфорта предыдущего круиза, путешествие было в стиле поиска на ж. пу приключений (да простят меня вероятные читатели за вульгаризм). Моим верным спутником и гидом (как и ранее, но в обновленном издании) в путешествиях по Перу был путеводитель издательства Lonely Planet (рекомендую!). На этот раз он повел меня на восток Перу, в департамент Укаяли (Departamento de Ucayali), а точнее — на реку Укаяли. Еще в детстве я с увлечение прочел книгу польского натуралиста, путешественника и писателя Аркадия Фидлера (1894–1985) «Рыбы поют в Укаяли». В 1933–1934 годах он предпринял путешествие в восточные районы Перу, о котором и написал эту книгу. Она становится сенсацией, переводится на пятнадцать языков мира и выдерживает 32 издания. Теперь и мне представилась возможность самому увидеть эти экзотические края.

Следуя советам Lonely Planet, решил отправиться в порт Пукальпа (Pucallpa) на Укаяли, а оттуда на борту какого-нибудь грузо-пассажирского судна вниз по реке до Икитоса.

Река Укаяли (Интернет)

Немного информации о самой реке. Укаяли, которую многие ошибочно считают истоком Амазонки, берет начало в Центральных Андах при слиянии рек Апуримак и Урубамба и через 1771 км, сливаясь с Мараньоном, образуют реку Амазонка. Площадь бассейна Укаяли составляет около 375 тысяч км2.

На значительном участке река судоходна, расстояние Пукальпа — Икитос составляет 990 км.

Еще несколько десятков лет назад в Пукальпу можно было добраться только из Атлантики по рекам бассейна Амазонки (не беря, конечно, во внимание конно-пеший поход через Андский хребет и дебри джунглей). Начиная с 80-х годов 19 века и до 20-х годов 20 столетия консорциум Ferrocarril Central Andino пытался реализовать проект соединения города с другими населёнными пунктами железной дорогой. Работы несколько раз прекращались, затем снова возобновлялись, пока, наконец не были заброшены окончательно.

Река Укаяли в районе Пукальпы

Проект строительства шоссейной дороги через Анды, работы над которым начались в 1930-х годах, сулил огромные финансовые затраты и технические трудности. Неожиданно, один из дорожных инженеров, изучая исторические документы и карты региона, наткнулся на описание путешествия францисканского миссионера падре Абада в 1757 году. В нем описывался узкий проход через горный хребет, о котором позднее совершенно забыли. Прокладка дороги через этот проход, получивший название El Boqueron del Padre Abad, позволило сэкономить уйму денег и времени.

Движение по новой дороге Уануко-Пукальпа, положившей конец многовековой изоляции региона Укаяли, открылось в 1945 году. Однако, большая ее часть не имела твердого покрытия и после дождя превращалась в море труднопроходимой красной грязи (плюс к этому и частые оползни). Фактически, строительство настоящего шоссе было закончено только в начале нашего столетия. Во время этого путешествия мне довелось увидеть последний этап дорожных работ.

В настоящее время налажено и авиасообщение между основными городами Перу и другими странами, для чего в Пукальпе и Икитосе построены современные аэропорты.

Мое решение добраться из Лимы до Пукальпы на автобусе привело в ужас мою перуанскую подругу Джоконду. Меня пугали «террористами», имея в в виду коммунистических партизан «Сендеро люминосо» («Сияющий путь»), бандами местных наркобаронов и т. д. и т. п. Однако тяга к приключениям и открытиям была неудержимой!

Дорога Лима-Уануко-Пукальпа длиной 797 км пролегала по прибрежной пустыне, а затем по западным склонам Анд, где дорога (виды не для слабонервных) поднималась до высоты 4843 м, затем тянулась вдоль горного хребта и резко спускалась через слой облаков по его восточным склонам и вела через джунгли в Пукальпу. Путешественник в ходе своего 24-часового путешествия может наблюдать все природные ландшафты, свойственные Перу.

Отправление из Уануко меня несколько насторожило. Проход через рамку металлоискателя, досмотр багажа (моя явно европейская внешность от этого избавила) и съемка всех пассажиров автобуса на видеокамеру. Пассажиры состояли в основном из индейских женщин, везущих невероятное количество сумок, мешков и прочего багажа (что-то походило на наших «челноков», следовавших в те «славные» времена из Турции и Польши). Двигаться по автобусу было невозможным, а запахи были весьма специфичными.

Но усталость дала о себе знать и я задремал. Вдруг резкое торможение и я едва не вылетел из кресла. Приоткрыв глаза, я увидел у своих ног приклад винтовки! Мелькнула мысль: «А ведь Джоконда была права!» Оказалось, что это не бандит (?), а наш добровольный охранник. Протиснувшись по проходу, он собрал мзду (я отделался всей наличной мелочью) и вскоре исчез так же неожиданно, как и появился.

Ночь лишила меня радости любования окружающими прелестями и ужасами (пропасти!), в том числе и знаменитым проходом Boqueron del Padre Abad — фары освещали только пятна этой экзотики. А ведь Lonely Planet обещал (цитирую, в моем переводе): «Путешествие через проход очень впечатляющее и лучше его выполнить днем. Экзотическая растительность карабкается по вертикальным стенам с низвергающими в пригодные для плавания бассейны водопадами. Невероятное разнообразие птиц, а скопище обезьян мелькает между скалами».

Утро вернуло к действительности- мощенная дорога закончилась — впереди красная глина и вереница дорожной техники. Автовокзал, как и прочая часть Пукальпы, в те времена не отличалась достопримечательствами и красотами (по данным Интернета, сейчас все разительно изменилось). За исключение нескольких мощенных центральных улиц, остальные, в зависимости от погоды, были покрыты едкой красной пылью или грязью. Население Пукальпы составляло около 200 тысяч человек, в основном, дома представлями одно-двухэтажные бетонные строения под крышами из оцинкованного железа.

На улицах Пукальпы (фото автора)

Нашел с помощью любимого путеводителя «бюджетный» отель за 15 баксов с достаточным комфортом — одноместный номер с семейной кроватью, отдельным туалетом и душем без горячей воды (излишек в местных краях), но без кондишена.

Свой выбор я остановил на стоявшем под погрузкой судне “Тйсап”. Или капитан «Тукана» на мне? Так или иначе, но меня взяли каютным пассажиром до Икитоса за более чем умеренную плату.

Но это мелочи — вперед, в порт, искать судно. Был сезон «низкой» воды и порт «ушел» вниз по течению и вдаль от причалов и портовой механизации. Это трудно описать словами — скопище грузовиков всех типов и расцветок, штабеля бревен, горы металлолома, готовые к погрузке бытовая техника, легковые автомобили, мотоциклы, домашние животные и… черт знает только весь перечень этих грузов. А также множество лавчонок и мелких «ресторанчиков».

Опытный взляд местного торговца сразу же выделил меня из толпы и я получил необходимые для путешествия советы и приобрел гамак (оказался вещью поистине незаменимой), пластмассовую миску, ложку, вилку и большое махровое полотенце.

Архитектура «Тукана» была классической для данных мест. Прямоугольный в плане корпус с лыжеобразным носом, облегчающим подход к необорудованному берегу, венчала трёхъярусная надстройка. Меня, как старого морского «волка», все время мучили вопросы о его остойчивости (не путать с устойчивостью — для «чайников»)! Такие изыски, как радары, компасы и прочие навигационные гаджеты отсутствовали. Хотя и имелось некоторое количество пассажирских кают, большинство пассажиров спали в гамаках в большом помещении на полузакрытом втором ярусе надстройки.

Свой выбор я остановил на стоявшем под погрузкой судне “Тйсап”. Или капитан «Тукана» на мне? Так или иначе, но меня взяли каютным пассажиром до Икитоса за более чем умеренную плату.

Опытный взгляд местного торговца сразу же выделил меня из толпы и я получил необходимые для путешествия советы и приобрел гамак (оказался вещью поистине незаменимой), пластмассовую миску, ложку, вилку и большое махровое полотенце.

В порту Пукальпы

Архитектура «Тукана» была классической для данных мест. Прямоугольный в плане корпус с лыжеобразным носом, облегчающим подход к необорудованному берегу, венчала трёхъярусная надстройка. Меня, как старого морского «волка», все время мучили вопросы о его остойчивости (не путать с устойчивостью — для «чайников»)! Такие изыски, как радары, компасы и прочие навигационные гаджеты отсутствовали. Хотя и имелось некоторое количество пассажирских кают, большинство пассажиров спали в гамаках в большом помещении на полузакрытом втором ярусе надстройки.

Моя каюта представляла собою совершенно непригодную для жизни стальную коробку площадью в пару квадратных метров с иллюминатором со стальными жалюзи, но без стекол. В ней располагалась только койка с голым матрасом. Оказывается, предусмотрительные пассажиры путешествовали со своими одеялами, подушками и постельным бельем. Мне же пришлось использовать вместо подушки спасательный нагрудник, а простыню заменяло предусмотрительно приобретенное полотенце.

Отсутствие термоизоляции и вентиляции превращало раскаленную солнечными лучами каюту в некое подобие сауны, поэтому основную часть времени я проводил в гамаке, подвешенным в большом пассажирском «кубрике» на втором ярусе надстройки.

Здесь, между двумя палубами, располагалось открытое с бортов помещение (закрывалось при необходимости бортовыми занавесями из пластика) где, на приваренных к подволоку (потолку) крюках, висело неисчислимое количество гамаков. В носовой части находился бар с простейшими закусками и напитками (без спиртного) и огромными звуковыми колонками. О кошмар и ужас моего путешествия! Я испытал страшнейшие пытки круглосуточным шумом в духе средневековья, но все мои попытки его остановить (при полной поддержке, но и полной бездеятельности остальных пассажиров) окончились удивлением барного персонала. «Такая красивая музыка!»

В кормовой части этого помещения располагались умывальники, душевые и гальюны (туалеты — для неграмотных), снабжавшиеся забортной водой, цвет и состав которой зависел от района плавания. Умные и опытные пассажиры чистили зубы с минеральной водой из бутылок. Мне было сложнее, так как я этот момент не учел, а в баре продавались только «коки» и «колы».

Каютные пассажиры получали горячую пищу дважды в день (обед и ужин), а остальные питались чем бог пошлет, то-есть из собственных запасов или приобретали во время стоянок. Основная часть съестных припасов хранилась на борту в живом виде (в прямом смысле). Это были куры и огромнейших размеров черная свинья. Забой свиньи на борту был зрелищем не для слабонервных и сопровождался яростным сопротивлением и диким визгом животного.

Пассажирский «кубрик»

Зато мне повезло с попутчиком — возвращавшимся из отпуска сержантом перуанской армии, с которым мы быстро прониклись взаимными симпатием, уважением и доверием.

Его приверженность к армейскому порядку и чистоте были потрясающими — душ с утра, зарядка, стирка носков и уход за ступнями. Ритуал почти религиозный — вымыл, тщательно высушил, посыпал тальком, надел свежие носки и… бутсы. А почему не тапочки? Явно в джунглях прошел службу. Каждое утро он доставал из рюкзака чистую, безукоризненного вида форму и переодевался. А он ведь был не из тех краев — с холодного альтиплано. О, где наши сержанты! Учитесь!

Языковые проблемы мы с ним на удивление быстро решили. Он захотел учить английский, а я испанский. Сержант достал общую тетрадь — и пошли общаться. Ни на одних курсах не будет такого эффекта! А заодно и русский у него пошел!

Однако, вернемся к началу моего путешествия. Обещаный в 19:00 отход не состоялся — мое удивление, как старого морского механика, к странному сожительству бочек с маслом с кислородными баллонами подтвердила и местная Береговая охрана (катер у борта и крепкие мужики в камуфляже). После приведения груза в должный порядок мы вышли в рейс с опозданием почти на полсуток — перегружали до утра.

Утром мы отправились в рейс вниз по Укаяли к далекой Амазонке. Честно признаться, берега выглядели довольно уныло и единственным развлечением были периодические короткие стоянки в прибрежных поселках и деревушках (река была их единственной дорогой в большой мир) для высадки-посадки пассажиров и выгрузки грузов. Какие-либо причалы здесь отсутствовали — судно притыкалось своим лыжеобразным носом прямо к пологому берегу и грузовые операции осуществлялись по простейшей сходне или паре досок. С замиранием сердца я наблюдал, как по прогибающимся досточкам на берег съезжал легковой автомобиль или местный «геракл» нес на «горбу» мотоцикл.

Погрузка автомобиля

К приходу судна на берегу открывался стихийный рынок, где можно было приобрести как местные продукты, так и всевозможные поделки. Мой новый приятель-сержант почему-то решил, что все русские неравнодушны к спиртному, а посему на каждом базаре устраивал мне дегустацию местных напитков, разлитых в бутылки из-под «софт дринка». Сырьем служили различные местные ягоды и фрукты, вкус, цвет и крепость варьировали в широких пределах, но в целом, мой вердикт был положительным.

В отличие от моего предыдущего путешествия по Амазонке, когда судно двигалось по реке только в светлое время суток, “Тйсап” шел и по ночам, что меня очень удивило, так как радар, эхолот и прочее навигационное оборудование отсутствовали. Разгадка оказалась простой — впереди шла шлюпка, с которой производили промер фарватера и подавали сигналы фонариком на судно. Но особенно восхитил меня капитан, крепкий мужчина лет 45–50, который лихо бросал лот (для «чайников» — груз на веревке, служит для замера глубины) с крыла мостика на ходу судна.

Но на мель в одну из ночей мы все-таки сели. И хотя снялись с нее мы самостоятельно, оказалось, что в связи с сухим сезоном на этом участке реки уровень воды упал до критической отметки. По судну поползли слухи, что мы застряли здесь до наступления сезона дождей, то-есть как минимум на месяц-полтора. В голове моей завертелись тревожные мысли: виза закончится, авиабилет пропадет и когда удастся приобрести другой, а самое главное — хватить ли денег? Но экипажу все-таки удалось найти лазейку в обмелевшем участке реки и мы продолжили наш путь.

Берега Укаяли (фото автора)

Вскоре мне пришлось ощутить на себе ледяное дыхание “friajes” — холодного ветра с Анд, когда температура падает до 9 градусов, а временами и ниже. Моя одежда оказалась для этого события явно неподходящей, не было и одеяла. Ночью пытался уснуть, завернувшись в гамак, подобно младенцу в пеленках, но согреться не удавалось. Закончилось это сильнейшей простудой с высокой температурой, кровавым насморком и полубредовым состоянием. Пришел в более-менее сносное состояние уже перед приходом в Икитос.

В Икитосе с помощью местного гида мне удалось посетить деревню индейцев племени Шипибо, где приобрел духовое ружье с набором стрел (все было конфисковано при вылете из местного аэропорта) и познакомиться с местными джунглями. А также осуществил свою давнюю мечту — посетил превращенную в музей канонерскую лодку “America”.

Автор в индейской деревне

Этот боевой корабль перуанской Амазонской флотилии был построен на британский верфи в Ливерпуле и был в строю в 1905–1984 годах. Канлодка участвовала в боевых действиях против Колумбии в 1911 и 1932 годах. В настоящее время корабль стоит у причала военно-морской базы “Teniente Clavero”, названной в честь лейтенанта Мануэля Клаверо, командира «Америки» во время пограничного конфликта 1911 года.

Благожелательный дежурный офицер на проходной базы хотя и удивился моему визиту, но посетить «Америку» разрешил, выделив в гиды молоденькую девушку-матроса. Какой контраст! После прилегающих городский трущоб с пыльными улочками я увидел настоящий флотский порядок: аккуратные, приятно окрашенные здания, подстриженные газоны и кусты, над всем этим возвышался флагшток с развевающимся национальным флагом. Наилучшее впечатление производили щеголявшие в безукоризненно отутюженной белоснежной форме офицеры и старшины и матросы в голубых робах.

Несмотря на весьма почтенный столетний возраст и тропический климат с высокой влажностью, канлодка “America” находилась в идеальном состоянии, сверкая свежей краской, надраенными «медяшками» и лаком мебели красного дерева в кают-компании. Однако, этот корабль заслуживает отдельной статьи.

Канонерская лодка “America” в 1920-х годах (Интернет)

ВАР “America”

И конечно, я прокатился на катере по «улочкам»-каналам Белена (исп. Belen) — одного из районов Икитоса, где люди обитают в хижинах, построенных на плотах, а единственным транспортным средством являются разнотипные катера и лодки.

Белен

Даже бензозаправка располагается на понтоне. На берегу, напротив Белена, находится огромный городской рынок, где можно купить множество товаров, начиная от экзотических тропических фруктов и вялено-копченого мяса до хозяйственной утвари. Особого внимания заслуживает Pasaje Paquito — торговые ряды, где торговали различными натуральными лечебными средствами.

В Лиму я вернулся авиарейсом, полный неизгладимых впечатлений.

Митрофанов Александр Федорович

Родился в городе Джамбул (Казахстан) в 1947 году. Окончил Клайпедское мореходное училище в 1969 году и Калининградский технический институт рыбной промышленности и хозяйства (ныне Калининградский технический университет) в 1982 году. Работал механиком на рыболовных и торговых судах отечественных и иностранных компаний. Публикуюсь в разных изданиях ("Okr^ty Wojenne", "Гангут” и т. д.).

https://www. litres, ru/aleksandr-fedorovich-mitrofanov/

Неожиданное и забавное романтическое приключение в небольшом городке на юго-восточном побережье Австралии

Проснувшись, я сразу почувствовал тревогу. Она жила внутри меня всю эту ночь и, наконец, выплеснулась.

Иллюминатор был распахнут и тащил в каюту небо. Несмотря на жаркий сентябрь, небо падало. Еще вчера оно было синим, а нынешним утром уже прозрачное. Краски этого лета выдохлись и иссякли…

Стальные корабельные часы на переборке напротив равнодушно показали мне цифру пять. Они, эти часы, от меня не зависели. Наоборот…. Даже если я забуду их завести, они будут жить своей жизнью. Все равно потом я опять проверну ключ в их холодном сердце, взведу пружину и выставлю правильное время. Бег жизни продолжится. Они меня переживут…

Накинув бушлат, я вышел на палубу. Роса сходила с ума на остывшем железе, и босые ноги бросило в жар.

Я не узнал моря. Что-то изменилось. Вода потемнела. Туман наступал со всех сторон и сжимал судно. Пока еще рвался на мачтах, путаясь в снастях, но становился все настырнее. Ближе к берегу угадывалось солнце, но игнорировало нас, прорываясь к земле и пыльным оливам, толпящимся на этом берегу.

Из пучины несло стужей.

На баке медно пропела рында. Это боцман на всякий случай показал нас. Медь все-таки потревожила угрюмый туман и подмигнула солнцу, поймав его луч отполированным боком.

Где-то в глубине море ворочалось, вздыхало и погружалось в воспоминания на миллионы лет назад…

…Если посмотреть серьезно, то все — отсюда…

Вот эта теплая ласковая прозрачная волна — наша прародитель. Я уверен, что мы рождены ею. А иначе и быть не может.

А иначе, откуда ж я ее люблю? Или откуда такая тяга приложить морскую раковину к уху и впиваться в шум, в котором слышится прибой? Да и вообще, почему кровь соленая?

Думается мне, что самый закоренелый степняк-калмык, глядя на стелющийся ковыль до горизонта, видит, все-таки в своих карих глазах синие волны.

Кстати, у меня глаза голубые. Это оттого, что я с детства плавал в море с открытыми глазами. Я сразу хотел увидеть, что там. Там были черные мидии, полосатые бычки и искрящийся кварцем песок. Красные водоросли, зеленая глубина и гулкая пропасть прозрачной этой самой воды…. Но я не боялся и старался нырнуть еще глубже, пока хватало воздуха, пока выдерживали легкие, пока в висках не начинали стучать молоточки. Однако я знал одну хитрость — надо закрыть глаза, пальцами «прищепкой» зажать нос и «продуть» оставшийся воздух в себя же. Давление сразу выравнивалось, мозг подпитывался, и я мог позволить себе еще метра три вглубь. Это великолепно. Ты покоряешь глубину.

Наверное, то же самое испытываешь при восхождении на вершину. Это дети одной природы.

Все-таки мы — из океана…

А иначе, почему слезы — соленые?…

…Опять мне сегодня приснилось море…

Один и тот же сон — я и море. Пока еще не старик…

Там есть еще какие-то люди, события…. Но главное — это я и море. Остальные, как будто неживые. Пустые каюты, пустые причалы. Мои каюты и мои причалы. Кажется, будто я вернулся, но никак не могу вспомнить все до конца.

Какая — то неуютная рубка и тесный мостик. Я не помню начала рейса и не вижу его конца.

Мелькают страны, мелькают лица… Странные деревья, а потом вдруг льды. Льды неожиданно обрываются и начинаются горячие пески… я иду по ним, вязну, но точно знаю, что море уже близко, за этой оранжевой сопкой.

Сопка исчезает и появляется следующая, еще более оранжевая…. Но я уже слышу запах моря, он прочищает ноздри и бьет по мозгам!

Я иду сквозь память, ноги вязнут в горячем мутном песке, пальцы горят от нестерпимого жара, кажется, ноги уже плавятся…

И вдруг… Я на высокой горячей скале. Ноги мои целы и упруги. А подо мной и перед — огромный, бесконечный океан! Но он свинцовый и замерший. Откуда-то я знаю, что он ждет меня…

Нисколько не сомневаясь, я делаю взмах руками, пятками отталкиваю острые камни и… нет, не лечу, а… сразу погружаюсь в воду!

И!!!

И сразу все ожило!!!

Вода — кристалл! Или не вода? Нет — вода. Но почему же я в ней дышу?!!

Я вижу отчетливо каждый камешек, каждую рыбешку, каждую ламинарию. Я их вижу, и они мне улыбаются…. Я плыву дальше — какие-то черные камни, пестрые раковины, черепки… Я все дальше и дальше уплываю от земли, но не хочу возвращаться. Или уже не могу?

Могу, могу… Я скоро просыпаюсь.

Но так долго еще не хочу открывать глаза, а в шумящей листве за окном слышу другой шум…

И, все-таки, хорошо, что я проснулся…

Второй Штурман бросил трубку и выругался. Про себя. Вслух он никогда не выражался. Дурное слово, имеющее черный абрис, долго не гаснет в эфире и несет гибель. Второй это знал откуда-то давно, и молчал, даже продираясь сквозь штормы. Чем крепче была буря, тем белее становилось лицо Штурмана. Брань внутри себя забирала много крови.

…Опять надо мчаться. Все ближайшие планы с треском провалились. Второй Штурман хотел жениться, он уже обещал, он уже взял месяц отпуска, который собирался стать медово — помрачительным. А теперь Третий Штурман сломал руку на швартовке, и судно выходит из Сиднея послезавтра, а самолет вылетает сегодня в 23–00.

Помолвка откладывалась уже в третий, юбилейный, раз. Поэтому Штурман не стал звонить, заглянул в пустой, без воды аквариум, где среди сухого песка жил белоснежный коралл в окружении серебряных иноземных монет, погасил свет в комнатах, оставил телефон на столе и хлопнул дверью.

Телефон будет звонить, батарейка скоро сдохнет и в квартире останется пустой женский голос: «Now the subscriber is inaccessible»…

Сидней встретил распахнутой духотой, горячим ветром, столпившимися на берегу небоскребами в лиловом закате и неприятностью на таможне. Второго Штурмана не нашли в судовой Роли. Все было на месте — паспорт, золотистая виза в нем, прививки, а судовая Роль исчезла напрочь! Два часа болтался Штурман между границами, пока его не окликнули. Сияя ослепительной улыбкой, на него шел Третий Штурман вставив левую руку в черную повязку. Правой он помахивал бумажкой. То была правильная судовая Роль.

— Извини, дружище — прошептал Третий и подмигнул.

— Пошел ты… — в уме пропел Второй.

И тотчас представил коллегу с черной повязкой на глазу.

А Третий улетал на том же самолете обратно, в застывший, смолкший и засыпанный снегом их Город. В котором свиристели нахмурили брови на ледяных ветках. Больше всего Штурману хотелось быть там, но его ждал раскаленный пароход и две тысячи немецких пенсионеров.

Лайнер был с десятью палубами, двумя кинотеатрами, тремя бассейнами, пятью ресторанами, с огромным футбольным полем, вертолетной площадкой, соляриями, саунами, зимним садом и отдельными трапами для инвалидных колясок. Здесь никогда не качало, благодаря успокоителям, климат был ровный и по всей палубе стояли на треногах подзорные трубы. На берег можно было не сходить и лениво рассматривать проплывающие мимо земли, цокая языком — «Ja, ja…». Попахивало молодящейся немощью и отсутствием цели. Старушки с фиолетовыми кудрями и накрашенными губами тащили пузатых стариков в шортах на танцплощадку, а глаза у них, все равно, уже выцвели и слезились, несмотря на новейшие капли. Но им помогал Балет. Восемь девушек и юноша, все как сжатые пружины, искрясь молодостью и здоровьем, задавали ритм в огромном овальном зале, и старушечья моль отлетала сама по себе на время, и в воздухе тогда пахло грозой. Юность брала верх и приносила себя в жертву. Ведь стариков было в сто раз больше, а их желаний в тысячу. Они перетягивали на себя цветное одеяло, принадлежавшее Балету, и у девчонок быстро появлялись морщины под лучистыми сверкающими глазками. Поэтому долго здесь никто не плавал. Беспощадная старость быстро высасывала.

Штурман никогда не покидал мостик во время вахты. Днем ему было спокойней. Пока Капитан был занят публикой, требующей его в каждый фестиваль, Второй средоточился, глядя с высоты десятиэтажного дома на океан, проваливался глазами в его глубину, а мимо проносились жаркие острова и континенты, не задевая Штурмана, потому что на мостике делал свое дело кондиционер.

Ночью было по-другому. С ноля до четырех Капитан (и когда Он только спит) неотрывно находился рядом, и Штурман нервничал. Все понятно — самое опасное время. Когда-то, когда Второй станет Мастером, он тоже будет так поступать. Но пока он на это сердился. Все действия были отработаны до автоматизма, погода ясная, спутник уверенно вел судно, но Капитан был неумолим. Ну и пусть.

И вдруг!

— Штурман, Вы устали?

— Нет, Командир!

— Не обманывайте. Я же вижу.

На мостике полная темнота, подсвеченная мониторами на уровне пояса. И два тихих голоса.

— ???

— Вы забыли о ночном обходе!

— Но… это обязанность пассажирского Помощника.

— В 6-00 мы приходим в Форт-Дофин. Я Вас прошу проверить швартовое хозяйство, Вы знаете, какие вредные там докеры. Это моя личная просьба.

Ему просто надо было избавиться от Штурмана. Мастеру захотелось побыть одному на своем лайнере. Среди волн, под тихим ясным небом. Когда этот плавучий город умолкает огнями, гася себя посреди океана, один Капитан понимает, чего ему стоил опять этот день. И у него была привычка выгонять Второго с мостика среди ночи и оставаться одному. И никто этому не может помешать. Но он всегда это делал извиняющимся тоном, но твердым, понятным этим двум близким людям и принявшим условности.

А Штурман любил ночной пароход. Вся радость и дикая энергия, незаметные днем, отходили ночью, и это чувствовалось в теплых поручнях трапов и сдержанной подсветке нескончаемых коридоров. Темных красных пород дерева двери тянулись вдоль ночного маршрута Штурмана, и он слегка лишь касался, проходя, ладонью бронзовых ручек, проверяя закрытость дверей. Бронза тускло отзывалась в нарукавных галунах моряка и гасла за спиной.

Музыка зазвучала неожиданно. Второй вздрогнул и застыл. Рахманинов — piano concerto No. 2 /2. Откуда? Посреди Индийского океана лилась музыка, которую показала ему мама. Давным-давно морозным утренником в детском саду. Этого не может быть! На лайнере стояла оглушительная тишина, но, между тем, музыка струилась, впитываясь в Штурмана, въедаясь в него, замедляя шаг. Он мог поклясться, что это был он, но на все, что происходило, он никак не мог повлиять. Странная происхождением мелодия исходила изнутри, подкрадываясь к сердечным ударам, стихала, вновь взмывала и никак не объясняла свою принадлежность. Между тем все на судне сохраняло покой. Никто не был побеспокоен громкими звуками. Казалось, их слышит один Штурман. Именно так и было. Ни одна дверь не отворилась, и никто не потревожился.

Не объясняя себе ничего, да, и не сумев бы этого сделать, моряк теперь заспешил на звуки, почти побежал, не отдавая себе отчета и оказался вдруг, минуя непонятным образом центральный холл с неспящей дежурной службой, у дверей музыкального салона. Судя по равнодушным лицам вахтенных, они ничего не слышали. Но для Второго музыка отчетливо струилась из-за дверей. Только теперь стала тише и нежней. Может, кто-то оставил включенным проигрыватель? Но почему же тогда больше никто ничего не слышал? И тогда Штурману стало вдруг ясно, что музыка звучала только для него. Он легонько надавил на дверь, боясь вспугнуть неизвестно что, но музыка тотчас умерла.

Внутри было оглушительно тихо и темно. Лишь слегка серебрился зеркальный шар под потолком, перемигиваясь с далекой луной, не упускающей случая заглянуть в любое открытое окно. Белый рояль посреди зала спал, не шелохнувшись и стал виден только потому, что на него нечаянно упал свет из приоткрытой двери. Второй постоял, раздумывая, вглядываясь во мрак помещения. Все было покойно, как и должно быть на спящем лайнере перед рассветом. Штурман тихо прикрыл дверь и, пожав плечами, заспешил на мостик.

Три стояночных дня прошли в суматохе, и ночное происшествие ни разу о себе не напомнило. Тем более, что у причала веселье на судне продолжается до утра и музыка перекатывалась по всем палубам.

Но океан вскоре опять принял лайнер в свои объятия и покатил его привычным курсом.

Целый день Второй занимался бумагами, сверял отчеты, пересчитал финансовые чеки, заказывал снабжение в будущем порту. После ужина отлично выспался, взял горячий душ и без пятнадцати полночь покинул каюту, отправляясь на вахту. Ему надо было пройти пятьдесят метров по правому шкафуту и подняться по боковому трапу прямо на крыло рубки. Но в этот раз он изменил привычному маршруту и свернул в левый коридор, через холл, более длинным путем. Сделав это сразу бессознательно, он не захотел тотчас себе признаться, почему он так поступил. Он лишь понимал, что должен пройти мимо салона с белым роялем. Штурман зашел внутрь, не зажигая свет, и почувствовал, что здесь ничего не изменилось. Все оставалось на своих местах — и рояль, и серебристый шар. Только запах немного стал другим, вобрав в себя нюансы тропического острова.

В эту ночь Мастер так и не поднялся на мостик, измученный приемами у королевы острова и Второй не смел оторвать глаз от невидимой линии курса, начинающейся сразу за форштевнем. Луна пряталась глубоко в черном небе справа и лишь изредка, в разрывах туч, бросала свой след поперек стремительного пути лайнера. Лайнер был слишком могуч и современен, чтобы обращать внимание на такую чепуху, как лунная дорожка.

Возвращаясь с вахты, Штурман опять прошел непривычным для себя длинным путем, заранее зная, что уже ему нечего ждать. Так все и оказалось. В салоне было тихо, и даже луна теперь сюда не заглядывала.

Но следующую ночь все изменилось. Едва приняв вахту, Второй почувствовал давление в груди. Как будто не хватало воздуха. Слава Богу, отдохнувший Капитан вернулся к своему обыкновению, и не пришлось ничего выдумывать. Выйдя из рубки, Второй заспешил и понимал отчего-то, что его ждут. Опять звуки, теперь спешащей, разгоняющейся рапсодии влекли его. И опять эта музыка непонятным образом жила и переполняла его изнутри. Чтобы не вызвать подозрение и миновать дежурную службу в центральном холле, Штурману пришлось сделать крюк через открытую палубу, но он был спокоен и знал, что не опоздает. Стройный ряд звуков нес его изнутри и вот он уже стоял у плотно закрытых дверей салона и пытался взять себя в руки. Лайнер безмолвствовал для всей остальной публики, но мало ли что. Вдруг еще кто-то окажется рядом, а этого не хотелось. Но помня прошлый опыт, Второй зажмурил глаза, толкнул дверь и…музыка не прервалась! Напротив, она сразу обволокла его, въевшись скрипками, подобно зубной боли, от которой забываешь все на свете, но не в силах избавиться.

Посреди зала на самых кончиках пальцев ног стояла хрупкая женщина, почти подросток в своем телосложении, с золотистой короткой стрижкой над бездонными глазами. Левая рука была поднята высоко, поддерживая склонившуюся набок голову, а правая ладонь прикрывала губы. Глаза смотрели спокойно и мягко. И вдруг она закружилась и вместе с ней громче зазвучала музыка. Мелодия исходила от странной танцовщицы, от ее вращающегося туловища. Дрожа всей осанкой, ввинчиваясь в холодное глухое пространство пустого зала, она рождала собой музыку, и свет исходил от нее, будто бы за ней следили софиты. Но никаких прожекторов не было, и Штурман понимал это. Но столько трепета и мольбы было в танцовщице, что устоять перед ней решительно не удалось бы никому. Второй не узнал ее. В Балете этой девушки не было. В команде тоже. Среди пассажиров тем более. Откуда же она взялась? И тут же он понял, что не удивляется ей и никогда не выдаст ее тайну. Хотя и не знал, в чем состоит эта тайна. Просто вдруг он отчетливо увидел наполненные устремлением вперед глаза, которые головокружительным вихрем обгоняли сами себя, и почувствовал, что не успевает следом. Эта почти фарфоровая фигурка теперь уже превращалась в матовое сияние в своем кружении, и музыка стихала, высвобождая душу для дальнейших скитаний, не обещая ей ничего ни хорошего, ни плохого. А просто принося покой…

Штурман, наконец, вернулся в свой заснеженный город. Не сейчас. Но через год жарких странствий. Зашел в квартиру и с наслаждением растянулся на забывшем его диване. Взял в руку покончивший с собой телефон и ничего не почувствовал. Отложил его. Посмотрел в пустой аквариум, где так же сверкал белоснежный коралл в ожерелье потускневших монет. Высыпал туда еще горсть новых, блестящих. Повернулся на левый бок и заснул.

Шли мы как-то Персидским заливом из арабского порта Картофан в индийский порт Кочкино.

В то время война была между США (Соединёнными Штатами Армении) и этим… ну как его… Гусейном долбанным. Про него ещё говорят, что он — побочный сын Сталина. Усы у них очень похожие, почти одинаковые.

Не помню уже, кто нас тогда зафрахтовал — то ли американцы, то ли этот Хусим со сталинскими усами, впрочем, нам было по-абандону: мы идём, а нас штевает, лишь бы плашкоут исправно платили. Рейсы были чартерные: мы фрахтователя трампом обеспечивали.

Идём себе, скорость небольшая — всего-навсего каких-то сорок-пятьдесят узелков. Кеп решил не гнать пароход, потому что в Картофане всю ночь отшвартовывались, толпа от усталости с ног валилась, особенно наш шипчандлер по фамилии Донкерман. Или Гольфстрим, — точно не помню, помню только, что немецкая фамилия. А! Вспомнил: Лоцман была его фамилия, а ещё точнее — Вассерман. Он из ФРГ подался в Россию на заработки и к нам на пароход нанялся.

Все спят, храп по пароходу разносится такой, что переборки вибрируют, тамбучины ходуном ходят, а дифферент то на правый борт, то на левый борт, особенно когда выполняешь циркуляцию или противоторпедный маневр. Тогда зыбь до клотика достаёт, переваливает через дымовую трубу и исчезает в бушующей мгле океана. А в общем, пока всё ничего: море спокойное, тайфун мы обошли по дуге большого круга, и идем себе поочерёдно, спокойненько так то магнитным, то истинным меридианом, отсыпаемся.

Меня как раз вахтенным помощником капитана назначили на время отдыха, как самого выносливого — я лучше всех выносил утку (извините, качку), но ещё лучше выносил в Бомбеевке. есть порт такой в Индии, из проходной порта пустые бутылки. Мы их меняли у индийских индейцев на кокосовую самогонку, которая чем-то напоминает скот-виски.

Стою на мостике, иногда по шторм-трапу поднимаюсь на штифтинг, веду пароход в соответствии с морской конвенцией, так что полный овертайм.

Откуда ни возьмись — форс-мажор: волна прёт. Огромная такая, выше вашего сельсовета.

Что делать? Достаю из шкафута кабестан, чтобы эту волну получше рассмотреть, запеленговать и, если понадобится, лечь на альтернативный курс. Только смотрю — шипчандлер-то наш на комингсе трюма спит себе сном кита-младенца, бухтой скойлался, отдыхает после ночного аврала.

А волна накатывается, накатывается — может смыть его к Нептуновой матери, если ничего не предпринять. И что делать? Конечно, согласно правил

Соласа полагается в таких случаях хватать обгалдеры и развешивать кранцы на реллингах по всему фальшборту. Так-то оно так, только объявлять общесудовую тревогу бесполезно — всё равно никто не проснётся, а пока в истинный курс входить будешь, произойдёт миссинг и останется от шипчандлера одна лишь фамилия в памяти народной на радость крабам, барракудам и прочим муренам с акулами.

Если унесёт этого Фридмана в это самое Красное море, отвечать мне.

Кому ж ещё? Можно даже под суд попасть, под Международный Морской Арбитраж, а там, в Эрмитаже, долго церемониться не будут, там строго: сразу в коносаменте штрафную просечку сделают и придётся тогда в подменном экипаже гальюны драить, а то и рыбу шкерить в подшкиперской. И вообще — пока суд да дело, будут меня до прихода в порт держать в канатном ящике, а там, сами понимаете, комфорта — кит наплакал. Даже видика нет.

И принимаю единственно правильное решение. Чтобы удар волны если уж не погасить, то хоть как-то скомпенсировать, на всю катушку врубаю брашпиль. Даю первый реверс, второй, третий — всё без толку: очень уж крутая волна идёт: всю ватерлинию закрыла и ни одного сектора горизонта не видно.

Моментально принимаю другое единственно верное решение: ищу выброску, чтобы этого Зильберминца закренговать. Даже ратьер включил, но выброски нигде не нахожу. Обычно она всегда под рукой на капитанском мостике, только вот сейчас, как назло, куда-то подевалась, хоть оверкиль объявляй.

Глянул туда, посмотрел сюда и вижу выброску — где бы вы думали? Наш старший помощник младшего гальюнщика принайтовил ею полубак к ботдеку. Чуть приотдашь — даже кальмару понятно, что случится: произойдёт полная девиация, неизбежный бейдевинд, а может, даже и оверштаг, потому что, сами понимаете, — тогда всем люверсам хана. Нельзя выброску трогать, а делать что-то нужно, и причём немедленно.

И я принимаю третье единственно верное решение: врубаю на всю мощность палубную трансляцию. Как раз шла передача «Буйный океан» и пели в той передаче песню Юрия Козы.

Там ещё слова есть такие:

— Учительницу литературы пацаны в нашей школе прозвали «Пися». — рассказывал судовой врач Анатолий, атлет и красавец.

Сидели мы у него в каюте, попивали первоклассное австралийское вино, купленное в городе Сиднее и вели неспешную «травлю».

Рассказывали друг другу всякие истории: то поучительные, то забавные. Времени было много — теплоход наш работал на линии США-Австралия, переход в одну сторону занимал суток двадцать.

— Да, — продолжал Анатолий. «Писей» её называли. Была она такая полненькая, без талии, и голосок нежненький такой… Поэтому так ласково и прозвали.

А я был далеко не идеальным учеником. По-барабану была мне литература, до лампочки была математика. История и биология с анатомией кое-как шли. Да и драться приходилось частенько.

А «Пися» была у нас классным руководителем. Считала меня своей головной болью. На родительских собраниях говорила обо мне:

— Если не возьмётся за ум ваш Толик, ничего путного из него не получится!

Так что доставалось мне от родителей после каждого собрания. Да. Хлебнув вина, закусив ломтиком ананаса, Анатолий продолжал: — Закончили школу. В аттестате у меня — много трояков. Слух прошёл, что во Владивостоке в медицинский институт парней берут охотно, можно сказать, вне конкурса.

И поехал я из Благовещенска во Владивосток. В медицинский институт поступать.

Не думал, что примут. А не примут, — думал, — подамся в мореходную школу.

Кое-как сдал вступительные экзамены — приняли! Студент!

Стал ходить на лекции и понял, что медицина — это и есть моё призвание. Очень заинтересовала меня наука эта. Да ещё и Вересаева начитался. Как здорово он там отразил переживания студента-медика! Знаете, студент-медик даже в клёвой однокурснице видит не объект возможной любви, а предмет изучения с пищеварительным трактом, органами дыхания, кровообращения, скелетом и прочими составляющими.

Прошёл год. Перед каникулами нужно было пройти хоть какую-нибудь практику — хоть санитаром, хоть кем. Но обязательно в медицинском учреждении. А после отдохнуть и продолжить учёбу в институте.

Я поехал в родной свой Благовещенск. На следующее утро после приезда пошёл на рынок и встретил там «Писю»

— О! Анатолий! — неохотно и пренебрежительно поздоровалась со мной моя бывшая классная. — Ну и как ты? Определился куда-нибудь?

— Да вроде определился, — отвечал я.

Не желая продолжать разговор, «Пися» отвернулась.

На том и расстались.

Взяли меня санитаром в гинекологическое отделение горбольницы. Санитар-то санитар, но все знали, что я — студент, будущий врач, а потому показывали мне все тайны и приёмы абортмахерского искусства.

— Да-а-а! Вот насмотрелся ты там, наверное, — с завистью сказал механик Саша.

— Конечно, насмотрелся, а как же!

Одноклассниц насмотрелся, приходили подруги старшей сестры и видел я у них то, что они и сами никогда не видели, потому что заглянуть туда женщине к себе невозможно.

Однажды, выйдя в коридор, увидел я в очереди на аборт… нашу «Писю»! Мою классную руководительницу!

— Толик! — воскликнула она, увидев меня в белом халате, — ты что здесь делаешь?

— Работаю здесь. — отвечал я. Аборты вот делаю.

— А ведь говорила, говорила я, что ничего путного не получится из тебя! И кто же разрешил тебе ЭТО делать?

— Имею разрешение, отвечал я чуть ли не шёпотом, — я ж специальное ПТУ такое закончил.

— И это я должна идти к тебе на… на… операцию? — с трудом подобрала нужное слово учительница. — Нет, нет, к тебе на… на… на операцию не пойду! Выскочила «Пися» из больницы и след её простыл. Слышал, родила через несколько месяцев.

Мы посмеялись:

— Выходит, кто-то в Благовещенске своим появление на свет Божий обязан тебе?

— Выходит, так — ответил судовой врач Анатолий.

— А это ты, Петрович? Давненько не было.

Как всегда, он зашел с чёрной, затёрханной хозяйственной сумкой, из которой торчали две донки[6].

— Хворал я маленько, легкие застудил. В сорок третьем сутки в холодной воде просидел и ничего, а тут…

— Слышал я про твои ночные приключения.

— Шо, СашкО мой растриндел? Небось, лодку запретил давать? Так я без лодки порыбачу. Вон с мостика брошу доночки, бычков потаскаю.

— Никуда твои бычки не денутся, садись, рассказывай.

— А шо рассказывать, если ты уже всё знаешь? Встал отлить, лодку шкивануло, ну и я, бултых…Мне не впервой за бортом полоскаться. Первый раз в Империалистическую, будь она не ладна. Я тогда на линкоре «Императрица Мария» матросом служил. Пошел в гальюн[7], а тут, как бабахнет…в общем, я свою надобность уже в воде справлял. Много братвы утонуло, а мне повезло.

— Петрович, ты давай не увиливай, байки твои морские я уже все наизусть знаю, ты мне лучше скажи, кто тебя в этот раз спасал.

— Кто-кто? Пацаны. Байдарки вышли на тренировку в 8 утра…

— Так ты всю ночь до восьми утра на лодке висел?! А вылезти не пробовал?

— Как не пробовал? Всю ночь только и делал, что пробовал.

— Ну, ты даешь! Слава Богу, вода сейчас не холодная.

— Водичка-то не холодная, да только воспаление схватил. Двухстороннее. Знаешь, как меня СашкО ругал за то, что сразу не поплыл к берегу. Для меня полмили — как фокстрот для тёти Цили.

— Так чего же ты полоскался всю ночь?

— А лодка?! Лодку значить бросить и скоренько спасать свою жопу?

— Лодку, Петрович, списать можно, а таких ценных кадров, как ты, раз-два и обчёлся.

— Мне Сашко то же самое сказал, только маленько покруче. Ладно, давай чайку по десять капель глотнем и пойду рыбачить.

Чайком Петрович называет крепчайший самогон, настоянный на ореховых перемычках.

— Закусь у меня — сам знаешь какая, — Петрович высыпал на газету десяток сушенных бычков, — ты чисть, а я разолью.

— Ишь ты, какие пузатые!

— Это у меня «мартовичок» задержался. Полнёхоньки икры!

— Ладно, Петрович, за что пить будем?

— Мы что первый раз с тобой чаевничаем? За братиков моих, за морячков.

— За моряков!

Мы выпиваем, не чокаясь, и я вижу, как у Петровича начинают влажнеть глаза. Сейчас снова будет рассказывать про «Императрицу Марию» или про то, как его в Отечественную немецкая подводная лодка торпедировала. Но он молчит.

И я молчу, смотрю на этого сухого, просоленного и обветренного всеми ветрами старика и думаю о том, сколько процентов правды в его байках. Ну, не может один человек столько пережить и столько успеть! Что-то здесь не так. И Александр Иванович, внук его, он на водной станции «Авангард» самый уважаемый тренер, тоже предупредил, чтобы я ни в коем случае не выдавал деду лодку. А еще сказал, чтобы не слушал его байки. Так и сказал: «Не пей с дедом, он, когда выпьет лишку, таких баек тебе понарассказывает, Джек Лондон отдыхает». СашкО любит деда, но его раздражает, что он «вечно здесь ошивается», ну и, конечно, «чаепития» в боцманской…

— Петрович, очнись! Ты как на флот попал?

— Сам же говоришь, что слышал сто раз мои байки.

— Ничего, послушаю в сто первый.

— В 14-ом мы с отчимом уголь возили в порт, он кочегаром на паровозе был, а я у него — вроде помощника. Однажды пока уголь сгружался, я тайком на турецкий пароход залез. У меня давно мысля была сбежать в Стамбул, я даже кулек сухарей за пазухой носил, на всякий пожарный. Пробрался я на «турка» на этого и закопался в угольной яме. Не знаю, сколько я просидел там, может сутки, а может, двое…Сухари кончились, а мне пить охота, хоть помирай. Ну, я и вылез оттуда. Кочегары турецкие, как увидели меня чумазого, аж лопаты побросали. Притащили к капитану, сидит жирная турка и лыбится. Даже попить не дали, заперли в трюме до самого Стамбула. В Стамбуле меня турчина своему приятелю продал, тоже капитану. Так я попал на контрабандистскую шхуну.

— А сколько тебе было?

— Шестнадцать. Вот так и началась моя морская жизнь. Год юнгой отходил, а потом тюрьма. Поймали нас с контрабандным грузом. Мы в Одессу чулки шелковые и табак гнали, а назад — оружие. Вот нас и сцапали…Ты фонарик мне еще не стырил?

— Будет тебе фонарь, не торопи. На следующей неделе схожу к путейцам, там у меня кореш работает.

— Только, гляди, чтобы он, как у стрелочников был! С ним рыбачить ночью — одно удовольствие. Ладно, пойду на мостик.

Петрович вышел и забыл свою сумку с донками, хватаю и бегу догонять.

— Ты куда собрался, рыбак хренов?! Может удочки возьмёшь?!

Петрович хитро улыбается.

— Я это специально, чтобы ты проводил старика, а то споткнусь ненароком. Жди этих спортсменов!

Мы останавливаемся на краю мостика и он долго шарит в сумке.

— Всё, отрыбачил, пошли дальше чаевничать! Банку с червями дома оставил.

— Ну, ты даешь! Дам лопату, копни речного.

— Да я, если честно, и ловить-то не очень сегодня настроен. Справа, вот здеся еще побаливает.

Мы возвращаемся в боцманскую, Петрович достаёт початую бутылку. Тем временем я выуживаю из холодильника два вареных яйца и кусочек ветчины. Сейчас с нас можно писать картину «Рыбаки пьют чай». Стоящие у стены вёсла, куча канатов и якорей, спасательные жилеты…

Работаю я на железной дороге, водно-спортивная станция «Авангард» — моя летняя подработка, дежурю пару раз в неделю, выдаю лодки, подновляю краской номера.

— Ты бутылку убери со стола, а то, не дай Бог, Сашка твой зайдет или начальство.

— Сашка уехал со своими на соревнования.

— Э-эх, серьёзный у тебя напиток, Петрович! Давай, трави байки.

— Не надоело? Ладно, давай про Врангеля расскажу.

— Про Врангеля я уже сто раз слышал.

Эту байку Петрович мне уже рассказывал и я помню всё наизусть. Когда они гнались на канонерской лодке за Врангелем, а тот смотался из Севастополя на крейсере «Адмирал Корнилов»…

— Расскажи лучше, как тебя фриц торпедировал.

Из всех морских баек Петровича эта более-менее смахивает на правду.

— Слушай, если не надоело. Наш эсминец сопровождал караван, а фрицы сидели на дне, ждали. Первая торпеда в кормовой отсек попала, я уже в воде был, когда вторая подошла, я её своими глазами видел, подо мной прошла. Нас со всего экипажа человек сорок до камышей доплыло. А вода не то, что сейчас. Градусов 14, не выше. Повисли на камышах и дрожим, а фриц с берега бьёт по нам из минометов. Вечером осветили, суки, ракетами и молотят без перерыва. Сижу, как жаба в красной водице, почти всех братишек побил фриц. Ну, думаю, хоть так, хоть так помирать…

Полез на берег, а ног не чувствую, омертвели ноженьки. Ползу вдоль берега, гляжу — впереди ещё морячок с нашего эсминца, ещё один… Нас со всего гвардейского экипажа семеро выползло к своим. Потом в госпитале ещё четверо Богу душу отдали…

— Давай, хлебнем за братков моих.

Мы пьем за моряков, а потом долго молчим. Петрович провалился в какие-то свои воспоминания, а я подумал о фонаре: «Обязательно схожу к путейцам. А ещё нужно поговорить с Александром Ивановичем, когда он вернется с соревнований, не нравится мне Петрович, не долечили старика.»

Через неделю я притащил на «Авангард» новенький железнодорожный фонарь. Увидел Александра Ивановича и с радостной улыбкой пошел навстречу.

— Как выступили?

— Как всегда. Я до конца не был, пришлось вернуться.

— Вот, передайте деду с наилучшими пожеланиями.

— Что это?

— Фонарь для рыбалки.

— Отрыбачил дед, вчера похоронили.

Я растерянно стоял на берегу с железнодорожным фонарём в руке и от досады, что не успел, хотелось зашвырнуть его подальше в воду.

Прошли годы, я уже стал забывать водно-спортивную станцию «Авангард», но однажды забрёл в Музей Судостроения и Флота. Шёл между экспонатами, останавливаясь подолгу возле макетов парусников и боевых кораблей Черноморского флота. И тут сердце мое ёкнуло, гляжу и не верю своим глазам. Глядит с фотографии на меня Петрович, только молодой и красивый, а рядом форма висит морская с орденами и медалями, кортик… читаю о подвигах его, как будто, он сам мне в который уже раз рассказывает свои "морские байки", глотаю слёзы, а губы шепчут: "Прости, Петрович".

Низкое северное небо было затянуто рваными серыми тучами. Моросил мелкий, противный дождь. В небольшой гавани, у старого покосившегося причала стоял ржавый, со следами облезшей краски буксир. Со стороны моря шла небольшая волна и старые швартовные канаты то натягивались, то давали слабину и тогда между причальной стенкой и бортом буксира раздавался плеск волны. Старый буксир покачивался на волнах и терся о причальную стенку рваными автомобильными покрышками (кранцами).

На «носу» и корме буксира уже плохо читалось название судна, но на рубке, куда не доставали волны, название было отчетливо видно. Буксир назывался — «Пурга», и было видно какой он старый и неухоженный. Иногда на него приходили какие-то люди и скручивали с него какие то детали или срезали автогеном трубы и куски металла. Скрежет и лязг металла напоминал стоны больного старика. Буксир напоминал старого, больного человека, который когда то много и честно трудился, а когда состарился, то оказался никому не нужен. Он был еще жив. Смерть корабля наступает когда его режут на металлолом. Люди еще не решили, что с ним делать. Если точнее, то решили, вопрос был только в том когда это сделать. И он стоял, медленно покачиваясь, у причала и вспоминал свою жизнь.

Первыми его воспоминаниями было когда его спустили на воду с большого сооружения, которое называлось стапель, и которое он считал своим домом, и он закачался на волнах, поблескивая свежевыкрашенными бортами. Если провести аналогию с живым существом, то у буксира было и сердце — это двигатели, и ноги — это винты, приводящие судно в движение, и ребра — шпангоуты, и кожа — это обшивка судна, и, конечно, мозг корабля — это капитанская рубка, насыщенная приборами, которые позволяют управлять кораблем, и, даже своя крестная мать, которая разбивает бутылку шампанского о борт корабля. Спуск корабля на воду — это как рождение ребенка и каждый настоящий моряк подсознательно чувствует это и относится к судну как к живому существу.

Потом на судно пришли молодые и веселые ребята — команда корабля и пожилой и строгий капитан. Они проверяли работу систем корабля, запускали и испытывали работу двигателей и механизмов, кидали и выбирали якорь, ходили по акватории гавани. Вся команда состояла из молодых и энергичных ребят, и работали они «с огоньком», но больше всего буксиру нравились два человека — механик и боцман. Механик заботился о механизмах, ремонтировал их и смазывал, а боцман следил за порядком на буксире — чистил и красил палубу и капитанскую рубку, смазывал солидолом троса и выполнял множество мелких, и на первый взгляд, незаметных работ от которых зависит не только внешний вид судна, но и его работоспособность. Буксир не понимал, о чем говорят люди, но судил о них по их делам.

И наш маленький портовый буксир старался не подвести команду: он таскал большие и неуклюжие баржи, заводил в порт и помогал швартоваться огромным и неразворотливым морским судам и гордился своей работой. Он немного презирал баржи, за их беспомощность, но, в то же время и немножко завидовал им, потому что он работал только в порту, а к баржам подходили другие большие морские буксиры и уводили их из порта. Но больше всего он уважал огромные морские суда, он гордо вел их в порт за длинный швартовный канат, а они свысока и с достоинством посматривали на него сверху. Потом буксир изо всех сил упирался в высокий борт и помогал судну швартоваться к причальной стенке. Буксиру нравилась его работа, и он старался все делать так, чтобы не подвести свою команду. Раз в пять лет буксир ставили в ДОК, который чем-то напоминал буксиру стапель, где он родился. Только на стапеле его строили, а в ДОКе его ремонтировали. Наш буксир воспринимал ДОК как заслуженный отдых от тяжелого изнурительного труда. В ДОКе выполняли все работы, которые нельзя было сделать на плаву. Время шло, и новизна в ощущениях и радость от работы постепенно ушла, на смену им пришли опыт и ответственность. На бортах появились бухтины — морщины и вмятины на обшивке корпуса. Буксир и сам чувствовал усталость — возраст давал о себе знать. Иногда, проходя мимо старого причала, он видел старые паровые буксиры, которые уже давно не работали и стояли у причальной стенки в ожидании отправки на металлолом. На них давно не было судовой команды, только иногда приходили какие-то люди и снимали с них то, что еще могло пригодиться другим.

Старые буксиры печально смотрели своими глазами — иллюминаторами на проходящие суда. Что было в этом взгляде? Жалость к себе? А может быть укор людям? А может быть тоска по прошедшей жизни? Кто знает. Наш буксир старался не смотреть в их сторону и не думать о том, что ждет его дальше.

Если раньше, в начале его трудовой жизни, все механизмы и системы буксира работали безотказно, то сейчас, все чаще и чаще, приходилось вставать на ремонт и устранять неисправности. Время и тяжелая работа давали о себе знать. Все чаще наш буксир вместо работы оставался у причальной стенки, а его работу выполняли более новые и мощные буксиры. На борт буксира приходили какие-то серьезные люди и долго и тщательно осматривали состояние буксира, как врачи осматривают тяжело больного. Пришел день, когда буксир навсегда остался стоять у причальной стенки. Из семи членов экипажа осталась только вахтенная служба из двух человек. Механик уже не запускал двигатели и механизмы, а боцман не чистил и не красил борта и палубу. Жизнь буксира постепенно угасала.

В небольшой гавани, у старого покосившегося причала стоял ржавый, со следами облезшей краски буксир. Со стороны моря шла небольшая волна и старые швартовные канаты то натягивались, то давали слабину и тогда между причальной стенкой и бортом буксира раздавался плеск волны. Старый буксир покачивался на волнах и терся о причальную стенку рваными автомобильными покрышками. Он еще не знал, что завтра приедет команда сварщиков и его разрежут на металл. И то, что еще вчера было кораблем превратиться в груду ржавого металла.

Пруцкий Михаил

В 1982 году закончил ЛИВТ (Ленинградский институт водного транспорта), по специальности инженер — судомеханик. С 1982 — по 1987 год работал в Беломорско-Онежском пароходстве. С1987 — по 1990 г. работал в ЭСМП (Экспедиция специальных морских проводок речных судов). В лихие 90-е годы работал в частных судоходных компаниях старшим механиком. Последнее место работы — начальник службы эксплуатации компании «Ультрамарин». Сейчас — пенсионер. Коллекционирую монеты, статуэтки моряков, пищу родословную нашей семьи.

От нечего делать пьют только недалекие люди, но в России нет таких — все читают календарь

Многие в России почему-то уверены, что деградация личности начинается с того момента, когда личность начинает пить без разбору. Это, на мой взгляд, полная чушь. Понятно, что праздников много, а печень одна. И страдает она не от того, что пьем порой без разбору, а от того, что пьем бестолково, неупорядоченно, в общем, не по уставу. Общеизвестно, что пить без повода — грех. От нечего делать пьют только недалекие люди. Умная личность всегда найдет достойную причину.

У нас же в стране как — что ни день, то праздник (официальный или какой еще, неважно). И самое главное, что все начинается в первый же день Нового года. Ну с Новым годом все понятно. Но ведь только оклемались, а тут уже 11 января — между прочим, Международный день «спасибо». То есть спасибо партии и правительству — за долгие каникулы, печени — за то, что выдержала (если выдержала, конечно). Или, как говорил Михаил Жванецкий, «за кефир отдельное спасибо».

Три дня приходим в сознание, а тут уже 14 января — День рождения трубопроводных войск. А у нас какие сегодня главные «трубопроводные войска»? Правильно! «Газпром». Пить или не пить за «Газпром» — пусть каждый решает сам.

Если честно, все праздники на одной газетной полосе не поместятся (тем более с комментариями). Так что приходится остановиться на наиболее нестандартных. К примеру, 3 февраля — Международный день борьбы с ненормативной лексикой. Ну что тут сказать… Опять-таки, перефразируя Жванецкого, борьба есть, а результата нет. Ну, понятно, на флоте, к примеру, матом не ругаются, на флоте матом разговаривают. Чтобы ускорить восприятие и выполнение команд. А иначе моряк понять ничего не сможет. И сразу вспоминаются слова вице-адмирала Геннадия Антоновича Радзевского (Северный флот): «Честное слово, мне иногда стыдно становится, когда я слышу речи некоторых особо ретивых командиров кораблей, дорвавшихся до пипки микрофона пятикиловаттной трансляции на верхней палубе. У них что ни слово, то гнусная матерщина. Ну прямо как дети малые».

От ненормативной лексики плавно переходим к Всемирному дню поэзии (21 марта).

Каждый моряк, как известно, в душе поэт. Иначе не появлялись бы на флоте такие вот бессмертные сроки: «Вышел в море флот могучий — «Образцовый» был всех круче». Или «Вышел в море флот херовый — «Светлый», «Славный», «Образцовый». Или вот: «Не для смеха, не для шутки назначается на сутки не какой-нибудь там хер, а дежурный офицер».

Или возьмем бланк астрономических вычислений Ш-8Б (читается как ша-восемь-буки) — звучит, будто стихотворная строка. А на сторожевом корабле «Туман» у нас стояли артиллерийские установки калибра 100 мм.

Они назывались Б-34УС-МА-1С (бэтридцатьчетыреусмаодинэс). Разве ж это не песня?

Не успели выпить за поэзию, а на носу уже 25 марта — День работников культуры. Понятно, что каждый флотский офицер — человек глубоко культурный. Особенно культурно выглядят офицеры при встрече. На стенке 29-го судоремонтного завода после очередного разноса у командования встречались два командира корабля (один командовал эсминцем «Образцовый», а другой эсминцем «Светлый»). Первый говорил второму: «Я такой же «Образцовый», как ты «Светлый»!»

Кстати, что мы отмечали в советское время? День ВМФ и День СА и ВМФ. А ныне-то какое раздолье! День минера, День штурмана, День командира корабля, День Северного флота (и далее по всем флотам плюс Каспийская флотилия). День Черноморского флота (13 мая), хотя на нем и не служил, особенно люблю. После четвертого курса я проходил практику на большом противолодочном корабле «Красный Кавказ» Черноморского флота. Стою на главном командном пункте (дублером вахтенного офицера). Смотрю, как рядом крутится радиолокационная станция зенитной ракетной установки. Рядом командир корабля — капитан 3 ранга.

Спрашиваю:

— Товарищ командир, что-то локатор совсем близко от нас. А как же облучение?

— Не дрейфь, курсант, — отвечает. — От смелых отскакивает!

Еще один более чем оригинальный праздник — День кадровика (24 мая). На флоте кто в кадровики идет? Правильно, тот, кто на корабле не нужен. А как они людей распределяют по воинским частям, это вообще особая песня!

В середине 80-х я уже служил на берегу, на минно-торпедном складе в Рижском военно-морском гарнизоне. А у нас, замечу, на складе десятки тысяч тонн бомб, мин, торпед и прочей взрывоопасной фиговины. Тут мне офицера присылают, аж капитан-лейтенанта. Читаю его характеристику, черным по белому написано — мол, пьет и, самое главное, склонен к суициду.

Прихожу в отдел кадров бригады. Там сидит старший лейтенант Петя К., который успешно сбежал с одного из кораблей нашего дивизиона после пары лет службы.

Я ему:

— Петя, вы что тут, в кадрах, совсем охренели? А если он решит с жизнью красиво покончить, с фейерверком? Половина Риги на воздух взлетит!

Петя глазки в сторону и спокойно так:

— А куда я его еще дену?

Есть, конечно же, праздники более возвышенные, чем День кадровика. К примеру, 25 мая — День филолога. На флоте, понятное дело, все филологи. Правда, в самых потаенных местах души. Но ведь именно флот дал миру Даля. Так что о флотском жаргоне есть смысл поговорить особо. Вот, к примеру, что такое сундук? Если верить словарю Даля, «сундук — это вольный ящик, с крышкою на навесках, обычно с замком, нередко, окованный и со скобами». Думал ли Владимир Иванович, служивший мичманом (тогда — офицерское звание) на Черноморском флоте, что в советскую пору мичманов будут называть сундуками? А почему? Специалисты в области военно-морского жаргона утверждают: дело в том, что ранее на флоте мичману вместе с обмундированием выдавали сундучок для личных вещей. По-моему, звали так мичманов не из-за этого. Просто до обеда сундук думает, что украсть, а после обеда — как вынести.

Или возьмем слово «карась». Для нормальных людей карась — рыба. Но на флоте все по-другому. Во-первых, карась — это молодой матрос, в общем, салага. Главное же, карась — это еще и грязный носок.

Юра Нестеров, однокашник по Калининградскому высшему военно-морскому училищу, обнюхав носки (чтобы знать, стирать их или еще рано), всегда напевал: «Караси вы мои, караси, / Мне сегодня так радостно с вами…

/ Так согрейте же сердце словами, / Ка-ра-си…»

Очень сердечно у него получалось.

Что еще раз доказывает: моряки в душе поэты и филологи. Я это на первом курсе родной калининградской бурсы понял. Когда Ваня Савин, дитя сельской природы (звали мы его не иначе как Иван, крестьянский сын или Ваня — божий одуванчик), написал в боевом листке: «Кстати, пришла зима. Уместно по этому поводу вспомнить стихотворение нашего великого поэта Пушкина: «Роняет лес багряный свой убор…»

Жаль, что Александр Сергеевич не служил на флоте.

И все-таки вернемся к тому, с чего начали. 11 сентября — Всероссийский день трезвости. Все бы ничего, но именно на 11 сентября выпадает День граненого стакана и День специалиста органов воспитательной работы. Какое-то чудное, пусть и нелепое совпадение. Трезвость и граненый стакан. Да еще и день, по сути, политработника.

Кстати, хороший политработник никогда не пытается предотвратить пьянку на корабле, он старается ее возглавить.

Конечно, этот прекрасный список славных дат и не менее славных поводов можно продолжать до бесконечности. Но есть ли смысл? Замечу только одно. Когда в России спрашивают: «Десять раз по 100 граммов — это сколько?», все отвечают: «Это литр». А на Западе на этот же вопрос ответ более чем банален: «Это килограмм».

Мне часто задают вопрос: «Как я дошел до такой жизни. снимаю кино?!» Действительно как? Ведь всем понятно, что это дорогое удовольствие, требующее еще и специальной, профессиональной подготовки. Я считаю, что при желании и настойчивости в достижении цели, можно поэтапно, как говорят англичане «step&step» — «шаг за шагом» — добиться желаемого результата. И результат есть. Без лишней скромности, могу заметить, что есть и Первое место на Международном Кинофестивале и Специальный приз, и даже Денежная Премия. Премия, конечно, предполагалась на закупку дорогой кинокамеры, но времена непростые и мы ее просто пропи…, хотел сказать, отметили мы победу — это мое персональное достижение в кинопроизводстве.

Конечно же, я замахивался на игровое кино с известными в мире артистами. Но, как сказали, маститые, бери бюджет фильма и дели пополам — первая половина, это гонорары как раз известным артистам. А поскольку все мои фильмы, типа «Подводных пленников», высокобюджетные, все зависало. Но были хорошие отзывы. Даже Директор и художественный руководитель московского Дома Кино народный артист России Всеволод Шиловский отозвался, назвав книгу и сценарий «Подводных пленников» редкой ныне мелодрамой, где нет выстрелов и прочей суеты, а есть сильные характеры главных героев. Примерно так, он сказал и прикинул смету — цифра смело ушла за полмиллиарда «рябчиков» и все притихли… Аналогичная ситуация с экранизацией книги «Схватка на дне» про американский подводный спецназ. Все охают и ахают про сюжет, но денег нет.

«Охнул» и Станислав Говорухин, назвав сюжет неординарным и присудил мне первое место в номинации документальное кино на Х-м Международном кинофестивале «Балтийские дебюты». Учитывая поэтапность выдвижения на пред-кинофестивале «Время в кадре», где председатель просто похвалил, шепнув мне на ухо: «А сюжетец Ваш того — сногсшибателен…» Я как-то и подзабыл про кино и даже не поехал на красную дорожку кинофестиваля. Думал: «Что там ловить?» — типа, все там понятно… Ан нет, не прав оказался. Есть в жюри такие люди, которые видят все насквозь. Моя «САМОЛИКВИДАЦИЯ» заняла первое место с подачи Станислава Говорухина…

К документальному кино я пришел по причине того, что хочется что-то снять, а снять невозможно. Это я про игровое кино. Документальное кино также недешевое, но есть варианты и «ход мысли…» Мой «ход мысли» зарулил на частную телекомпанию «КАСКАД» в Калининграде к выходу книги «ОГРАБЛЕНИЕ ПО-КАЛИНИНГРАДСКИ». Им понравилось, что есть писатель Валерий Самойлов и он предлагает «ограбить по-калининградски». Все помнят «ограбление по-итальянски». А по-калининградски, как это? И понеслось… Причем, у меня ведь и «морские котики» задействованы. Спрашивают: «А реального «морского котика» можете добыть?» Говорю: «Сделаю!» Сидим мы с «морским котиком» и ждем на причале, где он должен был погрузиться в Калининградский канал, а затем неожиданно выпрыгнуть из-под воды на рыболовное судно, закинув из воды так называемую «кошку» с тросом и забраться на корабль. Круто?

Очень круто. Так мы и просидели с ним на причале, а у «каскадовцев» дефицит кинокамер и репортеров, а новости в этот день были весьма актуальные… Все заняты. «Моркотик» посмотрел на часы и говорит: «Все! Пора на задание…» Корреспондент: «Может, снаряжение оставите? Я сам ныряю…» «Моркотик»: «А если захлебнешься? Кто ответит? Я ответит! Нет!» «Морской котик» убыл на задание, но на телеканале его оценили, как и мои возможности. Новостной сюжет про мою книгу был впечатляющим. Руководство, просмотрев все варианты, постановило снять как сюжет с игрой двух артистов и моими комментами эпизодов. Калининград бурлил почти месяц — все ждали «ограбления по-калининградски», которое переросло в съемки следующего новостного сюжета, но уже по «сногсшибательной» «САМОЛИКВИДАЦИИ»…

Фото-сопровождение эпизодов сценария «экшн»-фильма «САМОЛИКВИДАЦИЯ»:

Фильм снимали в Калининграде на реальной подводной лодке Б-413 Музея Мирового Океана

Эпизод: командир субмарины глубину

Эпизод: всплытие на перископную

Мы достигли соглашения с руководством «КАСКАДА» и далее «ГТРК-КАЛИНИНГРАД», что всю «рабочку» съемок передают автору, то есть мне под собственный монтаж собственных фильмов. Там набралось материалов на несколько фильмов и появился, в том числе, фильм-иллюзия «МОРСКАЯ ПРОГУЛКА», где ветераны подводного флота России, собравшись на борту субмарины-музея Б-413 Музея Мирового Океана, «отдали концы» и вышли в Балтийское море, аккурат под события в Швеции, когда все искали русскую подводную лодку недалеко от Стокгольма…

Первое место с таким сюжетом было гарантировано, но при отборе и я сам стал на сторону школьников, снявших фильм о своих дедах, участниках Великой Отечественной Войны, и неплохо сняли. Молодцы! А вдруг среди них будущий Бондарчук или Говорухин? Надо поддержать их! Пусть снимают и дальше! Музей Мирового Океана, проводивший этот кинофестиваль «Время в кадре», не забыл и меня, вручив Специальный приз — это большая, дорогая по себестоимости и иллюстрированная фотографиями, книга, специально изданная про Флот России. Эту книгу обычно вручают высоким гостям, посещающим этот музей. Я был очень доволен этим призом, занявшим достойное место в моей кают-компании.

Постепенно, документальное кино стало таки перерастать в игровое. Я написал два сценария. И у меня везде задействуются летчики — что делать, родной брат Сергей Самойлов служил в морской авиации…

Кадр — эпизод в кабине самолета США — поиск упавшей американской ракеты…

Но возникла небольшая неувязочка, потому как мне надо было летчика с авианосца, к тому же, посадившего аварийный самолет на палубу авианосца. Вот этого, что на картинке:

Кадр — эпизод взлета самолета с американского авианосца

Русский пилот с авианосца России умеет все, а учитывая, что подводники и летчики друг друга неплохо понимают, особенно после третьей рюмки чая, мы быстро сориентировались в пространстве… Что в итоге получилось, судить Вам и будущим зрителям. Повторяю, это теперь американский пилот, американский авианосец… Почему я акцентирую внимание? Потому что в Фейсбуке тут же появляются комменты «специалистов», которые знают все и везде служили. Даже на американских авианосцах, не имея зарубежного паспорта… Или те, кто сходу переносит все на русский авианосец и ждет, что самолет взлетит с трамплина. Ну, нет на американских авианосцах трамплинов — нет!!!

Сюжет — аварийная посадка на американский авианосец.

HAT — АВИАНОСЕЦ США — режим фильма «экшн»

Руководитель полетов на связи с пилотом.

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Как ты Джон?

ПИЛОТ (в самолете на взлетной палубе, на голове шлем). Нормально, сэр!

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Подан пар на катапульту! Подана забортная вода на щиты газоотбойников! Взлет с угловой палубы! Джон?

ПИЛОТ. Готов, сэр!

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Давай без выкидонов, Джон.

ПИЛОТ. Понял, сэр!

Руководитель полетов. «Пятый» — взлет!

Самолет лихо взлетает и сразу делает «бочку».

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Вот паршивец! Просил же без выкидонов.

ВТОРОЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Кто это у тебя?

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Догадайся с одного раза.

ВТОРОЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Капитан Мэхэн? Что ж тут удивительного? Он в своего отца — тот тоже был таким в молодости. Фанаты неба!

НАТ\ИНТ — КАБИНА САМОЛЕТА Ф-4 «Фантом»

Пилот выполняет сложный пилотаж, и это доставляет ему удовольствие. Делает пару виражей.

(на панели высвечивается аварийный сигнал)

ПИЛОТ. «Челси» — я «пятый». Заглох правый двигатель.

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Понял «пятый». Как самолет?

ПИЛОТ. Теряет высоту. Попытаюсь завести движок.

Самолет продолжает снижение.

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. «Пятый» — что у тебя?

Пилот предпринимает усилия, чтобы спасти самолет, не отвечая на запрос руководителю полетов.

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. «Пятый» — я «Челси», приём… Не молчи, мать твою — прыгай! «Пятый» — покинуть самолет! Джон — это приказ!

На низкой высоте двигатель заводится, и пилот сообщает об этом.

ПИЛОТ. «Челси» — я «пятый». Работают оба двигателя. Прошу аварийную посадку.

РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ (вытирая пот платком с лица). «Пятый» — посадку разрешаю! (в другой микрофон) Аварийная посадка! Пожарные машины на палубу! Готовность номер один!

ПИЛОТ. «Челси» — я «пятый». Вышел в контрольную точку. Высота триста. РУКОВОДИТЕЛЬ ПОЛЕТОВ. Давай, Джон, аккуратно! Мы тебя ждем! ПИЛОТ. «Челси» — я «пятый». Нахожусь на глиссаде! Выпустил посадочный гак!

Самолет плавно сел, зацепившись гаком за тормозные тросы аэрофинишера. Раздались аплодисменты и одновременно вспышка из сопла правого двигателя, самолет загорелся. Пожарные и какие-то зеваки бросились тушить самолет. Джон сидит в кабине и не может её открыть. Люди бьют по ней, чем придется, но она не поддается. Тогда пилот показывает руками, чтобы все отошли от самолета и дергает рукоять катапульты. Джон улетает вверх в катапульте, раскрывается парашют.

ПИЛОТ (обозревая сверху). Люблю прыгать с парашютом.

Он планирует и приземляется на палубу авианосца. Все бросаются к нему. Одновременно за борт сваливают ещё горящий самолет. Руководитель полетов выбегает из надстройки авианосца и встречает пилота на палубе. Продолжение следует…

Как-то так! Так вот, у меня часто спрашивают: «Как я дошел до такой жизни. снимаю кино?!» Я и отвечаю: «Элементарно, Ватсон… Элементарно!»

Самойлов Валерий Александрович

Родился 25 апреля 1956 года на востоке страны в Петропавловске-Камчатском, а всю сознательную жизнь провел в Калининграде — самом западном городе страны. Первая половина жизни была посвящена службе на благо Отечества и прошла в подводном флоте. Вторая половина жизни ушла на подъем промышленного производства, в основном рыболовного и танкерного. Валерий Александрович прошел тяжелый путь от обычного менеджера до генерального директора ряда предприятий. Имея такой жизненный опыт, невозможно было не стать писателем. Литературную деятельность начал в 80-е годы прошлого века, будучи внешкором газеты «Страж Балтики» в Африке, https://www. litres, ru/valeriy-samoylov/ob-avtore/

Май 1989 год. Где-то в Южно — Китайском море. Основные события.

— Сережа, ты как?

«Дед» в упор смотрит на меня красными, воспаленными от недосыпа глазами. Белки в кровяных прожилках, под глазами разводы непонятного цвета, как после недельной пьянки. Веки всё норовят закрыться и забыться на какое — то время, хоть на секунду, но дед усилием воли их поднимает, они медленно ползут вверх — и мгновенно падают обратно… тысячная секунды сна! Затем опять медленный-медленный подъем…

Лицо осунувшееся, почерневшее. Чувствуется, что и умывался он последний раз… когда? А сейчас хоть бы слегка на физиономию воды плеснуть. Какое тут умывание? Душ так вообще старпом распорядился закрыть (сейчас нам только не хватает переломанных рук и ног — боцман, закрыть нахрен!) И одет стармех, как средний бомж в начале своей бомжатской жизни: футболка, когда-то белая, шорты, когда-то синие, форменные тапочки на босу ногу.

— Сережа, ты как?

Это он меня спрашивает. У меня видок, похоже, такой же, хотя, по идее, должен быть получше, посвежее, потому как я только что пришел на вахту после так называемого отдыха. По идее, должен смотреться веселым и румяным, но, увы… Перед вахтой, в каюте, мельком глянул в зеркало над раковиной в промежутке, пока ее пугал — такая физиономия приснится — заикаться начнешь.

Но какой, к черту, отдых, когда тебя вышвыривает неведомая сила из твоей же законной шконки и норовит «приземлить» на палубу каюты? Плюс ко всему, ты сам каждые пятнадцать минут вскакиваешь «кинуть смычку» в раковину. А «кидать», простите за откровенность и за подробности, уже больше нечего, одна желчь, и ее уже нет практически: не успевает репродуктироваться. Не из чего.

Пятые сутки камбуз почти не работает. Варят только картошку в мундирах и подают с селедкой тем, кто еще остался в «живых». Судно заваливает так, что кастрюли, хорошо закрепленные на печи, попросту остаются без воды: она выливается при крене, остается мизер. Какая тут варка супа-борща? Да и кому? А картошки в мундирах сварить — это вполне реально. Только вот селедку чистить палево — так и подают с кишками. Кто в состоянии, тот сам себе почистит и товарищу поможет. А компота нет, не варят: выливается.

По судну носится запах «блевантина». Выходить на палубу категорически запрещено. Да и кто попрется? Дураков нет: смоет мигом.

Судовые работы не ведутся, народ предпочитает лежать в коечках. Приказ лежать в коечках… Такой желанный там, в тихом омуте. Но в тихих омутах такие приказы не отдают. Их отдают только в подобных ситуациях.

Кое-кто пугает унитазы и каютные раковины. Приборка не делается: и женщины, и часть матросов, в чьи обязанности входит приборка, лежат вповалку без всяких приказов. Да и кому она теперь нужна? Кто спросит сейчас за грязную палубу, немытую посуду, бардак в каютах. Приборка — потом, и вещи на свое место тоже потом (у меня один нештатный стул лежит в свободной шконке, так надежнее, не будет по каюте «гулять» бесконтрольно).

Палуба проваливается вниз — спустя мгновение несется вверх. Судно падает с восьмиметровой высоты и ударяется о воду с таким грохотом и содроганием, что кажется, будто днище впечатывается в асфальт. По идее, от таких ударов швы должны разойтись, весь набор свернуться, а сам пароход — пойти на дно. Но нет, опять взлет, как на трамплине, как-то боком; мгновение в наивысшей точке, получение крена на другой борт — и падение вниз; удар, смена крена, взлет с дифферентом на корму — падение носом с креном уже на другой борт… Три тысячи тонн водоизмещения мотает, как скорлупу.

Это мы называем «четыре степени свободы». Почему четыре? Не знаю, не я придумал, но если умудриться подпрыгнуть на одном месте, приземляться ты будешь в любой из четырех сторон, возможно, даже на переборке. Поэтому и свобода четырехсторонняя.

Работает только вахта. Вернее, стоится только вахта. Идут пятые сутки поиска. Когда это все кончится? Никто не знает, кроме Господа Бога, который на исходе пятых суток поиска все-таки подставит под лучи нашей РЛС потерянный док с людьми на борту.

Но это будет только через двадцать четыре часа. Двадцать четыре часа!!!

А пока… где Бог, а где мы! Но, похоже, все еще не бросил нас…

— Сережа, ты как?

Что ответить ему, кроме того, что обязан ответить? Хотел бы иначе, но «иначе» означает потерять уважение. Прежде всего — к самому себе. Хотел бы вообще быть не здесь, а далеко-далеко, где нет никакого моря, ЦПУ, сводящего с ума недосыпа, запаха соляра, блевантина и селедки с картошкой

— всего того, что окружает меня. Но…

Он знает ответ и все равно спрашивает. Я знаю, что он знает, но все равно отвечаю:

— Нормально. Вахту принял…

Когда-то он был совсем новеньким.

Красив был необыкновенно!.. Развитая надстройка, три трюма — два впереди, один за надстройкой перед вздернутым ютом. Высокий нос ледокольного типа. Корпус слегка дутый, ровненький словно яичко, поражал плавностью обводов. Основательные мачты со стрелами — тяжеловесами…

Сиял только что наложенной краской — белый верх, черный низ, ослепительно белая полоса ватерлинии с овалом грузовой марки, под которой покрытый бурой антикоррозийкой борт уходил под воду… Смотрелся, надо сказать!

Рвался поскорее отвязаться от стенки и… ринуться туда, для чего он был построен — в море. Скорей! Скорей! Ну что там возятся, налаживают, достраивают — перестраивают. Сколько можно!

С нетерпением, вперемежку с нешуточным волнением, он ждал свой первый экипаж.

— Экипаж — это, брат, самое главное! — учил его старый буксир-паровик, ночуя под бортом красавца. — От экипажа все зависит!.. Вообще все! Судьба твоя…

— А те люди, которые сейчас у меня работают? Они… что — не экипаж?

— Нет. Это рабочие, которые тебя построили, установили механизмы, покрасили. Когда закончится твое строительство, они сдадут тебя экипажу, и вот тогда ты по настоящему пойдешь в море… Экипаж — это очень главный момент в твоей жизни! Запомни! Какой попадется — так ты и поплывешь… и таким свой горизонт увидишь! И будешь видеть этот самый горизонт, но это будет пото-о-о-м! И даже твой хлыщ иностранный тебя с места не сдвинет, если экипаж не бельмеса…

— Я не хлыщ! — Гордо отзывался главный двигатель, прислушиваясь к рассуждениям старого паровика и задетый «хлыщом». — Я Бурмейстер! Это гордо звучит! И не лицензия какая-нибудь, а фирмА! ФирмА, понимаешь?!

У меня три тысячи индикаторных! А у тебя? Триста паровых?! Да?… Меня в Дании построили… Не чета твоему… камбузному примусу… Тоже мне…

— Ну, хорошо, пусть Бурмейстер. Допустим… но посмотрим еще как ты выгребаешь… Уж больно много хвалишься, как я посмотрю, такие хвастуны больше на выхлоп горазды, а на деле — так себе…

Паровичок как будто специально подзадоривал породистого иностранца, но беззлобно, не такой уж он был и вредный, этот старенький буксир. Попыхивал себе трубой да поскрипывал кранцами из автомобильных покрышек о борт сухогруза.

— Я таких как ты в молодости перетаскал… знаешь сколько? Вот сюда, обратно в завод! Берешь за шкворку и тянешь, и видит он уже не горизонт, а мою корму… Главный двигатель только пузыри пускает. Всякие были — и Бурмейстеры тоже, кстати были. Иные только горизонт увидят, так сразу обратно к стенке просятся. Я в молодости, веришь, далеко ходил. И экипаж у меня лучшим был! И на горизонт насмотрелся, а не… вот это!

И паровичок обвел прожектором вокруг.

В заводской гавани только и разговоров было что о горизонте. Многие суда, которые трудились тут же по хозяйственным нуждам, как правило, преклонных лет, не выходили за ее пределы, а значит, сейчас не видели этого таинственного горизонта, но в молодости, судя по их рассказам,

насмотрелись вдоволь. А рассказы были! Слушать — не переслушать…. И в каждом — горизонт.

Молоденький сухогруз все пытался узнать, чем же хорош и привлекателен этот загадочный горизонт. Но никто ничего толком объяснить не мог, только отмахивались — мол, выйдешь, сам все поймешь…

— А машина моя Путиловского завода, понял, — не унимался паровик, задорно подрывая главным предохранительным клапаном. — И хожу я на ней вот уж пятьдесят годков как…

— Во-во, патефоны всего мира по тебе слезы льют, играть они не могут, иголок не хватает. — Огрызался главный двигатель сухогруза, надо признать весьма злобно.

Это было ударом ниже ватерлинии. Про патефоны, особенно про иголки для них, в гавани было очень неприлично говорить, даже случайно упоминать в разговоре со старым судном, а уж тем более вот так откровенно с намеком. Стоящий в ремонте контейнеровоз заступился за старого паровичка:

— Слышь, ты… чудо забугорное… я вот сейчас навалюсь на тебя и не посмотрю, что ты новострой… Твое дело сейчас последнее — стоять — достраиваться — налаживаться, ты еще на горизонт не ходил, а уже понты гнешь, как будто три зимовки и семь полярок у тебя за кормой… Тебе до этого буксирчика поковырять на волне да мазута с солярой сожрать тысячи тонн, а ты… Закрой свой выхлоп, не зли меня больше, салага! Ты свою заготовку сначала на горизонт выведи, а уж потом можешь свое суждение иметь…

— Да я Бурмейстер!!! Бурмейстер! У меня три Зульцера в подсобных и один аварийный…

— Нет уж, нет уж! — Немедленно подал голос аварийный дизель-генератор. — Ничего общего с вами буржуйскими изделиями иметь не хочу! Я аварийный, и даже в параллель с остальными не встану. Я выше вас, хоть и слабее, но я — последняя надежда… это когда вы все гайками своими буржуйскими подавитесь… Поэтому я живу на самой верхней палубе… в отдельном персональном помещении… мне досмотр персональный положен и солярка из отдельного бачка… Не то что вам — мазут с водой… Б-р-р-р!!!! А строили меня в Барнауле. Там тоже хорошо делают, вот!

Но главный не унимался:

— Предатель! И не подавимся мы гайками, ты еще свои собирать по своему персональному кабинету будешь… если не заржавеешь вовсе! — презрительно бросил он «аварийному», поняв, что союзник из него никакой, и обратился к рулевой машине:

— А вы, милочка, что скажите? Будете ли вы входить в наше механическое содружество или как мистер аварийный чураться вздумаете?

Рулевая машина ответила:

— Право… лево… право… лево… ах, куда же, кто ответит? Я право же… лево же… нет, право же не знаю… мне тут надо еще сообщиться… нет сопрячься

… нет, все-таки сообщиться с неким балл ером. Кто это или что это я пока не знаю, но думается мне, что пока мы с ним тесно не…. М-м-м-м… соединимся… хи-хихи-хи… я ничего конкретного сказать не могу…

— Вот же вертихвостка… Сдается мне, что один раз соединившись, крутить этим баллером она будет всю оставшуюся жизнь как захочет. И не отцепится он от нее… А балл ер — я знаю серьезный мужик, тяжелый, недавно из кузнечного цеха привезли, видел, когда еще снаружи стоял… Жаль, что им помыкать будет такая…

— Какая такая?! Ты уж тут сплетни — то не распускай, я тоже как и аварийный повыше тебя расположена, отдельная жилплощадь, над ватерлинией, кстати прошу заметить, вход посторонним воспрещен — а это не для всяких райончик… дверь под замком. Вот! Тебя самого на прошлой неделе в доке… сопрягли с валом… а проще — вал вставили в задницу. И очень жаль, что не винтом вперед! Как, самочувствие?

— А-а-а!!! — Взревел главный двигатель. — Я Бурмейстер!!! Я Бурмейстер и Вайн!..

— Ты уж определись кто ты, родимый, Бурмейстер ты или ты Вайн… может «Боря-Ваня», короче…

[Примечание: Брянский машиностроительный завод выпускал судовые дизели по лицензии «Бурмейстер и Вайн», в народе изделия БЗМ называли «Боря-Ваня» за топорную сборку. Здесь рулевая машина намекает на то, что главный двигатель все-таки лицензионный, а не фирменной постройки.]

— Да ладно вам ссориться друзья… Мы же единое целое… или нам еще предстоит быть таковым. Нам всем вместе жить и работать. Чего ж мы ругаемся? Ведь только-только познакомились. — Миролюбиво разводил сухогруз спорщиков, отмечая, однако, про себя с неудовольствием, что главный двигатель хоть и молод, но вступает в пререкания со старшими. Как бы не намучаться с ним в дальнейшем, гонору много, пытается лидером стать и собирает вокруг себя союзников. И чем это может закончится? А если он и брашпиль смущать начнет? А там и тяжеловесы с их лебедками! Они хоть и на палубе — однако, зачем склоки…

А как на самом — то деле окажется… весит он тонн триста… Оправдает ли свой вес? Вдруг и впрямь не выгребет? Хвастает своим происхождением. Зачем? Спросить у паровичка?

— Да ты не обращай внимания, — шептал паровичок. — Сейчас все кто в лес, кто по дрова. А выйдете в море, в рейс — работать когда начнете — на том и закончится все разногласия и выяснения… Попомни мое слово. Там не до амбиций будет. И самое главное — каждый поймет, что кто б тебя не строил, какого бы ты ни был происхождения и каким бы главным или вспомогательным ни был, все одно — один он ничего не значит… Только вместе! А вместе — сила! И хранитель этой силы — это ты. Ты даешь им приют, ты оберегаешь их от непогоды, воды, холода, но самое главное — это ты держишь горизонт, а не они!

.. Как-то вот так неожиданно на борту появился экипаж… Сноровисто и быстро обжился, освоил технику, разобрался в механизмах. Очень быстро и грамотно обуздал главный двигатель. Тот и фыркнуть ни разу против не фыркнул, а глянь — уже работает, сам не понял ничего, только выхлопом попыхивает, причем, вполне удовлетворенно… И против ни слова не говорит. Рулевую совместили с баллером и согласовали с ходовым мостиком. Она только согласно репетовала команды, поступающие извне и уже не задавалась вопросом — «вправо или влево», а туда, куда ей прикажут. Вспомогательные встали под нагрузку и начали свой бесконечный бег, меняя друг друга через каждые трое суток. Им трудиться предстояло много, иногда даже в паре, если не хватало мощности — электроэнергия необходима на судне постоянно…

Паровой котел поднял давление и так и стоял, раздавая по мере надобности свой продукт тому, кто в нем нуждался — нагрев воды, отопление, пропарка сепараторов и… мало ли куда пар на судне требуется.

Деловито закрутилась антенна РЛС, в радиорубке запищала морзянка, в штурманской появились карты… много карт, около трех тысяч — на весь мировой океан. Мало ли где ходить придется… положено карту иметь на каждый район плавания.

По палубе раскатывали швартовые концы, палубная команда умело делала на них оганы, а потом скручивала их на вьюшки или переправляли в шкиперскую для хранения.

Все при деле, все заняты. Всех тормошат, проворачивают, испытывают, пробуют в разных режимах. Каждый занят и поговорить некогда. А уж тем более поспорить, кто главнее…

Танки заполнили топливом, водой, маслом.

В провизионные камеры приняли продовольствие, в кладовые неисчислимое количество судового снабжения — запасные части, тросы, бочки с краской, баллоны с фреоном, кислородом, ацетиленом.

На корму погрузили и закрепили запасной винт, а под полубаком — запасной якорь. Корпус сухогруза сразу погрузился на несколько делений грузовой марки в воду….

— А ведь еще и груз будут грузить, — опасливо подумал сухогруз. — И куда же мне еще погружаться-то?…

А еще спустя некоторое время сухогруз вышел в море. Не на очередные ходовые испытания, а уже навсегда. У него началась взрослая жизнь. Стоящие в гавани пароходы гуднули на прощание — семь футов под килем и главное — держи горизонт! Держи горизонт всегда и изо всех сил!!!

— Да что же это такое — горизонт?…

Понял сухогруз что такое горизонт сразу… Это та линия, которая всегда впереди, слева на право, или наоборот, не важно. Главное, чтобы она всегда была перед тобой.

Загруженный в ближайшем порту по самую ватерлинию, он старался оказаться на ровном киле, сверяясь постоянно с линией далеко впереди так, чтобы она была всегда перпендикулярна его вертикальной плоскости. На волне покачивало, сухогруз тяжело клонился то на один борт и старательно гасил амплитуду, то переваливался на другой. Он держал горизонт.

…Тяжелым выдался первый рейс. Груженый по самую марку сухогруз Северным морским путем в летнюю навигацию следовал во Владивосток. Летняя навигация… Это только название — летняя. Караван шел по ледовым полям, ведомый ледоколами. Тут и там попадали в ледовые ловушки и тяжелые льды иной раз часами сжимали корпуса судов каравана своими чудовищными тисками, пока трудяга ледокол не вырывал их из плена по одному и не выводил на чистую воду. То один пароход, то другой.

И сами суда каравана, не дожидаясь подхода ледокола, давали нередко полный ход, чтобы пробиться через лед к полынье, разгребая льды своим форштевнем, получая нешуточные удары по корпусу.

После Певека стало легче — часть груза выгрузили, а после Эгвекинота — так совсем порожнем пошли… прямым ходом на Владивосток.

Вот уж где, стоя у стенки и отдыхая, в наступившей тишине могли наговориться. И как всегда главный двигатель хвастался больше всех:

— Я на полном ходу работал! Вот! А однажды я в течении сорока трех с половиной минут сто десять процентов мощности выдавал! Во! Мог бы и больше! Мне по крейцкопфу! Я сделан так, что и сто двадцать могу выдать, но ограничитель стоит…. А так бы выдал. Я Бурмейстер!!!

— А я, — начала рулевая машина, — могла бы вообще… Только иногда меня с балл ером разобщали, когда в ледовые поля попадали… Это чтобы балл ер мой стальной меня не поломал…

— А механики! — Не унимался главный двигатель. — Это ж вообще народ классный. Меня чуть не облизывали…. Масла хочешь — на тебе, и протрут, и подтянут, и водички подольют, а уж по топливу и говорить нечего — фильтры меняли через каждые сто часов!.. Сто часов! Да я для таких работать буду как…

Главный двигатель не знал, как он будет работать ради такого доброго отношения к себе, поэтому не нашел нужных слов.

— А один механик, он самый старый из них, каждое утро ко мне спускался и ходил вокруг, чистой ветошью протирал, маслице в лубрикаторы самое чистое подливал. Лично! Смотрел подолгу в окна турбины — как там смазка… Все прислушивался, иногда линейку приставлял ко мне и ухом прикладывался… Он самый внимательный был. Все гладил меня и слова какие — то ласковые говорил. Такой приятный старикан!!! Жаль я ничего сказать ему не мог.

Главный двигатель вздохнул…

— Однажды решил поприветствовать его — цвыкнул клапаном, мол, «здравствуй, уважаемый, рад видеть тебя, как здоровье», так он и не понял. Встревожился, собрал всех механиков вокруг меня и давай меня все вместе обслушивать. Просто облепили… Я — то потом понял, что не надо было мне приветствовать механика, они наш язык не понимают, подумали, что заболел я, ломаться начал вот и встревожились.

— Ты осторожней с приветствованиями, — подал голос один из Зульцеров, — вон у нас третий номер поприветствовал однажды третьего механика — так он взялся разбирать его. Хорошо этот самый старый механик вмешался, он у них главный оказывается, запретил. Говорит, мол, если техника работает, так не… х… не… х… что-то там слово сказал, не знаю такого и что оно означает — но часто слышал в разговорах механиков, технику эту трогать! Во как!

— Механики — вообще народ самый главный на пароходе! — Начал рассуждать главный двигатель, и как всегда безапелляционно. — Как что ломается или что-то сделать надо — так к механикам бегут…

Тяжеловесы немедленно возразили:

— Самый главный — это боцман. Он никогда не говорит, а только ругается, всегда матом и его все слушаются!

— Тю-ю-ю-ю!.. — Сразу возразил главный, — ругаться — не значит быть главным… И ругается он только на палубную команду. А ты видел хоть разок, чтобы он на механиков ругался? То-то! А механики твою лебедку тогда в Певеке на разгрузке вылечили… что, забыл? А боцман не смог бы… Нет, главные на пароходе механики…

— Капитан на пароходе главный, — вмешалась рулевая машина, — я — то точно знаю. Это он на ходовом мостике командует и мной, и тобой… кстати. И всем остальным — он командир, его слушаются… Причем ругается и кричит редко, практически — никогда, наоборот, говорит тихо, а слушаются все до одного, и даже механики! И отвечает за все — тоже он, спроси у радиорубки, она подтвердит… А механики — не спорю, хороши! И со мной обращаются как надо!

— А что это мы все о себе, давайте спросим как там у нашего…. Он что-то молчит совсем…

Сухогруз понял, что речь идет о нем… А он молчал, с трудом пересиливая боль в палубе, немного просевшей под грузом, и теперь вновь пытавшейся распрямиться. Боль в натруженных штаногутах, не единожды сжатых чудовищным давлением льдов, металась всполохами от киля до самой мелкой кницы под палубой.

Ныла правая скула в районе ахтерпика — получил удал глыбой льда из-под винтов ледокола, когда тот брал его на цигундер, выводя из ловушки, спасая от сжатия там, еще в Карском море.

Болели бока, оцарапанные острыми гранями льда, а ватерлинии и вовсе не существовало — была стерта, только наварыш грузовой марки сохранился. Да и днище все отполировано — ни следа от краски.

Но ни капли, ни единой капли воды не пустил сухогруз за свою обшивку! Даже крохотной фильтрации! Даже через дейдвуд — самое слабое место любого парохода! Чего это стоило ему, сухогрузу, там, когда трещали борта под напорами льда, знал только он сам, но говорить почему-то об этом не хотелось. Хотелось просто молчать и слушать о чем говорят его механизмы. Слушая их он немного забывал о боли. Во всяком случае она казалась не такой резкой…

Он был рад, что его подопечные выдержали первый серьезный переход, все исправны и как будто бы даже довольны. А он сам… да ладно уж, как-нибудь обойдется… Ведь будет док, будут работы. Уберут гофры, вырежут гнутые листы обшивки и шпангоутов, вставят новые, покрасят днище, отобьют новую ватерлинию и он опять пойдет в море… Опять будет держать горизонт, во чтобы это ему не стало, даже если загрузят его не совсем правильно и метацентрическая высота опасно взметнется к святая святых — к метацентру, он будет на этом самом горизонте стоять ровно и хранить всех тех, кто находится в его еще сильном и прочном теле…

… Прошло много лет с того момента, как он покинул свою первую гавань. Работа, работа, работа, ремонт, док раз в четыре года, опять работа, ремонт раз в два года, потом опять док…

Вот так и крутился сухогруз по той части земного шара, которая не является сушей…

Разные воды — теплые южных морей, холодные арктические, мутные тропических рек — Вьетнама, Камбоджи, Бразилии, голубые, зеленые, черные, бурые.

Циклоны, тайфуны, свирепые штормы, дожди, ливни… Иногда ливни из свинца — там во Вьетнаме. Бухты укрытия — и с постановкой на якорь и без права постановки, только в дрейфе…

Гонки на сигналы SOS, разливы топлива, течи дейдвуда и кошмарные аварии своих механизмов…

Туманы Камчатки, Приморья, фьордов Норвегии. Духота юга и холод севера. Красоты богатого Сингапура и убожество прибрежных поселков Чукотки… Малые глубины, острые подводные камни, береговой накат, посадки на мель в стремительно меняющихся фарватерах Амазонки, Сайгона и других рек… Не любил сухогруз рек — мутные воды, изменчивое дно, а главное — нет горизонта. Шлюзы и каналы — тоже не любил, но что поделаешь — раз надо, будем заходить и туда…

Порты заходов — Азии, обеих Америк, Европы, Африки, даже в Антарктиду — самолеты, вездеходы, ученых, рабочих, дизель-генераторы, топливо, продукты, одежду, ездовых собак…

Грузы — лес, товары в ящиках, мешках, насыпью, навалом, генеральные, военные на Кубу, Вьетнам, бананы, тракторы, автомобили, турбины, уголь, руда — железная, медная, марганцевая — какой только не было…

Спокойные, напряженные, размеренные «линии», иногда даже «голубые» и «золотые»… Глубокие и непредсказуемые «трампы», когда месяцами, даже годами не приходилось заходить в родной порт Владивосток… Тайм-чартеры — вообще черт знает что такое…

Рейсы — тяжелые и легкие. Особенно тяжелые — это полярки, несколько раз проходил Северным морским путем. Однажды даже зимовал зиму в Певеке, когда не успел выскочить до конца навигации и пришлось вмерзнуть в лед до лета…

Да и на «юга» рейсы легкими не назовешь, там свои прелести. Пусть нет лютой стужи и снега, зато в наличии не менее лютая жара. Влажный раскаленный воздух с минимальным количеством молей кислорода — главный двигатель, да и впомогательные, жаловались, что дышать тяжело. Теплая вода за бортом, что для механизмов скверно, да и для корпуса тоже — усиленная коррозия, правда, точка выпадения росы гораздо дальше, чем на «северах», но по вечерам конденсат тек потоком от клотика до киля…

… Минули годы… Многие годы…

Нерушимая империя оказалась вполне рушимой. Ремонты стали редкими и отвратительными. Экипажи все более молодыми и малоопытными, а иной раз — вообще вопиюще безграмотными. Главный двигатель все чаще отказывался работать в таких условиях и требовал себе более качественное топливо, масло, квалифицированное обслуживание. Понятное дело его никто не слушал сколько бы он не цвыкал клапанами и не гремел крейцкопфами. Да и другие механизмы возмущались и устраивали забастовки, выходя из строя.

Однако, люди с каким-то маниакальным упорством заставляли технику работать не обращая ни малейшего внимания на ее протесты, не думая ни о своей безопасности, ни о безопасности груза, не о безопасности судна.

Сам сухогруз давно забыл о том, что такое краска, док, полноценный ремонт и мерная миля. Ничего хорошего это не предвещало и наконец настал конец — он оказался в какой-то бухте, вдали от порта, даже не пришвартованным, а просто посаженным на мель. А чтобы не смог дрейфовать — еще и затащили нос насколько это возможно на берег. Так и оставили.

Иногда наведывались лишь затем, чтобы снять, открутить, сгрузить на плашкоут что-то, что может представлять ценность или может быть продано. Началось разграбление. И сухогруз не мог никак этому помешать. Даже утонуть от стыда не мог — берег цепко его держал, погрузиться дальше он уже не мог — и так сидел прочно на прибрежной мели.

Главный двигатель говорил теперь тихо, словно был дремучим стариком, что собственно и соответствовало действительности:

— Ничего от меня Бурмейстера не осталось, всего выпотрошили, один остов да коленвал остался. А Зульцеров вообще уж нет — целиком поснимали. И меня бы вытащили, но сил таких у шантрапы нет, только в заводских условиях… Да кто ж им денег даст на завод. И рулевой машины уж нет. Покряхтел и продолжил:

— Аварийный целиком забрали — он практически новый, мало поработал, причин не было — мы практически и не ломались, чтоб его гонять. Выкрутился, видишь ли. Теперь на новом месте при почете и при деле. А мы с тобой… Ты слышишь меня?

— Слышу. — Эхом отзывался сухогруз. — И стрелы свезли, и цепи с якорями, все двери поснимали. В трюмах вода, в помещениях разруха… Как будто и жизни другой никогда на нас не было… Все подмели… И куда теперь? Получается так век доживать. Ты ж меня с места не сдвинешь…

— Выходит так… Не смогу я тебя с места сдвинуть… А зачем? И винта к тому же давно нет… Сняли без всякого дока… Дифферентовали на нос порожнем, помнишь, еще до этой бухты? Винт заголили и сдернули…

— Помнишь, — проворчал сухогруз. — А как тебе лучше — на патефонные иголки пойти или тут на берегу сгнить?…

— Ну ты, брат, загнул! Я же Бурмейстер!!! Кому в голову придет Бурмейстера на иголки пустить?! Я ж фирмА!!!

— Да кто тебя спрашивать будет!!! Бурмейстер ты или В айн… или Боря-Ваня… Металлолом есть металлолом. Мы сейчас с тобой металлолом… Главный вдруг встрепенулся, словно осененный внезапной мыслью:

— Как ты думаешь, сейчас в стране с патефонными иголками дефицит или как?

— Сейчас в стране патефон днем с огнем не найдешь. Следовательно иголки не нужны… и дефицита нет. Но ты особо не обольщайся — на гвозди переплавят… Ты почему спросил…

Я когда-то старому паровичку намекнул насчет патефонных иголок… Помнишь? Так вот и нам сейчас пора бы уж на иголки… то бишь на гвозди. Интересно, а как он там, паровичок-то?

— Эх! — Вздохнул сухогруз. — Скорее нет уже паровичка… Ему и тогда уже было лет полета, теперь уж под девяносто… Порезали уже… Пароходы так долго не живут… Вот мы с тобой — сорок лет и все. На свалке.

— А люди, когда ненужными становятся — куда потом? Также в бухту?

— Сначала на пенсию, потом на кладбище. — Коротко ответил сухогруз.

— Да ты-то откуда знаешь, знаток?

— Я брат ты мой, много знаю. Я фильмы вместе с экипажем смотрел, радио слушал. Тебе из ямы не видно было, а я мог наблюдать…. Сначала кинопередвижка была, называлась «Украина»… В нее вставлялись такие бобины с кинопленкой, они крутились — и фильм получался… Телевизоры потом пошли… Но они только в портах могли показывать… Это потом, много позднее, когда оборудование установили, их можно было и в море смотреть… А еще позднее — у каждого свой телевизор был — там и фильмы смотрели, и музыку слушали и вообще… много чего можно было делать. Компьютером называется… планшетом…

Сухогруз помолчал, потом продолжил:

— Так вот, когда кинопередвижка была — экипаж собирался весь на просмотр фильма, все вместе смотрели… И фильмы были замечательные, а когда эти… планшеты пошли… каждый отдельно, по каютам… и такую гадость смотрели!.. Тьфу!..

— Раньше, чтобы фильмами обменяться — даже курс меняли, чтобы со встречным судном ошвартоваться для обмена фильмами. Для всех радость была! А потом!? Все по каютам шхерятся, у каждого свое кино, вместе не собираются и… и наплевать друг-на-друга… Что-то вот как-то повернулось, что наплевать стало.

— Ну и… что?

Сухогруз вздохнул и сказал:

— Если людям друг на друга наплевать, то, как ты думаешь, есть у них дел до старого парохода? Ты пьяных механиков забыл? Как один из них спалил вспомогач? Или штурмана что на камни нас посадил… тоже как стекло был остекленевший. Раньше бы такого никогда! А сейчас — грабь и увози!.. Вернее, уже грабить нечего.

— Ну и что?

— Что ты заладил… «ну и что». Вроде Бурмейстер, а соображаешь как ДКРН [Двигатель Крейпцкофный Реверсивный с Наддувом] какой-нибудь… Сгнием мы тут с тобой, ржа все слопает. Даже на гвозди никак не сгодимся, потому что из ржавчины получается только ржавчина.

— Так что нам с тобой делать?

Сухогруз долго молчал. Спешить некуда. Его никто не ждет в порту с необходимым грузом, ему не надо спешить, уходя от непогоды, не надо соблюдать график линии. И главное — ему теперь совсем не нужно было держать горизонт, т. к. горизонта перед собой он уже много лет не видел. А видит только берег с уходящими вертикально в небо скалами — дикий берег, на котором никогда не появятся люди.

— А ничего не надо делать… Просто гнить дальше, пока от нас не останется даже ржавщины…

Так и стоит бывший красавец, завалившись на борт и выставив забор шпангоутов, сквозь которые гуляет ветер. Кусок ржавчины. Ненужный никому. Не сумевший вовремя утонуть, потому что был верен долгу. Долгу хранить свой экипаж. Пытающийся понять почему он брошен умирать позорной смертью на суше, потеряв свое имя, свой экипаж, свой горизонт.

Каждый вдруг оказывается перед своей мелью и медленно заползает на нее… или это мель его затягивает на себя. Не суть. Главное — это то, что каждый честно выполнивший свой долг оказывается на ней. На той мели, с которой никто уже не сможет тебя сдвинуть. Последней мели, после которой ты не нужен будешь даже на гвозди…

P.S. Навеяно видом брошенных кораблей. Ведь когда-то у каждого из них была своя жизнь. Очень похожая на человеческую.

Первые чемпионы. Командующий флотом. Подводная лодка «Комсомолец». Немец и краснофлотец. Дублер. Знакомство с Анастасией Вертинской.

Лето 59-го, южный берег Севастополя, Голубая бухта. Идет съемка подводных кадров, первых в Союзе, известного сейчас фильма «Человек — амфибия». Кто играл главных героев, сейчас знают все. Это — Владимир Коренев и Анастасия Вертинская. А вот кто их дублировал под водой? Судьба распорядилась так, что я оказался среди них. Узнав об этом, мой новый друг, врач и мемуарист Владимир Николаевич Косорецкий, у которого я находился в гостях, приехав в Белую Глину Краснодарского края из Севастополя, к своей сестре, буквально заставил меня поделиться историей моей подводной эпопеи. Поэтому, 8-го февраля 2007 года я и приступил к своим воспоминаниям. Во что это выльется, пока еще не представляю. Но поскольку я стоял у истоков зарождения подводного спорта, являясь одним из пионеров и одним из первых мастеров спорта СССР по подводному плаванию, то мог бы рассказать много интересного, связанного с этими событиями, тем более что близится юбилейная дата — 50 лет со времени проведения первых всесоюзных соревнований по подводному спорту.

Первые всесоюзные соревнования по подводному спорту состоялись в Крыму, в местечке Карабах, в 1958-м году. Первые чемпионы — москвичи: Рем Стукалов и Елена Воронкова. Она-то и дублировала потом Анастасию Вертинскую под водой. Мне, конечно, очень тогда хотелось тоже принять участие в соревнованиях, но, врать не буду, не удалось, по одной простой причине. Наша команда, к тому времени, еще находилась в стадии формирования. Да и я, молодой лейтенант, выпускник Каспийского высшего военно-морского училища, был больше занят службой, осваивая вверенную мне должность помощника командира ПДК — 38, приписанному, кстати, к водолазному отряду.

Пользуясь случаем, хочу поведать читателям, что «от звонка — до звонка», четыре года, бок о бок за одной партой, просидел в училище, с будущим героем Советского Союза, покорителем Северного Полюса подо льдом, командиром соединения атомных подводных лодок, а в последствии, командующим Черноморским флотом, времен раздела Союза, адмиралом Эдуардом Балтиным. И чтобы о нем сейчас ни говорили, для меня он всегда был и остается порядочным человеком, хотя и в меру честолюбивым. Я помню, как мы познакомились на Варшавском вокзале, в Питере, когда ехали поступать в училище. И он уже тогда, с твердостью в голосе, заявил: «Я буду адмиралом!» Вспомнил о его пророчестве, когда он объявился в Севастополе, в качестве командующего флотом. Я же, считая, что ему в то нелегкое время было не до меня, не дал ему знать о своей мелкой особе.

В 60-м, с помощью Никиты Хрущева, сократившего на 1200000 вооруженные силы, я стал гражданским человеком. Хотя буквально через полгода, я тоже оказался на экспериментальной подводной лодке. После демобилизации я уехал в Ленинград, где устроился в закрытый научно-исследовательский институт, так называемый раньше почтовый ящик № 560, в котором разрабатывали ракетные установки, для стрельбы из подводного положения. Ставили их на обычных, дизельных лодках, в Балаклаве, под Севастополем. Там построили специальную штольню, в которую подлодки могли заходить, не всплывая. Это был целый завод, с доком, для их ремонта. Меня постоянно посылали туда в командировку. И я был не против, т. к. в Севастополе жила моя будущая жена. А потом все круто изменилось. Мне предложили ехать в Североморск, на атомную подводную лодку, хотя и с тройным окладом. Но меня это не прельстило. Я хотел отшутиться: «У меня еще детей нет», — намекая на радиацию. Но шутку не поняли и меня уволили «по собственному желанию»… начальника. Но, как говорится, «все, что ни делается, все к лучшему». В данном случае для меня. Как стало потом известно, меня посылали на печально известную подводную лодку «Комсомолец», затонувшую, по неизвестной причине и до сих пор не поднятую, на которой, кроме экипажа, погибли 18 научных сотрудников нашего института.

Да, но вернемся к «нашим баранам». В Севастополе часто снимались фильмы и его жителей приглашали принимать участие в массовках, как они говорили, в качестве статистов. Даже платили за это… 3 рубля. Деньги, даже по тем временам, мизерные, причем независимо от затраченного времени. И хорошо, если это час-два в толпе постоять, поглазеть. А вот я, один раз, попал впросак. На съемках фильма «Трое суток после бессмертия», мы, от зари до зари, бегали по степи, под палящим, летним солнцем, играя в войну. А я, к тому же, в форме немецкого солдата, с каской, на два размера больше и тяжелым немецким пулеметом на плече. Кроме кровавых мозолей на обоих плечах, я за эти несчастные три рубля, еще и заработал травму носа. Каска постоянно сваливалась мне на лицо, когда ложился стрелять. На другой день игралась сцена эвакуации раненых на шлюпках. Меня, как настоящего раненого, забинтовали, как мумию. Когда потом смотрели кино, друзья спрашивали меня: «Ну и где ты?», — на что я отвечал: «Вот тот немец, с каской на морде, стреляющий из пулемета, и краснофлотец, больше всех замотанный бинтами (с десяток пакетов ушло)». — «А…», — разочарованно усмехались они.

Зато, много позже, когда я уже был старшим помощником капитана учебного судна «Руслан» и непосредственно на нашем судне снимали фильм «Посейдон спешит на помощь», а я их обеспечивал, мне, «по блату», выделили маленькую роль водолаза, хотя и без слов, но крупным планом. Сценка: водолазы на палубе слушают, как артист, играющий боцмана, поет, аккомпанируя себе на гитаре. Я уже сейчас не помню его фамилию. Он, еще в детстве, играл беспризорника, по кличке «Мамочка» в «Республике Шкид». А вспомнил, Кавалеров его фамилия.

Тогда я познакомился со многими известными артистами. В первом фильме — с Заманским, а во втором — с самим Жженовым. Когда он не был занят, то любил половить рыбку на удочку. Вот в это время к нему можно было «подгрести». Он был очень интересный собеседник, Но как только заходила речь о его пребывании в «местах не столь отдаленных», он тут же надолго замолкал. В одной из главных ролей был задействован бесшабашный красавец Каморный — любитель погулять и выпить. Они с Кавалеровым, по вечерам, еще «подрабатывали» в ресторанах — пели частушки, «кося под Шурова и Рыкунина». Каморный хорошо играл на маленькой, многоугольной гармошке, а Кавалеров — на гитаре. Когда Жженов прилетал, в выходные дни, на съемки, их долго «вылавливали» по всем ресторанам. Благо, что их в те времена было не слишком много.

Судьба Каморного, как впоследствии стало известно, оказалась печальной. Он, получив квартиру в Москве, решил отпраздновать новоселье, которое было таким шумным, что соседи вызвали милицию. Каморный, вспыльчивый по натуре, не стерпел грубого с ним обращения милиционера и кинулся на него с ножом. Тот дал предупредительный выстрел в воздух, но пуля, срикошетив, каким-то фатальным образом, попала в Каморного. Рана оказалась смертельной. Такова официальная версия. Милиционер действовал по закону, и уголовное дело даже не возбуждалось.

На улицах Севастополя часто можно было увидеть знаменитостей.

Однажды я наблюдал картину, как дети, увидев Филиппова, смеялись, показывая на него пальцем. Он тут же от них убежал. Действительно, кто помнит этого комика, подтвердят, что зрители, от одного его появления на экране, уже начинали смеяться. Да, что там дети, моя жена, увидев Гусева, своего любимого артиста, так закричала: «Смотри, Гусев», — что он оглянулся и покрутил пальцем у виска.

Опять я уклонился от основного фильма, ради которого и начал эти записи. Итак, на этот раз, в Севастополь прибыла съемочная группа фильма «Человек — амфибия, во главе с молодым тогда новатором — режиссером Эдуардом Розовским. Он рискнул на то, что до него еще никто не делал — на подводные съемки. Все оборудование — водонепроницаемые прожектора, боксы для кинокамер и пр. пришлось им делать самим. Место для подводных съемок выбрали в Голубой бухте (Сейчас она стала Желтой — в нее вывели городскую канализацию). Там была самая прозрачная вода, с видимостью более десятка метров. За остальным оборудованием — ластами, масками и аквалангами, а, главным образом, за обеспечением людьми, дирекция фильма обратилась, через командование Черноморского флота, к нам — подводникам. В наши функции входило подводное освещение съемок — работа на прожекторах.

На роль дублеров основных героев — Гутиэре и Ихтиандра, были назначены первые знаменитости, первых соревнований по подводному спорту. Это была, как я уже сказал, москвичка Елена Воронкова и чемпион Ленинграда -

Анатолий Иванов. Я его знал и до и после съемок. Впоследствии, часто вместе выступали на соревнованиях. А однажды в Москве, на первенстве военно-морского флота (Он выступал за Ленинградскую военно-морскую базу, а я — за Черноморский флот), попали в сборную ВМФ и были оставлены на сборы, готовиться к первенству вооруженных сил. И мы жили с ним вдвоем, в гостиничном номере. Парень он был, в общем, неплохой, но как мне тогда казалось, немного зазнавался: «Меня девочки на улице узнают, говоря, смотри, этот парень играл в фильме «Человек-амфибия» — Ихтиандра». Кто там мог его узнавать, если он был в маске, а снимал маску уже основной актер — Коренев. Это так же, как не узнавали меня, в каске и бинтах.

Читатели, конечно, помнят, что в подводных сценах был короткое время задействован еще один персонаж. Это отец Гутиэре. По сценарию, он должен был, с помощью сети, поймать Ихтиандра в тот момент, когда он будет выплывать из грота. Старик этот должен быть худым и жилистым. Ассистент режиссера нас всех осмотрел в голом виде и выбрал на роль его дублера Тонконогова, одного из членов нашей команды и меня. И мы, по очереди, участвовали, в разных дублях, в съемках. Мы с ним, телом были, как два близнеца. И потом, глядя фильм, долго спорили, чей дубль попал в окончательный вариант. В нашу с ним задачу входило передвигаться по грунту, неся сетку на плече, к подводному гроту, закрытому металлической решеткой, как калиткой. Через каждые пять метров, на грунте, лежал акваланг, из которого можно было подышать. Разумеется, в это время кинокамера не работала. Чтобы тело не всплывало, в галоши были вложены свинцовые стельки.

Кормили нас по водолазному пайку, в который входили сгущенка, печение, колбаса и даже сыр. В команде нашей были, в основном, матросы срочной службы и все эти деликатесы были для них неожиданным праздником. Кроме того, еще получали по десять рублей. А однажды у нас на базе оказалась сама Анастасия Вертинская — совсем еще юная в то время, 17-и, или даже 16 лет. Вот такой цыпленок попал в двойное окружение молодых, здоровых, на три года лишенных женского общества, самцов, вожделенно пытающихся вживую потрогать настоящую актрису. Не знаю, что бы было, если бы не сопровождающая ее, мужеподобная, рыжая дама, с сигаретой во рту. Сначала она, прокуренным, хриплым голосом, тщетно взывала к ней самой: «Настя, иди сюда!» Но матросы цепко держали ее за руки и не думали так легко, добровольно отпускать. Тогда этот «цербер в юбке» смело пошел на штурм толпы и, всех, растолкав, освободил юную пленницу.

25 ноября 1967 г. Идем на промысел, из Севастополя в юго-восточную Атлантику, на теплоходе «Литва». Сегодня в 16.00 перейдем экватор. Давно мечтал об этом событии и с волнением жду его. Чувствую, что так же ждут этого и другие первопроходцы. В 12.00 объявили, что пришла радиограмма из морской резиденции, что владыка морей Нептун со свитой прибудет на борт ровно в 14.00 по местному времени. Но все уже и без того давно собрались на палубе, чтобы быть поближе к эпицентру событий.

И, наконец, наступило долгожданное время. Вперед кубарем выкатывается куча чертей. Они кричат, трубят в медные трубы, снятые со спасательных шлюпок. Все вымазаны графитом, полуголые. В общем, настоящие черти. За ними важно шествует Царь с Царицей (красивая блондинка). В нем я узнал боцмана с «Литвы». За царем идет остальная свита. В ней особенно выделяется врач, с длинным маскарадным носом и усами, с большим градусником и клизмой. Наконец, Нептун усаживается, ему подносят микрофон, и он строго вопрошает: «Что это за люди, откуда идут и куда путь держат?» Капитан «Литвы отвечает: «Мы сыны российские, рыбаки советские, вторглись в твои владения и просим позволения пересечь экватор твой». Затем Нептун приказывает одному из своих слуг достать со дна своих владений, ключ и передает его капитану, желая ему «ветров и вод попутных и трех футов под килем». Из речи Нептуна мне особенно понравились такие слова: «Не было еще такого, что, пройдя по океану, кто-то мог, тайком на шару, вдруг экватор пересечь». Под конец, Нептун потребовал судовую роль моряков, впервые пересекающих экватор и начал называть имена. А тех, кто добровольно не являлся, велел чертям найти и привести.

И тут началось что-то невообразимое. Каждую очередную жертву черти ставят на колени, заставляя исповедоваться. Сыплются вопросы: «Как зовут? Сколько лет? Замужем? Грешна? Сколько раз изменяла мужу? Почему пряталась?» Поставить ей печать. Черти задирают подол и ставят огромную печать на мягкое место. «Сопротивлялась? Доктор, поставить ей клизму! Цирюльник, побрить ее». Цирюльник хватает огромную кисть, макает ее в ведро с мыльным раствором и намыливает ей голову, а заодно и лицо.

Затем следует «причащение». Грешнику» запрокидывают голову и вливают стакан сухого вина. И, наконец, само крещение. «Нечестивца» хватают за ноги и за руки и бросают в бассейн. Закрученные, заверченные, с обезумевшими глазами, как бы говорящими: «За что?», «грешники», шатаясь, выползают из бассейна и долго еще не могут придти в себя от таких «царских почестей». Время от времени, черти бросаются на пол перед Нептуном и начинают дрожать, показывая этим, что они замерзли, и пора им поднести по чарке «для сугреву». Нептун важно разрешает: «Выдать им по чарке!» Согревшись, черти с новой силой начинают шнырять по кораблю и вытаскивают девчат даже из мужских кают. В страхе, они забиваются даже туда. Нептун, тем временем, придумывает все новые, устрашающие наказания: «Вымазать ее сажей! Пусть поцелует вон того, самого страшного черта!» и т. п.

Я с фотоаппаратом пристроился около свиты Нептуна и делал съемки наиболее примечательных моментов. Вот приволокли бухгалтершу: «Кто такая? А обсчитываешь, валюты мало даешь, постричь ее!». «Официантка? Вина не доливаешь! Вымазать ее!» Наконец, женщин всех переловили и принялись за мужчин. Черти, к тому времени перепились и начали уже явно переборщать. С одного толстого кажется повара, содрали трусы и прямо на голый зад припечатали две печати. «Недовешиваешь, не доливаешь, Сделать ему еще двойную клизму!» Тут к Нептуну подбегает мой сосед по каюте Константин Иванович и, сложив руки на груди, бухается перед Нептуном на колени: «Батюшка, дозволь добровольно искупаться в твоей купели?» Нептун милостиво разрешает, веля чертям не трогать его. Бедный старикан, насмотревшись этих ужасов, испугался, что они падут и на его лысую голову, опозорят его седины.

Наконец, дошла очередь и до меня. Один из знакомых чертей, подмигнув, подбежал и шепнул мне на ухо: «Если хочешь причаститься, давай скорей решайся, а то уже вино кончается». И действительно, большой чан с вином быстро пустел. И не ожидая, когда я решусь, потащил меня на ковер. Не успел я открыть рот, чтобы объявить о своей добровольности, как мне его заткнули мыльной кистью. А знакомый черт командует виночерпию: «Залить ему тройную дозу вина!» Отделавшись таким, сравнительно, легким наказанием (печать мне, правда, все-таки поставили, только на грудь), я уже сам бултыхаюсь в бассейн. Проплыв за один взмах дельфином эту лужу, я выскакиваю и снимаю мокрую одежду. Снова схватившись за фотоаппарат, я обнаружил, что, в ажиотаже, уже исщелкал всю пленку.

Наконец, вино закончилось, черти выдохлись, и праздник потихоньку начал затухать. И только изредка черти притаскивали отдельных грешников, наиболее далеко запрятавшихся. А потом, внезапно налетевший дождь и ветер, окончательно разогнал все празднество. Вернувшись в каюту, хотел сразу записать свои впечатления, но сколько не искал, так и не нашел своей шариковой ручки. Очевидно, черти, бегая по каютам, решили подшутить. Тем не менее, настроение мое под упало. Жаль Аниного подарка. На ужин, в честь праздника, выдали по стакану сухого вина. А вечером, на верхней палубе состоялся вечер танцев. Жаль только оркестра не было.

26 ноября. Итак, пересекли экватор. Сейчас, как шутят ребята, с горы идти уже легче. Однако, до промысла еще порядка трех дней. Но уже стало прохладнее. Летучие рыбы уже вылетают целыми стаями, как воробьи.

Встретилось стадо кашалотов и на одного из них, по всей вероятности детеныша, мы налетели. Из-под кормы сразу всплыло кровавое пятно. И он долго еще, то появлялся, то исчезал за кормой. А остальные киты плыли в метрах двухстах в стороне, испуская фонтаны воды. В 15 часов снова видел фонтаны и спины двух китов.

В одном из рейсов я оказался на острове Горе, близ Дакара и получил неописуемое удовольствие, ради которого готов и бесплатно полгода вкалывать. Посмотрел кусочек подводного мира Атлантического океана. Каких только рыб не видел, различных форм, цветов и оттенков. И декоративные, как в аквариуме, с длинными пушистыми хвостами, и длинные, как игла, и большие, толстые, как бочонки, и широкие, круглые, как блин. А краски, какие яркие краски! Особенно у маленьких рыбок. И однотонные, цвета электрик и полосатые, с сочетаниями нескольких красок: зелено-желто-красных. И пятнистые: желтые, с синими пятнами.

Я был, как ошалелый. Все нырял и нырял до боли в голове. И было жалко ребят, оставшихся на берегу, что они не видят всей этой красоты, кроме того, что я мог им показать. Я выбрасывал им звезды, раковины, ежей. А потом взял леску с крючком и наживкой и начал прицельный лов. И одна пестрая рыбка, похожая на нашего каменного окуня, схватилась. Я снял ее с крючка и выбросил на берег. Ребята были в восторге. Хотел поймать большого кузовка, но он был такой ленивый, а мелочь такая нахальная, что вырывала у него наживку прямо изо рта. Нырнув в один из гротов, встретился с муреной, змеевидной рыбой. Глубоко на дне поймал фахака. Круглая, серая, как мышка, рыбка, вся в колючках, как еж. Когда я взял ее за жабры, она начала надуваться, так что пальцы мои разошлись, и я не смог уже держать ее одной рукой, пришлось поддерживать снизу. Когда вытащил на берег, вода из нее вся вытекла, и она опять стала маленькой. Я в городе видел сувениры из нее, в основном, абажуры для настольных ламп. То же самое сделал с ней и я. Надул, через трубочку и засушил, а потом вырезал отверстие для лампочки. Да, много позже я прочитал в одном научном журнале, монографию одного биолога, кандидата наук, который всерьез утверждает, что фахак, при появлении опасности всплывает наверх и надувается воздухом. Вот такие у нас логичные, кабинетные горе-ученые.

Но вот, что сейчас расскажу, не каждый читатель поверит. Встретился я носом к носу, с большой, чуть ли не с меня, рыбиной, толстой, как бочонок, с черной гладкой кожей, как у дельфина, и с большими, по кулаку, умными, внимательными глазами. И такое впечатление, что мы не только сразу доверились, а даже влюбились с первого взгляда. Я тихонько начал приближаться к ней, а она, хотя и пятилась поначалу, но не быстро.

Расстояние между нами сокращалось. Наконец, она дала дотронуться до себя. А когда я схватил за плавник, она, дернувшись, поплыла. Но я не отпускаясь, схватился за второй плавник, и она меня катала, пока я не замерз. Когда я поплыл к берегу, она следовала за мной.

Согревшись, я решил еще раз погрузиться под воду. Не надеясь на встречу, я все же захватил с собой крабового мяса. Каково же было мое удивление, когда я встретил свою красавицу, на том же месте, где и расстались. Значит, она ждала меня, и мне показалось, что так же обрадовалась, как и я.

Накормив ее лакомством, я еще долго катался и играл с ней. Чувствуя, что меня уже ждут на берегу, начал потихоньку плыть к берегу. И опять такое же трогательное прощание. Как потом оказалось, навсегда. Через год мне посчастливилось опять попасть в этот райский уголок, но ее уже не встретил, сколько не искал. Зато увидел, появившуюся массу, подводных охотников.

Каждый моряк, как известно, в душе поэт. Иначе не появлялись бы на флоте такие вот бессмертные сроки:

Вышел в море флот могучий — «Образцовый» был всех круче.

Вышел в море флот херовый — «Светлый, «Славный», «Образцовый». Тихо журчит вода в гальюне — профессия трюмного нравится мне.

Не для смеха, не для шутки, назначается на сутки не какой-нибудь там хер, а дежурный офицер.

Как надену портупею — все дубею и дубею (речь о дубовых листьях на фуражке старшего офицера).

Прослужил я двадцать лет, дубом стал, а листьев нет.

Но иногда, особенно во время боевой службы, моряки пишут стихи. Пишут от души, перекладывая на бумагу свои чувства, свою боль, свои переживания и, конечно же, свою любовь к морю.

Не зря бывалые моряки говорят: хорошая жена — это гавань в буре жизни, а плохая — буря в гавани. История, подтверждающая справедливость этих слов, началась более сорока лет назад.

— У вас аппендицит, — голос доктора был суров. — Выходить в море с такой болячкой нельзя.

Виктор это понял еще утром, когда почувствовал боль в животе справа. Но оставалась надежда — авось обойдется. Не обошлось. К вечеру боль усилилась, и пришлось обратиться к врачу.

За два часа до выхода в рейс он покинул судно. Вызванная капитаном «скорая» увезла его в местную больницу. Настроение от случившегося было прескверным. И неудивительно. Вряд ли кому будет в радость ложиться под нож хирурга. К тому же больница находилась не в Советском Союзе, а за границей, в болгарском порту Варна.

В приемном покое, куда его доставили, было по-больничному тихо. Едва он присел на кушетку, как вошла стройная девушка в белом халате — дежурный врач. После осмотра сказала:

— Да, аппендицит налицо. Будем оперировать.

Лежа на операционном столе, он старался ни о чем не думать. Не получалось. Вспоминался родительский дом, уставшая от забот мать, друзья… Неожиданно тишину ночи нарушил протяжный судовой гудок, который показался знакомым.

— Ну вот и все, — мелькнула мысль, — теплоход ушел…

Занятые операцией, над ним хлопотали две болгарки: средних лет

медсестра и синеокая девушка-хирург — тот самый дежурный врач. Не чувствуя из-за анестезии боли, он видел над марлевой повязкой ее выразительные красивые глаза. При ярком свете в них, казалось, отражался океан — безбрежная синь воды и неба…

Утром она зашла к нему в палату, справилась о самочувствии.

— Нормально, доктор. А как вас зовут?

— Гергана.

Так состоялось их знакомство. Поистине не было бы счастья, да несчастье помогло…

Ольга росла без матери. Отец допоздна пропадал на работе, и дочь была часто предоставлена себе. Успехами в учебе она не блистала, не отличалась и строгим поведением, что особенно тревожило отца. Он панически боялся, что Ольга пойдет в мать, лишенную за пьянство родительских прав.

Окончив школу, подалась Ольга покорять столицу. Устроилась на фабрику, поселилась в общежитии. Но работа не нравилась. А где найти лучше, не имея специальности? Пока размышляла что делать, присоединилась к веселой компании, собиравшейся по вечерам в общаге. Пили, курили, пели под гитару… Вскоре поняла: беременна. По совету подружек беременность прервала, не задумываясь о возможных последствиях. Однако судьба подарила ей шанс изменить свою жизнь.

Сырым осенним днем ехала она к захворавшему отцу, и случайным попутчиком в электричке оказался симпатичный молодой человек. Разговорились. Прощались с неохотой, их словно притягивало друг к другу. И спустя полмесяца он сделал ей предложение. Из загса они заехали за вещами, и прямиком на вокзал — у лейтенанта Василия заканчивался отпуск. Купе в поезде «Москва-Владивосток» стало их первым домом, а неделя в пути, под перестук колес, — свадебным путешествием.

Воинская часть, куда прибыли молодожены, затерялась в дальневосточной глуши. Никаких развлечений, даже работы для жен офицеров, только служба. Небывалая скука и до звона в ушах тишина. После городской суеты привыкнуть к такому трудно. Некоторые женщины уезжали назад, а в Ольге здесь, на краю света, пробудилась вдруг тяга к спиртному.

— Это от вынужденного безделья, — успокаивал себя Василий. — Родятся дети, и будет не до рюмки.

Увы, прожитые годы счастья не прибавили. Вердикт врачей был безжалостен: детей иметь Ольга не сможет. Их семейная жизнь дала основательный крен. Постоянные ссоры и постоянно пьяные женские глаза. И никакие доводы, будь то взывающие к совести слова, уговоры лечиться или просто кулаки, на Ольгу совершенно не действовали. Однолюб по натуре, Василий терпел. Однако настал момент, когда он решил: все, хватит. Купил жене билет до Москвы и отвез ее на армейском «УАЗике» в аэропорт. Но столь желанного облегчения все равно не почувствовал.

Лето в Подмосковье в тот год выдалось жарким. Погостить к родителям из далекой и не менее жаркой Коста-Рики приехала Ирина с сыном. Виктор души не чаял в трехлетием внуке и все свободное время уделял ему.

У Герганы оставалось последнее дежурство в больнице, затем — отпуск. Его ждали с нетерпением — через столько лет решили наконец съездить в Болгарию, отдохнуть на курорте «Золотые пески», ведь с момента замужества Гергана не была на своей родине.

Впрочем, о Болгарии в семье не забывали. Гергана часто готовила блюда болгарской кухни. Виктор к праздникам покупал болгарские вина, курил болгарские сигареты «Варна», «Опал» и даже выучил болгарский язык.

Но если у одних семейная жизнь ладилась, то у других — трещала буквально по швам. Изгнанная мужем Ольга вернулась в подмосковную квартиру, которую после смерти отца превратила в притон. Хмельные оргии разыгрывались здесь регулярно.

Не был исключением и этот день. Когда Гергана находилась на работе, а Виктор с внуком гуляли во дворе, в пресловутой квартире снова возник шум.

Как выяснилось, приехавший с Дальнего Востока Василий начал разгонять собутыльников, чему Ольга яростно воспротивилась — стала швырять в мужа все, что попадало под руки. В какой-то миг он едва увернулся, и чугунная сковорода пролетела в окно. Осколки разбитых стекол посыпались вниз. От беды отделяли секунды. Виктор, подходивший в этот момент с внуком к крыльцу, успел лишь нагнуться и закрыть ребенка собой. Один из осколков, самый крупный, вонзился острым углом в спину Виктора.

Резкая боль. Кровь. Собравшиеся люди. Карета «скорой помощи». Больница. Дежурный хирург Гергана…

— Как внук наш, Ванечка?

— Слава Богу, нормально, — ответил Виктор.

Любая попытка пошевелиться отзывалась режущей болью в спине. С осторожностью он взял руку жены и тихо, почти шепотом запел свою любимую песню: