Richard Chizmar

Gwendy’s Magic Feather

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Nelson Literary Agency, LLC и Jenny Meyer Literary Agency, Inc.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Richard Chizmar, 2019

© Foreword. Stephen King, 2019

© Interior Artwork. Keith Minnion, 2019

© Cover Artwork. Ben Baldwin, 2019

© Перевод. Т. Покидаева, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Сочинение историй – это по сути игра. Когда автор садится писать, это уже не игра, а работа, но на стадии замысла все начинается с простой игры воображения. Ты задаешься вопросом: «Что было бы, если бы…» – и даешь волю фантазии. Такой подход требует такта, непредубежденности и открытого сердца, исполненного надежды.

Четыре года назад – или, может быть, пять лет назад, я точно не помню, но это наверняка было в то время, когда я работал над трилогией о Билле Ходжесе, – у меня появилась идея о современной Пандоре. Как мы помним, Пандора из мифа была любопытной девчонкой, получившей в подарок от Зевса волшебный ларец. Из-за своего окаянного любопытства (истинного проклятия человечества) она открыла ларец, откуда вырвались бедствия и несчастья, разлетевшиеся по миру. Интересно, что было бы, подумал я, если бы современной девчонке подарили подобный ларец, только дарителем стал бы не Зевс, а таинственный незнакомец?

Мне понравилась эта идея, и я сел писать повесть под названием «Гвенди и ее шкатулка». Если вы спросите, откуда взялось имя Гвенди, я не смогу дать ответ. Точно так же, как не смогу дать ответ, когда именно я написал первые двадцать или тридцать страниц. Возможно, оно родилось из сочетания имен Венди Дарлинг, подруги Питера Пэна, и Гвинет Пэлтроу или просто возникло у меня в голове (как имя Джона Рейнберда из «Воспламеняющей»). В любом случае, мне сразу представился пульт управления – большая шкатулка из красного дерева с разноцветными кнопками, по одной для каждой части света: нажмешь какую-то кнопку, и в соответствующей части света случится большая беда. Я добавил еще черную кнопку, которая уничтожит весь мир, и – просто чтобы поддерживать интерес у хранителя пульта – маленькие рычажки по бокам. Рычажки, которые выдают притягательное угощение.

Возможно, мне тогда вспомнился мой любимый рассказ Фредерика Брауна «Оружие». К герою рассказа, ученому, работающему над созданием сверхмощной бомбы, приходит ночной гость – незнакомец, который умоляет его прекратить изыскания. У ученого есть сын, как сейчас говорят, «с ограниченными умственными способностями». Выпроводив полуночного гостя, ученый видит, что его сын играет с заряженным револьвером. Рассказ кончается словами: «Только безумец может дать идиоту заряженное оружие».

Пульт управления, доставшийся Гвенди, и есть пресловутое заряженное оружие, и хотя сама Гвенди далеко не идиотка, она всего лишь ребенок. И я задался вопросом: что она будет делать с пультом управления? Быстро ли подсядет на волшебные шоколадки? Сколько времени продержится, прежде чем любопытство возобладает и она все же нажмет одну из кнопок – просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет? (Джонстаун, как оказалось.) Разовьется ли у нее пунктик насчет черной кнопки – той самой кнопки, которая уничтожит весь мир? Может быть, эта история закончится в какой-то особенно паршивый день, когда Гвенди нажмет черную кнопку и устроит апокалипсис? Насколько все это неправдоподобно в мире, где накопленного ядерного оружия с лихвой хватит, чтобы уничтожить всю жизнь на Земле на тысячи лет вперед? В мире, где среди тех, у кого есть доступ к такому оружию, иногда попадаются настоящие психи?

Поначалу история шла хорошо, но потом я начал выдыхаться. Такое со мной бывает нечасто, но иногда все же бывает. У меня есть, наверное, около двух дюжин незавершенных рассказов (и как минимум два романа), которые крепко меня подвели. (Или, может быть, это я их подвел.) Похоже, затык приключился в том месте, где Гвенди пытается сообразить, как спрятать пульт от родителей. Все стало как-то слишком уж сложно. Хуже того: я не знал, что будет дальше. Я забросил историю Гвенди и переключился на что-то другое.

Прошло два года – или, может, чуть больше. Я периодически думал о Гвенди и об опасном волшебном пульте, но никаких новых идей в голову не приходило. В общем, история так и висела на рабочем столе моего компьютера, в нижнем углу экрана. Пока не стертая, но явно заброшенная.

А потом мне пришло электронное письмо от Ричарда Чизмара, основателя и главного редактора издательства «Семетери дэнс» и автора очень хороших рассказов в жанре фэнтези/ужасов. Он предлагал – я так думаю, исключительно для поддержания разговора, без реальных надежд на мое согласие, – чтобы мы с ним написали что-нибудь в соавторстве или чтобы я поучаствовал в каком-нибудь серийном проекте, когда несколько авторов пишут разные части одной большой истории. Идея с серийным проектом меня совсем не прельстила, потому что такие истории редко получаются интересными, но идея с соавторством мне понравилась. Я знаю, как хорошо пишет Рич, особенно о жизни в маленьких городках и тихих пригородах. Он непринужденно описывает барбекю на заднем дворе, детишек на велосипедах, поездки в «Уолмарт», семейные вечера с попкорном перед телевизором… а потом пробивает дыру в мирной ткани повествования, привнося элемент сверхъестественного и ужасного. Рич пишет рассказы, в которых хорошая жизнь вдруг превращается в кошмар. Я подумал, что если кто-то и сможет закончить историю Гвенди, так это Рич. И надо признаться, мне было любопытно, как он справится с этой задачей.

Если коротко, справился он блестяще. Я переписал кое-что из его частей, он переписал кое-что из моих, и у нас получился настоящий маленький шедевр. Я вечно буду ему благодарен за то, что он не дал Гвенди умереть медленной смертью в нижнем правом углу на моем рабочем столе.

Когда Рич предложил написать продолжение ее истории, я отнесся к этому с интересом, но без особого энтузиазма. «О чем тут писать?» – спросил я. Он задал мне встречный вопрос: нравится ли мне идея, что Гвенди, теперь уже взрослая, стала депутатом конгресса и что в ее жизни вновь появился пульт управления… вместе с его таинственным владельцем, человеком в маленькой черной шляпе.

Идея мне нравилась. Она была очень правильной. Мне даже стало завидно (немножко, но все же), что не я это придумал. Властные полномочия Гвенди в политическом механизме перекликались с пультом управления. Я сказал Ричу, что одобряю его идею, и дал добро на ее воплощение. Если честно, я бы сказал то же самое, если бы он предложил сделать Гвенди астронавтом и отправить ее в другую галактику сквозь искривленное пространство. Потому что Гвенди принадлежит не только мне, но и ему. Наверное, ему даже в большей степени, потому что без вмешательства Рича ее бы и вовсе не существовало.

В истории, которую вы собираетесь прочитать – как же вам повезло! – потрясающее мастерство Рича проявляется в полной мере. Он отлично описывает Касл-Рок и его жителей, самых обыкновенных людей. Мы с ними знакомы, мы за них переживаем. Нам не все равно, что с ними будет. И нам не все равно, что будет с Гвенди. Сказать по правде, я в нее прямо влюбился. И я рад, что она снова с нами.

Стивен Кинг

17 мая 2019 года

В четверг, 16 декабря 1999 года, Гвенди Питерсон просыпается до рассвета, одевается потеплее – на улице холодно – и выходит на утреннюю пробежку.

Давным-давно, в незапамятные времена, она ходила, еле заметно прихрамывая на поврежденную правую ногу, но полгода интенсивной физиотерапии и ортопедический вкладыш в любимых кроссовках «Нью бэланс» решили эту проблему. Теперь Гвенди бегает три-четыре раза в неделю, предпочтительно – на рассвете, когда город только готовится к пробуждению.

Многое произошло за пятнадцать лет с тех пор, как Гвенди окончила Университет Брауна и уехала из родного Касл-Рока, штат Мэн, но обо всем – в свое время. А сейчас мы вместе с ней пробежимся по городу.

После легкой разминки на бетонных ступенях своего арендованного таунхауса Гвенди бежит по Девятой улице, подошвы кроссовок мерно стучат по присыпанному солью асфальту. На пересечении с Пенсильвания-авеню она поворачивает налево и бежит дальше, мимо Мемориала военно-морского флота и Национальной галереи искусства. Даже в разгар зимы фасады музеев ярко освещены, гравийные и асфальтовые дорожки расчищены; деньги налогоплательщиков не пропадают зря.

На подходе к Национальной аллее Гвенди слегка ускоряется, ощущая приятную легкость и силу в ногах. Ее собранные в хвост волосы торчат из-под вязаной шапочки и шуршат при каждом шаге, соприкасаясь с толстовкой. Гвенди бежит вдоль Зеркального пруда (летом здесь живут утки и прочие птицы, но зимой они улетают в теплые края, и без них даже вроде как скучно) к мемориалу Джорджа Вашингтона. Она делает круг по освещенной дорожке вокруг обелиска и берет курс на восток, к зданию Капитолия. На этом участке корпуса музейного комплекса Смитсоновского института тянутся вдоль аллеи с обеих сторон, и Гвенди вспоминает свою первую поездку в Вашингтон.

В то лето ей было десять, родители привезли ее в Вашингтон, и три долгих жарких дня они бродили по городу с утра до ночи. Под вечер возвращались в гостиницу, в изнеможении падали на кровати и заказывали ужин в номер – небывалая роскошь для семьи Питерсонов, но у них просто не было сил принимать душ и идти в ресторан. Утром последнего дня в Вашингтоне папа сделал семейству сюрприз: купил билеты на экскурсию на велотакси. Им было тесно втроем на сиденье, но все равно весело: они ели мороженое, и смеялись, и глазели по сторонам, а гид, крутивший педали, катал их по Национальной аллее.

Даже в самых смелых мечтах Гвенди не представляла себе, что когда-нибудь будет жить и работать в столице. Если бы ей сказали об этом еще полтора года назад, она бы решительно заявила, что такого не может быть. Жизнь – странная штука, размышляет она теперь, направляясь в сторону Девятой улицы. Жизнь полна сюрпризов – и не все сюрпризы приятные.

Национальная аллея осталась позади. Гвенди полной грудью вдыхает морозный воздух и ускоряет темп, выходя на финишную прямую к дому. Улицы потихонечку оживают, появляются первые прохожие, из картонных коробок выползают бездомные, гремят мусоровозы, объезжающие квартал. Гвенди уже видит впереди разноцветные огоньки рождественской гирлянды, мерцающие в ее эркерном окне. Пора поднажать для финального спринтерского рывка. Сосед из дома напротив что-то кричит ей и машет рукой, но Гвенди не видит его и не слышит. В это морозное декабрьское утро ее ноги движутся с силой и изяществом, но ее мысли далеко-далеко.

Даже с влажными волосами и почти без косметики Гвенди выглядит великолепно, что подтверждается восхищенными – и несколькими откровенно завистливыми – взглядами других пассажиров в переполненном лифте. Оливия Кепнес, когда-то лучшая подруга Гвенди, будь она жива (прошло столько лет, а Гвенди до сих пор вспоминает ее чуть ли не каждый день), сказала бы, что Гвенди выглядит на миллион долларов с мелочью. И была бы права.

В простых серых брюках, белой шелковой блузке и туфлях на удобном низком каблуке (практичная обувь, слова ее мамы) Гвенди смотрится лет на десять моложе своих тридцати семи. Если бы кто-то сказал ей об этом, она стала бы горячо возражать – и напрасно. Как говорится, с правдой не поспоришь.

Тихонько звякнув, лифт останавливается на третьем этаже. Двери открываются. Гвенди и еще двое ее коллег выходят и встают в конец небольшой очереди у контрольно-пропускного пункта. На входе дородный охранник с нагрудным жетоном и табельным пистолетом в кобуре на поясе сканирует именные служебные пропуска. У него за спиной молодая сотрудница службы охраны пристально смотрит в монитор рядом с рамкой металлодетектора.

Подходит очередь Гвенди. Она достает ламинированный пропуск из большой кожаной сумки и вручает его охраннику.

– Доброе утро, госпожа конгрессмен Питерсон. День обещает быть напряженным? – Просканировав пропуск, охранник отдает его Гвенди с дружелюбной улыбкой.

– У нас все дни напряженные, Гарольд, – говорит она, подмигнув. – Сами знаете.

Он улыбается еще шире, демонстрируя две золотые коронки на передних зубах.

– Знаю, но никому не скажу.

Гвенди смеется и идет дальше. Охранник ее окликает:

– Передавайте большой привет мужу.

Она оборачивается к нему, поправляя сумку на плече.

– Спасибо, Гарольд. Обязательно передам. Если все будет нормально, он вернется домой к Рождеству.

– Дай-то Бог, – говорит Гарольд и крестится. Потом обращается к следующему сотруднику, забирая у него пропуск: – Доброе утро, господин конгрессмен.

Кабинет у Гвенди просторный и светлый. Бледно-желтые стены украшены большой картой Мэна, прямоугольным зеркалом в строгой посеребренной раме и вымпелом Университета Брауна. Яркий, теплый свет льется с потолка прямо на письменный стол из красного дерева. На столе – телефон, настольная лампа, ежедневник, компьютер, клавиатура и многочисленные документы, разложенные по стопкам. Прямо напротив стола, у противоположной стены, стоит кожаный диван. Перед диваном – журнальный столик, заваленный разнообразными журналами. Сбоку – еще один столик, с кофемашиной. В дальнем углу – шкаф для бумаг с тремя выдвижными ящиками и книжная полка, где стоят книги в переплетах, всякие сувенирные безделушки и фотографии в рамках. На первой из двух самых больших фотографий – загорелая, улыбающаяся Гвенди рука об руку с бородатым красавцем. Снимок сделан в Касл-Роке, на параде в честь Четвертого июля, два года назад. На второй фотографии – совсем юная Гвенди у подножия мемориала Вашингтона вместе с мамой и папой.

Гвенди садится за стол, кладет подбородок на переплетенные пальцы и смотрит на фотографию маленькой себя, вместо того чтобы заняться отчетом. Открытая папка лежит перед ней на столе. Гвенди вздыхает, закрывает папку и отодвигает ее в сторону. Потом включает компьютер и открывает электронную почту. Пробежав глазами несколько дюжин новых сообщений в папке «Входящие», она наводит курсор на письмо от мамы. Письмо отправлено десять минут назад. Гвенди открывает вложение, и на экране появляется скан газетной статьи.

Гвенди хмурится, глядя на экран. Ей хватило первых абзацев. Она закрывает письмо, отворачивается и замирает. Вернувшись к компьютеру, прокручивает список писем вниз. Он тянется бесконечно, но вот наконец появляется нужное письмо. Тоже от мамы, от 19 ноября 1998 года. Тема: «ПОЗДРАВЛЯЮ!»

Гвенди открывает его и нажимает на ссылку. На экране появляется темное маленькое окошко с надписью «С добрым утром, Бостон». Потом включается видеоролик, из динамиков громыхают первые такты музыкальной заставки программы «С добрым утром, Бостон». Гвенди приглушает звук.

На экране она видит себя и Деллу Кавано, ведущую популярного утреннего телешоу. Они сидят в студии, друг напротив друга, в кожаных креслах с прямыми спинками. У обеих скрещены ноги, а к воротникам прикреплены микрофоны. По верху экрана бегущей строкой идет надпись: «МЕСТНАЯ ЗНАМЕНИТОСТЬ ВЫХОДИТ НА ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УРОВЕНЬ».

Гвенди морщится от звучания собственного голоса на видео, но не выключает ролик, а делает звук еще тише и, откинувшись на спинку кресла, смотрит свое интервью. Смотрит и вспоминает, как ей было странно – и очень неловко – рассказывать о себе тысячам посторонних людей…

Окончив Университет Брауна в 1984 году, Гвенди возвращается в Касл-Рок, где находит себе подработку на лето, а в сентябре поступает в школу писательского мастерства в Айове. Следующие три месяца она сосредотачивается на учебе. Там же, в Айове, Гвенди пишет начальные главы истории, которая станет ее первой книгой: это семейная драма о нескольких поколениях большого семейства из Бангора.

По окончании курса Гвенди возвращается в Касл-Рок, делает татуировку в виде крошечного птичьего перышка рядом со шрамом на правой ноге (об этом перышке мы расскажем чуть позже) и ищет себе постоянную работу. Она получает несколько весьма заманчивых предложений и останавливает свой выбор на новом, но перспективном рекламном агентстве в Портленде.

Гвенди переезжает в Портленд в конце января 1985-го. Она едет на своей машине, а папа сопровождает ее на арендованном фургоне, набитом подержанной мебелью и картонными коробками с одеждой и невероятным количеством обуви. Он помогает ей обустроиться в съемной квартире на втором этаже многоквартирного дома в центре города.

На следующей неделе Гвенди приступает к работе в агентстве. У нее отличные способности к рекламному делу. Продвижение по службе идет полным ходом. Через полтора года она уже разъезжает по всему восточному побережью, встречается с важными заказчиками и числится в должности старшего менеджера по работе с клиентами.

Несмотря на бешеный график, Гвенди не забывает о своей неоконченной книге. Она постоянно о ней размышляет и посвящает ей все то немногое свободное время, которое удается выкроить из плотного рабочего расписания: долгие перелеты, законные выходные, редкие снежные дни и еще более редкие вечера в будни, когда можно не заниматься работой.

На рождественском корпоративе в декабре 1987-го начальник Гвенди представляет ее одному своему старому другу и говорит, что она лучший работник у них в агентстве и не только прекрасный менеджер, но еще и начинающий писатель. Тут выясняется, что жена этого друга – литературный агент, и он подзывает ее и знакомит с Гвенди. Жена искренне рада, что на вечере есть человек, тоже любящий книги. Она вмиг проникается симпатией к Гвенди и уговаривает начинающего автора прислать ей первые пятьдесят страниц рукописи.

Ближе к десятому января агент звонит Гвенди и интересуется, где обещанные страницы. Гвенди, растерянная и смущенная, объясняет: она рассудила, что агент говорила о рукописи просто из вежливости, и ей, Гвенди, не хочется, чтобы к макулатуре, наверняка накопившейся в литагентстве, добавилась еще одна не пригодная для публикации книга. Агент уверяет ее, что не любезничает понапрасну, когда речь идет о работе, и настойчиво требует, чтобы Гвенди выслала рукопись прямо сейчас. В тот же день Гвенди распечатывает первые три главы своего романа и отправляет агенту «Федексом». Через два дня агент снова звонит и просит прислать весь роман.

Проблема только одна: Гвенди еще не закончила книгу.

Вместо того чтобы честно признаться агенту, что книга еще не готова, Гвенди берет на работе отгул – ее первый отгул за два года – и садится писать. Всю пятницу, субботу и воскресенье она сидит за компьютером, пьет галлонами диетическую пепси-колу и стучит по клавишам как заведенная. К вечеру воскресенья она успевает закончить последние шесть глав, а в понедельник, в обеденный перерыв, распечатывает почти три сотни страниц и отправляет их агенту.

Агент звонит через несколько дней и вызывается представлять интересы Гвенди в издательстве. Все остальное, как говорится, уже история.

В апреле 1990 года «Стрекозье лето», дебютный роман двадцативосьмилетней Гвенди Питерсон, выходит в переплете. При восторженных отзывах критиков продажи как-то не впечатляют. Летом того же года роман получает престижную премию имени Роберта Фроста, ежегодную премию Литературного общества Новой Англии, за «образцовое литературное произведение». Почетная награда слегка подстегивает продажи – на пару-тройку сотен экземпляров, да и то с большой натяжкой – и украшает издание в мягкой обложке дополнительными яркими слоганами. Иными словами, это было не самое успешное предприятие.

Все меняется следующей осенью, когда выходит второй роман Гвенди, провинциальный триллер под названием «Ночной дозор». Прекрасные отзывы, отличные продажи. Четыре недели подряд книга держится в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» наравне с новинками таких мегамонстров, как Сидни Шелдон, Энн Райс и Джон Гришэм.

В 1993-м выходит третья, самая амбициозная книга Гвенди, «Поцелуй в темноте», шестисотстраничный триллер, действие которого происходит на круизном лайнере. Роман держится в списке бестселлеров шесть недель. Также в 1993-м, ближе к рождественским праздникам, на экраны выходит фильм по «Ночному дозору» (с Николасом Кейджем в роли обманутого мужа).

Теперь уже ясно, что Гвенди Питерсон готовится перейти в высшую литературную лигу. Ее агент ожидает семизначную сумму контракта на следующем издательском аукционе. Две крупнейшие киностудии покупают права на экранизацию «Стрекозьего лета» и «Поцелуя в темноте». Гвенди надо лишь следовать тем же курсом, как говорит ее папа.

Но она резко меняет направление, удивив всех.

«Поцелуй в темноте» посвящен человеку по имени Джонатон Риордан. Когда Гвенди только начинала работать в рекламном агентстве в Портленде, именно Джонатон взял ее под крыло и научил многим премудростям рекламного бизнеса. Он мог бы счесть ее своей главной конкуренткой – особенно если принять во внимание незначительную разницу в возрасте; Джонатон был всего на три года старше Гвенди, – но стал ей другом и ближайшим союзником как на работе, так и вне работы. Когда Гвенди в очередной раз закрыла ключи в машине, к кому она обратилась за помощью? К Джонатону. Когда у нее начались неурядицы в личной жизни, с кем она побежала советоваться? С Джонатоном. А сколько они провели замечательных вечеров – после работы, в квартире у Гвенди – за просмотром романтических комедий и поглощением китайской еды прямо из пластиковых контейнеров! Когда Гвенди подписала контракт на свой дебютный роман, первым об этом узнал Джонатон, и на ее первой автограф-сессии он стоял в самом начале очереди с ее книгой в руках. Со временем они очень сблизились, и Джонатон стал для Гвенди старшим братом, которого у нее никогда не было и о котором она мечтала. А потом он заболел. И через девять месяцев его не стало.

Вот тут и случился сюрприз.

Потрясенная смертью лучшего друга, скончавшегося от СПИДа, Гвенди увольняется из рекламного агентства и за девять месяцев пишет книгу – документальный роман-воспоминание о жизни Джонатона, молодого мужчины-гея, и о трагических обстоятельствах его смерти. Закончив книгу, но не избыв свою боль, Гвенди тут же пишет сценарий и лично берется за режиссуру документального фильма, основанного на истории Джонатона.

Друзья и родные удивлены, но не сильно. Они объясняют ее новую страсть простым и привычным «Гвенди есть Гвенди». Что касается агентов, они, конечно, не выказывают недовольства – это было бы бестактно и грубо, – но сильно разочарованы. Ее ждало блестящее будущее, а она обратилась к такой спорной и очень сомнительной теме, как эпидемия СПИДа.

Но Гвенди совсем не волнует, что о ней думают окружающие. Однажды ей было сказано: «Тебе есть что сказать миру… и мир будет слушать». Гвенди Питерсон верит в это всем сердцем.

Книга «Закрой глаза: История Джонатона» выходит в свет летом 1994-го. Она получает хорошие отзывы в «Паблишерз уикли» и «Роллинг стоун», но практически не продается. К концу августа все оставшиеся экземпляры перекочевывают в корзины с уцененным товаром в самых дальних углах магазинов.

Документальный фильм с тем же названием – совсем другая история. Он выходит вскоре после книги, берет многочисленные призы на различных кинофестивалях и получает «Оскара» как «Лучший документальный фильм». Почти пятьдесят миллионов телезрителей смотрят, как Гвенди, со слезами на глазах, произносит свою благодарственную речь. Следующие два-три месяца она только и делает, что дает интервью национальным изданиям и выступает на утренних и вечерних телевизионных ток-шоу. Ее агенты на седьмом небе от счастья. Она вновь на коне и востребована, как никогда.

Гвенди и Райан Браен, профессиональный фотограф из Андовера, штат Массачусетс, познакомились на съемках документального фильма «Закрой глаза». Они сразу же подружились, и – неожиданно для обоих – эта дружба переросла в отношения.

Одним ясным ноябрьским утром, во время прогулки вдоль реки Ройал неподалеку от Касл-Рока, Райан вынимает из рюкзака кольцо с бриллиантом, встает на одно колено и делает Гвенди предложение. Гвенди буквально лишается дара речи. Она стоит, обливаясь слезами, и не может произнести ни единого слова. Райан, человек понимающий и деликатный, но при этом упорный в достижении своих целей, встает на другое колено и повторяет предложение:

– Я знаю, ты любишь сюрпризы, Гвенни. Так что скажешь? Хочешь провести со мной остаток жизни?

На этот раз Гвенди сумела ответить.

Они женятся на следующий год, в «домашней» церкви родителей Гвенди в Касл-Роке. Банкет проходит в гостинице «Касл», и, несмотря на одно неприятное происшествие – младший брат Райана выпил лишнего и сломал ногу, пытаясь изобразить зажигательный танец, – все замечательно проводят время. Отцы жениха и невесты сближаются на почве обоюдной любви к вестернам Луиса Ламура, матери жениха и невесты весь день шепчутся и хихикают, как родные сестры. Большинство родственников и знакомых предрекают, что теперь, будучи замужней дамой, Гвенди угомонится и продолжит писать романы.

Но Гвенди Питерсон любит сюрпризы – и новый сюрприз не заставляет себя ждать.

Возмущенная совершенно бездушным и дискриминирующим отношением правительства к людям, больным СПИДом (ее особенно разозлило недавнее постановление конгресса сохранить запрет на въезд в страну для ВИЧ-инфицированных иностранцев, каковых в мире насчитывается более двух с половиной миллионов), Гвенди решает – заручившись поддержкой мужа – баллотироваться в конгресс.

Надо ли говорить, что ее литагенты совсем не рады.

Гвенди вкладывает всю душу в организацию местной предвыборной кампании, и от брошенной искры вспыхивает мощное пламя. Отмечается беспрецедентное число волонтеров, сборы средств превосходят все ожидания. Как пишет один известный обозреватель: «Питерсон, с ее безграничной энергией и обаянием, мобилизовала не только молодых и неопределившихся избирателей, но и просто любопытствующих граждан. В таком приверженном традициям штате, как Мэн, подобный подход имеет все шансы на успех».

И он был прав. В ноябре 1998 года, с перевесом чуть менее чем в четыре тысячи голосов, Гвенди Питерсон побеждает действующего депутата, республиканца Джеймса Леонарда, и получает место в конгрессе от первого округа штата Мэн. В конце декабря, сразу после рождественских праздников, она переезжает в Вашингтон.

Срок депутатских полномочий в палате представителей составляет два года. Гвенди уже отработала одиннадцать месяцев и восемь дней, проповедуя свою идеалистическую идеологию (как выразился диктор «Фокс ньюз» во вчерашней вечерней программе) всякому, кто готов слушать выступления звездной госпожи конгрессмена, как ее иногда называют с явной насмешкой.

На столе Гвенди пищит интерком, прерывая ее мысленное путешествие в прошлое. Она выключает видеоролик и нажимает мигающую кнопку на телефоне.

– Да?

– Прошу прощения за беспокойство, но совещание по отчетному периоду начнется через семь минут.

– Спасибо, Беа. Уже иду.

Гвенди недоверчиво смотрит на часы. Господи, тебе надо работать, а ты просидела сорок пять минут, предаваясь воспоминаниям. Что с тобой происходит? Этим вопросом она в последнее время задается достаточно часто. Гвенди берет со стола две картонные папки с бумагами и поспешно выходит из кабинета.

Как часто бывает в этом уголке мира, более раннее совещание затянулось, так что у Гвенди есть неплохой запас времени. Почти две дюжины парламентариев из палаты представителей толпятся в тесном коридорчике у входа в конференц-зал C-9, поэтому Гвенди встает у кулера в холле, подальше от всех. Она надеется быстренько просмотреть свои записи, пока ей никто не мешает. Не тут-то было – сегодня явно не ее день.

– Забыли сделать домашнее задание, милочка?

Стиснув зубы, она поднимает взгляд.

Милтону Джексону, долгосрочному представителю штата Миссисипи, семьдесят лет, но выглядит он на все девяносто и похож на всклокоченного грифа, спорхнувшего с ветки и нарядившегося в костюм-тройку. Иными словами, красотой он не блещет.

– Не забыла, – отвечает Гвенди, лучезарно улыбаясь. С самого первого дня в конгрессе она поняла, что Милтон ненавидит людей с позитивными взглядами на жизнь или просто счастливых людей, так что улыбка включается на полную мощность. – Просто делаю дополнительные задания. Как у вас настроение в это прекрасное зимнее утро?

Старик глядит на нее и щурится, словно пытаясь понять, в чем подвох.

– Настроение хорошее, – говорит он ворчливо.

– Милт, оставь человека в покое, – произносит кто-то у них за спиной. – Она тебе во внучки годится.

Гвенди оборачивается к подруге и улыбается по-настоящему.

– Этот ласковый голос я узнаю везде. Доброе утро, Патси.

– И тебе доброе утро, Гвенни. Этот старый хрыч тебе докучает?

Патси Фоллетт лет шестьдесят пять. Она очень милая и крошечная, как Дюймовочка. Даже сейчас, в стильных ботинках на высоченных каблуках, ее рост не превышает пяти футов. Она носит короткую стрижку, красит волосы в платиновый цвет и активно – если не сказать, чрезмерно – пользуется косметикой.

– Нет, мэм. Мы обсуждали стратегию на сегодняшнее совещание. Да, мистер Джексон?

Старик угрюмо молчит и смотрит на них обеих сквозь толстые стекла очков, словно эти дамы – насекомые, имевшие наглость разбиться о лобовое стекло его новенького «мерседеса».

– Кстати о стратегии, – говорит Патси. – Ты так и не отзвонился мне насчет бюджета на образование, Милт.

– Да, я помню, – ворчит он. – Я скажу секретарше, она сообщит тебе дату.

Опустив взгляд, Гвенди видит, что к каблуку старого конгрессмена прилип обрывок туалетной бумаги. Незаметно вытянув ногу, она отцепляет бумажку мыском туфли. Потом потихоньку сдвигает ее к стене, чтобы на нее больше никто не наступил.

– Или, может, ты сам снимешь трубку и позвонишь мне сегодня днем? – говорит Патси, выразительно выгнув бровь.

Милтон хмурится и идет прочь, не сказав больше ни слова. Яростно работая локтями, он пробивается сквозь толпу к входу в зал.

Патси глядит ему вслед и тихонько присвистывает.

– Это ж надо, какая противная рожа. Посмотришь, и сразу не хочется завтракать. И обедать, наверное, тоже.

Гвенди делает большие глаза и пытается не рассмеяться.

– Надо быть добрее.

– Никак не возможно, дитя мое. Сегодня я злая как сто чертей.

Шепот пробегает по толпе, и собравшиеся наконец начинают сдвигаться к залу.

– Что ж, время снова пришло, – говорит Патси.

Гвенди вытягивает руку, пропуская подругу вперед.

– Время для чего?

Патси улыбается, ее крошечное лицо под густым слоем косметики сияет.

– Для доброй драки, конечно.

Гвенди вздыхает и входит в зал следом за Патси.

Два часа спустя двери конференц-зала вновь открываются, и толпа из тридцати представителей выплескивается наружу. У всех такой вид, словно им сейчас точно не помешает хорошая доза жаропонижающего или как минимум холодный душ.

– Ты видела, как распалился старик Хендерсон? – говорит Патси, когда они с Гвенди выходят в коридор. – Я думала, его хватит удар прямо за кафедрой.

– Я в жизни не видела, чтобы у кого-то было такое багровое лицо…

Кто-то стремительно обгоняет Гвенди, больно ударив ее плечом. Это их старый сердитый друг, Милтон Джексон.

Патси возмущенно кричит ему вслед:

– Эй, осторожнее, старый хрен!

Гвенди сует папки под мышку и потирает ушибленное плечо.

– Все нормально?

– Нормально, – отвечает Гвенди. – Не надо было так на него кричать.

– Почему нет? Он сам ведет себя как скотина. – Патси пристально смотрит на Гвенди. – Ты вообще не умеешь злиться?

Гвенди пожимает плечами.

– Наверное, нет.

– Попробуй при случае. Тебе сразу же полегчает.

– Хорошо. В следующий раз, если что-то подобное повторится, я назову его… ходячим примером того, почему следует ограничить срок полномочий.

– Тсс, – говорит Патси, когда они входят в лифт. – Ты теперь тоже одна из нас.

Гвенди смеется и нажимает кнопку нужного им этажа.

– Есть какие-то подвижки с фармацевтическими компаниями?

Гвенди качает головой и говорит, понизив голос:

– После массового убийства подростков в школе «Колумбайн» все сосредоточились на контроле над оборотом оружия и на охране психического здоровья. И это понятно, я никого не виню. Просто мне хочется, чтобы люди, от которых зависит благополучие граждан, все же умели удерживать внимание как взрослые, а не как малыши в ясельной группе. Еще три месяца назад у меня были почти все нужные голоса. А сейчас не наберется и половины.

Двери лифта открываются, Гвенди с Патси выходят в малолюдный коридор.

– Добро пожаловать в большую политику, подруга. Тут у нас как на качелях, то вверх, то вниз. Так что жди взлета.

– Сколько лет вы в конгрессе, Патси?

– Я представляю второй округ почтенного штата Южная Каролина уже шестнадцать лет.

Гвенди тихонько присвистывает.

– Но как?.. – Она умолкает, не договорив.

– Как я это выдерживаю?

Гвенди смущенно кивает.

Патси кладет руку ей на плечо.

– Послушай, милая, я знаю, о чем ты думаешь. Как тебя угораздило очутиться в этом хаосе? Ты не проработала еще и года, но уже горько разочарована, у тебя больше нет сил, и ты ждешь не дождешься, когда закончится срок полномочий и можно будет сбежать без оглядки.

Гвенди ошеломленно смотрит на нее.

– Я совсем так не думала…

Патси небрежно машет рукой.

– Мы все через это прошли, можешь не сомневаться. Втянешься потихоньку. Все войдет в свою колею. А если нет, если почувствуешь, что ты на пределе, тогда зови меня, и мы вместе что-нибудь придумаем.

Гвенди крепко ее обнимает и думает: Как будто обнимаешь ребенка.

– Спасибо, Патси. Вы ангел.

– Ни в коем случае. Я злая старуха, которая ненавидит все человечество. Но ты не такая, как все остальные, Гвенни. Ты особенная.

– В последнее время я что-то не чувствую себя особенной, но все равно спасибо.

Патси уже идет прочь, но Гвенди ее окликает:

– Вам и вправду знакомо это ощущение?

Патси оборачивается и встает подбоченясь.

– Милая Гвенни, если бы мне давали по пять центов каждый раз, когда я ощущала себя точно так же, как ты ощущаешь себя теперь, у меня все равно не набралось бы сдачи с четвертака.

Гвенди смеется.

– И что это значит?

Патси пожимает плечами.

– Понятия не имею. Так любил говорить мой покойный супруг, когда хотел сказать что-то умное. Вот с тех пор и привязалось.

Гвенди входит в приемную перед своим кабинетом, чувствуя себя лучше, чем в последние дни. Как будто с груди сняли камень, и она снова может дышать.

Седовласая секретарша прекращает стучать по клавишам и отрывается от экрана компьютера.

– Было два телефонных звонка. Я оставила сообщения у вас на столе. И уже скоро должны принести обед. Я заказала вам сэндвич с индейкой и картофель фри.

Если Гвенди иногда представляет (разумеется, втайне; она никогда не сказала бы этого вслух) свою подругу Патси Фоллетт в образе феи Динь-Динь, миниатюрного ангела-хранителя с волшебной палочкой из своего детства, то ее секретарь Беа Уайтли – это, конечно же, тетушка Беа, любимая тетя шерифа Тейлора в легендарном телесериале «Шоу Энди Гриффита».

Внешне они совсем не похожи (начнем с того, что Беа Гвенди – афроамериканка), зато похожи во всем остальном. Прежде всего, имя. Сколько вы знаете женщин по имени Беа или хотя бы Беатрис? И вот еще неоспоримые факты: миссис Уайтли – прирожденная нянька, превосходная повариха, очень надежный и преданный друг и самая добрая и душевная из всех женщин на свете. Соединим все эти качества в одном человеке, и кого мы получим? Правильно, тетушку Беа.

– Вы спасаете мне жизнь, – говорит Гвенди. – Спасибо.

Беа берет лист бумаги с края стола.

– И я распечатала вам расписание на завтра. – Она встает и вручает листок Гвенди.

Госпожа конгрессмен хмурится, глядя на распечатку.

– Почему у меня ощущение, что сегодня последний день в школе перед рождественскими каникулами?

– Последний день в школе был явно веселее, чем тут у нас. – Беа снова садится за стол. – Как себя чувствует ваша мама?

– У нее все хорошо. После последней химиотерапии прошло уже полтора месяца. Онкомаркеры в норме.

Беа прижимает руки к груди.

– Слава Богу!

– Но папа сводит ее с ума. Знаете, что он удумал? – Не дожидаясь ответа, Гвенди продолжает: – Он хочет снять со счетов все сбережения и закопать их на заднем дворе. Потому что уверен, что банковская компьютерная система обрушится из-за Проблемы двухтысячного года. Мама ждет не дождется, когда он снова выйдет на работу.

– Тем более надо скорее отправляться домой, – говорит Беа. – Вы летите завтра вечером?

Гвенди качает головой.

– В субботу утром. Перед отъездом надо закончить кое-какие дела. А вы с Тимом когда улетаете?

– В понедельник летим в Колорадо, к моей сестре. Будем там до среды, а потом – к детям. Кстати о детях… можно вас попросить подписать для них пару книг? За книги я заплачу. Я не прошу их в подарок или…

Гвенди выставляет руку ладонью вперед.

– Даже не думайте, Беа. И, пожалуйста, больше не заикайтесь о деньгах. Я с удовольствием подпишу книги.

– Спасибо, миссис Питерсон. Я очень вам благодарна. – В голосе Беа звучит искренняя благодарность и столь же искреннее облегчение.

– Отдыхайте спокойно и наслаждайтесь общением с семьей.

– Вся семья в полном составе под одной крышей на целую неделю? Это будет… интересно.

– Это будет чудесно, – говорит Гвенди.

Беа закатывает глаза.

– Ну, если вы так считаете…

– Я так считаю. – Гвенди смеется, заходит к себе в кабинет и закрывает за собой дверь.

Она кладет папки с отчетами обратно в стопку и садится за стол. Тянется за ежедневником, но рука замирает в воздухе.

Рядом с клавиатурой лежит блестящая серебряная монета.

Протянутая рука начинает дрожать. Сердце бешено бьется в груди, и вдруг становится нечем дышать.

Гвенди знает, что это за монета, еще до того, как успевает ее рассмотреть. Моргановский серебряный доллар 1891 года выпуска. Она уже такие видела.

Знакомый голос, мужской голос, шепчет ей в ухо: «Почти пол-унции чистого серебра. Создан Джорджем Морганом, которому в ту пору было всего тридцать лет. Моделью для головы Свободы послужила Анна Уиллесс Уильямс, филадельфийская матрона. Ее портрет в профиль изображен на аверсе монеты, то есть на лицевой стороне…»

Гвенди резко оборачивается, но рядом никого нет. Она обводит взглядом кабинет и ждет, что вновь услышит голос. У нее ощущение, что она только что видела привидение – и, может быть, так и было. Все остальное вроде бы на своих местах. Гвенди легонько касается монеты кончиком пальца. Монета прохладная – и настоящая. Ей не мерещится. Это не помутнение рассудка из-за стресса.

С бешено колотящимся сердцем Гвенди медленно пододвигает монету ближе к себе, едва касаясь ее большим пальцем. Наклоняется, чтобы лучше рассмотреть. Серебряный доллар в отличной сохранности, и она оказалась права: это Моргановский доллар 1891 года выпуска. Анна Уильямс улыбается ей, глядя немигающими серебряными глазами.

Гвенди рассеянно вытирает руку, касавшуюся монеты, о рукав блузки. Поднимается из-за стола и медленно обходит кабинет по кругу. У нее ощущение, будто она проснулась после долгого сна. Она ударяется коленом о закругленный край журнального столика, но не замечает этого. Резко изменив направление, она подходит к встроенному шкафу, единственному месту во всем кабинете, где может спрятаться человек. Гвенди делает глубокий вдох, мысленно считает до трех – и распахивает дверцу.

Она быстро делает шаг назад, прикрывая лицо руками, и чуть не падает – но в шкафу никого нет. Только пальто и свитера на вешалках, а внизу – туфли, кроссовки и новые зимние сапоги в магазинной коробке.

Вздохнув с облегчением, Гвенди закрывает шкаф и опять поворачивается к столу. Серебряный доллар лежит, где лежал, и блестит в электрическом свете горящей под потолком лампы. Гвенди уже собирается позвать Беа, но тут ее взгляд падает на шкаф для бумаг в дальнем углу. На шкафу стоит папин подарок, бронзовый бюст Джошуа Чемберлена, героя Гражданской войны, уроженца штата Мэн.

Гвенди подходит к шкафу и выдвигает верхний ящик. Ящик набит бумагами, в папках и россыпью. Гвенди закрывает его и выдвигает следующий ящик. Быстро осматривает содержимое, закрывает. Затаив дыхание, встает на колени и выдвигает самый нижний ящик.

И да, вот он: пульт управления.

Красивая лакированная шкатулка из красного дерева, густо-коричневого и как будто мерцающего алыми искрами под слоем лака. Примерно пятнадцати дюймов в длину, около фута в ширину, а в высоту вдвое меньше. На крышке – шесть кнопок в три ряда по две и еще по одной с двух сторон от рядов. Всего восемь штук. Пары такие: светло-зеленая и темно-зеленая, желтая и оранжевая, синяя и фиолетовая. Одна одиночная кнопка – красная. Другая – черная. Есть еще два рычажка по краям и что-то похожее на прорезь посередине.

На мгновение Гвенди забывает, где она и сколько ей лет – забывает о том, что на свете есть добрый и чуткий человек по имени Райан Браен. Ей снова двенадцать, она сидит на полу перед шкафом у себя в комнате, в маленьком городке Касл-Рок, в штате Мэн.

Он выглядит в точности так же, как тот самый пульт, думает она. Потому что это и есть тот самый пульт. Ошибиться невозможно, даже спустя столько лет.

У нее за спиной раздается громкий стук в дверь. Гвенди чуть не теряет сознание.

– У вас все в порядке, госпожа конгрессмен? Я стучала, вы долго не отзывались.

Гвенди отступает от двери, впуская секретаршу в кабинет. В руках у Беа поднос с едой. Она ставит его на стол и оборачивается к начальнице. Если Беа и заметила серебряный доллар, то не подала виду.

– У меня все в порядке, – говорит Гвенди. – Но мне немного неловко. Я читала отчеты и, кажется, задремала.

– Наверное, вам что-то снилось. Я слышала, как вы стонали.

Если бы вы знали, думает Гвенди.

– Вы уверены, что у вас все в порядке? – снова спрашивает Беа. – Вы меня извините, но вид у вас странный. Вы какая-то бледная и напуганная, как будто увидели привидение.

В самую точку, думает Гвенди и с трудом подавляет нервный смешок.

– Сегодня утром я бегала дольше обычного и почти не пила воды. Наверное, у меня обезвоживание.

Беа хмурится, явно не убежденная.

– Я принесу вам побольше воды. Сейчас вернусь. – Она идет к двери.

– Беа?

Беа останавливается на пороге и оборачивается к Гвенди.

– Кто-нибудь заходил ко мне в кабинет, пока я была на совещании?

Беа качает головой:

– Нет, мэм.

– Вы уверены?

– Да, мэм, – говорит Беа, обводя взглядом кабинет. – Что-то не так? Нужно вызвать охрану?

– Нет-нет. – Гвенди подходит к секретарше и мягко выпроваживает ее из кабинета. – Но, может быть, нужно вызвать врача, а то в последнее время меня всегда клонит в сон после обеда.

Беа улыбается, но как-то бледно и неубедительно, и идет за водой.

Гвенди закрывает дверь и возвращается к шкафу для бумаг. Она знает, что у нее мало времени. Она снова встает на колени и выдвигает нижний ящик. Пульт никуда не исчез. Он по-прежнему там: буквально искрится в ярком электрическом свете и ждет ее.

Гвенди тянется к нему двумя руками, но замирает в нерешительности. Ее пальцы застывают в паре дюймов от полированной поверхности. Она чувствует, как волоски у нее на руках встают дыбом. Слышит какой-то едва различимый шепот в самых глубинах сознания. Собравшись с духом, она осторожно вынимает из ящика пульт. И как только берет его в руки, ее накрывает волной воспоминаний…

Когда Гвенди была маленькой, каждое лето – обычно ближе к Четвертому июля – папа вытаскивал с чердака старую картонную коробку с надписью «СЛАЙДЫ». Он торжественно ставил старенький диапроектор на журнальный столик в гостиной, вешал проекционный экран перед камином и выключал свет. Для него это было большое событие. Мама делала лимонад и готовила попкорн. Каждый слайд папа сопровождал небольшим рассказом, включив, как он выражался, «свой лучший голливудский голос», и устраивал театр теней в перерывах. Гвенди обычно сидела на диване между мамой и папой, но иногда к ним приходили соседские детишки, и тогда Гвенди сидела на полу перед экраном вместе со своими друзьями. Кое-кто из ребят откровенно скучал и уходил, не досидев до конца, под каким-нибудь благовидным предлогом («Ой, извините, мистер Питерсон, но я только что вспомнила, что обещала маме убраться в комнате»), но Гвенди никогда не бывало скучно. Ее завораживали картинки на экране и истории, изображенные на этих картинках.

Как только Гвенди касается пульта – впервые за пятнадцать лет, – у нее перед глазами проносится серия ярких картинок наподобие папиного слайд-шоу. Каждая картинка рассказывает свою собственную тайную историю.

– 22 августа 1974 года, и незнакомый мужчина в черном пиджаке и аккуратной маленькой черной шляпе запускает руку под скамейку в парке Касл-Вью и вынимает холщовый мешок на завязках. Открывает его и достает очень красивую лакированную шкатулку из красного дерева…

– раннее утро в начале сентября, Гвенди стоит перед шкафом у себя в комнате и одевается в школу. Закончив одеваться, она кладет в рот крошечную шоколадку и закрывает глаза от восторга…

– средняя школа; Гвенди разглядывает себя в большом зеркале и понимает, что она не просто хорошенькая, а настоящая красотка, и она больше не носит очки…

– предпоследний класс; Гвенди сидит на диване в гостиной и с ужасом смотрит на телеэкран, где сменяют друг друга кошмарные кадры с распухшими, облепленными мухами трупами…

– поздняя ночь, в доме по-кладбищенски тихо, Гвенди сидит в темноте у себя на кровати, скрестив ноги, держа на коленях пульт управления; она сосредоточенно жмурится и жмет большим пальцем красную кнопку, а потом напряженно прислушивается в ожидании грохота…

– теплый весенний вечер, Гвенди истошно кричит, два молодых парня, сцепившись в драке, врезаются в ночной столик, сбивают на пол косметику и расчески, а потом падают прямо в открытый шкаф, срывая вешалки с одеждой, и тощая, грязная рука с синими татуировками, оплетающими тыльную сторону ладони, хватает пульт управления и обрушивает его углом вниз прямо на голову парня Гвенди…

Гвенди хватает ртом воздух и возвращается в Вашингтон, в «здесь и сейчас» – и медлить нельзя ни секунды. Она на четвереньках ползет к столу, и ее рвет прямо в мусорное ведро.

Ввиду непомерно высоких расходов на содержание жилья в двух разных штатах многие депутаты первого года созыва вынуждены либо снимать крошечную конуру по безбожно завышенным ценам (большинство этих квартир располагается в сырых подвалах без вентиляции), либо арендовать таунхаус или большую квартиру вскладчину с многочисленными соседями. Многие именно так и делают и не ропщут. Все равно они редко бывают дома. Они работают допоздна и приходят домой только принять душ и поспать или, если повезет, поесть без спешки.

Гвенди Питерсон не пришлось выбирать из двух зол. Благодаря успеху ее романов и последующих экранизаций она может позволить себе без каких-либо финансовых затруднений снять трехэтажный таунхаус в двух кварталах от здания конгресса. Но ей все равно неудобно перед коллегами за роскошные жилищные условия, и если кому-то вдруг негде остановиться, она всегда предлагает переночевать у нее.

Однако сегодня вечером, когда Гвенди сидит на диване в гостиной, ест китайскую лапшу с креветками из картонной коробочки и невидящим взглядом таращится в телевизор, она очень рада, что у нее есть возможность снимать отдельное жилье, и еще сильнее рада, что сейчас нет гостей.

Пульт управления лежит рядом с ней на диване и выглядит совершенно неуместным – почти как детская игрушка – в стерильной обстановке арендованного таунхауса. Весь день Гвенди ломала голову, как вынести пульт с работы. Наконец она вытряхнула из коробки новые сапоги, положила в коробку пульт и просто вынесла его, не скрываясь. К счастью, служба охраны конгресса проверяла только сотрудников, входивших в здание, а не выходивших из него.

По телевизору идет реклама нового фильма с Томом Хэнксом, но Гвенди этого не замечает. Она сидит на диване уже два часа и вставала всего один раз, чтобы открыть дверь курьеру, доставившему еду. В голове крутится вихрь вопросов. Несколько дюжин вопросов сменяют друг друга в хаотичной последовательности, и еще несколько дюжин дожидаются своей очереди, скромно стоя в сторонке.

Два вопроса возникают наиболее часто, словно запись, поставленная на повтор:

Почему ей вернули пульт?

Почему именно теперь?

Гвенди никогда никому не рассказывала о пульте управления. Ни мужу, ни родителям, ни психологу, к которому ходила дважды в неделю на протяжении полугода, лет десять назад.

Когда-то пульт управления занимал все ее мысли, она была одержима заключенной в нем силой и тайной, но с тех пор прошло много лет. Теперь ее воспоминания о пульте похожи на разрозненные обрывки сна, который часто снился ей в детстве, а теперь почти позабылся, затерявшись в бесконечном лабиринте взрослой жизни. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон.

Конечно, она не раз вспоминала о нем за пятнадцать лет, миновавших с тех пор, как он исчез из ее жизни, но – она поняла это только теперь, буквально час назад – совсем не так часто, как, по идее, должна была бы вспоминать, с учетом той роли, которую пульт сыграл в ее детстве и юности.

Теперь, уже задним числом, она понимает, что были недели и даже месяцы, когда она ни разу не вспоминала о пульте, а потом – бац – по телевизору передавали сюжет новостей о какой-то загадочной, вроде бы природной катастрофе, произошедшей в какой-то далекой стране, и Гвенди тут же представлялось, как кто-то сидит в машине или дома, за кухонным столом, и держит палец на красной кнопке.

Или она натыкалась в Сети на заметку о человеке, нашедшем клад у себя во дворе, и кликала на ссылку, чтобы проверить, не было ли в этом кладе Моргановских серебряных долларов 1891 года выпуска.

И бывали еще неприятные моменты – к счастью, достаточно редко, – когда по радио или по телевизору шла передача о массовом самоубийстве сектантов из общины Джонстаун в Гайане и Гвенди случайно ее заставала. Когда это происходило, ее сердце замирало и отзывалось мучительной болью, и Гвенди на несколько дней погружалась в черную дыру депрессии.

И, конечно же, стоит вспомнить все те разы, когда ей на глаза попадалась аккуратная маленькая черная шляпа – на голове быстро идущего человека в толпе прохожих на людной улице или на столике уличного кафе, рядом с чашкой горячего кофе либо запотевшим стаканом холодного лимонада, – и она, разумеется, сразу же вспоминала мужчину в черном пиджаке. Она вспоминала о Ричарде Фаррисе и его черной шляпе гораздо чаще, чем обо всем остальном. Этот загадочный мистер Фаррис постоянно маячил на краешке ее сознания, всегда готовый занять ее мысли. Именно его голос она услышала у себя в голове, когда нашла пульт в кабинете, и именно его голос она слышит теперь, сидя в гостиной в своем арендованном доме: «Береги пульт, Гвенди. Он дарит подарки, но это маленькая компенсация за большую ответственность. И будь осторожна…»

И что же это за подарки, которые так охотно раздает пульт?

Хотя Гвенди не видела, как из него выдвигалась узенькая деревянная дощечка с серебряным долларом, она точно знает, откуда взялась монета у нее на столе. Монета, пульт; пульт, монета; все сходилось.

Значит ли это, что если сейчас потянуть за другой рычажок – тот, что слева, рядом с красной кнопкой, вспоминает Гвенди, как будто это было вчера, – пульт выдаст крошечную шоколадку? Может быть. А может быть, и нет. С этим пультом ни в чем нельзя быть уверенной до конца. Еще тогда, пятнадцать лет назад, Гвенди не сомневалась, что он таит в себе много секретов, а теперь ее уверенность лишь укрепилась.

Она легонько касается рычажка самым кончиком пальца и вспоминает крошечные, не крупнее мармеладных драже, шоколадки в виде зверюшек, восхитительно сладкие и всегда разные. Она вспоминает свою самую первую шоколадку, которую выдал ей пульт – на скамейке на Касл-Вью, под пристальным взглядом Ричарда Фарриса. Это был шоколадный кролик, и проработка деталей поражала воображение – шерстка, ушки, крошечные симпатичные глазки! Потом были котенок, белка и жираф. Дальше память подводит, но Гвенди помнит достаточно: съешь одну шоколадку – и больше тебе не захочется еще долго; ешь шоколадки регулярно – и изменишься, станешь сильнее, быстрее, умнее. Будешь буквально кипеть энергией и постоянно выигрывать – в любой игре. А еще шоколадки улучшают зрение и убирают прыщи. Хотя, возможно, прыщи прошли сами, когда миновал переходный возраст? Иногда трудно понять.

Гвенди опускает взгляд и вдруг с ужасом видит, что ее палец сдвинулся от рычажка на боковой стороне пульта к рядам разноцветных кнопок. Она отдергивает руку, словно сунула ее в осиное гнездо.

Но уже поздно – голос вернулся:

«Светло-зеленая кнопка: Азия. Темно-зеленая: Африка. Оранжевая: Европа. Желтая: Австралия. Синяя: Северная Америка. Фиолетовая: Южная Америка».

– А красная кнопка? – спрашивает Гвенди вслух.

«Все что захочешь, – отвечает ей голос. – И тебе обязательно что-то захочется, обладателю пульта всегда чего-то хочется».

Она трясет головой, пытаясь прогнать этот голос, но он еще не закончил.

«Кнопки нажимаются очень туго, – говорит Фаррис. – Придется жать большим пальцем и прилагать силу. Но это и к лучшему, уж поверь мне на слово. С ними не следует ошибаться, о нет. Особенно – с черной».

Черная кнопка… когда-то Гвенди называла ее Раковой кнопкой. При одном только воспоминании ей становится не по себе.

Звонит телефон.

И во второй раз за сегодняшний день Гвенди едва не теряет сознание.

– Райан! Я так рада, что ты позвонил!

– Я пытался тебе дозвониться… дней, – говорит он, его голос на миг пропадает среди шумов. – Здесь совершенно кошмарная телефонная связь.

«Здесь» – это на маленьком острове Тимор в южной части Малайского архипелага. Он уехал туда в начале декабря вместе с журналистской бригадой «Таймс» для освещения гражданских беспорядков.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Гвенди. – Там безопасно?

– У меня все хорошо. Правда, я воняю, как будто… две недели в хлеву.

Гвенди смеется. Слезы счастья текут у нее по щекам. Поднявшись с дивана, она ходит по комнате туда-сюда.

– Ты успеешь вернуться домой к Рождеству?

– Не знаю, милая. Я надеюсь, что да. Но… становится напряженно.

– Я понимаю. – Гвенди кивает. – Будем надеяться, ты ошибаешься, но я все понимаю.

– Как здоровье… – говорит он и опять пропадает.

– Что? Я тебя плохо слышу.

– Как здоровье твоей мамы?

Гвенди улыбается – и замирает.

Она смотрит на занавешенное окно в верхней части кухонной двери. Может, ей просто почудилось? Через пару секунд, когда она почти убедила себя, что ей действительно показалось, за окном снова мелькает тень. На веранде кто-то есть.

– …меня слышишь? – говорит Райан, испугав Гвенди.

– У нее все хорошо. – Гвенди медленно входит в кухню и выдвигает ящик под разделочным столом. – Набирает вес, ходит на осмотры. – Она вынимает из ящика большой острый нож и прижимает к ноге.

– Попрошу ее… оладьи по ее секретному рецепту, когда… домой.

– Ты скорее приезжай, а уж мама тебя накормит.

Он смеется и говорит что-то еще, но его голос тонет в оглушительном треске помех, а потом наступает мертвая тишина.

– Алло! Алло! – Гвенди убирает телефон от уха, чтобы взглянуть на экран. – Черт.

Связь прервалась.

Гвенди кладет телефон на разделочный стол и, пригнувшись, крадется к двери. Добравшись до последнего шкафчика, преодолевает оставшиеся пару футов и встает прямо перед дверью. Не давая себе времени на раздумья, чтобы не растерять всю решимость, издает пронзительный вопль, выпрямляется в полный рост, одной рукой включает свет на веранде, а другой резко отодвигает занавеску, подцепив ее острием ножа.

Кто бы там ни стоял, его уже нет. Гвенди видит только свое перепуганное отражение в дверном окне.

Первое, что делает Гвенди после того, как берет телефон со стола (даже прежде чем убедиться, что входная дверь закрыта на все замки), – мчится в гостиную и проверяет, на месте ли пульт. В голове мелькает пугающая мысль, что человек, притаившийся у задней двери, попросту отвлекал ее внимание и, пока она была в кухне, его сообщник пробрался в дом через переднюю дверь и украл пульт.

Она вся обмякает от облегчения, когда видит, что пульт управления лежит на диване – там же, где она его и оставила.

Чуть позже, когда она поднимается в спальню с пультом в руках, ей вдруг приходит в голову, что у нее не возникло даже мысли о том, чтобы рассказать о нем Райану. Она убеждает себя, что все дело в прервавшейся связи, но сама понимает, что это лишь отговорка. Пульт управления вернулся к ней, и только к ней. И больше ни к кому.

– Это мой пульт, – говорит она, входя в спальню.

И ежится от горячности, что звучит в ее голосе.

17 декабря 1999 года, последний рабочий день перед трехнедельными каникулами в конгрессе, Гвенди проводит словно во сне. Первые пятнадцать минут уходят на то, чтобы уверить Беа, что она чувствует себя хорошо и ей вовсе не надо отпрашиваться с работы (вчера запаниковавшая секретарша чуть было не вызвала «Скорую», обнаружив, что Гвенди стошнило в мусорное ведро; к счастью, Гвенди удалось ее убедить, будто она съела что-то не то за завтраком, и Беа успокоилась, но все равно настояла, чтобы Гвенди ушла домой раньше на сорок минут), а все оставшиеся восемь с половиной часов Гвенди упорно борется с желанием сорваться домой и проверить, все ли в порядке с пультом управления.

Ей не хотелось оставлять его в доме, особенно после того, как вчера вечером ее напугала тень за кухонной дверью, но выбора не было. Неизвестно, как рентгеновские аппараты на контрольно-пропускных пунктах отреагируют на этот пульт. И что еще больше тревожит Гвенди: как сам пульт отреагирует на рентгеновские аппараты? Она не знает, как он устроен внутри и из чего вообще сделан, и поэтому лучше не рисковать.

Перед выходом из дома она спрятала пульт в кладовке под лестницей. Положила его в самом дальнем углу, окружила со всех сторон картонными коробками с книгами, а сверху прикрыла ворохом зимних курток. Потом закрыла кладовку, заперла входную дверь на все замки и пошла на работу. Она возвращалась домой с полдороги – проверить, на месте ли пульт – всего дважды, а с третьей попытки заставила себя дойти до работы.

Последний рабочий день Гвенди проходит словно в тумане, сотканном из безликих голосов и фоновых шумов. Утром – несколько телефонных конференций, после обеда – два коротеньких совещания. Она плохо помнит, о чем говорилось на совещаниях. И совершенно не помнит, что ела на обед.

Ровно в пять часов вечера она запирает свой кабинет, идет поздравить коллег с Рождеством и вручает подарки: Патси – набор ароматических свечей и солей для ванны, Беа – кашемировый свитер, браслет и стопку подписанных книг для ее детей. После взаимных добрых пожеланий и прощальных объятий Гвенди мчится на выход.

– Я буду скучать без вашей улыбки, госпожа конгрессмен.

– Я тоже буду скучать, – говорит Гвенди, остановившись у поста охраны. Она вынимает из сумки небольшую коробку, завернутую в подарочную бумагу со снеговиками, и вручает ее великану-охраннику. – С Рождеством, Гарольд.

Гарольд смотрит на нее, открыв рот. Медленно протянув руку, забирает подарок.

– Это мне… Правда мне?

Гвенди улыбается и кивает:

– Конечно, Гарольд. Я никогда не оставила бы без подарка своего любимого начальника службы охраны.

– Начальника?.. – Он растерянно хмурится, потом улыбается, сверкнув золотыми зубами. – А, я понял. Вы шутите.

– Открывайте подарок, балбес.

Мощные пальцы атакуют упаковочную бумагу и вынимают блестящую черную коробку с золотой надписью «Булова» на крышке. Гарольд открывает коробку, глядит и не верит своим глазам.

– Вы купили мне часы?

– Я заметила, как на прошлой неделе вы любовались часами конгрессмена Андерсона, – говорит Гвенди. – И подумала, что вы заслужили такие же.

Гарольд открывает рот, но не произносит ни слова. Гвенди с удивлением замечает, что у него дрожит подбородок, а глаза подозрительно блестят.

– Я… Мне никогда не дарили таких подарков, – наконец выдавливает он. – Это лучший подарок из всех, что я получал за всю жизнь. Спасибо.

Гвенди улыбается, и впервые за сегодняшний день у нее возникает чувство, что, возможно, все будет хорошо.

– Я рада, что вам понравилось, Гарольд. Счастливого Рождества. И передайте мои наилучшие пожелания вашей супруге. – Ласково похлопав его по руке, она поворачивается, чтобы уйти.

– Не так быстро, – говорит Гарольд, вскинув ладонь. Он нагибается, достает из-под стойки упакованный подарок и вручает его Гвенди.

Она удивленно смотрит на охранника, потом читает надпись на подарочном ярлычке: Госпоже конгрессмену Гвенди Питерсон; от Гарольда и Бет.

– Спасибо, – благодарит она, искренне тронутая. – Спасибо вам обоим.

Она открывает подарок. Это толстенная книга в переплете и ярко-оранжевой суперобложке. Гвенди читает название… и мир вокруг резко взлетает вверх, затем падает вниз и опять устремляется вверх, словно она качается на качелях.

– Что-то не так, госпожа конгрессмен? – спрашивает Гарольд. – У вас уже есть эта книга?

– Нет-нет, – отвечает Гвенди, прижимая книгу к груди. – Я ее не читала, но всегда хотела прочесть.

– Ну, хорошо, – говорит он с облегчением. – Я сам пытался читать и вообще ни черта не понял, но супруга прочла и сказала, что это великая книга.

Гвенди заставляет себя улыбнуться.

– Спасибо, Гарольд. Это и вправду приятный сюрприз.

– Спасибо вам, госпожа конгрессмен. Вы меня балуете, но я вовсе не против. – Он смеется.

Гвенди кладет книгу в сумку и идет к лифту. По пути вниз она решает еще раз взглянуть на обложку. Просто чтобы убедиться, что не сошла с ума.

Нет, не сошла.

Гарольд подарил ей «Радугу земного тяготения». Именно эту книгу читал Ричард Фаррис на скамейке в парке Касл-Вью двадцать пять лет назад – в тот день, когда отдал Гвенди пульт управления.

Гвенди и раньше – еще до того, как у нее неожиданно появилась «Радуга земного тяготения» – подумывала отменить давно назначенный на сегодня ужин с подругами, и сюрприз от Гарольда, сделанный из лучших побуждений, но не слишком приятный, лишь укрепил ее в этой мысли. Она сразу идет домой, вынимает из тайника пульт управления, переодевается в домашние брюки и свитер и заказывает еду на дом.

Пока ее подруги – две бывшие однокурсницы из Брауна – вкушают филе с запеченными овощами в легендарном гриль-баре «Олд Эббит гриль» на Пятнадцатой улице (столик надо заказывать за месяц вперед), Гвенди сидит в одиночестве у себя дома и ест пиццу и жалкое подобие зеленого салата.

В одиночестве, но не одна. Пульт управления стоит на столе, прямо напротив нее, и наблюдает за ней, как молчаливый воздыхатель. Минут пять назад Гвенди оторвалась от еды и серьезно спросила:

– Ну, хорошо. Ты вернулся. И что мне теперь с тобой делать?

Пульт, разумеется, не ответил.

Сейчас все внимание Гвенди сосредоточено на вечерних новостях в телевизоре. Новости, прямо скажем, нерадостные. Она по-прежнему не может поверить, что Клинтон проиграл этому придурку.

– Президент США – идиот, каких мало, – говорит она вслух, отправив в рот лист салата, по идее зеленого, а на деле скорее коричневатого. – Объясни им, Берни.

Диктор новостей, Бернард Шоу, с его фирменными пышными усами и темными с проседью волосами, как раз говорит:

– …вспомнить цепочку событий, чреватую потенциально катастрофическими последствиями. Недавние фотоснимки с разведывательного спутника дают основания подозревать, что Северная Корея строит новый ядерный объект рядом с ядерным центром в Йонбёне, закрытым по соглашению тысяча девятьсот девяносто четвертого года. На основании этих снимков Вашингтон требует допуска на объект для инспекционной проверки, а Пхеньян, в свою очередь, требует от США триста миллионов долларов в качестве платы за допуск. Ранее на этой неделе президент Хамлин сделал публичное заявление в адрес лидера Северной Кореи – заявление гневное и, по мнению многих, крайне неуважительное. Президент заявил, что Америка не будет платить никаких инспекционных взносов, и назвал само предложение «нелепым и смехотворным». Сегодня Пхеньян опубликовал письменное заявление, в котором назвал президента Хамлина «прозомбированным дебоширом» и пригрозил в одностороннем порядке расторгнуть соглашение девяноста четвертого года. Белый дом еще не дал официального ответа, но согласно источнику, пожелавшему остаться неназванным…

– Замечательно, – говорит Гвенди, поднимаясь из-за стола, чтобы выбросить в мусор остатки салата. – Два эго-маньяка меряются пиписьками. Комментарии излишни…

Гвенди ложится в постель и, в последний раз взглянув на пульт управления, выключает лампу на тумбочке у кровати. Перед тем как лечь спать, она принесла пульт к себе в спальню и поставила на комод. Теперь она думает, что, наверное, надо поставить его поближе. На всякий случай.

Она тянется к выключателю, чтобы опять включить свет – но замирает, услышав скрип дверцы на петлях, которые давно пора смазать. Она узнает этот звук. Это дверца платяного шкафа.

Не в силах пошевелиться, она в ужасе наблюдает, как из шкафа выходит темная фигура. Она пытается крикнуть: Стоять! У меня пистолет! Я уже набрала службу спасения! – все, что угодно, лишь бы выиграть время, но вдруг понимает, что затаила дыхание и не может выдавить из себя ни звука. Внезапно вспомнив о пульте, оставшемся на комоде, она резко отбрасывает одеяло и пытается встать.

Но ночной гость не дает ей подняться.

Он бросается к ней, хватает за талию и валит обратно на кровать. Она кричит и пытается вырваться, бьет его по лицу, целясь ногтями в глаза, и срывает с него лыжную маску.

Гвенди видит его лицо в тусклом свечении телеэкрана и задыхается от испуга.

Это Фрэнки Стоун – почему-то снова живой и точно такой же, каким был почти двадцать лет назад, в тот вечер, когда он убил парня Гвенди, – в камуфляжных штанах, темных очках и футболке, с дурацкой ухмылкой на прыщавом лице, с длинными сальными волосами, рассыпавшимися по плечам.

Он наваливается на Гвенди всем своим весом, прижимает к матрасу и шипит ей в лицо, обдавая несвежим, проспиртованным дыханием:

– Отдай мне пульт, тупая сука. Отдай его мне, или я съем тебя живьем.

А потом его рот открывается нереально широко, и мир вокруг Гвенди гаснет, когда Фрэнки Стоун глотает ее целиком.

Гвенди резко садится на постели, цепляясь за мокрые от пота простыни, и ловит ртом воздух. Ее взгляд устремляется на дверцу шкафа – она плотно закрыта, – потом к пульту на комоде. Пульт на месте, там же, где Гвенди его и оставила, лежит в темноте, пристально наблюдая за ней.

– Может, я все-таки положу ваш чемоданчик в багажный отсек, госпожа конгрессмен?

Гвенди смотрит на второго пилота (он представился пару минут назад, когда она вошла в восьмиместный частный самолет, но его имя уже вылетело у нее из головы).

– Спасибо, не надо. У меня там ноутбук. Может быть, я поработаю, пока мы летим.

– Хорошо, – говорит он. – Взлет через двадцать минут.

Он ободряюще ей улыбается – мол, ваша жизнь в моих руках, дамочка, но я замечательно выспался, а утром лишь немного нюхнул кокаина, так что все под контролем – и ныряет обратно в кабину.

Гвенди зевает и смотрит в окно на оживленную взлетно-посадочную полосу. Полет будет коротким, и меньше всего ей хочется работать в пути. Она не выспалась, и настроение у нее скверное. Не прошло и двух суток с тех пор, как в ее жизнь вернулся пульт управления, а потрясение и любопытство уже успели смениться злостью и возмущением. Она смотрит на свой чемоданчик, лежащий под сиденьем впереди, и с трудом подавляет желание снова проверить, на месте ли пульт.

Она закрывает глаза и пытается угомонить навязчивый внутренний голос, который никак не желает умолкнуть. Потом резко вздрагивает и открывает глаза, сообразив, что чуть не заснула. Спать нельзя. Нельзя оставлять пульт без присмотра.

– Это не опасно? – спрашивает она и только потом понимает, что говорила вслух. Снова смотрит на чемоданчик. Лететь часа полтора. Что такого ужасного может случиться, если она ненадолго вздремнет? Гвенди не знает, и ей как-то не хочется выяснять. Поспать можно будет и дома.

Это не опасно? Ей вспоминается старый фильм с Дастином Хоффманом, где был зловещий нацист-стоматолог. Это не опасно?

Когда дело касается пульта, Гвенди знает ответ. Пульт управления очень опасен. Очень.

– Мы готовимся к взлету, госпожа конгрессмен, – говорит второй пилот, выглянув из кабины. – Мы должны приземлиться в Касл-Роке за пять минут до полудня.

Если быть честной с собой – а когда самолет поднялся в облака над бурой лентой реки Потомак, Гвенди решила быть с собой предельно честной, – то придется признать, что главной причиной ее паршивого настроения нынешним утром служат давно позабытые воспоминания из юности.

Это был теплый и ветреный августовский день, незадолго до начала десятого класса. В первый раз за несколько месяцев Гвенди бежала вверх по Лестнице самоубийц. Добравшись до вершины, она села передохнуть на той же самой скамейке, где несколько лет назад с ней впервые заговорил человек по имени Ричард Фаррис. Она закрыла глаза и запрокинула голову, подставляя лицо теплому солнцу и легкому ветерку.

Вопрос, которым она задавалась, сидя на скамейке в тот далекий летний день, снова всплыл у нее в голове – причем нагло и беспардонно – сегодня утром, когда она собирала чемодан и обкладывала пульт управления свитерами и свернутыми носками: Какую часть своей жизни она творит собственными руками, а какая часть определяется пультом с его кнопками и шоколадками?

От этого воспоминания – и главной мысли, содержавшейся в этом воспоминании – ей захотелось закричать от злости и швырнуть пульт в стену. Она, конечно, сдержалась, но это было непросто.

Гвенди знает, что большинству наблюдателей со стороны ее жизнь показалась бы просто сказочной. Стипендия в Университете Брауна, школа писательского мастерства в Айове, стремительный карьерный рост в рекламном агентстве и, конечно же, книги, и фильмы, и премия «Оскар». А потом – выборы в конгресс и победа, которую многие обозреватели назвали крупнейшим политическим потрясением в истории штата Мэн.

Конечно, были и неудачи – сорвался выгодный рекламный проект, не сложилось с экранизацией, и до встречи с Райаном ее личная жизнь напоминала бесплодную пустошь из сплошных разочарований, – но их было немного, и Гвенди преодолевала их с легкостью, на зависть многим.

Даже теперь, глядя на чемодан, в котором спрятан пульт управления, Гвенди верит всем сердцем, что своими успехами она обязана упорной работе и позитивному отношению к жизни, а также настойчивости и толстокожести.

Но что, если это… не так?

Самолет Гвенди приземляется в окружном аэропорту Касла у шоссе номер 39. С низкого серого неба сыпется слабый снежок – даже не снегопад, а легкий поцелуй в щечку от севера, который к обеду покроет дворы и дороги дюймовым слоем слякоти.

Перед вылетом Гвенди позвонила Билли Финкельштейну, одному из всего двоих штатных сотрудников окружного аэропорта Касла, и попросила зарядить аккумулятор ее «субару», оставленного в ангаре на шоссе номер 39, и подогнать его к зданию аэропорта.

Билли верен своему слову. Машина ждет Гвенди на стоянке. Двигатель прогрет, печка жарит вовсю. Гвенди благодарит Билли, дает ему чаевые, хоть это и против правил, и кивает его начальнику, Джесси Мартину, старому папиному приятелю и партнеру по боулингу. Чемодан с пультом она ставит поближе к себе, на переднее пассажирское сиденье, а сверху кладет свою сумку.

По дороге домой Гвенди делает пару коротких звонков. Сначала звонит папе – сообщить, что приземлилась благополучно и вечером будет у них. Мама спит на диване в гостиной, поэтому Гвенди не удается с ней поговорить, но папа безумно доволен и с нетерпением ждет ее к ужину.

Второй звонок – на мобильный Норриса Риджвика, шерифа округа Касл. Норрис не берет трубку, но включается автоответчик, и после сигнала Гвенди оставляет ему сообщение:

– Норрис, привет. Это Гвенди Питерсон. Я только что прилетела в Касл-Рок. Думаю, нам надо встретиться. Позвони, когда освободишься.

Нажимая кнопку «Завершить вызов», Гвенди чувствует, как задние колеса ее «субару» на мгновение теряют сцепление с дорогой. Она осторожно выруливает обратно на середину полосы, снижает скорость и думает: Вот чего тебе не хватает, так это врезаться в столб и потерять сознание, чтобы пульт управления обнаружил водитель снегоуборочной машины, какой-нибудь девятнадцатилетний юнец с банкой жевательного табака в заднем кармане и замерзшими под носом соплями.

В 1999 году до Касл-Вью можно добраться только двумя путями: по шоссе номер 117 или по Плезант-роуд. Гвенди едет по Плезант, мимо частных жилых домов, растянувшихся на полмили – почти все уже украшены к Рождеству, – и сразу после новой спортивной площадки от Американского легиона поворачивает налево, на Вью-драйв. Проезжает еще двести ярдов и поворачивает направо к засыпанной снегом стоянке в квартале кооперативных домов на Касл-Вью. Гвенди с Райаном оказались в числе первых десяти человек, купивших квартиры в новом многоквартирном комплексе. Это было несколько лет назад. И хотя оба постоянно в разъездах, здесь они всегда счастливы вместе.

Гвенди заезжает на место в первом ряду, зарезервированное за ней, и выключает двигатель. Направляясь к пассажирской двери, чтобы вытащить чемодан, обводит взглядом холмы и огороженный крутой обрыв, где когда-то бегала по металлической лестнице, проходившей зигзагом по отвесному склону. Лестнице самоубийц. На самом верху, как темный шрам на заснеженном склоне холма, стоит деревянная скамейка, где Гвенди впервые встретила незнакомца в маленькой черной шляпе.

Гвенди набирает на домофоне четырехзначный код, входит в подъезд и поднимается по лестнице на второй этаж. Заходит в квартиру 19В, снимает пальто, бросает его прямо на пол в прихожей, вынимает из чемодана пульт управления, несет его в спальню и ставит на половину кровати Райана. Потом ложится сама и уже через тридцать секунд крепко спит.

Она открывает глаза. В комнате темно и тихо. Сбитая с толку густой темнотой за окном, Гвенди даже не сразу соображает, где она и что с ней. Она бежит в туалет и только потом в панике вспоминает об ужине у родителей.

Спрятав пульт в огнеупорный сейф в кабинете, который они с мужем делят на двоих, она минут пять ищет ключи. Наконец находит их в кармане брошенного в прихожей пальто и мчится к машине, решительно настроившись не опаздывать к ужину.

Она едет быстрее, чем надо бы по таким скользким дорогам, и буквально в квартале от дома родителей вновь вспоминает о пульте.

– В сейфе он спрятан надежно. Как в сейфе, – говорит она вслух и смеется.

Установить дома сейф предложил Райан. Он вбил себе в голову, что им нужно место для хранения ценных вещей, и заказал установку домашнего сейфа через несколько месяцев после того, как они с Гвенди справили новоселье. Впрочем, каких-то особенных ценностей у них никогда не было. В сейфе хранились экземпляры договоров, старые страховые бумаги, конверт с небольшой суммой наличных, бейсбольный мяч с автографом Теда Уильямса в пластиковом футляре – и вот теперь пульт управления.

Не могу же я постоянно таскать пульт с собой, думает Гвенди, сворачивая на Карбин-стрит. И не могу держать дома, когда вернется Райан. Все четыре года учебы в Университете Брауна она хранила пульт управления в сейфовой ячейке в банке Род-Айленда, и все было нормально. Может быть, в понедельник она заедет в Кредитно-сберегательный банк Касл-Рока и узнает, можно ли арендовать у них банковскую ячейку.

Гвенди уже видит родительский дом и улыбается. В этом году папа превзошел сам себя. Разноцветные электрические гирлянды – зеленые, красные и синие – тянутся по водостокам крыши и оплетают перила крыльца. Огромный надувной Санта-Клаус, подсвеченный яркими садовыми прожекторами, пляшет на легком ветру во дворе перед домом. Надувной красноносый олень пасется в снегу у ног Санты.

Он постарался для мамы, думает Гвенди, заезжая во двор и паркуясь за папиным пикапом. По-прежнему улыбаясь, она поднимается на крыльцо. Она вернулась домой.

Мистер Питерсон приготовил на ужин курицу с клецками, любимое блюдо Гвенди. Разговор за столом не умолкает ни на секунду. Они говорят обо всем: о двух пропавших девочках, о Бетти Джонсон, соседке из дома напротив, внезапно перекрасившейся в блондинку, о третьем подряд поражении «Патриотов Новой Англии». Миссис Питерсон, которая выглядит намного лучше по сравнению с прошлыми встречами с Гвенди, сетует, что ее по-прежнему клонит в сон после обеда и что муж нянчится с ней, как с младенцем, но при этом с благодарностью улыбается мистеру Питерсону и нежно касается его руки. Сегодня она надела новый парик, которого Гвенди еще не видела, – чуть темнее обычного и на пару дюймов длиннее. Он ей очень идет. В нем она выглядит свежее и моложе. Гвенди говорит маме об этом, и та сияет.

– Есть какие-то новости от Райана? – спрашивает миссис Питерсон, когда ее муж идет в кухню, чтобы выключить духовку.

– Он звонил мне два дня назад, – отвечает Гвенди, – и с тех пор новостей нет.

– Думаешь, он успеет вернуться домой к Рождеству?

Гвенди качает головой:

– Не знаю, мам. Все зависит от обстановки в стране. Я смотрю новости, но они почти ничего не сообщают.

Мистер Питерсон возвращается в столовую с большой тарелкой домашнего печенья.

– Видел сегодня по телевизору выступление нашего президента. Я до сих пор не могу поверить, что наша Гвенди работает с главнокомандующим.

Миссис Питерсон улыбается дочери и закатывает глаза. Она уже слышала это не раз. И не два. Они обе слышали.

– Ты с ним общалась в последнее время? – спрашивает папа с искренним интересом.

– На прошлой неделе было совещание, на котором присутствовал президент, – говорит Гвенди. – И вице-президент.

Папа сияет от гордости.

– Уж поверь мне на слово, все не так плохо, как кажется некоторым.

Как обычно, Гвенди подмывает разъяснить папе реальное положение дел: президент Хамлин – сексист, который почти никогда не смотрит ей в глаза, а пялится на ее ноги, если она в платье, или на грудь, если она в брюках; и при общении с президентом она нарочно старается встать подальше, потому что ее раздражает его привычка трогать ее за плечо или за руку во время беседы. Также ее подмывает сообщить папе, что президент Хамлин – тупой как бревно и у него плохо пахнет изо рта. Но она ничего этого не говорит. Уж точно не папе. С мамой все проще.

– Мне понравилось, как он говорил о Северной Корее, – говорит мистер Питерсон. – Нам нужен сильный лидер, чтобы разобраться с этим психованным маньяком.

– Он ведет себя как капризный ребенок, а не как лидер.

Папа задумчиво смотрит на Гвенди.

– Тебе он не нравится, да?

– Дело не в этом… – говорит она. Осторожнее, девочка. – Просто я не одобряю его политику. Каждый год своего президентского срока он сокращает бюджет на медицинское обслуживание для малоимущих слоев населения. Он сократил федеральное финансирование клиник для больных СПИДом и ужесточил законы против сексуальных меньшинств. Он возглавил движение по сокращению бюджета на гуманитарное образование в государственных школах. Все-таки хочется, чтобы он больше думал о людях, а не о том, как победить в любом споре.

Мистер Питерсон угрюмо молчит.

Гвенди пожимает плечами.

– Что тут можно сказать? Он просто магл, папа.

– Кто такой магл?

Миссис Питерсон касается руки мужа.

– Это из «Гарри Поттера», милый.

Мистер Питерсон озадаченно хмурится.

– Что еще за Гарри Поттер?

На этот раз жена шлепает его по руке.

– Вот любишь ты умничать!

Все трое смеются.

– Как я вас подловил, а? – говорит он и подмигивает им обеим.

За все время, проведенное в родительском доме, Гвенди почти и не вспоминает о пульте управления. Вспоминает только однажды, когда стоит в кухне и смотрит в окно, выходящее на задний двор: там растет старый дуб, под корнями которого, в маленькой ямке, она прятала пульт. Но мысль, промелькнув в голове, тут же уходит, и Гвенди возвращается в гостиную, где родители смотрят «Чудо на 34-й улице». Она смотрит кино вместе с ними, а потом помогает папе решать кроссворд.

– …когда вооруженные формирования противников независимости расстреляли толпу мирных граждан.

Лицо у диктора новостей на Пятом канале напряженное и очень серьезное. По низу экрана идет надпись бегущей строкой: «СРОЧНАЯ НОВОСТЬ – КРИЗИС В ВОСТОЧНОМ ТИМОРЕ».

– Есть сообщения о волне массового насилия, прокатившейся по регионам. Самые кровопролитные уличные бои развернулись в столице, в городе Дили. Вооруженные столкновения начались после того, как стали известны результаты референдума. Большинство граждан, имеющих право голоса, выбрали независимость от Индонезии. Число жертв среди гражданского населения уже превышает две сотни человек и продолжает расти…

Гвенди сидит на кровати, одетая в длинную фланелевую ночную рубашку. Пульт управления лежит на подушке рядом с ней. В бледном свечении телеэкрана его разноцветные кнопки похожи на зубы.

Диктор обещает вернуться к новостям из Тимора, как только появятся новые сообщения, и на Пятом канале начинается блок рекламы.

Сначала Гвенди сидит неподвижно, кажется, даже не дышит, потом оборачивается к пульту и говорит странным бесцветным голосом:

– Любопытному на днях прищемили нос в дверях.

Она подцепляет мизинцем крошечный рычажок на правой стороне пульта и вдвигает его на себя.

Из прорези в центре выезжает узенькая деревянная дощечка. На дощечке – серебряный доллар. Гвенди не глядя берет сверкающую монету и кладет на кровать. Дощечка бесшумно убирается внутрь.

– Он об этом не грустит, нос надежно защитит, – говорит Гвенди все тем же ровным, бесцветным голосом и сдвигает второй рычажок.

На этот раз на дощечке, выехавшей из прорези, лежит крошечная шоколадка в виде лошадки.

Гвенди берет ее двумя пальцами и восхищенно рассматривает со всех сторон. Подносит к носу, закрывает глаза и вдыхает божественный, неземной аромат. Открывает глаза и смотрит на шоколадку с неприкрытым вожделением. Облизнувшись, она открывает рот…

…мчится в ванную, обливаясь горючими слезами, швыряет шоколадную лошадку в унитаз и спускает воду.

Около десяти утра в воскресенье Гвенди идет завтракать в закусочную «Касл-Рок» и видит там старого мистера Пилки, бывшего начальника почтамта, а ныне пенсионера. Хэнку Пилки скоро исполнится девяносто. Левый глаз у него стеклянный, из-за несчастного случая на рыбалке. По слухам, причиной стала его вторая жена, Рут, которая изрядно выпила во время их свадебного путешествия по Новой Шотландии. Когда Гвенди была маленькой, она жутко боялась мистера Пилки и обмирала от страха, когда родители по субботам водили ее на почту. Сам по себе искусственный глаз ее не пугал и не вызывал отвращения. Она просто боялась, что начнет пялиться на него, словно в трансе, и тем самым смутит старика.

К счастью, Гвенди давно уже преодолела эти детские страхи. Когда она входит в закусочную – снаружи на стеклянной двери висят два плаката «ПОМОГИТЕ НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА» с фотографиями двух пропавших девочек – и мистер Пилки приветствует ее радушной беззубой улыбкой и встает с табурета у барной стойки, раскрывая объятия, Гвенди смотрит прямо ему в глаза и обнимает его с искренней симпатией.

– Вот она, наша местная героиня, – говорит он, сжимая ей плечи костлявыми пальцами, и чуть отстраняет ее от себя, чтобы получше рассмотреть.

Гвенди смеется, и это так приятно после долгой тревожной ночи.

– Как жизнь, мистер Пилки?

– Живем потихоньку, – отвечает он, забираясь обратно на табурет. – Живем потихоньку.

– Как миссис Пилки?

– Как всегда, своенравна, но неимоверно мила.

– В этом смысле вы с ней похожи, – говорит Гвенди, подмигнув старику. – Удачного вам воскресенья, мистер Пилки.

– И вам того же, дорогая. Кланяйтесь от меня родителям.

Гвенди идет к свободному столику у окна, по пути кивая знакомым – многие принарядились для воскресного похода в церковь, – и садится. Знакомых здесь много. Наверное, две трети из всех посетителей. Может быть, больше. И примерно половина из них голосовала за нее на выборах в прошлом ноябре. Да, Касл-Рок – ее родной город, но он всегда был и, наверное, всегда будет оплотом республиканцев.

– Я так и подумал, что это ты.

Гвенди испуганно поднимает взгляд.

– Господи, Норрис. Ты меня напугал.

– Прошу прощения. Весь город на взводе. Нервы ни к черту. – Он кивает на пустой стул. – Я присяду?

– Конечно, – говорит Гвенди.

Шериф садится и поправляет ремень с кобурой.

– Я получил твое сообщение. Думал перезвонить тебе сегодня утром. Но сначала мне нужен кофе. Вчера засиделся допоздна.

Норрис Риджвик на два года старше Гвенди. Он получил должность шерифа округа Касл в конце 1991 года, сменив на этом посту Алана Пэнгборна. При росте чуть больше пяти футов шести дюймов и весе сто пятьдесят фунтов[1] (вместе с формой, ботинками и табельным пистолетом) шериф Риджвик явно не обладает внушительными габаритами, но этот маленький недостаток с лихвой компенсируется сообразительностью и добротой. Гвенди всегда кажется, что Норрис носит в себе бездонную пропасть печали – может быть, это связано с гибелью его отца, которого не стало, когда самому Норрису было четырнадцать, и смертью матери десятью годами позже. Гвенди он очень нравится.

– А чего засиделся? – спрашивает она. – Есть какие-то новости о пропавших девочках?

Шериф обводит глазами закусочную. Проследив за его взглядом, Гвенди видит, что многие из присутствующих прекратили есть и смотрят в их сторону.

– Почти никаких, – говорит он, понизив голос. – Мы проверяем зацепки по делу девочки Томлинсон. Учитель, работающий на замене у нее в школе. Уборщик в ее танцевальной студии. Но я не назвал бы их… главными подозреваемыми.

– А что с девочкой Хоффман?

Шериф пожимает плечами и машет официантке.

– Тут все сложнее. Нам точно известен временной интервал – четырнадцать минут. Именно столько времени брата не было дома. За эти четырнадцать минут кто-то разбил стекло в задней двери, вошел в дом, похитил Карлу Хоффман из ее комнаты наверху и исчез без следа.

– Без следа, – шепотом повторяет Гвенди.

Норрис кивает.

– И без всяких следов борьбы. Никаких отпечатков на двери или где-либо в доме. В тот день шел снег, но детишки играли в снежки во дворе, и даже если там были следы злоумышленника, их уже не различишь. Он мог приехать на машине, но никто из соседей не видел и не слышал ничего подозрительного.

– Никто не звонил на горячую линию? – спрашивает Гвенди. – Я видела, Хоффманы объявили вознаграждение.

– Звонят постоянно… но если и были какие-то важные сведения, то раз-два и обчелся. С чем можно работать, мы, конечно, работаем.

– И больше ничего?

Шериф пожимает плечами.

– Мы стараемся выявить связь между этими двумя девочками, но пока ничего не находится. Они живут в разных районах, ходят в разные школы, они совсем не похожи внешне… разное телосложение, разный цвет волос. Разные увлечения. Насколько мы знаем, они не знакомы друг с другом. У них нет общих друзей. Ни у той ни у другой нет парня. Ни у той ни у другой никогда не было неприятностей с законом.

– Какова вероятность, что эти два исчезновения никак не связаны друг с другом?

– Невысокая.

– А что подсказывает нутро?

– Нутро подсказывает, что мне срочно нужен кофе. – Он опять оглядывается в поисках официантки. Гвенди морщится. – Ты что, во все это веришь? – спрашивает он. – Интуиция, шестое чувство, прочие шаманские пляски?

– Верю, – говорит она.

Шериф делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Долго смотрит в окно, потом оборачивается к Гвенди и встречается с ней взглядом.

– Много странного происходит в Касл-Роке в последние годы, да ты и сама знаешь. Большой пожар в девяносто первом. Маньяк-убийца Фрэнк Додд. Этот бешеный сенбернар, загрызший шерифа Баннермана и еще нескольких человек. Черт, даже Лестница самоубийц. Если ты веришь, что она обрушилась из-за землетрясения, могу предложить тебе Бруклинский мост. Продам по дешевке.

Гвенди сидит с совершенно непроницаемым лицом. Умение делать такое лицо она довела практически до совершенства меньше чем за год работы в конгрессе.

– Очень надеюсь, что я не прав, – говорит Норрис и тяжко вздыхает, – но у меня есть предчувствие, что мы уже никогда не увидим этих девчонок. Живыми уж точно.

После завтрака Гвенди идет в магазинчик «Книжный приют» и покупает воскресные выпуски «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Владелица магазина, Грейс Физерстоун, стильная дама, которой за пятьдесят, радостно обнимает Гвенди и выдает пятиминутную речь, ругая президента Хамлина, причем в выражениях весьма цветистых. Гвенди стоит у прилавка и согласно кивает, не имея возможности вставить хоть слово. Когда Грейс наконец делает паузу, чтобы перевести дух, Гвенди спешит расплатиться за газеты и пакетик мятных леденцов. Потом выходит на улицу, садится в машину и листает газеты. Ищет новости о Тиморе и, самое главное, фотографии из Тимора.

Несколько лет назад Райан ездил в Бразилию в составе журналистской команды, освещавшей события в нескольких приморских городках, захваченных и уничтоженных местным наркобароном. Райан три недели прятался в джунглях вместе с отрядом вооруженных повстанцев и не выходил на связь с Гвенди. Она не знала, где он и что с ним. У нее был единственный способ понять, что он жив и здоров: искать его имя в копирайтах под фотографиями в газетах и на сайтах в Интернете. Способ, конечно, не самый надежный, но с тех пор Гвенди всегда прибегала к нему в схожих обстоятельствах. Увидев имя мужа, напечатанное мелким шрифтом под одним из его снимков, она успокаивалась на день-два, а там уже появлялась следующая фотография.

Гвенди дважды просматривает обе газеты – кончики ее пальцев почернели от типографской краски, пассажирское сиденье и приборная доска скрылись под кипами разрозненных страниц и рекламных проспектов, – но не находит ни одной фотографии Райана. В обеих газетах есть только коротенькие репортажи на внутренних разворотах, и в основном это лишь пересказы старых статей. Агентство Ассошиэйтед пресс сообщило, что в Восточный Тимор вошли миротворческие войска ООН, состоящие по большей части из служащих Сил обороны Австралии. После этого никаких новостей не было.

Ближе к вечеру в воскресенье Гвенди с мамой отправляются по магазинам за рождественскими подарками. Сначала они едут в «Уолмарт», где Гвенди покупает для папы несколько пазлов, а миссис Питерсон хватает с полки последний оставшийся плеер – в подарок давней подруге Бланш Гофф, чтобы та «слушала музыку на утренних прогулках по школьному стадиону».

Когда они выходят из магазина, у Гвенди звонит телефон. Это папа переживает, как дела у мамы. Гвенди уверяет его, что у мамы все хорошо, и обещает за ней присмотреть. Миссис Питерсон вырывает телефон из рук дочери и говорит:

– Смотри свой футбол, старый гриб, и оставь нас в покое. Не мешай девочкам развлекаться.

Они садятся в «субару», сгружают покупки на заднее сиденье и хихикают, как две школьницы.

На самом деле Гвенди присматривает за мамой, и пока увиденное ей нравится. Миссис Питерсон еще немного слаба и ходит медленнее обычного, но это нормально – после всего, что она перенесла. Самое главное, думает Гвенди, мама снова веселая и остроумная. И опять улыбается. Все два месяца химиотерапии она не шутила и почти не улыбалась.

После «Уолмарта» они заезжают перекусить в «Крекер баррел» и едут в новый торговый центр на шоссе номер 119. Сегодня здесь шумно и людно, словно на стадионе во время пятничного футбольного матча – такое впечатление, что в торговом центре собралась половина всего подросткового населения Касл-Рока, – но это не портит веселья. Гвенди с мамой два часа ходят по магазинам, потихоньку вычеркивая последние пункты из списков подарков, съедают по двойной порции мороженого, разглядывая посетителей ресторанного дворика, и подпевают рождественским песням, что звучат из динамиков по всему торговому центру.

В конце концов Гвенди сажает маму на лавочку неподалеку от входа в большой магазин спорттоваров, а сама идет выбирать комбинезон-дождевик Райану для сплавов на байдарках. Перед отъездом он попросил только его, и Гвенди твердо решила, что желанный подарок будет ждать мужа под елкой. Комбинезон куплен, Гвенди убирает чек в сумку и направляется к выходу из магазина. Погруженная в свои мысли, она ничего вокруг не замечает и натыкается на кого-то из покупателей.

– Прошу прощения, – говорит она, поднимает взгляд и видит, кто это. – О Боже, Бриджит!

Высокая блондинка смеется и поднимает с пола пакет с покупками, который уронила, когда на нее налетела Гвенди.

– Узнаю нашу старушку Гвенди. Вечно несется куда-то выпучив глаза.

Гвенди с Бриджит Дежарден учились в одной школе, только Бриджит на два класса старше. Они занимались в одной спортивной секции и проводили немало времени друг у друга в гостях.

– Когда мы в последний раз виделись? На параде Четвертого июля? – спрашивает Гвенди, обнимая подругу.

– Тогда ты тоже меня чуть не сшибла, помнишь?

Гвенди ахает и закрывает рот ладонью.

– О Господи, точно! Надеюсь, ты меня простила. – Тогда Гвенди случайно выбила из руки Бриджит стакан с лимонадом, и тот выплеснулся прямо на ее новый сарафан. – Раньше я не была такой неуклюжей, но теперь, похоже, наверстываю упущенное за все предыдущие годы.

– Ничего страшного, Гвен. Я, кажется, знаю, как ты можешь загладить свою вину.

– Как?

Бриджит приподнимает брови.

– Возможно, ты не в курсе, но в сентябре меня выбрали председателем городского родительского комитета.

– Круто, – говорит Гвенди с искренним восхищением. – Поздравляю.

– Да ладно. – Бриджит улыбается, закатив глаза. – Госпожа сенатор, важная птица.

– Я не сенатор…

– Не важно. В общем, в этом году я отвечаю за новогодние торжества. Если позволит погода, праздник будет на площади у мэрии, и я подумала…

Гвенди молчит. Она уже догадалась, что будет дальше.

– …ты сможешь сказать небольшую речь?

Гвенди сразу же вспоминается один из любимых маминых афоризмов: Не ищи легких путей, ищи правильный путь.

– На две-три минуты, не больше. Но я пойму, если ты вдруг не сможешь, или не захочешь, или у тебя уже есть какие-то другие планы…

Гвенди кладет руку ей на плечо.

– Я согласна.

Радостно взвизгнув, Бриджит заключает ее в объятия.

– Спасибо, спасибо, спасибо! Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

– Только смотри, чтобы у тебя в руках не было кружки с горячим шоколадом, когда к тебе подойду.

Бриджит хихикает и разжимает объятия.

– Хорошо.

– Я тебе позвоню на следующей неделе. Договоримся, когда и куда приходить.

– Отлично. Еще раз огромное спасибо. – Бриджит идет прочь, потом оборачивается. – С Рождеством!

– И тебя с Рождеством! Удачно мы с тобой столкнулись.

Гвенди выходит из магазина и пробирается сквозь толпу. Она уже видит скамейку, где сидит мама, и собирается помахать ей рукой – но рука застывает в воздухе.

Мама сидит не одна.

Сердце Гвенди пронзает ужас, и она мчится к скамейке, расталкивая всех на своем пути.

– Кто это был? – Голос Гвенди чуть не срывается на крик. Она лихорадочно осматривает толпу покупателей. – С кем ты сейчас говорила?

Миссис Питерсон удивленно глядит на дочь:

– А что… что случилось?

– Человек в черной шляпе. Ты сейчас с ним говорила… Ты его знаешь?

– Нет, он приезжий. Гостит у друзей. Он задал мне пару вопросов и пошел своей дорогой.

– У каких друзей он гостит?

– Он мне не докладывал, а я не спросила, – говорит миссис Питерсон. – В чем дело, Гвен?

Поднявшись на цыпочки, Гвенди тянет шею и высматривает в толпе человека в черной шляпе.

– О чем он тебя спрашивал?

– Так, дай-ка подумать… Он спросил, нравится ли мне Касл-Рок. Я сказала, что живу тут всю жизнь. Это мой дом.

– О чем еще?

– Он попросил порекомендовать ему хороший ресторан. Сказал, что не ел нормальной горячей пищи уже много недель и жутко проголодался. Я подумала, что это странно. Для человека, который хорошо одет.

– О чем еще он расспрашивал?

– Больше ни о чем. Мы очень быстро поговорили, и он ушел.

– Как он выглядел? Можешь его описать?

– Он был такой… – Миссис Питерсон умолкает на пару секунд. – Высокий, худой. Вроде бы твой ровесник. Глаза, кажется, голубые.

Она встает и берет со скамейки пакеты с покупками.

– Ты мне расскажешь, что происходит? А то я уже начинаю за тебя волноваться.

Думать приходится быстро. Гвенди делает непроницаемое лицо и говорит:

– Есть один репортер, в Вашингтоне. Донимает меня уже почти месяц. Очень назойливый и вообще неприятный тип. Издалека мне показалось, что это он. И я испугалась, что он приехал за мной сюда.

– Ох ты, Господи, – говорит миссис Питерсон, и Гвенди тут же становится стыдно, что она соврала маме. – Тот джентльмен показался мне очень приятным, но внешность часто бывает обманчивой, да?

Гвенди коротко кивает.

– И с каждым днем становится все обманчивее.

Морозный воздух обжигает легкие, но это приятное ощущение. Даже жжение в ногах радует, как встреча со старым другом. После похода по магазинам Гвенди отвезла маму домой, и больше всего ей хотелось скорее вернуться к себе в квартиру и завалиться спать, но у ее мозга явно были другие планы на вечер. Особенно после испуга, охватившего ее в торговом центре.

Она бежит вниз по склону, по Плезант-роуд. Улица хорошо освещена, дворы частных домов сверкают веселыми огоньками рождественских гирлянд, но на шоссе номер 117 фонарей уже меньше, их бледно-желтый болезненный свет лишь относительно разгоняет густую вечернюю темноту. Гвенди ускоряет темп, направляясь к старому крытому мосту через Боуи-Стрим.

Пробежка для Гвенди – это не только физическое упражнение, но и форма медитации. В тех редких случаях, когда из-за очень плохой погоды ей приходится заниматься на беговых тренажерах в спортивном зале Юношеской христианской ассоциации, она слушает музыку в плеере – обычно что-нибудь бодренькое и ритмичное вроде Бритни Спирс или «Backstreet Boys», из-за чего Райан постоянно ее подкалывает, – но пробежки на улице почти всегда проходят в полной тишине. Только Гвенди наедине со своими сокровенными мыслями, знакомые звуки города или деревни и ритмичные удары подошв ее беговых кроссовок по асфальту.

Сегодня Гвенди размышляет о муже.

Конечно, она за него беспокоится и переживает, что он не успеет вернуться домой к Рождеству, но она понимает, что эти тревоги не подвластны контролю разума и даже в чем-то эгоистичны. Райан делает свою работу, подчас опасную, но любимую, и эту страсть Гвенди поддерживает безусловно – как Райан поддерживает ее собственную страсть к работе. Это одна из причин, по которым им так хорошо вместе. Может быть, в обычной жизни они оба предпочитают компанию друг друга и тихие домашние радости – прогулки по лесу, игры в кункен за кухонным столом, вечерние сдвоенные сеансы в местном автомобильном кинотеатре – шумным светским собраниям и открытиям модных художественных галерей, но когда надо работать, они принимаются за работу. Настоящая страсть почти всегда требует жертв.

Тогда почему мне сейчас так тревожно? – думает Гвенди, приближаясь к старому мосту. Это не первая командировка Райана в горячую точку. И даже не третья и не четвертая.

В голове проносится вихрь вероятных ответов: потому что близятся праздники; потому что ее мама все еще восстанавливается после страшной болезни; потому что в ее жизнь вернулся пульт управления и она совершенно не представляет, что c ним делать.

Гвенди раздумывает об этом еще минут пять, потом вычеркивает из головы все посторонние мысли и слегка ускоряется, глядя прямо перед собой и сосредоточившись на дороге.

Фонарь над мостом не горит. Скорее всего послужил мишенью какому-нибудь скучающему хулигану, решившему попрактиковаться в стрельбе из винтовки. Вход на мост чернеет, как темная голодная пасть, но Гвенди не сбавляет темп. Она ныряет в кромешную темноту, ее шаги отдаются эхом под деревянными перекрытиями, и она вспоминает – как всегда вспоминала в детстве – сказку о зловредном тролле, который живет под мостом.

Это просто детская сказка, убеждает она себя. Никто не выскочит из-под моста и не схватит тебя за ногу. Никто не спрыгнет на тебя сверху и не…

До выхода остается буквально несколько ярдов, и тут из темноты у нее за спиной доносится странный звук. Словно когти царапают по асфальту. По спине Гвенди пробегает холодок страха. Она не хочет оборачиваться и смотреть, что там такое, но удержаться не может. Из темноты на нее глядят два немигающих глаза, близко посаженных, красных, как угольки. Ноги подкашиваются, но Гвенди заставляет себя бежать. Дыхание сбивается. Но она уже выбралась с крытого моста, под звездное небо над шоссе номер 117.

Наверное, просто енот, говорит себе Гвенди, огибая выбоину в асфальте. Вбирая в легкие жгучий морозный воздух, она бежит дальше – теперь чуть быстрее – и больше не оглядывается.

Все подарки на Рождество куплены, все рабочие письма прочитаны и приняты к сведению, и понедельник и вторник до Рождества Гвенди проводит, предаваясь почти неприличному безделью. Почти неприличному для нее.

В понедельник она просыпается на полтора часа позже привычных шести утра (вечером накануне она неимоверным усилием воли заставляет себя не ставить будильник) и валяется в постели почти до полудня, смотрит по телевизору фильмы и новости. Потом долго плещется в ванне, обедает и садится в гостиной читать новый триллер Ридли Пирсона. Периодически отрываясь от книги, она задумчиво смотрит в огромное окно во всю стену, но не думает о чем-то конкретном, а просто витает в облаках. Когда бледное декабрьское солнце начинает клониться к закату, Гвенди кладет в книгу закладку и идет в спальню переодеваться. Затем выходит из дома, садится в машину и едет на ужин к родителям.

Миссис Питерсон почти три месяца не подходила к плите, но теперь чувствует себя достаточно окрепшей, чтобы снова заняться готовкой. Под непрестанным и бдительным присмотром мужа она делает мясную запеканку и печет сладкие булочки, которые выкладывает на огромное блюдо в виде рождественской елки. Все получается очень вкусно, и миссис Питерсон так явно и трогательно гордится собой, что муж чуть не плачет от счастья, глядя на ее улыбку.

После ужина Гвенди с папой решительно прогоняют миссис Питерсон в гостиную, а сами убирают со стола и моют посуду. Потом тоже идут в гостиную, и все вместе садятся смотреть «Рождественскую песнь в прозе», а после фильма открывают коробку с новым пазлом.

Около девяти вечера Гвенди едет домой. Размышляет, не выйти ли на пробежку на сон грядущий, но решает, что лучше не надо. Вместо этого направляется к сейфу, набирает трехзначный код и достает пульт управления.

Ставит его на кровать, переодевается в ночную рубашку и идет чистить зубы. Она снова ловит себя на том, что разговаривает с пультом, словно с живым существом, как делала в детстве. Пульт, разумеется, не отвечает, но Гвенди уверена, что он ее слушает. И наблюдает. Прежде чем снова спрятать пульт в сейф, она садится на кровать, берет его на колени и тянет за рычажок рядом с красной кнопкой. Из прорези в центре выезжает узенькая дощечка, на дощечке сидит крошечная шоколадная обезьянка. Гвенди рассматривает шоколадку, восхищаясь тончайшей проработкой деталей. Потом подносит ее к носу и делает глубокий вдох. На секунду закрывает глаза, затем встает, идет в туалет – нарочито медленными шагами – и смывает шоколадку в унитаз. В отличие от прошлого раза никакой паники нет. И слез тоже нет.

– Вот видишь, – говорит она пульту, вернувшись в спальню. – Я все контролирую. Я, а не ты.

Она относит пульт в сейф и ложится спать.

Вторник практически не отличается от минувшего понедельника, и Гвенди то и дело вспоминается «День сурка», совершенно дурацкий фильм, который так нравится Райану.

Она опять просыпается поздно и все утро валяется в постели. Потом принимает ванну, дочитывает Пирсона – еще до обеда, – а после обеда начинает нового Джона Гришэма и читает первые четыре главы.

Настроение совершенно не праздничное, но Гвенди заставляет себя вытащить из кладовки искусственную елку и коробку с рождественскими игрушками. Она ставит елку в углу гостиной и вешает на входную дверь прошлогодний венок. Когда Касл-Рок погружается в вечерние сумерки, Гвенди едет к родителям ужинать. Сегодня мама приготовила лазанью и овощной салат, и Гвенди съедает по две большие порции того и другого. После ужина они с папой опять выгоняют маму в гостиную, а сами моют посуду. Потом все втроем смотрят по телевизору «Светлое Рождество», а по окончании фильма мистер Питерсон устраивает представление, сразив наповал и жену, и дочь: закатав штаны до колен, изображает Бинга Кросби и выдает целиком всех «Сестер». Миссис Питерсон смотрит, не веря своим глазам, затем падает на диван и так громко хохочет, что в итоге ее пробивает кашель, и мистер Питерсон мчится в кухню за стаканом воды. Выпив воды, миссис Питерсон начинает икать и издает оглушительную отрыжку – и они все втроем снова смеются до колик. Чуть позже Гвенди едет домой, и в лучах ее фар пляшут снежинки.

Она едет по городу не торопясь и заходит в квартиру ровно в половине десятого, с трудом удерживая в руках стопку пластиковых контейнеров с гостинцами, которые ей собрала мама. Здесь и лазанья, и мясная запеканка, и чизкейк – еды хватит до Нового года, если не дольше. Гвенди пытается открыть холодильник, и тут звонит телефон. Она на миг оборачивается к столу, где оставила телефон и ключи, и продолжает запихивать контейнеры в холодильник. Самый большой из контейнеров она ставит на верхнюю полку, рядом с полупустыми пакетами молока и апельсинового сока, потом пытается освободить место на нижней полке, и тут телефон звонит снова. Не обращая внимания на звонки, Гвенди все же заталкивает в холодильник два оставшихся контейнера. Телефон все звонит и звонит. Гвенди захлопывает холодильник, и вдруг ее словно бьет молнией, и она приходит в себя.

Она бросается к телефону и хватает его, сбив на пол ключи.

– Алло! Алло!

Сначала в трубке лишь тишина, потом – громкий треск.

– Алло! – снова говорит Гвенди, с досадой тряхнув головой. – Это кто…

– Привет, малышка… Я уже собирался класть трубку.

Все внутри обмякает, и Гвенди приходится прислониться к столу, чтобы устоять на ногах.

– Райан… – шепчет она в трубку.

– Гвен, ты тут? Ты меня слышишь?

– Я тут, милый. Я так рада, что ты позвонил. – У нее по щекам текут слезы.

– Слушай… Не знаю, сколько продержится связь. Мы не смогли отправить наши материалы в газету… вообще никуда… вчера… повсюду пожары.

– У тебя все в порядке, Райан? Ты в безопасности?

– У меня все в порядке. Я хотел тебе сказать… я себя берегу… постараюсь вернуться домой, к тебе.

– Я ужасно соскучилась, – говорит Гвенди, не в силах справиться с наплывом эмоций.

– Я тоже соскучился… не знаю, когда будет возможность опять позвонить, но я буду стараться… к Рождеству.

– Ты опять пропадаешь.

В трубке снова раздается оглушительный треск. Гвенди убирает телефон от уха и ждет, когда треск прекратится. Среди этого шума она слышит едва различимый голос Райана:

– …люблю тебя.

Она опять прижимает телефон к уху.

– Алло! Ты меня слышишь? Береги себя, Райан! Пожалуйста. – Теперь она почти кричит.

Треск помех в трубке сменяется тишиной. Гвенди еще крепче прижимает телефон к уху в надежде услышать хотя бы еще одно слово – хоть что-нибудь, – но не слышит вообще ничего.

– Я люблю тебя сильнее, – наконец шепчет она и нажимает кнопку завершения разговора.

Больше двух суток безделья (Гвенди старательно убеждает себя, что вовсе не ленится, а отдыхает и перезагружает мозги, – но тщетно) она уже не выдерживает. В среду она просыпается на рассвете и отправляется на пробежку.

Идет мокрый снег вперемешку с дождем, на дорогах скользко, но Гвенди упорно бежит вперед, подняв капюшон толстовки. Обычно ей нравится бегать по центру Касл-Рока. Она выбирает свой традиционный маршрут: по Главной улице, прямо по проезжей части – тротуары еще не чистили от снега, – мимо мэрии, библиотеки, «Вестерн-Авто», в обход вокруг городской больницы, потом мимо офиса «Рыцарей Колумба» и обратно к Вью-драйв. Гвенди испытывает чувство правильности своего мира, чувство сопричастности. Она немало поездила по стране – сначала в качестве менеджера по работе с клиентами рекламного агентства, потом как писатель/кинематографист и наконец как государственный служащий, – но есть только один Касл-Рок, штат Мэн. Как очень верно сказала мама в давешнем разговоре с незнакомцем в маленькой черной шляпе, здесь ее дом.

Но сегодня она ощущает себя иначе.

Сегодня она ощущает себя приезжей, оказавшейся в незнакомом, чужом и не слишком приветливом городе. В голове громоздятся какие-то мысли, но сосредоточиться не получается, ноги – ватные и тяжелые.

Сначала она решает, что это связано со вчерашним звонком Райана – с оборвавшимся на полуслове разговором. Повесив трубку, Гвенди плакала, пока не уснула.

Но уже на обратном пути она пробегает мимо полицейского участка и только тогда наконец понимает, в чем дело. И впервые осознает, как сильно ее пугает встреча, назначенная на сегодняшнее утро.

Первое впечатление Гвенди от Кэролайн Хоффман: эта женщина привыкла добиваться своего.

Гвенди приходит в полицейский участок в девять пятьдесят утра (на десять минут раньше назначенного времени), в надежде, что Хоффманы еще не приехали и ей удастся обсудить ход расследования с шерифом Риджвиком.

Но все трое уже ждут ее в конференц-зале. Шейлы Брайхем, проработавшей диспетчером в полицейском участке Касл-Рока много лет, нет на месте, поэтому в конференц-зал Гвенди провожает старший помощник шерифа Джордж Футмен.

Шериф Риджвик расположился с одной стороны длинного узкого стола. Рядом с ним стоит пустой стул. Мистер и миссис Хоффман сидят напротив шерифа, их разделяет еще один пустой стул. Они интересная пара. Фрэнк Хоффман – щупленький и низкорослый, носит очки. Его мятый коричневый костюм, как говорится, знавал лучшие дни. Под глазами мистера Хоффмана темнеют круги, тонкий нос явно был неоднократно сломан. Кэролайн Хоффман – дородная, широкоплечая дама дюйма на три-четыре выше мужа. С таким мощным сложением она могла бы пойти в лесорубы, что в этих краях случается. Она в джинсах и серой толстовке с эмблемой «Харлей-Дэвидсон», с закатанными рукавами. На одной крепкой руке красуется татуировка: корабельный якорь.

– Извините, что вам пришлось ждать, – говорит Гвенди и садится на стул рядом с шерифом. Ставит на стол свою сумку, но почти сразу переставляет ее на пол, когда понимает, что с нее капает тающий снег. Гвенди вытирает небольшую лужицу рукавом свитера.

– Доброе утро, госпожа конгрессмен, – говорит шериф Риджвик.

– Может быть, уже начнем? – Миссис Хоффман сердито глядит на него.

– Да, конечно.

Наклонившись вперед, Гвенди тянется через стол, чтобы пожать руку сначала мистеру Хоффману, а потом – миссис Хоффман.

– Доброе утро, меня зовут Гвенди Питерсон. Мне очень жаль, что наше знакомство происходит при таких печальных обстоятельствах.

– Доброе утро, – говорит мистер Хоффман на удивление глубоким голосом.

– Мы знаем, кто вы. – Миссис Хоффман вытирает руку о джинсы, словно прикоснулась к чему-то противному. – Вопрос в том, как вы собираетесь нам помочь?

– Я сделаю все, что смогу, – говорит Гвенди, – чтобы помочь следствию в поисках вашей дочери, миссис Хоффман. Если шерифу Риджвику нужны…

– Ее зовут Карла, – перебивает ее миссис Хоффман, сердито прищурившись. – Можно хотя бы запомнить, как ее зовут.

– Конечно. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь следствию в поисках Карлы. Если шерифу нужны еще люди, я обеспечу ему людей. Если ему потребуется дополнительный транспорт или специальное оборудование, я прослежу, чтобы он все получил. У него будет все необходимое.

Миссис Хоффман разъяренно глядит на шерифа.

– Что ему необходимо, так это чтобы кто-то пришел и объяснил, как надо работать.

Гвенди возмущена.

– Так. Погодите минутку, миссис Хоффман…

Шериф касается руки Гвенди, не давая ей договорить. Потом оборачивается к Хоффманам.

– Я понимаю, вас тяготит неизвестность. Я знаю, что вы недовольны тем, как продвигается следствие.

Миссис Хоффман скептически фыркает.

– А оно продвигается?

– Но я вас уверяю, мы делаем все возможное, чтобы найти вашу дочь. Мы проверяем все версии. Никто из нас не успокоится, пока мы не закончим расследование.

– Просто мы беспокоимся, – говорит мистер Хоффман. – С ума сходим от беспокойства.

– Я понимаю, – отвечает шериф. – Мы все понимаем.

– Дженни Такер из парикмахерской говорит, что вчера вы обыскивали ферму Хендерсона, – заявляет миссис Хоффман. – С чего бы вдруг?

Шериф вздыхает и качает головой.

– Дженни Такер – главная сплетница Касл-Рока. Вам это известно.

– Сплетни – не всегда вранье.

– Не всегда. Но в данном случае так и есть. Насколько я знаю, никто не обыскивал ферму Хендерсона.

– Почему? – не отстает миссис Хоффман. – Я слышала, в юности он отсидел срок в Шоушенке.

– Черт, миссис Хоффман, да почти половина всех работяг округа Касл имеет как минимум одну судимость. По-вашему, нам теперь надо обыскивать всех и каждого?

– Просто ответьте мне на вопрос, – настаивает миссис Хоффман, склонив голову набок, как бойцовый петух, готовый броситься в драку. – Ответьте честно и прямо, хотя бы раз. Что у вас есть? Вы целую неделю ходили кругами, и что теперь у вас есть?

Шериф Риджвик делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

– Я вам уже все сказал. И ничего больше сказать не могу. Чтобы не разглашать тайну следствия…

Миссис Хоффман бьет кулаком по столу, напугав всех присутствующих.

– Бред!

– Кэролайн, – говорит мистер Хоффман, – может, нам стоит…

Миссис Хоффман смотрит на мужа. Ее глаза мечут молнии, вены на шее вздуваются, будто вот-вот лопнут.

– Ничего у них нет. Как я тебе и говорила, Фрэнк. Ни черта у них нет.

Гвенди наблюдает за этой сценой с каким-то тупым, отстраненным ужасом – словно зритель в первом ряду на записи утреннего ток-шоу, – но теперь что-то внутри пробуждается и подстегивает ее к действию. Она понимает руку, пытаясь взять ситуацию под контроль, и говорит:

– Я предлагаю нам всем успокоиться и начать все сначала.

Одарив Гвенди свирепым взглядом, миссис Хоффман встает так резко, что ее стул с грохотом падает на пол.

– Лучше поберегите свою клоунаду для тех идиотов, которые сдуру проголосовали за вас. – У нее изо рта брызжет слюна. Она пинает упавший стул. – Тоже мне, выскочка! Приходит вся такая модная, в сапогах за пять сотен долларов и пытается нас осчастливить своим присутствием. Умереть и не встать!

Она выходит из конференц-зала, рывком распахнув дверь.

Гвенди смотрит ей вслед, открыв рот.

– Я не хотела… Я просто пыталась…

Мистер Хоффман встает.

– Госпожа конгрессмен, шериф, вы уж извините мою жену. Она сама не своя.

– Ничего страшного, – говорит шериф Риджвик, провожая его до двери. – Мы все понимаем.

– Прошу прощения, если я что-то не то сказала, – извиняется Гвенди. – Я хотела как лучше, а сделала только хуже.

Мистер Хоффман качает головой.

– Хуже уже быть не может, мэм. – Он пристально смотрит на Гвенди. – У вас есть дети, госпожа конгрессмен?

Гвенди с трудом глотает комок, вставший в горле.

– Нет.

Мистер Хоффман кивает, глядя себе под ноги, но не говорит больше ни слова. Потом уходит вслед за женой.

Проводив его взглядом, шериф Риджвик оборачивается к Гвенди.

– Вот и поговорили.

Гвенди растерянно смотрит по сторонам, не зная, что делать дальше. Все случилось так быстро, что у нее кружится голова. В итоге она выпаливает:

– Сапоги я купила в «Таргете».

Весь остаток дня Гвенди слоняется по квартире, смотрит новости по телевизору и пьет слишком много кофе. Из полицейского участка она вышла совершенно подавленная, с чувством собственной некомпетентности и того, что подвела всех присутствующих. Она явно сказала что-то, взбесившее миссис Хоффман, причем шериф Риджвик прекрасно справлялся, пока Гвенди не встряла со своими дурацкими репликами. Да еще это язвительное замечание о ее сапогах и одежде… оно почему-то задело Гвенди. Она понимает, что ее не должны задевать подобные выпады, но все равно было обидно. Вернувшись в Касл-Рок после стольких лет отсутствия, она периодически сталкивалась с неприязнью здешних жителей и сама относилась к этому философски. Понятно, что всем мил не будешь. Но тогда почему она так напряглась в этот раз?

– Что ты стоишь впустую? – говорит она пульту управления. – Давай, разберись, в чем тут дело, и сообщи мне.

Пульт, разумеется, не отвечает. Он стоит на столе – рядом с полупустой чашкой с кофе и старой телепрограммой – и упорно молчит. Гвенди хватает пульт от телевизора и делает звук погромче.

Президент Хамлин стоит на лужайке перед Белым домом, вызывающе скрестив руки на груди. В небе на заднем плане маячит вертолет.

– …если они и дальше будут сыпать угрозами в адрес Соединенных Штатов Америки, – говорит президент, сурово глядя в объектив камеры, – мы будем вынуждены применить силу. Против силы есть только сила. Наша великая страна никогда не пойдет на уступки.

Гвенди не верит своим ушам.

– Господи, он возомнил себя героем боевика.

Звонит телефон. Она знает, что это вряд ли Райан – с его последнего звонка прошло не так много времени, – но все равно бежит, чтобы ответить скорее.

– Алло.

– Гвен, привет. Это папа.

– Я как раз о вас думала, – говорит она, приглушив звук телевизора. – Купить что-нибудь к ужину?

Он отвечает после секундной заминки:

– Я потому и звоню. Ты очень обидишься, если мы отменим сегодняшний ужин?

– Конечно, нет, – отвечает она, резко выпрямившись. – У вас все хорошо?

– Все хорошо. Просто мама устала после обследования у врача. Да и я устал, если по правде.

– Хотите, я привезу вам на ужин что-нибудь из «Паццано»? Мне несложно.

– Спасибо, но лучше не надо. Дома полно еды. Я разогрею лазанью, и мы с мамой ляжем пораньше.

– Хорошо. Если вдруг передумаете, звоните. Скажи маме, что я ее очень люблю.

– Конечно, милая. Ты самая лучшая дочь на свете.

– Спокойной ночи, пап.

Гвенди кладет телефон и смотрит на елку в углу. Одна гирлянда не светится.

– Да уж, лучшая дочь на свете… Я совершенно забыла, что у мамы сегодня обследование.

Гвенди встает и идет в центр гостиной. Стоит и растерянно смотрит в пространство. Ей вдруг хочется плакать – и не просто тихонечко шмыгать носом, глотая слезы, а упасть на колени, закрыть лицо руками и рыдать до потери сознания.

Ощущая в груди неприятную тяжесть, Гвенди снова садится на диван. Это совсем никуда не годится, думает она, вытирая слезы ладонью. Вообще никуда не годится. Может, горячая ванна и бокал вина…

И тут ее взгляд падает на пульт управления.

Гвенди уже и не помнит, когда в последний раз выходила на пробежку два раза в день. Наверное, в то далекое лето, когда ей было двенадцать, Фрэнки Стоун начал обзывать ее Гудиером, и она твердо решила, что пора избавляться от лишнего веса. В то лето Гвенди бегала постоянно, везде и всегда: в магазин за хлебом и яйцами, в гости к лучшей подруге Оливии – слушать музыку и читать последние номера подростковых журналов, – и, конечно же, каждое утро (даже по воскресеньям) она бегала вверх по Лестнице самоубийц в парке Касл-Вью. К сентябрю она похудела почти на пятнадцать фунтов, и пульт управления лежал, запрятанный, в глубине шкафа у нее в спальне. После этого ее жизнь изменилась уже навсегда.

Сегодня вечером Гвенди бежит по разделительной полосе шоссе номер 117, наслаждаясь мерным стуком сердца в груди. Снегопад прекратился пару часов назад, примерно ко времени ужина, и, несмотря на поздний час, на улицы вышли снегоуборочные машины. Они расчищают жилые кварталы, а здесь, на шоссе, все пугающе тихо и пусто. У подножия холма Гвенди встречает бригаду рабочих в строительных касках и оранжевых жилетах с надписью «КСКР»: Коммунальные службы Касл-Рока. Один из них бросает лопату и восторженно аплодирует Гвенди. Она улыбается, поднимает вверх большой палец и бежит дальше.

Крошечная шоколадка, которую выдал ей пульт, была в виде совы, и Гвенди долго рассматривала ее со всех сторон, поражаясь проработке деталей – резные перышки, загнутый клювик, две темные капли на месте глаз, – прежде чем положить ее в рот и дать восхитительной сладости раствориться на языке.

После мгновения пронзительного удовольствия – не от чего-то конкретного, а от всего разом – наступила невероятная ясность сознания, тело наполнилось легкостью и энергией. Плакать уже не хотелось, наоборот: настроение вмиг поднялось, зрение прояснилось, и все цвета в квартире сделались ярче, сочнее. Так ли было в детстве и юности? Гвенди не помнила. Но ей очень понравилось это внезапное ощущение, словно у нее за спиной выросли крылья и теперь она запросто может взлететь и коснуться луны. Она сразу переоделась для бега и вышла на улицу.

Нет, не сразу, напоминает она себе, делая круг возле автозаправки и направляясь в сторону Главной улицы и центра.

Сперва кое-что произошло.

Упиваясь этими дивными ощущениями – этими волшебными ощущениями, – она вдруг поймала себя на том, что пристально смотрит на красную кнопку на левой стороне пульта, а потом медленно протягивает к ней руку и касается гладкой поверхности. Мысль проплыла в голове, как кусочек забытого сна за секунду до пробуждения: а что, если и вправду нажать кнопку и стереть президента Ричарда Хамлина с лица земли?

Тише, девочка, прошептал голосок у нее в голове. Будь осторожнее со своими желаниями, потому что пульт слышит, о чем ты думаешь. Он слышит все, можешь не сомневаться.

Гвенди осторожно убрала руку от пульта и только тогда пошла в спальню переодеваться.

Следующее утро выдалось ясным. Студеный восточный ветер качает верхушки деревьев и сдувает снег с тротуаров к стенам домов и колесам припаркованных машин. Снег искрится на солнце так ярко, что больно смотреть.

Гвенди останавливает машину на обочине узкой проселочной дороги и снимает темные очки. Перед ней стоит изломанный ряд из шести патрульных автомобилей. Несколько полицейских сбились в тесный кружок между двумя машинами и о чем-то беседуют. Справа от дороги простирается поле площадью акров пятнадцать-двадцать, за полем чернеет лес. Слева деревья подступают к самой дороге и заслоняют солнечные лучи, так что на той стороне наверняка градусов на десять холоднее.

Шериф Риджвик видит машину Гвенди и идет к ней. Гвенди выходит ему навстречу.

– Спасибо, что быстро приехала, – говорит он. – Я подумал, ты захочешь присутствовать.

– А что происходит? – спрашивает она, застегнув куртку до самого верха. – Вы нашли девочек?

– Нет. – Он смотрит куда-то в дальний конец поля. – Пока нет. Но мы нашли толстовку, в которой Карла Хоффман была в тот вечер, когда исчезла из дома.

Гвенди озирается.

– Так далеко от города?

Шериф кивает и указывает пальцем на северо-восточный угол поля. Прищурившись, Гвенди смотрит в ту сторону и различает две темные фигуры, почти невидимые на фоне леса.

– Один из наших ребят заметил ее сегодня утром. Был такой сильный ветер, что толстовку буквально тащило по полю. Это привлекло его внимание. И, конечно, цвет.

– Цвет?

– Мы знаем от старшего брата Карлы, что в тот вечер, когда ее похитили из дома, она была в розовой толстовке с эмблемой «Найки». Наш парень заметил на поле что-то маленькое и розовое – и пошел проверять. Сперва он подумал, что это просто полиэтиленовый пакет. Ветер сегодня неслабый, эти деревья создают что-то вроде трубы для воздушных потоков, и весь мусор выдувает сюда. Пустые жестянки. Пенопластовые контейнеры из-под еды. Полиэтиленовые пакеты, бумажные пакеты, да что угодно.

– Кажется, твой сотрудник заслуживает повышения по службе.

– Он хороший полицейский. – Шериф пристально смотрит на Гвенди. – У нас все хорошие.

– И что теперь?

– Криминалисты уже изучают толстовку. Футмен собирает людей для обыска территории. Если хочешь, можешь присоединиться. Уверен, что здесь и так соберется полгорода.

Гвенди кивает:

– Да, я присоединюсь. Только возьму из машины перчатки и шапку.

– Отличный способ провести канун сочельника. – Шериф тяжко вздыхает. – Ладно, у нас как минимум час до начала. Можешь пока посидеть в машине с включенной печкой. – Он направляется обратно к своим людям. – Кстати, если захочешь подкрепиться, в одной из патрульных машин есть кофе и пончики.

Гвенди не откликается на предложение. Задумчиво хмурясь, она смотрит на занесенное снегом поле.

– Шериф… Если толстовку нашли на снегу, а снегопад прекратился еще вчера вечером, значит, ее тут оставили… – Она прикидывает в уме. – Где-то в последние шестнадцать часов.

– Может быть. Если только она не лежала где-то в лесу и ветер не сдул ее уже после того, как снегопад прекратился.

– Да, – говорит Гвенди. – Об этом я не подумала.

– Я знаю только, что в радиусе трех миль никто не живет и по этой дороге ездят в основном охотники. Толстовка либо нашлась случайно, либо кто-то хотел, чтобы ее нашли. – Он смотрит на полицейских, стоящих между машинами, и опять оборачивается к Гвенди. – Я бы поставил на второй вариант.

В одном шериф Риджвик был прав: на поиски и вправду собралось полгорода. По крайней мере, так кажется Гвенди, занявшей место в длинной цепочке жителей Касл-Рока. Большинство женщин – в ярких зимних куртках и сапогах, большинство мужчин – в камуфляже, традиционном осеннем наряде мужской половины всей Новой Англии. Старики – плечом к плечу с молодыми, молодые – плечом к плечу со школьниками и студентами. И хотя обстоятельства этого мероприятия явно не располагают к улыбкам, Гвенди все равно улыбается, глядя на земляков. При всей мрачной истории этого города, при всех своих недостатках, жители Касл-Рока всегда стоят за своих горой.

Инструкции шерифа просты и понятны: идем медленным шагом, бок о бок, на расстоянии не больше пяти-шести футов от соседей справа и слева. Если что-то найдете – что угодно, – руками не трогать, близко не подходить, звать полицейских, и они сразу прибегут.

Гвенди смотрит прямо перед собой и заставляет себя идет медленнее – в такой мороз трудно не ускорить шаг. Ее щеки горят, глаза слезятся от ветра. В первый раз за все утро у нее в голове появляются мысли о пульте. Она знает, что зря съела ту шоколадку. Это была минутная слабость, и больше такого не повторится. Да, вчера она сразу почувствовала себя лучше, и если уж быть до конца честной с собой, то дело не только в самочувствии. Сегодня утром она глянула на себя в зеркало – кстати, она замечательно выспалась и проснулась в приподнятом настроении, чего с ней не случалось уже очень давно – и заметила, что темные круги под глазами, не сходившие почти месяц, исчезли, словно их и не бывало. У нее даже мелькнула мысль, что волшебные шоколадки – это не так уж плохо.

Но потом она вспомнила, как ее палец скользил по гладкой поверхности красной кнопки, вспомнила голос, шепчущий у нее в голове: Будь осторожнее со своими желаниями, потому что пульт слышит, о чем ты думаешь, – и содрогнулась от этих воспоминаний, и попыталась прогнать их подальше.

– Гвенди, милая, – вырывает ее из задумчивости чей-то голос. – Как дела у твоей мамы?

Вытянув шею, Гвенди смотрит сначала направо, потом налево. Пожилая женщина, идущая через несколько человек от нее, машет ей рукой в теплой перчатке.

– Миссис Веррил! Я вас не узнала!

Женщина улыбается.

– Ничего страшного, милая. Когда все так укутаны, сразу и не поймешь, кто есть кто.

– У мамы все хорошо. Спасибо, что беспокоитесь. Она уже снова хлопочет на кухне и строит планы, как бы поскорее выгнать папу на работу, чтобы хоть ненадолго остаться одной, в тишине и покое.

Миссис Веррил хихикает, прикрыв рот рукой.

– Передавай маме привет. И скажи, что я хочу как-нибудь заглянуть в гости.

– Обязательно передам, миссис Веррил. Она будет рада.

– Спасибо, милая.

Гвенди улыбается и снова сосредотачивается на поле под нетронутым покрывалом белого снега. До леса осталось ярдов пятьдесят-шестьдесят. И что потом? – думает Гвенди. Мы повернем обратно или пойдем в лес? Шериф Риджвик наверняка говорил, но она прослушала…

Гвенди чувствует на себе пристальный взгляд человека, идущего справа, и смотрит в ту сторону. Она не ошиблась: он и вправду разглядывает ее не таясь. Молодой человек лет двадцати с небольшим, одетый явно не по погоде. На нем фланелевая рубашка и кепка с эмблемой «Буффало Биллс». Он вдруг улыбается и смотрит куда-то сквозь Гвенди.

– Я говорил тебе, папа. Это она.

– Что вы сказали? – озадаченно хмурится Гвенди.

Слева доносится тихий голос:

– Я был уверен, что не бывает таких молодых губернаторов… или сенаторов.

Гвенди растерянно вертит головой то влево, то вправо.

– Я… я не сенатор. И не губернатор.

Человек слева – мужчина постарше – задумчиво чешет небритый подбородок.

– А кто вы?

– Я…

– Она госпожа конгрессмен, – смущенно отвечает молодой человек. – Я же тебе говорил.

– Ничего не понимаю, – сердито бормочет Гвенди. – Мы с вами знакомы?

Молодой человек качает головой:

– Нет, мэм. Меня зовут Лукас Браун, а это мой папа.

– Чарли, – говорит старший мужчина с легким поклоном. – Коренной житель Касл-Рока в третьем поколении.

– Подождите минутку. Вас зовут… Чарли Браун?

Он снова кланяется, прижимая руку к животу.

– К вашим услугам.

Его сын тихо стонет и краснеет еще сильнее.

Какие милые люди, думает Гвенди с улыбкой.

– Я вас увидел, когда шериф объяснял, что надо делать, – говорит Лукас. – И сказал папе, кто вы такая. – Он смотрит на отца, приподняв подбородок. – Но он мне не поверил.

– Не поверил, признаюсь честно. – Чарли разводит руками. – Я думал, в правительстве работают люди намного старше.

Гвенди улыбается.

– Я приму это за комплимент. Спасибо.

Чарли Браун приосанивается, просияв.

– Мой мальчик, он самый умный в семье. Проучился два года в Университете Буффало… пока не попал в неприятности. Но когда-нибудь он непременно доучится и получит диплом. Да, сынок?

Лукас, который выглядит так, будто хотел бы оказаться подальше отсюда, напряженно кивает:

– Да, сэр. Когда-нибудь.

– Рада знакомству, – говорит Гвенди, желая завершить беседу. – Всегда приятно узнать…

– Что это? – Лукас указывает на какой-то маленький темный предмет, выкатившийся из леса на поле. По цепочке искателей шелестит гул взволнованных голосов. Люди показывают пальцем. Какой-то парень на дальнем левом краю ломает строй, бежит за непонятным предметом, спотыкается и падает лицом в снег. Раздаются ехидные смешки.

Сначала Гвенди решает, что это полиэтиленовый пакет, который выдуло ветром из леса. По размеру и форме похоже. И летит он именно так, как обычно летают пустые пакеты, подхваченные воздушным потоком: вверх и вниз, описывая небольшие круги, то ныряя к самой земле, то снова взмывая в воздух.

Но, долетев где-то до середины поля, темный предмет резко – и совершенно необъяснимо – меняет направление и несется прямиком к Гвенди…

…и она вспоминает залитый солнцем апрельский полдень, когда рядом был мальчик, которого она любила, и они запускали воздушного змея, и держались за руки, и верили, что их счастье продлится вечно, и…

…и она понимает, что к ней, приплясывая на ветру, мчится шляпа – аккуратная маленькая черная шляпа.

Темный предмет отклоняется влево и, заложив внезапный крутой вираж, несется прочь от нее на бешеной скорости, и на секунду ей кажется, что она все же ошиблась и это просто пакет, самый обыкновенный пакет, – но ветер меняется, и предмет вновь приближается к Гвенди, опускается вниз, кувыркается на снегу, катится прямо ей под ноги…

…и тут Лукас Браун, рванувшись вперед, наступает на него.

– Нет, вы посмотрите! – говорит Чарли Браун, глаза у него круглые, как два серебряных доллара 1891 года выпуска. Он наклоняется, чтобы поднять находку.

– Не надо! – кричит ему Гвенди. – Не трогайте!

Резко отдернув руку, он удивленно смотрит на нее:

– Почему?

– Это… Может быть, это улика.

– Ой, точно! – Он выпрямляется, от души хлопнув себя по лбу.

Вокруг них уже собралась небольшая толпа.

– Что тут у вас?

– Это то, что я думаю?

– Видели, как эта штуковина летела? Как будто ей управляли с дистанционного пульта.

Помощник шерифа Футмен бочком пробирается сквозь толпу.

– Что-то нашли?

– Извиняюсь, начальник, – говорит Лукас, убирая ногу с темного предмета. – Пришлось наступить, чтобы остановить эту штуку.

Футмен не отвечает. Опустившись на одно колено в снег, он пристально изучает находку.

Конечно, это никакой не пакет.

Это шляпа. Аккуратная маленькая черная шляпа.

Вылинявшая от времени, потертая, с обтрепавшимися полями. В ее смятой, вдавленной тулье зияет длинная прореха с рваными краями.

– Да она провалялась тут целую вечность, – говорит помощник шерифа, поднимаясь на ноги. – Это точно не по нашему делу.

Он идет прочь, и толпа любопытствующих потихоньку расходится.

Гвенди застыла на месте. Кусая губы, она завороженно смотрит на черную шляпу и не замечает, что Чарли Браун и его сын наблюдают за ней. Может быть, Фаррис пытается передать мне какое-то сообщение? – размышляет она. Или он просто шутит со мной? Решил отыграться за упущенное время?

Она наклоняется, чтобы рассмотреть шляпу получше, но та уносится прочь, подхваченная новым порывом ветра, который сдувает ее к дороге. Поднявшись высоко в воздух, черная шляпа ныряет к земле, катится на боку, словно фрисби, а потом снова взмывает ввысь.

Запрокинув голову к небу, Гвенди стоит посреди заснеженного поля и наблюдает, как черная шляпа исчезает среди верхушек деревьев на другой стороне дороги. Обернувшись, Гвенди видит, что цепочка искателей, растянувшаяся по полю, уже двинулась дальше без нее.

Хоумленд – самое большое и самое красивое из всех трех кладбищ Касл-Рока. Его высокие кованые ворота оснащены крепким замком, но запирают их лишь дважды в год: на выпускной в школе и в ночь Хеллоуина. Здесь похоронен Джордж Баннерман, бывший шериф Касл-Рока. И Реджинальд Мерилл по прозвищу Папаша, один из самых известных – скандально известных – жителей города.

Гвенди въезжает на кладбище в сумерках. В гаснущем свете дня Хоумленд с его грядой невысоких холмов, каменными надгробиями и густеющими тенями кажется то ли умиротворяющим, то ли зловещим. Может быть, и тем и другим, думает Гвенди, выходя из машины. Может быть.

Она хорошо знает дорогу и идет напрямик, утопая по колено в снегу, к небольшому участку на вершине крутого холма, окаймленного сосновой рощей. Под деревьями – в тех местах, где сплетение густых ветвей не дает снегу падать на землю, – виднеются пятачки голой почвы. Верхушки сосен качаются и шелестят на холодном ветру, словно нашептывают друг другу свои древесные секреты.

Гвенди останавливается у могилы в последнем ряду. Здесь деревья растут плотнее и загораживают угасающий дневной свет, и без того бледный и слабый. Все погружено в густую тень, но Гвенди наизусть знает надпись на могильном камне:

Встав на одно колено прямо в снег – здесь он неглубокий, всего два-три дюйма, – Гвенди снимает перчатку и проводит пальцем по буквам, выбитым в камне. Как всегда, у нее возникает немало вопросов к человеку, придумавшему эту надпись. Потому что со своей задачей он справился, прямо скажем, паршиво. Где точные даты рождения и смерти Оливии? Это важные даты, почему их сюда не включили? И что «Наш возлюбленный ангел» говорит о настоящей Оливии Кепнес? Ровным счетом ничего. Ничего, что действительно сохранит память о ней. Почему здесь не написано, что у Оливии был заразительный смех и что она знала о Питере Фрэмптоне больше, чем кто-либо другой в целом мире? Почему не написано, что она обожала конфеты – любые конфеты – и дурацкие фильмы ужасов, которые крутили по телику поздно ночью? И что после школы она собиралась пойти учиться на ветеринара?

Гвенди стоит на коленях в снегу – ноги окоченели, несмотря на теплые непромокаемые ботинки; впрочем, ноги замерзли еще на поле, после нескольких часов бесплодных поисков, – рядом со своей давней подругой до тех пор, пока пятна теней не сливаются в одну сплошную густую тень. Потом она прощается с Оливией и медленно возвращается к машине, уже в темноте.

Гвенди запирает машину и идет к дому. Где-то на полдороге она слышит шаги за спиной.

Оглянувшись через плечо, она всматривается в темноту. На стоянке вроде бы никого нет, хотя Гвенди явственно слышит чьи-то поспешные шаги. А потом видит его: мужчину, едва различимого в сумраке между двумя уличными фонарями. Он идет в ее сторону быстрым шагом. Сейчас их разделяет ярдов тридцать.

Тоже прибавив шаг, Гвенди подходит к подъезду и набирает код на домофоне. Рука заметно дрожит. Гвенди толкает дверь, но та почему-то не открывается.

Гвенди снова оглядывается, вдруг запаниковав. Мужчина приблизился. Теперь между ними не больше пятнадцати ярдов. В темноте непонятно, но, похоже, он в лыжной маске, закрывающей лицо. Точно как в ее сне.

Она опять набирает код, сосредоточившись на каждой цифре. Тихонько звякнув, замок открывается. Гвенди ныряет в подъезд и, захлопнув за собой дверь, бежит вверх по лестнице на второй этаж. Когда она отпирает квартиру, снизу доносится дребезжание входной двери. Кто-то ломится в дом.

От волнения Гвенди не сразу попадает ключом в замок. Ворвавшись в квартиру, она запирает дверь, бежит к окну, выходящему на стоянку у дома, и выглядывает наружу.

На стоянке пусто. Незнакомца нигде не видно.

– Доброе утро, Шейла, – говорит Гвенди, на удивление бодро для столь раннего часа. – Я к шерифу Риджвику.

Тощая, как огородное пугало, женщина с ярко-рыжими волосами отрывается от журнала.

– Привет, Гвенди. Жаль, что я пропустила ту вашу встречу. Говорят, там искрило неслабо.

Шейла Брайхем служит диспетчером в полицейском участке Касл-Рока уже двадцать пять лет. Она также отвечает за работу регистратуры и кофейного аппарата. Окончив местный муниципальный колледж, Шейла сразу устроилась на службу в полицию – в те незапамятные времена, когда брюки-клеш еще были на пике моды, а Джордж Баннерман патрулировал улицы Касл-Рока. Она прожила здесь всю жизнь, здесь вышла замуж и вырастила детей. Она опекала Алана Пэнгборна все десять лет, что он занимал пост шерифа, и в отличие от многих жителей Касл-Рока не сбежала из города после большого пожара в 1991 году, хотя сама пострадала в огне и провела три недели в больнице.

– Боюсь, не все избиратели мне доверяют, – говорит Гвенди.

Шейла небрежно отмахивается.

– Не бери в голову. Кэрол Хоффман злая как сто чертей даже в хорошие дни – причем хорошие дни выдаются нечасто.

– Все равно как-то нехорошо получилось. Бедная женщина…

Шейла фыркает себе под нос.

– Если хочешь кого-нибудь пожалеть, пожалей ее мужа.

– Тут я согласна.

Шейла вновь берет в руки журнал.

– Проходи. Он тебя ждет.

– Спасибо. С Рождеством, Шейла.

Та опять фыркает и утыкается в журнал.

Дверь в кабинет Риджвика приоткрыта, и Гвенди входит без стука. Шериф сидит за столом, говорит с кем-то по телефону. Подняв вверх указательный палец, он произносит одними губами: «Минуточку» – и жестом предлагает ей сесть.

– Я понимаю, Джей. Но время не терпит. Результаты нужны были еще вчера. – Лицо шерифа мрачнеет. – Мне все равно. Мне нужны результаты.

Он вешает трубку и смотрит на Гвенди.

– Прошу прощения.

– Ничего страшного, – отвечает она. – А теперь объясни, зачем столько секретности. Почему нельзя было поговорить по телефону?

Шериф качает головой.

– Не доверяю я этим сотовым телефонам. Не хватало нам только утечки информации.

– Ты такой же параноик, как мой папа. Он себя накрутил до истерики. Он уверен, что вся электроника в мире отключится сразу, как только часы пробьют полночь на следующей неделе.

– Скажи это Томми Перкинсу. Он утверждает, что ежедневно ловит на свой коротковолновый радиоприемник по полудюжине разговоров с мобильных.

Гвенди смеется.

– Том Перкинс – впавший в маразм старикашка-извращенец. Ты что, веришь всему, что он говорит?

Шериф пожимает плечами.

– А как тогда он узнал раньше всех, что Шелли Пайпер беременна?

– Может, он сам этому поспособствовал, старый проказник.

Риджвик смотрит на нее, открыв рот.

– Гвенди Питерсон!

– Да брось, – говорит Гвенди, взмахнув рукой. – И не тяни, Норрис. Неужели все настолько плохо?

Его улыбка мгновенно гаснет.

– Боюсь, что да.

– Ну, давай. Говори.

Он встает и закрывает дверь. Вернувшись к столу, выдвигает ящик, вынимает оттуда большой конверт и вручает его Гвенди.

– Смотри сама.

Она открывает конверт. Там лежат две большие цветные фотографии. На первом снимке – три маленьких белых предмета. Не очень понятно, что это такое. Но на второй фотографии – крупным планом – они видны четче.

Гвенди удивленно оборачивается к шерифу.

– Зубы?

Он молча кивает.

– Откуда?

– Их обнаружили в кармане розовой толстовки Карлы Хоффман.

Эти три зуба никак не выходят у Гвенди из головы. Она размышляет о них весь день – и даже вечером, когда принимает душ и готовится ехать вместе с родителями на Рождественскую мессу.

Криминалисты уже подтвердили, что зубы, переданные на экспертизу, типичны для ребенка женского пола в возрасте Карлы Хоффман, и шериф Риджвик обратился в стоматологическую клинику, где наблюдается девочка, чтобы выяснить, есть ли у них рентгеновские снимки ее зубов. Родители Карлы знают, что полиция нашла толстовку, но не знают о жуткой находке в кармане.

– Это первая конкретная улика, – сказал шериф Гвенди сегодня утром. – Надо ее проработать, пока новость не разлетелась по всему городу.

Из-за этих зубов Гвенди совершенно забыла о вчерашнем случае на парковке, но сейчас, выбирая наряд для церкви, она вспоминает о нем.

Сегодня все это кажется дурным сном. Незнакомец был в лыжной маске, теперь Гвенди в этом уверена. Но в такое время года многие ходят по улицам в лыжных масках. А кроме маски Гвенди почти ничего и не помнит. Темная куртка, темные брюки – может быть, джинсы, – сапоги или ботинки на каблуках. Она сначала услышала его шаги и только потом разглядела его самого. И еще одна маленькая деталь: Гвенди не заметила на стоянке у дома никаких незнакомых машин. Значит, тот человек либо оставил машину неподалеку и пришел к дому пешком, либо живет где-то рядом.

Но зачем ему это понадобилось? – размышляет она, выбрав длинное черное платье и кожаные сапоги. Он хотел просто меня напугать? Или тут что-то другое? Если на то пошло, знал ли он, что это я? Может, это какой-то дурацкий розыгрыш. И не имеет ко мне отношения.

Гвенди сама толком не понимает, почему ничего не сказала шерифу Риджвику о вчерашнем случае. Хотя одно объяснение у нее есть. Похоже, все дело в шоколадном совенке, которого она съела пару дней назад. Да, волшебное лакомство сразу же придало ей спокойной энергии и ясности зрения – как внешнего, так и внутреннего, – но не только. Когда Гвенди съела ту шоколадку, к ней вернулось давно позабытое ощущение равновесия в мире, ощущение уверенности в своих силах. Она все так же скучает по Райану, все так же переживает из-за работы, беспокоится о маме и тревожится из-за президента с интеллектом кормовой репы и темпераментом главного школьного хулигана… но внезапно она снова поверила, что сможет выдержать свою ношу и даже чуточку больше. И все это благодаря маленькому кусочку чудесного снадобья… или конфетке. Мысль не слишком приятная. От этой мысли чувство вины за съеденную шоколадку становится еще сильнее. Гвенди – уже не та растерянная, не уверенная в себе девочка, какой была в далеком году, когда пульт управления впервые возник в ее жизни. Теперь она взрослая женщина, давно научившаяся отбивать крученые мячи, которые жизнь подает ей один за другим.

Она пристегивается и выезжает с парковки, чтобы встретиться с родителями в церкви, когда в голове возникает знакомый неприятный вопрос: Какую часть своей жизни она творит собственными руками, а какая часть определяется пультом с его кнопками и шоколадками?

Гвенди еще никогда так не сомневалась в ответе.

Сколько Гвенди себя помнит, Питерсоны всегда посещали вечернюю мессу в канун Рождества в католической церкви Девы Марии Безмятежных Вод, а после мессы отправлялись на ежегодную праздничную вечеринку в доме семейства Брэдли. Когда Гвенди была маленькой, она часто задремывала по дороге домой, уткнувшись головой в холодное стекло заднего окна и высматривая в ночном небе искру красного носа Рудольфа – вожака упряжки оленей Санта-Клауса.

Сегодняшняя рождественская служба продолжается чуть больше часа. Хью и Бланш Гоффы, давние соседи Питерсонов, опаздывают к началу на пару минут. Гвенди охотно подвигается, освобождая им место на скамье. От миссис Гофф пахнет мятными леденцами и нафталином, но Гвенди это не раздражает. Своих детей у Гоффов не было, и она отчасти заменила им дочь.

Гвенди закрывает глаза и слушает проповедь отца Лоуренса. Его умиротворяющий голос – такая же часть ее детства, как субботние походы в бассейн с Оливией Кепнес. Гвенди знает все проповеди отца Лоуренса почти наизусть, но ей все равно нравится его слушать. Она украдкой наблюдает за мамой, которая со счастливым лицом подпевает хору, и подавляет смешок, когда мистер Гофф пускает ветры во время святого причастия и отец Гвенди легонько толкает его локтем в бок.

И вот служба закончена, прихожане выходят на улицу и стоят на широком церковном крыльце – общаются с соседями и друзьями. Все основное внимание сосредоточено на маме Гвенди, появившейся в церкви впервые за много недель. Но есть одно исключение: отец Лоуренс сжимает Гвенди в медвежьих объятиях и даже приподнимает ее над землей, так что ее ноги и вправду болтаются в воздухе. Прежде чем попрощаться, он берет с нее обещание зайти снова в ближайшее время. Толпа потихоньку редеет, Гвенди провожает мистера и миссис Гофф к их машине, потом садится в свою и едет следом за родителями к дому Брэдли на Уиллоу-стрит.

Анита Брэдли – если верить завистливым слухам, гуляющим по Касл-Року уже третий десяток лет, – вышла замуж за старого богатея, то есть исключительно по расчету. Когда ее муж, Лестер Брэдли, настоящий магнат лесопильного производства, на девятнадцать лет старше жены, скончался от сердечного приступа в 1991 году, многие горожане были уверены, что как только прах покойного будет предан земле, безутешная вдова соберет свои вещи и умчится на солнечное побережье Флориды, а то и куда-нибудь на острова. Но они ошибались. Анита решительно заявила, что Касл-Рок – ее дом и она никуда отсюда не уедет.

Ее присутствие, как оказалось, принесло городу немало пользы. Почти девять лет, минувших со смерти супруга, Анита Брэдли занималась благотворительностью. Где-то она помогала деньгами, где-то – своими умениями и временем. Например, шила костюмы для театрального кружка городской средней школы, председательствовала в библиотечном опекунском совете и пекла совершенно невероятные яблочные пироги, которые каждое лето продавались в кондитерской «У Норы».

И вот сегодня улыбчивая и слегка пьяная Анита Брэдли – ее седые волосы, длинные и густые, собраны в высоченную трехъярусную прическу, явно не подчиняющуюся земному притяжению, – радушно приветствует Питерсонов у себя дома. Ее объятия изящны и деликатны, поцелуи в щеки гостей – легки, как папиросная бумага (и шершавы, как мелкая наждачка). Трехэтажный дом Брэдли занимает более семи тысяч квадратных футов на вершине скалистого холма. Все комнаты в доме буквально заставлены антиквариатом конца прошлого века. Гвенди всегда боялась разбить что-нибудь ценное. Сейчас она снимает пальто, забирает пальто у родителей и относит в библиотеку. Пристроив верхнюю одежду на спинке дивана, идет в большой зал, уже полный народу, и высматривает знакомые лица. Она решила по-быстрому показаться гостям и потихоньку уехать домой.

Знакомые лица, конечно, есть. Но, как это часто бывает в Касл-Роке, среди них не так уж много ровесников Гвенди. Многие из ее школьных друзей и подруг не вернулись в Касл-Рок после колледжа. Кто-то, как сама Гвенди, устроился на работу в Портленде, Дерри или Бангоре. А кто-то и вовсе переселился в другие штаты и лишь иногда приезжал в родной город повидаться с родными. Бриджит Дежарден – редкое исключение из этого правила и, похоже, единственная из подруг детства Гвенди, кто присутствует в этом году на рождественской вечеринке у Брэдли. Гвенди встречается с ней и с ее мужем Трэвисом у большой чаши с пуншем. Разговор получается душевным, но коротким. Их прерывает нетрезвая коллега Бриджит по городскому родительскому комитету. Гвенди улыбается и идет дальше.

Разумеется, многие из гостей хотят пообщаться с Гвенди Питерсон. Если знакомых лиц мало, то дружелюбных – или просто любопытных – хоть отбавляй. Кажется, все присутствующие желают сфотографироваться с Гвенди или хотя бы перемолвиться с ней словечком. Вопросы сыплются со всех сторон:

Где ваш муж? Где Райан? («За границей, в командировке».)

Как себя чувствует ваша мама? («Намного лучше, спасибо, она где-то здесь, я как раз пытаюсь ее разыскать».)

Что собой представляет президент Хамлин? («Э… у него сложный характер».)

Как оно у вас там в Вашингтоне? («У нас все в порядке, работа идет, мы стараемся делать ее хорошо».)

Почему вы не пьете? Погодите, сейчас я вам что-нибудь принесу. («Спасибо, не надо. Я немного устала, и я вообще почти не пью».)

Что вы скажете о пропавших девочках? («Это ужасно. И очень страшно. Я знаю, шериф и полиция города делают все, чтобы скорее их найти».)

Вчера вечером я видел вас на пробежке. Вы никогда не устаете от бега? («Не устаю, даже наоборот. Я так отдыхаю».)

Стоит ли нам беспокоиться насчет событий в Северной Корее? Как вы считаете, будет война?

(«Можете спать спокойно. Чтобы Америка вступила в войну, должно произойти что-то совсем уж страшное. И это вряд ли случится».) Насчет последнего Гвенди не слишком уверена, но она – государственный служащий, и ее прямая обязанность – успокаивать избирателей.

Она находит родителей в самом дальнем конце зала. Они сидят на диванчике в уголке и беседуют с кем-то из папиных сослуживцев (он тоже хочет сфотографироваться с Гвенди, и она добросовестно улыбается в камеру). У нее ощущение, как будто она только что отсидела многочасовую автограф-сессию на презентации новой книги, и еще у нее жутко болит голова.

Когда папин коллега уходит, Гвенди говорит родителям, что очень устала и хочет поехать домой.

– Вы тут справитесь без меня?

Мама тут же принимается сокрушаться, что Гвенди слишком много работает, и совсем себя не бережет, и, конечно, ей надо поехать домой и немедленно лечь в постель. Папа лишь фыркает и говорит:

– Думаю, уж один вечер мы как-нибудь справимся без твоего чуткого руководства. Езжай домой и отдыхай.

Гвенди шутливо шлепает его по руке, целует обоих родителей на прощание и идет в библиотеку забрать пальто.

И вот тут оно и случается.

Кто-то своей мускулистой рукой хватает Гвенди за плечо и разворачивает на сто восемьдесят градусов.

– Так-так-так, вы посмотрите, какие люди!

Кэролайн Хоффман стоит перед Гвенди и щурит налитые кровью глаза. Рука, вцепившаяся в плечо Гвенди, сжимается еще крепче. Другая рука складывается в кулак.

Гвенди оглядывается в поисках помощи. Но мистера Хоффмана нигде не видно, а все остальные, кажется, не замечают, что происходит.

– Миссис Хоффман, я не понимаю, что вы…

– Меня от тебя тошнит, знаешь ли.

– Мне жаль, что так вышло, но я действительно не понимаю…

Она сжимает руку еще крепче.

– Отпустите меня, – говорит Гвенди, сбросив с плеча руку миссис Хоффман. Она чувствует запах дыхания этой женщины – там явно не пиво, а что-то покрепче. Меньше всего Гвенди хочется вступать с ней в перепалку. – Послушайте, я понимаю, что вы сильно расстроены и что я вам не нравлюсь, но сейчас не самое подходящее время и место.

– А по мне, так вполне подходящее, – говорит миссис Хоффман с недоброй усмешкой.

– Для чего?

– Для того, чтобы надрать твою самодовольную задницу.

Гвенди делает шаг назад, прикрывая лицо руками. Ей не верится, что это происходит на самом деле.

– У вас все в порядке? – спрашивает у Гвенди незнакомый высокий мужчина.

– Нет, – отвечает она, и ее голос дрожит. – Не в порядке. Эта женщина выпила лишнего, и ей надо домой. Может быть, вы найдете кого-то, кто ей поможет? Или отыщете ее мужа?

– Сейчас разберемся. – Высокий мужчина пытается взять миссис Хоффман под руку. Она толкает его со всей силы. Он врезается в другого мужчину и выбивает у того из руки бокал с вином. Бокал падает на пол и разбивается; все взгляды обращаются к миссис Хоффман и высокому незнакомцу.

– Чего уставились?! – кричит миссис Хоффман, ее лицо наливается кровью. – Стадо кретинов.

– О Господи, – говорит кто-то за спиной у Гвенди.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, она спешит в библиотеку и вытаскивает свое пальто из-под кучи чужой верхней одежды, скопившейся на диване. Надев пальто, Гвенди ходит по комнате из угла в угол и периодически трет глаза, пытаясь сдержать слезы ярости. Как она смеет ко мне прикасаться? Как она смеет говорить со мной в таком тоне? Гвенди ускоряет шаг и чувствует, как по всему ее телу разливается обжигающий жар. Я же хочу ей помочь, а эта корова ведет себя так, словно…

Из зала доносится грохот.

И чьи-то встревоженные голоса.

Гвенди мчится обратно, заранее опасаясь того, что увидит.

Кэролайн Хоффман лежит без сознания на полу, широко раскинув руки. Из глубокой раны у нее на лбу хлещет кровь. Вокруг миссис Хоффман уже собралась небольшая толпа.

– Что случилось? – спрашивает Гвенди, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Она упала, – отвечает ей какой-то старик, оказавшийся рядом. – Она слегка успокоилась и собралась уходить. А потом вдруг упала и ударилась головой об угол стола. Вот же не повезло человеку.

– Ее как будто толкнули, – говорит какая-то женщина. – Но рядом с ней никого не было.

Вспомнив о своей давешней вспышке гнева и о давнем сне про Фрэнки Стоуна, Гвенди идет к выходу, как в тумане, и не оглядывается.

У нее кружится голова. Она даже не сразу вспоминает, где оставила свою машину. Как выясняется – в самом конце длинной подъездной дорожки. Гвенди садится в машину и едет домой.

Через пятнадцать минут Гвенди уже дома. Переодевшись в ночную рубашку, она умывается, чистит зубы и сразу ложится в постель. Не включает телевизор, не ставит телефон на зарядку и не берет пульт управления к себе в спальню. Впервые после его возвращения она на всю ночь оставляет пульт в сейфе.

Следующим утром – опять же впервые – Гвенди не проверяет, на месте ли пульт.

За окном сумрачно и уныло. День Рождества начинается хмуро. Тяжелые серые тучи затянули все небо над Касл-Роком. Если верить прогнозу погоды, к вечеру ожидаются сильные снегопады. Когда Гвенди едет к родителям, сотрудники городской коммунальной службы уже посыпают дороги солью. Сейчас половина одиннадцатого утра, но во дворах почти всех частных домов вдоль шоссе так и горят зажженные со вчерашнего вечера рождественские гирлянды. Только они почему-то не создают ощущения праздника. Эти тусклые огонечки под темным пасмурным небом лишь добавляют уныния.

Гвенди уже мысленно смирилась с тем, что проведет этот день в совершенно подавленном настроении. Но она твердо намерена сделать все, чтобы родители этого не заметили. Она уж точно не собирается портить им праздник. Им и так крепко досталось в последнее время.

Но после раннего обеда, во время обмена подарками, Гвенди вдруг с удивлением понимает, что ее настроение неожиданно поднялось. Вот такое рождественское волшебство: встречаешь праздник в родительском доме, и мир снова становится маленьким, и уютным, и безопасным, как в детстве. Пусть лишь ненадолго.

В этом году, как и во все предыдущие годы, мама с папой ворчат, что Гвенди снова балует их подарками – и опять перешла все границы.

– Мы же тебе говорили, что не надо столько всего накупать! В этом году у нас не было времени бегать по магазинам!

Но Гвенди видит: родители рады ее подаркам. Папа – все еще в халате поверх пижамы – уселся в кресло и изучает инструкцию для своего нового DVD-плеера. Мама вертится перед зеркалом в прихожей, примеряет жакет от Л. Л. Бина и сапожки. Остальные подарки лежат под елкой: свитера и рубашки, целая стопка пазлов, цифровой видеомагнитофон – чтобы мама могла записывать с телевизора свои любимые передачи, – мужская зимняя куртка от Л. Л. Бина, подарочные сертификаты на годовую подписку журналов «Нэшнл джиографик» и «Пипл». Там же лежат и нераспакованные подарки для Райана.

Гвенди тоже довольна подарками от родителей, особенно ее порадовал роскошный ежедневник в кожаном переплете, который мама нашла в одном маленьком магазинчике в Бангоре. Она сидит на диване, гладит рукой плотные, очень приятные на ощупь страницы, и тут папа протягивает ей большой красный конверт.

– У нас для тебя еще один маленький подарок, Гвенни.

– Что это? – спрашивает она, забирая у папы конверт.

– Сюрприз, – говорит миссис Питерсон, присев на подлокотник кресла, в котором сидит ее муж.

Гвенди открывает конверт и вынимает открытку. На открытке – нарядная рождественская елка, усыпанная золотистыми блестками. Маленькая девчушка с двумя забавными хвостиками стоит перед елкой и восхищенно ее разглядывает. Гвенди раскрывает открытку – изнутри выпадает маленькое белое перышко и приземляется на ковер.

– Это же… – говорит Гвенди, читая надпись внутри…

…и умолкает, не находя слов.

Она смотрит на родителей. Они радостно ей улыбаются. В глазах у мамы блестят слезы счастья.

Гвенди поднимает белое перышко, смотрит на него и не верит своим глазам.

– Не могу… – Она вертит перо в руке. – Как вы… Где вы его нашли?

– Я нашел, – с гордостью отвечает папа. – В гараже. Искал крестовую отвертку в шкафчике для инструментов, с которым ты так любила играть, когда была маленькой. Где много ящичков, помнишь?

Гвенди молча кивает.

– Открываю последний ящик в последнем ряду, и оно там лежит. Я сам не поверил.

– Наверное, ты сама его там и спрятала, – говорит мама. – Подумать только! Почти тридцать лет назад!

– Я не помню. – Гвенди смотрит на маму с папой и расплывается в счастливой улыбке. – Даже не верится, что вы нашли мое волшебное перышко…

Когда Гвенди было десять лет, родители свозили ее на неделю в штат Нью-Йорк, в гости к папиному двоюродному брату. Июль, разгар лета. У папиного брата (как его звали, она не помнит, и как звали его жену и троих детей, тоже не помнит; с тех пор они почти не встречались, разве что по случаю свадьбы или похорон) есть летний домик на озере, и уж там найдется, чем заняться! Плавать, кататься на лодке, рыбачить, прыгать в воду с тарзанки – и даже кататься на водных лыжах. А еще можно поехать в город неподалеку, где есть мини-гольф-клуб и небольшой аквапарк.

Гвенди ждет этой поездки все лето. Она начинает копить деньги еще весной и не тратит ни одного четвертака из тех, что папа с мамой дают ей за помощь по дому. Таким образом ей удается собрать почти пятнадцать долларов мелочью. План продуман заранее: сначала она постарается почти ничего не тратить, чтобы в последние два дня ни в чем себе не отказывать. Гвенди уже предвкушает, как накупит конфет, комиксов и мороженого. И, может быть, у нее даже останутся деньги на карманный радиоприемник с наушниками.

Но ее планам не суждено сбыться.

Семь часов на машине, и как только они прибывают на место, мама с папой тут же скрываются в доме, где им обещают устроить «большую экскурсию», а Гвенди растерянно стоит у машины в окружении местных ребят, включая троих детей папиного двоюродного брата. Все мальчишки похожи на дикарей: голые по пояс, загорелые дочерна, с взлохмаченными волосами, выгоревшими на солнце. Все девчонки – длинноногие, надменные и явно старше Гвенди.

Она стесняется, нервничает и не знает, что делать и что говорить. В конце концов она открывает свой чемоданчик и показывает ребятам полупрозрачный полиэтиленовый пакет, наполненный четвертаками. Дети равнодушно пожимают плечами, некоторые даже смеются. Но один мальчик из тех, кто постарше, не смеется; в его взгляде мелькает искренний интерес. Может быть, даже восхищение. Дождавшись, пока остальные ребята с воплями убегут на задний двор, он подходит к Гвенди.

– Слушай, девочка, – говорит он, оглядевшись по сторонам. – У меня есть одна штука. Тебе может быть интересно.

– Какая штука?

Теперь, оставшись наедине с мальчиком – симпатичным, почти взрослым, – Гвенди разнервничалась еще больше.

Он запускает руку в задний карман обрезанных по колено джинсов и достает что-то белое, маленькое и пушистое.

– Перо? – озадаченно хмурится Гвенди.

Мальчик досадливо морщится.

– Это не просто обычное старое перо. Оно волшебное.

Гвенди чувствует, как ее сердце начинает биться чаще.

– Волшебное?

– Ну да. Когда-то давно им владел вождь индейского племени. Он был лекарем и шаманом, очень сильным шаманом.

Гвенди судорожно сглатывает слюну.

– А что оно делает?

– Ну… всякое разное волшебство, – отвечает мальчик. – Типа, приносит удачу и прибавляет ума. Что-то вроде того.

– Можно его подержать? – спрашивает Гвенди, затаив дыхание.

– Да, конечно. Но знаешь, мне надоело его хранить. Оно у меня уже несколько лет. Если хочешь, бери его себе.

– Ты мне его даришь?

– Не дарю, – говорит он. – Продаю.

Гвенди не раздумывает ни секунды.

– Сколько оно будет стоить?

Мальчик постукивает по губам грязным пальцем.

– Десять долларов. Думаю, это вполне справедливая цена.

Гвенди сразу сникает.

– Даже не знаю… Это очень большие деньги.

– За волшебное перо – совсем небольшие. – Мальчик заводит руку за спину, собираясь спрятать перо обратно в карман. – Не хочешь – не надо. Продам кому-то другому.

– Подожди, – говорит Гвенди. – Я не сказала «нет».

Он глядит на нее с высоты своего роста.

– Но ты не сказала «да».

Гвенди смотрит на полиэтиленовый пакет, полный четвертаков, потом переводит взгляд на перо.

– Знаешь что, – говорит мальчик. – Ты тут новенькая, и я сделаю тебе скидку. Девять долларов. Как тебе такой вариант?

Гвенди чувствует себя так, словно только что выиграла главный приз в «Колесе Фортуны» на городской ярмарке в честь Четвертого июля.

– Я согласна, – говорит она и начинает отсчитывать девять долларов четвертаками.

Уже вечером, по дороге домой, она вспоминает, что сказал папа: «Мы все посмеивались над тобой, Гвен, из-за этого перышка. Но ты не обращала внимания на насмешки. Ты верила. Это самое главное и тогда, и сейчас: ты всегда верила, веришь и будешь верить. Твое открытое, доброе сердце иной раз направляло тебя неожиданными путями, но твоя вера – в себя, в тех, кто рядом, в окружающий мир – всегда служила тебе путеводной звездой. Эту веру и символизирует твое волшебное перышко».

Но вот беда: даже после чудесного возвращения волшебного перышка настроение Гвенди снова пошло на спад. И сейчас, в девять вечера, в день Рождества, она сидит у себя в гостиной, сгорбившись перед телевизором, и отчаянно скучает по мужу. В груди поселилась какая-то болезненная пустота, с которой не справляются ни медитации, ни позитивное мышление. Гвенди смотрит на свой мобильный телефон и мысленно умоляет его: позвони. Но телефон не звонит.

Пульт управления стоит на журнальном столике рядом с книгой Гришэма, маленьким белым пером и чашкой горячего чая. Обычно Гвенди не ставит напитки рядом с пультом, чтобы случайно его не залить. Но сегодня ей все равно.

Вернувшись домой, она сразу же позвонила шерифу Риджвику, чтобы поздравить его с Рождеством и справиться о Кэролайн Хоффман. Он взял трубку после первого же гудка и уверил Гвенди, что с миссис Хоффман все в порядке. Ей наложили швы. У нее легкое сотрясение мозга – и тяжелое похмелье. Ее оставили на ночь в больнице и выписали сегодня днем. Муж приехал за ней и отвез домой.

Собственно, после этого разговора настроение и начало ухудшаться. Гвенди вспомнила страшную рану на лбу миссис Хоффман, вспомнила возбужденные, любопытные взгляды гостей, собравшихся вокруг упавшей женщины… а потом нашла старую колоду карт, забытую Райаном дома, и вот тогда впала в уныние уже всерьез.

На их втором официальном свидании, много лет назад в Портленде, Райан признался, что с детства мечтает стать фокусником. Гвенди сказала, что это прекрасно, и упросила его показать несколько фокусов. После обеда – и долгих уговоров со стороны Гвенди – они заглянули в аптеку и купили колоду игральных карт. Потом сели в парке, и Райан показал Гвенди три-четыре фокуса, причем каждый следующий был сложнее предыдущего. Его мастерство произвело впечатление на Гвенди, но дело было не только в этом. Все было серьезнее и глубже. Когда они с Райаном просто дружили, она даже не подозревала, что в нем есть такое искреннее, по-детски восторженное удивление миру, а теперь он приоткрыл ей частичку себя настоящего. В тот день Гвенди впервые подумала: Кажется, я влюбляюсь в этого парня.

И вот сегодня, когда она наклонилась поднять упавшую закладку и заметила среди комков пыли глубоко под диваном старую колоду карт, ее первая мысль была спокойной и даже радостной: О, хорошо, что я вас нашла. Райан наверняка будет вас искать, когда вернется домой.

Эти последние слова взорвались у нее в голове: КОГДА ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ!

О Господи, он забыл свои чертовы карты, подумала Гвенди, внутренне похолодев. Он берет их с собой во все командировки. Всегда. Говорит, это его талисман. Они напоминают ему о доме и берегут от всех бед.

Гвенди хватает книгу с журнального столика и тут же кладет обратно. Вряд ли она сейчас сможет сосредоточиться. Она смотрит в экран телевизора, нервно постукивая ногой по полу.

– Если он не позвонит, пусть тогда что-то передадут в новостях. Что угодно. Пожалуйста.

Она понимает, что слишком часто говорит сама с собой, но это не важно. Рядом никого нет, никто не услышит.

Оторвав взгляд от экрана, она задумчиво смотрит на пульт управления.

– Что ты уставился? – Наклонившись вперед, она проводит пальцем по закругленному краю деревянного корпуса, подальше от кнопок. – Это ты заставил меня сделать больно той женщине вчера вечером, да?

Гвенди что-то чувствует – какое-то легкое покалывание в самом кончике пальца, – убирает руку от пульта и произносит вслух прежде, чем успевает сообразить, что именно говорит:

– Что? Ты можешь помочь мне вернуть Райана домой?

Конечно. Мысли текут в голове, словно клочья тумана. Узнай в новостях, где именно в Тиморе располагаются силы повстанцев. Зная точное место, нажми красную кнопку. Как только они исчезнут, мятеж прекратится и Райан спокойно вернется домой. Проще простого.

Гвенди моргает, тряхнув головой. Комната как будто легонько качается. Словно корабль в неспокойном море.

И кстати, раз уж мы заговорили о кнопках. Может быть, заодно разберемся и с этим вашим идиотским президентом?

Это она думает или слышит чьи-то чужие мысли? Непонятно.

– Уничтожим Северную Корею? – тихо спрашивает она.

Тут надо быть осторожнее. Если что-то такое случится, кто-то наверняка обвинит США. Да те же китайцы. И они примут ответные меры.

– И что ты предлагаешь? – Ее собственный голос звучит словно издалека.

Милая женщина, я ничего не предлагаю. Просто даю пищу для размышлений. Но подумай, а что, если бы этот ваш президент просто взял и исчез? Вроде бы неплохая идея, скажи! И всего-то и нужно, что нажать красную кнопку.

Вновь наклонившись вперед, Гвенди задумчиво смотрит куда-то вдаль.

– Убийство во имя добра и мира?

Наверное, можно сказать и так. Но лично мне кажется, что тут мы имеем все тот же извечный вопрос: как бы ты поступила, если бы получила возможность вернуться в прошлое и убить Гитлера в младенчестве?

Гвенди снова склоняется над пультом и берет его в руки.

– Ричард Хамлин, конечно, мерзавец каких поискать, но он не Адольф Гитлер.

Пока нет, но кто знает, что будет потом.

Она ставит пульт к себе на колени и откидывается на диванную подушку.

– Заманчиво, да. Но, возможно, вице-президент будет ничем не лучше. Он же форменный псих.

Тогда, может быть, стоит избавиться от всей компании? И начать все по новой?

Гвенди смотрит на ряды кнопок.

– Я не знаю… Тут надо подумать.

Ладно, как скажешь. Может быть, для начала разберемся с теми… кто ближе? С этой коровой по имени Кэролайн Хоффман? Или с небезызвестным нам конгрессменом, грубияном из штата Миссисипи?

– Может быть…

Гвенди медленно тянется к пульту правой рукой…

И тут звонит телефон.

Спихнув пульт с коленей, Гвенди хватает телефон.

– Алло! Райан? Алло!

– Прошу прощения, миссис Питерсон, – говорит тихий голос в трубке. – Это Беа. Беа Уайтли.

– Беа? – растерянно переспрашивает Гвенди. У нее странное ощущение: словно все вокруг вновь собирается в фокус, хотя она совершенно не помнит, чтобы оно расплывалось. – У вас все хорошо?

– Все хорошо. Я просто хотела… Во-первых, я хочу извиниться, что позвонила так поздно. Я совсем не подумала о разнице в три часа. Вспомнила только, когда уже набрала номер.

– Не за что извиняться, Беа. Я пока не легла спать.

– Как я понимаю, Райан еще не вернулся домой.

Гвенди смотрит на пульт управления и тут же отводит взгляд.

– Нет, еще нет. Но я надеюсь, скоро вернется.

– Я тоже надеюсь.

– Спасибо. – В трубке на заднем плане слышится смех. – Кажется, ваши внуки весело празднуют Рождество.

– Носятся по всему дому, как стадо диких слонов.

Гвенди смеется.

– Миссис Питерсон, я звоню, чтобы сказать вам спасибо.

– За что?

– За те добрые слова, что вы написали в книгах для моих детей. Никто никогда не говорил обо мне таких добрых слов, разве что кто-то из близких. Я очень вам благодарна.

– Я написала, что думала, Беа. Это чистая правда.

– Это так неожиданно, – говорит Беа, шмыгая носом. – Сегодня дочь так на меня посмотрела… Я ни разу не видела, чтобы она так смотрела. Как будто она мной гордится.

– У нее есть все основания гордиться, – говорит Гвенди с улыбкой. – Ее мама – прекрасная женщина.

– Большое спасибо. Я… – Беа неуверенно умолкает.

– Вы хотели что-то сказать?

Теперь голос Беа звучит как-то странно, почти настороженно:

– Я хотела спросить… у вас все хорошо, миссис Питерсон?

– У меня все хорошо, – отвечает Гвенди, покосившись на пульт управления. – А почему вы спросили?

– Это, наверное, прозвучит глупо, но… когда я уже собиралась звонить, у меня вдруг возникло предчувствие… Плохое предчувствие, что с вами случилась беда.

Гвенди пробирает озноб.

– Нет, у меня все в порядке. Я сижу дома, смотрю телевизор.

– Тогда… хорошо. – В голосе Беа слышится искреннее облегчение. – Оставлю вас в покое. С Рождеством, миссис Питерсон, и еще раз спасибо.

– И вас с Рождеством, Беа. Увидимся через пару недель.

Следующим утром Гвенди просыпается рано. Ее состояние напоминает легкое похмелье, хотя вчера вечером она не брала в рот ни капли спиртного. Сейчас она выпивает бутылку воды и делает сто приседаний и пятьдесят отжиманий, чтобы разогнать кровь и снять головную боль. Ночью она спала беспокойно. Ей снилось что-то плохое и страшное, и хотя сны забылись, неприятное ощущение осталось.

Снегопад прекратился незадолго до рассвета, и теперь снежный покров в округе Касл и почти во всем западном Мэне составляет четыре дюйма, а местами и пять. На местном Пятом канале предупреждают о возможных задержках авиарейсов. Гвенди звонит папе и говорит, что сейчас приедет и расчистит дорожки у дома – и что возражения не принимаются. Как ни странно, папа не возражает и говорит Гвенди, что сварит ей кофе и что от вчерашнего обеда еще осталась запеканка с сосисками и яйцом, которую он разогреет к ее приходу.

Гвенди одевается потеплее, зашнуровывает ботинки, выходит на улицу и долго чистит машину от снега и соскребает слой инея с лобового стекла. Потом садится за руль и сразу убирает нагрев печки. Ей не холодно, а жарко.

На спуске с холма она видит компанию детишек, которые играют в снежки в парке Касл-Вью. Хотя окна в машине закрыты, Гвенди все равно слышит радостный визг ребятни. Она улыбается и пытается вспомнить, когда сама в последний раз играла в снежки. Давно. В незапамятные времена.

Уже через десять минут она сворачивает на Карбин-стрит и сразу же видит мигающие красно-желтые огоньки «Скорой помощи». Ее первая мысль: наверное, что-то случилось с миссис Гофф – у нее бывают приступы головокружения. Прошлой весной во время одного из таких приступов она упала, сломала шейку бедра и провела две недели в больнице. Но, подъехав ближе, Гвенди понимает, что «Скорая помощь» стоит перед домом родителей и что в нее загружают кого-то, лежащего на носилках. Резко ударив по тормозам, Гвенди останавливает машину у тротуара.

Папа выходит из дома, держа в одной руке сумку жены, а в другой – теплую куртку. Лицо у него напряженное и мертвенно-бледное.

– Папа! – Выскочив из машины, Гвенди бежит к нему. – Что случилось? Что с мамой?

Они наблюдают, как «Скорая» отъезжает от дома и мчится прочь.

– Я не знаю, – говорит он слабым голосом. – У нее разболелся живот. Вскоре после того, как ты нам позвонила. Сначала мы думали, что она слишком много съела вчера. Но боли усилились. Она лежала и плакала. Я уже собирался звонить тебе, и тут ее вырвало кровью. Я сразу вызвал «Скорую». Я не знал, что еще можно сделать.

Гвенди берет папу под руку.

– Ты все правильно сделал. Ее повезли в окружную больницу?

Он молча кивает. В его глазах дрожат слезы.

– Пойдем. – Гвенди бережно ведет его к машине. – Я тебя отвезу.

В десять утра в приемном покое отделения «Скорой помощи» окружной больницы Касла посетителей немного. Пожилой лысый мужчина, держащийся за шею, поврежденную в легкой автомобильной аварии. Неудачно прокатившийся на санках подросток с глубоким порезом на губе и еще одним – под заплывшим подбитым глазом. Молодая азиатская пара с двумя шумными розовощекими близнецами.

Из двери с надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН» выходит доктор Челано, онколог и лечащий врач миссис Питерсон. Мистер Питерсон тут же срывается с места и бежит ему навстречу. Гвенди тоже встает и спешит следом за папой.

– Как она, доктор? – спрашивает мистер Питерсон.

– Мы дали ей обезболивающее, сейчас она отдыхает. Рвота прошла.

– Вы уже знаете, что с ней? – спрашивает Гвенди.

– Боюсь, онкомаркеры снова начали повышаться, – говорит доктор Челано с серьезным выражением лица.

– О Господи, – шепчет мистер Питерсон, тяжело опираясь о плечо дочери.

– Я понимаю, что это непросто, и все же попробуйте не волноваться, мистер Питерсон. Сегодня утром пришли результаты анализов крови, которые она сдала в среду. Я их просмотрел, когда узнал о вызове, и они показывают тревожный прирост…

– Прирост? – растерянно переспрашивает мистер Питерсон. – Что это значит?

– Это значит, что скорее всего рак вернулся. В каком объеме, пока непонятно. Мы оставим ее в больнице и проведем всестороннее обследование.

– Какое обследование? – спрашивает Гвенди.

– Мы уже взяли кровь на анализ. Также необходимо провести МРТ грудной клетки и брюшной полости.

– Сегодня? – спрашивает мистер Питерсон.

Доктор Челано качает головой:

– Нет, сегодня воскресенье. Пусть она отдохнет, а завтра утром мы отвезем ее на томографию.

Мистер Питерсон смотрит на дверь за спиной доктора.

– Можно с ней повидаться?

– Чуть позже, – отвечает доктор Челано. – Сейчас она в отделении интенсивной терапии, но ее уже переводят в обычную палату. Как только она обустроится, я за вами спущусь.

– Она уже знает? – спрашивает Гвенди.

Доктор кивает.

– Она попросила ничего от нее не скрывать. Вот ее точные слова: «Не надо светить мне в зад солнышком, доктор. Говорите все как есть».

Мистер Питерсон качает головой, еле сдерживая слезы.

– Узнаю мою девочку.

– Ваша девочка – настоящий боец, – говорит доктор Челано. – Так что вы уж постарайтесь быть сильными. Ради нее. Вы ей нужны, вы оба.

Гвенди открывает дверь дома, где прошло ее детство – единственного настоящего, всамделишного дома из всех домов, в которых ей доводилось жить: с гаражом, собственным садом и отдельной подъездной дорожкой, – и входит внутрь. В прихожей темно и тихо. Первым делом Гвенди включает свет. Ключи от папиной машины валяются на полу у двери, где папа их уронил, когда в панике выскочил из дома. Гвенди поднимает ключи и кладет на место, на столик у входной двери. Потом входит в гостиную и включает настенные лампы с обеих сторон дивана. Так-то лучше, решает она. В комнате – идеальный порядок. Как будто не было никаких утренних волнений. Как будто в дом не пришла беда.

Поднимаясь по лестнице, Гвенди ведет рукой по полированным деревянным перилам, на которых висят четыре пустых красных рождественских носка. Она входит в спальню родителей, и иллюзорное ощущение нормального дома вмиг разбивается вдребезги. Простыни и одеяла валяются на полу. На одной из подушек и на белой, натянутой на матрас простыне темнеют пятна запекшейся крови и кусочки полупереваренной пищи. Папина пижама лежит перед распахнутой дверцей стенного шкафа. Вся комната пропиталась густым кислым запахом – так пахнет испортившаяся еда, долго простоявшая на солнце.

Гвенди на миг замирает в дверях, а потом сразу берется за дело. Снимает с кровати простыню и наволочки. Собирает белье в одну кучу, кидает туда же папину пижаму, несет все в подвал – бегом вниз по лестнице, задержав дыхание, – и запихивает в стиральную машину. Затем возвращается в спальню родителей, распыляет там полбаллончика освежителя воздуха, прихваченного по дороге из ванной, и застилает постель чистым бельем.

Оглядев результат своих трудов, она вспоминает, зачем приехала в дом родителей. Находит большую сумку и начинает собирать вещи: смену одежды для папы, ночную рубашку для мамы, несколько пар носков. Гвенди сама толком не понимает, зачем брать столько носков. На всякий случай. Она идет в ванную и кладет в сумку все необходимые туалетные принадлежности. Застегивает сумку и направляется в коридор.

Что-то – может быть, воспоминание, может быть, просто какое-то смутное чувство – заставляет Гвенди остановиться у двери в ее бывшую спальню. Приоткрыв дверь, Гвенди заглядывает в комнату. Там давно все переделали, теперь это гостевая спальня и по совместительству – мамина швейная мастерская. Но Гвенди до сих пор помнит, как все было раньше. Ее любимое трюмо, стоявшее у стены. Письменный стол у окна – стол, за которым она написала свои самые первые рассказы. Книжный шкаф. Пластиковая мусорная корзина с кадрами из сериала «Семья Партридж». Кровать у стены. Над кроватью – плакат с Билли Джоэлом. Гвенди входит в комнату и смотрит на шкаф, в котором мама теперь хранит ткани и швейные принадлежности. Тот самый шкаф, где Гвенди когда-то прятала пульт управления. Тот самый шкаф, где был убит первый мальчик, которого любила Гвенди. Убит у нее на глазах. Этот урод Фрэнки Стоунер размозжил ему голову.

Этим проклятым пультом.

– Что тебе от меня нужно? – спрашивает она напряженным и хриплым голосом. Выходит на середину комнаты, медленно поворачивается на месте. – Я сделала все, о чем ты просил, и я тогда была просто ребенком! Зачем ты вернулся? – Гвенди уже кричит в полный голос, ее лицо покраснело от ярости. – Может быть, хватит играть со мной в игры? Может быть, ты мне покажешься?

Дом отвечает глухой тишиной.

– Почему я? – шепчет она в пустоту.

Понедельники – особенно тяжелые дни в окружной больнице Касла, и 27 декабря – не исключение. Людей не хватает. Многие санитары и медсестры взяли отпуск на рождественскую неделю, три уборщицы заболели и не пришли на работу. Впрочем, жизнь продолжается.

Гвенди сидит рядом с маминой койкой в палате № 233. Слушает ее ровное дыхание, наблюдает, как мерно вздымается и опадает мамина грудь. Миссис Питерсон заснула полчаса назад и спит спокойно. Поэтому Гвенди и осталась в палате одна. Двадцать минут назад ей все-таки удалось убедить папу сходить в кафетерий и съесть нормальный горячий завтрак. Мистер Питерсон не отходил от постели жены с тех пор, как вчера днем ее перевели в отдельную палату, – и не хотел уходить и сейчас, но Гвенди чуть ли не силой вытолкала его за дверь.

На коленях у Гвенди лежит закрытый роман Джона Гришэма с купоном на батончики из гранолы в качестве закладки. Гвенди рассеянно слушает прерывистый писк медицинских приборов, наблюдает за каплями физраствора и вспоминает другие больничные палаты, в которых ей довелось побывать. Палату без окон на третьем этаже в Больнице милосердия, где умирал Джонатон Риордан, ее лучший друг. Вся стена над его койкой была увешана фотографиями и самодельными открытками с пожеланиями скорейшего выздоровления. Другие палаты в других больницах и клиниках для больных СПИДом, которых она повидала немало. В каждой из этих палат были люди. Храбрые люди, молодые и старые, мужчины и женщины, объединенные одной целью: выжить.

С тех пор Гвенди очень не любит больницы – их вид, звуки и запахи, – но глубоко уважает людей, борющихся за жизнь в стенах этих больниц, и медицинских работников, помогающих людям бороться.

«…ты умрешь в окружении друзей. В прелестной ночной рубашке с синими цветочками по подолу. Солнце будет светить в окно, и за миг до того, как закрыть глаза навсегда, ты увидишь в небе стаю птиц, летящих на юг. Последний образ красоты этого мира. Будет больно, но совсем чуть-чуть».

Эти слова однажды произнес Ричард Фаррис, и она верит, что так и будет. Она не знает, когда это случится – и где, – но это не важно. Уже не важно.

– Уж если кто и заслуживает такого прощания, так это ты, мама. – Гвенди смотрит вниз, еле сдерживая рыдания. – Но я еще не готова. Я еще не готова.

Миссис Питерсон говорит, не открывая глаз:

– Не волнуйся, Гвенни, я тоже еще не готова.

– Господи. – Гвенди вздрагивает от неожиданности. Книга падает с ее колен на пол. – Я думала, ты спишь.

Миссис Питерсон приоткрывает глаза и улыбается.

– Я спала, пока ты не затеяла беседу сама с собой.

– Извини, мам. Я что-то и вправду стала частенько разговаривать сама с собой вслух, как сумасшедшая старушка-кошатница.

– У тебя аллергия на кошек, Гвенди, – сухо говорит миссис Питерсон.

Гвенди пристально смотрит на маму.

– Ладно, спишем все на действие морфия.

Миссис Питерсон приподнимает голову над подушкой и обводит взглядом палату.

– Тебе удалось убедить папу поехать домой?

– Если бы! Но мне удалось убедить его пойти в кафетерий и нормально поесть.

Миссис Питерсон слабо кивает:

– Спасибо, солнышко. Я за него беспокоюсь.

– О папе я позабочусь, – говорит Гвенди. – А ты беспокойся о том, как скорее поправиться.

– Теперь все в руках Божьих. Я так устала.

– Эй, мам, ты чего? Не вздумай сдаваться! Мы даже не знаем, что там у тебя. Может быть…

– Я и не собираюсь сдаваться. Еще чего! У меня же есть ты и твой папа. У меня есть ради чего жить.

– Да, – кивает Гвенди. – Это точно.

– Я имела в виду… – Миссис Питерсон на секунду умолкает, подбирая слова. – Если я снова смогу победить эту пакость, если есть хоть какие-то шансы, что я смогу победить, значит, я буду бороться. Я в этом уверена. Как бы ни было трудно, я буду бороться и вырву победу. Но если мне суждено умереть… если Бог решит, что пришло мое время, значит, так тому и быть. Я прожила очень хорошую жизнь. Столько счастья, наверное, и не положено человеку, но у меня оно было. Уж мне-то не на что жаловаться. Вот я о чем… Это единственный вариант, при котором меня закопают в землю.

– Мама! – перебивает ее Гвенди.

– Что? Ты же знаешь, я против кремации.

– Вот как с тобой разговаривать? – Гвенди встает и берет с подоконника свою сумку. – Я принесла тебе кое-что перекусить. И твои любимые соки в пакетиках. И сюрприз.

– О, хорошо. Обожаю сюрпризы.

Гвенди открывает сумку.

– Сначала поешь, выпей сока. А потом будет сюрприз.

– Что это ты раскомандовалась?

– Я училась у мастера, – говорит Гвенди, показав маме язык.

– Кстати о сюрпризах. Даже не знаю, почему мне вдруг вспомнилось… Помнишь, как мы пытались устроить сюрприз папе на день рождения? – Опираясь на локоть, миссис Питерсон привстает на постели и пьет сок из пакетика. Глаза у нее ясные и бодрые.

– Когда мы украсили гараж воздушными шариками и бумажными ленточками? – уточняет Гвенди.

Миссис Питерсон указывает на нее пальцем.

– Именно. С утра он поехал на рыбалку. Мы знали, когда он должен вернуться, и ждали его в гараже, вместе с гостями. План был такой: когда он подъедет к дому, мы откроем гаражные ворота с пульта. И будет сюрприз.

Гвенди тихонько хихикает.

– Только мы же не знали, что он упал в грязь!

Миссис Питерсон кивает.

– Мы стащили пульт у него из машины, так что ему пришлось выйти наружу. – Она тоже хихикает.

– И когда мы услышали, как он подъехал и хлопнула дверца машины…

– Я нажала кнопку на пульте, ворота открылись, а там твой папа… – Миссис Питерсон смеется в голос и не может остановиться.

– Стоит с удочкой в одной руке и коробкой для снастей в другой, – говорит Гвенди, давясь смехом. – Голый ниже пояса. Ноги тонкие, бледные, в корке грязи. – Она хохочет, запрокинув голову.

Миссис Питерсон прижимает руки к груди и с трудом произносит сквозь смех:

– Одной рукой я закрываю тебе глаза, а другой машу папе, чтобы сел обратно в машину. Я никогда не забуду, какое лицо было у бедняжки Бланш Гофф… – Она давится смехом. – Я всерьез испугалась, что ее хватит удар.

Они обе буквально рыдают от смеха, держась за бока, и ни та ни другая не может выдавить больше ни слова.

Мистер Питерсон выходит из лифта, слышит громовой хохот, разносящийся по всему коридору, и раздраженно прищуривается. Что происходит? Если эти придурки разбудят мою жену, я им устрою такое веселье, что всем чертям будет тошно.

И лишь повернув в боковой коридор за постом дежурной медсестры и увидев, что дверь палаты № 233 распахнута настежь, а рядом собрались улыбающиеся медсестры, он понимает, что «эти придурки» – его жена с дочерью.

– Что у вас происходит? – спрашивает он и заходит в палату, озадаченно хмурясь.

Миссис Питерсон и Гвенди оборачиваются к нему – и снова хохочут.

Минут через двадцать в дверь стучит санитар. Здоровенный, высокий, с доброй улыбкой и копной дредов, убранных под медицинскую шапочку, которая трещит по швам.

– Извините, ребята, что порчу вам все веселье, но мне надо везти миссис Питерсон на томографию.

– Уинстон! – радостно приветствует его миссис Питерсон. – Я думала, твоя смена уже закончилась.

– Нет, мэм. – Он качает головой. – Смена закончится не раньше, чем я позабочусь о своей любимой пациентке.

Она говорит, явно растроганная его словами:

– Спасибо, Уинстон.

– Я подожду тебя здесь, – говорит мистер Питерсон, сжав руку жены.

Миссис Питерсон с нежностью смотрит на мужа огромными голубыми глазами и тоже сжимает его руку.

– Я готова, – говорит она санитару.

– Я тоже подожду здесь. – Гвенди изо всех сил старается не расплакаться.

– Да, я знаю. – Миссис Питерсон поднимает другую руку, в которой держит маленькое белое перышко. Рука выглядит очень тонкой и хрупкой. – Еще раз спасибо за перышко, милая. Я его сберегу и верну в целости и сохранности.

Гвенди улыбается, но не решается заговорить.

Уже дома Гвенди убирает пульт управления обратно в сейф и закрывает тяжелую дверцу. Замок запирается с тихим щелчком. Гвенди набирает код и с силой дергает ручку, чтобы убедиться, что сейф действительно заперт. Она поднимается в спальню, и тут раздается звонок в дверь.

Гвенди замирает на месте, затаив дыхание, желая, чтобы незваный посетитель ушел.

В дверь снова звонят, причем настойчиво.

Гвенди, которая еще не успела переодеться после поездки в больницу, достает из кармана мобильный телефон. Набирает 9-1-1 и держит палец над кнопкой «ОТПРАВИТЬ». Потом бесшумно подходит к входной двери и смотрит в глазок.

Резкий звонок раздается прямо у Гвенди над ухом, и она испуганно вздрагивает.

– Господи, Норрис, – говорит она, открыв дверь. – А нельзя было позвонить?..

– Пропала еще одна девочка. Прямо в этом районе.

– Что?! Когда?

– Нам сообщили около часа назад. – Шериф Риджвик убавляет громкость на рации, висящей у него на ремне. – Отец девочки говорит, она была на пруду, вместе с подругами. Они катались на коньках. Кто-то из старших ребят развел костер на берегу, и народу собралось немало. Человек двадцать пять – тридцать. С ней пошла мама, чтобы присмотреть, но она встретила соседку, они заболтались… В общем, знаешь, как это бывает. Никто не заметил, что девочки нет, пока не пришло время собираться домой.

– Вы проверили лед? – спрашивает Гвенди и сама понимает, что это был глупый вопрос.

– Конечно, – кивает шериф. – Но лед там крепкий. Она не могла провалиться.

– И что теперь? Вы обыщете весь район… а потом?

– Наши ребята сейчас прочесывают все улицы и окрестные леса. Мы поставили блокпосты на дорогах и проверяем машины, выезжающие из города. Хотя, если девочку сунули в багажник и сразу увезли, похитители давно скрылись. Но мы все равно проверяем. И еще наши ребята обходят дома на Вью-драйв и расспрашивают местных жителей, не заметил ли кто-то из них что-нибудь подозрительное за последние несколько дней.

Лицо у Гвенди каменеет.

– Я думаю, тебе стоит зайти. – Она отступает от двери, освобождая шерифу проход. – Хочу кое-что рассказать, и тебе вряд ли понравится мой рассказ.

Блондинка-репортер с Пятого канала держит микрофон перед лицом шерифа Риджвика. Ее пушистая голубая зимняя шапочка хорошо сочетается с синей курткой. Макияж безупречен, несмотря на мороз и порывистый ветер. Шериф Риджвик, с красными, обветренными щеками и слезящимися глазами, кажется усталым и несчастным. Он говорит в микрофон:

– …ведутся поиски Деборы Паркер, проживающей по адресу тысяча девятьсот, Вью-драйв, Касл-Рок. Мисс Паркер четырнадцать лет, она учится в девятом классе средней школы Касл-Рока.

В правом верхнем углу экрана появляется цветная фотография улыбающейся девочки с металлическими брекетами на зубах и темно-каштановыми кудрявыми волосами.

– Ее рост – пять футов два дюйма. Вес – сто пять фунтов. У нее темные волосы и карие глаза. В последний раз ее видели сегодня вечером, примерно в половине восьмого. Она каталась на коньках на пруду Фортьер. Если вам что-то известно о местонахождении Деборы Паркер или если вы видели что-то необычное в районе Касл-Вью, позвоните в полицейский участок Касл-Рока по номеру…

Человека, стоящего перед входом в полицейский участок, Гвенди видит впервые в жизни, но ей сразу становится ясно, что это кто-то из прессы. Ее подозрения подтверждает крошечный диктофон, который мужчина прячет в ладони.

– Госпожа конгрессмен Питерсон, – говорит он, загородив ей дорогу к двери. – У вас есть какие-то комментарии по поводу пропавших девочек?

– А вы?..

Он вытаскивает из-под куртки заламинированное удостоверение и протягивает его Гвенди, насколько позволяет длина шнурка.

– Рональд Блум, «Портленд пресс геральд».

– Я пришла побеседовать с шерифом Риджвиком. Он сам сделает официальное заявление, когда сочтет нужным. – Гвенди пытается обойти репортера.

– Правда ли, что в последнее время в Касл-Роке были другие неудачные попытки похищения молодых девушек?

Гвенди заходит внутрь, захлопнув дверь перед носом у репортера. Он кричит что-то еще, но сквозь толстое стекло не слышно, что именно.

Сегодня утром в полицейском участке не протолкнуться. Кто-то сидит за столом, разговаривает по телефону и делает записи. Кто-то стоит перед доской объявлений, изучает большую карту Касл-Рока. Перед кофемашиной выстроилась небольшая очередь. Еще одна очередь образовалась у копировального аппарата. Гвенди видит Шейлу Брайхем за диспетчерским пультом и идет к ней.

Шейла с кем-то беседует по гарнитуре, и, судя по раздраженному выражению ее лица, разговор продолжается уже долго. Увидев Гвенди, она прикрывает микрофон рукой.

– Он ждет тебя в кабинете. Сегодня тут цирк.

Гвенди машет рукой в знак благодарности и идет по узкому коридору. Сегодня дверь кабинета шерифа плотно закрыта. Гвенди стучит трижды. На удачу.

– Войдите, – доносится из-за двери приглушенный голос.

Гвенди входит в кабинет. Шериф стоит у окна, смотрит на улицу.

– Тот репортер все-таки выцепил тебя на входе?

Она кивает.

– Мне нечего было ему сказать.

– Я это ценю, – говорит Риджвик, обернувшись к ней.

– Он спросил, не было ли в Касл-Роке других попыток похищения. Я чуть не упала в обморок, но он, кажется, ничего не заметил.

– Он просто бьет наугад.

– Да, наверное. Но это как-то нервирует. После того, что я рассказала тебе вчера.

– Он точно ничего не знает. Никто не знает. Пока.

– Но ты же расскажешь своим коллегам?

Шериф кивает.

– Полиция штата выделяет нам в помощь несколько детективов. Они уже едут сюда. Мы создаем специальное подразделение, и сегодня я перескажу им твою историю на вводном совещании.

– Зови, если мне надо будет присутствовать лично.

– Не надо, – отмахивается Риджвик. – Я скажу, что сначала ты решила, что это какой-то дурацкий розыгрыш. Но потом призадумалась и поняла, что тот человек вроде как был в лыжной маске. Сегодня утром ты сообщила об этом мне. Ты не заметила на стоянке у дома никаких посторонних машин. Ты не можешь дать описание внешности незнакомца, кроме темной одежды и обуви на каблуках.

– Спасибо, Норрис.

– Вот уж не за что, – говорит он. – Не обязательно сообщать всему миру, какая ты упертая.

Гвенди смеется.

– Ты сейчас говоришь в точности как моя мама.

Гвенди входит в палату № 233 на втором этаже окружной больницы Касла, видит маму и папу в слезах, и у нее замирает сердце.

Мама сидит, свесив босые ноги с кровати, и держит папу за руку. Ее голова покоится у него на плече. Сейчас миссис Питерсон похожа на юную девушку. В изножье кровати стоит доктор Челано с раскрытой медицинской картой в руках. Он оборачивается к Гвенди и широко ей улыбается.

– Прошу прощения, я опоздала, – говорит Гвенди, сбитая с толку его улыбкой. – Пришлось задержаться на совещании.

Папа поднимает голову. У него по щекам текут слезы, но глаза светятся радостью. И он тоже улыбается.

– Что происходит? – Гвенди кажется, что она очутилась в Сумеречной зоне.

– Ой, милая, это чудо, – говорит мама, раскрывая объятия.

Гвенди подходит к ней и обнимает.

– Что происходит? – повторяет она.

Мама лишь крепче сжимает руки.

Мистер Питерсон кивает доктору Челано:

– Скажите ей сами.

– Томография не выявила никаких новообразований, – говорит доктор, приподняв брови.

– Что? Но ведь это же здорово, да? – Гвенди боится себя обнадеживать.

– Безусловно.

– А что анализы крови?

Доктор Челано машет медицинской картой:

– Анализы, которые мы взяли вчера, полностью чистые. Онкомаркеры в норме.

– Как такое возможно? – спрашивает Гвенди, не веря своим ушам.

– Я сам задался тем же вопросом, – говорит доктор Челано. – Поэтому сразу распорядился взять дополнительные анализы. И торопил ребят в лаборатории с результатами.

– А я-то не понимала, что происходит, – смеется миссис Питерсон. – Перед завтраком из меня выкачали три пробирки. Я назвала медсестру вампиром.

– Сегодняшние анализы тоже в норме, – говорит доктор, захлопнув медицинскую карту.

Гвенди изумленно смотрит на него:

– А не могло быть ошибки?

– Ошибка была, но не сегодня и не вчера. Я уверен, что эти анализы точные. – Доктор тяжело вздыхает и больше не улыбается. – Я вас уверяю, что обязательно выясню, что было не так с результатами анализов миссис Питерсон, взятыми двадцать второго. Это непростительная ошибка, и я выясню, почему так получилось.

– А боли в желудке и рвота?

– Честно скажу, для меня это загадка, – говорит доктор. – Скорее всего она съела что-то не то, а сильная рвота потревожила рубцовую ткань, образовавшуюся после химиотерапии. У моих пациентов такое случалось.

– И что… что это значит? – спрашивает Гвенди.

– Это значит, что она здорова! – восклицает мистер Питерсон, легонько встряхнув Гвенди за плечо. – Это значит, что мы забираем ее домой!

– Сегодня? – Гвенди смотрит на доктора, все еще не веря тому, что происходит. – Сейчас?

– Как только мы подготовим все документы на выписку.

Еще пару секунд Гвенди смотрит на доктора, затем вновь поворачивается к родителям. Их лица сияют счастьем.

– Мне уже начинает казаться, что это твое перышко и вправду волшебное, – говорит папа.

Все трое смеются и крепко обнимаются.

Почти на всей территории восточного Мэна новости о надвигающейся снежной буре – согласно прогнозам, она доберется сюда только через пять дней, но ураган уже набирает силу, причем стремительно, – заполняют первые страницы газет и становятся главной темой местных телевизионных новостей. В здешних краях даже самые мощные снежные бури не вызывают особенной паники – но ощущение подспудного страха все же присутствует. Снежные бури означают, что будут несчастные случаи – и на дорогах, и ближе к дому. Будут обморожения и переломы; будут автомобильные аварии и обрывы линий электроснабжения. Старикам придется безвылазно сидеть дома, не имея возможности съездить в аптеку и в магазин за едой; кому-то не удастся поесть и пополнить запас лекарств, и болезнь незаметно проникнет в дом вместе со сквозняком, тянущим из-под двери, и утвердится в своих правах. Дети тоже сильно рискуют, если учесть, с какой радостью они, не признающие здравый смысл, готовы мчаться на улицу даже в самую лютую метель, чтобы строить снежные замки, играть в снежки и съезжать на головокружительной скорости на пластиковых ледянках по склонам холмов, густо поросших деревьями. Если городу повезет, никому не понадобятся ритуальные услуги. И все же снежные бури обычно не предвещают ничего, что хотя бы отдаленно напоминает везение.

Но в этом году в западной половине штата близящийся ураган отодвигается на вторую, если не на третью полосу газет, а на телевидении его обсуждают только в прогнозах погоды. Все средства массовой информации с утра до ночи освещают расследование исчезновения трех девочек из округа Касл. Члены семей и друзья, одноклассники и школьные учителя постоянно дают интервью, и все говорят более-менее одно и то же: каждая из пропавших девочек – добрая, славная и талантливая, с ними ни разу не возникало никаких проблем. Они точно не сбежали из дома. Шериф Норрис Риджвик и детектив из полиции штата Фрэнк Томе появляются в местных телепрограммах по несколько раз на дню. Угрюмо глядя в камеру, они уверяют жителей округа, что полиция делает все возможное для поиска пропавших девочек, и просят граждан немедленно сообщать следствию обо всем, что может касаться данного дела. Их выступления не отличаются оригинальностью и повторяют друг друга чуть ли не слово в слово, из-за чего кто-то из местных журналистов написал в заметке, что оба «читают по одному и тому же штампованному сценарию».

Даже при полном отсутствии каких бы то ни было доказательств – тела девочек не обнаружены, никто не знает, что с ними случилось, – в портлендской прессе уже появляются упоминания о «серийном убийце» наряду с тремя большими статьями, разворошившими давнюю историю Фрэнка Додда, «Душителя из Касл-Рока», который терроризировал город в начале 1970-х.

В газетах Касл-Рока нет ни единого упоминания о Фрэнке Додде, хотя слухи ходят – в барах, и магазинах, и ресторанах. В маленьких городах вроде Касл-Рока слухи ходят всегда. 30 декабря 1999 года «Касл-Рок колл» публикует на первой странице фотографии трех пропавших девочек, под которыми идет надпись огромными буквами: «У СЛЕДСТВИЯ ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕТ НИ ОДНОЙ ЗАЦЕПКИ – ПОЛИЦИЯ В НЕДОУМЕНИИ».

Пробежав заголовок глазами, Гвенди Питерсон швыряет газету на столик в гостиной родителей.

– Собирайтесь быстрее, копуши! – кричит она. – А то опоздаем!

Последние два дня Гвенди с папой старались получше заботиться о маме – во всяком случае, так это виделось им. Сама миссис Питерсон считала иначе: она была твердо уверена, что муж с дочерью целенаправленно сводят ее с ума.

Несмотря на все заверения врача – и в больнице при выписке, и вчера по телефону, – мистер Питерсон не давал жене вставать с дивана в гостиной, настойчиво утверждая, что ей надо лежать, отдыхать и восстанавливать силы. Как минимум до конца недели.

– Восстанавливать силы после чего? – ворчала миссис Питерсон. – Я съела что-то не то, меня вырвало. Тоже мне, большое дело! Было бы из-за чего суетиться!

Гвенди в кои-то веки встала на папину сторону, и оба не отходили от мамы, обеспечивая ей покой, уют и всевозможные развлечения. Своей неустанной заботой они довели миссис Питерсон до ручки. Два дня она послушно читала журналы, часами таращилась в телевизор, вязала и собирала пазлы, пока у нее не начало двоиться в глазах, после чего психанула. На третий день, сразу после обеда, она запустила в мужа пультом от телевизора и объявила:

– Хватит уже со мной нянчиться, черт побери! Я хорошо себя чувствую!

И, похоже, она говорила правду. Вчера она лишь полчасика подремала днем, а сегодня и вовсе обошлась без дневного сна. Ее щеки порозовели, аппетит пришел в норму. И самое главное, к ней вернулась прежняя бодрость духа. Поднявшись с дивана, она недвусмысленно намекнула (решительно настояла), что Гвенди и мистер Питерсон сегодня же вечером приглашают ее в ресторан, и не просто в какой-нибудь ресторан поближе к дому. Она заставила Гвенди позвонить в «Джованни», ее любимое итальянское бистро в соседнем городе Уиндеме, и заказать столик на троих. (И если они не выйдут из дома в ближайшие пять минут, то наверняка опоздают к назначенному времени.)

На лестнице раздаются шаги.

Гвенди оборачивается на звук и не верит своим глазам.

– Ого! – говорит она, поднимаясь из-за стола. – Ты выглядишь на миллион долларов, мам.

– На миллиард! – с улыбкой поправляет ее мистер Питерсон, спускаясь по лестнице вслед за женой.

Миссис Питерсон надела темно-синее платье и длинный серый свитер. Впервые за многие месяцы она накрасила глаза и губы. У нее в ушах поблескивают золотые сережки, на шее красуется нитка жемчуга.

– Спасибо, – чопорно отвечает миссис Питерсон. – Если продолжите говорить комплименты, может быть, я вас прощу.

– В таком случае… – Мистер Питерсон широким жестом указывает на дверь. – Карета подана.

Дорога из Касл-Рока в Уиндем занимает сорок пять минут, но ужин того стоит. Гвенди и миссис Питерсон заказывают фаршированные креветки с салатом и суп из морепродуктов. Мистер Питерсон выбирает куриный каччиаторе, или курицу по-охотничьи, и съедает целую буханку итальянского хлеба еще до того, как им приносят закуски.

– Если так пойдет дальше, – говорит ему миссис Питерсон, – нам придется навещать в больнице тебя.

Покончив с едой, мистер и миссис Питерсон идут на танцпол и медленно танцуют под баллады, исполняемые двойником Фрэнка Синатры на крошечной сцене у барной стойки. Под конец танца мистер Питерсон перекидывает жену через согнутое колено, потом привлекает ее к себе и целует в щеку. Они возвращаются к столику, хихикая, словно влюбленные школьники.

– Гвенни, не хочешь потанцевать со своим старым папой? – спрашивает мистер Питерсон. – У меня есть еще порох в пороховницах.

– Пап, я объелась. Мне надо все переварить.

К ним подходит официантка.

– Что-нибудь на десерт?

– Мне ничего, – говорит Гвенди со стоном.

Мистер Питерсон похлопывает себя по животу.

– Я, пожалуй, воздержусь.

– Спасибо, милая, больше уже ничего не хочется. – И пока супруг просит у официантки счет, миссис Питерсон оборачивается к Гвенди. – Лучше, когда мы вернемся домой, выдай мне вместо десерта еще одну из твоих вкусненьких шоколадок.

Гвенди бежит по последнему холмистому отрезку Плезант-роуд, стараясь держаться поближе к обочине. Сегодня ей уже дважды пришлось уворачиваться от машин. Несмотря на столь ранний час, движение на улицах довольно плотное. С тех пор как пропала четырнадцатилетняя Дебора Паркер, прошло уже три дня, но район до сих пор кишит полицейскими и патрульными автомобилями, многочисленными волонтерами и любопытными зеваками – в основном это приезжие, прилипшие носами к лобовым стеклам.

Планы Гвенди на сегодняшний день, последний день двадцатого века, предельно ясны (что объясняется острой нехваткой так называемой активной светской жизни). После пробежки и душа она планирует разобрать электронную почту и ответить на письма, на которые надо было ответить уже давно; потом ненадолго заехать к родителям – вечером мистер и миссис Питерсон идут в гости к Гоффам на праздничный ужин; затем вернуться домой и провести увлекательный вечер в компании Джона Гришэма, пока не придет время ехать на новогоднее празднество городского родительского комитета под председательством Бриджит Дежарден. Гвенди уже заготовила пятиминутную речь для этого случая и надеется, что ей не придется надолго задерживаться на гулянке.

Свернув за угол, Гвенди видит свой дом, и ее мысли опять обращаются к пульту и маленьким шоколадным зверюшкам.

На сегодняшний день она выдала маме в общей сложности семь шоколадок. Первой была крошечная черепашка, которую Гвенди принесла в больницу вместе с пакетиками сока, последней – симпатичная свинка, которую мама съела вчера, когда они вернулись из ресторана.

Прежде чем потянуть за рычажок на левой стороне пульта, положить в пакет шоколадную черепашку, спрятать пакет в сумку – в отдельный кармашек, закрывающийся на «молнию» – и ехать к маме в больницу, Гвенди долго раздумывала, не уверенная в правильности своего решения. Она знала по личному опыту, что в выдаваемых пультом маленьких шоколадках содержится немалая доза магии – целительной магии, – но знала и то, что такие подарки даются не просто так. Что будет, если отдать хоть одну шоколадку кому-то другому? Что будет, если отдать сразу несколько шоколадок? Гвенди не знала ответов на эти вопросы, но в конце концов решила рискнуть.

И только следующим утром, когда доктор Челано сообщил им чудесную новость, Гвенди перестала переживать из-за своего решения. Как можно было теперь сомневаться? Даже если какие-то сомнения и оставались – а они все-таки оставались, – после танца родителей в ресторане, когда папа с таким изяществом изобразил танцора танго и нежно поцеловал маму, а у той стало такое мечтательное лицо, они развеялись окончательно. Гвенди знала, что эти мгновения – медленный танец родителей и их радостный смех – запомнятся ей на всю жизнь (сколько бы она ни продлилась).

На входе в подъезд Гвенди встречает соседку из квартиры напротив, бодро здоровается и бежит вверх по лестнице, ощущая невероятную легкость в ногах. Достает из кармана ключи и мобильный телефон. Уже собирается открыть дверь, но вдруг замечает, что на телефоне мигает сигнал голосовой почты.

– Нет, нет, нет, – говорит она, сообразив, что забыла включить звук на телефоне. Она нажимает кнопку воспроизведения голосовых сообщений и подносит телефон к уху.

– Привет, милая, я сам не верю, что дозвонился! Не мог пробиться несколько дней! Я ужасно соскучился, и…

Сообщение обрывается на полуслове.

Гвенди смотрит на телефон, широко раскрыв глаза.

– Ну, давай же… давай… – Она жмет кнопки, проверяет, нет ли других сообщений. Их нет. Сообщение только одно. Она нажимает кнопку повтора и стоит на площадке перед дверью в квартиру, слушая голос Райана. Четыре секунды. Снова и снова.

Гвенди по-турецки сидит на кровати – на мокрых волосах накручен тюрбан из полотенца – и нажимает кнопку «ОТПРАВИТЬ», отсылая письмо, которое только что написала. Потом отключает модем и закрывает ноутбук. Озабоченно хмурясь, встает с кровати и начинает одеваться. Она уже зашнуровывает ботинки, и тут звонит телефон.

– Алло? – говорит Гвенди, стараясь не слишком себя обнадеживать.

– Гвенди, это Патси Фоллетт. Есть минутка поговорить?

– Патси! – Гвенди искренне рада услышать подругу. – Я только что отослала вам письмо.

– А я только что прочитала его и решила, что проще будет позвонить.

– Как вы? С Новым годом!

– И тебя с Новым годом, – говорит Патси. – У меня все прекрасно. То есть было прекрасно, пока я не пообщалась со своим приятелем из сената сегодня утром. И теперь все уже не так радужно.

– Вы правда считаете, что нас созовут раньше срока?

– Он так сказал. Чрезвычайное заседание в связи с событиями в Корее и выступлениями президента Горлопана. В последний раз что-то подобное было при чертовом Гарри Трумэне.

– Стало быть, там все серьезнее, чем нам сообщают.

– Похоже на то, – говорит Патси с отвращением в голосе. – Честно скажу, в какой-то момент я действительно испугалась, что этот кретин втянет нас в очередную войну.

Гвенди смотрит на пульт управления на комоде. Подходит к нему.

– Гвен? Куда ты пропала?

– Нет, я слушаю. Просто задумалась.

Гвенди заезжает к родителям совсем ненадолго: проведать маму, обсудить с папой футбол (папа считает, что теперь, когда «Патриоты» снова закончили сезон на четвертом месте, Пит Кэрролл должен уйти из клуба; Гвенди уверена, что надо дать ему шанс, и в следующем сезоне он справится лучше) и помочь маме выбрать наряд для новогоднего ужина у Гоффов.

Гвенди уже стоит на крыльце, ищет в карманах ключи от машины, когда открывается дверь и на крыльцо выбегает миссис Питерсон.

– Погоди минутку. Мне надо кое-что тебе сказать.

Гвенди оборачивается к маме.

– Иди в дом, ты простудишься. На улице холодно.

– Да тут разговора на две секунды.

Это что-то плохое, думает Гвенди, пристально вглядываясь в мамино лицо. Я так и знала. Слишком все было прекрасно, так не бывает.

– Боюсь, у меня нехорошие новости.

– Ох, мам. Что случилось?

– Надо было сказать тебе раньше, но я боялась.

Гвенди подходит к ней.

– Просто скажи, что случилось.

– Я проверила сумку, я обыскала весь дом, я даже звонила в больницу… Кажется, я потеряла твое волшебное перышко.

Гвенди смотрит на маму – и начинает смеяться.

– Что? – говорит миссис Питерсон. – Что смешного?

– Я подумала… я подумала, ты мне скажешь, что опять заболела. Что в больнице опять что-то напутали с результатами анализов.

Миссис Питерсон хватается за сердце.

– Господи, нет.

– Перо найдется, когда будет нужно, – говорит Гвенди, открывая дверь. – А теперь иди в дом.

По дороге домой Гвенди видит машину шерифа Риджвика, припаркованную на обочине шоссе номер 117 с включенной мигалкой. Гвенди съезжает с шоссе и встает за ней.

Выходя из машины, она видит, как шериф выбирается из засыпанного снегом оврага, тянущегося вдоль дороги. Он бредет по пояс в снегу и ругается себе под нос.

– Вот интересно, что бы сказали твои избиратели, если бы услышали, как ты ругаешься?

Шериф смотрит на нее. У него в волосах снег, в глазах – лед.

– Они бы сказали, что у меня был хреновый день. И были бы правы.

Гвенди протягивает ему руку и помогает выбраться из оврага.

– Что ты здесь делаешь?

– Ехал мимо. Мне показалось, что там что-то есть. – Он пытается отряхнуться от снега. – Кстати, я собирался тебе звонить.

– Что-то случилось?

Он потирает рукой подбородок.

– Час назад в управление доставили бандероль. Без обратного адреса. Отправлено вчера из Огасты.

Гвенди чувствует, как кровь приливает к щекам. Она уже знает, что будет дальше.

– Внутри была оранжевая вязаная шапка. Та самая шапка, в которой Дебора Паркер была в тот вечер, когда пропала. А внутри шапки… еще три зуба. Предположительно ее зубы.

Гвенди не знает, что на это сказать.

– И что самое пакостное, буквально минут десять назад мне позвонил репортер из «Портленд геральд». Кто-то проговорился. Он знает о зубах, обнаруженных в кармане толстовки. И знает о бандероли.

– Но ты говорил, что ее принесли час назад.

Он кивает:

– Все верно.

– Тогда как?..

Шериф Риджвик пожимает плечами:

– Видимо, кто-то из наших остро нуждается в деньгах. В общем, завтра выходит его статья, и он уже называет похитителя Зубной Феей.

– Господи…

– Да, – угрюмо кивает шериф. – То-то будет веселье.

Гвенди произносит короткую новогоднюю речь на празднике, который устраивает для Касл-Рока городской родительский комитет, и все проходит как нельзя лучше. Ей с воодушевлением хлопают, хотя, как всегда, не обходится и без свиста. Жители города, может, и гордятся своей землячкой, добившейся таких успехов, но далеко не все здешние граждане одобряют, что их представителем в органах власти стала женщина – тем более тридцатисемилетняя женщина, да к тому же еще и демократка. Подобное положение дел многие считают оскорблением.

Когда Бриджит рассказала, как все будет происходить: праздник начнется в Муниципальном центре, а в одиннадцать вечера все выйдут на улицу, на площадь у мэрии, где под башенными часами и пройдет финальный отсчет секунд до нового года и века, – Гвенди решила, что это не самая удачная мысль. На улице будет темно и холодно. Люди будут уставшими и раздраженными. Гвенди не сомневалась, что большинство празднующих просто разъедутся по домам и встретят двухтысячный год в компании Дика Кларка и гостей на его телешоу.

Но теперь она вынуждена признать, что была не права.

Волонтеры из родительского комитета превратили главную площадь Касл-Рока в настоящую зимнюю страну чудес, развесив десятки мерцающих белых гирлянд на кустах и деревьях, на опорах и крыше помоста, служащего сценой, и на белой деревянной ограде между северной оконечностью площади и лесопарком. Вся площадь сияет огнями. С уличных знаков и фонарей свисают ленты зеленого и красного серпантина. У входа на площадь стоит киоск с кофе и горячим шоколадом, и кто-то даже украсил памятник павшим в Первой мировой войне – завязал красную ленту на шее бронзового солдата и оттер его каску от птичьего помета.

Также сразу бросалось в глаза отсутствие плакатов «ПОМОГИТЕ НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА» на фонарных столбах и в окнах, выходивших на площадь. Только на одну ночь разговоры и мысли о пропавших девочках отодвинулись на задний план, и люди сосредоточились на хорошем и радостном. Но завтра утром плакаты и страхи, безусловно, вернутся.

За пятнадцать минут до полуночи Гвенди встает в очередь у киоска с горячим шоколадом. Люди вокруг веселятся. Детишки носятся стайками по всей площади, что-то кричат и хохочут, кидаются снежками и скользят на пятачках льда. Их родители общаются с соседями и друзьями, украдкой попивая виски из фляжек, и строят грандиозные планы на будущий, 2000 год, который, конечно же, будет лучшим в их жизни. Гвенди видит Грейс Физерстоун из «Книжного приюта» и Нанетт из закусочной. Они стоят неподалеку от сцены и о чем-то увлеченно болтают. Бриджит что-то втолковывает коллегам из городского родительского комитета, собравшимся у раскладного стола в глубине сцены, – как королева, дающая распоряжения придворным. Без сомнения, ей хочется убедиться, что все готово к полуночи и эпохальному обратному отсчету. Чуть раньше, еще в помещении Муниципального центра, Гвенди заметила мистера и миссис Хоффман – и сделала все, что смогла, чтобы избежать встречи с ними лицом к лицу. Вплоть до того, что просидела в кабинке в уборной гораздо дольше, чем было необходимо. Ее старания не прошли даром. Хоффманов она больше не видела.

Очередь потихонечку продвигается. Гвенди вдруг замечает высокого мужчину с пышными усами, в бейсболке с эмблемой «Патриотов». Он стоит у фонарного столба у фонтана и, кажется, наблюдает за ней. Хотя, может, и нет. Гвенди смутно припоминает, что вроде бы видела его в зале, когда произносила речь.

– Это вы, миссис Гвенди Питерсон?

Она оборачивается к мужчине, стоящему в очереди за ней. Она не сразу его узнает, но потом вспоминает, кто он такой.

– Здравствуйте, мистер Чарли Браун.

– Просто Чарли.

– Вам нравится праздник?

– Он мне нравился гораздо больше, когда мы были в тепле, а не когда я отморозил себе все потроха.

Гвенди смеется, запрокинув голову.

– Хорошо, что сегодня нет ветра, а то мы все превратились бы в ледяные скульптуры.

Он что-то бормочет себе под нос и смотрит по сторонам.

– Вы не видели моего сына? Как только часы пробьют полночь, я хочу сразу ехать домой.

Гвенди качает головой:

– Нет, не видела.

– Вот ты где. – К ним подлетает Бриджит, окруженная облаком духов. – Я тебя обыскалась. Ты зачем стоишь в очереди? – Она яростно машет женщине в киоске. – Можно по-быстрому сделать какао для госпожи конгрессмена?

– Бриджит, не надо, – испуганно говорит Гвенди. На них смотрят, кто-то показывает пальцем.

– Вот, пожалуйста, – говорит темноволосая женщина, вручая Гвенди пенопластовый стаканчик с горячим напитком.

Гвенди не хочет брать этот стаканчик, но выбора у нее нет.

– Спасибо. Нет, правда, Бриджит, не стоило этого делать.

– Глупости. – Бриджит берет ее под руку и уводит. – Уже скоро полночь, и я хочу, чтобы ты была рядом со мной.

– С Новым годом, мистер Браун, – говорит Гвенди, обернувшись через плечо. – Было приятно с вами увидеться.

– С Новым годом, госпожа конгрессмен, – говорит он, ухмыльнувшись, и Гвенди почти уверена, что в его голосе слышатся неприязненные нотки.

– Осталось всего три минуты, – объявляет Бриджит, взглянув на свои часы. Она видит мужа, стоящего на другом конце площади в компании нескольких мужчин. – Трэвис! Трэвис! – кричит она, указав пальцем на часовую башню. – Иди сюда!

Он послушно кивает и идет к ней.

Миниатюрная часовая башня располагается в самом центре главной площади Касл-Рока. Ее высота – всего двадцать два фута, диаметр циферблата часов – ровно три фута. Башню построили при реконструкции города после большого пожара. К каменному постаменту прикреплена металлическая табличка с выгравированной надписью: В честь несгибаемой силы духа жителей Касл-Рока – 1992.

Дородная женщина в нескольких теплых фланелевых рубашках, надетых одна на другую, с облегчением всплескивает руками при виде Бриджит.

– Ну, слава Богу. А то я уже начала волноваться. – Она вручает Бриджит микрофон. Черный провод тянется от микрофона к большому динамику, водруженному на раскладной столик.

Гвенди улыбается женщине:

– С Новым годом.

– С Новым годом, – застенчиво отвечает та и быстро отводит взгляд.

К ним подходит Трэвис, улыбаясь и распространяя густой аромат одеколона и виски.

– Дамы, у вас все готово?

– Почти. – Бриджит включает микрофон, и громкий вой несется из динамика. Люди на площади стонут и зажимают руками уши. Женщина во фланелевых рубашках подбегает к динамику и крутит рукоятки на верхней панели. Вой слабеет и наконец пропадает.

– До полуночи одна минута! – радостно объявляет Бриджит в микрофон. – До полуночи одна минута!

Толпа собирается вокруг часовой башни. Младшие детишки проталкиваются вперед. На большинстве – светящиеся ожерелья, в руках – трещотки и дудки. Многие взрослые нацепили блестящие картонные шляпы, на которых написано «С НОВЫМ ГОДОМ!» или «2000!».

– Тридцать секунд! – кричит Бриджит почти истерическим голосом, и впервые за вечер Гвенди задается вопросом, сколько сегодня выпила ее подруга.

Обводя взглядом толпу, она видит Грейс, Нанетт и Милли Харрис, церковную органистку. Тесно прижавшись друг к другу, все трое смотрят на циферблат башенных часов и считают секунды. Чарли Браун стоит один, чуть в стороне, поставив ногу на скамейку. На нем потертые ковбойские сапоги и зеленый пластиковый котелок с большим желтым цветком, «вырастающим» из макушки. Он широко улыбается Гвенди и машет рукой. Вздохнув с облегчением, она машет в ответ. Значит, ей все-таки показалось.

Чуть дальше, ярдах в десяти за спиной мистера Брауна, стоит усатый незнакомец в бейсболке с эмблемой «Патриотов». Он изучает толпу, но его лицо скрыто в тени козырька надвинутой на лоб бейсболки.

– ДЕСЯТЬ, ДЕВЯТЬ, ВОСЕМЬ, СЕМЬ, ШЕСТЬ… – Бриджит опускает микрофон. Рев толпы уже заглушает ее голос.

– ПЯТЬ… ЧЕТЫРЕ… ТРИ… ДВА… ОДИН…

Толпа взрывается криками:

– С НОВЫМ ГОДО-О-О-О-ОМ!

Воздух над площадью сотрясается от пьяных воплей и уханья. Дудят дудки, трещат трещотки. Конфетти сыплются разноцветным дождем. На дальнем конце площади кто-то запускает петарды. Ночное небо искрится яркими вспышками фейерверка – красными, белыми, голубыми. Люди радостно обнимаются и целуются. Гвенди смотрит на них и думает о Райане. Вспоминает, как его усы щекочут ей подбородок, когда он целует ее, – и сердце сжимается от тоски.

Выбравшись из объятий мужа, Бриджит оборачивается к Гвенди и крепко-крепко ее обнимает.

– С Новым годом! Я так рада, что сегодня ты с нами!

– С Новым годом! – отвечает Гвенди, в ее глазах отражаются отблески фейерверка.

– Теперь моя очередь. – Трэвис стоит за спиной у жены, раскинув руки, и смотрит на Гвенди. – С Новым годом!

Они обнимаются, и Гвенди на миг задевает щекой холодную щеку Трэвиса.

– С Новым го… – Она не успевает договорить: что-то меняется.

Меняется все.

Трэвис вдруг предстает перед ней очень четко, объемно и ярко, словно что-то подсвечивает его изнутри, и весь мир отступает на задний план. Гвенди смотрит на крошечный шрамик на подбородке у Трэвиса и откуда-то знает, что его укусила собака – соседский пес Барни, в которого восьмилетний Трэвис кидал камнями через забор. Это было в Бостоне, где Трэвис вырос. Гвенди смотрит на его густые волнистые волосы и откуда-то знает, что у него давний роман с парикмахершей, незамужней молодой женщиной по имени Кэти, которая вместе с трехлетним сынишкой живет в трейлерном парке на окраине города. Бриджит ничего не знает…

…зрение у Гвенди туманится, все расплывается перед глазами. Трэвис уносится прочь, словно подхваченный черным вихрем, и все остальное вокруг него снова возвращается в фокус.

– Что с тобой? – спрашивает Трэвис.

Он стоит в нескольких футах от нее, в его глазах тревога.

Гвенди моргает и озирается по сторонам.

– Все хорошо. Голова слегка закружилась.

– Господи, мне показалось, что у тебя какой-то припадок, – говорит он.

– Пойдем. – Бриджит берет ее под руку. – Тебе надо сесть.

– Со мной все в порядке. – Гвенди не хочет садиться. Она хочет как можно быстрее отсюда сбежать. – Я, наверное, поеду домой. Сегодня был долгий день.

– Может быть, тебе не стоит садиться за руль? Трэвис тебя отвезет…

– Со мной все в порядке, – повторяет Гвенди, заставляя себя улыбнуться. – Честное слово.

Бриджит пристально изучает ее лицо.

– Ладно, уговорила. Только езжай осторожнее.

– Да, конечно, – отвечает ей Гвенди. – Я позвоню тебе завтра.

Черт возьми, что это было? – размышляет она по дороге к машине. Она даже не знает, как описать произошедшее. Знает только, что никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным. Как будто открылась некая дверь и Гвенди шагнула через порог. Но шагнула куда? В душу Трэвиса? Звучит надуманно, как сцена из фантастического романа, и все-таки в этом есть смысл. Как есть смысл и в том, что пульт управления снова возник в ее жизни.

Может быть, это какой-то побочный эффект? Из-за того, что она дала маме волшебные шоколадки? Но почему Трэвис? Они почти незнакомы, и он точно был не единственным человеком, с кем Гвенди сегодня вступала в телесный контакт. За вечер она обменялась рукопожатиями с десятками других людей.

Внезапно из сумрака перед ней выросла темная фигура.

– У вас все в порядке, миссис Питерсон?

Гвенди испуганно замирает на месте. Это тот незнакомец, которого она видела на площади – высокий мужчина в бейсболке с эмблемой «Патриотов», – и сейчас он стоит так близко к ней, что запросто сможет коснуться ее, если вытянет руку. В переулке темно.

– У меня все в порядке, – отвечает Гвенди, стараясь не выдать голосом страх. – Вам не кажется, что не стоит вот так внезапно кидаться наперерез людям из темноты? Особенно если учесть, что сейчас в городе неспокойно.

– Прошу меня извинить, – говорит незнакомец мягким, приятным голосом. – Я видел, что произошло, и волновался за вас.

– Вы за меня волновались, – повторяет Гвенди с раздражением. – Вы видели, что произошло. А почему вы вообще наблюдали за мной, мистер?..

– Нолан. – Распахнув куртку, он демонстрирует ей полицейский значок, прикрепленный к ремню. – Детектив Нолан.

Гвенди ощущает, как лицо наливается краской.

– Вот теперь я себя чувствую очень глупо.

Детектив поднимает руки.

– Это моя вина, мэм. Я должен был сразу представиться.

– Шериф Риджвик попросил вас за мной присмотреть?

– Нет, мэм, – говорит он. – Насколько я понял по его рассказам, шериф убежден, что вы не нуждаетесь ни в чьей защите.

Гвенди смеется. Да, Норрис мог бы такое сказать, слово в слово.

– Ну, что ж. До свидания, детектив. Спасибо, что за мной приглядываете.

Он молча кивает и идет прочь, в сторону главной площади.

Гвенди выходит из темного переулка на освещенную улицу. Ей навстречу идет пожилой джентльмен. Она узнает его и решает провести эксперимент.

– Здравствуйте, мистер Галлахер. С Новым годом! – Она снимает перчатку и протягивает ему руку.

– И вас, дорогая, с Новым годом. – Старый учитель алгебры крепко жмет Гвенди руку. Она чувствует шершавые мозоли у него на ладони. – Зайдете как-нибудь в школу? Детишки будут вам рады.

– Непременно зайду, – отвечает Гвенди, ожидая, не произойдет ли чего-нибудь, хоть чего-нибудь необычного.

Ничего не происходит.

Гвенди идет дальше и сворачивает на Главную улицу, где оставила машину. Задумавшись о пульте управления и шоколадных зверюшках, она не смотрит под ноги и не замечает обледенелого участка на тротуаре. Все происходит мгновенно: вот она идет мимо закусочной, мельком взглянув на свое отражение в темной витрине, а вот уже падает, поскользнувшись, и отчаянно машет руками, пытаясь удержать равновесие.

Кто-то ловит ее, крепко обхватив за талию.

– О Господи, – выдыхает она, выпрямляясь.

– Вы чуть не упали, миссис Питерсон. – Лукас Браун отпускает ее, наклоняется и поднимает с земли перчатку Гвенди. – Вы обронили. – Он улыбается и протягивает ей перчатку, их пальцы соприкасаются…

…и Главная улица вдруг стремительно отодвигается куда-то вдаль, припаркованные у тротуара машины, фонари и витрины исчезают из виду, и Гвенди видит только его, очень четко и ясно, до мельчайших деталей. Он заслоняет собою весь мир, и теперь она знает. Зубная Фея. Это он, Лукас Браун. Она смотрит на его руку и видит, как эта рука в тонкой медицинской перчатке сжимает стальной инструмент и сует его в рот манекена с искусственными зубами. Манекен лежит на хорошо освещенном столе. Он сам в белом халате, на нагрудном кармане вышита надпись: «Университет Буффало. Факультет стоматологии»… и вот та же рука – грязная, без перчатки – держит ржавые плоскогубцы. Лукас Браун стоит над испуганно сжавшейся Деборой Паркер, в ее глазах плещется ужас. Носы его ковбойских сапог забрызганы кровью… капли густые, блестящие…

На долю секунды все погружается в темноту, а потом окружающий мир снова встает на место и обретает прежнюю четкость. Гвенди стоит на Главной улице, перед ней – Лукас Браун.

– Что это было? – говорит он, прищурившись. – Вам плохо?

– Нет… Все хорошо. – Собственный голос кажется ей глухим и далеким. – Спасибо. Если бы не вы, я бы точно упала.

Мимо проходит, держась за руки, юная парочка. Парень, явно косящий под Джеймса Дина – в кожаной куртке, с дымящейся сигаретой во рту, – кивает им и говорит:

– Привет, Лукас.

Лукас не отвечает, даже не смотрит на парня – он наблюдает, как Гвенди переходит на другую сторону улицы. Взгляд у него настороженный, подозрительный.

Гвенди садится в машину и резко захлопывает дверцу. У нее дрожат руки, сердце колотится так, словно сейчас разорвется. Она заводит машину и сразу срывается с места, не дожидаясь, когда прогреется двигатель. Взглянув в зеркало заднего вида, видит, что Лукас Браун так и стоит посреди тротуара и смотрит ей вслед.

Шериф Риджвик берет трубку после первого же гудка.

– Алло.

– Это Лукас Браун! – Гвенди почти кричит. – Лукас Браун – Зубная Фея!

– Гвенди? Ты в курсе, который час?

– Норрис, послушай меня. Пожалуйста. Я думаю, Дебора Паркер еще жива. Но я не знаю, сколько ей еще осталось.

– Ладно, давай все сначала. Во-первых, откуда такие сведения?

– Я только что встретила Лукаса Брауна на Главной улице, и…

– Что ты делала на Главной улице посреди ночи?

– Возвращалась к машине с новогодних гуляний, – отвечает Гвенди, начиная раздражаться. – Но это не важно. Лукас Браун учился на стоматолога в Университете Буффало.

– Откуда ты знаешь? И кстати, откуда ты знаешь Лукаса Брауна?

– Мы познакомились в тот день, на поле. Они с отцом тоже приехали поучаствовать в поисках. Его отец говорил, что Лукас учился в Университете Буффало, но потом там возникла какая-то неприятная ситуация, и он забрал документы, так и не доучившись.

– И сегодня, когда ты встретила Лукаса на Главной улице, он сказал, что учился на стоматолога?

Гвенди отвечает, секунду помедлив:

– Что-то вроде того. – Она делает глубокий вдох. – Норрис, он был в ковбойских сапогах. Мне показалось, на них была кровь.

В трубке слышится какое-то шуршание.

– Ты сейчас где?

– Я в машине. Как раз свернула на сто семнадцатое шоссе. Еду домой.

– Разворачивайся и езжай в полицейский участок, – говорит Норрис, и Гвенди слышит, как открывается и закрывается дверь. – Я сейчас тоже приеду. Больше никому не звони.

– Давай быстрее, Норрис.

Гвенди сидит рядом с Шейлой Брайхем за диспетчерским пультом и слушает полицейские переговоры по рации. Она узнает голос шерифа Риджвика, хотя по радио он звучит непривычно – в жизни он не такой низкий, – и голос сотрудника полиции штата Тома Ноэла, с которым знакома еще со школы. Том учился на класс младше и жил в двух кварталах от Карбин-стрит. Остальных Гвенди не знает, они говорят коротко и отрывисто, но их голоса все равно выдают волнение.

Шериф Риджвик и его первый помощник Футмен едут в головной машине, впереди длинной колонны патрульных автомобилей полиции округа Касл, полиции Касл-Рока и полиции штата Мэн. Они только что переехали старый железнодорожный мост на Джессап-роуд, и на ближайшей развилке колонна разделится, чтобы окружить ранчо Браунов со всех сторон. Это будет уже совсем скоро. Время пошло на минуты.

Несмотря на все уговоры и даже робкую попытку подкупа (упоминался весьма соблазнительный спиннинг из коллекции рыболовных снастей мистера Питерсона), шериф не взял Гвенди на операцию по захвату – мотивировав это тем, что пресса наверняка встанет на уши, особенно если что-то пойдет не так и госпожа конгрессмен будет ранена, – так что Гвенди осталась сидеть в управлении.

Она пристально смотрит на радиоприемник, нервно постукивая ногой по страшненькому зеленому ковру, и грызет ногти. Шейла уже дважды отругала ее за то, что ей не сидится спокойно, но Гвенди ничего не может с собой поделать. Она держится исключительно на упрямстве и полудюжине чашек крепкого кофе. Сейчас почти десять утра. Гвенди всю ночь не спала. На самом деле она даже не заезжала домой со вчерашнего вечера.

Этой ночью, в самом начале второго, сразу после беседы с Гвенди в полицейском участке, шериф Риджвик связался с детективом Типтоном из полицейского управления Буффало. Были подняты архивные материалы. Было сделано множество телефонных звонков. Многие спящие были разбужены посреди ночи. К шести утра кто-то из старших должностных лиц в администрации Университета Буффало подтвердил, что Лукаса Тиллмана Брауна из Касл-Рока, штат Мэн, исключили из университета с факультета стоматологии – незадолго до окончания третьего семестра, – поскольку многие студентки жаловались на сексуальные домогательства и угрозы с его стороны. В начале девятого утра детективам полиции штата удалось выяснить, что прошлой весной и Томлинсоны, и Паркеры нанимали разнорабочего, Чарлза Брауна, для чистки алюминиевой облицовки их частных домов. В обоих случаях мистеру Брауну помогал его сын. Это было давно и успело забыться, вот почему ни Томлинсоны, ни Паркеры не сообщили об этом раньше. Однако новая информация пришлась очень кстати, и ордер на обыск пригородного дома Браунов и прилегающего к нему земельного участка был выдан незамедлительно.

– Вижу объект. Мужчина, – скрежещет рация, и Гвенди живо представляет, как шериф Риджвик сидит за рулем и, прищурившись, вглядывается вперед сквозь заляпанное грязью лобовое стекло. – Поправка: объект не один. Вижу двоих в гараже. Оба мужчины. Второй лежит под машиной.

– Вас понял. Мы на месте. Задний двор под контролем.

– Периметр ограждения под контролем. К перехвату готовы.

– Приближаюсь к объектам. Детектив Томе перекрывает подъездную дорожку. Всем быть на приеме.

Через три с половиной минуты:

– Ордер предъявлен. Оба объекта готовы сотрудничать. Детективы заходят в дом. На связи.

После этого переговоры по рации почти прекращаются. Кто-то просит, чтобы в дом передали еще одну пару перчаток. Кто-то спрашивает, есть ли необходимость и дальше перекрывать въезд на шоссе. Помощник шерифа Портман отвечает утвердительно.

Гвенди делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Шейла вгрызается в пончик, не сводя взгляда с радиомонитора. У нее на лице не дрогнул ни единый мускул.

– Как у тебя получается быть настолько спокойной? – спрашивает Гвенди, нарушив молчание. – Я уже вся извелась.

Шейла невозмутимо смотрит на нее, слизывая сахарную пудру с уголков рта.

– Двадцать пять лет за диспетчерским пультом. Я уже видела и слышала все. Ты не поверишь, если я расскажу, что я тут наблюдала! – Откусив очередной кусок пончика, она продолжает с набитым ртом: – И знаешь что, милая… Если ты не перестанешь грызть ногти, тебе придется бежать в аптеку за пластырем. Аптека тут рядом, через дорогу.

Гвенди вынимает мизинец изо рта и скрещивает руки, как угрюмый подросток.

– Шейла, прием, – трещит рация.

Шейла вытирает испачканные в сахарной пудре пальцы о блузку и включает микрофон.

– На связи, шериф.

Из приемника доносится треск помех, потом голос:

– У меня есть сообщение для нашей гостьи.

– Принято. Она тут, со мной. Грызет ногти.

– Скажи ей… мы его взяли.

– Сделай погромче, Гвен, – просит папа. Он сидит на подлокотнике кресла и, не отрываясь, смотрит в экран телевизора.

– Я ограничусь лишь краткими комментариями, – говорит шериф Риджвик в десятки нацеленных на него микрофонов. Он стоит перед входом в полицейский участок. – А потом передам слово детективу Фрэнку Томе из полиции штата. Он ответит на ваши вопросы. – Он открывает блокнот и читает: – Сегодня утром полиция округа Касл совместно с полицией штата Мэн провела обыск в доме номер сто тринадцать на Форд-роуд в северном пригороде Касл-Рока. В одной из спален, в тайнике под половицей, обнаружены личные вещи пропавшей Ронды Томлинсон. После опроса всех проживающих в доме был взят под стражу двадцатилетний Лукас Браун. С разрешения домовладельца, пятидесятидевятилетнего Чарлза Брауна, полиция провела обыск в принадлежащем семейству Браунов летнем домике, расположенном на берегу озера Темный След. В погребе дома была найдена четырнадцатилетняя Дебора Паркер, в наручниках и без сознания. Девочка передана на попечение родных и сейчас получает всю необходимую медицинскую помощь в местной больнице.

Шериф отрывает взгляд от блокнота. Черные круги у него под глазами – красноречивее всяких слов.

– В ходе обыска лесной территории, прилегающей к летнему домику, обнаружены тела Ронды Томлинсон и Карлы Хоффман, захороненные неподалеку. Родственники уже извещены, тела доставлены в окружной морг, где будут находиться до окончания расследования. Лукасу Брауну предъявлены обвинения в похищении и убийстве мисс Томлинсон и мисс Хоффман и в похищении и пытках мисс Паркер. Дополнительные обвинения будут предъявлены позже. В данный момент Лукас Браун пребывает под стражей в следственном изоляторе при окружном полицейском участке. А теперь детектив Томе ответит на ваши вопросы.

Шериф Риджвик отступает в сторону и стоит, глядя себе под ноги.

– Что ж, – вздыхает мистер Питерсон. – Не самый счастливый конец, но могло быть и хуже.

– Бедные родные! – говорит миссис Питерсон, перекрестившись. – Даже не представляю, как они это переживут.

Гвенди не говорит ничего. Последние восемнадцать часов слились для нее в один головокружительный вихрь, и она до сих пор не пришла в себя.

Вернувшись в участок, шериф рассказал ей (с глазу на глаз) о страшных находках, сделанных в доме Браунов на Форд-роуд и в их летнем домике на озере. Во втором тайнике под половицей в спальне Лукаса Брауна обнаружили два полиэтиленовых пакета. Один – с ювелирными украшениями, принадлежавшими бог знает скольким женщинам, второй – с зубами самых разных форм и размеров. В общей сложности пятьдесят семь зубов. В погребе летнего домика нашли жуткий набор инструментов в пятнах запекшейся крови: различные плоскогубцы, электродрель, несколько электрических пил и ножовок. Это строго конфиденциальная информация. Пресса еще ничего не разнюхала, но Гвенди знает, что это лишь вопрос времени.

– Молодец Норрис Риджвик, – говорит мистер Питерсон, по-прежнему не сводя глаз с экрана. – Уж теперь здешние обыватели убедились, что он не зря занимает свой пост.

У Гвенди звонит мобильный телефон.

– Надо ответить. – Поднявшись с дивана, она идет в кухню. – Алло.

– Есть минутка?

– У тебя не горят уши, шериф?

– Каждый день, с утра до ночи. Последние две недели, – говорит он усталым голосом.

– Мы только что смотрели повтор твоей пресс-конференции. Ты хорошо справился.

– Спасибо. – Он медлит. – Знаешь, мне все равно как-то неловко, что я ничего не сказал о твоем участии в расследовании. Неправильно, что все лавры достались мне.

– Я считаю, что все твои лавры вполне заслуженны.

– Я бы так не сказал.

– А вот я говорю.

– У меня к тебе только один вопрос.

Ну вот. Началось.

– Какой?

– Я знаю, что навело тебя на подозрения. Факультет стоматологии. И ковбойские сапоги. Но почему ты была так уверена?

Гвенди отвечает не сразу. Она тщательно подбирает слова, стараясь держаться как можно ближе к истине.

– У меня было… предчувствие. От него исходила какая-то жуткая, темная энергетика. Голод.

– То есть это была интуиция? Шестое чувство?

Она прямо видит, как он закатывает глаза.

– Что-то вроде того.

– Ну, как бы там ни было, я очень тебе благодарен. Ты спасла девочке жизнь.

– Мы спасли, Норрис.

– Ты сейчас дома? Я составил отчет и хочу, чтобы ты на него взглянула. Чтобы наши версии не расходились.

– Я у родителей. Могу заехать к тебе в управление после ужина.

– После ужина будет поздно. Ничего, если я сам заскочу к тебе прямо сейчас?

– Да, конечно. Я тут.

Она думает: Если он попытается пожать мне руку, я скажу, что, кажется, заболеваю и ко мне лучше не прикасаться, а то вдруг это вирус. Как сказала родителям.

– Хорошо. Буду через пятнадцать минут.

Но звонок в дверь раздается уже через десять минут.

– Это Норрис, – говорит Гвенди и поднимается из-за стола, где сидела с родителями и высматривала уголок нового пазла с ночным Нью-Йорком.

– Обязательно пригласи его в дом, – говорит миссис Питерсон.

Гвенди выходит в прихожую.

– Ты, наверное, гнал, как… – Она открывает дверь и умолкает на полуслове. – Райан?

Ее муж стоит на крыльце, в одной руке – букет цветов, в другой – кофр с фотокамерой. Он загорел, его лицо чисто выбрито, глаза блестят радостным предвкушением. Он переминается с ноги на ногу, ухмыляется и похож на взволнованного мальчугана.

– Я знаю, ты любишь сюрпризы, – говорит он.

Радостно взвизгнув, Гвенди бросается ему на шею. Он роняет кофр с камерой, прижимает ее к себе свободной рукой и кружит на месте. И в этом кружении, здесь, на крыльце дома, где выросла Гвенди, она приникает губами к его губам и думает: В этом человеке нет зла, в нем все родное.

Впервые в жизни Гвенди хочется рассказать о пульте управления кому-то еще.

Она смотрит на Райана, сидящего за рулем. Ей очень не нравится скрывать от мужа столь важный секрет – любой секрет, уж если на то пошло, – но это опасное знание, и взваливать на любимого человека такой тяжкий груз будет неправильно. Тем более не оставляя ему никакого выбора. Если она решится ему рассказать, Райану придется жить с этим знанием – и сопутствующей ответственностью – независимо от того, хочет он этого или нет. Тем самым она уподобится Ричарду Фаррису, который именно так поступил с ней самой. Причем уже дважды!

– О чем задумалась? – спрашивает Райан, взглянув в зеркало заднего вида и перестроившись в соседний ряд. – Ты какая-то тихая. Переживаешь из-за вашего чрезвычайного заседания?

Она кивает:

– Ага. – И это чистая правда.

– Ты все сделаешь правильно, милая.

– Если честно, я даже не знаю, что должна делать. И что вообще можно сделать.

– Ты будешь слушать и учиться, а потом возьмешь слово, и тогда будут слушать уже тебя. Как всегда.

Она вздыхает и смотрит в окно. На заснеженные поля, и замерзшие пруды, и фермерские постройки, которые кажутся размытыми серыми пятнами в белом вихре кружащихся снежинок.

– Надеюсь, мы все же сумеем его вразумить. Но я не особенно в это верю.

– Насколько я тебя знаю, ты не успокоишься, пока не добьешься своего.

Ей позвонили вчера вечером. Не кто-нибудь, а сам спикер палаты представителей, Дэннис Хастерт. Он говорил коротко и по существу: все сенаторы и конгрессмены собираются на заседание в понедельник, третьего января, в девять утра. На пять дней раньше назначенного срока. Гвенди поблагодарила его за звонок и сообщила новость Райану. Они только-только вернулись домой от родителей Гвенди, и Райан еще даже не успел разобрать свои сумки.

Гвенди боялась оставлять пульт управления в сейфе в квартире – вдруг Райан вернется в Касл-Рок без нее, вдруг он зачем-то откроет сейф? – а в воскресенье банк не работал, так что выбора не было. Пришлось взять пульт с собой.

Как только эта проблема решилась, сразу возникла другая: времени было мало, и Гвенди не успевала арендовать частный самолет с вылетом из окружного аэропорта Касла. Пришлось назначать вылет с крупного частного аэродрома под Портлендом. Да, поездка до аэродрома заняла больше времени, и у Райана неизбежно возникли вопросы («С каких это пор мы летаем частными самолетами?»), но игра стоила свеч. Пусть даже ради того, чтобы избежать просвечивания багажа на рентгеновских аппаратах в аэропорту.

– Может быть, я тебя высажу с багажом? – спрашивает Райан, сворачивая с шоссе на подъездную дорогу к Южному портлендскому аэродрому. – Я поставлю машину в гараж и встречу тебя внутри.

– Да, давай так. У нас еще полно времени.

Райан останавливает машину на стоянке перед главным зданием аэропорта – в отличие от крошечного окружного аэропорта Касла, здесь несколько зданий, и несколько взлетно-посадочных полос, и трехэтажная парковка – и достает из багажника чемоданы и сумки, включая сумку с пультом управления. Оставив Гвенди с вещами, он садится в машину и едет в гараж.

У стойки регистрации багажа (в данном случае это импровизированная кабинка из оргстекла, рядом с которой стоят две крупногабаритные магазинные тележки) – очередь из двух многодетных семей. Младшие дети, которых родители держат за руки, норовят вырваться. Одна малышка, с заплаканным, красным как свекла лицом, похоже, сейчас закатит истерику. Совершенно замученный с виду сотрудник аэропорта оформляет багажные квитанции с эффективностью и быстротой полумертвого ленивца. Если сегодня, во второй день января, ему и положен помощник, пока что его не наблюдается.

Гвенди вздыхает, сочувствуя человеку в кабинке, и садится на ближайшую скамейку. Три больших чемодана она ставит рядом, а сумку с пультом кладет на скамейку и придерживает ее рукой. На всякий случай.

– Прошу прощения, мэм. Тут не занято?

– Нет, – отвечает Гвенди, поднимая взгляд. – Садитесь, пожал…

Перед ней стоит Ричард Фаррис. Точно такой же, каким был четверть века назад, в их первую встречу на скамейке в парке Касл-Вью. За прошедшие двадцать пять лет он не состарился ни на день. Даже одет почти так же: черные джинсы, расстегнутая у ворота рубашка (только не белая, а светло-серая), черный пиджак от костюма. И, конечно, все та же шляпа. Аккуратная маленькая черная шляпа.

Гвенди изумленно смотрит на него:

– Как вы… Откуда вы взялись?

Он садится на другой край скамейки и улыбается искренней, теплой улыбкой. Между ним и Гвенди стоит сумка с пультом управления.

Гвенди хочется ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон. Но она почему-то боится пошевелиться.

– Это вы разговаривали с моей мамой в торговом центре? Это вы… Почему вы опять оставили мне пульт? – Она говорит очень быстро, захлебываясь словами. Все тревоги и страхи последних недель звенят в ее голосе. – Вы же, кажется, говорили, что…

Фаррис поднимает руку, заставляя ее умолкнуть.

– Я понимаю, у тебя много вопросов, но у меня мало времени, и надо успеть сказать самое главное, пока нас не прервали. – Он придвигается чуть ближе к центру скамейки. – Что касается возвращения нашего старого друга, пульта управления… скажем так, у меня были сложности, и мне срочно потребовалось на время спрятать пульт где-нибудь в надежном месте. – Он смотрит на Гвенди, и в его бледно-голубых глазах читается явственная теплота и симпатия. – И я подумал, что самое надежное место – у тебя, Гвенди Питерсон.

– Наверное, я сочту это за комплимент.

– Это и был комплимент. Я уже говорил тебе в прошлый раз, что как владелица пульта ты проявила себя выше всяких похвал. Поэтому я без всяких сомнений доверил его тебе снова.

– И зря, что без всяких сомнений, – говорит Гвенди. – В этот раз было еще сложнее. Я не знала, что делать. Нажать кнопку, не нажимать кнопку. – Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает. – Но я все-таки справилась, как могла.

– Большего никто и не требует. Зная тебя, я уверен, что ты замечательно справилась и в этот раз. – Он кладет руку на сумку с пультом и задумчиво барабанит по «молнии» длинными тонкими пальцами. – Не поддаться искушению кнопок – непростая задача даже в лучшие времена. Очень немногие способны сопротивляться. Но, как ты уже знаешь, если оставить пульт управления в покое, он может стать мощной силой добра.

– Но я не оставила его в покое, – говорит Гвенди слезливым голосом, который хорошо помнит с детства. – Не совсем. Я брала шоколадки… и взяла много.

Фаррис легонько кивает.

– С мамой все будет в порядке? Они ее вылечили, шоколадки? – Гвенди на миг умолкает и добавляет: – Я должна была попытаться.

– В больничной практике часто бывают ошибки. Особенно когда речь идет об анализах крови. Кто-то смешал пробы, кто-то перепутал пробирки… Обычное дело. Как я понимаю, ты ей оставила хороший запас?

– Да, – говорит Гвенди голосом виноватого ребенка.

Прямо перед ними останавливается микроавтобус. Боковая дверь открывается, из салона выходят женщина и девочка с чемоданами в руках. Обе весело прощаются с водителем, дверь закрывается, и микроавтобус уезжает. Женщина с девочкой встают в очередь на регистрацию багажа, даже не взглянув в сторону скамейки, где сидят Гвенди и Фаррис.

– Что это было с Лукасом Брауном и мужем моей подруги… те ужасные видения у меня в голове… это из-за пульта? Из-за шоколадок, которые я брала не для себя? Теперь так будет всегда?

– Это вопрос не ко мне. О пульте управления мне известно немного, совсем немного.

Она внимательно смотрит на него.

– Но если не знаете вы, кто тогда знает?

Фаррис не отвечает, лишь изучающе смотрит на Гвенди, прищурив глаза, теперь – почти серые. Тень от шляпы перечеркивает его лоб тонкой линией. Наконец он говорит:

– Однако я знаю ответ на вопрос, который, как я понимаю, уже долго тебя беспокоит.

– Какой? – спрашивает Гвенди, снова слезливым голосом. Мысль о том, что Ричард Фаррис – не всемогущая сила, стоящая за волшебными свойствами пульта, а по сути лишь скромный курьер, не только злит Гвенди, но и пугает.

Он наклоняется к ней, и на секунду она напрягается, потому что боится, что сейчас он коснется ее руки.

– Твоя жизнь подвластна только тебе. Истории, которые ты решаешь рассказать миру. Люди, за которых ты борешься. Отношения, которые ты строишь… – Он машет рукой у себя перед носом. – Это только твой выбор. Пульт управления тут ни при чем. Ты особенный человек, Гвенди Питерсон, и была такой всегда, c рождения.

Гвенди сидит затаив дыхание. Она физически ощущает, как с души падает камень. Как распрямляются плечи, избавившись от громадного груза.

– Спасибо, – говорит она, и ее голос дрожит.

Фаррис склоняет голову набок, словно прислушиваясь к далекому голосу.

– Увы, мне пора. Твой муж уже идет сюда. Замечательный человек – и тоже рассказчик историй.

– А что будет с пультом? – быстро спрашивает Гвенди.

– О нем я уже позаботился.

Она растерянно смотрит на него, потом берет сумку, где лежал пульт, и встряхивает ее.

Судя по ощущениям, сумка пуста. Она и вправду пуста.

– Как вы…

Фаррис смеется.

– Что же вы, юная леди, задаете такие глупые вопросы? Пора бы уже понимать, что к чему.

Странно слышать обращение «юная леди» от человека, который выглядит твоим ровесником. Впрочем, вся эта беседа – сплошная странность, почти как сон наяву.

– Мне и вправду пора, – говорит Фаррис, поднимаясь на ноги. Гвенди почему-то уверена, что сейчас он достанет из внутреннего кармана старомодные часы на цепочке, чтобы уточнить время, но нет. – Хотя я немного его задержал, твой супруг – человек упорный. Он будет здесь совсем скоро. – Он смотрит на Гвенди все с той же теплотой и симпатией. – А потом вы сдадите багаж, сядете в самолет, и улетите отсюда, и будете жить долго, богато и счастливо.

– Если не умрем в этой очереди, – говорит Гвенди в шутку.

– В какой очереди?

Она показывает пальцем:

– Вот в этой.

Но никакой очереди на регистрацию багажа нет и в помине. У стойки вообще никого.

– Как вы?..

Она оборачивается, но Ричарда Фарриса уже нет у скамейки.

Гвенди поднимается на ноги и смотрит по сторонам. Его нет нигде – ни на тротуаре, ни на дороге. Он просто исчез, растворился в воздухе. Но перед тем как исчезнуть, оставил прощальный подарок.

На сумке, в которой раньше был пульт, лежит очень знакомое белое перышко.

– А вот и я, – говорит Райан, подходя к Гвенди. Они берут чемоданы и идут к стойке регистрации багажа.

– А что ты так долго? – спрашивает Гвенди.

– Да там лифт сломался. Пришлось спускаться по лестнице с третьего этажа. Уже внизу понял, что забыл запереть машину. Пришлось вернуться.

Гвенди смеется.

– Ты мой маленький паникер.

– Я учусь у тебя, – говорит он, показав ей язык.

Вдруг посерьезнев, она прикасается к его руке.

– Я размышляла о том, что ты мне сказал. В машине. – Он вопросительно смотрит на нее, и она продолжает: – Ты был прав. Завтра на заседании я буду слушать и учиться, а потом сделаю то, что надо сделать. Чего бы это ни стоило. Сколько бы времени ни заняло.

Он наклоняется к ней и на миг прижимается лбом к ее лбу.

– Вот это похоже на ту Гвенди Питерсон, которую я знаю.

– Чем могу быть полезен? – улыбается им человек на регистрации багажа.

– Мы на рейс сто семнадцать, – говорит Райан, сверившись со своими записями. – Вылет в пятнадцать десять. Хотим сдать в багаж три чемодана.

Мужчина за стойкой что-то пишет на листе бумаги, закрепленном на папке-планшете.

– Могу я взглянуть на ваши документы?

Райан открывает бумажник и предъявляет водительские права. Гвенди вынимает свои права из бокового кармашка сумки и кладет их на стойку. Приемщик берет карточку в руку, сверяет имя со списком и отдает права Гвенди.

– Ну, вот и все. – Он выходит из кабинки и грузит чемоданы в одну из тележек. Потом снимает с ремня рацию, нажимает кнопку и говорит: – Рейс сто семнадцать. Забирай багаж, Джонни.

Ему отвечает приглушенный голос:

– Вас понял, шеф. Уже бегу.

Гвенди с Райаном направляются к входу в главное здание, но через пару шагов Гвенди вдруг разворачивается и возвращается к багажной тележке. Она кладет к чемоданам пустую сумку, где раньше был пульт управления, и засовывает руку в карман пальто.

– Это вам, сэр. С Новым годом! – Она что-то бросает приемщику в окошко.

Он ловит подарок на лету и раскрывает ладонь. Это монета. Блестящая серебряная монета, лежащая орлом вверх. Глаза приемщика загораются.

– Ничего себе! Большое спасибо, мэм.

Гвенди смеется. Потом идет к Райану, берет его за руку, и они вместе заходят в здание аэропорта.

Большое спасибо Беву Винсенту, который читал первые черновики этой книги и, несмотря на свое плотное рабочее расписание, предоставил бесценные отзывы в рекордно короткие сроки. Бев хранил мой секрет и успокаивал мои расшатавшиеся нервы, за что ему тоже большое спасибо. Спасибо Билли Чизмару, который читал те же первые черновики в комнате университетского общежития в Мэне и дал мне простой, но гениальный совет, благодаря чему предыстория книги получилась намного лучше. Спасибо Роберту Минджи, как всегда отловившему все ошибки и причесавшему текст перед тем, как выпускать его в свет. Спасибо Брайану Фримену и добрым людям из «Семетери дэнс», сделавшим то, что они делают постоянно, когда я запираюсь в своей писательской пещере и безвылазно сижу там неделями: они занимались делами издательства, дав мне возможность сосредоточиться на словах. Спасибо Эду Шлезингеру из «Саймон энд Шустер», чьи проницательные замечания, безусловно, улучшили текст «Гвенди и ее волшебного перышка».

Я благодарен всем этим прекрасным людям за поддержку и мудрые советы. Главное, не забывайте: я упрямый старый осел, и если здесь будут какие-то ошибки и недочеты, это только моя вина.

Также большое спасибо художникам Бену Болдуину и Киту Минниону за изумительные иллюстрации для истории о Гвенди. Спасибо Гейл Кросс, художнику-оформителю из дизайнерской фирмы «Дезерт айл дизайн», за отличную работу и за бесконечное терпение.

Спасибо моему агенту Кристин Нельсон за весь ее непростой труд и неизменный вопрос: «Что там дальше?»

И огромное спасибо моему другу Стивену Кингу, не только за то, что он так великодушно и вдумчиво отредактировал «Гвенди и ее волшебное перышко», но и за то, что доверил мне свой Касл-Рок и историю жизни Гвенди Питерсон.

Около 170 см и 68 кг соответственно. – Примеч. пер.