Их взяли сразу, у белых колонн Графской пристани, где они судорожно пересчитывали мелочь из собственных карманов. Патруль вынырнул из «ниоткуда», отобрал увольнительные и военные билеты, приказал сесть в поджидающую рядом машину с надписью «КОМЕНДАТУРА» и вот — погуляли!

Сопровождающий их в комендатуру майор был суров и молчалив. Он небрежно кинул документы в окно дежурному по комендатуре и процедил сквозь зубы клюющему носом кап-два:

— Этих двоих, до прибытия коменданта города…

И растворился в желтом свете солнечных лучей открытой двери. Кап-два обвел их красными от жары глазами, хмыкнул и коротко изрёк:

— Сидеть здесь! Ждать! Вопросы есть?

Вопросов не было. И дежурный уставился в толстый журнал, как кобра в дудочку.

Была июньская крымская жара. Солнце палило так, что даже мухи были ленивы. Они сидели на пыльном оконном переплёте и чесали глянцевые головы мохнатыми лапками. Тишину знаменитого комендантского «предбанника» нарушал только монотонный ход настенных часов, их стрелки показывали полдень.

— Милостивый сударь, соблаговолите объясниться, чем же разочаровал Вас Петипа в изысканной концовке «Эсмеральды»? Если Вас не затруднит, объяснитесь…

— Разочаровал?! …Это Вы резко, милейший. Напротив, я просто потрясён новизной! И именно поэтому считаю себя обязанным признаться Вам в искусной постановке современного эффасе в сочетании со старинным италийским балло. Так что, голубчик, не утруждайте себя в поисках профанаций… Да, я бы и не посмел, бросить даже малую тень на Вашего комильфо Мариинки… Как можно? Как можно?

— Ах, Анатоль… Вы ведь только давеча говорили обратное… И я настаиваю, чтобы Вы непременно взяли свои слова обратно. Я настаиваю, Анатоль!

— Ну, хорошо, хорошо, пусть я буду неправ.

Сашка Корсуков и Леня Тимцуник решили положить конец на обучение настоящему делу военным образом. Пришли, и честно командиру роты сказали:

— Экзамены сдавать не будем. Продолжать учебу в училище не хотим.

И рапорта на стол — бух. Мол, окончен бал, паркет истоптан!

Командир взмок. Уж от кого от кого, а от отличников во все времена… и такого — не ожидал.

— Да, вы что??! Как это — не хотим и не будем? Вас, что, черт понюхал?! До выпуска полтора года…

Но лица курсантов были светлы, как лампады Роттердама, а глаза излучали вожделенное упрямство.

Командир обмяк и сел на стул.

— Саша! Леня! — начал он, ещё не веря в происходящее, — Вы ж без пяти минут флотские офицеры! И если не золото, то красные дипломы, вам обеспечены! Что за саботаж?! Если устали от подготовки к сессии, хотите, я вас уволю на два дня… с ночевкой?

Но курсанты молчали. Только у Тимцуника зарождающаяся лысина начала желтеть и лоснится. Командир поскреб и свою плешину.

— Ребята, это вы не подумали. Так что, забирайте свои рапорта, я их не видел, а вы мне ничего не говорили.

— Почему же не подумали? Подумали… и хорошо. И решили, окончательно, — не согласился Корсуков, — учиться не будем. Отчисляйте.

Командир поменял тактику.

— Каким местом вы думали? Отчисляйте… — он перешел на крик, — Да я вас за саботаж в период сессии, на губу! Суток на десять! Подумали они …и кончили! Пятно на всю роту! А через день на ремень, в нарядах!? Как перспектива?! Что, служить не хотите??! Подумали… и куда потом? В гражданский ВУЗ? Инженерешкой на заводе штаны протирать?!

— Нет, мы в театральный поступать будем, — Тимцуник смахнул каплю пота с кончика носа, — давно об этом мечтаем…

Командир поперхнулся собственным удивлением.

— Куда? — он начал растекаться упитанной военно-морской грудью, которая начиналась сразу от пупка, по плоскости стола, — Куда, куда?! В театральный?? — и на минуту опешив отрешенно бросил своё тело на спинку стула, — Ну, бля, сынки, вы меня шарабабахнули, под самые жвака-галсы, шарабабахнули! В театральный! Да я пятнадцать лет в этом «цирке» служу, и то, что у нас на флоте происходит, не одному МХАТу не снилось! А они — в театральный! У вас с мозгами всё в порядке? — и он внимательно посмотрел на подчиненных слезящимися глазами, в которых распогоживались искорки-чертенята.

Корсуков и Тимцуник тупо уставились в пол и не желали видеть прояснений в вешнем взгляде командира.

Командир наложил пятерню на два листа бумаги и двинул их к краю стола — Всё, разговор окончен! Лучший в стране «цирк» — вас не отпускает! Подписывать ваши рапорта я не буду. Забирайте…

Но курсанты стояли не шелохнувшись.

— Забирайте, — командир придал голосу категоричность, — театральные институты, милые мои, для слабонервных мальчиков, к коим вы не относитесь, и для девочек, у которых половые органы разбросаны по всему телу. Забирайте и в следующий раз думайте, хорошо думайте, у вас вся жизнь впереди. Забирайте! — в голосе слышались нотки раздражения.

Стоящие не отреагировали. Какое-то время в кабинете витала гнетущая тишина, и было слышно, как в коридоре стоящий у тумбочки дневальный бубнит теорию «эффектов Доплера».

И командир не выдержал. Он вскочил и наотмашь распахнул дверь. Бубнящий об эффектах склонил Доплера к концепции относительности, захлопнул книгу и замолчал, приняв позу: «Чего изволите?» — Старшину — ко мне! — отчаянный голос командира ударился об напомаженный мастикой пол и гневно отразился, — Старшину роты — ко мне! Старшина нарисовался спустя секунды.

— Буланов, этих двух педролино[3] расписать в наряды через день! Через день! — командир сгоряча рубанул по косяку но, быстро успокоившись, добавил, — А то вы так военное обучение сведете к секрету полишинеля, менестрели вы мои необузданные! Всё! Всё! Это у Станиславского — театр с вешалки начинался, а для этих — от тумбочки, ты понял, Буланов?! От тумбочки! Все свободны! — и он зло смахнул курсантские рапорта в ящик стола.

Военная система долго мурыжила дела перспективных отличников, проверяя их хромосомный код с заразным вирусом «Прошу отчислить меня…» и споткнувшись на наследственном упрямстве, выдала эпикриз: «Отчислить…», прописав — самолечение.

По зеркальному паркету коридора вступали модные черные до зеркального блеска башмаки. Флотский клеш спокойной волной дышал на полы красиво удлиненной флотской тужурки. Волна, восторженно облизывала цвета орденских планок подводной драмы шестидесятых, но, ударившись о козырек впечатляющих размеров фуражки, скатывалась вниз. Флотский щеголь и умница зам. Начальника факультета капитан 1 ранга Тур свернул за кулисы училищного клуба.

— Смирно! — вскочив с низкой скамеечки, скомандовал Корсуков.

— Вольно, вольно, — без особого энтузиазма отозвался офицер, — продолжайте и извините, если помешал.

Он тихо сел на другой конец скамеечки и вытянул ноги. Курсанты, привыкшие к разному роду посетителям их репетиций, занялись своим делом.

Корсуков, бережно макая кисть в красную гуашь, раскрашивал пенопластовые «кирпичи», доводя их вид до совершенства подлинных. Тимцуник, обтянутый черным трико, начал в сотый раз оттачивать элементы пантомимы.

Вот он якобы попал внутрь стеклянного стакана и всеми силами старается выбраться оттуда. Но ужасно скользкое дно не позволяет с силой надавить на невидимые стеклянные стенки. Его чешки беспрерывно скользят, а руки в смятении натыкаются на преграду. На лице гримаса отчаяния и борьбы, а тело в такой степени напряжения, что кажется, вот-вот оборвется натужный мускул.

Пластика мима безупречна и доводит зрителя до точки трагического кипения и видавший виды капитан 1 ранга машинально ослабляет узел шелкового галстука. На его лице, обрамленном поседевшей испанкой, без труда читается желание оказать помощь. Но лицедей справляется сам. Он поднимает кирпич и мучительно бьет им в стекло. То беззвучно разбивается, и мим по инерции летит к краю сцены, а кирпич на зам. Начальника факультета, тот, пригибаясь, уклоняется в сторону. Но кирпич мягко опускается поодаль, шелестя пенопластовыми гранями.

— Вылет из стеклянной стены не впечатляет. Так что, Тим, этот элемент надо как-то нагрузить, — равнодушно подводит черту Корсуков.

— Хорошо, — соглашается Тимцуник, — сейчас отдышусь, и попробуем ещё раз. — Да-а, — многозначительно выдыхает капитан 1 ранга Тур, — искусство… — он торопливо встал со скамейки, — Собственно я вот что к вам зашел, зашел сказать, что на вас приказ пришел об отчислении, так что не смеем больше задерживать, — и его высокая, статная фигура невозмутимо направилась к выходу.

«Если ребята талантливы, значит, они талантливы во всем. Жалко флот — такие кадры теряем, — он привычным движением поправил узел галстука, — Жалко!»

У самых дверей клуба под ноги попался кирпич.

— Эх, ёк-макарек! — в сердцах пошептал офицер, — Комики, трагики… — бутафория! — и он с силой ударил ногой по кирпичу.

Кирпич оказался настоящим.

Судно прошло Керченский пролив, и теперь меньше, чем через сути они будут в родном порту. Вячеслав Андреевич еще в прошлом рейсе просил замену и вот, похоже, свершилось. Вчера было получено сообщение от судовладельца, в котором сообщалось, что в этот приход ему будет представлена замена. Но кто едет его менять, было не совсем понятно. Он работал в этой фирме уже четыре года и, конечно, поименно знал всех капитанов компании. Но на замену ему присылают человека, видимо, нового, во всяком случае, он с ним ранее знаком не был.

Вахтенный помощник позвонил в каюту капитана и, довольный, что он первым сообщает такую приятную для капитана новость, проговорил: «Вячеслав Андреевич, к вам тут прибыл человек, новый капитан на замену». «Отлично, проводи его сразу ко мне в каюту», — отозвался капитан. В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, в дверях появился вахтенный помощник, который пропустил вперед нового капитана.

В каюту вошел незнакомый для Вячеслава Андреевича человек. Первое, что вызвало появление сменщика у него в каюте, было чувство удивления. Незнакомец больше походил на подростка, нежели на взрослого зрелого мужчину. И только морщины на лице выдавали реальный возраст вошедшего. Он представился: «Капитан Гусев Кирилл Анатольевич». Хозяин каюты вышел к нему на встречу и тоже представился, они поздоровались. Вячеслав Андреевич предложил своему сменщику присесть на диван рабочего кабинета: «Как добрались? Вы, наверное, хотите немного отдохнуть с дороги? Можете располагаться. Дела принимать будем немного погодя, как вы настроены?» Выяснилось, что новый капитан совершенно не устал и готов сразу же приступить к приемке теплохода. И началось……

На передачу дел капитанам дается двое суток, но уже заканчивались третьи сутки, а завершению не было, казалось, конца. Так, во всяком случае, казалось сдающему дела капитану. Все отчеты за последние шесть месяцев были проверены и перепроверены неоднократно. Рапорты начальников служб также проверялись на соответствие реальной ситуации настоящего момента. Осмотр самого судна был осуществлен уже так же три раза, и все продолжалось сверяться и проверяться. В самом начале Вячеслав Андреевич подумал, что его сменщик принимает судно впервые и, совершенно понятно, въезжает в дела. Но как потом выяснилось, что Кирилл Анатольевич далеко не новичок во флотских делах, капитаном работает, во всяком случае, со слов прибывшего, уже не первый год. Вячеслава Андреевича начал просто уставать от этой чрезмерно недоверчивой передачи дел. На все вопросы, с чем связан такой пристальный подход к приему дел, был единственный ответ: «Надо, чтобы все было достоверно».

Ситуация еще усложнилась задержкой в подаче груза на погрузку. Вячеслав просто понял, что передача будет осуществляться до тех пор, пока судно не будет готово к отходу и со скрытой надеждой надеялся на скорое окончание погрузки. И надо же вот еще и с грузом задержка. Похоже, этому не будет конца.

Но, как оказывается, окончание все же есть. Капитаны в передаче дел наконец-то дошли до передачи судовой кассы. Вячеслав Андреевич еще на подходе оформил отчет, подвел баланс, пересчитал и сверил наличные деньги. Они аккуратно были уложены в капитанском сейфе. Начались пересчеты финансового отчета. После неоднократных проверок статей расходов и приходов получалось, что и было записано в отчете — новый капитан должен был получить от старого капитана наличные деньги в количестве четырех тысяч трехсот двух долларов 50 центов. Кирилл Анатольевич дважды внимательно пересчитал предложенные ему стопочки денежных купюр. Он пристально посмотрел на сдающего дела капитана и хладнокровно произнес: «Непорядок. Здесь другая сумма».

Наступила очередь насторожиться и для Вячеслава Андреевича: «Как другая? Я все проверил. Сколько не хватает?»

— Как раз хватает. Даже есть лишние деньги, — был ответ принимающего дела.

— Хорошо, тогда задам вопрос по-другому. Какое расхождение? — Вячеслав Андреевич заподозрил очередные причуды принимающего дела.

— Здесь сумма четыре тысячи треста три доллара, — озвучил результаты своих перерасчетов Кирилл Анатольевич.

— Все правильно. У меня в кассе нет мелочи. Поэтому я передаю тебе не четыре тысячи треста два доллара 50 центов, а четыре тысячи треста три доллара. С небольшим запасом.

— Мне не надо с запасом. Мне надо, что б все было достоверно. Мне надо ровно ту сумму, которая указана в передаточном акте.

Вячеслав Андреевич не переставал удивляться, в его практике такого не было: всем известно, что во всех расчетах суммы округляются до доллара, никаких центов никто не считает. А коль так, то мелочь просто на судах не используют, её просто нет, — какие проблемы, я тебе передаю даже чуть больше, недосдачи нет. Так что тебя не устраивает.

— Мне нужно ровно по акту передачи — четыре тысячи треста два доллара 50 центов.

— Хорошо, давай я тебе передам четыре тысячи треста два доллара и 50 центов рублями по сегодняшнему курсу. Устроит? — предложил Вячеслав, которому стало совершенно очевидно, что принимающий дела не совсем в себе.

— В акте передачи указано четыре тысячи треста два доллара 50 центов, а не четыре тысячи треста два доллара и 50 центов рублями по курсу.

Последний ответ принимающего дела окончательно вывил из равновесия Вячеслава Андреевича. Он подошел к столу, взял однодолларовую купюру и резким движением разорвал её ровно пополам. Одну половину он аккуратно положил на стол вместе с другими деньгами, а вторую половинку положил себе в карман: «Так, я надеюсь, тебя устроит. А потом это на самом деле совершенно достоверно. Не так ли, Кирилл Анатольевич?»

С окончанием погрузки завершилась и передача капитанских дел. Вячеслав Андреевич с большим облегчением убыл с судна. Он поехал домой отдыхать. Больше с Кириллом Анатольевичем он не встречался. После отпуска он принимал дела на своем теплоходе уже у другого капитана. Кирилл Анатольевич при подписанном контракте на четыре месяца был заменен через два месяца после описываемых событий. И это было очень даже достоверно.

Теплоход прошел траверз Варзовского буя, капитан доложил о заходе в Керченский пролив. Судовая радиостанция еще на подходе была включена на канал связи работы службы движения в проливе. Олег, а если точно, то капитан Олег Федорович, дежуря на рабочем канале, обратил внимание, что службу движения вызывает теплоход «Омега», ему даже показалось, что он узнал голос на том конце связи. Это, похоже, был его давний друг, однокашник по институту Дмитрий. Олег Федорович сразу прикинул, в каком приблизительно месте они будут расходиться в канале.

Находясь на мостике и осуществляя управление судном в узкости, перед капитаном пролетели картинки — эпизоды из совсем, казалось бы, недавнего прошлого. Вот они сидят с Дмитрием у него в машине. Дмитрий на месте водителя, как хозяин транспортного средства, а он разместился на заднем сидении. Они ведут очень серьезный разговор о планах на будущее, а если точнее, то он, Дмитрий, как раз и отговаривает своего друга от этих планов: «Димка, подумай сам. Посмотри ты на себя. Ты, что, Ален Делон? Не надо этого делать. Она младше тебя почти на двадцать лет. У тебя семья, подумай. Это все пока ты капитан. А дальше, что будет? Подумай». Дело было зимой, стоящую автомашину в углу автостоянки в это время заносило хлопьями падающего снега, и от этого в машине было уютно и тепло, работал обогреватель.

Затем Олега Федоровича, как это часто бывает, срочно вызвали на работу, и в следующий раз они встретились аж через два года. Работа есть работа. При этой встрече, (а Олег уже знал, что его друг все же решил ничего не менять), Дмитрий только и сказал: «Ну, что, братец, подрезал мне крылья, да?» А затем с горечью продолжил: «Знаешь, а ты оказался прав, все получилось почти так, как ты мне обрисовал. Я был у неё, а там — другой, тоже друг. Так что спасибо, образумил вовремя. И все же жалко».

— Да ладно тебе, все хорошо. Ведь так?

— Похоже, что так. На этом их разговор на эту тему и был закончен.

Вот они уже подходят к поворотной паре буев. А теплоход «Омега» доложил, что через пятнадцать минут будут поворачивать у девятнадцатого буя, будут ложиться на Еникальское колено. «Вот на этом участке мы и будем расходиться», — просчитал Олег Федорович, его теплоход также заправился на Еникальское колено.

А когда у него случился серьезный сбой в работе, были предъявлены большие претензии по состоянию привезенного груза, многие его друзья с сожалением разводили руки. Ну, что тут сделаешь, никто из нас не застрахован от ошибок, рассуждали тогда друзья и товарищи. И только Димка тогда сказал: «Олег, ты знаешь, а я не верю, что с тобой могла случиться такая оплошность. Я думаю, что тебя просто подставили». Зачем он тогда так сказал: правда, что не поверил, или сказал, чтоб подбодрить, поддержать. И главное было тогда, что человек сказал доброе слово. Он давно, еще со студенческих времен отмечал удивительную черту характера Дмитрия — его доброту, он никогда не слышал от него плохого слова в адрес кого-либо. Молодец.

Вот он идет. Силуэт встречного теплохода отчетливо просматривался в канале. Олег Федорович взял переговорную трубку судовой радиостанции, начал вызывать встречное судно: «Теплоход «Омега», расходимся левыми бортами», затем добавил: «Дмитрий, добрый день, рад тебя слышать. Это Олег Рудаков». Затем они перешли на другой канал. Выяснилось, что Дмитрий следует с Туниса за очередной партией зерна, а Олег с металлом на Италию. По разговору чувствовалось, что друзья искренне были рады представившейся возможности пообщаться. Но недолго — суда следуют в узкости, они быстро приближались к месту расхождения. Олег вышел на крыло мостика и увидел, что на подходящем теплоходе, на крыле мостика также появилась фигура, это был Дмитрий. Они помахали в приветствии друг другу руками. Суда на полном ходу проскочили мимо друг друга. В шуме ветра Олег не понял, что ему прокричал его друг. По УКВ-радиостанции он не стал уточнять, так как его теплоходу в канале предстояло разойтись с очередным встречным судном.

Олег Федорович, находясь на мостике, оглянулся назад. В кормовом иллюминаторе мостика хорошо просматривалась корма уходящего теплохода. Эта встреча уже была в прошлом, она принадлежала истории их долгой дружбы.

Чурин Михаил Юрьевич

В 1979 году закончил судоводительский факультет ГИИВТа (ныне Волжский государственный университет водного транспорта) по специальность «морское судовождение». После службы в армии пришел в Беломорско-Онежское пароходство. Преподавал на кафедре судовождения и безопасности судоходства ГИИВТа. В 1991 году пришел в Волжское пароходство на суда загранплавания, а еще через год получил диплом капитана дальнего плавания. Через десять лет перешел в частную компанию, где трудился семь лет капитаном на одном и том же судне под флагом Мальты. В настоящее время работает в Нижнем Новгороде деканом факультета судовождения, защитил кандидатскую работу, получил ученое звание доцента.

https://www.litres.ru/mihail-churin/

Довелось мне как-то работать на одном судне. Этот огромный сухогруз ходил из Европы в Америку, и обратно — из Америки в Европу. Две недели в океане, пара дней в порту и снова в путь.

Так получилось, что маршрут судна через океан совпадал с маршрутом миграции перелётных птичек. Частенько большие стаи маленьких птиц, похожих на мелких воробьев, прилетали и временно селились у нас на судне. Они как-то почуяли, что незачем тратить силы на трудный перелёт через океан, когда можно переплыть его на пароходе.

Мелкие пёстрые птички любили сидеть на корме. Задорно чирикая, они кружились в воздухе, порхали над волнами и опять садились на корму. На ночь птички располагались спать на мачтах и реях парохода. В штормовую погоду прятались в щелях между грузов.

Эти бодрые, беспокойные, подвижные птахи и в самую плохую погоду не теряли своей бодрости и даже терпя решительную нужду, выглядели весёлыми.

Главной проблемой для них было отсутствие пресной воды. Нам было жалко этих мелких, но отважных птах, и мы ставили для них на палубу возле курилки тазик с пресной водой. Выходя на перекур, моряки выливали в тазик ведро воды. Сначала птички нас боялись, но потом привыкали, и безбоязненно слетались попить воды, а моряки, покуривая, развлекались созерцанием весёлой птичьей возни на водопое.

Иногда следом за мелкими птичками на судно заявлялись и птицы побольше — то ли ястребы, то ли орлы. Эти хищники обычно сидели на мачтах или медленно кружилась вокруг судна, периодически в стремительном пике бросаясь на своих мелких жертв. В стане перелётной мелочи начиналась невообразимая паника. Облако из сотен птиц срывалось с насиженных мест и начинало носиться вокруг судна. Однако вскоре паника затихала и все успокаивалось… до следующей атаки. Впрочем, хищники обычно съедали всего несколько птах и, утолив голод, равнодушно удалялись по своим делам.

Мы в общем-то равнодушно смотрели на эту охоту: Что поделать — наглядная демонстрация "закона джунглей". Но был у нас один матрос — Вася, который был большим любителем подкармливать мелочь. Его очень огорчало, что его откормленных хлебными крошками любимцев съедают прямо у него на глазах, и он объявил хищникам войну.

Вначале он пытался поймать ястребов с помощью куска сетки. Матрос осторожно залезал на мачту по скобтрапу на высоту и пытался метнуть сетку. Но достать ястребов было непросто. Стоило только к ним приблизиться, как они сразу перелетали на другую мачту. Налазившись по мачтам до дрожи в руках, Вася отказался от идеи сеток. Он пытался сманить их вниз с помощью угощений, но хищники предпочитали свежатину. Промаявшись без результата несколько дней, наш Птицелов (по-другому наши ехидные моряки его уже не называли), решил сделать пневматическое ружье.

Вася взял длинный кусок трубы, прикрутил с одной стороны шаровой клапан и подсоединил шланг со сжатым воздухом. Охотник заряжал "ружьё" подходящего размера шариком от старого, шарикоподшипника, и прицелившись, резко открывал клапан. Стреляло его оружие сильно, но не точно. Попасть единичной "пулей" в далекую цель не получалось. Тогда Вася зарядил сразу все оставшиеся шарики и шарахнул "дробью". Как говорится — дуракам везёт! Его выстрел разнёс вдребезги прожектор освещения и перебил два кабеля, устроив короткое замыкание с фейерверком искр. Но одна дробина все-таки попала в птицу. Пронзительно крича, ястреб свалился с мачты на палубу. Схватив топорик, матрос побежал добивать врага.

Большая птица лежала на палубе, распростав крылья. Под раненым крылом растекалась алая лужица. Издавая жалобные звуки, она смотрела как к ней приближается огромный человек с топором. Матрос подошел к птице, занес для удара руку… и бессильно опустил топор.

— Что я наделал! — Вася упал на колени и протянул к ястребу руки. В его глазах стояли слезы. Ястреб изогнулся и клюнул человека как смог.

Усмирить хищника удалось лишь, накинув на него кусок мешковины. Вася обеззаразил рану, вправил поломанную косточку, наложил шину и заклеил пластырем. Это было нелегко — пациент клевался, вырывался и шипел как своенравный кот. Несколько следующих дней Вася ухаживал за своей жертвой как за собственным ребёнком. Поил птицу с пипетки, засовывал ей в клюв мелкие кусочки мяса, следил за раной. Когда рана затянулась, хищник переехал жить из прилично загаженной им каюты матроса на корму. Шина оставалась на крыле ещё несколько недель. Всё это время Вася продолжал ухаживать за птицей. Пациент попался с плохим характером — дрался, ругался и был привередлив в еде. Мясо он есть отказывался, пришлось Птицелову ловить сеткой мелких птиц для его обеда.

Вася ходил с искусанными до крови руками, усталый и не выспавшийся, ведь помимо ухода за птицей приходилось еще делать и свою родную работу.

Постепенно птица поправилась. Вася снял с нее шины и выпустил на волю. Ястреб пока летал не очень хорошо и охотился с большим трудом. Поэтому Вася продолжал его подкармливать. Но со временем крыло полностью восстановилось. Как ни странно, получив свободу, хищник не спешил покинуть судно и еще долго жил на нашем пароходе. Хотя он уже вполне успешно сам ловил себе пропитание, но увидев Васю на палубе всегда подлетал к тому "пообщаться". Кроме него он никого к себе не подпускал.

Было странно видеть эту парочку. Наш Птицелов, опершись на леер ограждения, смотрел в даль океана и что-то негромко рассказывал большой птице, сидящей на ограждении рядом с ним. Птица его внимательно слушала, наклонив голову на бок, и тоже смотрела на бесконечные волны. "Поговорив", каждый шел по своим делам: матрос — работать, хищник — патрулировать небо вокруг судна.

Через несколько месяцев у Васи закончился контракт, и он уехал домой. В том же порту нас покинул и наш пернатый пассажир.

Стоял как-то наш «лайнер» на якоре в Красном море. Подходило время делать подводное освидетельствование судна (эта морока — каждые пять лет между сухими доками). Водолазов заказали заранее. Приехал довольно большой водолазный катер. Наскоро познакомились и, не мешкая, спустили под воду двух водолазов с подводной камерой. Водолазы минут за сорок осмотрели всё судно, всё засняли и пришли писать отчет. Работая, они неспешно попивали кофе и разговаривали. Оказалось, что катер принадлежит немецкому судовладельцу и уже довольно давно в Красном море. Экипаж и водолазов набирают по всему миру — поэтому на судне многонациональный коллектив, впрочем довольно дружный и сплоченный. Работы у водолазов много: осмотр и ремонт судов, инспекция подводных трубопроводов и кабелей, осмотр и ремонт разных подводных объектов и платформ. Всё это сообщили скучным официальным тоном, и мы уж подумали, что с ребятами этими по-простому не получится.

Как вдруг водолаз, немного стесняясь, спросил:

— Вы сейчас случайно не из России идете?

— Нет, из Украины. А в чем дело?

И водолаз рассказал нам историю.

Иногда в процессе погружений им приходится сталкиваться с довольно большими скоплениями акул: это делает работу опасной. Что только они ни пробовали, чтобы их отгонять: и специальную химию, и звуковые «отпугиватели» — эффект слабый. Но вот в прошлом году к ним в экипаж прибыл русский водолаз и привез с собой какой-то волшебный порошок. Стоило высыпать полпачки порошка в воду, как все акулы в радиусе нескольких сотен метров спешили ретироваться и уже не мешали спокойно работать. На все расспросы русский только хитро улыбался и отшучивался, но что это за порошок — не говорил. Только когда водолаз отработал свой контракт и уже собирался домой, он раскрыл секрет: это российский стиральный порошок «Миф»! Кто бы мог подумать! К огромному сожалению водолазов, вскоре запасы порошка иссякли, и акулы вернулись на свое дежурство.

И вот капитан водолазного катера спросил нас:

— Может, у вас есть это прекрасное антиакулье средство? Мы готовы поменять его на отличный немецкий стиральный порошок.

Ему повезло: мы как раз недавно заходили в Украину. И наш капитан, тот еще эконом, закупил целую кладовую этого «стирального порошка». К всеобщему удовольствию обмен состоялся. Водолазы получили большой запас «химического оружия», мы — отличный стиральный порошок с запахом фиалок.

Так что не надо говорить, что у нас плохая химическая промышленность! Просто их продукты надо использовать по правильному назначению.

Дело было в девяностых годах. Я тогда работал на судне типа «Герои Панфиловцы» в Черноморском морском пароходстве. Экипаж — двадцать восемь человек. Судно следовало из порта Иокогама (Япония) в Рангун (Мьянма, ранее Бирма).

У нас уже заканчивались продукты, а особенно мясо. Но в Японии решили продукты не закупать, так как по пути в Мьянму наш курс должен был пролегать мимо Сингапура. А цены там гораздо ниже.

Но за несколько часов до подхода судна к Сингапуру мастер получил сообщение от пароходства, что все пароходские суда, заходящие в Сингапур, арестовываются за долги, поэтому мы должны пройти мимо. Ну, мимо — так мимо, топлива и воды на судне достаточно, а продукты закупим в Мьянме.

Но в Мьянме оказалось, что в порт Рангун, который находится на реке, большие суда заводят только по большой воде. Большой прилив происходит только два раза в месяц, и перед нами в очереди еще несколько судов. Так что стоять нам на внешнем рейде не меньше месяца. Рейдовая якорная стоянка находится далеко от берега. Берег — сплошное болото, и никаких крупных поселений там нет, соответственно нет ни властей, ни снабжения. Весь наш экипаж загрустил, так как жить месяц без продуктов и курева — печально.

Но всё оказалось не так уж плохо: спасли предприимчивые местные жители. Раз в несколько дней аборигены на довольно больших деревянных лодках поставляли на судно всё, что надо морякам: продукты, алкоголь и женщин. Оказалось, что расплачиваться можно не только деньгами, но и бартером: топливом, краской и тому подобное.

Одна такая лодка подошла и к нам. Выглядела она достаточно экзотично. Деревянная, довольно большая — метров пятнадцать в длину, двух-и трехпалубная одновременно (третья — на корме). На палубе среди клеток с птицами (в основном куры и гуси) бродило несколько коз, и размещался небольшой табор местных жителей. Везде, где можно, были натянуты веревки, на которых вперемешку сушились рыба и шмотки.

На переговоры послали старпома. Во-первых, он лучше всех знал английский, во-вторых, как истинный одессит непревзойденно умел торговаться. Переговоры длились два часа с поистине восточным азартом: с трагическими гримасами, заламыванием рук, криками «Я себе в убыток торгую!» и «Ты меня по миру пустишь!».

В конце концов, к всеобщему удовлетворению консенсус достигнут. За несколько бочек с дизельным топливом (на судне был неучтенный излишек) закуплены ящик сигарет, пара ящиков местного виски Black Eagle, несколько мешков риса, мешок сахара, свинья (двести пятьдесят килограмм живого веса) и петух, которого старпом выторговывал чисто из принципа, чтобы за ним осталось последнее слово.

Мешки, бочки и ящики перегрузили быстро. Осталось поднять с лодки свинью. Свиней перевозили на лодке довольно оригинальным способом. Так как плавание длилось несколько дней и места мало, то хрюнделя помещали в тесное пространство под палубу. А так как свинка здоровенная — если бы начала буянить, могла разнести на фиг всю лодку, — под палубу через шланг пускали выхлопные газы от мотора, ровно столько, чтобы и свинья не задохнулась, и сил на резкие движения у нее тоже не было. В общем, мы спустили краном сетку, куда свинью в полуобморочном состоянии и перекатили.

Когда мы ее подняли и опустили на палубу уже на нашем судне, свинья почувствовала сладкий запах свежего воздуха и свободы. Резко вскочив, с громким визгом она ломанулась прямо через толпу замешкавшихся моряков в сторону бака. Люди были сметены, как кегли в боулинге при удачном попадании шара. Слава богу, обошлось без травм.

И тут началось сафари. Толпа моряков с сеткой, веревками и петлями, громко матерясь, с энтузиазмом, достойным лучшего применения, гонялась за свиньей по всему судну. Свинья, резонно подозревая, что с ней хотят сделать что-то нехорошее, в плен не сдавалась. Попытки захвата врага с помощью грубой силы результата не дали. Наконец, подустав бегать, моряки дали попытать счастья поварихе. С помощью ласковых слов и ведра с остатками обеда дикое животное было приручено и привязано на корме.

Кстати, повариха — личность примечательная. Лет за сорок, низенькая, смуглая и худая, как щепка, совершенно цыганской наружности, с полным ртом золотых зубов. Когда она говорила, только одно слово из трех идентифицировалось как не матерное. При этом особа весьма общительная и добрая, очень уважаема в экипаже. И главное — отлично готовила.

На импровизированном совете решили пока свинью не трогать — пусть отойдет от стресса и немного откормится. Так она и обитала на корме несколько последующих дней, поправляя здоровье пищевыми отходами с камбуза. Санитарный вопрос решался просто: все отходы жизнедеятельности смывались за борт струей воды из пожарного шланга. Петуха — красавца с цветным хвостом — тоже разместили на корме, и он каждое утро будил экипаж громким кукареку.

В кулуарах и курилках оживленно обсуждалась дальнейшая судьба свинки. Точнее, не ее судьба, а судьба ее отдельных частей. У каждой группы — свое мнение. Между группами возникали споры, переходившие на личности, и иногда чудом не заканчивавшиеся драками. Но последнее слово всё равно всегда оставалось за поварихой — такую хрен переспоришь. Конечно, нашлась и оппозиция «гринписовцев», которая говорила, что, мол, «свинку жалко» и «давайте отпустим». Но после второй недели без мяса их голоса затихли.

Наконец план утилизации бренных останков хрюшки составлен и утвержден. Убивать свинью взялся моторист — здоровенный мужик, родом из какого-то села на Западной Украине, утверждавший, что много раз уже резал свиней. Помогать ему решили еще несколько человек, у кого нервы покрепче. Обступив свинью со всех сторон, надели ей на голову мешок, резко завалили на бок, и моторист быстрым выверенным движением вонзил нож свинке прямо в сердце. Он не соврал: свинья умерла почти мгновенно и не мучилась. Только напоследок, в агонии, навалила громадную кучу жидкого и вонючего дерьма прямо на ботинки своего убийцы.

Теперь встала проблема: как обшмалить тушу? Хрюндель — местной и исключительно волосатой породы. У нас не у всякой собаки столько шерсти, как было на ней. Паяльной лампы на судне не было, а в газовой горелке закончился ацетилен. Ветошь, пропитанная дизелькой, тоже не вариант — будет вонять соляркой. «Кулибины» из машины сделали агрегат: к старому металлическому ведру приварили длинную ручку. Дно ведра выбили и вместо него вставили крупноячеистую сетку. Сверху над ведром закрепили вентилятор, чтобы тот дул сквозь ведро. В ведре разожгли деревянные угли — получился небольшой и экологически чистый огнемет. Вот этим огнеметом и обшмалили свинью, перемежая обжиг со скоблением ножом и замывкой.

Затем свинью разделали, засолили сало тремя разными способами. Часть мяса пошла на шашлык, который как-то самопроизвольно и немедленно организовался совместно с дегустацией местного виски. Остальное — на охлаждение в рефкамеры. Даже кишки не пропали: повариха их тщательно промыла и сделала впоследствии изумительно вкусные колбаски.

Петух несколько недель жил на корме, став всеобщим любимцем. Но однажды утром пропал, осталось только немного перьев и следы крови. Скорее всего, он пал жертвой неизвестных хищных птиц, которые иногда кружили высоко в небе.

Наша стоянка на якоре затянулась, и впоследствии мы еще несколько раз вели с местными аборигенами плодотворные деловые отношения, в том числе и «свиные».

Раньше я как-то не задумывался об этом, веря только в судьбу. Однако всегда помнил слова покойной бабушки, которая, отправляя меня в Военно-морское училище, наставляла меня: «Внук помни — без Бога не до порога…. Пусть он всегда будет у тебя в душе!». Может эта вера во что-то божественное, и помогла пройти без потерь нелёгкий путь моряка-подводника, семь лет пролетать на самолёте.

Мы редко задумываемся — есть или нет Бог, а вот судьбу вспоминаем часто. Я на свою судьбу не жалуюсь. Всё есть, кроме денег, дачи и машины, но не в этом счастье. Счастье, когда есть любимое дело, хотя бы хобби. У меня оно есть — копаться в истории и писать о ней. Я достиг на этом поприще кое-каких успехов. И всё это благодаря вере в себя и, конечно, Бога в душе.

Общеизвестно, что моряки народ суеверный, но мало кому известно, что ко всему — они в большей мере, чем кто — то, верующие в Бога, которого носят в Душе.

Ещё в детстве мой дед казак, по профессии бондарь, в субботние вечера учил меня читать Библию на старо славянском языке со своими комментариями. Это всё оставило у меня заметный след, особенно его напутствие: «Афишировать всем это не надо, а твоя вера в Бога поможет тебе в трудные минуты». Став коммунистом, я не выбросил из себя наставления своих предков. И эта вера в Бога в душах многих моих сослуживцев — подводников.

Кто-то сказал замполиту подводной лодки, был 1959 год, что Кулинченко знает Библию. Все ждали от него разноса мне. Замполитом был тогда, ещё капитан 3 ранга Юрий Иванович Падорин, в 70-х годах он стал членом Военного Совета Северного флота, Героем Советского Союза. Замечательный был человек. Думали, что он будет меня песочить, а он похвалил и поставил в пример всем офицерам. Значит, и тогда он знал силу святого доброго слова.

В своей подводной службе мне приходилось переживать не раз экстремальные ситуации. Пришлось, и столкнуться под водой в 1968 году с английской подводной лодкой. О некоторых случаях мои материалы были опубликованы в прессе. Меня спрашивали читатели — «Страшно было?». Что я мог ответить: «Конечно, страшно. Только дурак не боится ничего». Всегда внутренне молился в душе — Господи, не выдай! Помоги людям своим!.. Не знаю, как это сказывалось, но вот сегодня я жив и не обижаюсь на судьбу.

Мои мысли подтверждает незабвенный Николай Затеев, командир легендарной «Хиросимы», подводной атомной лодки «К-19», мемориал которой установлен на Кузминском кладбище в Москве. Мысли Затеева обнародовал писатель-маринист Николай Черкашин:

— Когда истёк срок всех надежд — встретить хоть какой-то корабль, — рассказывал в задушевной беседе Затеев, — я спустился в свою каюту, достал пистолет…. Как просто решить все проблемы, пулю в висок — и ничего нет…. И тут я взмолился: Господи, помоги! Это я-то, командир атомохода с партбилетом в кармане! И что же?! Четверти часа не прошло, как сигнальщик докладывает с мостика: Вижу цель! Бегом наверх! Без бинокля вижу — характерный чёрный столбик в волнах. Рубка подводной лодки. Наша! Идёт прямо к нам. Услышали наш маломощный аварийный передатчик». (Разговор идёт об аварии атомного реактора на «К-19» 4 июля 1961 года. Это подошла пл «С-270», которой командовал капитан 3 ранга Жан Свербилов.)

Моряки народ суеверный, но не на столько, чтобы верить во всякие чудеса. Но после многих случаев и совпадений — помолился в душе и нате, сбывается желание, попросил у Бога помощи — она пришла, я уверовал в то, что Бог есть! Это трудно доказать, но ВЕРА — это, наверное, и есть БОГ! Житейские истории.

За нашей неустроенной повседневной жизнью, а, наверное, больше из-за неверия в то, что в жизни есть место чему-то другому кроме политики и цен, мы забыли о том, что в нашем бытие есть романтика и увлечённость чем-то, например своей профессией.

Меня часто спрашивают, как это я, родом из чисто сухопутной Воронежской губернии, потянулся к морю, тем более в подводники. Причины были разные, но одна из главных, пожалуй, романтика. Знаете, как в одной из песен — «…зовёт меня романтика в далёкую Атлантику, где не был я…». Да, романтика — это как любовь, истоки которой не разгаданы до сих пор. Романтику трудно постичь умом. В этом я убедился ещё раз, недавно посетив военкомат в городе Железнодорожном по своим пенсионным делам.

Пока я ожидал, обратил внимание на двух симпатичных девушек и женщину, о кого-то ждавших. Появился мужчина, с парнем призывного возраста, и им навстречу поднялись девушки с возгласом — «Ну куда?». «На флот!» — с сияющими глазами сказал парень, а мужчина добавил: «Если пройдёт комиссию». У меня что-то тёплое поднялось в груди, и я не удержавшись бросил реплику — «Давай на Северный!». «Непременно!» — не обидевшись, ответил парень.

Когда я вышел из кабинета, где оформил свои дела, этих людей уже не было. Я мысленно пожелал Парню удачи и хороших командиров, чтобы не погасили его романтический порыв…, и вспомнил своих матросов. Из таких романтиков получались отличные специалисты, многие из которых связывали свою судьбу с морем, а если нет, то всё равно из них вышли отличные люди.

В 60-е годы, уже прошлого столетия, на флот приходили в основном деревенские парни, в подводных силах разбавленные московскими и ленинградскими ребятами. Флот, тем более, подводный, уже тогда требовал технически подготовленных кадров. В этом отношении деревенские были слабее городских, но у них было другое сильное качество, которое выгодно отличало их от городских — трудолюбие и упорство. Многие из них через полгода — год во многом превосходили своих городских сослуживцев как по специальности, так и в общем плане развития личности. Но всех их объединяло, не боюсь ошибиться, чувство романтики на начальном этапе службы, а потом…и любовь к морской профессии. Тогда на флоте служили четыре года и многие, отслужив эти годы, оставались на сверхсрочную службу и связывали свою судьбу с морем.

Вспоминаю одного из молодых матросов моего отсека, я сам тогда был ещё лейтенантом, командиром отсека подводной лодки. Матросу очень трудно давались первые дни и месяцы подводной службы. Он очень болезненно переносил качку, а дизельная лодка на поверхности — что бочка на волнах. Особенно его нервировали дифференты при погружениях. Но на все предложения списаться с подводной лодки он отвечал твёрдым отказом. Служил он отменно, претензий к нему не было, но больно было смотреть на его страдания.

Все знают, что нынче всяких лотерей развелось — Ох! Вот и сейчас развернулась борьба за проведение олимпийских лотерей. Прибыли миллиардные, ведь более половины дохода идёт «хозяевам», а на выигрыши — иди, проверь! Вообще-то проводить игры и лотереи может только государство в лице уполномоченных им органов или организаций, имеющих лицензию на подобные коммерческие акции. Вот и проходят сейчас, всякие аукционы, за эти самые лицензии, а потом уж пойдёт битва за нас, тех самых лохов, которые и будут составлять те самые миллиарды…. И ведь клюют на всякие лотереи. Многие хотят получить на халяву сыр в мышеловке! Но ещё с тех времён, когда лотерейный билет стоил 30 копеек, я убедился, что играть мне бесполезно, хоть, сколько билетов не бери.

Один раз выхожу из метро, а мне бесплатно, прямо насильно, всовывают билет. Кто же откажется от халявы? И здесь же предлагают проверить. Сервис!

Я, конечно, удивился, а мне объясняют, что это, мол, лотерея в целях рекламы одной торговой фирмы. Но и что же Вы думаете — выигрываю музыкальный центр, но за своё везение должен заплатить энную сумму. Послал их подальше и посоветовал забрать мой выигрыш распространителю….

Потом стал в почтовом ящике обнаруживать письма с индивидуальным номером выигрыша, вот только надо что-то купить. Одним словом, кругом везение, только позолоти ручку.

Эти случаи я поведал другу, который, рассмеявшись, рассказал мне свою историю.

— Конечно, тебе повезло. А вот мне повезло — так повезло, никогда в жизни так не везло, как в тот раз. Мог выиграть или подводный ракетоносец, или броненосец «Потёмкин», но, к счастью, вытянул не тот билет!

Его рассказ я привожу от третьего лица:

— Мужчина! Подойдите ко мне! — позвала Петрова, лучезарно улыбающаяся симпатичная женщина, продающая что-то со столика у выхода из метро. В другой раз Борис прошёл бы мимо, но женщина так улыбалась, как никогда ему даже не улыбалась любовница. И Петров подошёл.

— Я слушаю Вас, — как можно вежливее сказал он.

— Купите лотерейный билет, — предложила женщина.

— Лотерейный билет? — удивился Петров. — Мне в жизни никогда в лотерею не везло, даже тогда, когда каждый второй билет был выигрышный, мне доставался первый.

— А сейчас повезёт, — всё также, не гася улыбки, глядя в глаза Петрова, уверенно сказала женщина. — Я Вам обещаю! Тем более у нас два выигрыша на три билета. И, знаете, какие?

— Наверное, один из них машина, — высказал предположение Петров.

— Неужели Вас так интересует машина? — с иронией поинтересовалась женщина.

— Нет! — поспешно сказал Петров, давно и безнадёжно мечтавший о тачке.

— Вот видите, — сказала женщина. — Мы на такие пустяки не размениваемся. У нас в лотереи разыгрывается броненосец «Потёмкин»! Да, тот самый, про который был фильм. Громадный военный корабль! И современный подводный ракетоносец! Они так и плывут к Вам, рассекая носом волны…. И за всё это десять рублей!

— А что я с ними буду делать? — поинтересовался Петров.

— Как что? — поразилась женщина. — Выиграете броненосец, соберёте команду и поплывёте на Чёрное море восстанавливать наши права на Крым! Выиграете ракетоносец, Вы где живёте, у Москва — реки? Так это же отлично! Поставите ракетоносец на реке и прикроетесь индивидуальным ядерным щитом! Войдёте в историю. Потомки Вам памятник поставят. Будите где-нибудь здесь стоять на площади с протянутой рукой. Вы хоть раз в историю входили?

— Нет, — сознался Борис, смутно представляя, как это делается.

— Давайте десятку, и я Вас в неё введу!

— Хорошо, — сдался Петров, тем более в наше время десятка не деньги, цента ломаного не стоят. Он выбрал из трёх билетов один, торопливо развернул его и…

— НИЧЕГО! — обижено сказал он.

— Повезло Вам! — восхищённо воскликнула женщина, всё также лучезарно улыбаясь. — Везунчик!

— Как же повезло? — изумился Петров. — Один единственный шанс и тот проплыл мимо!

— Господи! Ничего Вы не понимаете! — убеждённо сказала женщина. — Вы помните, какая это громадина броненосец «Потёмкин»? Вы представляете, сколько нужно денег, чтобы горючего купить? А команду набрать? Вы смогли бы набрать команду в несколько сот человек?

— В несколько сотен? — переспросил Борис, и стал, беззвучно шевеля губами, загибать пальцы. — Десять человек мог бы собрать, а больше вряд ли, — признался он.

— Вот видите, — сказала женщина. — И команду Вам не собрать. А если бы и собрали, то, на какие шиши кормили бы её? Спонсера сейчас трудно найти.

— Действительно, — согласился Петров, радуясь, что отпадает такая забота.

— А с ракетоносцем ещё хуже, продолжала женщина. — Вы слышали, что Дума ратифицировала пражские соглашения? Это значит, что Вам пришлось бы ещё и разоружаться. А с этим мороки….

— А как же с историей? — перебил её Борис, вспомнив про памятник, который ему должны поставить потомки.

— Сдалась Вам эта история! — отозвалась женщина. — В неё вляпаешься, а потом всю жизнь отмываться придётся!

— Оно, конечно, так, — согласился Петров.

— И после этого Вы думаете, что Вам не повезло? — широко улыбаясь, спросила женщина.

— Повезло, — согласился с нею Борис Петров. — Первый раз так в жизни повезло в ЛОТЕРЕЮ!

Командир:

— Зам, у Вас офицеры в экипаже пьют!

Зам: — Не у меня, а у нас, Александр Иванович. А Вы все либеральничаете… Командир:-Поговори мне, умник. Ты за пьянство отвечаешь. Так что пьют у тебя. А вот скажи, как кого наказывать? Где градация? Ине все пьют одинаково. Кому и просто выговора хватит. Короче, зам…Сестрам по серьгам раздадим, я позабочусь, но чтоб справедливо. Вот сегодня опять, как тараканы, в ночи на лодку заползать будут. А ты их встреть и протестируй… — Есть, тащ командир!

Пошел зам к себе в каюту.

Да, пьют. А что, июль на дворе, жены на материке, лодка в Петропавловске, а не в Бечевинке. Соблазны кругом, понимаешь…Есть, где вечером время провести. Развлекаются. Все по-разному.

Точно, тестировать надо. По степени опьянения.

Ну, нюхать отпадает… И так все ясно.

А как тестировать? А по речи!

Гибралтар, Дарданеллы, триангуляция сразу отпадают. Слишком легко для настоящего моряка…

Ну, пишем:

— Джавахарлал Неру;

— Экзистенциализм;

— Гвадалквивир;

— Попокатепетль;

— Кетцалькоатль;

— Сиреневенькое (это для БЧ 4-РТС. Кажись, в особый отдел постукивает, гад);

— Ацетилсалициловая (командир ЭМГ был отпущен без крови: он произнес: "аспирин". Ну и что, что после этого упал… Второе имя Зама — Справедливость));

— Дезоксирибонуклеиновая (это специально для минера)…

Для механика надо что-то полегче, но заковыристо. Может, "А мне, мужики, больше не наливать!"?

Нет, такое наверняка не произнесет. Механики-они люди суеверные…Ага, кажется, нашел…

Индивидуальный подход-главное.

А знает зам их всех, как яичко облупленное. Или, все же, яйцо?

Принял зам офицерский состав, весело вернувшийся на такой, казалось, родной борт ПЛ…

— Зам, зам, ты что вчера с механиком сделал?

— А что с ним, тащ командир? Я тест опробовал. Как Вы сказали.

— Да с ним доктор уже шесть часов мучается. Вывих подъязычной кости вправляет. Говорит, первый случай в мировой медицине. На кандидатскую тянет. Ты что у меха вчера спрашивал?

— Тащ командир, сначала я его попросил произнести «трудновыговариваемое слово». Он пытался справиться… Типа, ерунда. А я, чтоб добить, предложил ему «лавировали корабли, лавировали, да не вылавировали».

— Зам, лавировать-это для штурмана!!!

— Виноват, тащ командир!

— Все, все… Ветер усиливается, нас на «яшку» выгоняют. К счастью… Все закончится само собой… Выкинь тест. Не надо нам этого садизма… Я тебя добрее считал. Как ты сказал: «трудновыговариемое»? — Трудновыговариваемое.

— У меня сейчас тоже вывих языка будет…Я что думаю?

В академию тебе пора. Ты как? Вот и ладненько. Замолвлю словечко. Главное, ты опыт-то не обобщай. Договорились? Легковыгова… А, ну тебя. — Центральный, центральный!

Центральный ответил легким шелестом "Каштана": — Есть центральный, тащ командир!

— По местам стоять, со швартовов сниматься!

1977 год. Осень. Ленинград. Военно-морская академия. В редкий вечер я случайно оказался на самоподготовке. Наверное, была моя очередь дежурить по группе. Это святое. Обычно это время я проводил на спортплощадке. Первый курс Военно-морской академии, первый семестр, но я уже пренебрегал. Время близилось к девятнадцати. За окном давно темно. Все уже куда-то слиняли: кто домой, под благовидным предлогом, тем более что кафедра, наконец, устала проверять присутствие слушателей на сампо, другие — бесконечно курить, третьи — в столовку. Остались в классе мы вдвоем. Мы еще не привыкли к изменившейся ситуации: жизнь в большом культурном городе, нет корабля и прелестей корабляцкой жизни, вежливое обращение, демократичный распорядок, отличное снабжение, комната в общаге.

Даже воинская честь не отдается в Академии, а рабочий день (вообще, с ума сойти!) начинается в полдесятого. Рай, да и только. Я втайне чувствовал себя бездельником, не имеющим право на такую роскошь. Но что уж поделаешь: приходится купаться в роскоши.

Итак, сампо и только два офицера-тихоокеанца, два каплея в классном помещении. Играем в нарды или, по-морскому — в кошу. Я в прежней жизни — командир боевой части, он — флажок бригады противолодочных кораблей. Т. е., по-научному, — флагманский связист 202 бригады противолодочных кораблей, что базировалась в бухте Стрелок.

По службе — сосед, когда мы из Владика приходили в Стрелок.

Стрелок — это просто бухта с пирсами и боевыми кораблями, окруженная сопками и приморской тайгой.

Его бригада стояла между Свинячьим и Новым пирсами. А флагманским пароходом у них был вечно привязанный к пирсу модернизированный бывший большой ракетный корабль 57 проекта «Неудержимый». Его в простонародье почему-то звали «Самарканд».

Да, вчера — залив Петра Великого, бухта Стрелок, бетонный пирс, тайга кругом. Сегодня — красивое здание на берегу Малой Невки, метро, библиотека, спортзал, магазины, полные продуктов, размеренная жизнь и культурная программа.

От такого фонтана излишеств в этот вечер учиться не хотелось, и мы убивали время, кидая кости.

Разговор зашел о том, кто и как пришвартовался в Академии. Сошлись на мнении, что жизнь моряка в советском ВМФ — игра случайностей и ирония судьбы.

Мой товарищ, назовём его, Валера, лет через пять после училища, вел жалкую и ничтожную жизнь опального старшего лейтенанта — командира БЧ-4 «Самарканда». Старпом, командир и бригадир драли его каждый день и по восходящей и по нисходящей. Валера мужественно терпел. Но условия существования ввиду отсутствия перспектив становились все мрачнее.

Он начал помалу зашибать, замазывать, принимать на грудь, вздрагивать.

А поскольку сход у него был в лучшем случае раз в квартал, когда отсутствовало начальство или, когда, одурев от лейтенантской крови, оно проявляло невиданное милосердие, то в период несхода и ввиду отсутствия альтернативы вздрагивал Валера исключительно казенным шилом. А это — продукт крайне опасный: вечером принял на грудь полстакана, а утром водички выпил — и опять — хорош. В том смысле, что целый день свободен. Я, например, знавал людей, спившихся от шила в считанные месяцы.

А начальство:

— Мы Вас на парткомиссию!

— Мы Вас с говном съедим! — Старший лей-те-нант, Вы никогда не сойдете на берег! — Ты никогда не получишь каплея!

— Мы тебя на Русский остров отправим. Ты позоришь корабль! И все в таком ключе.

— В общем, Юра, жизнь пошла на конус. Я уже думал, что пропаду, и меня спишут на Русский остров командиром взвода служебных собак. Но как-то ночью, я задумался: неужели эти пидорасы, мудаки схавают меня вместе с ботинками и загубят мою молодую и очень дорогую мне жизнь?

Стало так обидно и за себя, и за свое слабоволие, и свою тупость, и за пьянство, и за жену с детьми. Ну что их ждет при такой обстановке и с таким папой? Я же их единственная опора и, так сказать, — надёжа. И твердо решил я всех моих врагов наебать и поступить в академию!

Да, вот так, поставил себе задачу максимум! Для меня это было, как олимпийскую медаль завоевать! Не больше и не меньше, и, как видишь, «И небывалое возможно»! Думал, неужели выпускник ВВМУРЭ не найдет выхода в окружении этих …. из Фрунзы или ТОВВМУ!

— И, понимаешь, я придумал!

Наш разговор продолжался между бросками костей. Я уверенно проигрывал, мне грозили марсы. Секретные чемоданы стояли нераспакованные, зато кости стучали по доскам исправно. Вот партия закончилась естественной победой Валеры.

— Учись, студент!

И он продолжил свою поучительную историю.

— Я стал искать причину неудач, кернзетце, как говорят немцы. А причин было две — физическая и психологическая. Все в физическом смысле упиралось в пару стального полевого телефонного кабеля, полёвки, япона мать, которая была брошена на бетон пирса от телефонной коробки к кораблю. Каждый день кабель рвался по нескольку раз, и я узнавал об отсутствии основного канала связи посредством громкого мата начальства.

О психологической стороне догадаешься сам.

Итак, я начал боевые действия!

Один против всего мира!

И еще никто об этом не знал!

Я начал войну без объявления войны! Вот так, япона мать! Банзай!

И начал я с тактического проигрыша, с форы начальству, ожидая момента нанести смертельный удар.

Прибегает как-то ко мне в каюту рассыльный и передает, что меня вызывает комбриг. Ух, как я ждал этого момента!

— Ага, — думаю, — Опять нет связи, сейчас комбриг ебать будет. Да и на роже рассыльного все давно написано: — Сейчас уконтропупят старлея.

Он же, холуйская морда, полгода у каюты комбрига рассыльным терся. Я так лениво тяну:

— Хорошо сейчас приду.

А как только рассыльный ушел, вскочил я с койки, присел раз десять и с максимальной скоростью добежал метров пять до трапа, слетел по нему с грохотом на палубу ниже, стукнул громко пару раз в дверь и уже в каюте комбрига.

Потом задыхающимся голосом и преданно в глаза:

— Товарищ капитан первого ранга… — Старший лейтенант, я Вас арестую…Вы — неисполнительный офицер, почему у тебя, старший лейтенант, никогда нет связи? Сколько можно говорить одно и тоже…

Прямо скрежещет зубами, съесть меня без соли желает. Ебал он меня так несколько минут, а я не огрызаюсь, стою по стойке смирно, молчу и, не мигая, смотрю на него преданно. Сам оху@аю, думаю, а как сил не хватит! Но креплюсь.

Когда он выдохся, я: — Разрешить исполнять?

— Идите!

Я по трапу вверх как на 100 метров, грохот от ботинок мертвого разбудит. Потом опять бегом по коридору до каюты.

Там я лег в койку, выдохнул резко: первый раунд за мной! И вызвал по громкой дежурного телефониста.

Я, чтобы по пустякам не мотаться, «Каштан» себе в каюту установил. («Каштан» — в то время грокоговорящая связь на кораблях ВМФ, — автор) — С этого дня, говорю ему, — я пересматриваю свое отношение к телефонной связи. Никто из БЧ-4 в отпуск не поедет, пока не наладится связь. Стальная полевка рваться не должна. Думайте, что делать, вашу мать, а сейчас исправить! Срочно исправить, доложить, а вечером ко мне с предложениями.

Матросик убежал, потом доложил об устранении.

Я, как только докладик получил, опять десять раз быстро присел и бросок к каюте комбрига повторил. Стучу два раза, одновременно дверь открываю и уже стою в каюте. Делаю два шага четким строевым и на одном дыхании громко и быстро:

— Товарищ капитан первого ранга! Старший лейтенант Сахаров. Разрешите доложить!

— Ну? — ревом утробным комбриг меня встречает.

И смотрит на меня как солдат на вошь.

— Ваше приказание выполнено, неисправность устранена. Прошу разрешить мне доложить Вам предложения по нормализации телефонной связи.

Комбриг уже смотрит на меня как удав на бандерлога. И ни хера не понимает. Говна объелся, что ли, этот лейтенант старший?

— Ты же сам знаешь, Юра, что старший лейтенант самая ненавистная категория для начальства.

— Завтра после обеда доложишь. — Есть доложить!

Я опять четкий поворот кругом сделал, строевым вышел, бегом изо всех сил по трапу и опять в койку.

Поспал часок, потом выбрался на пирс и посмотрел, что там можно сделать. Смотрю, мои долбоёбы так бросили пару, что как раз едет хлебовозка и элементарно рвет провода вновь. Ну не ёперный театр! Я к кораблю. А там уже рассыльный мечется, как в жопу ужаленный, меня ищет. Я опять к комбригу на всех парах.

И все опять повторилось: комбриг опять меня е@ет, я терплю, молчу, потом с ху@ми вослед выхожу строевым, гоню по трапу и шлепаюсь в койку.

Вызываю телефониста. Прибегает телефонист. И все повторяется. Но теперь я уже прилично отодрал телефониста за тупость, неисполнительность, форму одежды и выражение лица. Только на этот раз, когда я повторно доложил комбригу об устранении, он уже так не орал.

Ночью мои телефонисты спионерили где-то кусок водопроводной трубы. Мы её в БЧ-5 аккуратно обрезали по ширине пирса, протянули в трубе эту несчастную пару и еще две других, завели их на телефонную коробку, а с нашей стороны пирса уложили так, чтобы по этим долбанным парам топтались минимально. Трубу же втиснули в щель между бетонными плитами пирса. Раньше у меня был всего один телефонный номер: параллельно у комбрига, дежурного, командира и старпома. Конечно, как порвется кабель, и все без связи. И все, естественно, меня е@ут. А я один. Но сейчас я кардинально менял картину бытия.

У меня на юте выгородка была с телефонной коробкой, я быстренько три пары по каютам с коммутировал, только старпома и дежурного на одной оставил: не хер баловать. А комбригу и командиру — индивидуально, конечно.

Потом позвонил дежурному по проводам вмб «Стрелок». Я их всех знал. И попросил за проставу в три литра шила выделить постоянно еще два телефонных номера.

Мигом с флотилии, несмотря на позднее время, приехал УАЗик и шило забрал. Я еще и закуски добавил от души. Ну, телефонисты на узле связи все с коммутировали, я комбригу аппарат заменил, а комбриговский командиру поставил. Но связь им пока приказал не подавать.

А телефонисту я приказал к подъему быть в образцовом виде.

Наступает новый день. Меня с утра пораньше командир вs@бал по привычке. Я молчу.

Идет день, связь работает без замечаний, один, понятно, общий на всех телефонный номер. А их у меня уже три! Наступает обед — все по-прежнему — провод не рвётся. После обеда повторяю спектакль. Красный, вспотевший и усталый заваливаюсь к комбригу. Ну, не просто так, а с шумом по трапу… Как вчера, в общем.

Стучусь, влетаю, докладаю:

— Товарищ капитан первого ранга, старший лейтенант Сахаров по вашему приказанию прибыл!

— Я тебя не вызывал!

— Никак нет! Вы вчера приказали мне прибыть после обеда с предложениями по улучшению проводной телефонной связи!

А он забыл все и смотрит на меня уже как баран на новые ворота. Потом изобразил напряженную работу мысли.

— Докладывай…те!

— Замечаешь, уже на Вы. Я же говорю: лень губит человека. Чего мне раньше не догадаться?

Я ему доложил свои предложения, но говорю, что для того, чтобы ему персональный номер дать, мне нужно пять литров шила!

Я удивился:

— Валера, ты не переборщил?

— А не хера! Играть так с риском и максимумом правдоподобия.

Поверил, комбриг, однако:

— Возьми у старпома!

— Товарищ комбриг! Вы же знаете, что у него снега не выпросишь на вершине Эвереста. А Вам не только телефонный номер выделить можно, но пару от пирса до телефонного центра нормальную можно организовать. Ведь не все от меня зависит. База — хозяин кабелей за пределами пирса, а там заплатка на заплатке, нормальных пар мало. Вы же в курсе. (Это я так доверительно с намёком на высокий интеллект комбрига произнес.) Но на телефонном центре у меня есть возможность.

И все это веско и неторопливо излагаю.

Добавил:

— Товарищ комбриг, Вы же знаете: на флотилии всегда лимит номеров и хороших пар, отдадут кому-нибудь, потом жди.

Комбриг жмет кнопку. Рассыльный прибегает.

— Старпома ко мне!

Приходит старпом, меня видит. И думает, что опять меня е@ут, а его заставят этот процесс продолжить. И радуется заранее.

— Старпом, немедленно налить старшему лейтенанту 5 литров спирта. И самого лучшего, а не из какой-нибудь сраной бочки, где он пополам с мочой молодого поросенка. Помнишь, что ты налил проверяющему из штаба флота? Это надо, так сказать, интеллект иметь! Он отравился, а потом в своей ракетной управе такого наговорил, что у нас с тобой, а больше у тебя, конечно, очень светлое будущее.

Мне флагманский ракетчик с десятой эскадры Леушин вчера звонил. Онто не врет: он с этим проверяющим в Академии вместе учился. Смотри, обосрешься на стрельбах, разжалую!

Потом он помолчал, тупо так смотря в стол. Поднял голову, увидел меня. Вспомнил и с угрозой говорит старпому:

— Как нальешь старшему лейтенанту, лично мне доложишь.

Старпом хотел что-то возразить, пожаловаться на бедную жизнь, но вник в ситуацию и не стал жаловаться.

Мы вышли, старпом, ни слова не говоря, точно в две трехлитровые банки пять литров отмерил.

Я вызвал телефониста:

— Ровно через тридцать пять минут проверишь все пары со «Спартаком» с коробки, потом скоммутируешь комбрига и проверишь связь из его каюты, скажешь, что налаживаешь канал с телефонным центром Спартака, а через три минуты с ним должен проверить связь телефонист Спартака! Ни минутой раньше и позже. Сделать, как сказал, иначе отпуска не видать, как обезьяне слоновьего @уя, а дмб задержится на полгода!

— Да знаю я.

— Товарищ матрос! Не «знаю», а «есть», повторить приказание!

И как ебану кулаком в дверцу шкафа. Она и прогнулась. Стакан с края умывальника слетел и разбился.

Я еще подумал:

— К удаче!

Таким меня давно не видели.

— А по еблу? Смерти хочешь. Ты, блин, вник, или куда?

Матрос вник мгновенно и убежал. У меня, все же девяносто семь кило.

Через сорок одну минуту связь с комбригом была установлена и проверена со Спартака. Телефонист сидел у коробки, подключился параллельно и был в курсе. О чем и доложил, как я ему приказал.

Спектакль надо было закончить достойно. Я присел двадцать раз, смочил волосы водой, сдвинул галстук чуть набок, приказал телефонисту тихонько ждать меня у каюты комбрига. Потом опять изо всех сил грохочу ботинками, скатываюсь по трапу, стучусь, влетаю в каюту:

— Товарищ капитан первого ранга! Командир БЧ-4. Разрешите проверить связь? — Да её только проверяли со Спартака.

— Так точно, мне это известно! Но прошу разрешить убедиться лично: для бригады — это самый ответственный канал. А телефонист должен знать состояние Вашего персонального аппарата. Я приказал вам установить новый, югославский. Но проверить нужно.

— ???? Ну, давай…

— Старший матрос Петров! Войдите и проверьте связь командира бригады. Петров все сделал, как положено. И, надо же, догадался: надел белейшую робу, надраил хромачи и постригся! Вот так. Понял, подлец, что дмб может отодвинуться на неопределенный срок, а здоровье пошатнуться.

Вот классический пример творческой и вдумчивой воспитательной работы с личным составом. И все за полчаса!

И что ты думаешь, жизнь моя как-то сразу изменилось. И каплея я получил, потом флагманским назначили, и со второго захода в Академии оказался.

И комбриг и командир дали нормальные характеристики. И зашибать как-то само-собой перестал.

Валера подошёл к окну, смотрел на темные воды Малой Невки, на автомобили, на черные деревья парка через речку. На скамейку, темнеющую у уреза воды на песчаной полоске. В классе и коридоре четвертого этажа было тихо.

Потом он повернулся, согнул руки в локтях ладонями вперед и сделал что-то вроде физкультурного движения:

— Я, честно говоря, думал, что подохну на этом «Самарканде». Но не судьба, и мы вполне можем после сампо выпить по кружке пива.

Мне останется только добавить, что в Академию мы с Валерой поступали вместе. Нас всего было четыре человека на четыре места. И все радовались: спокойно и без проблем дружно едем в Ленинград. Но такой расклад не устроил ребят на кафедре связи № 43 в Академии: скорее всего, нужно было кого-то своего взять. Поэтому приказали зачислить только три человека: двоих, сдавших лучше всех экзамены, а третьим — старшего лейтенанта с подводной лодки, у которого был орден.

Поэтому этот парнишка (у которого была еще и лапа, а иначе, откуда орден?) пелевал на все. Он сдавал экзамены на тройки, а по вечерам отдыхал в кабаках. Парень он был компанейский!

К финалу сложилась картина: я набрал 24 балла из 25, второй — 17 баллов — тоже не слабая лапа, Валера — 16, а подводник — 15.

Думать нечего, Валера выпадал из колоды. Но он об этом не знал. А капитан 2 ранга И., бывший флаг-связист 201-й бпк, а тогда — старший преподаватель ТОВВМУ, знал, потому что получил приказание составить списки успешно сдавших экзамены на утверждение Главкома ВМФ. Он составил их как положено по уменьшающемуся ряду, но не как приказали. Хотя его инструктировали, япона мать, о необходимости нарушить числовой ряд.

Он просто забыл об указиве не брать Валеру Сахарова. Выкинуть его, так сказать, за борт жизни. А выкинул чисто формально парнишку-подводника. Ошибся нечаянно офицер И.!

Списки отправили, утвердили у Адмирала Флота Советского Союза С.Г.Горшкова, а когда спохватились, было уже поздно. Кто изменения к ним Главкому подавать будет в позе пингвина? Мол, возьмите другого, который плохо сдал экзамены, ошибочка вышла-с.

В общем, поезд ушел из Владика и прибыл в г. Ленинград, но с другим пассажиром.

Эту историю с зачислением мне рассказал сам капраз И. во Владивостоке уже после окончания Академии.

А парнишку-подводника я встретил через пару лет на аэровокзале в Москве, когда возвращался из отпуска. Он был весел и, как прежде, беззаботен: он-то летел в отпуск.

Валера после Академии служил в ТОВВМУ, стал начальником кафедры и капразом. Где он сейчас я не знаю.

Но … молодость прекрасна. И воспоминание греет душу.

Такси везло по ночному Владивостоку троих флотских гуляк. Гуляли они до самого закрытия в любимом военными моряками ресторане «Зеркальном» по поводу получения месячного жалования на береговой базе катеров.

Старшего лейтенанта, специалиста ракетно — технической части и неутомимого ловеласа Саню Клопнева везли домой в Большой Улисс, а лейтенантам — вещевику Вите Гузин и начпроду Коле Токареву предстояло ехать дальше — продолжать вечер у Гузина в район бухты Тихая. По его словам, у него дома были почти целая бутылка водки и нестарая одинокая соседка. У всякой соседки, как известно, всегда найдётся подружка для компании.

Когда «тачка» проезжала мимо какой — то, мрачной, в свете уличных фонарей, девятиэтажки, Саня затыкал пальцем в окно.

— Я здесь был в гостях у одной официантки с «Зеркалов», — сказал он.

— У толстой Эллы, что — ли? — спросил Коля Токарев. — Бывал, как — же.

— Третий этаж, с площадки налево, длинный коридор, пятая дверь справа? — оживился Витя Гузин. — Так я у неё тоже ночевал.

Все трое удивленно уставились друг на друга.

— Привет «молочным братьям»! Поздравляю! — ехидно сказал старший лейтенант. — А что вы там делали?

Вопрос, конечно, интересный. Что можно делать у женщины, пригласившей тебя скоротать ночку? Наверно же не школьное задание у её детишек проверять.

Официантке Элле было почти сорок лет, и она бескорыстно любила возить из ресторана к себе домой молодых морских офицеров. Слабость к ним она питала. «Снимала» их пьяненькими и увозила. Завсегдатаи «Зеркального» это знали.

— Только, по — честному, — предупредил Саня Клопнев, — я тоже, пока едем, расскажу об этой удивительной ночи. Жуть просто, даже сейчас дрожу.

— Ну, что? Прошлой зимой, в январе, я пришел в «Зеркальный». До этого командир бербазы Плужник отодрал за недостачу консервов на продовольственном складе, поросёнок с подсобного хозяйства ушел в самоволку со свинарем матросом Рахмановым, жена, сука, снюхалась с флагманским физкультурником. Сами понимаете, никакого настроения. Ну, сел за стол, сижу мрачный. Элла подошла за заказом вся накрахмаленная, в завитушках. Заказал, как обычно графин водки и салат оливье. Выпил быстро два фужера, ковыряюсь вилкой в тарелке. Думаю, заказать ещё графинчик или не заказывать? Тут Элла подошла с запотевшим графинчиком. Сама догадалась, что не хватило. Салата ещё много осталось, почти полная тарелка, поэтому закусь больше не заказывал. Как она меня зацепила, как увозила с «Зеркалов» — вообще полный провал. Пока ехали, немного стал соображать. Помню, приехали, в район Мальцевской переправы, поднялись на третий этаж, вошли в её гостинку. Она помогла мне снять шинель и предложила прилечь в комнате. Ну, я не такой дурак, тут только приляг, сразу уснёшь! Никакой е… У меня уже сто раз так было. Спрашиваю, где душ? Думаю, искупаюсь, протрезвею и завалю, голубушку. Пошел, а там, блин, воду отключили. В этом «нашенском»[4] городе, когда — нибудь воду нормально дают? Тут толстуха на кухню зовёт. Пошёл. Накатила она мне стакан, и себе в рюмку. Закуску, утащенную с кабака, на тарелки разложила. Отбивные, горошек с майонезом, рыба какая — то, то, сё. Выпили с ней. Потом ещё по разику. Я и поплыл. Куда же столько водки жрать. Она говорит, ложись, я сейчас приду. Ну и прилёг. Проснулся в девять утра, лежу один. Смотрю ключ на стуле и записка. Я её храню, как память о той целомудренной ночи. Вот читайте:

«Я к тибе пришла на конец а ты никакой. Импатент. Ключь отдай сосетке Кате с 311 комнаты. Я пашла на работу. Забыла как тибя завут».

— Ишь ты, слово какое умное знает, «импатент»! — засмеялся Витя Гузин, — а теперь я расскажу.

— У меня примерно так же было, только столько выпить, как начпроду, комплекция не позволяет. Во мне ведь весу, как у барашки. А в «Зеркальный» мы поехали с втроем. Расписали пульку в преферанс, начфин, как обычно нахапал взяток на мизерах, да ещё на тройных «бомбах».

Повез он нас с химиком Юркой Грачевым обмывать свой проигрыш. Столик наш толстая Элла обслуживала.

Сидим, пьём, закусываем, культурно музыку слушаем. Беседуем. Химик, что — то врёт про баб, как обычно. Я пошел размяться, сплясал с толпой быстрый танец.

Начфин Петя много проиграл, денег мы с него не брали, но выпить— закусить он заказал прилично. Поэтому засели мы надолго. Люди все культурные за столом собрались. Водку графинами не жрали, как некоторые тут. Но, конечно, до кондиции дошли. Тут сваливает химик, вспомнил, что должен был заступать дежурным по бербазе и там на вторые сутки пошёл Толя Зубов. А вы же знаете, наш начальник службы ГСМ, псих и дурак. Хорошо, что ему с оружием не разрешают дежурить. Но химика он конкретно порвёт за причинённый стресс. Ну, ладно. Потом финансист знакомится с какой то подругой, платит Элле за стол и уезжает с нею. И остался я один. Все уже разошлись, полночь. Элла подходит и приглашает к себе. Ого — го! Я по сравнению с ней моська. В ней весу полтора центнера, отъелась на ростбифах и котлетах ресторанных. Но, дома меня никто не ждёт, со Светкой, к тому времени я уже развелся, поехали, говорю. Едем, а в такси я всё думаю, как я с нею управлюсь? Не облажаться бы. Хотел было соскочить на светофоре, но она меня обхватила и не выпустила из машины. Поднялись к ней на третий этаж, а у неё племянница туалет красит. Это в час ночи! Краской несёт на всю квартиру. А девчонка краски надышалась, балдая стоит совсем. Улыбается мне. Я на неё засмотрелся, по возрасту, чуть от меня моложе. Элла быстренько её куда — то спровадила, чтобы я не соблазнился. По — моему племянница в этой же девятиэтажке жила, не успел спросить. Иди, говорит мне Элла, раздевайся и жди меня. Я, мол, сейчас приду.

Ну, разделся, трусы даже заранее снял, дружка размял, чтобы быстрее покончить с этим делом и спать. А она не идет и не идет. Возится на кухне, корова, посудой гремит, песню мычит, потом в туалет, видимо, пошла, потому, что звуки слышу, какие человек там обычно производит. В этих панельных домах слышимость великолепная. Фу. у, думаю. Уши заткнул, чтобы эротический настрой не сбить. Правда, какой уж тут настрой. До утра бы дожить.

Лежу в темноте, глаза таращу и жду. Специально не сплю, мужской долг ведь надо исполнить. Потом и в кабак не пустит, если усну и ей пистона не вставлю. Тут ярко вспыхивает лампочка на потолке, слепит глаза, и она передо мной стоит во всей красе, голая, с пудовыми прелестями, слоновьими ножищами. По бокам жир висит толстыми складками. Афродита Японского моря! Мужики, поверите? Мало того, что в ту ночь у меня с Эллой ничего не вышло, как я не старался. У меня от испуга так всё там сжалось, так втянулось! На целую неделю потенция пропала. Думал, вообще никогда не появится.

Так, что я тоже, как и начпрод, невинности её не лишал.

Твоя очередь, Саня, рассказывай!

— Мужики, прелюдия перед походом в гости к толстой Эллочке у нас у всех одинаковая. Как к ней попадают? Пути два — через неумеренное питие, либо по глупости (он покосился на Витю Гузина). Я — то человек женатый и всегда из ресторана стремлюсь домой, даже на автопилоте. Зачем мне скандалы? Ладно, пожурит моя Люся за то, что выпивши пришел. Но ведь пришел! А не ночевать дома женатому — это ругань, битие посуды, размахивание шваброй, стандартные угрозы типа «уйду с детьми жить к маме» и, как апофеоз, прибытие шустрой тёщи для семейной разборки.

В тот февральский вечер, мы с замом по строевой части мотались по Владивостоку, мне надо было решить вопросы в штабе флота, подписать документы на Гайдамаке в техническом управлении, а Зюров ездил со мной за компанию. Он уже все вопросы порешал и ждал, когда я управлюсь со своими, чтобы ехать на Улисс, на бербазу.

На бербазу, конечно, мы не поехали, потому, что дела завершили около пяти вечера, спустились на Луговую и пошли в «Зеркальный». Василь Василич до этого получку жене отдал, и заначка жгла ему ляжку. У меня, как и у всякого уважающего себя флотского офицера, заначка тоже имелась. Зашли, разделись в гардеробе, в черных тужурках, в рубашках с галстуками, поднялись в зал. Как всегда полно офицеров— морских пехотинцев. Они сверху с сопки спустились и заняли почти все столики в «Зеркалах». Ну, вы сами знаете. С учений, потные, в пыльных сапогах, рожи бандитские. И комендатура их не брала в ресторане за нарушение формы одежды, как нас корабельных. Зюров, ведь строевик, не смог удержаться. Служака, едри его маму. Сделал им замечание, мол, хотя бы сапоги почистили, культурное, как — никак, заведение.

Ну и вывели они нас в гальюн, даже мы за стол не успели сесть. Меня за компанию только раз по уху съездили, хорошо не сопротивлялся, а Зюрову накостыляли, мама не горюй. Комендатура приехала, Зюрова увезли в госпиталь раны лечить, а морпехи догуливать поехали куда — то дальше. А кто им что сделает? Они же кучей и комендатуру вместе с патрулями заметут.

Сел один за стол. Ресторан пустой. Морпехи всех посетителей распугали, а сами ушли после перепалки с комендатурой. В ухе звенит, на ощупь оно большое и горячее, как чебурек. Главное, получил ни за что. Черт бы его побрал, Зюрова нашего, с его служебным рвением. Подошла толстая Элла, принесла какую — то примочку, чтобы я держал на ухе. Я заказал ей ноль пять водки и поесть, на её усмотрение. Одной рукой примочку держу, другой наливаю в стопку. Элла рядом сидит и с вилки закуску в рот подает. А что, работы нет, вот и сидит, кормит. В общем пьянею потихоньку, смотрю на Эллу и она мне всё больше и больше нравиться начинает.

Заботливая, думаю. В общем допился, пока Элла, стала меня возбуждать, как женщина, и после закрытия «Зеркалов», поехали с нею по вашему, товарищи лейтенанты, маршруту.

Приехали, к ней, она нашаривает выключатель, зажигает свет. Посреди комнаты стоит гроб. В гробу покойник, дед какой — то. На хрена, думаю она сюда меня привела? Какой тут может быть трах в комнате с мертвецом? Меня как — то такая перспектива не возбуждала. Более того, даже угнетала. Смотрю на толстую Эллу, а она себя хлоп по лбу! Ой, забыла, говорит сегодня же моя очередь с покойником сидеть! Вот соседи мне его и принесли. Не понял, говорю, как это? Выяснил, что у них на этаже много одиноких старых людей, которые часто мрут. А гроб на ночь ставят в гостинки согласно графика, вывешенному на этаже. Так сказать, посторожить до утра. Утром гроб соседи и родственники, если таковые есть, выносят во двор и там до полудня все прощаются с усопшим.

А как же они занесли, спрашиваю, ты, что дверь не запираешь? Так я ключ у соседки Катьки всегда оставляю. Мало ли пожар или ещё чего.

Я говорю ей, всё, пошёл домой. Покойников мне, на ночь глядя, только не доставало. Ой, не уходи, я одна боюсь, говорит Элла и хватает меня за руку. Мы, говорит, тихонько на кухне посидим до утра. Выпьем, закусим. У меня, мол, полный холодильник всяких деликатесов и водка есть.

Ну, вот сели мы на кухне и до утра сторожили покойника. Какой тут секс, когда там свечки горят (Катька занесла и зажгла) и гроб стоит с мертвым стариком?

Хорошо, что у толстухи Эллы водки хватило, чтобы не так жутко было охранять гроб. Так и не получилось у меня с ней покувыркаться в кровати…

Когда уже проехали Малый Улисс, Саня Клопнев вдруг похлопал по плечу водителя.

— Слышь, шеф, поворачивай! Меня на Мальцевской высадишь, у девятиэтажки — сказал он водителю, — а лейтенантов в бухту Тихая оттуда отвезешь.

— А как же тёща, жена, а Саня? — спросил Витя Гузин, — Не страшно?

— Страшно будет, если Элле опять принесут гроб в комнату, и мне придется снова с нею сторожить его.

Такси остановилось, и Саня Клопнев нетвердой походкой вошёл в, знакомый всем троим, подъезд.

— За нас там тоже долги верни! — только и успели крикнуть ему лейтенанты.

В повседневной обыденности военно-морской службы, монотонности корабельных будней, строгом выполнении распорядка дня, накапливается усталость и раздражение. «Живи по уставу — завоюешь честь и славу!» — гласили плакаты Министерства Обороны. А как хотелось пожить, хоть немножко, именно не по уставу!

И вот, вдруг, командировка. Шаг в сторону от протоптанной военной дороги. Как вы думаете, куда могут отправить в командировку лейтенанта береговой базы ракетных катеров? Не знаете? Тогда расскажу, куда направляли меня. За первые полгода офицерской службы на ТОФ я побывал в разных интересных местах. Старшим на уборке овощей в военном совхозе в селе Петровка. Руководил разгрузкой угля для береговой котельной на пирсе мыса Артур и продовольствия в бухте Тихая. На подсобном хозяйстве бригады катеров отстреливал из карабина бродячих собак. Эти твари были жесткими конкурентами персонала продовольственной службы в деле воровства молочных поросят. В общем, даже не командировки, а так, всё больше по мелочам.

А тут мне сразу сказали, что такая честь лейтенанту выпадает очень редко. И сказал не кто иной, как командир бригады катеров капитан первого ранга Пискунов. Он меня срочно вызвал по прямому телефону с береговой базы.

— Ибя…я…я, химик, тебе предстоит очень ответственная поездка в самую глубину матушки России, — междометие «ибя» было коронной фишкой у нашего комбрига, — и ты должен пройти это испытание обычаями и нравами населения Уральского военного округа с достоинством. Показать на что способен офицер-тихоокеанец. Имей в виду, что народ там крепкий и «шило»; водой не разбавляет. Знаю, что говорю, поскольку сам родом с Урала.

Военкомат… Как много в этом слове для тех, кто понимает о чём я сейчас. Не сказать, что до призыва на военную службу я только и жил мыслями о том, что вот-вот придёт повестка и будет, как в кино: «Аты, баты, шли солдаты». Вовсе нет, ведь невозможно предугадать, когда она окажется у тебя на руках. А на временном отрезке, когда я поступил в университет и закончил его, о призыве на военную службу думать приходилось меньше всего. Хотя после любой сессии существовала вероятность быть отчисленным и в скором времени получить повестку, и примерить на себя военную форму. Но не успел я оглянуться, как закончился последний курс университета. И быть может, это покажется странным, но я стал ждать, когда настанет час Родине послужить. Как-то, возвращаясь с работы, домой (после окончания университета я успел самую малость поработать), по привычке запустил руку в почтовый ящик, проверить, не пришло ли чего. Рука нащупала конверт, а в нем повестка…

Бдам-с! — как будто что-то прозвенело. Но то был не звонок в дверь у нас в квартире. Это у меня в голове так бумкнуло, когда я увидел повестку в военкомат. Нет, я, конечно, знал, что доля сия меня не минует, это так же неотвратимо, как девчонок, превращающихся в девушек не минуют «критические дни», так и юноша, превращающийся в мужчину не минует цепкие руки наших вооруженных сил. Нет, есть, конечно, маменькины сынки, что при слове «повестка» падают в обморок и пытаются спрятаться под мамину юбку, но у меня даже и мысли не было, чтобы «откосить» Мужчина должен быть мужчиной. А как им еще стать? Убивать чертей в касках в компьютерных играх из бесконечного пулемета? Ходить на пейнтбол и гордо рассказывать знакомым девушкам, какой ты непревзойденный тактик-вояка и герой — супер-круть? Можно, конечно и так, только вот это больно по-детски. Плюшевый какой-то боец получается. И мужчина какой-то хм… понарошечный, что ли…Слово ненастоящий здесь не употребляю, ибо человек не всегда становится настоящим мужчиной только в армии. В общем, армии я не боялся и твердо решил для себя, что «косить» не буду…И то, что раньше казалось важным и нужным ушло и оказалось совершенно не заслуживающим внимания. Был и стыд на медкомиссии. Ну, кто придумал включать в состав медкомиссии молодых красивых девушек, перед которыми надо дефилировать голышом?! То ли таков «утонченный» армейский юмор. То ли «легкий» военный стриптиз, не поймешь, чего больше. Все это было разбавлено непонятными и смутными чувствами, как у пассажира вагона, который уезжает из родного города.

С одной стороны — жалко оставлять такую знакомую жизнь, привычную и обыденную до пресноты, с другой стороны — предчувствие встречи с чем-то новым и неизведанным, вызывающее жуткое любопытство.

А вагоном в моем случае был автобус, который в день отправки уже фырчал и как будто бы сам ждал, когда его загрузят под завязку и он тронется в путь. Был пасмурный день, 15 ноября. Шел дождь, и было +5 градусов. Вполне необычно для ноября в Ленинградской области. И так, военкомат. Стояли призывники и люди их провожающие. Последние наставления от отца, причитания мамы. Раздается команда: «В автобус!» Мы все, как один забежали в автобус, каждый занял свое место. Так же, как говорят «лед тронулся», задрожал всем телом и поехал автобус. Начался путь в другой военкомат, находящийся в г. Санкт-Петербург. Все дальше и дальше удалялись огни моего города. Мыслей в голове была уйма, и вместе с ними было и беспокойство, скорее даже неопределенность что ли. Очень хотелось попасть в ВМФ, но по опыту своих знакомых знал, что просить военных в военкомате бесполезно, и во всем нужно было полагаться на судьбу. А пока…пока мы ехали в автобусе, знакомились и ели все домашние припасы, которые так заботливо приготовили наши мамы и бабушки. Схарчить всё не помогли даже те три часа, за которые мы доехали до здания военкомата, который находился (и находится сейчас) на Набережной реки Фонтанка, 90. Выходим и строимся, как полагается. Сдаем вещи и те продукты, которые не успели доесть. Повторная медкомиссия и ожидание…

Многие ребята, те, которые приехали из других городов области, были уже распределены кто куда. Кто-то в инженерные, а кто и в железнодорожные войска. Многие выходили обескураженные, озабоченно почесывая голову, а другим было все равно. Наш черед настал вечером. Объявляется построение и наступает пауза. Объявляют фамилии тех, кого будут отправлять на флот. Доходит и до меня очередь. Радости не было предела. Ведь моя мечта осуществилась. Дальше было получение формы. Пока «зеленки» (она же «стекляшка», она же «деревяшка»), по новой моде от Юдашкина. Мне она была великовата, зато с размером обуви угадали. В моем поколении 45-й размер ноги был довольно редкий и на «гражданке» меня предупреждали, что с этим могут быть проблемы. Но все обошлось. С этого момента и начался мой путь становления, как военнослужащего. От военкомата нас 44-х человек вели строем до метро «Пушкинская». И вот как раз в метро я испытал необыкновенное чувство. Ведь совсем недавно я был студентом. Ездил до университета и обратно, а сейчас уже разнашиваю берцы — это такие высокие военные ботинки на шнурках, за плечами вещевой мешок, а не папка в руках с отчетами и записями студента, да и одежда резко отличается от гражданской. На фоне всех остальных людей мы, по всей видимости, смотрелись контрастно и необычно. Ответ был прост. Мы были в военной форме. Впрочем, это все роилось лишь в моей голове. Кто из моих новоиспеченных сослуживцев думал также, знать, мне не дано. Но, во всяком случае, с девчонками никто не заигрывал и не пытался познакомиться. Все были серьезные до невозможности, каждый размышлял о чем-то, не отвлекаясь на окружающий мир.

Но нас объединяло лишь одно. Все мы ехали в метро до станции «Балтийская», чтобы уже оттуда ехать в г. Ломоносов. Доехали буквально за час и с вокзала сели в «ПАЗик», который помчал нас в «17-й флотский экипаж». К слову сказать, когда-то здесь службу начинал и мой дед.

Когда приехали, был уже поздний вечер. Вещи, те, которые остались от дома, перешерстили. Все «ненужное» военному человеку забрали. Оставили, лишь уставное и без чего все-таки обойтись было нельзя — зубную щетку и бритву. Далее снова построение и «шагом марш» в учебный класс — писать психологические тесты и тесты на профпригодность. На моей памяти, писал я его уже третий раз и каждый раз одно и то же. Тесты пройдены, очередь за флюорограммой. На территории части стоял «КАМАЗ», а там «флюшка». И абсолютно у каждого, кто заходил в этакий импровизированный «кабинет» спрашивали, кто хочет остаться в этой воинской части, у кого какая специальность, образование и тому подобное. Еще на гражданке дед дал мне совет: «Молчи, за умного сойдешь, от службы не бегай, но и на службу не напрашивайся». Я не преминул воспользоваться его советом, отвечал односложно. И только поэтому не остался в этой воинской части, ибо не улыбалась мне перспектива ходить в «сухопутных». После было фотографирование в «фотоателье» по-военному. Было что-то вроде конвейера — все под копирку. Были мы как те два молодца из ларца, одинаковых с лица. Но нас было сорок четыре. Хотя было бы забавней, если бы несколько рот (именно столько было в здании казармы) стояло в такой очереди. Думаю, что никого не удивлю, если скажу, что форма, которая на фотографии ниже — имитация.

Иными словами накидка, которая застегивалась сзади. Гюйс, тельняшка, а «тельняшкой» был кусок ткани, пришитый с внутренней стороны «формы» — все было единым целым. А низ одежды так и был «зеленкой». Но больше всего, что меня удивило в этой фотографии впоследствии, глаза. В них читался то ли испуг, то ли неопределенность.

А она как раз и состояла в том, что в тот первый день все еще не было понятно, что будет дальше. И самое интересное — стрижка. Нас не стригли в первые дни. На часах уже было часа два ночи, когда нас повели в баню. Из армейских фильмов, а примером тому может быть фильм «Десант», я примерно представлял, какая она эта армейская баня. Раздевалка, моечное отделение. Но уж никак ни я и ни кто-либо другой не ожидал, что вода будет холодная. Это и была первая «встряска». В принципе я был готов к подобным вещам. И если честно, даже улыбнулся, захотелось запеть песню Злого «Теперь ты в армии нах…».

Ооо-у-оо, теперь ты в армии, нах… Кругом затылки пацанов Тебе подобных блестят И мысль одна на всех снует по ним Теперь ты в армии, нах…

Первый день вне дома заканчивался, а по часам уже начался второй. Спать мы ложились в три часа. Давно отбой и вставать нужно было в шесть…Как гром среди ясного неба: «Рота, подъем!» Что? Какой подъем, зачем? — вскакивая с койки, спрашивал я сам себя. Спустя секунды был найден ответ: «Я же в армии, на мне военная форма». Таким было первое пробуждение в армейских стенах. Дальше — больше. Бегом (вообще в армии все нужно делать быстро) до умывальника и в гальюн. И тут, батюшки…Унитазы, как дома. Видели когда-нибудь в гальюне (разве что на подводных лодках) унитаз? Вот и я не видел, и на мгновение стало даже радостно. Но радость длилась недолго, а разочарование было впереди.

— Роте построиться для следования на завтрак!

— Напра-во! На выход шагом марш!

И все, а это уже не сорок четыре человека, а человек пятьсот идут в столовую для приема пищи. Меню незамысловатое:

— каша гречневая;

— кусок белого хлеба;

— чай.

Если честно, то вполне себе неплохой завтрак. К такому завтраку я был привыкший еще с детского сада. Поели, снова построение. К курилке. Покурили, и каждое подразделение отправилось по своим местам. И такой распорядок дня был ровно сутки, пока не приехали представители из другой воинской части, набиравшие матросов и морскую пехоту для дальнейшего прохождения службы. Вечером 17 ноября выдавали вместо ставшей уже привычной «зеленки», рабочую и парадную одежду моряков. И тут вышел казус. Вместо 45-го мне вынесли 43-й размер обуви.

— Всем все подошло?

— Никак нет, товарищ мичман. Прогары не подошли.

— Примерь…

— Не подходят.

Пауза…

— Что с тобой делать, держи 44-го размера.

— Вроде подошло.

Потом это «вроде» мне аукнется, но это будет потом. А пока, облачившись в рабочую одежду и прогары (военные ботинки с резинками вместо шнурков и дубовой кожаной подошвой) нашего военно-морского флота, мы стали ждать отправки в другую воинскую часть. Остаток дня прошел относительно спокойно. Но, на следующий день, 18 ноября началась суета. Проверка военной формы — наличие полных комплектов одежды: тельняшек зимних и летних, бескозырок, шапок, нательного белья, пилоток и кокард. Снова повторная медкомиссия и наконец, построение у казармы с последующим ожиданием отправки. Стоим час, стоим два… Вроде бы и недавно завтракали, а животы уже забурчали. Мы — тоже. Появляется запыхавшийся мичман. — Кому ворчим? Еще мамкины пирожки в брюхе не переварились, а они уже снова жрать хотят! Ну, желудки… Ну, проглоты…

— Да мы ничего, товарищ мичман…

— Ничего?

— Да, все нормально! И кушать почти не хочется…Холодно немного только… — Ага! Холодно говорите? И кушать не хочется? Щас поправим! И согреетесь и аппетит заодно нагуляете. Все равно автобус сломался. По направлению к вокзалу, бегом марш! Бежали метров сто. Запыхались. От разгорячившихся тел повалил пар, все же навешано на нас добра было неприлично много. Это не с тощим конспектом торопиться на лекцию.

— Ну что, сынки, согрелись?

— Так точно, тащ мичман!

— Отставить бегом, шагом марш! Шире шаг!

С вокзала Ломоносова мы ехали до Финляндского, чтобы ехать дальше до Выборга. Всё это время чувство любопытства не покидало меня ни на секунду. До армии этого города вживую я не видел. Интересная у него судьба. Сначала это была русская крепость, в которой правил сын Новгородского посадника по имени Выбор — отсюда и название крепости — Выборг. Затем крепость захватили шведы и почти двести лет там хозяйничали. Они, собственно, и построили там город. Но, как подметил еще Бисмарк: «Русские всегда возвращаются за своим добром». Так, Выборг вернулся обратно в Россию. Затем в неразберихе революции и Гражданской войны Выборг ненадолго стал финским и даже с какого-то перепугу стал именоваться «Вийпури». Впрочем, им он оставался недолго и в 1940 году вернулся обратно в Россию (помните — «русские всегда возвращаются за своим добром»?) и снова стал Выборгом… И вот теперь я шагал по его узким улицам.

Меня и еще троих человек определили в 9-ю роту, которая располагалась в 210-м военном городке воинской части 60156 (номер части изменен). Нашу роту и называли доблестной, как в одноименном фильме Бондарчука-младшего. Надо отметить, что в военном лексиконе значение слов совершенно другое, чем в гражданском. Если мы слышим «образцовая воинская часть», то это еще не означает, что это самая лучшая воинская часть. Вовсе даже и наоборот. Солдаты, служащие там замечательно умеют «печатать» шаг и «тянуть носок», бордюры покрашены в белый цвет, а трава в зеленый. А уж как они браво выглядят на парадах… В общем, по мнению проверяющих — образец для подражания. А «доблестная» — это такая часть, которой достается всё самое тяжелое и неприятное, солдатики в ней не отличаются молодцеватой выправкой, радующей генеральский глаз, но зато выносливы, жилисты и вытянут любую задачу, где «образцовые» надорвут пуп и распишутся в собственном бессилии. Отношение к этим двум видам частей соответствующее. «Ну что это за солдат — потный, грязный, пыльный… А руки?! Под ногтями картошку сажать можно, на ладонях мозоли от саперной лопатки и автомата толщиной с лошадиное копыто… Это не солдат, это колхозник какой-то! А это кто — матрос? Бушлат в каком-то сером налете и еще в чем то. Кто сказал, что это соль выступила?! А рожа наглая, красная, с облупившейся кожей чего стоит? Что значит «обветрена»? Откуда? Небось, прячется где-нибудь в трюме, то-то весь в мазуте, да ворованное «шило», то есть спирт, предназначенный для протирки пьет. Сантехник-забулдыга какой-то, а не орел-матрос!

То ли дело в той же роте почетного караула — хромовые сапожки блестят, пуговки на шинелях генеральского сукна сияют, пряжки на ремнях сверкают, каракулевые шапки лихо, набекрень сидят! А как шагают — земля дрожит!

Сразу видно — вот это ВОИНЫ! Таких и поощрить не жалко! А этих…хм…уберите куда-нибудь, чтобы глаза мои их больше не видели!..»… Вот в такой ДОБЛЕСТНОЙ роте мне предстояло пробыть полтора месяца. Впереди были наряды на камбузе, на КПП и в автопарке. Хотя тогда я этого не знал. Вся рота состояла из трех взводов — 91-го, 92-го и 93-го. Особое место во взводе занимали «замки» — заместители командиров взводов. Я попал в самый веселый взвод — 93-й и свой номер запомнил на всю жизнь. Этот номер по типу боевых номеров на корабле — «9-93-13». Угораздило же оказаться тринадцатым по счету номером. Отличительной особенностью нашей роты от остальных было водоснабжение. У всех есть горячая вода, у нас нет. Исключение составляла баня, но о ней разговор пойдет чуть позже. Да и вообще, здесь все было иначе, если сравнивать с воинской частью в Ломоносове. Распорядок дня по минутам, зарядка на улице, невзирая на погоду с голым торсом. Даже без тельняшки! Мама дорогая! Хочешь, не хочешь, а машешь руками и ногами как ветряная мельница крыльями. Единственное исключение — понедельник. В понедельник выбивали одеяла от пыли. Закутаешься в одеяло, один нос торчит. Лепота! Но тут надо было держать ухо востро. Внезапно появившийся «любимый» мичман (я вообще заметил, что на военной службе все происходит внезапно и вдруг, специфика, наверное, такая) ласково и заботливо резюмировал: «Тэ-э-экс… Что это за пленные немцы из Сталинградского котла? Холодно? Понимаю, не май месяц… Котельная топит-топит, а на улице все равно холодно. Наверное, угля маловато… Непорядок… Ты, ты (показывает пальцем на меня), и вы, двое — наряд вне очереди! Будете таскать уголь на котельную! Можете персонально пару лопат закинуть себе в… хм… в топку! Страна не обеднеет, зато вам тепло, а мне — приятно!»

На прием пищи передвигались только бегом. Днем занятия по плану. Изучение обязанностей дневального, помощника дежурного по КПП, рабочего на камбузе и наконец, помощника дежурного по автопарку. Занятия были у всех трех взводов. И тут необходимо отметить, что наш взвод периодически привлекался на различные работы: уборка снега, таскание угля для котельной и так далее. Особое внимание при уборке снега уделяется кантику. Правильно, чего добру пропадать. И чтобы его не выкидывать, весь снег, в том числе и убранный, утрамбовывается по краям, на плацу или вокруг казармы, образуя по контуру ровный слой снега прямоугольной формы. В общем, в вооруженных силах действует принцип: «Солдат без дела — потенциальный преступник!» А предотвратить ЧП можно лишь применяя стратегему — «Чем бы солдат ни занимался, лишь бы задолбался!»

Самый веселый наряд — наряд на камбузе. Особенное веселье доставляет, когда из зала доносится крик, на который так и хочется кинуться молотком. — Зааальный! Принеси ложку! Зааальный, принеси хлеб!

И ты носишься, как ненормальный туда-сюда. И еще одна особенность, которая была именно в нашей роте. Мытье посуды осуществлялось исключительно холодной водой. Как мы успевали мыть посуду, ума не приложу. Но в награду за все труды, весь наряд вечером жарил хлеб в духовке. Бывало, даже с сыром. Вот даже сейчас, пока я это все пишу, камбуз 9-й роты до сих пор перед глазами.

Наряд на КПП… Первый наряд выпал на Новый Год. Стоим на построении, и называют фамилии тех, кто должен был быть изначально в этом наряде. Но поскольку один человек не знал совершенно своих обязанностей, то вновь объявляется построение. Тишина… Каждый ждет, когда назовут его фамилию.

— Матрос Ефимов!

— Я!

— Заступаешь в наряд вместо Орешкина.

— Есть!

Что могу сказать? Это был самый классный наряд в моей жизни. Новый Год, разрешили и родителям позвонить домой. Но на Новый Год происходят сюрпризы. После 12 ночи я пошел спать. После 12 ночи я пошел спать. Кажется до четырех часов. Почему кажется? Да потому, что злобный генералитет даже в уставы вставил, что «…Всему личному составу, находящемуся в суточном наряде, предоставляется время для отдыха (сна). В независимости, где несет службу в наряде солдат, время отдыха для всех одинаково и составляет не более четырех часов в сутки. Причем во время сна солдатам разрешается спать без обуви, но, не снимая форму и имеющееся у них снаряжение». То есть могут разбудить и раньше. Ясно же сказано — «НЕ БОЛЕЕ»! Как будто не могли написать «НЕ МЕНЕЕ»! Комитета солдатских матерей на них нет! Час сплю, два…смутно слышу какой-то шлепок и отдаленное «А-а-а-а». Кого-то потащили… Какой не интересный сон, лучше бы что-нибудь про длинноногое и с приятными выпуклостями, а тут — ерунда какая-то. Повернулся на другой бок в поисках более развлекательной программы… Потом оказалось, что это, все же, был не сон…Сменившийся с улицы решил подсушить валенки. Естественно, не снимая их с ног. Два в одном — и ноги греются и валенки сушатся. Рационально мыслящая личность, в общем. Ну и положил ноги на электрический обогреватель, а одной рукой взялся за трубу отопления. Тр-р-рах! И все, как в репортаже с Байконура — «Десять секунд — полёт нормальный». Ну, на орбиту он, все же не улетел. Но это только потому, что направление неправильное выбрал — надо было в окно, а он в стену! А стена крепкая, в четыре кирпича, на века строено! Вот звук, с которым он в стену влип я и услышал во сне. А отдаленное «А-а-а-а» — это было начало проникновенной речи дежурного, что начиналась с «А-а-а! Сцу…» (самка собаки) и еще что-то про электрический ток, технику безопасности, про то, что стране нужны герои, а мамки рожают… В общем, я заспал. Это мне потом рассказали и показали в лицах. «Электрика» потом звали "Гагарин», но не очень долго. Слишком муторно выговаривать. Сократили до «Гаги». Так он и остался до конца службы «Гагой»… Скучать не приходилось. Весело жили. Впрочем, это еще адмирал Макаров, который Степан Осипович, отметил — «Я бы давно ушел с флота, если бы на нем не было так весело». И, правда, было очень весело. Порой юмор зашкаливал. Взять хотя бы следующую ситуацию.

Есть одна веселая и распространенная в учебках вооруженных сил РФ игра, которая называется «взлет-посадка». И научил нас в неё играть… Ну, кто бы сомневался, конечно же, наш «любимый» товарищ мичман. После того, как мы в «надцатый» раз заправили форму, то есть создали на «баночках» (табуретах) у кроватей аккуратные кубики из формы (брюки, затем форменка, затем форменный синий воротник с белым полосками под названием «гюйс», сверху уложен смотанный в рулон ремень под шапкой, да так, чтобы выглядывала только бляха с якорем и звездой), тащ мичман снова построил нас на «взлетке». «Взлетка» — это пространство между двухъярусными кроватями, по всей длине делящее казарму пополам, на котором проводятся все построения. И задвинул нам такую речь: «Бойцы! У каждого человека должна быть МЕЧТА! А раз я человек (недоверчивый выдох всего строя), то у меня тоже была мечта. Я мечтал служить в ВВС и летать! Но попал на флот, что, вообще-то, тоже неплохо. А так как мечта должна быть осуществлена, ибо неосуществленная мечта ведет к раннему облысению, нервным припадкам и импотенции, то сейчас мы её будем осуществлять! Я не так злобен, как, допустим, зенитчики, которые раз сами не летают, то и другим не дают, поэтому я с вами щедро поделюсь своей мечтой». Кто-то тихо сказал в недрах строя: «Ну, ничего себе, сдалась нам такая «мечта»… «Что? Кто сказал? Молчите, если хотите со мной разговаривать! И вообще, по вашему малолетству у вас не может быть никакой мечты. Набить пузо или повалять в кровати какую-нибудь особу противоположного пола — это не мечта, а физиология! Так вот, мечту я вам сейчас подарю! По команде «Отбой» вы дружно взлетаете и приземляетесь в койки. На все про все — пять секунд! И никаких шевелений! Лежите под одеялами на правом боку, голова на подушке, левая рука на одеяле. Идеал — мумия Тутанхамона». И так…«ОТБОЙ!»

И только раздалась эта команда, как вся толпа, а это человек 80 или 90, сбивая друг друга с ног, понеслись каждый в свой «кубарь». Кто на первую палубу, а кто на вторую. Я бежал со всех ног, а в голове было только одно: «Хоть бы успеть и не подвести никого под монастырь». «Отбились», но как выяснилось не все. Все началось заново: построение и те же команды. Раза с четвертого все уже успевали.

Наш «любимый» товарищ мичман, наконец, сказал: «Теперь вроде бы около дела. Комоды (командиры отделений, их так зовут по созвучности «комот-комод»), еще пару раз и можете прекращать. А я пока пойду в баталерку…хм…чаю попью. Но! Если я услышу, что кто-то еще не спит, а шевелится… Тогда у меня для вас припасена еще одна веселая игра — «Три скрипа» называется. Не советую меня отвлекать от хм. планового употребления…хм. чая!..»

Прочитали? Весело? Нам тоже было очень весело, аж вся наша планета тряслась от веселья.

И как я обещал, затрону тему бани. В жизни каждого человека баня занимает особое место. Но в армии она не та, которая на гражданке, на деревне у бабушки или своя собственная. Свою вы топите сами, сколько вам нужно и до сколь угодной температуры. Идёте до нее вальяжно, прихватив с собой эмалированный и начищенный до блеска тазик с набором рыльно-мыльного. А под мышкой любимый веник, со знакомым с детства березовым запахом. В армии резкий контраст… И вот этот резкий контраст и ударил нас по голове, как гаечный ключ на 61 или как ломом по хребтине! Как говорится: «Что пнём о сову, что совою о пень, всё одно — сове больно». Оказывается в баню надо бежать, чудом успев схватить свои рыльно-мыльные, то есть кусок расплетенного пропиленового троса в качестве мочалки и брусок «Звездочки», то есть маленький кусочек мыла с выштампованной посередине звездой, что Родина отжалела своим защитникам от щедрот своих! Но больше всего, что меня удивило в нашей армейской бане — огромная, диаметром в полтора метра, дыра в стене. Видели когда-нибудь такое на гражданке? Нет? Я тоже не видел. И даже не мог представить себе, для чего она служит. Для дополнительной вентиляции, чтобы незакаленные организмы от жары невзначай не сомлели? Хм… Плохая догадка, тут и так довольно хм…свежо, я бы так сказал. А из дыры откровенно сквозит и даже сифонит. Значит для того, чтобы в случае внезапного нападения бойцы не устраивали давку и столпотворение в дверях? Еще один выход? Тут я представил, как бойцы все в соплях и с намыленными попами мчатся на свои боевые посты. Картина мне не понравилась. Значит и эта догадка не годится. Но тут нам объявили, что времени на помывку отведено всего ПЯТЬ минут! А дальше отключат воду! Кто не успел — тот опоздал! Ха! Я бы не удивился, если бы объявили, что через пять минут пустят газ! Какой-нибудь хлорпикрин. Военная мысль не имеет границ! Что такое…пять минут? Песня такая есть, которую исполняла Гурченко в фильме «Карнавальная ночь». Пять минут — это много или мало. А тут, зашел, натер мылом все причиндалы или как мой дед говорит «попу да глаза, да петуха два раза», споласкиваешься и как «новенький»… В общем, с дырой сразу определилось — это был дополнительный стимул, чтобы особо не рассиживались в бане! Если вы думаете, что в «учебке» учат только укладываться спать, мыться за пять минут или таскать уголь и формировать кантики, то вы ошибаетесь. Главное — там учат воинской специальности, которая нужна для прохождения службы. Все сжато, спрессовано и дается в больших объемах. Сколько, например, на «гражданке» учат тракториста, или, по-современному, «механизатора»? Полтора-два года. А в армии через четыре месяца выходит механик-водитель танка. А ведь танк всяко посложнее какого-то там пропашного трактора или бульдозера. Или электрик — на гражданке это опять полтора-два года. А в армии? То-то! В нашей учебке обучали на радиометристов, связистов и электриков штурманских. Дело знакомое, в универе я изучал братскую специальность, так что пошел на занятия по электротехнике с легкой ленцой, мол, ну что они могут мне сказать нового? Как я ошибался! Во-первых, препод сразу ошарашил нас своим вводным словом: «Значит так, сынки! То, чему вас учили в школе, институте и прочих ПТУ — все забыть и наплевать! Там много чему учат, исходя из конъюнктурных моментов. Нам же на всю эту политику и идеологию глубоко насра…кхм…наплевать, мы будем учить только тому, что есть на самом деле и что вам потребуется, а все остальное — от лукавого. Вы военные, а значит, ваше дело не умничать. Для этого есть другие люди, у которых и ума побольше и погон поширше. Как там — «Наше дело стрелять и помирать, а в кого и за что-то господин полковник знает!» Аудитория немного прибалдела от таких откровений, но удвоила внимание… «Значит так, вам в головы вбили, что ток бежит от минуса к плюсу. Это неправда! Запомните, не отрицательное тянется к положительному, а наоборот, положительное всегда прет к отрицательному. Вот взять вас, например, если у вас есть выбор пойти с девицей на пляж и там глушить пиво или пойти в читальный зал библиотеки, то, что вы выберете?» Аудитория дружно заулыбалась. Препод продолжил: «Вот и я бы выбрал пиво! А электрон не дурнее нас с вами. Поэтому он и бежит от катода к аноду, а не наоборот! Все зашумели. Препод: «Команды п……переговариваться не было!

Проверить моё утверждение не просто, а очень просто! При гальванике, какой электрод худеет, а какой полнеет? Правильно, положительный уменьшается, а отрицательный увеличивается! Что непонятно? Кто-нибудь на заводах работал? Есть такие? Тогда пусть те, кто «от станка» объяснят тем, кто «от сохи» что такое гальваника. Слава Богу, что флот у нас рабоче-крестьянский, все мне меньше язык утруждать…»

А какие перлы он выдавал — закачаешься! «Тэк-с… Что это вы мне путаете, курсант? Заблудились, как свинья в трех апельсинах! Трудно запомнить, что катод — это плюс, а анод — минус? Хорошо, давай по-другому… Тебя как зовут? Саша? А меня, как ты знаешь, Николай Палыч, то есть Коля. Так вот запомни — Коля, то есть я — всегда ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ! А вот Александр, то есть ты — на данный момент ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ! По-другому — «К» (катод) — положительный, а «А» (анод) — отрицательный!» До сих пор при полюсовке на работе это вспоминаю и улыбаюсь. Сразу на ум приходит «Коля — положительный»… Или такое: «Ток — зверя сильная и злобная. Поэтому вы должны знать — как отче наш — «Не протягивай руки — не протянешь ноги!», «Что сгорит, то не сгниет!» или «Своих не бьёт! Потому что электрики все по пояс деревянные!» Даже иногда жалею, что не прошел весь курс. Учли, что у меня за плечами университет по специальности «Техническая диагностика» и досрочно перевели на корабль электриком штурманским. Все закончилось быстрее, чем я думал. После Нового Года в нашу роту приехали «покупатели» и нескольких человек, в том числе и меня, отправили продолжить службу на корабле.

Знаете, какое напутствие я получил от препода? Думаете, что-то типа «Ученого учить — только портить»? А вот и не угадали! На прощание нашей группе он сказал: «Кхм… Ну и ладно! Нечего на дармовщинку страну объедать. В стране и так с продуктами напряженка. А тут еще вы на шею сели. А в полях народу не хватает с бескрайних гектаров тощие центнеры буханок собирать и на заводах тоже — некому на токарных станках консервные банки вытачивать, чтобы под видом тушенки туда бычьи хвосты запихивать. Да еще и вас забрали из народного хозяйства, что на ладан дышало и без вас оно вообще скисло. Ладно! На кораблях доучат, если надо. Хлеб даром есть не будете! Вернетесь со службы богатырями и с накопленными силами за работу! Враз забогатеем и будем не только в области балета впереди планеты всей. Удачи вам, ребята, не поминайте лихом!»

Провожала нас вся, ставшая уже такой родной и привычной 9-я рота. Не было больше сожалений, ведь дальше ожидалось что-то новое и неизведанное. Мы топали на вокзал. Впереди был Кронштадт…

Травин Алексей Юрьевич

Родился в 1987 году в г. Кириши Ленинградской области. В 2005 году поступил в Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения (СПб ГУАП) на факультет электротехники. После окончания обучения прошел срочную службу на Балтийском флоте на учебном корабле 1-ого ранга «Перекоп»

Передавать сообщение по СБД (сверхбыстродействующим каналам) у нас связистов называлось «стрелять». Не знаю уж кому первому, пришло назвать передачу по СБД «выстрелом», но когда я служил на флоте, БЧ-4 с гордостью могло сказать, что мы тоже стреляем. И если БЧ-2 стреляло по реальному врагу, а наверно чаще по реальным мишеням, то мы стреляли короткими сообщениями длительностью в десятые доли секунды своим адресатам.

Мы тоже промахивались, как, впрочем, и БЧ-2. Не все сообщения доходили до адресатов по различным причинам, как принято сейчас говорить при различных авариях и происшествиях «в деле присутствовал или технический фактор или человеческий. Мы могли тогда сказать, что наша стрельба во многом зависела от Бога. Ну если не от Бога, то от распространения радиоволн, состояния ионосферы — а уж состояние ионосферы зависело от времени суток, сезона года, взаимного расположения семи слоев ионосферы, количества солнечных пятен и видимо еще многих и очень многих процессов.

То есть — вот она связь есть, а вот ее уже нет. Конечно, мы не докладывали командованию, что связь отсутствует из-за увеличения количества солнечных пятен на солнце, но старались любыми способами ее обеспечить. Мой командир БЧ-4 на ТАКР «Киев» Шумко предупреждал нас связистов, что с началом боевых действий мы все связисты будем расстреляны на юте, так как к влиянию ионосферы еще прибавятся преднамеренные помехи противника и тогда «суши весла» и связи совсем не будет.

А так мы «стреляли» по СБД, но не каждое наше сообщение попадало в цель и приходилось стрелять и стрелять пока сообщение не доходило до адресата.

Требования руководящих документов было таково, что при передаче СБД в посту связи должен присутствовать командир БЧ-4 лично и разрешалось стрелять с личного разрешения командира корабля.

И поэтому спишь ты или не спишь, в любое время суток командир приказал передать СБД и ты летишь в КПС (командный пункт связи) и присутствуешь лично при передаче, читай «стрельбе» СБД, контролируешь правильность оформления сообщений, правильность выбора частот, правильность подготовки аппаратуры связи.

Мы — это ТАКР «Минск» находились на боевой службе в Южно-Китайском море, и выполняли боевые задачи вдали от рубежей нашей Родины. Мы — это отряд боевых кораблей Тихоокеанского флота ТАКР «Минск», БПК «Петропавловск», СКР «Летучий», СКР «Разящий» и приданная нашему отряду многоцелевая подводная лодка с Камчатки (кстати со старшим механиком — Героем Советского Союза). За отрядом наших кораблей осуществлял слежение американский эскадренный миноносец «Меррил» и многоцелевая подводная лодка типа «Лос-Анжелос».

Эскадренный миноносец «Меррил» был проекта «Спрюенс» единственно, что его отличало от собратьев, так это то что помимо крылатых ракет «Гарпун» он имел в носовой части дополнительно крылатые ракеты «Томагавк». Мы об этих ракетах уже слышали и теперь имели возможность ежедневно лицезреть их воочию.

«Меррил» держался на кормовых курсовых углах немного слева, где ему определил место наш командир соединения контр-адмирал Затула Владимир Петрович. Мы привыкли к этому эскадренному миноносцу, и практически не обращали на него внимания или даже относились так же как кораблю своего соединения. Мы уже видели в визиры членов его экипажа, многих даже знали в лицо.

Неоднократно командир «Меррила» выходил на связь с нами по международному 16-ому каналу УКВ и предлагал нашему командиру сыграть в шахматы с их командиром корабля. Но наш командир отшучивался от неожиданных предложений, и предлагал ему сыграть в шахматы с командиром БПК «Петропавловска» (приблизительно с равным по значению кораблем), а мы будем потом якобы играть в шахматы с командиром авианосца «Мидуэй» (как мы считали равного нам по классу), когда будем осуществлять совместное плавание.

Все шло прекрасно — красивое синее море, прекрасное летнее солнце, чистый морской воздух и необъятное голубое в беловатых разводах небо. Настроение прекрасное — скоро заход в порт Камрань, Вьетнамской республики — небольшой, но долгожданный отдых в экзотических условиях.

И лишь наше изнеженное состояние взрывала боевая тревога, когда изредка каналам гидроакустической связи поступали доклады от нашей подводной лодки о приближении американской подводной лодки к ордеру нашего соединения. Противолодочные расчеты кораблей приводились в готовность, и начинали ее поиск. О каждом таком приближении мы докладывали на Центральный командный пункт ВМФ по каналам СБД.

Так было и в этот раз. Сыграли тревогу и командир приказал передать мне сообщение на берег о приближении американской подводной лодки.

Мы подготовили аппаратуру сверхбыстродействующей связи и сообщение и я доложил командиру о готовности передать это сообщение:

— Товарищ командир БЧ-4 готова передавать по СБД ваше сообщение. Прошу вашего разрешения стрелять по СБД.

— Стреляйте Виктор Александрович! Разрешаю! О получении квитанции доложить мне.

Я скомандовал командиру группы автоматической связи капитан-лейтенанту Михайлову, и он нажал кнопку «Пуск» специальной аппаратуры. С легким жужжанием набранное сообщение моментально ушло в эфир.

— Сообщение передано! — доложил мне Михайлов.

— Сообщение передано! — репетовал я в доклад Михайлова ходовую рубку командиру корабля.

Но внезапно вместо привычного барственного всегда спокойного голоса командира корабля Гокинаева Виктора Александровича послышался слегка панический голос:

— Виктор Александрович это вы стреляли?

— Так точно товарищ командир! Мы. Мы только что передали ваше сообщение по СБД — подтвердил я вопрос командира.

— Я не спрашиваю кто стрелял по СБД, я спрашиваю кто стрелял из кормовой пушки по американскому кораблю?

Я так и сел на диван. Мы все были ошарашены вопросом командира, ибо ничего не поняли из его сбивчивой и непонятной речи.

— Командир корабля думает, что мы запросили разрешение и выстрелили из кормовой пуки по Меррилу — пытался объяснить всем нам, дошедший раньше всех до истины вопроса командира командир второго дивизиона Женя Тимошенко.

— По какому американскому кораблю? Из чего мы по нему могли стрелять? — задал я вопрос Жене.

— А ведь это между прочим международный скандал. И сейчас нас может «Меррил» расстрелять своими «Томагавками», А если «Мидуэй» поднимет свое авиакрыло? Война! — высказал свое предположение сильно побледневший заместитель БЧ-4 по политической части Дима Парамонов.

— Товарищ командир что случилось? Мы стреляли СБД на антенну № 1 (большие рога) и никакого отношения ни к кормовым, ни к носовым пушкам не имеем, и ничем с ними не связаны и стрелять по «Меррилу» не могли — доложил я командиру корабля.

— Виктор Александрович! — уже более спокойным голосом сказал мне командир корабля — Случилось, то, что кормовая скорострельная пушка после вашего запроса разрешить стрельбу выложила весь боезапас (почти 3000 снарядов) над эскадренным миноносцем «Меррил». Вы отдаете себе отчет о последствиях? Сейчас наш переводчик пытается убедить командира «Меррила», что это случайность, оплошность и мы готовы принести ему и всему экипажу свои извинения.

Я стоял у пульта громкоговорящей связи обалдевший, и абсолютно ничего не понимающий.

— Ничего себе совпаденьице. Мы стреляем, и там стреляют. Мы стреляем СБД, а там стреляют настоящими боевыми снарядами. Слава Богу, хоть что не попали. Черт бы побрал этот «Меррил» и всех тех, кто выстрелил по нему — выдал подошедший к нам из своих постов Женя Тимошенко.

Включалась снова громкоговорящая связь, и раздался голос командира корабля, прерываемый изредка какими-то поправками командира эскадры и флагманского ракетчика:

— Виктор Александрович разберитесь у себя. Сейчас в КПС придут флагманские связист и ракетчик, а также командир БЧ-2 Мальцев — разберитесь с ними в произошедшем. Подумайте, как получилось, каким образом ваша передача навелась на кормовую пушку.

Оправдываться не хотелось, хотелось разобраться с произошедшим. Я ответил коротко:

— Есть разобраться!

И тут Женя Тимошенко не выдержал:

— Ты что хочешь взять на себя эту чушь? Повесить на всех то, во что даже маленький ребенок не поверит? У них там кто-то случайно ногой на кнопку нажал — это совпало, а мы теперь на себя повесим и будем оправдываться?

— Женя успокойся — все нормально. Будем проверять все, иначе на нас точно повесят всех чертей. Пусть приезжает промышленность делает замеры, проверят электромагнитную совместимость технических средств и выдает техническое решение произошедшего и как сделать, что бы это более не повторилось.

— Как, как? Матросу, который нажал на кнопку по шапке надавать и все и командиру батареи тоже за компанию.

Потом все эти вопросы мы обговаривали с ракетчиками и флагманским связистом. Ракетчики стояли насмерть на своей версии, что у них никто не стрелял, и выстрелить даже не мог. Никакие наводящие вопросы не могли сбить их с принятой версии защиты.

При стоянке во Вьетнаме к нам на борт прилетели представители промышленности из Москвы и Ленинграда с кучей различных приборов, они проводили днем и ночью замеры наводимых электромагнитных полей на всех пушках и ракетных установках от работающих радиоэлектронных средств. Командир радиотехнической боевой части Женя Фортунский, я — командир боевой части связи, и Валера Мальцев — командир ракетно-артиллеристской боевой части, работали с ними и день и ночь.

— Ты понимаешь, Виктор ничего не наводиться от твоих антенн, сколько измерений не сделали — нет ничего, но приказано доложить, что наводки о тебя. Наши уже эту версию представили по международным каналам американцам. И не дай Господь мы этого не подтвердим, если вылезет, то будет Бог знает что. Нам ее надо подтвердить. Понимаешь? — уговаривал меня подполковник с красными просветами на погонах — Но акт подписывать придется. Такой приказ сверху.

— Да я и сам знаю, что ничего быть просто не может. Мы всю Атлантику прошли, Индийский и Тихий океан испытания СБД проводили, каждые пять минут передачи во всех диапазонах на эту же антенну и ничего, а здесь. А «Киев» такой же корабль так же работает и тоже ничего. Это надо с ракетчиками решать — у них криминал, а не заминать».

— Да ракетчикам выдали по первое число, знают, что они виноваты, но акт будет на вас. Иначе нельзя! Подписывай акт — убеждал меня подполковник.

— А делайте как считаете нужным. В конце концов мне что ли больше всех нужна боеготовность корабля — уставший от подобных разговоров решил я и подписал все акты, где уже стояли подписи всех членов комиссии.

Выводами комиссии стали:

— В результате наводок радиопередачи мощного КВ радиопередатчика на антенну № 1 (УГДШ) при передачи радиограммы в канале СБД на капсуле снаряда кормовой артиллерийской установки произошел самопроизвольный взрыв, и произошло самопроизвольное включение линии стрельбы артиллерийской установки В результате чего вышла вся лента. Предлагается в период перед передачей сообщений в канале СБД на данный радиопередатчик и на указанную антенну отводить патронные ленты от всех артиллерийских установок корабля и лишь после это производить передачи СБД.

— А как они воевать-то будем? Или ждать пока мы передадим все сообщения о начале войны и лишь потом подводить снаряды и подавать ракеты? — не успокаивался Женя Тимошенко — Перестраховщики чертовы за свои погоны бояться.

— Ну про ракеты в выводах комиссии ничего нет. А так пусть действуют, как велит им ихнее УРАВ ВМФ (управление ракетно-артиллерийского вооружения). Они берут на себя большую ответственность. В конце концов нам что больше всех нужно? Лично я знаю, что мы свое дело сделаем в любой обстановке, а они — это их уже дело — с улыбкой я осаждал его горячность.

Но он как в воду смотрел. Когда пришел от Главкома подписанный им приказ, в нем значилось еще нам необходимо отключать от крылатых ракет пиропатроны в период подготовки к передаче СБД. Наверно кто-то из нашего руководства на всякий случай решил еще подстраховался. А вдруг эти идиоты с «Минска» выстрелят еще по «Меррилу» крылатыми ракетами невзначай.

— А лучше вам вообще на боевую службу снарядов и ракет не давать, тогда ничего само не выстрелит. Вам ничего доверять нельзя — высказывался Женя Тимошенко Валере Мальцеву в узком кругу в каюте.

Валера Мальцев молча слушал, но не перечил.

Теперь перед каждой передачей СБД ракетчики и артиллеристы отводили снаряды и отключали патроны. Работы им прибавилось на много.

— Ждать Виктор Александрович! Пока пиропатроны не отвели. Уже скоро! — информировал меня перед передачей СБД командир корабля — Лучше лишний раз отключить и подождать, чем случайно выстрелить.

И на все это отключение уходило до 40–50 минут.

— И что же это за СБД и зачем такое нужно. Мы бы быстрее это сообщение в других каналах передали — возмущались мои связисты.

— Да успокойтесь вы. Раз положено значит выполняйте! Все равно ничего не измените — выдавал свои заключения командир первого дивизиона Володя Сыров. И мы все улыбались.

И больше никогда мы связисты ТАКР «Минск» не употребляли, даже в разговорах между собой, слово «СТРЕЛЯТЬ».

После этого случая на «Минске» появилось знаменитое четверостишье начальника химической службы Сергея Юровского:

У берегов Мозамбика наш ТАКР «Минск» попал в жесточайший шторм и грозу. Я находился в своей каюте с Сергеем Юровским (начальником химической службы), Женей Тимошенко (командиром дивизиона боевой части связи), Толей Лобачем (командиром минно-торпедной боевой части), когда меня внезапно попросил спуститься в КПС (командный пункт связи) дежурный по связи Саша Лихошерст.

Не успел я подняться из кресла, как по громкоговорящей связи раздался спокойный голос командира:

— Корабль экстренно к бою и походу в условиях шторма приготовить.

Начинался шторм и сильнейшая гроза. Иллюминаторы в тропической ночи озарялись бликами молний. Мы выходили в море подальше от опасного скалистого берега Мозамбика штормовать. И забыв уже о прошедшем шквале — мы все понеслись бегом на свои боевые посты.

В командном пункте связи царила деловая обстановка. Прибежавший раньше нас с Женей Тимошенко Володя Сыров — командир первого дивизиона деловито распоряжался по связи.

— Виктор Александрович — сильная гроза помехи во всем диапазоне. Нам необходимо заземлить антенны, иначе возможно попадание молнии — бодро предложил он.

Как бы подтверждая его слова Саша Лихошерст дал послушать на пульте несколько слуховых каналов. Чирканье помех в КВ диапазоне действительно заглушало значительно связь:

— Такая обстановка уже полчаса, но становиться каждую минуту значительно хуже. Каналы связи потихоньку теряем.

Женя Тимошенко так же озабоченный ситуацией, сказал что связи все равно нет и необходимо спасать передатчики от ударов молний.

Я взял пульт громкоговорящей связи и нажал кнопку ходовой рубки.

— Ходовой — КПС. Товарищ командир прошу вашего разрешения заземлить передающие антенны иначе возможно попадание молнии и вывод техники из строя.

— Тезка подожди сейчас командир эскадры примет решения. Он слышал твой доклад — спокойно ответил командир корабля.

Вообще с попаданием молний в антенны мне до сих пор сталкиваться не приходилось. Но инструкции говорили о том, что это необходимо делать.

— Саша предупреди все слуховые каналы, что выключили на передатчиках высокое и выходили на связь только по моему разрешению. Тоже самое касается УКВ — скомандовал я дежурному по связи.

В этот момент вошел в КПС флагманский связист эскадры Алексей Филиппович Босаев.

— Ну что тут у нас? Как связь? — спросил он меня.

Я доложил ему о том какие каналы мы держим, выразил свое беспокойство по поводу связи в такую сильную грозу и предложил заземлить на всякий случай антенны.

— Но мы же потеряем всю связь. А если что случиться? Как докладывать на КП ВМФ — спросил нас флагманский связист.

— Если молния попадет в антенну, то докладывать не придется никак. Нечем будет — пытался убедить флагманского связиста Володя Сыров.

— Так связисты! Босаев в КПС-е? — спросил по громкоговорящей связи из ходовой рубки командир похода контр-адмирал Морганов.

«Так точно товарищ адмирал занимаемся связью» — вырвал у меня микрофон из рук Босаев.

— Что ты думаешь о демарше командира БЧ-4 по поводу выключения передатчиков и заземления антенн? Связи то не будет, а у нас важные доклады в ГШ ВМФ.

— Я думаю, что резон есть в его предложении, и наши инструкции требуют заземления антенн. Но если честно я ни разу не слышал, чтобы молнии попадали в антенны при работающих передатчиках — ответил флагманский связист.

— Но и в такую грозу нам никогда попадать не приходилось — громко на весь КПС сказал Володя Сыров — Молнии во весь небосвод.

Босаев замахал на него руками, что бы он не мешал его разговору с командиром эскадры. Мы стояли и молча слушали решение командования.

— Вот видишь! Я тоже никогда не сталкивался с таким, что бы в грозу связи не было. Мне нужна связь и вы там как хотите крутитесь, но что бы каналы связи были постоянно. А уж выключите вы передатчики или заземлите их — это ваше дело — ответил витиевато командир эскадры.

— Ну вот слышали решение командира эскадры. Действуйте как он сказал, а я буду на ходовом — сказал флагманский связист и направился к выходу из КПС-а.

— Это не решение и связь что бы была и антенны заземляй одновременно — интересное приказание. Одну ножку подними и вторую, а стоять то на чем? Перестраховщики хреновы. Если что случиться вы сами приняли такое решение — пробурчал Женя Тимошенко.

Я взял микрофон и опять вызвал ходовую рубку:

— Товарищ адмирал! Командир БЧ-4. Я не понял есть добро заземлять антенны или нет. Заземление антенн ведет к потере связи в каналах на передачу — значит связи не будет в этот период.

— Командир БЧ-4, что вам не понятно я требую, что бы связь была постоянно, а как вы это будете выполнять это ваше дело. Разбирайтесь там с флагманским связистом на пару. Если связи не будет, я вас всех переснимаю с должностей — раздался раздраженный голос контр-адмирала и вдогонку он для пущей убедительности добавил несколько непечатных выражений.

— Дежурный по связи запишите в журнал дежурного, что командир эскадры запретил выключать радиопередатчики — сказал я дежурному по связи.

— Есть записать — с явным неудовольствием сказал Саша Лихошерст, и произвел запись в журнал дежурного.

— Ну и что будем делать? Мне радиопередатчики важнее всех ваших любезностей. Дипломаты хреновы — вам еще Падеграс станцевать на пару с Босаевым. Что это за реверансы, во имя чего?» — с усмешкой спросил Володя Сыров — «Вы как хотите. Я даю команду выключать радиопередатчики и заземлить антенны. Если что они не полезут их ремонтировать. Дежурный по связи — выключай передатчики. Хватит заниматься болтовней.

Не успел он произнести эту фразу, как включился по громкоговорящей связи передающий радиоцентр корабля, и старшина команды мичман Петя Супруненко доложил:

— Где-то что-то там замкнуло и очень сильно трахнуло. У нас из антенного коммутатора № 1 посыпались сильные искры. Чуть Агеева не убило, он рядом сидел, и передатчики повыключались — выбило защиту. А антенный коммутатор «Паук» № 1 дымит зараза. Мы обесточили все передатчики и коммутаторы.

— Ну вот ………. Я предупреждал всех вас, что это будет. Надо было сразу заземлять — прокричал Володя Сыров, и они вместе со старшим инженером Сережей Баркановым понеслись в передающий радиоцентр разбираться с докладом Супруненко.

— КПС что у вас случилось? Тут видимо молния попала в вашу антенну на баке. Срочно осмотрите свою технику. Все у вас в порядке? — озабоченным голосом произнес по громкоговорящей связи командир корабля.

— Доигрались в солдатики. Теперь будем сидеть совсем без связи, если ума нет. А Босаев — хорош гусь, сбежал, что бы не принимать решение и подставил всех нас. Да и мы хороши, вырубили бы радиопередатчики, заземли ли бы антенны без этих придурков и все было бы нормально — сказал Женя Тимошенко и пошел от греха подальше на свои боевые посты.

Я чувствовал себя виноватым, что не настоял на заземлении антенн, не взял ответственность на себя. В конце концов я за все отвечаю. Виноват в том что включился в эту никому не нужную говорильню, а надо было выключать и заземлять и все. Было какое-то гадкое чувство вины, что не сделал всего, что был должен был сделать, и теперь последовала за эту нерешительность расплата. Теперь я виноват во всем один. Командир эскадры и флагманский связист не будут ремонтировать радиопередатчики и коммутаторы, тем более, что всегда докажут, что приказывали антенны заземлить.

— В порядке ничего нет товарищ командир. Молния попала в антенный коммутатор № 1. С происшествием разбираемся. Обесточены и коммутатор и радиопередатчики. Я лично иду на бак смотреть что с антенной» — ответил я командиру — «Сыров и Барканов разбираются в передающем.

— Командир БЧ-4 вы представляете свою вину, что оставили меня — командира авианосного соединения в сложной международной обстановке без связи. А я вас предупреждал, что бы вы во всем разобрались, и действовали по обстановке. А вы там напортачили. Теперь с вами и вашей преступной безответственностью будут разбираться соответствующие политические и особые органы — раздраженно по ГГС высказался мне командир эскадры видимо взявший микрофон у командира корабля.

Мне не хотелось ему отвечать. Надо было разобраться в случившемся.

В КПС вернулись Володя Сыров и Сережа Барканов вместе со старшиной передающего радиоцентра.

— Ну что пошли антенну смотреть — невеселым голосом предложил Володя Сыров — Прикажи что бы канадки принесли с сигнального.

— А что с коммутатором?

— С коммутатором хреново — боюсь, что мы его потеряли совсем. Антенный ввод подгорел. Автоматика оплавилась. Остались с одним коммутатором и половиной радиопередатчиков — доложил обстановку Сыров — Но их тоже надо спасать. А то и их накроет. Мы все антенны заземлили.

Я молча кивнул головой в знак согласия.

— Кое что есть в ЗИП-ах, есть отдельные ячейки, есть медные контакты, Контактные пары, но самих полноценных коммутаторов нет — доложил Сергей Барканов.

В КПС вошел флагманский связист, и пришлось все ему повторять сначала.

— А я вас предупреждал. А вы все сделали не так, как я говорил. Надо было заземлять антенны и связь держать по минимуму — начал оправдывать себя Босаев — Ну пошли смотреть антенны.

— Алексей Филиппович! А вы видели, что твориться на верхней палубе? Гроза, ливень, шторм. Еще не хватает вас потерять. Уж сидите здесь мы вам все доложим — жестко пресек его инициативу Володя Сыров — Это наше корабельное дело. Разберемся сами. Виноваты все и прежде всего командир эскадры и вы. Выключили бы — нас никто не понял, и наказали бы за только за потерю связи. Не выключили теперь тоже виноваты во всем, что не настояли не смогли убедить.

— Надо думать как с минимальными потерями выйти из положения и восстановить то что можно восстановить, а не искать виновных. А уж далее такого больше не допускать. Пойдем Володя. Алексей Филиппович ждите нас здесь — ответил я всем, приняв решение.

Босаев послушно сел в кресло рядом с дежурным по связи:

— Задолбали вы меня со своим кораблем. Се у них не так как на других кораблях. Я на крейсере 20 лет прослужил и никогда ничего не заземляли.

Впятером мы отправились на верхнюю палубу. Пятым был принесший канадки старшина команды сигнальщиков мичман Коля Додонов. Он же принес страховочные концы и крепежные пояса.

— Так надежнее будет» — с улыбкой сказал он — «Но трахнула молния знатно — мы уж думали, что все отплавались. Чего ж вы не заземлили антенны?

Я не понимал почему командиру эскадры и флагманскому связисту непонятно, то что понятно любому школьнику. Это наше злополучное Российской «АВОСЬ» как всегда. Авось не трахнет. Авось пронесет.

Мы вышли на бак держась за штормовые леера и привязываясь к ним крепежными поясами. Ветер сдувал с ног, и продувал даже канадки насквозь, почти горизонтальные струи дождя били с силой в лицо. Штаны моментально промокли от дождя. Шли потихоньку, поминутно спотыкаясь и даже падая. Медленно, помогая друг другу, продвигались на самый бак к аварийной антенне № 4. Нос корабля поднимался то вверх, то падал куда-то вниз, морские брызги вырывавшиеся из под носа корабля били в лицо и грудь, сверкали молнии и поминутно гремел гром.

У четвертой антенны было уже несколько боцманов и старший боцман старший мичман Пивень.

— Нас командир отправил посмотреть, что у вас тут и если что помочь» — сказал он — «А у вас тут ничего нет. Антенна сгорела до изолятора.

Действительно от десятиметрового штыря ничего не осталось ничего лишь черные разводы на лопнувшем изоляторе показывали что здесь произошло сильнейшее замыкание.

— Ладно пойдем назад. Антенну сегодня не восстановишь — это понятно. Надо решать по коммутатору, что бы после грозы, что сделать со связью — принял решение я.

И мы придерживая друг друга направились к спасительной двери входа в надстройку.

Струи дождя и брызги моря били теперь в спину. С сигнального мостика за нашими действиями с волнением наблюдал командир корабля.

В КПС-е мы собрали консилиум. Доложили обстановку Алексею Филипповичу. Он молча сидел в углу дивана и слушал наше совещание и казалось находился в какой-то прострации.

— Придется штаб наверно на «Петропавловск» переводить теперь. У них там ничего заземлять не надо — шептал он как бы про себя.

— Понятно, что до полной разборки коммутатора он работать не сможет, а это радиопередатчики от первого до шестого. Остаются в строю радиопередатчики с седьмого по тринадцатый. Это половина, но все же что-то. Нам необходимо осмотреть все соединяющие медные контакторы и если есть необходимость то заменить их, возможно вышла из строя автоматика, ее надо проверить и так же заменить — начал совещание я.

— Володя с Супруненко и его ребятами разбираете антенный коммутатор и определяете степень его повреждения — поставил я задачу Володе Сырову, а тот нахмуренный записывал что-то в блокнот.

— Сережа! Вытаскиваешь с Шелопаевым из ЗИП-ов все что есть по коммутаторам и передающим антеннам и все отдаешь Володе. Составляешь перечень необходимых деталей для заказа в Москву. Возможно, что до захода в Йомен они пришлют самолетами все запчасти для пополнения израсходованного ЗИП-а. Своих радиомастеров направишь в помощь Сырову и сам работай вместе с ним. Радиопередатчики и антенны сегодня самое главное — приказал я Сергею Барканову.

— Теперь по связи. Держим основные каналы связи, второстепенное закрываем. Есть обходной маневр — комплекс позволяет некоторый маневр. Можно через коммутатор КН-8 скоммутировать три КВ возбудителя с передатков первого коммутатора для работы по схеме двухканальной работы на усилители второго коммутатора. Здесь надо только будет дежурному по связи четко соблюдать диапазоны работы возбудителей. Один радиопередатчик и одну антенну можно по временной схеме перекоммутировать на свободные ячейки второго коммутатора. Итого у нас остается одиннадцать рабочих передатчиков из 13, а это уже что-то. На период ремонтных работ можно пару второстепенных каналов передать на «Петропавловск» и тогда мы выйдем вообще без потерь. В общем работаем по схеме — Сыров с Баркановым на аварийной антенне и коммутаторе в передающем, мы с Тимошенко занимаемся связью в КПС-е Леня Попов в кубриках и на построениях за всех нас. Постоянные доклады об обстановке для оперативного принятия решения — поставил я задачу всем офицерам.

Леня Попов — заместитель командира БЧ по политической части все записал в блокнот, и тихо сказал:

— Все будет нормально. За кубрики и построения не беспокойтесь.

Алексей Филиппович заулыбался услышав, что не все потеряно и не так все плохо и поддержав меня, и сказал, что согласен со всеми моими указаниями. На «Петропавловск» он передаст все указания по переносу некоторых каналов, что бы максимально разгрузить «Минск» и доложит обстановку командиру эскадры.

Мы с ним определили какие каналы мы устанавливаем в первую очередь с окончанием грозы и какие каналы передаются на «Петропавловск».

— Алексей Филиппович! Прошу вас сделать все чтобы ни меня ни других офицеров в период этих работ никто не отвлекал. Никакие политические и особенные органы, ни командиры ни штабы. Разбираться будем потом — попросил я Алексея Филипповича и он согласно закивал головой.

— Вперед к делу. Меньше слов — больше дел — сказал Володя Сыров, и направился в передающий радиоцентр. За ним пошли выполнять поставленные задачи все офицеры.

Я же побежал в ходовую рубку, доложить обстановку и наши действия командиру корабля.

Командир выслушал меня внимательно, и одобрил мой план.

— Ну что ж нормально. А ваши предложения возможно реализовать? А сколь ко времени вам необходимо Виктор Александрович? — спросил он — «Может запросить в Йомен прислать представителей промышленности по этому коммутатору и антеннам?

— Наверно не надо товарищ командир. Наша вина — сами напортачили и сами будем выходить. Думаю справимся. А вот по срокам определимся только, когда удастся разобрать коммутатор, а это очень сложная работа — ответил я командиру корабля.

— Ну что с Богом тезка! Успехов тебе — напутствовал меня командир.

Самым сложным оказалось разобрать антенный коммутатор. Весил он килограммов двести — двести пятьдесят, имел 64 ячейки. В каждой ячейка имелся управляющий соединениями моторчик и автоматика (16 паек на одну ячейку). Сначала выпаивалась вся автоматика, затем снимались управляющие моторчики и лишь потом мы получали доступ к соединяющим мощным медным контакторам. Но вся сложность заключалась в том, что для того что бы получить доступ к контактам необходимо было выпаять все 64 ячейки.

Наверно дня четыре, работая посменно и днем и ночью, аварийная бригада снимала коммутатор с креплений, разбирала его и лишь тогда мы смогли получить доступ к внутренностям коммутатора. Расплавилась целая дорожка мощных медных контакторов по соединению четвертой антенны во всех восьми ячейках, и ее необходимо было вырезать и заменить. Также необходимо было заменить управляющие моторчики и автоматику аварийных ячеек. К счастью В ЗИП-е у нас имелось необходимое количество медных контакторов, моторчиков и схем автоматики. Так же имелась пара передающих антенн.

Через несколько дней новая антенна уже красовалась на баке вместо сгоревшей старой антенны. Связь практически мы несли во всех каналах не прерываясь более ни на минуту по резервной схеме предложенной мной.

Немногим более недели понадобилось аварийной бригаде на то чтобы устранить неисправности коммутатора и последствия той страшной грозы. В Йомене нас ждали уже отгруженные две антенны и запасные части для коммутатора. На весь период ремонта мы практически не потеряли ни одного канала связи, и благополучно обеспечивали командование корабля и соединения связью. Но поработать пришлось капитально. Масса потерянных нервов и бессонных ночей стало ценой глупости.

— Героизм одних всегда кровью делается на разгильдяйстве и неграмотных действиях других — повторял в КПС-е после всего этого нам Володя Сыров.

Аварийная бригада была поощрена приказом командиром корабля. Несколько матросов поехали при приходе в базу в отпуск, а командир отделения был награжден медалью Ушакова. Ну а меня спасибо, что не наказали.

Для себя же я сделал выводы, что в подобных ситуациях необходимо сразу действовать по инструкции и в обязанности дежурных по связи я вписал, что антенны передающие заземляются с началом грозы с уведомительным докладом командованию. Командир корабля подписал эту инструкцию, и впоследствии мы больше подобных проблем никогда не имели.

Командир эскадры и флагманский связист еще долго вспоминали нам этот случай, как злостное невыполнение руководящих инструкций и неподчинение их приказам.

Будучи командиром роты в ОВИМУ в Одессе, я старался быть ближе к морю. Занимался яхтенным делом. Учил курсантов ходить на веслах и под парусом на шлюпке ЯЛ-6. Кстати, мы почти всегда занимали первые места в общегородских соревнования. И ребятам это нравилось. Правда не все увлеклись, но были несколько энтузиастов, которые со мной потом прошли учебу и стали яхтсменами. Яхта «Гранат» стала для нас с десятком моих курсантов почти вторым домом.

Подводная лодка 613-го проекта — железная сигара в тысячу с лишним тонн водоизмещения и длиной в 76 метров. Естественно, предназначена эта штука ходить под водой. Но был в истории доблестного советского флота случай, когда сия махина выползла на берег. И, увы, берег не турецкий, который нам не нужен, а шведский.

Осенью 1981 года наше судно-разведчик «Линза» мирно дрейфовало в нейтральных водах близ славного острова Борнхольм. Море было на удивление спокойным, боевая служба шла по плану, моряки находились в нормальном, то есть рабочем состоянии, так что мы с кэпом позволили себе по рыбачить.

Не успел наш Михалыч забросить спиннинг в надежде выловить тресочку к обеду, как на ростры прибежал радист:

— Срочная, товарищ командир!

Командир, неласково поминая далекую «землю», бросил удочку на деревянную палубу и пошел в радиорубку.

А через пару минут застучали наши старенькие изношенные дизеля, и «Линза», величаво развернувшись, дала полный ход курсом норд-ост.

К вечеру мы были уже вблизи шведской военно-морской базы Карлскруна. И смотрели интересное такое кино. Точнее, телевизор. Все шведские каналы в этот, как, впрочем, и все последующие дни, демонстрировали одну картинку: подводную лодку типа «С», залезшую носом на шведские камни, и наших бравых подводников, появляющихся один за другим в рубочном люке, дабы покурить и подышать свежим воздухом. Как этот «кит» (если хотите представить его себе, вспомните кинофильм «Командир счастливой «Щуки») сумел так далеко выброситься на камни, похоже, останется тайной, покрытой мраком, ибо сие по всем законам физики невозможно. Хотя в истории этой таинственное так тесно переплелось с нелепым, что шведы до сих пор не могут поверить, что причиной захода русской лодки в шведскую базу — по суперсекретному фарватеру — была банальная халатность наших мореманов!

Дело в том, что «Шведский комсомолец» — так потом прозвали на Балтфлоте лодку-неудачницу — не имел желания даже входить в шведские терводы. Но в тот ненастный осенний день, когда подлодка шла в подводном положении, отказала навигационная система определения места «Дека». Как на зло, вахтенным офицером в те часы стоял замполит корабля, всплывать для контрольного определения своего места по звездам не планировалось, ибо в предыдущие дни «Дека» работала безошибочно и о том, что творится что-то неладное, догадались, лишь когда стальное брюхо «Эски» заскрежетало по супостатским камням. Ведь, если верить штурманской прокладке, лодка должна была находиться в сотне миль от шведских берегов.

Потом наши долго доказывали шведам, что во всем виноваты безграмотные и плохо подготовленные офицеры советской субмарины. Шведы упрямо твердили свое: такого не может быть, лодкой командовали высококвалифицированные моряки, ибо только профессионалы высочайшего класса могли провести подводную лодку секретным фарватером, да еще и в подводном положении!

Спор этот не закончился до сих пор. В 1996 году ФСБ России раскрыла попытки шведской разведки (при помощи спецслужб Латвии) завербовать нескольких офицеров Балтийского флота, в том числе и бывших. Причем в ходе очной встречи с офицером Боборыкиным, служившим ранее в Лиепае, где и базировался «Шведский комсомолец», шведские разведчики интересовались в первую очередь: не была ли авария ПЛ отвлекающим маневром для прикрытия другой разведывательной акции спецслужб СССР? Любопытно, что тогда, осенью 1981 года, шведы погнали такую волну по поводу козней советской империи зла, что Министерство обороны нейтральной страны неплохо погрело руки — бюджет флота и сил обороны Швеции был значительно увеличен. Да и в последующие годы с завидным постоянством шведы трубили о русских подлодках, замеченных в терводах Швеции. И даже сбрасывали на них глубинные бомбы. Естественно, безуспешно, если не считать того, что после подобных бомбометаний можно неплохо порыбачить.

Больше всех пострадали престиж СССР и командир ВМБ Карлскруны капитан 1 ранга Андерсон, который был снят с должности за потерю бдительности. Он первым прибыл на нашу «Эску» и, пытаясь избежать скандала, предложил помощь в виде буксира — дабы снять лодку с камней и отправить восвояси, в родные воды Балтийского моря. Наши же сдуру заартачились, дали радио в Москву, сигнал был перехвачен, и… пошло-поехало.

Не получив согласия на свое предложение, командир шведской базы пригнал к месту аварии катерок с 20-миллиметровой пукалкой, поставил его на яшку позади нашей лодки, чуть поодаль установил щит-мишень, и шведы устроили показательные стрельбы. Чтобы убедить коварных русских: любая их попытка сняться с камней самостоятельно будет пресечена.

И пуляли несколько дней, пока наши дипломаты улаживали конфликт. Все это время наша «Линза» бродила вдоль кромки шведских тервод. И еще пара корабликов, уже боевых, правда. На всякий пожарный случай. Когда 613-ю стащили с негостеприимных шведских камушков и на буксире доставили в Лиепаю, начался разбор полетов, в ходе которого, ясное дело, досталось всем. Кроме двух особистов, которые не теряли времени даром, а фиксировали, что надо, на том самом, не нужном нам шведском берегу. Чекистов, поговаривают, поощрили.

«Шведский комсомолец» навсегда вошел в историю российского флота как уникальный случай флотского головотяпства. А шведы до сих пор ищут в своих терводах российские подводные лодки.

Зря стараетесь, ребята. Повторить такой финт дважды невозможно. Это все равно что сбросить типографский шрифт с пятого этажа, а потом бежать со всех ног — посмотреть, сложился ли он сам собой в «Илиаду».

Что касаемо высокого начальства, то бог им судья. С тех и спрос другой, а чаще как бы сведённый до минимума. Это с нашей точки зрения. Ведь по логике военных, чем меньше начальства над головой, и, что не менее важно, — чем они дальше, тем служба слаще. У Миши пока этот этап службы маячил в необозримой дали. Нечто вроде лёгкой дымки на горизонте, едва обозначающей незримый, но почти осязаемо представляемый БЕЛОСНЕЖНЫЙ ЛАЙНЕР. Ах, как хотелось шагнуть пусть лишь на ТРАП этого корабля! Но начало, пусть зыбкое и нещадно попираемое от очередной штабной проверки к последующей с «оргвыводами», было положено. Ему уже более года, как присвоили ОЧЕРЕДНОЕ офицерское звание «старший лейтенант»!

Нет, конечно, отдельная каюта на одну персону, коей он себя считал, Михаилу пока не светила. Но волею случая в дальний поход ему так и не подселили положенного по корабельному расписанию младшего офицера. Поэтому по «квартирным» условиям наш «старлей» вполне мог ощущать себя как минимум, капитаном 3 ранга. Так размышлять ему вполне позволяли закрытые на ключ двери почти ПЕРСОНАЛЬНОЙ каюты.

По упомянутому выше расписанию в его жилище полагался ПРИБОРЩИК. Среди матросов, не имеющих «лык», то есть старшинских званий, но служивших не первый год, такой объект приборки был приемлем. Это считалось «клёво» и «саково». То есть вполне можно в отсутствии офицера вздремнуть, почитать книжку, а затем запросто имитировать влажную приборку.

Конечно же, Миша знал о «слабостях» матроса 2-го года службы по имени Митя. Так звала его в детстве бабушка, хотя в списке на вечерней поверке его именовали Дмитрий. И смотрел на происки Мити сквозь пальцы. Пускай себе, думал молодой офицер, зато у меня есть ПЕРСОНАЛЬНЫЙ приборщик! Не то что в училище! Тем и тешился.

Хотя время от времени «позволял себе усугубить со товарищи». Митя, как бы «не замечая» последствий «неуставных» контактов, и оперативно приводил каюту в образцовый порядок. Он даже достал где-то портреты Президента и Главкома ВМФ, что было безусловным дефицитом. И на этом поприще Мишу ставили в пример его товарищам по службе. Он в свою очередь пестовал матроса, подписывая ему увольнительные на берег. Но это в базе.

Спирт же командиры групп, коим был старший лейтенант, выдавали в походах их начальники «для профилактических работ». И называли сию жидкость «расходным материалом». Даже команда была такая:

«Командирам подразделений получить «расходный материал!» Но его должность пока «не тянула» на командира подразделения и «шило», сиречь спирт получал его начальник командир дивизиона.

Нет, он мужик не прижимистый и свою «норму» в 0,75 литра Миша регулярно получал из рук комдива. Хотелось, конечно, чтобы это были его собственные руки!

Поход намечался не менее, чем на полгода. И по его итогам заветная четвёртая звездочка старлею светила. А может и должность…А там и персональный сейф для ХРАНЕНИЯ шила! Но пока корабельный винт отмерял первые сотни миль к району боевой работы. Всё ближе подходили к Северному тропику, за чертой которого полагалось менять форму одежды на тропическую.

— Митя, завтра и послезавтра на дневные построения можешь не выходить. Только на вечернюю поверку-будь любезен. Тебе предстоит выполнить ВАЖНУЮ, почти Правительственную задачу: подготовить свою тропформу. А заодно и МОЮ. Усёк?

Конечно же «усёк». Нет ничего постылей, нежели построения в океане! А тем более-в тропиках. А тут целых ДВА дня свободен! Тем более, что вечером строили по кубрикам, где «годки» вожделённое «Я!» запросто отвечали, лёжа в коечке.

Матрос, даром что не выслужился до «лык», а тому были свои причины, «службу знал» досконально. И посему взялся сразу за офицерское обмундирование. Выгладил шорты «домашнего пошива» и ушил рукава кремовой рубашки на манер безрукавки. Размял троптапки, смазав их вазелином. Отутюжил походную пилотку и пристегнул козырёк от солнечных лучей. Оставались носки…или, выражаясь на корабельном сленге-«караси».

— Та-ащ старший лейтенант! А с «карасями что делать, выкинуть? Ведь новые почти, только «припылились» чутка?

Да, носки ещё не стояли, но «припылились» зело. Вываленные на средину каюты они издавали непотребное амбре. «Карасей» набралось едва не с десяток-другой. Явный признак холостяцкого образа жизни.

— Вот что, Митя, ты пока убери их с глаз долой. Да нет же, не в рундук! Вот тебе пакет, в него и сложи. Ну и того, засыпь их стиральным порошком. И водички туда. Да замочи слегка, а на досуге я их состирну. Только зашхерь (запрячь) пакет, а то помоха грозится шмон устроить. Понял?

— Так точно! Понть ясно! — что означало: «куда уж яснее».

И потекли безразмерные месяца похода…Одна боевая работа сменялась другой. Штиль радовал в промежутках между штормами, а пересечение экватора вообще отметили на ходу. Не далее, как в прошлом походе его праздновали с помпой. Так что крестить было, по сути, и некого. Все прятались в каютах и кубриках от изнурительного зноя тропиков. 50 градусов в тени и палуба как сковорода с шипящим антрекотом.

Весь экипаж загорел едва не по третьему слою. Корабельный же кок, старшина 2 статьи (был) Сазонов один ходил в «белых полусапожках» — следов от уставных носков. Он умудрился сварить брагу и угоститься ею на свой день рождения. А коли гуляли всю ночь, то Сазонов поутру вышел на деревянную шлюпочную палубу: отдохнуть «в прохладе, тишине». Да там и заснул. Первые же лучи тропического солнца буквально изжарили ноги выпивохи, оставив кожу под носками, шортами и рубашкой. Месяц санчасти и «белые полусапожки»-пожизненный подарок коку от тропиков. Теперь напомним, что злополучный пакет с носками покоился в укромном месте ПЯТЫЙ месяц. Нужды в носках на югах не было.

В общем-то в тропиках допускаются кое-какие вольности в одежде. Обязательными на построении пилотка-фуражка с рубашкой и шорты. Носки носили чудаки и кок Сазонов. У него своя специфика. Ни приборщику Мите, ни тем более Михаилу мысль о «карасях» и в голову не приходила. «С глаз долой, — из сердца вон»-классика! Митя же получил старшинские погоны и с бывшим шефом разве что здоровался. Он готовился на гражданку. А командиру группы реально светила должность комдива. До «карасей» ли тут!

Эх, «знать бы, где упасть!». Но падать вроде никто не собирался. В том числе и новый приборщик разухабистый москвич Костя. Тот тоже ждал ДМБ, хотя с переменным успехом. В каюте офицера он бывал от случая к случаю, чаще-отоспаться. Частенько случалось, что офицер едва успевал подмести за приборщика вечерние окурки. И сменил он Костю на Серёжу. А корабль тем временем уже полным ходом шёл в базу. А это значило, что стоит бросить «яшку», то есть якорь, как явятся штабные с проверками.

— Серёженька, милок, давай-ка, дружище наводить порядок в каюте! Барашки отдрай, расходи. Вымой всё досконально. А придём в базу, пойдёшь на берег. Так что действуй! Усёк?

— По-онть ясно! Усёк! — браво ответил Сергей. А Мише в его чисто корабельном «по-онть ясно» послышалось нечто знакомое, но давно забытое. «Хороший парень»-, подумалось ему. И всего-то.

Перед обедом наш старлей, по обыкновению, решил зайти к себе в каюту.

И уж было вышел на офицерскую палубу, предвкушая приятную прохладу от кондиционеров. Но…В проёме коридора увидел дверь своей каюты. Та, как видно была заперта. Сергей ушёл на обед. В нос ударил едкий незнакомый запах. Что это? Неужто неугомонный Фёдор Поликарпович, новый командир корабля решил увековечить себя в им же изобретённой тренировке? Но противогаз был возможно в каюте, хотя мог быть и на боевом посту.

Народу собралось многовато. Некоторые были уже в противогазах. Корабельный начхим даже успел развернуть ПСО (пункт санобработки), облачившись в химкомплект, как и его подопечные. Старпом, едва шагнул в злополучный коридор, как дал команду обьявить «химическую тревогу» и отключить вентиляцию офицерской палубы. Старлей стоял как телеграфный столб. В голове гудело. Страшная догадка истязала мозг: «Не может быть!» Сыграли тревогу. Какой уж тут обед! Кто-то из его подчинённых сунул в руки противогаз. Но он продолжал держать его в руках. Тут же прибыл офицер-штабист, выполнявший в походе роль особиста. Прибежал старшина трюмных по вызову особиста:

— Что у вас в трюмах ядовитого, что попало в вентиляцию? Химик, доложи экспресс-анализ! Какое ОВ (отравляющее вещество), концентрация?

— Есть подозрение на Ви-газы! Концентрация зашкаливат! ОВ эстеразного действия, смертельное, действует через кожу! — промычал через мембрану начальник химслужбы каплей Семзюкаев.

— Всем, кроме личного состава ПСО покинуть палубу! — уже от своего имени изрёк штабной, будто не замечая старшего по званию старпома. Но, коли тревога сыграна, то и действовать следует по расписанию.

— ПСО и владелцам: вскрыть каюты! Определить источник ОВ! — это уже скомандовал старпом.

А, будь что будет, пробормотал молодой офицер и ринулся к своей каюте. Но, едва он распахнул дверь, как стоявшие в коридоре попятились в ужасе. Они всем телом ощущутили проникновение сквозь кожу этого самого «эстеразного» из числа Ви-газов.

— Погодите, я сейчас! Я знаю!! — прокричал невзрачный матросик, прибежавший вопреки тревоге даже БЕЗ ПРОТИВОГАЗА! Миша увидел своего приборщика Серёжу, его «по-онть ясно», тут же всплыл в памяти злополучный пакет с носками. А Серёжа уже стоял в дверях каюты, весь сияющий: «Не боитесь! Никакие это не Ви-газы, это «караси» Михаила Самойловича!

Даже когда пришли в базу, на офицерскую палубу правого борта никто и не помышлял соваться. А офицеров соседних с Михаилом кают отправили на берег по домам. Ведь расселить удалось немногих. Сам старлей сник и чуть было не запил горькую: «Накрылись медным тазом мои звёздочка и должность!»

Ан нет, флагманский химик выхлопотал герою и его приборщику Сереже очень даже не хилые поощрения. И уже через пару месяцев друзья обмывали каплейские погоны соседа по каюте и проводы его комдива на более высокую должность. Так что понимай: теперь он с лёгкой руки приборщика-Михаил Самойлович! А Сергей укатил на родину в отпуск. На вопросы: «А за что отпуск-то?», — неохотно отвечал, что спас команду корабля от отравления. А что! Вы бы сами понюхали…

В казарме учебного отряда подплава, что на Дунькином Пупу — сопки Владивостока наводили порядок и потому стоял несусветный бардак. В одном углу навалом койки с тумбочкой дневального и телефоном наверху, чтобы молодому служба мёдом не казалась. В другом-экзотический терем из матрасов: «Вигвам матросов-пацифистов». Или — дворец Семирамиды из 1000 и одной ночи. В нём обитали мы-«дюжина смелых», остатки от некогда легендарной третьей роты курсантов-химиков.

Большинство давно распределили по базам и кораблям. Но вовремя спохватились: в карауле-то некому стоять! Пока молодое пополнение примет присягу, все посты остаются без «охраны и обороны». Но мы, то есть оставшиеся, успели «забить болт на службу», выражаясь точнее — «шланговали». Командование в нарушении всех и вся вменило нам караулить ВСЕ объекты и сразу от супостата оставшимися силами. Силы — это были мы.

Теперь, единственное, что входило в наши обязанности (кроме приёма пищи и сна и справления нужд) — это стоять в карауле «через день на ремень». Посты сдваивали, а то и утраивали. «Трёшки» особенно ценились, ибо ни начкар (начальник караула), ни проверяющий часового не могли сыскать даже засветло. Ночью проверять опасались, ибо «абреки», то есть мы, стреляли почём зря.

Периметр и прочие объекты располагались по квадрату с немерянной стороной с версту, а то и более.

Мы действовали по схеме: «Когда бдим мы, — бдят все!» Боезапас выдавали на все внешние посты, на охрану арсенала штаба и знамени части. Начинали стрелять часовые у химскладов или боезапаса. Их с удовольствием дублировали на вышках, осыпая ночной город пулями на излёте. Начкар, мичман в «положении», то есть с животом и в возрасте, мчался по тревоге к крайнему стрелявшему: «Стрелял? А чего стрелял? Ах, дублировал…» На следующем посту та же картина. Отмахав 4–5 километров в стиле «стрекоча», начкар выслушивал очередного и крайнего караульного: «Ты-ых-ых (задыхаясь) стрелял-ых-ых-ха? А ч-чего стрелял?» И на сей раз марафонец КС (караульной службы) слышал легенду:

— Да, эвона там, нет, вроде во-он там как зашевелится! Ну я и кричу, стой, мол. Лежи, вернее, как бы стой! А он опять: как зашевелится, аж страшно стало, вроде много их. И, похоже, уже окружают…Ну я и опять; «Стой, стрелять буду!» Затвор передёрнул, а флажок на автоматической стрельбе. Ну я и… Может и убил кого…Или дальше. Я их очередью! Мне отпуск дадут?

— Дадут! Я, бля, прямо здесь тебе отпуск дам! Скоко патронов спалил? Твою в душу! Меня Костиков повесит на яйцах за них! Вместе в «отпуск» отправит на губу! — Мичман с караулом ещё долго шарят по густющей субтропической траве, добросовестно собирая клещей. Из темноты периодически доносилось «Ой, бля!» Это они падали, запнувшись о старый ящик или наступив на ржавый обруч от бочки, что ещё больнее, чем на грабли. «Учения» проводили при завидном совпадении вахт наиболее «почитаемых» начкаров. Снимать, а тем более наказывать нас запретил САМ строевой школы майор Костиков. Его побаивался даже капраз Эпштейн-начальник школы, характеризуя подчинённого: «Напьётся — зверь!»

Самыми паскудными постами были те, что в самом штабе. Там, особенно днём, стоишь, как «три тополя на Плющихе»: даже до ветра не сбегать. Их «продавали» за четыре пайки сахара или масла. Хочешь махнуться «на вольные хлеба» у складов ГСМ или химимущества — гони сахар! Отстоять за меня в долг «оловянный солдатик» Кондыбин не согласился: «Да ну вас, скоро сам золотуху лечить буду! Вот отосплюсь на складах, тогда и отъедаться начну. Копи масло, корефан!» И пошёл я гладить суконку и брюки первого срока: на мою долю выпало стоять в штабе. Что поделаешь: сахара с маслом в рационе учебки за один рубль и пятак в сутки, равно как и хлеба с компотом недоставало всем. Мне есть хотелось даже во сне: культуризм требовал калорий.

Стояли по два часа через четыре по стойке «смирно». Ночью — аналогично. Три поста и дневальный у входа. Его, как не принявшего присягу, а это был «парень с гор и в тюбетейке», научили самым необходимым словам на русском. Привожу перечень с переводом, чтобы не повторяться. Если чего перепутаю, то будьте снисходительны: я вырос в Сибири, где учился с казахами и немцами. Так что не обессудьте и попробуйте на досуге найти словарь или разговорник бурятского, или адыгейского языка. То-то же!

А потом ведь не мемуары слагаем, а байки «травим».

С развода чётко печатаем шаг к чугунному парапету и мраморной брусчатке штаба. По дороге успел подобрать пару «жирных бычков»-окурков: курева за 80 копеек не больно накупишься. Про СПИД в те времена не слышали. Не брезговали и «стрельнуть». Ночью покурим втихаря. Нельзя, конечно, но ночью особенно хочется затянуться дымком, вспомнить о доме… Развели: арсенал, секретка, знамя. Все одеты по «форме три» — парадной. Чехлы на беске белёхонькие-муха не сидела! Её средина, продавленная затылком при «отдыхе» в караулке. Там, как известно, подушек не выдают. Так что, будьте любезны: головку на бескозырочку. А под бочёк сосновые доски, крытые кузбаслаком в прошлом столетии. Сооружение скромно именуется топчаном (не путать с нарами — это в полуэкипаже и там одеяло на троих выдают).

И ведь надо же: к старости человек совершенно теряет вкус к жизни. Ему даже на мягчайшем матрасе без инородных катышей и пуховой(!!) подушке не спится. Ну не уродство ли?! Помнится, только сменишься, затолкаешь «кирзуху» (перловую кашу) в ливер, прольёшь стаканом чая и… Хоть стреляй над ухом: ни один мускул не дрогнет, за исключением любовного, да и то по молодости.

Опыт стояния в карауле у штабных дверей и знамени в чехле из плексигласа (оргстекло) был и немалый. Где-то к 19–00 кабинетных служак «как Фома буем» сметал. Дежурный по отряду уходил из штаба на «государеву службу», становясь оперативным «всея школ и окрестностей». Получалось, что его функции на ночь выполнял «парень с гор» у телефона на тумбочке. Ему даже разрешалось сидеть.

У оперативного же была где-то неподалёку «оперативная изба», там благоразумно предусмотрели диван в полный рост лёжа. Подушка, правда ватная, но имелась в соседствующем шкафу. Дежурь себе и не горюй. И не мешай нести вахту другим. Так нет…

Местное время 21–00, может позже. Сон на посту-преступление. Но Штирлиц-то спал! Хотя делал это по-особому и недолго. И мы старались не нарушать… в принципе. Расклад такой: дневальный (тот самый) запирает двери на швабру и дремлет в пол глаза, сидя за столом. Те двое, что у дверей, намотав ремень автомата на руку, сидя на газете и ковровой дорожке умудрялись прикрыть полтора глаза. У знамени вообще не дремал: не тот пост. В разводе через раз на недреманном посту будет бдеть следующий из трёх караульных. Всё бы так, только…

Часа в три ночи входную дверь дёрнули. Затем ещё раз и посильнее. Батыр Салтынбеков (вымышленное) даже не дремал, а вовсю наслаждался во сне картинами цветущих лугов предгорий. Я стоял «во фрунт» с автоматом шагах в десяти от спящего. Но был полностью убеждён, что сын гор видит отроги Памира и не меньше. Как мог тише и внятней попытался внедриться на альпийские луга: «Батыр, курку!! Кель монда!» (Батыр, полундра, иди сюда!). Но, увы: изуродованная, но всё-таки родная речь сделало его калмыцкую физию ещё шире: он улыбался. Ничего не оставалось, как перейти на казарменно флотский сленг старшин: «Батыр, твою в душу и отверстия для вентиляции — подъём!!»

Тем временем в дверь начали стучать уже ногой с истошным криком: «Вахта, вашу в душу! Открывайте!» И ошалевший дневальный чуть было не вытащил из ручки швабру, но осёкся, услышав: «Куда, твою мать, кет эргэ! Анда ёкларга кораллы за углом!» (Назад, разбуди часового за углом!). Но караульный у секретки уже смекнул и свистнул в полумрак коридора, добавив: «Мишка, атас, дежурный!»

Мгновение и сложенные газеты убраны под дорожку, физиономии разглажены.

«Батыр, ач, ач арга башлык!» (Батыр! Открывай, начальнику быстрей!» Он и открыл. На пороге стоял офицер с повязкой дежурного. Парень, кланяясь на восточный манер, испуганно залепетал: «Урын бар дневалиня Султанбеков! Бик якши, башлык! Рахмет… Чаепле, башлык! Яш, яш чаепле!» (Дневальный Султанбеков! Всё хорошо. Спасибо. Виноват, начальник…Не знаю. Молодой ещё). Но проверяющий, выслушав этот бред, рявкнул: «Смир-рна!» И тотчас пошёл по коридору вглубь штаба.

По сути-он шёл без начкара или разводящего. Грубое нарушение Устава караульной службы. И я взял автомат на изготовку: «Стой!» — Я т-те постою! Всех посажу! Спят, понимаешь, закрылись… — Стой, стрелять буду! — и тут же дослал патрон, клацнув затвором. Этот звук знает каждый военный и уважает его, как никакой другой. — Да ты что, гадёныш, ослеп? Я де-жур-ный! Дай пройду!

Но здесь капитан «сам себя высек»: зная, что не прав, полез на рожон. А это предписывало часовому стрелять. Что и было сделано: классически одиночным выстрелом и в воздух, то бишь в потолок.

Ужасный грохот отозвался эхом во всём штабе. Осыпавшаяся штукатурка и пыль покрыли ковровую дорожку. Дежурный присел «на карачки», дневальный и вовсе упал, и закрыл голову ладонями. С автоматами наизготовку из полумрака коридора выскочили Мишка и Стас. Теперь уже три ствола смотрели в сторону покрытого пылью штабиста. И он, трясясь на полусогнутых ногах, несвязно бормоча: «Нет, нет, нельзя! Вы не посмеете! Я сейчас уйду… ухожу уже…», прошёл вдоль стены к выходу. И исчез в ночном поёме двери.

Но на улице ошалевший дежурный заорал: «Караул! Караул, ко мне!» Дважды грохнул выстрел из ПМ (пистолет Макарова). Потом крики и топот яловых ботинок, именуемых «гадами». «Ну и ладно, подумаешь, цаца какая! Штабной, а устава не знает. Де-ежурный! Видал я такого дежурного…» — Размышлял я, вполне реально готовя себя к гауптвахте: кто он и кто я. «Гусина кака»-так говаривала моя бабушка. Тем временем просунулся в дверь начкар.

— Начальник караула ко мне, остальные на месте! — зученно прохрипел от волнения я.

— Ты эта, Валера, поставь флажок на предохранитель! А то сдуру и в меня пульнёшь! Да убери ты автомат за спину! Во! — совсем по свойски попросил мичман. Конечно же, убрал я этот чёртов АК.

— Товарищ мичман, я ему всё как надо сказал. А он всё равно идёт. А так нельзя. Ведь знает, поди! Ну я и…ведь не ранил даже!

— Ты успокойся. Утром разберёмся. Тебя уж через полчаса менять надо. Остаёшься? Да патрон из патронника убери. Уже убрал? Ствол подними и нажми на курок. Ну и всё. Не балуй боле! А вы чего рты раззявили, басурманы хреновы!

Это седой начкар выдворил двух, сопровождающих его вооружённых караульных. Ушёл и дежурный капитан. Всё стихло. Вскоре пришла смена караула. Начкар, мичман Шевелёв уже ждал нас, «штабную» троицу: «Ну, соколики, повеселите старого мичмана! Уже и по-ихнему бормотать наловкались? А кто научил «батыра» швабру в дверь воткнуть?! Еле отбрехался. Да и вы помалкивайте. Хрен с ним, с этим капитаном! Батька у него больно высоко сидит. Вас-то послезавтра ту-ту на теплоходе «Союз». Уже приказ есть: старшины-срочники за вас стоять будут… Так-то! Ну, чисто «абреки»! Отдохнём хоть от ваших фокусов.

А по прошедствии суток мы стояли на плацу школы с вещмешкаи за спиной и слушали приказ. Сопровождающим до Камчатки назначили нашего преподавателя по дозиметрии старшего лейтенанта Хрипунова. Это был на редкость лояльный к курсантам офицер. Мы ему отвечали взаимностью. И, вопреки сложившейся традиции, мы не выпивали все трое суток пути. Вне каюты, конечно, потому как охота и деньги были.

Постоянно до одури хотелось спать. Дневальный из молодых едва мог добудиться, чтобы построить заступающих в караул. В отместку его тумбочку водрузили на вершину горы из коек. Этот «Эверест» он брал бессчётно, бегая в промежутках с докладом к входным дверям.

Прибывали молодые матросы из полуэкипажа сразу человек по сто. И, чего сроду не бывало, стали набирать парней из азиатских республик. И это на такие корабли, как наши! Случались и среди них кто пошустрее, но по-русски-то они практически все бельмим никак, то есть не понимали. И нам вменили учить их самым необходимым словам. Негласно, конечно.

Вот мы и учили. Посчитали, что самыми главными совами следует считать: камбуз, гальюн, старшина, дневальный, есть-так точно и, конечно же, — «виноват». Педагоги, прямо скажем, были из нас аховые. И мы больше ржали над ними, нежели учили азам. Нас это безмерно веселило, смеялись, глядя на нас и «учащиеся». Уж они-то относили смех к безусловным своим успехам в познании «великого и могучего». Но им было смешно до коликов, когда мы повторяли ихние слова.

Некоторые сложности упускали напрочь. Такие положения как: «жи-ши пиши через «и», суффиксы очек-и ечек-. Не стали открывать тайну в различии глагола и существительного. Отказались вдалбливать прелесть троекратных повторов, гиперболы и вводных предложений. Так что о деепричастиях и наречиях и заикаться не стоило: коли офицерам надо-пусть попробуют сами. С трудом разъяснили разницу между «был», «была» и «были». Но они нашли для всех трёх случаев универсальное слово «биль». Как могли, пояснили, что «билль»-это американское слово, а им нужны русские. А уж коли брать русское «бил», то это прошедшее время от глагола «бить». И их бить нельзя ни в каком времени. Сошлись на «биль» во всех родах. К примеру: «старшина биль». Ну, «биль», так «биль», и она с оно — тоже «биль». Курсы-то ускоренные!

В итоге мы научились кое каким словам из ихнего языка. Причём ученики чуть ли не захлёбывались от смеха над нашим произношением. Продвигались в педагогике и мы. Так что вскоре появилось немалое количество модификаций таких слов, как дневальный: девальни, дывална, днемаля и т. п. От смеха мышцы на наших животах укреплялись лучше всякого занятия штангой. Дальше-больше. Перешагивали словесный барьер уже математическим методом аппроксимации (приближения с максимальной возможностью).

Большинство из нас были призваны из технических ВУЗов. Вполне резонно, что «приёмами» педагогическими мы обходились минимальными. В результате родился незатейливый русско-узбекско-казахский разговорник с азербайджано-киргизским уклоном в условиях Предгорий Памира. Так что новенькие обогатили наш лексикон словами: «мая»-мой, моё, наше; «галын»-гальюн, «кабыз, кубыз, камуз» — камбуз и тому подобное в достаточном ассортименте.

Но, если по правде, то наши выученики научились понимать нас куда лучше, нежели мы их. Кое что помнится доселе: бельмес, бельмим — не знаю; бутенляй тиле-придурок, совсем дурак, сам дурак; нича кыч красын — кричит, как баба; сонын — потом; онламым — не в курсе, не моё. Для нас тяжелее всего давались их замысловатые фамилии. Судите сами:

Курбангулыбердылихамедоглы. Были и попроще, отчаянно доказывали своё родство чуть ли не с самим Пророком Мухамметом.

В принципе мы могли с таким же успехом утверждать Адама с Евой нашими прародителями (кстати, негры-тоже). В стихийной языковой лаборатории был хороший элемент внедренческого характера-дневальный. На этот пост подбирали наиболее податливых к изучению языка варягов. Офицеры обходили наш «гадюшник», предоставляя надзор старшинам учебного отряда и старшине роты.

В казарму заходит главстаршина Овчинников. У входа матрос-мусульманин, относительно сносно отдав честь, орёт: «Рёта, атас-с! (наша школа) Стащина-бабай, мая дывальна».

— Миш, спроси у Овчинникова, может сводит нас в культпоход на пляж по робе. Хотя бы на Патрокл! — спросил изнемогающий от Владивостокской июльской жары курсант Сазонов.

— Спохватилась Меланья, когда ночь прошла! В увольнении наш товарищ главстаршина. По парадной с утра приоделся. А его роба во-она, на вешалках сохнет. К ночи, поди, причапает, вот и искупнёшься…Под душем у забора. А может в самоход? — тут Мишка посмотрел в мою сторону. С ним я не единожды хаживал за забор к местным девчатам. Но это было поблизости и после отбоя в выходной: минимум начальственных глаз. А тут…

— В принципе, мысль неплохая. А наглость-второе счастье! Значит, идём на Патрокл! Кто ещё изнемогает и до смерти хочет воткнуться в волны Амурского залива? Замечательно, значит весь взвод. А кто обожает гауптвахту? Странно: ведь вполне реально при нашей затее именно туда и попасть. А вы нос воротите! Хотя, если будете слушать меня как и Овчинникова, то риска почти никакого. Сазончик, тащи сюда робу главного!

Суть авантюры была проста: строимся, берём лопаты, мётлы и идём «убирать территорию» за забором учебки. Это был наш объект и номер должен пройти как по мастерству, так и художественно-артистически.

— Значит так: шаг делаем предельно строевым, а петь как на праздничном смотре. И не дрейфить ни в коем случае! Даже если встретим патруля от авиаторов. Ведь мы, как есть подводники!

Уже через пять минут вся наша «джаз-банда» была готова в «культпоход» с мётлами и лопатами в положении «на пле-чо!». Я напялил робу Овчинникова с погончиками главного старшины.

— Стано-вись! Р-ряйсь, смирно! Ша-аго-ом марш!

В роте, кроме нас, последних из отбывающих по распределению на Камчатку, не было ни души. Если не считать дневального и его сменщиков, да дежурного по роте. Хотя и роты в обычном понятии-не было, одно название, да молодёжь для приборки.

— Р-рясь, р-рясь, р-рясь, два, три! — входил я в старшинский раж. Голосом бог не обидел и командных ноток было не счесть. Вот только лычек не было…своих.

— Левое плечо вперёд! Не частить! Р-рясь, р-рясь. Два, три!

Вышли на плац. Здесь желательно по-шустрому: упаси бог кого из знакомых офицеров увидеть! Хотя маловероятно: кто в отпуске, кто на сходе, а прочие в отъезде за молодым пополнением со старшинами. Но, бережёного бог бережёт.

— Запевай!! — Тут ребята переглянулись, не лишка ли дал новоиспечённый «старшина»? Хотя тут же исправили заминку и загорланили что есть мочи:

Перестройка пришла на флот, как обычно приходит чума: внезапно и беспощадно. Вначале на построении 118-й бригады охраны водного района (ОВР) комбриг с металлом в голосе объявил во всеуслышание, что водка — это страшный яд. Зная давнюю и стойкую приверженность самого комбрига к зеленому змию, все его речью были несказанно удивлены.

— Наверное, головой заболел! — подали голос сочувствующие из задних рядов.

— При твердом рассудке до такого ни в жисть не додумаешься!

С задними рядами немедленно согласились и передние:

— Скорее всего, вчера и перебрал!

Лаконичного и грустного комбрига, тем временем, сменил куда более словохотный оратор — начальник политического отдела. Призвав к авторитету партии и, обрисовав в общих чертах всю сложность и противоречивость международной обстановки, а также агрессивность блока НАТО на Балтийском театре военных действий, он затем, ни с того ни с сего, но решительно, объявил бригаду зоной тотальной трезвости.

Тут уж развели руками даже видавшие виды мичмана.

— Какой такой трезвости? — не мог никак уразуметь сказанного древний ветеран дивизиона тральщиков старший мичман Анисимов, помнивший еще легендарные наркомовские сто граммов.

— Тотальной! — повторили в ухо старику.

— И удумают же! — поник головой ветеран. — Сколько прослужил, но такого что-то и не упомню!

— Это когда все друг за другом следить будут, чтоб никто лишнего не принял! — объяснил ему доходчиво суть устрашающего термина дивизионный минер.

— Вот сподобил бог дожить до страшных времен! — горестно вздохнул ровесник Кронштадтского мятежа и тайком перекрестился.

На своем веку герои-овровцы видывали, казалось, немало всякого и удивить эту отпетую публику было чрезвычайно трудно, однако, на сей раз выступление начальства потрясло всех.

— Если это не понарошку, а всерьез, то через пять лет от нашего родного ВМФ останутся рожки да ножки! — провидчески высказал глубокую мысль известный теоретик и аналитик дважды снятый и трижды разжалованный капитан-лейтенант Пигулевский.

— Как же мы после морей без кабаков-то будем? — не на шутку заволновалась бесшабашная офицерская молодежь.

— Как же мы теперь без шила? — взгрустнули растревоженные душой и сердцем командиры кораблей.

А с трибуны неутомимый начпо все говорил и говорил хорошо поставленным голосом:

— Все мы отныне проводники трезвой линии. Каждый из нас теперь должен испытывать классовую ненависть к алкоголю как к американскому империализму, ибо последний и есть главный распространитель этой общечеловеческой заразы! Вступая на путь решительной борьбы за здоровый образ жизни, генеральный секретарь требует от нас пить как можно больше фруктовых соков и проводить вечера трезвости! Ну а для особо несознательных мы заменим этиловый спирт на метиловый! Пейте за наше здоровье и вываливайтесь быстрее из перестроечных рядов на кладбище истории!

Последняя фраза вызвала сдавленный стон в тесных рядах овровцев. Такого неслыханно-подлого коварства, как замена родного этила на смертельно ядовитый метил, не ожидал никто. Теперь даже для отъявленных скептиков стало очевидным: случилось нечто страшное и непоправимое. Услышав о надвигающейся спиртовой катастрофе, тоскливо дернулся и поник головой даже комбриг.

— А где у нас тут лейтенант Пупынин? — продолжал, тем временем, свое аутодафе начальник политотдела.

— Я! — высунулся из строя розовощекий пухлый лейтенантик.

— Ты у нас, говорят, жениться собрался? — насупил брови начпо.

В ответ несчастный Пупынин промямлил что-то нечленораздельное. Ряды военморов невольно всколыхнулись. Внезапный переход от алкогольной темы к свадебным делам вызвал живейшее участие, хотя связь пьянства с женитьбой не смог уловить никто. Непонимание, как известно, рождает смятение и страх, а потому морской люд напрягся в ожидании неизбежного и не ошибся, ибо услышанное превзошло самые мрачные ожидания.

— Отныне мы начинаем проведение кампании по внедрению трезвости в наш быт и свадьба лейтенанта Пупынина будет первым опытом в решении данной проблемы. Мы с комбригом лично посетим вашу свадьбу, и не дай бог увидим хотя бы одну бутылку пива на столе!

Комбриг, стоящий рядом с начпо, подтвердительно кивнул головой, но скорбное выражение его лица явно не соответствовало торжественности момента.

— Что же тогда нам надо пить? — робко пискнул лейтенантик.

— Соки, только соки! — гневно бросил недогадливому главный политработник бригады. — Хотя можете, разумеется, добавить и газировки с лимонадом!

Лейтенант сразу сник, а строй застонал.

— На вашем примере мы проведем показательное мероприятие, а потому помимо меня и комбрига в нем будут участвовать члены партийной комиссии и комитета комсомола, ожидается прибытие корреспондента флотской газеты и инспектора политического управления! — продолжал рубить фразу за фразой, вошедший в раж политработник. — Завтра будет составлен план и назначенные ответственные за каждый пункт! Невесту с женихом, родителей и прочих я буду посписочно инструктировать лично! Опыт первой безалкогольной свадьбы будет обобщен и распространен во всех соединениях флота!

Когда поникший лейтенант встал в строй, тот отшатнулся от него как от чумного. Минет перестройка, канет в лету реформация, растает как талый снег демократия, но до конца своей службы лейтенант Пупынин так и останется для всех "лимонадным Джо".

Увы, все происшедшее в тот теплый майский день на причале ОВР было только первой перестроечной забавой — борьбой за всеобщую трезвость.

Буквально спустя несколько дней зоной тотальной трезвости был уже объявлен весь Балтийский флот, а заодно и Латвийская республика. Что это означает на практике, все очень скоро почувствовали на себе. Первым делом прикрылись все питейные заведения и соответствующие магазины. На весь город был оставлен лишь один дохлый магазинчик, очередь в который занимали едва ли не с вечера. Но и это не все! Внезапно сверху в массы упало некое постановление, в коем говорилось, что гражданам в спецодежде водки в руки не давать! А потому, когда, отстояв несколько часов в гудящей и галдящей очереди, овровские ходоки, наконец-то, протянули свои мятые рубли в вожделенное окошечко, их оттуда послали куда подальше:

— Видите написано: «В спецодежде не выдавать», а вы, куда в форме своей за водкой лезете! Идите отседа, пока милицию не вызвали!

— Но ведь это военная форма, а не какой-то там рабочий комбинезон! — пытались, было, слабо протестовать, огорошенные услышанным, ходоки.

— Все одно спецодежда! А потому вам отпускать товар не велено! Так что не держите очередь, отходите! Я из-за вас неприятностей иметь не желаю!

В родной же бригаде, тем временем, все поголовно дружно подписывались на новомодный журнал "Трезвость и культура". Груды этих журналов валялись теперь повсюду. Читать их, впрочем, можно было только по утрам, да и то тем, у кого нервы покрепче. Вечернее чтение грозило обернуться ночными кошмарами. Дело в том, что содержание "трезвостей и культур" составлял жутчайший подбор душераздирающих историй из жизни алкашей и их детей-олигофренов с неизменными красочными суицидами в конце каждого повествования. Еще страшней были иллюстрации, с которых на перепуганных читателей скалили зубы, потерявшие человеческий облик монстры. Теперь на политинформациях, лекторы устраивали диспуты о том, какая статья сегодня является более злободневной: "Жизнь в белой горячке" или "Смерть на дне бутылки"? Что касается матросов, то им новый журнал, несмотря на всю рекламу, не понравился. Сделанный из толстой лощеной финской бумаги, он был очень жесток, плохо мялся, а потому совершенно не подходил для употребления.

Машина борьбы за трезвый быт тем временем набирала все новые и новые обороты и все с замирание сердца ждали, кто же окажется ее первой жертвой? Шли дни, однако показательной жертвы все никак не могли найти. Бригада словно вымерла. Жертва явно не хотела попадаться. Даже самые отпетые алкаши ходили теперь трезвее грудных младенцев и только глаза их, полные невысказанной муки, говорили о том, что терзало ныне их души и сердца. Комбриг и начпо нервничали. В соседних соединениях уже провели пару-тройку показательных четвертований над попавшимися с запахом. Наверху это было оценено как проявление бдительности и принципиальности. На робкие же доклады овровского начальства, что у нас, дескать, пока все спокойно, сверху слышался командирский рык:

— Не верю! Не может быть, что бы ваши алкоголики так быстро перестроились! Вы или плохо ищите, или занимаетесь очковтирательством!

И то и другое в то судьбоносное время звучало почти как приговор. А потому бедный начпо теперь почти дневал и ночевал на кораблях, обнюхивая всех, кто попадался ему на пути. Для этого он с каждым встречным утомительно долго здоровался, и что-то задушевно распрашивая, одновременно, что есть силы, втягивал носом воздух.

— Ну что? — выспрашивал его комбриг, после очередного рейда. — Отыскал хоть одного!

— Прячутся, заразы! — горестно сокрушался начальник политотдела. — Но от меня не укроются, я и под землей найду!

— Может закусывать чем-то стали! Они ж, сам знаешь, какие у нас хитрющие! — размышлял вслух комбриг, машинально крутя в руках покрывшуюся пылью рюмку. — Ты по глазам смотри. У кого блестят, того и хватай!

Но и глаза в ОВРе не у кого теперь не блестели. Да и с чего им было блестеть, когда вся жизнь для обитателей бригады превратилась отныне в сплошное воспоминание о далекой и счастливой жизни, когда все было дозволено.

— И почему люди не верблюды! — горестно вздыхали в кают-компаниях, давясь осточертевшим компотом. — Налили бы себе шильца в горбик загодя, а сейчас и кайфовали помаленьку!

Что же касается жертвы, то она все же была найдена, однако, при обстоятельствах о которых ни комбриг, а уж тем более начпо, никак не могли и предположить.

Все случилось на бригадной научно-практической конференции "Пьянство — враг боевой готовности". Какой вклад в мировую науку собирались внести бригадные ораторы, так и осталось для всех загадкой, но сама конференция шла довольно бойко. Каждый из выступающих, как мог, клеймил все плохое и хвалил хорошее, перемежая свою речь сочными цитатами из вступлений Генерального секретаря. Комбриг искоса поглядывал на сидящего рядом командира военно-морской базы. Адмирал привычно подремывал, сохраняя суровое выражение лица. Начпо тоже поглядывал на сидящего в президиуме инспектора политуправления, как мы мол, дескать, громим треклятое пьянство. Инспектор, однако, в ответ лишь кривил рот:

— Перцу! Перцу в выступлениях маловато! Задор комсомольский не чувствуется!

Какого перцу хотелось инспектору, начпо так и не уяснил, а что касается задора, то тут же принялся искать глазами в зале своего помощника по комсомольской работе.

Лейтенант Шура Кельбус, тем временем, мирно посиживал в глубине зала, наслаждаясь чтением рваного журнала с окончанием романа о детях Арбата. Ни начала, ни продолжения романа Шура не читал, а потому теперь, силился проникнуться пониманием тягостей судеб книжных героев, которых все почему-то не любили и за что-то устраивали по ходу сюжета всяческие пакости. На душе помощника начальника политотдела по комсомольской работе было чисто и светло. Свою задачу на конференции Шура уже блестяще исполнил. Перед ее открытием он, поднялся на трибуну, и хорошо поставленным голосом объявил:

— Предлагаю избрать почетный президиум нашей конференции в составе Политбюро ЦК нашей родной коммунистической партии во главе с неутомимым борцом за перестройку, демократизацию и трезвость генеральным секретарем товарищем Горбачевым!

Слова его заглушил шквал запланированных аплодисментов, после чего Шура сказал:

— Позвольте ваши аплодисменты считать за единодушное одобрение моего предложения!

На этом его миссия на сегодня считалась завершенной, а потому чтению о трудной и опасной жизни московских юношей Шура предавался с чувством исполненного долга. Когда же он случайно, подняв глаза, и внезапно встретился взглядом с пристально смотрящим на него начпо, то просто онемел, не в силах понять, что же от него еще требуется. Меж тем начпо недвусмысленно кивнул своему помощнику на трибуну, а затем, привстав, и изобразив предельную веселость на своем лице, объявил:

— А вот тут комсомол наш еще руку тянет, выступить хочет! Тоже есть что сказать! Дадим, товарищи, слово комсомолу? Слово предоставляется лейтенанту Кельбусу!

Соседи по ряду с неодобрением поглядели на Шуру. Время было уже вечернее, конференция явно близилась к своему завершению и еще один неожиданный, тянущий руку выступающий был всем неприятен. Шура же, услышав даденную ему команду, отложил в сторону рваный журнал, бодро встал и поспешил к указанной ему трибуне. Что и о чем говорить, он не имел ни малейшего представления. Единственное, что он успел вспомнить, поднимаясь к трибуне, это то, что пьянство — враг боевой готовности. С этого тезиса он и начал свое выступление. Повторив его несколько раз, Шура на минуту задумался, о чем же еще можно поведать залу. Начпо был мрачен, комсомольского задора явно не получилось, а инспектор, наоборот, что-то обрадовано строчил в свою книжечку.

— Ну а как боретесь с пьянством лично вы? — начал подсказывать своему помощнику начпо, краем глаза следя за полетом инспекторской ручки.

— Как я!?

В голове Шурика что-то прошуршало, а затем щелкнуло. Он внезапно обвел глазами и зал и президиум, а затем, ударив себя кулаком в грудь, заголосил, почти крича:

— Товарищи! Помните, когда я в прошлом месяце не вышел на службу, сказав, что у меня болел зуб! Обманывал я вас тогда! Никакой зуб у меня не болел, Просто с вечера я так перебрал в ресторане, что утром не мог подняться! А помните, когда я две недели назад пришел утром с фонарем под глазом! Не упал я тогда в темном подъезде, а подрался по пьянке! А когда я от простуды слег на той неделе! Так-то я достал самогона и так напился, что провалялся всю ночь в подворотне! Но теперь на нашей конференции я все осознал и так много больше пить не буду, потому что пьянство — враг боевой готовности!

Из глаз Шурика брызгали слезы искреннего раскаяния. Зал потрясенно молчал. Комбриг и начпо сделались белее снега. Командир военно-морской базы, проснувшись от наступившей тишины, недоуменно оглядывал всех, а инспектор что-то писал с утроенной скоростью, приговаривая себе радостно под нос:

— Это же натуральный инспекторский факт! Иш, в политотделе собственного алкоголика взрастили!

На мгновение, оторвавшись от записей, он приободрил поникшего начпо:

— Готовьтесь, голубчик на парткомиссию флота! Эко вы тут у себя змия пригрели!

К середине следующего дня Шурик Кельбус был снят со своей должности и отправлен в ссылку замполитом в строительную роту. Непонятый и обиженный, он все еще никак не мог понять, за что же на него обрушились этакие несчастья. Сослуживцы ему тихонько сочувствовали, помогая собраться в неблизкую дорогу, а комбриг, подойдя и положив руку на плечо, сказал с отеческой теплотой в голосе:

— Ты у нас, как Юрий Гагарин, самый первый! Он страдал за человечество, а ты за перестройку! Но не волнуйся, следом за тобой пойдут и другие! Перестройка только начинается!

— А я и не волнуюсь! — вздохнул Шура, засовывая в чемодан рваный роман об арбатских детях, чья горемычная судьба казалась ему теперь куда счастливей собственной.

Была весна 1985 года, и все на самом деле еще только начиналось…

Был у меня друг — теперь он навсегда остался в 2018 году, так уж сложилось, "нас уже не хватает в шеренгах по восемь!" И уже много и многих… Светлая ему память!

Он, как правило, добродушно ворча, отвечал жене на вопрос, чем же таким он был занят сегодня. Ну, конечно, кроме досадного пребывания на рабочем месте и спасения мира от дураков.

Как правило, разнообразием версий он не отличался: " — А я исполнял свой супружеский долг! — Ну, и как? Успешно исполнил? — Ну почти! По объективным причинам не успел завершить!!! Мусор — вынес, ковер из спальни — выколотил на снегу, а вот с картошкой хуже — магазин закрылся! Вот пойду на обед завтра, по дороге куплю и занесу…"

Но, как всегда, у жены — у жен — есть претензии к исполнению супружеского долга. А супружеский долг — это вам не только вынести мусор, принести картошку и еще много чего!

Ага, еще! Так вы об этом? О таинствах брак? Нет, братва, даже не думайте! Это не долг, это — вам вроде поощрения, как снятие ранее наложенного взыскания на военной службе…

Там много чего еще, например — сменить сгоревшую электролампочку, починить розетку, сантехнику… А, кстати, вы не обращали внимания, что лампочки перегорают, всякие электроприборы выходят из строя, сгорают утюги и дохнут батарейки, а на кранах и душе летят прокладки и резьба исключительно после воздействия нежных ручек жены. А если вдуматься — то именно на них выясняется, что дома кофе вдруг закончился, или там шоколад, конфеты… Нет, водка — нет, это уже из другой оперы!. Вот, именно поэтому, у большинства ураганов ласковые женские имена!

Мужики — наши сослуживцы, сотрудники и соседи — конечно, "мастаки!" Некоторым по силам подковать блоху, соорудить модель "Двенадцати апостолов" с невероятной деталировкой, выгнать в гараже исключительный самогон и правильно его настоять на целебных травах — от всех болезней и даже землетрясения спасает, или там оборудовать гараж, и разобрать свой автомобиль — как словно мясорубку старой модели.

Но! Лучше обзавестись полезным знакомством среди слесарей своего участка, а не то — соседи в опасности… Вот у нас механик — корабль всегда в исправности держал, а попросила жена как-то в туалете бачок починить. Запросто! — отвечает, и вместо того, чтобы купить новый, современный, решил реанимировать старый заслуженный. Как итог — жители третьего, второго и даже первого этажа тренировались в борьбе за живучесть! Во-как! а ведь совсем-совсем "не рукожоп". Но — не так карта легла!

Нет, мужики в гарнизоне тоже … с головой и руками, через одного — инженеры! А все претензии к ним потому, что — нет времени, то дефицит сил, то — упадок желания. А что — чаще всего бывает — всего вместе не хватает катастрофически!

Знаю пару-другую приятелей, которые, — когда страсти накаляются — собирают и разбирают дежурную розетку. Или выключатель, как трехлинейную винтовку или автомат Калашникова.

С умным видом! Даже высунув кончик языка от усердия. Станиславский от зависти дар речи потерял! Театр одного зрителя! Жена видит — мужик-то делом занят! Хозяйством! Хозяин — однако! И все во имя родной боевой подруги! Короче — работает!

И вот тут … Вот слушай, для иллюстрации! Запоминай, молодой, пока мы живы! С таким приемом лучше запоминается, так наука гласит!

Значит так, была одна хорошо знакомая мне пара. Где? Да неважно, в каком таком-растаком городе-гарнизоне. Везде, плюс-минус! А у них в квартире вдруг что — то стала самостоятельно открываться дверь в ванной. Не то — подсохла очень, зима, батареи шпарят, как котлы в аду! А не то отсырела, мало ли… И прибил хозяин на дверь кусок резины-уплотнителя. Вроде исчерпан инцидент, но хватило не на долго.

Жена открыто советует, усмехаясь, и угнетая мужнину инженерную мысль: — Дима, ты бы просто шпингалет бы взял и прибил — с внутренней стороны, с ушком, и всё!

Но как-то руки не доходят — неделю, другую..: Раз даже купил этот самый шпингалет, но оставил его где-то в команде, на службе… А там кто-то ему ножки приделал. Бывает! Сопрут всё, что не приколочено, а если и приколочено — то сопрут, конечно, а гвозди хоть останутся…

— Что? Спрашивает Дима. Где и когда? — Жена уже рычит: — Вот смотри, замочек не сделаешь — вот схожу в "Палую" найду любовника — он-то быстро поставит! Шпингалеты и прокладки — куда и сколько угодно!

Опять — клятвенное обещание! А с утра вдруг в море — срочный выход! Кто бы мог предположить! Все просто, как апельсин: — На соседней лодке — кто-там по его специальности срочно заболел, прямо с причала "Скорая" увезла. А Дима по этому же самому причалу идет себе, и не чувствует даже, что отъезжающая в сиреневом дыму госпитальная таблетка лягушачьей окраской проехалась не по причалу, а по его беспечно — радужным планам. Ага! а вон уже торпедист из его боевой части догоняет, пыхтит, как паровоз от усердия! короче, с причала удрать не успел, набрал себе кое-каких запасов на выход, все остальное командир "соседки" пообещал выдать — минер тут не виноват! А через четыре часа лодка уже прошла узкость. Вышли-то на 45 суток, а вернулись — через два месяца. На "сменщице" потек перископ и его долго и безуспешно ремонтировали. Тоже "рукожопы" попались на заводе.

Вернулся муж домой, по пути отбился от приятелей, навязывавшихся в гости. — Нафиг пошли! Жену два месяца не видел, а тут ваши рожи на халяву пить и трескать будут! Успеется! Куда я от вас денусь? А сегодня мне встреча с родной боевой подругой куда как дороже банальной пьянки, пусть и поле двухмесячной абстиненции!

Дома! Вот Дима — дома, в конце-концов, стол накрыт, честь-по — чести.

— Здравствуй, дорогая жена! — скорее — в ванную, мыться, приводить себя в порядок, сбросить форму, в которую въелся напрочь, неистребимые запахи железа и соляра. В лодке к ним привык, а здесь…

И заходит в ванную комнату, там уже готово чистое полотенце, свежее нательное белье и …. Вдруг смотрит минер — а на двери-то новенькие шпингалеты. Целых — три …

— Р-р-р! — проворчал старый, опытный фокстерьер Чарли — что, видимо, означало: — А ведь предупреждали тебя, а ты — не внимал, отмахивался, да сдвигал свои действия "вправо", как планы на службе!!! А жизнь-то — она тебе не служба! не все можно сдвинуть-то "на потом". Он знал, видимо, что говорил!

Север, полярная ночь, начала рабочего дня.

У военных — все не как у людей! Например, вы знаете, что Новый год у них начинается 1 декабря, а не как у всех порядочных людей с 1 января? Ну, то-то! Это, конечно, имеется ввиду «Учебный год в боевой подготовке». Во — как! Вообще-то — разумно! На кораблях и в частях успеют закрыть все текущие административно-технические вопросы, подготовить документацию, устранить все залипухи и замечания. Которые не успели — до 1 декабря. И вот тогда — и только тогда — они смогут со спокойной совестью и с чистыми руками сесть за праздничный стол с 31 декабря по … Штурман, кстати, а по какое у нас в этом году будут выходные на Новый год? Ага, ну — в самый раз! Новогодняя ночь с 31 на 8. Сразу оговариваюсь — это уж кому как повезет! Те кто на кораблях — у тех свои календари и графики!

Итак, зачеты — необходимая деталь служебного роста и существования…

Под дверью одного высокого военачальника (где-то 194 см роста) скопилось несколько корабельных офицеров — собираются закрывать какие-то зачетные листы, у него лично, по грозному требованию адмирала. Никого пока к нему не пускают. Офицеры нервно листают шпаргалки. Тут же стоят два старших офицера — штабной и командир лодки, видимо — на инструктаж. Непроинструктированный командир — опасен, не проинструктировавший — преступник!

Дверь, наконец, открывается, оттуда выходит капитан 2 ранга — рука — на перевязи, на лбу — ссадина, на лице — слегка кровавый пластырь, и довольно свежий «фонарь. Из глубин кабинета слышится напутствие — Лечись, как следует! Слушай докторов, они у нас правильные! От опеки жены удирать не спеши! Дней через пять вызову, если что! А так — отдыхай. сил набирайся!

Офицеры недоуменно переглядываются. Подводник, уловив, настроения младших офицеров, похлопал «инвалида» по здоровому плечу: «Держись, Саня, все нормально будет! Отпуск от деда Мороза тебе подвалил!». Когда тот скрылся в коридоре, командир лодки заговорщицким тоном, полушепотом пояснил: — Третий раз Саня не может зачеты сдать! Достал адмирала! Ну и вот … Тот слегка погоречился… Он как-то со своим водилой «уазик» из кювета вдвоем вытаскивали! Вместо трактора, который застрял …

В эту минуту выходит контр-адмирал, спортивного вида, ростом 190 — не меньше, устало потягивается и говорит:

— Кто там следующий смелый и отважный?

В рядах соискателей — замешательство. Заметив подводника:

— Здорово, Потапов! Да, со своей ныряльщицей-свиньей мороженной потренировал ты вчера водолазов из ПДСС! Молодец! Без подвигов — никак! Наслышан!

— Уже застучали меня, товарищ адмирал!? — фыркнул командир лодки?

— Не застучали, а — доложили! Вот застучали — это когда меня. А если — мне — произвели своевременный доклад, вот! — назидательно махнул рукой начальник. — Ладно, дело житейское! И не такое бывает! Как-то целый преобразователь поставили на заданную глубину…Бывает, ибо кому — не везет, у кого руки — не оттуда растут! Пройдет, Давай-ка ты, со своими бумагами, я тебя по-быстрому отпущу. Остальным взбодриться и молиться! Не листайте эту муть зеленую — пред смертью все равно не надышишься — говорит наш мудрый народ! У нас вот так!

…На самом деле, слегка помятый капитан 2 ранга просто попал в аварию, в их машину с разгона въехала гражданская «хлебовозка» из другого городка, не сумев вовремя затормозить на заледенелом спуске. Ну, а подводник никак не смог не разыграть младших офицеров … Для поднятия тонуса… Даже кусая себя за язык — против традиций не попрешь! Флотская подначка никогда не спит, только дремлет, призывая к бдительности.

… Начальник штаба дивизиона Эдуард Геннадьевич Нивин, уезжая в академию, подарил Жеребчикову свою домашнюю канарейку вместе с шикарной клеткой. Вот взял и подарил. На добрую память. И не от щирокой души — у Николая тут сомнений не было, он даже иногда сомневался — была ли у того душа вообще, а просто бедолагу девать было некуда. Верно, «душа у НШа» все-таки была!

Говорят, она еще и пела когда-то, но видимо, обладала снобизмом и скверным характером, и просто никак не хотела петь новому хозяину и его друзьям в простой корабельной каюте.

Отнести канарейку домой было пока нельзя — во-первых, был еще «кобелиный сезон», и жена с сыном еще не прибыла в Загрядье с любимых ею Юго'в. Во-вторых, его боевая подруга вовсе не радовалась перспективе кормить желтенькую птицу и, особенно, чистить за ней клетку.

Так и жила эта птичка, чистый «лимон на ножках», в клетке над командирским столом. Нет, понятно — в период высоких посещений клетку прятали в пост к «шаману» или еще куда — иначе начальники бы не поняли и удивились. Но большей частью…

И вечерами, при свете настольной лампы, Коля Жеребчиков курил папиросы «Казбек», выпуская дым кольцами, рядом с ним устраивался кот Шкипер, в отличие от наглой птицы искренне любивший своего командира и лишь его признававший хозяином, и они вместе — Коля, Шкипер и канарейка, коротали вечером редкое свободное время. В море доставалось от качки и коту и птице… но — все терпели друг друга. Может быть, и с трудом. До поры, до времени… Клетку, понятное дело, чистил не Жеребчиков (еще чего!), а приборщик каюты, тот же корабельный «шаман»-СПС. Кота тоже кормили вестовые, но иногда и сам Коля — в знак особой признательности в статусе Великий Кормитель.

Бывало, что Николай хвастался друзьям и знакомым, как дружат Шкипер и птичка. Действительно, как только появлялся Шкипер, канарейка начинала метаться по клетке, вскрикивать. «Радуется!» — восхищался Жеребчиков. «Да нет, пятый угол в круглой клетке ищет!» — возражал мудрый замполит Володя Нешевелин. Он-то знал — работа с личным составом — пусть пока и недолгая — напрочь отучила давать своим наблюдениям светлые прогнозы. Тут не ошибешься! Кроме того, политработник почему-то находил много общего в поведении матросов и в повадках этих шкодливых и вороватых домашних животных в красивых меховых пушистых шубках. Чем ближе узнаешь людей тем больше нравятся… даже коты! Это точно, каждый командир приходит к этой мысли быстро.

А кот всегда устраивался перед клеткой и смотрел своими желтыми пронзительными глазищами на прыгающую по клетке птичку. Он даже когда спал, то одним своим желтым глазом, не мигая, подсматривал за канарейкой. Контролировал!

— Смотрите, как он ее любит! — хвастался командир.

— Ага! Только думает, что без перьев она будет и лучше. и вкуснее! — опять ехидничал замполит. И — накаркал, записной злыдень!

Хитрый котяра, используя богатый корабельный опыт, научивший его открывать разные двери и ящики, даже крючки на дверцах шкафа на камбузе сбрасывать умел, ворюга генетический, смотрел и смотрел на птицу и людей и делал кое-какие выводы. Кстати, Шкипер уже умел даже открыть кран в умывальнике, когда хотел пить. Вот закрывать его он не умел или не хотел — может, и назло. Тогда Жеребчиков сидел в море без воды, которая вытекала напрочь из бака-накопителя. Но — терпел, что взять с полосатого обормота?

Так вот, улучив момент, кот все-таки сумел открыть нехитрую защелку на клетке, а уж распахнуть дверцу и достать оттуда птицу… короче, когда Жеребчиков спустился с ходового мостика и открыл дверь каюты — там были только довольный Шкипер и кучка желтых перьев. Кровь бросилась командиру в голову, он схватил своего пушистого друга, так надругавшегося над его верой в торжествующую любовь и выбросил в иллюминатор.

Как он потом страдал! Как материл свою вспыльчивость! Точно говорят, что гнев — кратковременное безумие! Но поздно пить «Боржоми», когда почки уже отвалились! Не приклеишь! Нет пока такой машинки, чтобы открутить время взад!

Когда Коля, одумавшись, успокоившись — хищник есть хищник, пусть и комнатный, но работа у него такая… решил спасать бедолагу, он кинулся на верхнюю палубу, но нигде-нигде не было следов его друга Шкипера, певшего ему вечерами такие уютные песни… Утонуло в холодной воде бедное животное, преданное любимым хозяином! Совесть злой крысой грызла очерствевшую душу командира.

— Если совесть мучает — значит, она, все-таки есть у командира! Странно! — злорадно заключал Бобровский. Оставаясь на борту корабля старшим пять дней в неделю из семи, он оч-че-нь сомневался в наличие у своего отца командира этого самого рудиментарного органа — совести, морали или души — как кому нравится.

Забегая вперед, справедливости ради скажу, что, став командиром корабля, и, наконец-то, обзаведшись молодой женой, Дима Бобровский очень любил ходить на сход при любой возможности и совсем разлюбил свою уютную каюту. Сначала было именно так. И тогда старпом его сидел на корабле по шесть дней… Дима совестью вовсе не мучился, считая, что уж онто свое полностью «отсидел»… А вот когда у него появился маленький ребенок, Дима делал добрые жесты — щедро отпуская старпома на берег — и два, и три раза, даже — было — четыре! А для чего, понятно? Всё верно — чтобы самому, наконец, спокойно поспать… Целую ночь, часов шесть подряд — такое счастье, какая роскошь!! У кого были маленькие дети, родившиеся в период корабельной службы — тот поймет. Но вот это все будет потом — года через три… а пока…

А тут вдруг Коля Жеребчиков, обходя свой «крейсер» в ночное время и озирая его командирским оком, вдруг как-то увидел… призрак кота Шкипера, который прошмыгнул из двери камбуза прямо в матросский кубрик.

«Да, загрызли меня муки совести… поделом, однако… усталость, опять же!» подумал он. Человек-то он был не злой, даже — вне кораля — добродушный. А злые поступки совершал только исключительно оправдываясь своим суровым статусом.

Это помогало побеждать некий внутренний психологический дискомфорт, свойственный порядочному человеку, нарушившему моральные нормы, привитые еще в детстве гуманным воспитанием.

Пошел Жеребчиков к себе в каюту, там он некоторое время смотрел то на аптечку, то на сейф. Но Коля плохо умел выбирать — это была его вечная проблема! Поэтому, он сначала накапал себе в рюмку корвалола, разбавил водой и хлопнул ее залпом. Затем открыл сейф, достал оттуда слегка початую бутылку «Самтреста» и лимон.

«Вот, зараза, если в него спички воткнуть — точь-в — точь канарейка будет!» — опять его посетили мрачные мысли. Налив себе рюмку до краев, отрезав острым водолазным ножом дольку лимона, он привычно наполнил еще одну посудину и предложил ее портрету Главкома на переборке. В одиночку пить — фи, полный моветон, господа офицеры! Заслуженный адмирал сделал вид, что не заметил щедрого жеста хозяина каюты и даже не вздрогнул. Зато у командира от запаха и вида коньяка и лимона, уже выделилась слюна вожделения.

— Ну, как хочешь! — пожал плечами Жеребчиков, салютовал флотоводцу изящной хрустальной рюмкой, искрившийся в свете лампы. Потом последовательно осушил обе посудины последовательно, не поморщившись. Чего там морщиться?

Потом, закусив аппетитным лимончиком в сахаре, разделся и плюхнулся в койку.

Что сработало — лекарство или коньяк, но заснул он сразу же — прямо как убитый, лишь только голова коснулась подушки. А ночью ему сквозь сон показалось, что по коридору мягко простучали кошачьи лапки и кто-то скребся в дверь и при этом знакомо мяукал.

Коля не считал себя сумасшедшим, поэтому следующим же днем обыскал корабль с пристрастием. Безрезультатно! Нет! Он, конечно, нашел у бойцов кучу изувеченной, под ДМБ-овый стиль, формы, две «ничьих» бутылки портвейна в одном из трюмов, в хитром укрытии у одного из шпангоутов. В мире все повторяется, но молодые оболтусы пока этого не знают! Нашел еще кое-чего, но ни кота, ни его следов не было! Значит — дело нечистое!

Он поделился тревогами с Нешевелиным, которого уважал как специалиста по людским проблемам — предварительно взяв с него слово о гробовом молчании.

— Бывает! — вопреки ожидания командира, поддержал его страхи замполит записной атеист-материалист: — Кошки — это вообще особые животные. Во многих культурах считается, что они якобы наблюдают за нами и потом ТАМ — офицер ткнул пальцем куда-то вверх, — кому-то что-то докладывают. А кто кота убьет — на того могут свалиться всякие несчастье и даже на его детей — соответственно, по мужской и женской линии… Поэтому, очень не здОрово это, и с котами лучше бы дружить…

Тут Жеребчиков вздрогнул, а вслух неуверенно сказал — больше самому себе, чем Нешевелину: — Ерунда все это, предрассудки и суеверие с ересью, вот!

— Ерунда! — охотно согласился с ним замполит: — только почему-то одну и ту же ерунду писали и древние египтяне, и китайцы, и дагоны… где-то в Африке. Темный народ был!

— Да, ерунда! — Дикари! — совсем уже неуверенно повторил Коля Жеребчиков с тоской в голосе.

Понятное дело, замполит не был суеверен — во всяком случае, до такой степени, но пошпынять командира было надо — тоже мне, великий безраздельный тиран отдельно взятого корабля! Пусть помучается! Да и про кота Шкипера он уже кое-что знал… только не говорил командиру — тоже возмущенный его жестоким поступком по отношению к корабельному тигру.

А через некоторое время все выяснилось — в тот недобрый вечер матросы, случайно оказавшиеся на палубе, моментально выловили Шкипера «экологическим сачком», отмыли в горячей воде с мылом и шампунем от нефтяной пленки, которой было полно у причалов, высушили, накормили мясом, отпоили теплым молоком и долго прятали от офицеров, скрывали своего любимца, люто обидевшись на командира.

И, наконец, они встретились — на таком, извините, «крейсере» не встретиться — просто невозможно! Коля обрадовано схватил кота и прижал к кителю, потащил к себе в каюту, на ходу приказал вестовым притащить туда кусочки свежего мяса с камбуза, сам налил коту его любимой сгущенки. Была у Шкипера, знаете ли, такая вот слабость-причуда!

Кот сделал вид, что забыл подлый поступок командира, Жеребчиков же всегда помнил об этом, и Шкипер теперь катался как сыр в масле. В смысле — всегда имел сгущенку, мясо и рыбу, от чего неприлично поправился и весил килограммов восемь, если не больше… Когда он ночью спрыгивал с полки, где имел обыкновение дремать пред ночной охотой — слышался громкий стук.

Совесть у Жеребчикова, все-таки, была, ныла, и ее надо было заткнуть! Кстати, с гибелью глупой птицы исчез и мотив для будущего скандала с женой. Хитрый котяра невольно избавил своего хозяина от необходимости выяснять с женой — кто, собственно, в доме хозяин?

— Все к лучшему! — говорил Николай, гладя кота и почесывая у него за ушком и шерсть под мордочкой. И лишь иногда упрекал: — И зачем же ты, Шкипер, сволочь такая норвежская, канарейку-то слопал? Хорошая птичка была, безобидная! Гадила только много! «Шаман» наш до сих пор, верно, радуется ее безвременной кончине!

Шкипер отвечал хозяину что-то невнятное, на своем кошачьем языке. Наверное: «Мур! Ну что, хозяин, с меня взять? Инстинкты, блин, одолели, рефлексы безусловные… — ну хищник я несознательный! Почти — тигр, ну — рысь — на худой конец! Мур!»

Однако, это не мешало росту взаимопонимания и укреплению мужской солидарности. Вот и сегодня, когда уже прошло больше года тому, он тоже привычно спрашивал Шкипера о злосчастной птичке, и кот опять привычно же мурлыкал ему что-то в ответ…

Выход «Южного Креста» в публикацию закономерно вызвал вопросы от заинтересованных читателей. К сожалению, часть этих вопросов была вызвана не интересом к рассказу, а другими соображениями. Меня спрашивают, кто был прототипом Данила и действительно ли он нарушал торговое эмбарго Кубы. Интересуются, как называлась яхта, замеченная нами в дрейфе у берегов Гаити. В связи с этим, считаю нужным сделать необходимое пояснение: все без исключения события в данном тексте являются плодом авторского вымысла. Все совпадения имён, дат, географических названий и сюжета являются случайными. Местоимение «Я» в данном тексте обозначает на Автора, а вымышленного персонажа.

Когда мне было шесть лет, я прочитал книжку. Сейчас я, увы, не помню ни автора, ни текста. Помню только, что говорилось в ней про морские экспедиции. Иллюстрации в книге были замечательные, как раз для тогдашнего меня: я часами мог рассматривать рисунок каравеллы в разрезе, парусное вооружение баркентины и прочее. Для ребёнка-горожанина, живущего у широкой, но такой известной Волги, впитанная доза морской романтики была сокрушительной: на время я пропал для общества, бредил пассатами, шкотами, кильблоками и прочими жвакагалсами. Тогда же пообещал во всеуслышание, что обязательно отправлюсь на паруснике на Карибы. Чтобы Южный Крест. И пираты. Местная продвинутая молодежь (в моем продвинутом детском садике) подняла меня на смех. "Послушай, старик" — увещевали они (было круто вот так обращаться, "старик") — "пока мы повзрослеем, парусников не останется вовсе". В глубине души признавая их правоту, я не переставал мечтать. Вот я стою у штурвала, ведя по компасу корабль сквозь ночь, вот встречаю в открытом море фрегат под «Юнион Джеком», вот схожу на берег, прихрамывая (не знаю почему, может, пиратами навеяло). Моремания продолжалась, тихо, без манифестаций, но судомодельный кружок, занятия плаванием, увлечение океанологией — многое нанизывалось на эту невидимую нить.

И вот, представьте себе, всего 35 лет спустя после прочтения той книги я стоял на руле парусника безлунной карибской ночью с заряженным картечью пистолетом на боку и вполголоса крыл в морского черта бабушку всех пиратов, из-за которых приходится идти без огней и жечь солярку. А потом через день мы были остановлены фрегатом Royal Navy, из-за чего экипаж заимел недостающее горючее, а я — разрыв связок на голеностопе. Вот так они и сбылись, мои детские мечты, с точностью до буквы.

Впрочем, обо всём по порядку.

К началу первой главы нашего повествования я успел выучиться, обзавестись семьёй и радикально сменить место жительства. Работа, дети, заботы по дому — обычная житейская круговерть. Впрочем, я состоял членом местного парусного клуба, хотя все наши приключения ограничивались воскресными покатушками под парусом по реке Делавар.

Как и все виденные мной клубы, Делаварский парусный состоял из новичков, приходящих и уходящих каждый год, постоянных участников и стоящей наособицу элиты. Как раз элита вела совсем другую, более интересную жизнь, из них постоянно кто-нибудь ездил на гонки, регаты, перегоны… к ним-то я и обратился. ”Нет проблем!” — сказал шкипер клуба, и меня включили в лист рассылки, пообещав от себя рекомендацию: как видно, я был в клубе на хорошем счету. Не прошло и двух недель, как в почтовом ящике оказалось весьма увлекательное предложение.

Народ с парусного клуба искал добровольцев в перегонную команду. Один их общий знакомый, по профессии учёный и по складу души авантюрист, выйдя на покой, в корне поменял уклад жизни: продал квартиру и купил 45-футовый парусный катамаран. Этот-то катамаран и нужно было пригнать к месту временной стоянки во Флориде с Британских Вирджинских островов, которые стараниями сэров Уолтера Рэйли и Генри Моргана с XVII века имеют славу крупнейшего торжища парусников. Я уже было расстроился, так как Британские Карибы были для меня без визы недостижимы, но народ меня успокоил, сказав, что все равно растаможка будет на Пуэрто-Рико, и значит, я смогу присоединиться к команде там и все время плавания формально не покидать территории США (Пуэрто-Рико — палуба — Флорида). В другие порты заходить они не собирались, планируя преодолеть тысячу двести миль до Флориды в один длинный перегон.

Собирать справки и готовить документы для меня — занятие не из приятных, но оставшиеся две недели я просто летал: к врачу освидетельствовать здоровье, к шкиперу клуба за рекомендацией… Меня дразнила и манила предстоящая мне неделя под парусом, первый долгий перегон в моей жизни. И вот, наконец, настал тот день, когда рейсовый лайнер оторвался от полосы, перелетая из слякотной зимы Северо-Востока в палящий зной Пуэрто-Рико. Не знаю как вас, дорогой читатель, а меня волнует суета автобусных станций, гудки поездов на вокзалах, несмолкающий гул аэропорта. В этих местах для нас чуть-чуть приоткрывается веер путей, доступных в жизни. Подумать только, можно просто вот так, прямо сейчас, улететь, например, в Аддис-Абебу, пройти дорогами Николая Степановича или сэра Артура, или найти свой путь, и рассказать о нём, когда придёт время. Вот господин судовладелец, например, сменил кабинетную жизнь на долю морского бродяги. По письмам судя, нервничает, скупится, но не жалеет пока.

Пуэрто-Рико свалилось на меня со всех сторон разом, ослепив солнцем, оглушив хаосом гудков и музыки, доносящейся из каждого открытого окна, забив обоняние густым ароматом сигар и гниющих фруктов на обочинах. Осязанию тоже досталось, когда я неосторожно облокотился на раскалённый багажник такси. ”Первый раз здесь?” — спросил таксист, рассматривая в зеркале заднего вида мою физиономию. Улыбнулся на мой обалделый кивок и заключил: ”Привыкнешь еще, потом захочешь вернуться”. С ветерком доставил меня к въезду в марину, получил причитающееся, газанул и ввинтился в беспорядочный поток машин на Калле дель Трен.

Марина «под флюгером» ничем не отличалась от других, мною виденных: та же хаотическая на первый взгляд мешанина яхт у причалов, мельтешенье тузиков, гудение автоцистерн, развозящих горючее. Катамараны, как самые широкие и неповоротливые, швартовались ближе к выходу, туда я и направился. Возле первого, подходящего под описание, возился, выводя на борту новое название, рыжебородый мужик, одетый в ветхую футболку и выгоревшие до снежной белизны джинсовые шорты (для понимающих — статусные атрибуты морского волка).

— Хэллоу! — поздорвался я — Ай эм Иван. А ю зе скиппер?

— Привьет, Иван — отвечал мужик — Я Данил. Прыгай aboard!

Вот так состоялось моё знакомство с капитаном Дэниелом Бэйкером. Человек интересной судьбы, он работал в НАСА инженером, а когда начались совместные полёты на «Мир», был приглашён в Россию, работал в Звёздном и лихо рассекал по московским улицам на дизельной «Оке». Потом разругался с начальством, уволился, превратил хобби в профессию и сейчас работает по доставке яхт, без ограничений (от так и сказал, по-русски, ”Без ограничений!”, подняв вверх перемазанный краской палец).

Мне навстречу из салона выпрыгнул господин судовладелец. Был он сухощав, подвижен и напоминал Суворова, если вы можете представить генералиссимуса в тёмных очках и ветровке. Быстро кивнув на моё приветствие, он представил меня своей жене (Мэри-Лу, на двадцать лет его моложе, ну точно авантюрист!) и остальной команде.

Команда, кстати, подобралась странная, с бору по сосенке. Формально подходящие под строгие критерии страховой компании, мы все весьма различались.

— Пол, Пол Джексон. Смотрит прямо, пожатие крепкое, да и форма одежды привычно-мореманская. Тоже уникальный в своём роде: айтишник, консультант, весьма известный, живёт с женой на яхте, снабженной спутниковым Интернетом, откуда и работает. Морской опыт сравним с даниловым (что потом сослужит нам дурную службу).

— Нараянан, можно просто Ник. Юный, восторженный. ветровка на нём не обмята и смотрит радостно, как, наверное, и я сам.

— Питер Бухвальд. Пожилой уже дядька, с висячими усами и сам какой-то весь обвисший. Как потом оказалось, выдающийся флегматик.

Всего получилось шесть человек, не считая шкипера, как раз на три вахты. Быстро их распределили, Пол и Ник сразу же заграбастали вахту с четырёх до восьми ("Закаты и восходы!" — мечтательно произнёс Ник), судовладельцу с женой предложили семейную, восемь утра и вечера, а нам с Питером, как самым пофигистам, и вахты достались самые нудные: полдень и полночь. Представившись, все разбежались по прежним занятиям, которых, как всегда перед отплытием, для всех находится в избытке. Тем более, что лодочка досталась Судовладельцу после трёх лет чартера, а значит, интенсивного и весьма небрежного пользования. Вот почему мы ползали по ней, проверяя, поднимаясь на мачту и опускаясь в мутную воду гавани. Починив и почистив всё что можно, долго плескались в маринском душе, стиральным порошком смывая с себя мазут, смазку, герметик и прочие субстанции и, вконец обессилев, повалились вокруг стола на кокпит. Уже настал ранний тропический вечер, но было по-прежнему душно.

— Ну, кто добровольцем на камбуз? — несмело спросил Судовладелец. Взоры, полные мольбы, были ему ответом.

— Тогда пойдёмте куда-нибудь в кафе! — предложил Ник — Только в маринское не надо: там дорого и невкусно.

— Надо бы Данила спросить. Кстати, а где он?

— Кто хочет, может в кафе — сказал умытый и подстриженный Данил с пирса — а можно и со мной. Нас всех приглашает к себе мой друг.

Так вот и получилось, что через полчаса мы всем кагалом завалились в гости к Данилову корешу, для нас совершенно незнакомому человеку. Наученные опытом путешествий, мы по дороге закупились вкусным мясом для барбекю и прочей снедью (кстати, совершенно не по-американски), а от покупки алкоголя Данил нас отговорил.

Данилов друг с женой проживали недалеко за городом. Их дом, одноэтажный, с плоской крышей, оштукатуренный и выкрашенный в ярко-желтый, был едва виден с дороги через разросшийся сад. Шорох гравия и шелест опавших листьев под ногами, желтый прямоугольник распахивающейся двери, и вот уже хозяева приветствуют нас как старых знакомых. Оба неуловимо похожи друг на друга, как все люди, живущие вместе долго и счастливо. Он — авиамеханик, она — водитель, в прошлом дальнобойщица, поэтому рядом с домом у них гараж размером с ангар, наполненный всякими ездящими штуками в разной степени разобранности. Всё свободное от дома и гаража место густо заросло разновсякой тропической флорой. Меня тут же мобилизуют на сбор апельсинов, хозяин вызвался показать, где здесь они растут, и по странной случайности путь лежит через гараж. Возвращаемся с полными пакетами, обсуждая тонкости холодного пуска дизеля. ”Ну вот, а мы чуть соков не купили” — улыбнулся Данил. Всё тут же выжимается, и хозяин дома смешивает коктейли, доливая в сок из огромной бутыли зелёного стекла. ”Ром” — отвечает он на наши вопросительные взгляды — ”Нет не наш, у нас тут сосед специалист”.

Что сказать, ром был действительно хорош, в соке почти не ощущался, мясо было запечено по-карибски, с восемью сортами перца, и мы расселись вокруг гриля в саду. Вокруг лампы бесшумно порхали большущие тропические бабочки и чертили зигзаги летучие мыши.

Возвращались за полночь, умиротворённые. Гостеприимная хозяйка села за руль минивэна и отвезла дремлющих нас обратно в город и в марину. В бешеном пуэрториканском потоке на магистрали она вела машину без подгазовок и торможений, ровно и быстро, как тридцатитонный грузовик. Ночью над нами пролетел скоротечный тропический шквал, мы проснулись с рассветом и спешно отчалили, чуть не забыв впопыхах заправленные баллоны с газом и ушедшего почистить зубы Пола Джексона.

В самом начале нашего пути у нас был выбор: идти через океан, оставляя Багамы к югу, или южными проливами вдоль Гаити и Кубы. Штурманы команды, которыми были все, исключая Данила и Мэри-Лу, проложили северный маршрут на огромном куске специальной картографической кальки, и предъявили результат Данилу. Данил посмотрел на наше творчество, хмыкнул и на обратной стороне начертил южный вариант маршрута.

— Вот так — сказал он — мы и пойдём. Я хочу чтобы помощь была близко, если случится что-нибудь. А по волнам, будьте уверены, мы еще наскачемся.

Именно поэтому весь первый день мы шли вдоль берега, чтобы к ночи окунуться в штиль, духоту и мёртвую зыбь пролива Мона. Меня сопровождал в ночной сон глухой рокот дизелей и отблеск ходовых огней в иллюминаторе. Будильник, поставленный на вибрацию, сработал без пяти двенадцать, и я проснулся в угольной черноте носовой каюты. В иллюминаторе не было видно ни огонька. Интересно, а почему не горят ходовые огни? Пощёлкал выключателем — свет в каюте не включался. Ещё интереснее… Пока одевался, заметил, что оба дизеля молотят на полном ходу. В тревоге прилетаю на кокпит: огни не горят, приборная доска закрыта полотенцем, у руля о чём-то совещаются шёпотом Данил и судовладелец.

— Иван — сказал Данил — у нас проблемы.

Полчаса назад в эфир на тревожной частоте вышел капитан небольшого круизника и сообщил, что судно атаковано. По его словам, у нападающих были пистолеты и дробовики. Маломерные круизные суда весьма манёврены и хорошо ускоряются, это и спасло пассажиров и команду. Капитану удалось отогнать пиратов, действуя двигателем как водомётом, а потом оторваться и уйти в океан, пользуясь большей мореходностью, отделавшись лёгким испугом и разбитыми иллюминаторами. При всём при том он не потерял голову и сумел примерно подсчитать пиратов (вышло до дюжины), скорость их лодки в волнение (двенадцать узлов) и отметил координаты места.

Данил уже наметил точку нападения на карте и очертил круг радиусом шесть миль, полчаса хода пиратов на максимальной скорости. Мы уже находились внутри очерченной окружности, и при наших восьми узлах полного хода были для них лёгкой добычей. Поэтому-то мы и шли, полностью затемнившись, но ярко светящийся кильватерный след был виден издалека.

— Иван, ты стрелять умеешь? — спросил меня Данил.

— Не то, чтобы быстро, но метко — ответил я — Пистолет, мелкашка, Калашников.

— Калашников — это хорошо, но чего нет — того нет. Держи ракетницу!

Я с удивлением рассмотрел в свете звёзд старомодную ракетницу, похожую на пистолет с широким дулом. Пистолет??

— Вот именно, и полностью легальный — сказал Данил, заталкивая в ствол странную кургузую ракету — только заряд с картечью вынуть.

— И вообще — прошептал Судовладелец, показываясь из салона с коротким помповым ружьём в руках — здесь территория Стреляющих Штатов Америки.

Уже проснувшийся Питер с обычной его невозмутимостью встал у штурвала, Судовладелец ушел в салон, Данил занял позицию в кокпите, а я отправился на нос вперёдсмотрящим. Ночь была чёрной, безлунной, в высыпавших на небе звёздах можно было заблудиться. Млечный Путь, из города едва различимый, здесь сиял огнями на полнеба. Звёздам вторили другие огни: светился океан. Мерцали глубины, посверкивали гребни волн. Тонкими росчерками проносились вокруг кальмары, и серебрился за нами кильватерный след. Некоторое время рядом с нами под самым килем плыли какие-то огромные тени, тоже сопровождаемые свечением моря. До самого горизонта — никакого присутствия человека. Так мы и шли всю ночь до утра, никого не встретив и истратив полбака соляры с левого борта.

Оружие на борту (лирическое отступление).

Вообще-то, все частные суда должны заходить в порт без оружия на борту. Единственное исключение — пистолет у капитана на больших коммерческих. Всё остальное оружие — нелегальное и его наличие карается по суровым морским законам, вплоть до объявления такого судна пиратским, со всеми возможными последствиями. С другой стороны, настоящие пираты живут в местах, где подобные законы не особо жалуют, и поэтому у них-то как раз с оружием всё в порядке. Вот и ухищряются судовладельцы и шкиперы, стараясь избежать подобных встреч. К сожалению, попасть, например, в Сингапур можно только через опасные моря. И что тогда делать?

Был у меня знакомый, дядька с парусным стажем, еще в восьмидесятые имевший капитанскую лицензию. В лихие девяностые, когда большинство из нас перебивалось случайными заработками, он решил попробовать себя в перегоне яхт. И тогда, и сейчас капитана, с какими угодно корочками и сертификатами, просто так на перегон не возьмут. Нужны рекомендации, а для них нужны перегоны, получается заколдованный круг. Вот и пришлось моему приятелю соглашаться на первое же предложение, оказавшееся весьма рисковым.

Некий англичанин, проживавший на Кипре, купил в Южной Африке катамаран (кстати, у той же фирмы, что делала и нашу посудину) и захотел перегнать его по месту жительства, для чего нанял моего приятеля с командой. В команде еще планировался друг по МГУ-шному яхт-клубу (у которого не получилось с визой) и два матроса, точнее, две матросочки. Итого вышло пять человек: мой приятель, две девушки и англичанин-судовладелец с его бойфрендом. Для полных вахт народа не хватало, и шкиперу пришлось стоять за двоих.

С тех пор, как французы прорыли Суэцкий канал, в Средиземку вокруг Африки есть два пути. Один старый, Васко-да-Гамский, через запад, длинный и нудный, с огромной полосой штилевого моря посередине. Жара, духота, во внутренних помещениях благоухающие канистры с горючкой… Второй через восток: короткий, с хорошим ветром всю дорогу. Обогнуть Африканский Рог — и в Красное море. Кстати, Африканский Рог — это Сомали. В начале девяностых до разгула сомалийского пиратства было еще далеко, и район считался умеренно опасным, примерно как Нигерия на западном берегу. Так что мой приятель после раздумий согласился на восточный маршрут.

Сказано — сделано! Перегон начался, но, чем ближе подходили мореплаватели к Африканскому Рогу, тем тревожнее становились слухи. После Занзибара господин Судовладелец начал потихоньку ударяться в панику. Приятель мой тоже стал задумчив и набросал маршрут через Сейшелы. Для такого перехода нужно было много припасов, которыми решили запастись в Момбасе.

Русская часть команды вернулась на борт с несчётными сумками всяческой снеди (всё, кроме мяса, которому мой знакомый в Африке не доверял). Их встретили сияющие как два юбилейных фунта Судовладелец с Бойфрендом и показали свои приобретения: два новеньких, в масле, китайских калаша и к ним два цинка патронов. Мой приятель вздохнул, почесал в затылке и поздравил с покупкой.

На следующую ночь, уже в океане, завершив свою двойную вахту, он застал в салоне такую картину: на столе разложены части разобранных автоматов, и сидят весьма обескураженные Судовладелец и Бойфренд.

— Что случилось? — спросил шкипер.

— Да вот, собрался почистить — хмыкнул Судовладелец — разобрал, почистил, а как собрать — не знаю.

— Так их же два! — удивился мой приятель — второй бы разобрали, посмотрели, как там и что.

— А я говорил! — встрял Бойфренд — А ты: Оба сразу, оба сразу!

— Может, ты знаешь? — и два вопросительных взгляда скрестились на усталом шкипере.

— Мне умыться надо, вся морда в соли — сказал шкипер — вам Оля поможет. Оль, собери дяденькам автомат, им на вахту пора.

Оля подошла к столу и, привычно беря детали, собрала автомат. Положила на стол, потянулась ко второму…

— Олья, стоп! — прервал её Судовладелец. — Где ты научилась этому?

— В школе.

— В школе KGB? — округлил глаза Бойфренд.

— В школе Spetsnaz? — блеснул познаниями Судовладелец.

— В обычной школе, на НВП… как это перевести-то… Basic Military Training.

— Я не верю! — Судовладелец встал из-за стола.

— Ох, как же убедить вас… Вот, придумала. Сейчас Ленку позову. Лен, Ле-ен, помоги англичанам автомат собрать!

— Сама не можешь? — сонная Лена появилась из дверей каюты.

— Тебя надо для статистики.

— Для статистики… — Лена подошла к столу, не глядя, собрала автомат, щёлкнула спуском и положила на стол. — Всё, я досыпать пойду.

После этого Судовладелец с Бойфрендом посмотрели сначала друг на друга, а потом на показавшегося из гальюна моего приятеля.

— Не знаю, как ты — промолвил Бойфренд, — а я стал меньше опасаться пиратов.

Первые два дня нашего плаванья ветра не было. То есть, совсем. Данил смотрел в небо и чесал бороду, потом смотрел на уровень солярки в баках, и опять чесал бороду. Правда, его же стараниями у нас был резерв: шесть пластиковых сорокалитровых канистр, из которых производилась аварийная процедура № 8, а именно, дозаправка в море.

Покажите мне того извращенца, который проектировал горловины баков! Они смонтированы не в палубе, а в борту, и смотрят наружу. Наружу! Я понимаю, это выглядит шикарно, когда в марине услужливый заправщик наполняет их из серебристой цистерны, вытирает сияющий борт и ловит небрежно брошенную рандовую монетку на чай. Удобно, луж из горючего нет на палубе. Но в океане! На зыби! Из скользкой пластиковой канистры весом в сорок кило! ВЕСЬ В СОЛЯРЕ!!!. За проявленное мужество, смекалку и небрезгливость был произведен в боцмана с торжественным купанием на лине. Что я вам скажу, стиральный порошок и протяжка в море на шести узлах делают чудеса. Я вылез на борт такой же розовый и чистый, как в день моего рождения, и потом долго не верил, что потоком воды ничего не оторвало и не унесло.

После той достопамятной ночи ничего особенного в нашем плавании не было. По левому борту тянулись холмы Гаити, покрытые дымом: жители пускали палы, выжигая джунгли под пашни. Дымные облака растекались по склонам и тянулись в штилевое море толстыми серыми космами. Запах дыма смешивался с выхлопом дизелей и вездесущей вонью соляры, порождая весьма депрессивное сочетание. Судовладелец размотал за кормой толстую лесу с яркой блесной, но почему-то в этих богатых рыбой местах клёва у нас не было. Мэри-Лу решила побороть охватывающее нас уныние с помощью блюд филиппинской кухни, что вышло у неё хорошо, не считая добавленных в общий коктейль запахов горячего масла и специй. Данил со своей стороны взялся за нас проверенными методами; целый день все свободные от вахты проводили в работе: чинили, мыли, красили и полировали. Зыбь и жара делали своё дело: у нас стали появляться травмы. Судовладелец сорвал ноготь, откручивая приржавелый винт, и мне пришлось, вспомнив основную специальность, обрабатывать рану и срезать ноготь. Ник уселся на свежеошкуренный для покраски фиберглассовый кожух и много чего себе занозил. Я истратил полтора метра монтажной ленты на удаление инородных тел и раскрасил его йодом под леопарда. К концу второго дня путешествия ожила рация: чей-то хорошо поставленный голос вызывал нас.

— Парусный катамаран, идущий под мотором с координатами …, назовите себя! — звучало из радио — Вас вызывает фрегат «Хоув» Королевского военного флота.

Данил назвал нас, наш маршрут и пункт назначения и спросил, не находится ли фрегат в патруле из-за недавнего случая с пиратами. С фрегата отвечали утвердительно. Завязался разговор, в ходе которого Данил рассказал о событиях прошлой ночи, упомянув как бы случайно о незапланированном расходе горючего. За время беседы едва различимая искорка по правому борту выросла в корабль военных очертаний. Носовое орудие было зачехлено, и это хорошо, а то я уже напридумывал себе всякого. Когда мы оказались в полукабельтове друг от друга, Данил и вахтенный на фрегате уже звали друг друга по имени, травили байки и вспоминали общих знакомых.

— Так что там насчёт горючего? Сколько вам надо? — вспомнил вахтенный.

— Да так, по мелочи, шести канистр хватит.

— Ну что, тогда гребите к нам с канистрами. Мы их заполним, а вы пока бумаги подпишете.

Через две минуты наш тузик вспарывал носом волны, унося Данила, Судовладельца и пустые канистры. Обратная перегрузка оказалась куда сложней: отяжелевший тузик не хотел стоять у борта, зыбь подкидывала его и по-всячески вертела. Вытягивая тяжелую скользкую канистру, я оступился, ступня подвернулась, вверх по ноге долбануло хрустящей болью — и я охромел до конца плавания. Мы обменялись гудками с фрегатом, помахали им на прощание, и я занял обычную мою позицию на борту. Аварийная процедура № 8 требовала новых жертв.

Уже совсем под вечер Ник зашел в салон, где коротали время над судовым журналом Данил и Судовладелец, и сообщил, что появился ветер и его достаточно для постановки парусов. На это радостное событие из салона высыпали все, и оба паруса были поставлены за рекордное время. Ветер с норда унёс запахи дыма и выхлопа, на кокпите наконец-то запахло морем. Единогласно было решено ужинать снаружи.

Отдав должное вкуснющей тушеной курятине по-филиппински, мы расселись на кокпите, подставив лица ветру. Односложный послеобеденный разговор быстро свернул на удачи минувшего дня. Данил усмехнулся в бороду:

— Со мной не пропадёшь! — сказал он полушутя-полусерьёзно — У меня там, наверху, знакомства — и показал пальцем в лиловое вечернее небо.

— В смысле, знакомства? — удивился Ник.

— Ну да, и по дружбе дают мне предчувствия, знаки, знамения, называй как хочешь. Были у нас проблемы с горючим, хлоп — и их больше нет. Не было ветра, раз — и он уже есть!

— Хорошо, если так! — включился в разговор Пол, — А что говорят твои предчувствия об этом — и он показал на натянутую за кормой лесу — Клюнет на неё что-нибудь?

— Не волнуйся — сказал Данил в тон — Клюнет и нас всех удивит.

Мы еще посидели, наслаждаясь ветром и глядя по сторонам, как вдруг Ник вскочил с места.

— Смотрите, там, за кормой! — закричал он.

И мы увидели, как какая-то огромная туша появляется в буруне за кормой, поворачивается белым брюхом. Леска вмиг натянулась до звона, тренькнула и оборвалась.

— Стоп машина! — приказал Данил — на винт бы не намотать. Потом обернулся к ошарашенным нам и сказал: — Ну вот, а вы, небось, сомневались.

С ветром наше путешествие стало веселее. Пусть его и не хватало пока для хорошей скорости, но мы уже могли идти только на одном дизеле из двух и меньше расходовать горючее. Для меня настало время вожделенной парусной практики. На перегоне, когда и ветер, и курс долгое время постоянны, можно изменять натяжение парусов, их взаимное расположение и прочее, добившись в конце концов оптимальной тяги. Пусть у большого катамарана время реакции доходит до одной минуты, всё равно, за вахту я мог перепробовать множество различных вариантов. Правильно отстроенный парус давал заметную прибавку в скорости, и такие изыскания приветствовались всеми, включая Судовладельца. Только Данил, непонятно почему, смотрел на мои экзерсисы с видимым неудовольствием. Когда я спросил его о причине, он неодобрительно хмыкнул:

— Снастями ты ёрзаешь, туда, сюда… Парус перетягивается, снасти трутся, рангоут нагружается бестолку… Не на регате мы сейчас!

Потом я не раз замечал, что отличные капитаны-перегонщики на регатах и гонках излишне осторожничают, выбирают безопасную нагрузку и курс, и оттого проигрывают своим более рисковым коллегам. Данила я послушал, согласился с ним, но парусами играть не перестал, только сделал настройку более щадящей, а во время регулярных боцманских обходов с большей тщательностью обследовал снасти.

Ветер всё свежел, качка тоже усиливалась, меня в носовой каюте уже ощутимо подбрасывало на койке. Ник первый из наших надел спасжилет (пижонский, с тревожным радиомаяком и автонаддувом), и тут же умостился на носовой сидушке, где самый ветер и волна. Вернулся через десять минут, совершенно мокрый, счастливый и в раздувшемся спасжилете. Умная встроенная автоматика приняла особенно сильное обливание волной за утопление, и тут же надула жилет, заклинив Ника в сидушке на пять минут, пока он не нашёл стравливающий клапан, а сдавленные его вопли о помощи никто в кокпите не слышал.

Весь третий день плаванья нам попадались корабли: попутные и встречные, грузовые, пассажирские, медленные и быстрые… Весь этот поток между Карибами и Штатами втягивался в воронку Багамского канала между Багамскими рифами и Кубой. Теперь нести ночную вахту стало гораздо труднее: приходилось высматривать в ночном море ходовые огни кораблей, определять на глаз их курс, брать пеленг, а при необходимости — связываться по радио и согласовывать курсы. Конечно, согласовывать — это сильно сказано: обычно вахтенный представлялся и спрашивал, не идем ли мы пересекающимся курсом и не надо ли нам его сменить.

— Ну да, мы идём под парусом, вроде как, имеем приоритет — комментировал Данил, разлёгшись на банке в кокпите — но нам гораздо проще повернуть, чем, например, ему — и он показал зажатым в руке бутербродом на идущий встречным курсом здоровенный супертанкер.

— И, кроме того — добавил Пол, выходя из салона, тоже с бутербродом в зубах — если он не отвернёт, то об нас даже краску не поцарапает. А нам будут опаньки.

Предмет нашей беседы всё тянулся мимо нас, а высокая кормовая надстройка еще была далеко по курсу.

— И еще, никогда не проси их сбавить или прибавить ход! — Денис нанёс coup de grace моей вере в морские традиции — Тебя просто пошлют нафиг. У него каждая секунда полного хода — это двести долларов горючки, и подобный штраф на вахту судовладельцы могут повесить запросто.

Настроенный подобным образом, на свою вахту я отправился вперёдсмотрящим, вооруженный биноклем и рацией, в страховочной сбруе. В отличие от Ника, я устроил наблюдательный пост возле мачты: досюда волна пока не доставала, а за парус можно и заглянуть.

Ночная вахта в оживлённом судоходном канале — это четыре часа вращения головой, замечательная профилактика остеохондроза и тренировка зрительной памяти. Видишь белый огонь справа по корме — звезда это или корабль? Если корабль, тот ли это, что ты наблюдал десять минут назад? Стал ли он ярче, или тусклее? Ага, ярче… А что это справа от него? О, да это зелёный ходовой огонь, значит, кто-то нас нагоняет и скоро нагонит. Ну и что, что красного не видно, может, он закрыт надстройкой или вообще не горит. Брать пеленг, при необходимости связываться для коррекции курса. А ведь это не единственный корабль в поле видимости — их несколько, и каждый приходится запоминать, отслеживать, брать пеленги…

Тот, нагонявший, оказался транспортом типа Либерти, привет из Второй Мировой, переделанный в сухогруз, и ходовой красный у него действительно не горел. Зато радист у него бдел на вахте, а не в видеоигрушку гонял. Тут же нашелся вахтенный, я в рацию слышал, как он гоняет дежурных ремонтников до боли знакомым лексиконом. М-да, «я русский бы выучил только за то…». Меня поблагодарили и проследовали дальше, на Сантьяго, оставив нас всматриваться в горизонт.

Впрочем, что там всматриваться? Прямо по курсу звёзды поблёкли, над горизонтом переливалось зарево. “Круизный лайнер, встречным курсом“ — разъяснил Питер — “Сейчас появится“ И впрямь, появился! — над горизонтом вставала мачта, расцвеченная прожекторами. Вот показался мостик, а вот и палуба за палубой выходят из-за горизонта яркими полосками, начисто забивая моё ночное зрение. Какие там ходовые огни, где? “Посмотрим, где мачта“ — пока я тёр ослеплённые глаза, Питер невозмутимо приник к биноклю — “Ага, прямо над мостиком. Значит, идёт на нас контркурсом. Надо связываться.“

Я настроился на шестнадцатый канал, вызвал круизный лайнер, подождал, повторил вызов… Никакого ответа, а между тем он уже показался из-за горизонта целиком, и вся сияющая громадина невозмутимо пёрла нам навстречу. На мой отчаянный вызов откликнулся только давешний сухогруз: “Слушай, земеля, это же круиз, у них радисты часто [bebeeep] пинают. Так что, готовь ракетницу!“ Ракетница в чехле, ракеты рядом в кармашках… блин, какой же там код: красный? Белый? — всё забыл на нервах! Белая ракета с шелестом ушла в зенит, лопнула и осветила нашу посудину. Через десяток секунд нас вызвали по рации. Голос недовольный, говорит по-английски с густым средиземноморским акцентом, среди фоновых шумов — явственное хихиканье. Стараясь не сорваться, повторяю запрос. Мне отвечают: “Всё в порядке, следуйте прежним курсом“. Какой, нафиг, прежний?! Вот мы, а вот они, идём навстречу друг другу. Да нас одним буруном перевернуть может! Ну их, такие курсы! Питер был со мной согласен.

— Вас не понял, вас не понял, сильные помехи. Отклоняюсь налево пятнадцать, налево один-пять, новый курс двести семьдесят, новый курс два-семь-ноль. Over.

Мы повернули влево на пятнадцать, а потом еще на десять, и всё равно туша круизника прошла в двух кабельтовых от нас. Ярусы палуб возвышались над нами стеной, грохотала музыка, с открытых балконов щёлкали вспышками. В довершение всего с мачты засиял прожектор, осветив наше судёнышко и ослепив меня и Питера. Вся команда как по тревоге высыпала на палубу. “Вот, гады!“ — выразил общее мнение Данил — “Аттракцион из нас сделали. Это они специально так!“ Снова ожила рация. “Мальчики, вы были восхитительны!“ — сказал из неё хмельной женский голос — “Извините Луиджи за невинную шутку, это я попросила.“ Я задохнулся, все цензурные слова куда-то делись. Вместо меня рацию взял Данил, процитировал статью Морского кодекса, время и координаты нарушения и вежливо попросил Питера занести всё в журнал.

Проводив морского мега-хулигана незлым тихим словом, свободные от вахты отправились по каютам спать, мы же с Питером снова вперили восстановившиеся глаза в горизонт. Почти сразу же оба увидели по курсу пару очень странных огней. Белые, как ходовые, они могли бы обозначать судно на ходу, но ни красного, ни зелёного мы не разглядели. Впрочем, если мы видим его борт, то оно точно куда-нибудь уйдёт, вправо, влево — неважно, освободив нам дорогу. Время шло, мы сближались, но загадочное судно оставалось прямо по курсу. Более того, белые огни слились теперь в один, что значило, что наш визави повернулся в нам кормой… или носом! На вызовы по рации нам отвечал только треск помех. “Давай уклоняться“ — решил Питер. Право двадцать!

Ночное море обманчиво: таинственное судно оказалось гораздо меньше, чем мы думали — и гораздо ближе! Мы обходили, оставляя слева по борту, роскошную круизную мотояхту. На её борту — ни шума, ни движения, ни даже всегдашнего гудения генератора. Темнота и тишина, только два габаритных огня, которые мы и видели. “Как ты думаешь, может, им нужна помощь?“ — задумался Питер. Пробужденный сменой курса и изменением оборотов дизеля, в кокпит вскарабкался зевающий Данил. Увидев яхту, округлил на нас глаза:

— Вы что здесь забыли? — прошептал он — Быстро рвать отсюда когти!

Когда яхта призраком растаяла за кормой, мы спросили Данила, чего он так испугался.

— Смотрите! — сказал Данил уже нормальным голосом — Дорогущая яхта лежит в дрейфе, да не где нибудь, а между Гаити и Кубой, без шевеления на борту. Скажите честно, нам это надо?

Крыть было нечем. Мы согласились с Даниловой логикой и продолжали нести вахту. Герои авантюрных романов непременно пошли бы на яхту и огребли на свою голову сюжета страниц на двести. Увы, вокруг нас была реальная жизнь. Данил теперь уже не ушел в каюту, а укрылся одеялом в кокпите.

— Как ни уйду спать, у вас опять приключение — проворчал он — Буду здесь с вами бдеть.

Он действительно провёл с нами остаток вахты, пока не вышли на смену Пол и Ник. Из-за этого и случились с нами последующие события.

Вы часто просыпались в невесомости? Я именно так и проснулся под утро той же ночи. Ощущение падения, вокруг — только воздух, темнота и вой в темноте, и потом резко — удар об подволок каюты лицом и раненой ногой. О-о-ой, что ж так больно-то! Сознание моментально включилось, на автомате схватился за поручень, и тут проснулось и подняло тревогу внутреннее чувство опасности. Что-то было не так. Опасно не так.

Беглый взгляд в иллюминатор — в свете палубного фонаря мечется и хлопает полотнище стакселя, облепив прижатую к борту человеческую фигуру. Опять волна в борт, да сильно как! Снова многоголосый вой, как ветер в трубе….

Ветер! Мы попали в шторм! Накинуть ветровку и сбрую — секундное дело, обуваться дольше: саднит ударенная по больному нога, потом приковылять наверх. В открытую дверь тут же ворвался ветер, несущий хлопья пены, чуть не затолкал меня обратно в салон. Ого, а я вовремя: вокруг бушует и ревёт, в кокпит захлёстывает пена, Пол с видимым усилием вцепился в штурвал, и больше никого на кокпите нет. “Где Ник?“ — он угадал мой вопрос, звук которого оборвал и унёс ветер, и только мотнул головой вперёд на палубу. Вся палуба освещена мачтовым фонарём, так что оступиться мне не грозит. Враскорячку доплетаюсь до стакселя, дёргаю запутанные шкоты. Парус с фырканьем уходит за борт, освобождая Ника, который тут же садится на палубу, не обращая внимания на хлещущие волны. “С тобой всё нормально? Не ранен?“ — он только улыбается и трясёт головой. Тащу его в кокпит, а навстречу мне уже ползут, пристегнувшись, Мэри-Лу и Питер. Отдав Ника им на попечение, остаюсь у мачты с Данилом: брать рифы на гроте, скручивать стаксель и закреплять всё по-штормовому.

Зимние шторма на Карибах налетают быстро, и почти без предвестников, ветер набирает полную силу за считанные минуты. Коварство стихии не было опасно для утренней вахты: опытный мореман Пол Джексон углядел приближение шторма за несколько минут. Ошибка его была в том, что, понадеявшись на свой морской опыт, он не стал будить команду, решив, что они с Ником справятся вдвоём. Дальше была заклинившая закрутка стакселя, сам парус, заполоскавший по ветру и прижавший Ника к леерам, да так, что еще чуть-чуть — и вытолкнет за борт и, в довершение всего — сдохший от перегрузки автопилот и гидроусилитель штурвала. Оказывается, я действительно успел вовремя.

Чуть отойдя от аврала, зашли в салон, и узрели там полтергейст в действии: все незакреплённые предметы под ударами волн встряхиваются в тесном пространстве салона как в огромном миксере. «Утюги за сапогами, сапоги за пирогами…». Утюгов, к счастью, не было, но мне прилетело в затылок пластиковой канистрой с маслом, а за Мэри-Лу погнался увесистый лоцманский атлас, кровожадно щёлкая переплётом. Хорошо еще что посуду мы её стараниями моем после, а не до, еды, а то бы еще и «Федорино горе» проиллюстрировали, хотя мне уже виденного в салоне хватило с избытком. Да-да, уважаемый читатель, признаюсь честно, я сбежал от прыгучих бутылок и летучих полотенец, на волю, в кокпит, оставив Судовладельца и Мэри-Лу бороться с вещами и Ника — предаваться самолечению пуэрториканскими запасами. Снаружи всё так же выл ветер и били волны, но паруса были зарифлены, вещи закреплены, и Пол держал курс, с усилием, но ровно ведя катамаран наперерез волнам.

Тем временем настало утро, и невидимое за тучами солнце взошло, осветив небо у горизонта, и показалось мне, что это задник исполинской сцены. Кулисами здесь были дождевые шлейфы туч, а зрителями были мы. И на этой сцене шло представление — на ней танцевала нечеловечески гигантская фигура, похожая на куклу из палочек, но огромная, достигающая головой туч. Одетая в водяную пыль, она изгибалась, как в восточном танце.

— Твистер, водяной смерч — сказал мне в самое ухо Данил. Только сейчас я заметил, что он одет, как и все мы, в ветровку, жилет и сбрую.

Тут из-за кулис выплыла вторая извивающаяся колонна, и они начали медленный танец, обходя друг друга. А дальше, за пеленой дождя, виднелись ещё, и ещё. Свистел ветер, бушевали волны, а мы чувствовали себя детьми, которые попали на таинственный праздник неведомых существ и, не дыша, во все глаза смотрят на происходящее.

До полудня шторм стих так же быстро, как и налетел, оставив после себя несущиеся рваные клочья туч, ветер на шесть баллов с порывами и резкую короткую волну. Как объяснил Данил, к северу от нас большие океанские валы дробятся на рифах и рождают этакую рябь, с полутораметровыми злыми волнами. От их ударов катамаран гудел как барабан, но держался.

Мы подсчитали потери. Можно сказать, дёшево отделались: одна погнутая леерная стойка, подтекающие иллюминаторы на правом борту, ненадёжный автопилот. Ещё одну потерю обнаружила Мэри-Лу, собираясь готовить завтрак: не работал холодильник. Тридцать литров его были загодя набиты всяческой снедью, которую мы расходовали экономно, понемножку на все шесть дней пути. Теперь всё это богатство разморозилось и больше одного дня не проживёт. Ко всему прочему, перелечившийся Ник поставил обратно незакрытую бутылку, и она упала от качки. Теперь холодильник предлагал нам на выбор колбасу с ромом, сыр с ромом и проспиртованные сосиски. И колбаса, и сыр по американскому обычаю были куплены уже нарезанными, и поэтому сейчас в пищу годились весьма условно.

Ник, мучимый совестью и похмельем, вызвался сварить обед из сосисок и макарон, но плита, пыхнув желтым огнём, отказалась зажигаться. Дело житейское, кончился газ в баллоне, у нас было еще два, в Пуэрто-Рико заправленных доверху. Пол сноровисто поменял баллоны, но и с новым дело не заладилось: плита молчала и не зажигалась. Данил подключил третий — та же история. Похоже было, что какой-то шакал из яхтсменов ночной порой поменял наши заправленные баллоны на свои, пустые, очернив душу кражей и сэкономив себе двадцать долларов. В довершение всего наши запасы галет промокли натёкшей из иллюминатора морской водой.

Чипсы и сосиски (холодные), сосиски и чипсы! — вот каково было наше меню на оставшиеся два дня перегона. Надо сказать, что теперь, когда гидроусилитель штурвала не работал, вахтенному приходилось трудиться всерьёз, чтобы удержать наше судно на курсе. Четыре часа усиленной мышечной нагрузки, пусть даже и сменяясь — калорий уходит прорва. Сменившиеся с вахты молотили наше скудное меню так, что треск стоял, и даже заспиртованные помидоры уписывали с благодарностью во взгляде. Мэри-Лу, глядя на это, страдала всей душой. Порывшись в куче барахла, оставленного в рундуках с чартерных времён, она разыскала там блесну совершенно психоделического вида и, наживив, отправила за борт. Судя по окраске и дредам, блесна была предназначена для ловли раста-рыбы, которая так далеко от Ямайки не водится, поэтому разнообразить меню не удалось.

Тем временем мы уже прошли узость Багамского канала и повернули на север, к Флориде. Толкотня волн закончилась, нас подхватил на свои могучие плечи Гольфстрим. Цвет воды изменился, стал густо-синим, среди волн часто просверкивали косяки летучей рыбы. Ночью, когда мы с Питером стояли вахту, рыбки искрами проносились над палубой. То ли ходовые огни их привлекали, то ли еще что-то. Во время обхода я обнаружил, что палуба ближе к носу буквально кишит летучими рыбами. Вот так улов, сам идет к нам в лодку! Недолго думая, я собрал их в ведро и залил морской водой. Меня они не впечатлили: вылитая мойва, хоть и с крыльями.

На следующее утро Мэри-Лу действительно обрадовалась улову и, тщательно выпотрошив каждую рыбку, выложила их на противень. Среди оставленной от чартерных времён всякой всячины она обнаружила пакет с углем, а монументальных размеров гриль с тех же времён украшал наш кормовой транец. Ветер раздул огонь под решеткой, на краткое время превратив наше судёнышко в пароход, а еще через пять минут, привлечённая запахом, на кокпите собралась вся команда. Последним появился Данил. Узнав, что именно печется на углях, он скривился:

— Ой, напрасно вы это делаете. Гадость эта летучая рыба: костлявая, и пахнет рыбьим жиром. Давайте лучше сосисок запечём, всё ж разнообразие!

Узнав, что сосисок больше нет, тяжело вздохнул:

— Вот вечно так: как ни возьмусь перегонять, фунтов пять сброшу.

Мэри-Лу тем временем выложила рыбу на бумажное одноразовое блюдо. Действительно, пахло от рыбы странно: если бы я сам собственными руками не ловил её этой ночью, подумал бы, что она «спит» уже третий день.

— Э — эх! — сказал Данил, открывая пакет с чипсами — А ведь совсем недалеко от нас была Куба.

— И что, Куба? — забеспокоился Судовладелец — нам на Кубу нельзя! Судно-то американское.

— Видите ли, — улыбнулся Данил — тут есть тонкости. Дело в том, что весь Багамский канал находится в пределах территориальных вод Кубы. Так что, хочешь не хочешь, а все суда проходят через них. С другой же стороны, кубинские рыбаки, наловив, к примеру, лангустов, чуть-чуть отплывают от берега, и вот они уже в судоходной зоне.

Глаза его прикрылись Данил размечтался.

— Идешь, бывало, Багамским каналом, чуть принял к югу — и вот они, рыбаки. Кричат: «Лангуста! Лангуста», и на вытянутых руках показывают во-от таких зверюг! — тут Данил развёл в стороны руки. — И валюты никакой не надо, сплошь бартер: ты им пива, они тебе лангуста, расходимся довольные!

— И тем самым нарушаете закон о торговом эмбарго Кубы — в голосе Пола Джексона сквозило ехидство — А если кто узнает?

— Вот потому американские яхтсмены строго блюдут законы, и никогда не меняют на пиво этих вкусных, только что выловленных, мясистых лангустов — сказал сурово Данил и решительно пододвинул к себе тарелку с летучей рыбой.

Ну вот и последний, шестой день нашего путешествия. Удивительно спокойный, надо сказать. Разношерстная наша команда втянулась в ритм, мы уже не стучимся об углы, даже в ночной темноте салона, и без будильника просыпаемся на вахты. Ветер как был так и остался, почти семь баллов, но мы к нему уже привыкли. Нам помогает течение, и Пол с гордостью уже дважды выводил в журнале скорость в девять узлов. Мы приспособились-таки кипятить воду на гриле, и я соорудил на обед макароны по-флотски, правильные, с тушенкой. Даже раны, полученные в плаваньи, у всех зажили, несмотря на влажность и постоянную нагрузку. Только я шкандыбаю на хромой ноге как Джон Сильвер.

Под вечер шестого дня появилась сотовая связь, первым у Данила на старомодном, но до жути мощном аппарате с внешней антенной. К нему тут же выстроилась очередь «на позвонить». Я тоже дождался и обменялся счастливыми репликами с семьёй. Слышно было всё еще плохо, но радость в голосе родных было не скрыть. Почти сразу же забеспокоился Пол: ему могли звонить заказчики по поводу многочисленных его проектов, включил свой телефон и отправился на левый борт, как будто разница в четыре метра могла помочь.

Близость берега чувствовалась в воздухе, несущем запах пальм и бензина, в криках чаек и снова изменившемся ритме волн. Все наши распаковывали сумки, вывешивали сушиться или клали под матрас «гладиться» рубахи. В гальюнах брились, расплёскивая неприкосновенный запас воды. Мэри-Лу в салоне сосредоточенно красила ногти, и от ударов волн дребезжала на столе косметика.

Мы с Данилом обходили катамаран вдвоём, составляя список поломок для страховой компании. Список получался длинный, но всё по пустякам.

— Не стоит это предъявлять страховщикам — рассуждал вслух Данил — Они, конечно, выплатят, но потом страховой взнос задерут. Мы лучше сами.

С этими словами он полез в машинное, откуда через минуту вернулся озадаченный.

— Иван, попробуй запустить второй дизель! — попросил он. Я нажал кнопку, повернул ключ… Дизель не запускался!

— Сдохла пусковая схема, причём, где-то закоротило — поставил неутешительный диагноз Данил. — Пусковые аккумуляторы разряжены в нуль. — Да уж… Выходит, мы дойдем на одном только дизеле…

— И если он заглохнет, его больше не запустить.

Как-то мне фатально не везёт на двигатели в пути. Не первый, между прочим, случай.

— Land ahoy!! — выкрикнул Пол с борта, и кокпит над головой задрожал от топота бегущих ног. Вылезли и мы. Право, на это стоило посмотреть: на фоне закатного солнца прямо из океана вставали небоскрёбы Майами.

— Ну вот, мы у цели — сказал Данил — Еще четыре часа — и дома.

Четыре часа мы шли вдоль постепенно меркнущей линии заката и разгорающихся огней. Фары машин, вспышки рекламы, линии фонарей вдоль улиц — а мы, похоже, отвыкли от всего этого. К причалам Форт-Лодердейл мы подошли уже поздно, в самый отлив. Данил пригласил Судовладельца к штурвалу.

Маневрировать в тесном канале против отливного течения — дело и так не простое, в порывистый ветер, да на одном дизеле — сложнее в разы. Мы чудом разминулись с буксирами, волокущими плавучий док, потом долго нацеливались под мост. Данил, кажется, пожалел о своём опрометчивом решении. На лбу Судовладельца выступили крупные капли пота. Остальные могли только сочувствовать и стоять по бортам с кранцами, на всякий случай. В очередной раз промазав мимо створа, Судовладелец не выдержал и взял рацию.

— Pan-pan, pan-pan. Катамаран …, маневрирую в канале против сильного отлива, имею проблемы с двигателем. Прошу помощи.

В ответ рация чихнула и сказала сонным голосом:

— Катамаран, вы к первому пирсу сами причалите, или вам нужна помощь?

— Причалим, причалим! — сказали, показалось мне, мы все хором.

— Хорошо, чальтесь там. Эту ночь забесплатно. Пришлю к вам таможенника, а завтра посмотрим что и как.

Дважды просить нас было не надо. Катамаран был немедленно притёрт бортом к свободному месту на пирсе № 1. Тут же был прокинут электрокабель и шланг с водой (бесплатно же!), и мы, будто не было долгого стояния с кранцами, зашуршали по судну со швабрами, отмывая его от сантиметровой толщины соляной корки. Заправившись водой под пробку, сошли на берег. Как же это странно, быть на берегу после недели в море! Земля стоит под тобой и совсем никуда не двигается, а вокруг всё какое-то пёстрое, быстрое и маленькое. Даже голова кружится с непривычки. Решил пройтись вдоль пирса и адаптироваться, Данил присоединился к прогулке.

Первый пирс Форт-Лодердейла — это ярмарка тщеславия, выставка напоказ воплощённой американской мечты. Наш кораблик (сорок пять футов длина, двадцать метров мачта) не просто потерялся среди стоящих громадин: его невозможно было разглядеть! И ведь все эти суда — чьи-то частные яхты, буквально, лодочки для покатушек. “Я говорил“ — продолжает разговор Данил — “Тузик надо брать самый большой, который только можно упихнуть на палубу. Вот смотри!“ — и показывает на одну такую яхту. Там на кормовой шлюпбалке висит тридцатифутовый катер. Хмм, а на верхней палубе вообще вертолёт: “Предводитель команчей живёт в пошлой роскоши“. Дошли до ночного кафе, посмотрели в меню, разглядели ценники, крякнули. Что ж теперь, возвращаться к нашим с пустыми руками? “Зачем же с пустыми?“ удивился Данил — “У меня здесь машина на стоянке, прокатимся“. На даниловой машине, старом пыльном джипе с брезентовым кузовом, мы посетили пару магазинов и, вернувшись, устроили настоящий пир, первый на твёрдой земле. На следующий день нас ждал ремонт, перегон на финальную стоянку, а меня — обратная дорога.

Я вернулся домой загорелый до черноты, хромой, привезя для маленькой дочки красивую розовую раковину. “Хорошо походил?“ — спросила меня жена, и на мой утвердительный кивок загадочно прищурилась: “Это важно, потому что следующие полтора года у тебя не получится“. Так я узнал о грядущем прибавлении в семействе.

Прошло время, и за это время много интересного и разного случилось в моей жизни. Из той моей команды только Судовладелец подаёт о себе весточки: из Вальпараисо, Гонолулу, Сиднея… Судя по всему, дела у него идут неплохо. Данил устроился на работу, опять по специальности, только уже без командировок в Россию. Мои детки подросли достаточно, чтобы самим читать (и сочинять!) истории про пассаты, шкоты, кильблоки и прочие жвакагалсы. Этой весной мы с ними решили пройти по Карибам. Я думаю, нам будет о чем написать.

Последнее воскресенье июля — День Военно-морского флота (ВМФ). С чем всех причастных, как всегда, поздравляю. Бывших моряков, тем более военных, не бывает. И без разницы, сколько лет ты отдал службе — два года, десять, двадцать или еще больше. В любом случае это годы, о которых вспоминаешь всегда. Даже если это были нелегкие годы. Потому что со временем плохое забывается, а хорошее помнится всю жизнь. Хорошее — это флотская дружба, верность товарищей, их готовность стоять за тебя, защищать тебя и не сдавать. Это девушка или жена, которая ждет, когда ты вернешься из похода. Это флотский юмор, без которого служба невозможна. Это когда после визита к начальству ты приходишь на корабль, обвешанный, как елочка, взысканиями, а сосед по каюте говорит: «Не волнуйся, не ты первый, не ты последний. Начальство останется на берегу, а мы по-прежнему будем ходить в море. И чихать нам на начальство. Нам надо дело свое делать».

Первые восемь лет я прослужил царю (то есть по тем временам партии) и Отечеству в качестве сначала младшего, а затем старшего корабельного штурмана. На боевом корабле, как правило, ведутся две прокладки курса. Одну ведет вахтенный штурман в штурманской рубке, а вторую — вахтенный офицер на главном командном пункте (ГКП). Прокладка ведется простым карандашом, так как такие записи не размокают в воде (на случай, если не дай бог корабль окажется на дне).

У штурмана есть помощник, подвахтенный рулевой. Он постоянно подтачивает затупившиеся простые карандаши. А у вахтенного офицера есть только вахтенный рулевой, который постоянно удерживает корабль на заданном курсе, «гоняясь» за картушкой репитера гирокомпаса. И точить карандаши ему некогда. И вот хитрый вахтенный офицер как бы невзначай заходит в штурманскую рубку, склоняется над картой, чтобы «сверить координаты», аккуратно кладет в стаканчик с карандашами штурмана свой донельзя тупой карандашик и ловким движением руки кладет в нагрудный карман только что отточенный инструмент. И тут же исчезает. Но бдительность — это оружие, которое, как известно, никогда не ставится в пирамиду (оружейную). Выждав минутку, захожу на ГКП, вижу торчащий из кармана у вахтенного офицера карандаш, вынимаю его. Вахтенный офицер бурно возмущается. Тогда предъявляю ему этот самый карандашик, на котором циркулем рукой заботливого подвахтенного рулевого нацарапано: «Украдено у штурмана».

Сопротивление было бесполезно.

После обеда по флотской традиции разрешается поспать около полутора часов («адмиральский час»). А в базе на берегу есть матросская чайная, где личному составу дозволено откушать пирожка или пончика. Но спускать моряка на берег имеют право только командир, старпом или дежурный по кораблю. Дежурный присутствует при приеме пищи личным составом, а потом отправляется в кают-компанию обедать. И в это время его не принято тревожить. Командира корабля лучше вообще не тревожить, можно нарваться на неприятность. Остается только старпом, который тоже не прочь отдохнуть в обед на законном основании.

Но только стоит прилечь, как начинается: «Товарищ капитан-лейтенант, разрешите на берег в чипок сбегать?» Рука невольно тянется к ботинку, чтобы швырнуть его в посетителя. Встаю, связываюсь с рубкой дежурного по кораблю и прошу вызвать матроса Бородавко, приборщика моей каюты.

— Юра, — говорю, — не в службу, а в дружбу, сходи в город. Найди трансформаторную будку и свинти мне табличку «Не влезай — убьет!». Желательно новую.

Юра задание выполнил. Через пару часов я уже отвинтил на три оборота шуруп на обкладке двери в каюту, примерил «устройство». Держалось замечательно, смотрелось красиво. Табличку решил повесить завтра. Заметим, что при встрече начальников, прибывающих на корабль, даются звонки колоколами громкого боя. Командиру корабля три звонка, начальнику штаба или командиру бригады четыре, а командиру или начальнику штаба дивизии — аж пять. Старший на борту обязан встретить начальство и сопровождать его.

На следующий день ничто не предвещало, как говорят на флоте, но случилось. В обед, только я приладил «отпугивающее устройство», раздались пять звонков. Я, полагая, что командир корабля встречает у трапа комдива, продолжаю лежать в каюте. И вдруг слышу зычный голос командира дивизии контр-адмирала Кононихина:

— Старпом, где командир?

Вскакиваю, пытаюсь попасть ногой в ботинок. Бодро отвечаю:

— Не могу знать, товарищ адмирал. Не предупреждал.

А в ответ:

— А это что за херня? — Взгляд адмирала на табличку «Не влезай — убьет!». — Эта табличка будет висеть в обед у меня на двери!

В 1990 году я служил старпомом на БДК-55 (большом десантном корабле). После навигации на Новой Земле «пароход» облез донельзя, и я, как заботливый старпом, дал команду ободрать ржавчину, а зачищенные места покрыть суриком. Сурик — это специальная краска на основе свинца, которая предохраняет металл от ржавчины, но имеет яркий оранжевый цвет. На закрашенные суриком места сразу после высыхания сверху наносится слой шаровой, то есть серой, краски, которой красят все корабли ВМФ.

Но краску мы уже год не получали. А стоял наш 55-й, словно больной ветрянкой, прямо под штабом флота (располагавшимся на горке), вызывая раздражение штабных. Причем круглосуточно, ввиду полярного дня. В итоге вызвали нашего командира дивизии в штаб и дали команду: немедленно корабль покрасить, иначе загонят нас в Тюва-губу (то есть в тьмутаракань) минимум на две недели. Так как Северный флот ожидает визита Бориса Николаевича Ельцина, а ему на наш облезлый кораблик смотреть будет неприятно.

Комдив, конечно же, вызвал командира нашего БДК:

— Можете не спешить, но к утру корабль должен быть покрашен!

Кэп, естественно, вызвал меня, сообщил об ожидающемся визите Ельцина (мы еще толком не знали, кто это) и изрек:

— Старпом, надо что-нибудь придумать, но утром корабль должен быть покрашен. Мне не улыбается перспектива две недели заниматься рыбалкой с причала на чужбине в Тюве.

Решил оценить обстановку. Поднялся на мостик, покрутил визиром (что-то вроде бинокля, только мощнее) и обнаружил шевеление на 7-м причале: с каких-то грузовиков сгружают бочки. По виду с краской. И тут я почувствовал, что жизнь стремительно налаживается. Так что сразу вызвал одного из наших мичманов:

— Дело государственной важности, надо добыть пару бочек краски, лучше масляной. Вот тебе три литра шила (спирта).

Через час «ГАЗ-66» с открытым кузовом доставил к борту корабля две бочки. После ужина начали покраску, на которую вывели всех свободных от дежурств и вахт.

А вскоре выяснилось, что краска не совсем шаровая, а с примесью желто-коричневого и зеленого. Как бы цвет хаки. К утру корабль был выкрашен, но цвет, естественно, не соответствовал. И, может, прокатило бы, если бы не стоящие рядом корабли, имеющие ровный серый цвет. Штабные от этой цветовой гаммы просто обалдели.

В итоге в восемь утра, как положено: «Флаг и гюйс до неба!» В девять: «Корабль к бою и походу приготовить, следовать в Тюва-губу на выполнение задачи противовоздушной обороны главной базы Северного флота Североморска». То есть жизнь не удалась, но попытка была засчитана.

Ленинград, 1985 год. Кораблестроительный завод имени Жданова. Здесь достраивается эсминец «Осмотрительный». В обед в кают-компании командир корабля капитан 2 ранга Александр Иванович Бражник проводит инструктаж:

— Начальник, обнаруживший безобразие, нарушение устава или воинской дисциплины и не принявший мер для устранения наблюдаемого бардака, уже только своим присутствием утверждает этот бардак. Причем меры по устранению безобразия должны быть приняты немедленно, а не когда-нибудь потом. Матрос, он как кот, потом уже не помнит. Всем понятно?

И вот вечер, работы закончены. Часть офицеров сошла на берег. У помощника по снабжению Сергея Мещерякова день рождения. Поэтому я отправлен за пивом в ближайший магазин. Завод охраняют тетки вооруженной охраны (ВОХР), вооруженные наганами, мимо которых на территорию завода сложно было пронести даже одну бутылочку пива. Я умудрился пронести дюжину за один раз, для чего пришлось у более толстого товарища взять взаймы китель.

После отбоя начался банкет. Но пиво такой продукт, что в организме долго не задерживается. Надо было выходить эпизодически в гальюн и возвращаться. Для этого был разработан условный стук. Два раза по обшивке двери, два раза по ручке и еще два раза по обшивке. Дверца и откроется (свои, мол). И вот сидим, поздравляем Серегу. И надо же было не обратить внимания на то, что все участники застолья в момент, когда раздался условный стук, были в каюте. Ничуть не сомневаясь, что стучит кто-то свой, один из нас открыл каюту… Командир не вошел, не ворвался, даже комингс (порог) не переступил. Прикрыл аккуратно дверь, сложил ладони рупором и четко произнес:

— Товарищи офицеры! Даю вам на отбой ровно 5 минут. Через указанное время проверю лично. Не дай бог, кто-нибудь завтра будет с запахом!

Мы в каюте сидели, как мыши, — откуда командир мог знать условный стук? Как потом выяснилось, после отбоя командир решил лично обойти корабль. В офицерском коридоре обратил внимание на открывающуюся — закрывающуюся дверь в каюте помощника по снабжению, вспомнил, как на подъеме флага поздравлял его с днем рождения перед строем. Задержался на несколько минут в конце коридора и выяснил, каким образом заветная дверь открывается. Портить день рождения не стал, но деликатно бардак прекратил. Про этот случай после этого ни разу никому не напоминал.

Прошли 33 года. И я с благодарностью вспоминаю командира, мудрого уже тогда. Не хватающегося за шашку, когда в этом нет особой необходимости. Достаточно было веского слова, и все встало на свои места. Но чтобы слово было веским, надо быть Командиром с большой буквы.

Пожалуй, нигде так не распространен обычай давать друг другу различные прозвища, шутливые звания и почетные титулы, как на флоте. Издавна среди моряков бытует традиционные «штатные» прозвища, каждое из которых соответствует определенной должности. К примеру «кэп» — капитан, «чиф» — старший помощник, «дед» — старший механик, «дракон» боцман и т. д. Но бывало и так, что особо отличившиеся мореплаватели, военные моряки или исторические личности, связанные с флотом удостаивались «персональных» прозвищ и титулов. Многие из них навечно остались на страницах морской истории.

Вспомним некоторые из этих имен.

Португальский принц Дон Энрикес (1394–1460) настоящим моряком никогда не был и дальше Гибралтарского пролива никогда не плавал. Однако вся его жизнь была связана с морем. Являясь главой Ордена Христа, он использовал средства для распространения церковного культа на создание астрономической обсерватории, мореходной школы и крупнейшей морской библиотеки. Принц оказался талантливым организатором далеких морских походов, целью которых было отыскание пути в Индию. Благодаря этим плаваниям португальцы сделали много важных географических открытий в Центральной Атлантике и у берегов Африки. За любовь к морю и страсть к морским наукам моряки окрестили Дона Энрикеса прозвищем «Генрих Мореплаватель». Под этим именем он упоминается в научных трудах по географии и истории мореплавания.

Известные мореходы эпохи географических открытий за свои труды заслуживали от современников пышные почетные титулы. Так, первооткрывателя Индии Васко да Гама (1469–1524) именовали «адмиралом Индийских морей» (знаменитого Колумба (1451–1606) обещали назвать «адмиралом Океана-морей», «главным адмиралом океана», а называли просто «безумный генуэзец»).

Во времена океанской корсаро-пиратской эпопеи предприимчивые «джентльмены удачи» в кровавых схватках завоевывали себе громкие прозвища. Например, английских корсаров Френсиса Дрейка (1540–1596) и Уолтера Рэли (ок.1552–1618) уже при жизни именовали «железными пиратами королевы Елизаветы». Талантливого авантюриста и лихого «пиратского адмирал» Генри Моргана (ок.1635–1688) боялись все жители Панамы. Под его властью находилось 2000 человек и более десятка судов. Он захватывал богатую добычу не только в открытом море, но и с успехом грабил прибрежные города. К концу жизни судьба сделала Моргана главнокомандующим морскими силами Англии на Ямайке, и он стал бороться против… своих дружков-пиратов. При этом проявил столько изобретательности и беспощадности, что получил кличку «Жестокий».

В лондонской картинной галерее висит портрет другого «хозяина моря» Уильима Дампира (1652–1715). На золоченной раме надпись «Пират-натуралист». Эта колоритная личность (даже для того времени) умело сочетала пиратскую и научную деятельность. Во время трех кругосветных плаваний, в промежутках между разбоями, Дампир вел метеорологические, этнографические, ботанические и зоологические исследования, собрал уникальную коллекцию гербариев. Став членом Британской Академии Наук, он написал ряд интереснейших книг о своих путешествиях и находках (но не о грабежах!).

Морская история помнит не только всемирно известных «рыцарей пенькового ожерелья», но и о простых капитанах судов. Вот история об одном из них.

Кто не знает легенду о «Летучем голландце»? Это прозвище капитана, который за неверие в бога и дьявола был осужден навечно скитаться со своим кораблем по морям и океанам. Этим прозвищем на флотах часто называли смелых и опытных капитанов. Одним из обладателей почетного прозвища стал голландский «мастер» Баренд Фоккерс. А получил оно его вот за что. В начале XVII века, когда моряки плавали только в светлое время суток, редко кто отваживался ходить ночью, даже под малыми парусами. Из-за этого увеличивались трудности рейсов, а их длительность была неопределенной. Капитан Фоккерс первым рискнул не прерывать плавание ночью и не убирать ни одного паруса. Матросские байки сказывали, будто он так ценил попутный вечер, что заканчивая свою вахту, запирал шкоты на специальный замок, чтобы (не дай бог!) вахтенный помощник не уменьшил парусов. Презрев все опасности, капитан сделал сенсацию, совершив обратный рейс от Батавии до Амстердама всего за три месяца, вместо привычных десяти. С тех пор во всех портах его называли не иначе как «Летучий Голландец».

Особенно много прозвищ и остроумных званий появляется среди военных моряков. Они запечатлены в книгах по военно-морской истории и даже упоминается классиками мировой литературы.

Например, почетное звание «Пенитель моря» имел знаменитый американский корсар, шотландец по происхождению Пол Джонс (1747–1792). Его биография и подвиги столь романтичны и увлекательны, что Поль стал прообразом героев многих художественных произведений, таких как романов: А.Дюма — «Капитан Поль», Г.Мелвилл — «Израиль Поттер», книг Ф. Купера, стихов У. Уитмена и других писателей и поэтов. Смелый и решительный моряк, любитель рискованных операций, он прославился в сражениях против английского флота во время Войны за независимость США. Историки утверждают, что однажды в жарком бою на его корабле были разбиты почти все орудия, а половина команды убита и покалечена. На предложение англичан сдаться Джонс ответил: «А я еще и не начинал сражаться!» Поскольку «пенитель моря» выиграл и это сражение, ответ его вошел в историю. После окончания войны славный моряк отказался от доходного места и спокойной жизни. в 1788 году он поступил на службу в качестве командира корабля в «Российский Императорский Флот Ее Величества Екатерины II». В этом же году, будучи уже в должности командира эскадры Пол Джонс выиграл бой с турецким флотом, за что был награжден орденом и произведен в контр-адмиралы. Участвуя в боевых действиях он подтвердил репутацию отважного адмирала и искусного моряка, чем вновь доказал, что не зря его прозвали «Пенителем моря». По преданию, когда зимой адмирал уезжал из России к себе на родину, на нем была красивая соболиная шуба, подаренная великим Суворовым за личную храбрость.

В жизни не все прозвища бывают лестны: иногда оно, став известным всему флоту становится нарицательным оборотом. Как и произошло с прозвищем английского командора Джона Байрона (1723–1786), дедом известного поэта Джорджа Гордона Байрона. Еще будучи гардемарином Джон Байрон, участвовал в кругосветном плавании, где попал в кораблекрушение. И, наверно, с тех пор ему не очень везло. Со временем он достиг высокого положения, но на флоте считалось, что корабли, которыми командовал Байрон неизменно терпели аварии или попадали в жестокие шторма. Внук-поэт по этому поводу иронически писал: «Гул непогоды дед встречал на море…» За такое невезение «смоляные куртки» — матросы прозвали его «Джек — Плохая погода». И действительно Байрону-деду не всегда везло в жизни. Он так и не смог дослужиться до главных адмиральских чинов, с трудом совершил 13-е (не очень везучее число!) по счету кругосветное плавание. В котором особо выдающихся открытий не сделал, но сумел присоединить Фолклендские (Мальвинские) острова к «Британской короне». Однако и эта его историческая заслуга, как теперь известно, приносит бывшей «владычице морей» достаточно хлопот.

А вот главнокомандующего голландским флотом Мартина Харперса Тромпа (1597–1653) называли в матросской среде куда более солидно и благозвучно — «адмирал Победа» (сам Тромп называл себя «дедушкой матросов»). Такое громкое звание он заслужил за 33 победных боя и сражения, одержанных над английскими и испанскими кораблями и флотилиями. «Жители кубриков» свято верили, что Тромп рожден под счастливой звездой и поэтому смело плавали под его флагом. И все же в последнем своем бою «госпожа Удача» отвернулась от адмирала и его эскадра была разбита англичанами. Этот случай, как бы доказывал верность философского изречения приписываемого «победному адмиралу» — «Счастье и несчастья в баталии многожды состоит в одной пульке». Через полсотни лет основатель русского флота Петр I заметил по этому поводу: «Пульки бояться — не идти в солдаты», подчеркивая тем самым идею, что надо воевать умением, а не везением.

Замечено, что чем талантливее личность, тем больше она заслуживает прозвищ и титулов. К таким людям относится «Царь-моряк», «Царь-корабел», «Царь-плотник» — Петр I — Петр Великий (1672–1725). Своим образом жизни, государственной политикой он стремился приобщить своих подданных к морскому делу. Так в «Северной Пальмире» — Санкт-Петербурге, городе, стоящем на множестве островов, Петр I запретил строить мосты, а сообщение между островами разрешалось поддерживать только с помощью судов. Для ознакомления населения с навыками управления судами, в 1718 году был создан первый в России яхт-клуб — «Партикулярная верфь». Командующим любительским малым флотом, названным в шутку «Невским флотом, был назначен заслуженный сухопутный генерал Потемкин. В его обязанности вменялось: устраивать морские гуляния на Неве и строго следить «…Чтобы всех чинов люди, которые в Петербурге обретаются, во время ветра ездили Невою-рекою на судах парусами». Остряки-моряки вскоре произвели Потемкина в звание «адмирал» и стали называть его «Невским адмиралом».

История отечественного флота хранит немало почетных званий и прозвищ заслуженных мореплавателей и героев морских сражений.

С пророческих слов Ломоносова:

Торопись медленно, (не делай наспех)

О времена, о нравы!

Педролино — герой итальянской комедии масок.

Из фразы В.И. Ленина «Владивосток далеко, но ведь это город нашенский»