Когда ты открываешь глаза и видишь свет, то понимаешь, что ещё жива. Если, открыв глаза, находишь только темноту, тебе кажется, что ты мертва.

Именно это я и увидела, разомкнув веки — полную темноту. Несколько секунд я лежала просто так. Потом осторожно моргнула, чтобы развеять странную причуду. Но темнота никуда не ушла, и она была чернее всего, что я видела в жизни.

Я приподнялась на локтях и услышала, как скрипнули кроватные пружины. Знакомый с детства звук. Значит, я дома, на своей постели. Это меня успокоило. Всё в порядке, беспокоиться не о чём. Стоит только щелкнуть выключателем торшера, и мгла рассеется.

Я протянула руку и нащупала проводок торшера, нашла на нём круглую кнопку. Зажмурилась, чтобы защитить глаза, и надавила на кнопку пальцем. Ничего не произошло. Я нажала ещё раз. Лампа не зажглась.

Я присела на кровати и опустила ступни на пол. Холод линолеума заставил меня поёжиться. Если бывают на свете отвратительные, но вместе с тем вполне обыденные вещи, то встать голыми пятками на прохладный пол — одна из таких.

На мне была лёгкая ночная рубашка; стало быть, я легла спать как обычно. Я мимоходом прокрутила в голове последние воспоминания: вечернюю мойку посуды, решение кроссворда в газете и юмористические телепередачи. Да, именно так. Я помнила, как пожелала родителям спокойной ночи и пошла в свою комнату. И, засыпая, засунула руки под подушку. Я делала это всегда.

Значит, ночь.

Я не поверила. На дворе стояло лето. Оно уже завершало отпущенный ему срок, но пока ночи были светлыми, окрашенными в голубой цвет лагуны. А эта темнота — она напоминала глубокий омут. Даже сейчас, когда я находилась в своей спальне, в окружении привычных вещей, мне казалось, что я одна в каком-то заброшенном местечке, зловонном и сыром. А как иначе, если ты ничего не видишь — совсем ничего?

Вслепую я побрела вперёд, выставив ладони перед собой, и дошла до двери спальни. Слева на стене был выключатель. Я без раздумий хлопнула по ней ладонью. Свет не зажёгся. Я почувствовала неприятное покалывание в пятках.

Комната родителей располагалась прямо напротив моей. В детстве это меня раздражало, но теперь я была этому рада. Два шага поперёк коридора, и я уже нервно сжимала золочёную дверную ручку. Но, прежде чем войти в спальню, я закусила губу от одной крайне неприятной мысли.

А что, если вокруг не темнота вовсе? Я же ничего не вижу. Вдруг что-то случилось с моими глазами?

— Мама? — позвала я. — Папа? Вы здесь?

Темнота… тишина. Я повторила вопрос, громче и с нотками истерики. Ответа не было, и это подразумевало только одно: родителей в спальне нет. Не желая в это поверить, я зашла в комнату и собственноручно пощупала двуспальную кровать. Обе постели были разложены, простыни помяты, подушки прижаты к изголовью. Ни мамы, ни папы на кровати я не нашла. Ткань была холодной.

Круто развернувшись, я хотела выскочить в коридор, но, не рассчитав направления, стукнулась лбом о косяк и завыла от боли. Крови, слава Богу, не было, но я всё равно пару раз всхлипнула. Прикрывая быстро набухающую шишку ладонью, я вырвалась в коридор и пошла в сторону гостиной. Сердце колотилось в груди бешеными рывками, доходя в своих толчках до горла. Велико было желание лететь пулей, но я себе не позволила. И не только из-за нежелания заработать очередную шишку. Я хотела успокоиться, не дать себя напугать. Возможно, это какой-то сон или игра разума. Или розыгрыш. Да мало ли что.

— Мама? — снова позвала я в гостиной. — Папа!

Их не было.

Я вспомнила, что в кухонном шкафу под раковиной у нас валялся электрический фонарь. Он мог бы сейчас мне пригодиться. Передвигаясь мышиными шагами, я взяла курс на кухню, сдерживая дыхание. Но с каждым шагом удары сердца набирали силу. Назревала паника.

В кухне мне пришлось порядком понатыкаться на столы и шкафы, прежде чем я нашла раковину. Первым делом повернула кран, чтобы убедиться: вода течёт. Струя была какой-то немощной и вялой, но я приободрилась. Света нет, пусть хоть водопровод работает.

Открыв шкаф, я стала рыться в наполняющем его барахле. Бесчисленные плоскогубцы, валики, тёрки. Среди них затерялся большой чёрный фонарь — не тот, что выдаёт слабую жёлтую ниточку света, а настоящая мини-станция, прорезывающая темноту молочным белым конусом. Отец жаловался, что фонарь слишком быстро съедает заряд батарей. С надеждой, что батареи уже вставлены в металлический корпус, я щелкнула переключателем. Фонарь вспыхнул, как факел, нарисовав на потолке белый круг с концентрическими кругами полутеней. Значит, по крайней мере, я не ослепла. Я улыбнулась своей победе.

Но улыбка недолго держалась на моих устах. Я обвела лучом всю кухню, каждый уголок тесной комнаты. Всё осталось таким, как было раньше — ряды тарелок на подставках, над ними сковорода на гвозде. Холодильник, стол, плита — все было на месте, даже мусорное ведро с апельсиновыми корками на верхушке. Я вспомнила, как мама перед сном раздавала нам с отцом апельсиновые дольки. Было вкусно — я люблю фрукты…

Я вышла из кухни, держа фонарь перед собой, как пистолет. Яркий свет делал вещи чёрно-белыми, убивая краски. Я осмотрела гостиную и увидела, что пульт от телевизора лежит на диване. Это я оставила его там, когда пошла спать.

— Мама? — ещё раз окликнула я, потирая ушибленный лоб.

Не получив ответа, я перешла к спальням. Сначала заглянула к родителям, чтобы окончательно убедиться, что их нет. Шлёпанцы матери лежали под кроватью, зелёные и ворсистые. Её очки были на тумбочке у кровати. Электрический луч собирался на стёклах зелёным бликом. Но тапочек отца я не заприметила.

Я зашла в свою комнату. Первое, что бросилось в глаза — постеры. Целая плеяда постеров на стенах. Это увлечение обычно проходит с выходом из подростковой поры, но ко мне это не относилось. Даже в двадцать лет я продолжала лепить фотографии известных людей (а иногда и не очень известных) на обои, вызывая этим нарекания родителей. В белом освещении лица на плакатах выглядели довольно жутко, поэтому я поспешила направить луч подальше от них, на чёрное окно. Как оказалось, зря. Из глубин бездонного стекла на меня тоже направили водопад света, и я увидела там девушку, которая делала то же, что и я. У неё было размытое белое лицо. Одежда — ночная сорочка с синими лепестками цветков. Мне показалось, что девушка дрожит от страха вместе с покачиваниями резких теней на стенах.

Мне стало страшно. Я проснулась посреди ночи, вокруг темнота, электричества нет, и мама с папой куда-то делись. Было из-за чего приходить в дрожь.

Я сделала очередную оплошность — выключила фонарь, не желая смотреть на своего двойника и неживые лица на постерах. Темнота вернулась — после света ещё более густая и угнетающая. И тут я заметила нечто, из-за чего у меня ёкнуло сердце.

За окном было темно. Ни одного огонька. Ни в домах, ни на уличных фонарях. Никаких машин на улицах. Словно дом стоит не в городе, а посреди леса. Район, конечно, у нас был не самый престижный, но всё-таки в любое время суток улица бывала освещена. Порой панорама огней раздражала меня; тогда я засыпала, отгородившись от света толстыми бархатными шторами.

«Что же это такое?» — ошеломлённо подумала я, подбираясь к окну. Надеялась увидеть там, снаружи, хотя бы малую искорку, но надежды так и остались надеждами.

На улицах лежала мгла. Наш дом словно парил в просторах далёкого космоса. Я взглянула на небо и не нашла ни одной звезды. Дома, фонари, машины, луна, звёзды — все словно сговорились и устроили надо мной (или над всем городом) не очень смешной розыгрыш.

«Облака, — зацепилась я за единственное разумное объяснение. — Звёзд нет, потому что облачно».

Но в памяти сразу воскресло воспоминание — как я в последний раз посмотрела в окно, прежде чем лечь спать. Небо имело сливовый цвет наверху и ярко-алый — у горизонта, где садилось солнце. До самого края небосвода не было ни облачка. Я ещё порадовалась, что завтрашний день будет, судя по всему, из числа последних по-настоящему летних дней, и я смогу пройтись по городу, напоследок вдыхая аромат лучшего времени года.

Я крепко зажмурилась и провела языком по нёбу. Из-за того, что во рту пересохло, прикосновение языка было шершавым и неприятным. Палец почти непроизвольно нажал на переключатель фонаря. Открыв глаза, я вновь увидела чёрное стекло в жёлтом сиянии, словно закрашенное краской, и колеблющийся образ напуганной девушки за его гранью. Можно было протянуть руку и убедиться, что стекло настоящее, а не плод воображения.

Мне стало неуютно, что я в одной ночной рубашке. Я отвернулась от окна и выхватила лучом стопку одежды на круглом стуле. Положив фонарь на кровать, я начала одеваться — наспех, как во время бомбёжки. Всеми жилами я рвалась наружу из пустой квартиры. Была безумная вера, что окно всё же обманывает меня, и, когда я переступлю порог дома, то увижу красноватые яблоки фонарных ламп и змею автомобильного потока, издающую мерный гул. Мои зубы застучали, когда я натягивала на себя джинсы и серую домашнюю блузку. В свете фонаря серый цвет становился чёрным.

Схватив фонарь, я выпорхнула из спальни и прошла в прихожую. Плащ мамы был на вешалке, но пальто отца отсутствовало. Рядом примостились мои бордовые туфли на низких каблуках и кроссовки. Я без раздумий выбрала туфли — просто привыкла в них ходить летом.

Этажей в нашем доме было шесть; считалось, что чем выше ты живёшь, тем престижнее жилище. Полагаю, уже тот факт, что наша квартира располагается на втором этаже, красноречиво говорит о финансовом состоянии нашей семьи.

На лестничную площадку вёл длинный и узкий коридор с рядами дверей по обе стороны. Даже днём мне не доставляло удовольствий путешествие по недрам этой «горловины» — что уж говорить о теперешней прогулке, когда тьма была непроглядной. Я нервно озиралась. Когда справа блеснула дверь с числом 204, мне захотелось постучаться. Мистер Ланте из 204-й был единственным нашим соседом, которого я знала более-менее тесно. Свело нас общее увлечение — книги. Старик был библиофилом старой закалки. В моём лице он нашёл верного последователя. Я провела много замечательных часов в его читальной комнате, которая могла дать фору любой библиотеке редких изданий. В общем, у меня мелькнула мысль попробовать достучаться до мистера Ланте, но я пошла дальше. Возможно, я подсознательно знала, что он там больше не живёт и я потрачу время впустую. Или была слишком напугана: желание вырваться из плена обступающих стен затмило остальные порывы.

Я побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Всего один пролёт. Много времени это не заняло. Внизу, у выхода, я заметила ещё кое-что: дверцы почтовых ящиков были распахнуты настежь. В самих ящиках ничего не было, но они все были открыты. Задержав на них взгляд, я вышла.

Фонарь был действительно мощным, но до сих пор его возможности ограничивались преградами стен. Когда я вышла на крыльцо, белый конус развернулся в полную силу, разом увеличив свою протяжённость раз в пять-шесть. Но дальше даже он меркнул, помаленьку рассеиваясь в неприступной мгле. Я затравленно огляделась. Единственная мысль была: «Окно не врало».

За пределами дома была ночь. Не летняя и не осенняя — просто ночь. Другого слова не подобрать.

Одно хорошее обстоятельство всё-таки было в том, что я узрела, покинув дом: мгла была не абсолютной. Хотя в окне мир казался сплошным чёрным монолитом, на улице я могла различить смутные очертания близко расположенных предметов. Перила ступенек, например, или низенькие смешные деревья, которые росли под окнами первого этажа.

Я направила свет под ноги и осторожно спустилась по лестнице. Когда каблуки застучали по асфальту, я начала водить фонарём попеременно влево и вправо, находя знакомые предметы: палисадник, выкрашенный в бело-зелёный цвет (красили всем домом прошлой весной, мне тоже достался небольшой участок), клумбы, беседку. Было ветрено; через минуту я начала нещадно продрогать в тонкой блузке.

Наконец, я остановила луч на стене дома, где была надпись-граффити: «1977». На днях её наверняка закрасили бы поверх цветом фона, но вот уже неделю надпись радовала глаз, когда я возвращалась домой. Мне она нравилась. Я раздумывала о том, что могло означать это число минувших лет: год рождения, или же год свадьбы, или ещё какое-то знаменательное событие для писавшего? Но теперь от вида граффити мне стало страшно. Это было действительно жутко — видеть привычные, ставшие частью рутинной жизни вещи, когда вокруг всё летит в тартарары. Я поняла, что я одна. В этом доме. На этой улице. А может, даже в городе… в мире. На макушке зашевелились корни волос.

— Кто-нибудь! — закричала я. Голос вышел тихим и несмелым. Безмолвие отозвалось эхом, которое быстро угасло.

— Люди, отзовитесь!

Скоро я уже истошно вопила, срывая голос, и никто не откликался. Тогда я побежала. Обогнула дом и выбежала на улицу, мощёную разноцветными камнями. Луч фонаря скакал перед глазами — прыг-скок, прыг-скок. Я бежала без цели, подхлёстываясь собственной паникой, и кричала, кричала…

— Кто здесь? Мама! Папа!

Топот ног совпадал с ритмом сердца. Небо было пустотой, дома — эфемерными силуэтами, водопроводные трубы над улицей — расплывчатыми готическими арками. Я пробежала два квартала и не встретила никого. Не услышала ничего, кроме собственного визга. Эхо звучало громче в тесном пространстве улицы, отражаясь от домов. В какой-то момент я осознала, что рыдаю между выкриками, но на бегу слёзы быстро высыхали.

Наша улица примыкала к другой, более широкой. Пока я добиралась до перекрёстка, машин на проезжей части не было, а тут под неработающим светофором я в первый раз увидела это жуткое зрелище: два автомобиля стояли, вплотную примыкая друг к другу. Водители, должно быть, ждали, когда красный цвет сменится на зелёный, когда что-то случилось. Стёкла окон высокого синего джипа были затонированы, в них я видела только блеск собственного фонаря. Вторая машина была куда как скромнее — «додж» цвета металла (или мёрзлых облаков). Луч осветил пустой салон и обитые бархатом сиденья.

Я остановилась, переводя дух. Лёгкие сжались в комок, чтобы тут же расправиться и болезненно врезаться в диафрагму. Прижав руку к груди, я смотрела на покинутые автомобили. Эти мерзкие ухмылки на передних бамперах всегда бесили меня, но я и не полагала, что они могут выглядеть настолько зловеще. Как хищные звери. Я отвела луч в сторону, но там тоже увидела скопление застывших машин. Был даже фургон с нарисованным на боку жёлтым лимоном. Поток не двигался и не шумел, будто кто-то снял мгновенный кадр улицы.

Пошатываясь, я побрела по тротуару, держась подальше от этих ночных хищников. Страх набирал силу, как бассейн, наполняющийся водой, зато первая волна паники пошла на убыль. Кричать мне расхотелось. Всё равно меня никто не слышал, да и горло уже не позволяло. Ноги устали, грудь усеялась иголками, так что о беге тоже думать не стоило. Что мне оставалось, так это медленно идти вдоль улицы, вслушиваясь в звенящую тишину и отстраненно покачивая фонарём. Слёзы продолжали сочиться из глаз, хотя в душе успело воцариться странное спокойствие. Я машинально заглатывала слёзы, чувствуя солёный привкус. Белый круг освещал асфальт с паутиной трещин. Дома чернели рядом; я и не замечала никогда, как они высоки. Того и гляди, накренятся и упадут прямо на меня, раздавят, как букашку. Один раз я направила фонарь на ближайшее здание, увидела бесчисленные провалы-глазища, следящие за мной, и быстро вернула луч себе под ноги.

Была знакомая мне автобусная остановка, где продавали газеты. Обычно тут бывало людно даже по вечерам, потому что рядом стоял кинотеатр. Я увидела пустые скамьи и закрытое окошко киоска, окружённое ворохом свежих газетных выпусков. Из мусорного бака рядом торчало горлышко бутылки из-под колы. Я прошла мимо остановки, чувствуя, как сердцебиение замедляется, будто собирается остановиться совсем. Задержалась немного у афиши кинотеатра, разглядывая мужчину в синей сорочке, со здоровенным пистолетом в руке. Очередной боевик. Такие фильмы были не в моём вкусе. Мне больше нравились драмы, триллеры и комедии. И то и другое в нашем кинотеатре показывали редко.

«Это же странно, — размышляла я, продолжая отсчитывать шаги. — Это просто невозможно. Я иду одна по городу. Все эти пустые машины — где их хозяева? Почему в домах никого нет?».

Вопросов было великое множество — помилуй Бог. Слишком много для моей несмышлёной головки. Мало того, они нагоняли очередной приступ паники. Я уже ощущала муравьиный марш по спине, поднимающийся от копчика к лопаткам. Крик снова рвался наружу, и кровь вскипала в венах. Мне стоило огромного труда избавиться от паники. Для этого пришлось встать на месте, выключить фонарь и опустить веки. Стиснув зубы, я сказала себе, что раз вопросов слишком много, можно пока сконцентрироваться хотя бы на одном из них, который главнее всех. Вот скажем… куда я иду?

Только сейчас я вдруг поняла, что с того момента, как вышла из дома, я бессознательно шла по вполне определённому маршруту. Я не удивилась, почему выбрала именно эту дорогу. Другого не могло быть.

Я зажгла фонарь. Центр города был гораздо ближе отсюда, нежели от моего дома, и кладбище покинутых машин на дороге стало плотнее, как и сами строения, которые стали ещё более высокими и грозными. Задавшись целью глядеть под ноги и больше никуда, я опять пошла вперёд.

Отец мой, Тьян Гарднер, был часовщиком по призванию. Никого я не видела кроме него, кто так любил бы свою работу. Он любил время, и он любил механизмы его измерения. Готов был часами рассуждать о центровке маятника в настенных часах или о временных аномалиях, которые наблюдаются в горных пещерах. Причём его совершенно не заботило, интересуют ли эти вещи собеседника, или тот уже подрёмывает в кресле. Главным для него был сам рассказ.

А каким он был мастером, когда речь заходила о починке часов! Без ложной скромности предположу, что, если собрать тройку лучших часовщиков мира, то мой отец вошёл бы в эту команду. Работал он с упоением, и ремонт самого сложного механизма занимал у него не более одного дня — от микроскопических часиков на золотых цепочках до громадных «шкафов».

Я с детства часто бывала в каморке отца, которая называлась безыскусно: «Ремонт часов у Гарднера». В первый раз он привёл меня туда, когда мне едва исполнилось три года. А в последний раз я заходила в волшебное тикающее царство две недели назад. За всё это время там ничего не менялось. То есть совсем. Казалось, отец настолько подружился с часами, что время остановило свой полёт у его рабочего места. Потому-то я и ходила туда — приятно иногда вновь ощущать запах ускользнушего сквозь пальцы детства и знать, что есть в этом мире вещи незыблемые.

У отца не хватало денег на шикарный цех, так что его каморка располагалась в одной из тех огромных коробок, которые сдаются под офисы мелким предприятиям. Как и с квартирой, здесь действовало правило: чем выше этаж, тем лучше. «Ремонт часов у Гарднера» находился на первом этаже, практически у входа.

После того, как я определила цель, мне стало немного спокойнее. О том, почему я решила, что отец должен непременно находиться на рабочем месте, я старалась не думать.

Я осмелилась поднять голову, только когда оказалась у дверей офисного здания. Безликость этого строения не нравилась мне и раньше; при нынешних обстоятельствах неприязнь выросла вдесятеро. Я увидела кричащие плакаты над входной дверью, зазывающие людей. Среди этого вороха был и отцовский, но он совершенно затерялся в буйстве красок, как-то: синее на жёлтом, чёрное на белом, белое на красном. Я отыскала лучом небольшой прямоугольник с серым фоном, где был изображён циферблат будильника. И скромная надпись поперёк: «Ремонт часов у Гарднера». У меня защемило сердце. На что я надеюсь, спросила я себя. Неужели на то, что отец будет меня ждать в этой железобетонной коробке?

Я поднялась по лестнице и вошла в здание. Холл первого этажа был просторным. Я отвела свет к длинному коридору справа, где начиналась очередная кавалькада вывесок. Постояла с минуту, набираясь храбрости: не хотелось отходить далеко от спасительной двери, ведущей на улицу. Всё чудилось, что стоит сделать пару шагов, как выход за спиной испарится, оставив вместо себя сплошную стену. Тишина, царящая в холле, угнетала даже больше, чем темнота. Ну не могло быть так тихо в нашем мире. Каждую секунду жизни я слышала хоть какой-либо, да звук: рокот холодильника, или гул машин, или свист ветра. А тут — ничего. Даже сердце, кажется, перестало биться. Я вобрала воздуха в грудь и прошла в коридор, стараясь как можно громче стучать каблуками. Эхо разносилось по этажу, создавая видимость того, что я не одна.

Третья дверь справа принадлежала отцу. И она, конечно, была заперта. Более того — забрана поперёк массивным засовом. В груди у меня что-то оборвалось. Я тупо глядела на застекленную витрину, устланную различными часиками, и спрашивала себя, на что я рассчитывала. Часы жизнерадостно блестели на свету. Почти все они не ходили. Только золотые механические часы, занимающие почётное место на витрине, продолжали неслышно шевелить секундной стрелкой — и то как-то странно, по схеме «шаг вперёд, шаг назад». Эти часы были слишком крупными, чтобы зваться наручными, но в то же время не были настольными. Отец ими очень гордился — говорил, что это раритет, и что для часовщика настоящее счастье иметь подобный экземпляр. Мне вдруг захотелось разбить стекло, вытащить эти часы из витрины и положить себе в карман. Желание было таким острым, что я начала замахиваться фонарём.

«Что за глупости?» — одёрнула я себя. Ничего себе любящая дочка, которая, проснувшись в темноте, первым делом бежит грабить отцовское имущество. Я даже улыбнулась при этой мысли, но сама ощутила, насколько неестественно эта улыбка смотрится на моём лице.

Отца нет. Что дальше? Я подумала о матери. Она занималась только домом, работы у неё не было. Ещё три года назад преподавание английской литературы было важной составляющей её жизни, но с той ночи, когда у неё случился инсульт, она могла передвигаться только в пределах четырёх стен. Она увядала на глазах, хотя была на десяток лет моложе отца. Даже сейчас мать была красива. Болезнь могла отобрать у неё здоровье, превратив кожу в папиросную бумагу, но красоту — нет.

Я жевала губы, покачивая фонарём. Нужно было скорее что-то придумать, иначе неопределённость могла свести меня с ума. Какая-то цель, неважно какая. Главное — не стоять в оцепенении среди пустого коридора, ощущая на плечах тяжесть пятиэтажной громады, которая возвышается надо мной.

Например, сходить в туалет.

Он был рядом, в трёх шагах. Я дошла за считанные секунды. Не то чтобы мне сильно хотелось, но, раз подвернулось…

Я несмело толкнула дверь с символическим женским силуэтом. Синий кафель матово заблестел в свете фонаря. Раковины, кабинки — всё, как полагается. Почему-то при взгляде на убранство комнаты мне совершенно расхотелось входить, но, в конце концов, мне нужно было немного времени, чтобы обдумать своё положение и то, что же мне делать дальше. Я прошла в одну из кабинок и — ну не чудо ли — услышала тихое журчание воды в трубах. Безмолвие было сломано. Я искренне порадовалась, хотя понимала, что это ничем помочь мне не может.

Сколько бы я ни размышляла, вслушиваясь в игру воды в трубе, я ни к чему определенному не пришла. Единственным светлым проблеском была ничем не обоснованная вера, что где-то в городе должны быть ещё люди. Я не знала, что произошло, но раз меня затянуло в этот кошмар, то почему бы и не кого-то другого из тысяч жителей города? Значит, я не одна, нужно только поискать…

Но беда была в том, что я понятия не имела, где искать. Мне не хотелось бродить вдоль ночных дорог среди мёртвых машин, выкрикивая визгливые кличи. Даже сейчас, в кабинке, при воспоминании о жутком путешествии защекотало глаза, а в горле встал солёный комок.

«Прекрати», — нервно приказала я себе и, закрыв глаза, дождалась, чтобы приступ горечи прошёл.

«Должно быть, это сон. Может, ты больна. У тебя температура, ты бредишь. У твоей постели врач, который кладёт марлевую повязку на лоб…»

«… ты умираешь».

Да хоть так — и то лучше, чем полное неведение. То, что происходило вокруг, не могло быть правдой. Белый круг от фонаря на двери кабинки — фальшивка. Эта ночь — не настоящая.

Я вышла из кабинки и подняла фонарь с пола. Мне кажется, или луч потихоньку слабеет? Должно быть, такая махина съедает заряд будь здоров. Батареям долго не жить.

Я подошла к раковине, чтобы помыть руки. Смотрела на серебристую головку крана, не отводя взгляда. Передо мной было обширное зеркало, но меньше всего мне сейчас хотелось увидеть в нём себя. С детства я усвоила, что смотреться в зеркало в тёмное время суток — дурная вещь. Но когда я брала фонарь после того, как умылась, глаза случайно зацепились за освещённую поверхность зеркала.

За стеклом опять была ненавистная двойница, нагло поливающая меня шквалом белого света. С мертвенно-бледным лицом, расширенными глазами и приоткрытым ртом. Раз взглянув, я уже не могла отвести взгляд и жадно изучала каждую складку на её серой блузке с кармашком на груди. Волосы растрепались, но из-за того, что я носила нехитрую причёску (прямые чёрные волосы немного ниже плеч, мода навсегда), это было не так заметно. На лбу красовалась шишка пурпурного цвета. Я потрогала себя за кончик носа. Двойница сделала то же самое. Я заметила, что она сутулится, будто на плечах лежит тяжёлая ноша. Это было плохо, и я немедленно исправилась. Конечно, через минуту я упущу контроль, и спина опять прогнётся.

Около минуты я изучала своё отражение с бессмысленной педантичностью. Не знаю, чего ждала — может быть, какого-то подвоха; например, что двойница за стеклом шевельнётся без моего участия. Она этого не делала. Вода текла в трубах, и, когда мне надоело видеть подрагивающее бледное лицо, я отвела взгляд в сторону кабинки, откуда доносилось журчание. Тут я впервые столкнулась с ужасом, подобным удару молнии — крошащим нервы и кости, оставляя от тебя лишь оболочку, распираемую животным страхом.

Кабинка была не пуста. Пока я любовалась собой, там, в тёмном пространстве, выросло нечто, что молча наблюдало за мной. Фонарь не был направлен на кабинку, но я увидела присутствие чёрной фигуры в проёме. Кажется, фигура даже шевельнулась, когда я увидела её. Я открыла рот, втягивая воздух; кожа на всём теле съёжилась, поры закрылись, ледяная волна пронеслась от макушки до пяток. Раньше я считала, что «окатило ведром воды» — лишь образное сравнение… но это было действительно так. Меня передёрнуло, на меня обрушился мерзлый водопад.

Должно быть, невыразимая паника длилась недолго. Когда способность соображать вернулась, я схватила фонарь и развернулась к кабинке. Трубы по-прежнему отливали тихую музыку, унитаз сиял эмалью, и никого не было. Никого.

Я выскочила из туалета, как камень, пущенный из рогатки. Наступила реакция: меня начало всю трясти, зубы не попадали друг на друга. Вернулось ни с чем не сравнимое ощущение затерянности в глубоких катакомбах. Скорее наружу, на свежий воздух, под открытое небо… Ощущая омерзительный металлический привкус во рту, я побежала к выходу. Только согнувшись пополам на крыльце и сжимая в пальцах железо перил, я кое-как стала приходить в себя. Закрыв глаза, я пыталась прочитать успокаивающий стишок, выученный в детстве, но слова забылись, и я бросила это дело после второй строчки.

Ветер усилился; наверное, он уже мог катать по асфальту обрывки газет и мелкий мусор. Странное дело, обычно в ветреные дни город подавал голос — ну знаете, гудение проводов, и водостоки на крышах орут дурным тоном, — а этой ночью ветер гулял по улицам без малейшего шума. Разве что тихий шелест, да и то, может быть, игра моего возбуждённого воображения. Может, ветер хотя бы разгонит тучи, загораживающие небо? Я выпрямилась и подняла взгляд наверх, но по-прежнему не увидела звёзд. Чёрный купол накрыл мир.

«Что же это было? — задала я себе вопрос. — Там ведь правда кто-то был. Это была не галлюцинация».

И боязливо оглянулась. Никто не рвался наружу из пустого офиса, никто не преследовал меня. Хотя, конечно, темнота не давала возможности утверждать это с уверенностью.

Я верила в монстров. Святое дело всех детишек — верить в чудовищ, которые ждут тебя под кроватью, но к определённому возрасту это проходит. Скажем так, это не мой случай. Мать иной раз упрекала меня за то, что я слишком многое захватила с собой из детства. Все эти постеры, кипячёное молоко по утрам… и глупые, глупые страхи. Я виновато оправдывалась и уверяла, что уж чудищ-то я давно не боюсь, потому что уже большая. А сама перед сном натягивала одеяло до подбородка. Всякий знает, что плотная ткань — лучшее средство против исчадий ада.

Монстры есть. И, кажется, я только что видела одного из них. На этот раз мне повезло. Я убежала.

«Ну что за вздор!».

Я спустилась вниз. Замёрзшая река машин была тут как тут. Переводя луч с одного автомобиля на другой, я в полную меру прочувствовала своё одиночество. Постепенно я склонялась к единственной здравой мысли, которую можно было найти в моём положении: вернуться домой, не глядя по сторонам, подняться в квартиру, лечь на кровать и уснуть. А когда я вновь разомкну веки, сон кончится и всё вернётся в круги своя.

Потоптавшись на месте, я направилась было назад. Механический гром, который загремел над городом в эту секунду, заставил меня испустить крик.

Гулкий чугунный звук обрушился на меня; словно кусок неба откололся и упал на землю, оставив солидную вмятину. Звук был страшно знаком, уже через мгновение я поняла, что это такое, и оборвала свой визг. Через пять секунд гром повторился. Потом — ещё. Били старые часы на такой же старой ратуше в центре города. Ратуша была построена нашими предками, обживающими эти земли два столетия назад, когда город размещался в одном деревянном квартале. Часы исправно работали до сих пор, но их глас в обычное время добирался не дальше первого ряда домов. Шум города был сильнее — он растворял в себе бой часов, как войлок впитывает влагу. Но сегодня время было необычное. Воздух был прохладен и чист, город вымер вместе со своим непрекращающимся гулом — и эхо ратуши докатилось до самых дальних кварталов.

Задержав дыхание, я прислушивалась к этому звуку. Мощные раскаты всё повторялись и повторялись. Как могло так случиться, что электричество и машины не работают, а часы продолжают бить? Что, интересно, заставляет их отплясывать свой вечный ритм? К своему стыду, я не знала. Отец наверняка рассказывал мне об устройстве часового механизма, но я то ли не прислушивалась, то ли запамятовала.

После двенадцатого удара ратуша умолкла, отдав смену тишине. Полночь или полдень?..

Я испытала разочарование. Пока часы били, я ждала чего-то, что должно было измениться под их властным зовом. Но вот всё кончилось — и что же поменялось? Взошло солнце? Вспыхнули звёзды, проткнув чёрную марлю неба? Машины пришли в движение?.. Как бы не так.

«Но ведь другие-то люди должны услышать куранты, — осенило меня. — Если в городе осталась хоть одна живая душа, она поймёт, что это невольный сигнал к действию. Ратуша — вот место сбора!».

Ратуша стояла рядом с главной площадью. Это была главная и единственная достопримечательность нашего города. Часовая башня напоминала уменьшенную копию Биг Бена не только внешним видом, но и зычностью курантов.

Я добралась до площади без особых приключений. Как и следовало ожидать, машин на примыкающих улицах было больше всего — приходилось буквально протискиваться через их строй, чтобы пересечь улицу. Я пережила неприятный момент, оказавшись зажатой между передним бампером грузовика и багажником белого «опеля». Уж слишком явно чувствовалось соприкосновение тела с холодным железом, чтобы не думать о том, что произойдёт, если вся свора вдруг оживёт, заревёт моторами и кинется вперёд.

На обширном пространстве площади ветер гулял вовсю. Меня удивило, что он дует не с одной стороны, а попеременно меняет направление и силу, кружа замысловатыми вихрями. Мне показалось, что ветер подстраивается таким образом, чтобы доставлять мне как можно больше неудобств. Стоило мне повернуться лицом к ратуше, невидимой за мраком — и ветер немедленно бежал ко мне с той стороны, изрезая лицо. Тогда я становилась к нему спиной, но и тут коварный ветер ждал меня, стремглав разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Мне было не угнаться за ним.

«Ну вот, дожила, — мрачно подумала я, поднимая ворот блузки. — Уже и ветер стал твоим врагом».

Я не забывала раскачивать фонарь, чтобы дать о себе знать тем, кто собрался под ратушей. Я уже была близко, и если там кто-то был, то он должен был меня увидеть. Молчание сохранялось. Я скрепила сердце, готовая к худшему. И была, в принципе, не очень удивлена, увидев, что возле стен ратуши нет ни одной живой души.

Заасфальтированная часть площади чуть-чуть не доходила до строения. На полосе пыльной земли трава не росла. Я остановилась и подняла луч наверх, выхватывая из темноты почерневшие деревянные стены. Белый циферблат с готическими римскими цифрами по кругу находился прямо надо мной, и я увидела то, отчего у меня в очередной раз замерло сердце: на циферблате не хватало стрелок.

Странно выглядел пустой круг, не обрамлённый привычными монументальными железными стрелками: одна длинная, другая короткая, и та, которая подлиннее, каждую минуту нехотя поворачивается на очередной угол, выверенный до градуса. Я машинально направила фонарь на землю — а не вывалились ли стрелки прямо туда? Земля была пуста. Следов того, что стрелки когда-то лежали там, я не заметила.

Снова вверх. Лик ратуши, лишённый указателей. Картина отдавала безотчётной мерзостью — словно перед тобой человек без глаз, с заросшей плотью вместо глазниц. Я сглотнула слюну, вспомнив, как выглядели часы, которые оставались лежать на столе отца, когда обед заставал его за работой: с раскуроченными внутренностями, железными, но оттого не менее нежными и хрупкими. Зачастую на циферблатах не хватало стрелок. В такие моменты я старалась не заходить в комнату отца.

«Почему они сделали это? Кто мог…».

Отсутствие стрелок лучше, чем что-то другое, открыло мне глаза на нелицеприятный факт: на площади никого не было и не намечалось. Размеренный зов оказался ещё одной лживой надеждой, как офисное здание. Я могла ждать под ратушей, пока не окоченею под порывами ветра, но никто сюда не пришёл бы.

Просто в городе никого не было, кроме меня.

«С чего ты взяла? — взревела я про себя. — Ведь прошло всего полчаса, как отбили куранты! Люди ещё не успели добраться до площади. Они придут, стоит только немного подождать…».

Вторая моя половина — та самая, которая сказала, что я одна, — понимающе усмехнулась и затаилась до поры, предоставив первой право стучать зубами под ветром. Я не могла зайти в ратушу, потому что на двери висел большой замок: администрация города не желала, чтобы исторический памятник стал пристанищем молодёжи, слоняющейся по улицам, распивая пиво. От нечего делать я стала мерить шагами периметр старого здания, отыскивая места, где ветер дует слабее. Свет фонаря заметно ослабел, но я не хотела его выключать. Так было больше шансов, что меня заметят те, кто придут на площадь.

Найти укрытие от ветра мне не удалось, потому что, как я уже говорила, он кружил вокруг, как вражеский агент. Чтобы не остыть окончательно, я вынуждена была ходить без остановки. В первые минуты ещё старалась занять голову какими-то мыслями (что я скажу тем, кто явится к ратуше; куда делись стрелки часов; кого я видела в кабинке туалета), но скоро холод проник под кожу, убивая думы, и ожидание превратилось в бессмысленную прогулку вокруг ратуши. Глаза сконцентрировались на колеблющемся круге света, уши слышали стук каблуков… Больше ничего я не воспринимала. В голове повисло опустошение, время от времени прерываемое одной горькой мыслью: что я вполне могла бы надеть перед выходом что-нибудь потеплее, чем эта невесомая блузка.

Однажды мне показалось, что я услышала шорох приближающихся шагов. Я встала как вкопанная и обвела фонарём кругом. Шорох немедленно стих; так же быстро растаяла моя уверенность в его наличии. Я выдавила из себя неуверенное: «Эй?» — но ветер заглушил клич, не дав пролететь и пятидесяти ярдов. Я сбросила напряжение через минуту, когда стало ясно, что шаги были иллюзией. И опять вернула взгляд к белому конусу света и к границн асфальта с землёй, которая в нём мелькала.

Надежда ещё тлела во мне последним красным угольком в печи, когда наступила развязка. Гул, грохот и эхо — всё это налетело одновременно. Уши заложило, будто туда напихали ваты. Я вскрикнула и подняла взгляд на небо, уже начиная понимать, что второй раз купилась на один и тот же фокус. С одним-единственным отличием: на этот раз я находилась прямо у источника звука. Неудивительно, что бой часов подействовал на меня сродни пушечному залпу. Игла ужаса жалила всего один миг, потом убралась в своё гнёздышко. Но я уже не была прежней. Игла была отравлена, за короткое мгновение она убила мою надежду — пожалуй, самое ценное, что у меня оставалось.

Снова луч осветил циферблат без стрелок, и снова зрелище было необъяснимо жутким. Часы продолжали бить; я заметила, что белый диск подрагивает с каждым ударом курантов. Один удар, два, три…

Итак, прошёл час, и я была по-прежнему одна на площади. Стрелки тоже не вернулись на место. Я закрыла глаза, прислушиваясь к продолжающемуся ночному музицированию. Что мне делать дальше? Ждать? Бежать? Куда идти, если всё равно никто меня не ждёт?

«Одна, — паника во мне нарастала с осознанием страшного смысла этого слова. — Одна, совсем одна! Этого не может быть! Это сон!».

В книгах и фильмах герои, попав в невероятную историю, первым делом щипали себя за какое-нибудь чувствительное место. Если боль была, то они приходили к выводу, что всё происходящее — реальность, и им лучше начать действовать. А если боли не было, то можно расслабиться — ведь придёт утро, и ты окажешься в своей постели. Другое дело, что я не помнила случая, когда выпадал второй вариант. Но попробовать стоило.

Я с содроганием поднесла правую кисть к щеке и вцепилась ногтями в неё. Ногти были не острыми, но всё-таки вонзились неглубоко под кожу. Боль была тупой и ноющей, она заставила меня поморщиться.

Вот и всё. Последняя ниточка оборвалась.

Я не спала. Это было в самом деле… и я была одна.

«Нет. Нет — нет — нет. Говорят, во сне тоже возможна боль».

Может, это даже правда, но как тогда быть с холодом? Я превращалась в сосульку, ветер замораживал мозг костей, не помогала никакая ходьба — это ли не реальность? Я подставила ладонь под свет и увидела побелевшие кончики пальцев. Кожа сморщилась от холода. Возможно, через десять минут я заработаю отморожение. Если это называть сном, какова действительность?

Куранты окончили свой перезвон и замолчали. Последнее эхо укатилось к дальним кварталам. Я представила, как отзвук пролетает над грязными домами на окраине, выбирается в лес и теряется между стволами деревьев, над которыми тоже висит странная ночь.

«Сколько раз?».

Задав себе вопрос, я с удивлением поняла, что знаю ответ. Мешанина в голове не помешала машинально считать количество ударов. Я могла назвать точное число — двенадцать. Ратуша провозгласила полночь, как и шестьдесят минут назад. Если я подожду здесь ещё час, то снова увижу, как трясётся циферблат, когда колокола выводят двенадцатый час. Замкнутый круг, которому нет конца.

Это стало последней каплей. Я почувствовала, как затряслись все мои члены, будто каждая пора тела раскрылась под дуновением ветра. В жилах потекла не кровь, а жидкий азот, разрывая сосуды. Чувство, охватившее меня, было не страхом и даже не паникой. В тот момент я не была в состоянии подыскать ему определение, но позже оно посещало меня часто, и я нашла единственно верное слово: отчаяние.

Я отвернулась от ратуши и бросилась бежать. Подтягивала ноги к груди, едва касаясь асфальта, и не давала себе даже секундной передышки. При таком темпе силы должны были истощиться очень скоро, но мне было всё равно. Главное — не стоять на месте. Я бежала. Ноги заплетались; несколько раз я махала руками, восстанавливая равновесие. Фонарь стал тяжёлым и тянул руку вниз. Я бы, наверное, бросила его, если бы не необходимость освещать скопление машин, чтобы не врезаться в них с размаху лбом.

«Домой, — маячила лихорадочная мысль. — Домой, обратно в постель, и спать… Спать, пока всё не пройдёт…».

Дыхание у меня стало сиплым и выходило с присвистом. Я выдохлась; голова очистилась от гнета мыслей и чувств. Но я не остановилась, решила бежать до полного нуля, чтобы изгнать отчаяние далеко — туда, откуда оно в ближайшее время не сможет до меня добраться. Тротуар простирался во мгле. Кусты на клумбах казались мотками чёрной проволоки. Наконец, я пробежала два квартала и перешла на шаг. Ни о каком спринте больше не могло быть и речи: я едва ковыляла, согнувшись в три погибели, и жадно хватала ртом воздух. Единственное острое ощущение, которое запомнилось с остатка путешествия — это отваливающиеся от холода кончики ушей. Над ушными раковинами поселился маленький грызун с острыми зубками, с удовольствием обедающий мякотью. Впоследствии я не удивилась, заметив, что отморозила оба уха.

Я пришла в себя, когда оказалась на своей улице в пяти шагах от дома. Профиль шестиэтажки с балконами выглядел в темноте зубчатым прямоугольником. Здесь машин не было, не намечалось и часов с оторванными стрелками, поэтому я позволила себе чуточку расслабиться и идти, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух: до сих пор я чувствовала, как в лёгких работает отбойный молоток. Передышки ненамного ускоряли возвращение в нормальный ритм.

По иронии судьбы, самая болезненная и обидная напасть настигла меня, когда я поднималась на крыльцо своего подъезда. Вдруг опора ушла из-под ног. Правая туфля стремительно вывернулась в сторону. Я услышала тихий треск, отдавшийся в ушах, и одновременно голень полыхнула огнём. Темнота на секунду превратилась в ярко-белую вспышку. Я схватилась за перила, чтобы не упасть кулем с лестницы, и закричала. Вспышка угасла, но боль осталась — она стихала медленно, по капелькам. Навалившись грудью на перила, я ждала, пока она утихнет полностью.

«Что случилось?»

Когда голова, отправленная в аут внезапной болью, вновь стала работать, я смогла ответить на вопрос. Всего-то случайность, но какая несправедливая — у туфли оторвался низкий каблук, и я, похоже, подвернула ногу. Или даже сломала? Я скрипнула зубами, на глазах выступили слёзы. Ну почему именно сейчас? Я же носила эти треклятые туфли всё лето, и ничего не было. Как мне теперь подняться наверх?

Я осторожно попыталась шевельнуть правой ногой. Больно. Но не идёт ни в какое сравнение с предыдущей болью. Должно быть, кость всё-таки цела… Ободрённая этим, я коснулась пяткой ступеньки, и мир взорвался всеми цветами радуги. Я втянула воздух через сжатые губы. Дело плохо…

Подъём на второй этаж занял у меня четверть часа. Пока я не касалась раненой ногой пола, она особых неудобств не доставляла. Я даже могла вертеть ступнёй из стороны в сторону, но стоило на неё перевести вес, и боль закатывала очередную симфонию. В конце героического путешествия я стала привыкать и довольно ловко подпрыгивала на здоровой ноге, хватаясь за стены. Узкий коридор на этот раз был мне на руку. Что хорошо, так это то, что повреждённая нога отодвинула на задний план тяжёлые думы и страхи, которые неизбежно начали бы осаждать меня внутри дома, будь я цела.

Оказывается, я оставила дверь квартиры приоткрытой. Я нашарила ручку и распахнула её настежь. В нос тут же ударил знакомый слабый тёплый запах. Запах дома. Я постояла в прихожей, прислонившись к вешалке. Нога продолжала ныть; на щеках высыхали недавние слёзы. В квартире озноб стал слабее. Стены снова сделали темноту и тишину близкими, почти осязаемыми сущностями, облегающими тело. Стоит зазеваться, и можно подвергнуться ещё одной атаке паники. Поэтому я сочла за благо отправиться из прихожей прямиком в свою спальню. Как бы ненароком я скользнула светом фонаря по двери родительской спальни, но она стояла в таком же положении, в каком была, когда я уходила.

Я вошла в свою комнату, выключив фонарь. Три шага во мгле — и колени наткнулись на перекладину кровати. Со вздохом облегчения я повалилась на остывшее белье и закуталась в одеяло. Холод окончательно испарился с кожи, только оставив кое-где жгучие остовки. Голень лениво пульсировала. Я потянулась и запрокинула голову назад. Спать хотелось страшно, хотя я выбралась из постели всего два или три часа назад. После всего пережитого это должно было случиться, и я была вовсе не против. Осторожно, как ребёнок держит на ладони хрупкий мыльный пузырь, я хранила надежду на то, что стоит ещё раз погрузиться в сон, и нелепая перетасовка, произошедшая с миром, самоустранится. Я представила, как открываю глаза и вижу в щели между дверью и косяком свет лампы в коридоре, а в ноздри проникает аппетитный запах выпечки. В переходной грани между сном и бодрствованием, когда сознание превратилось в зыбкое болото, я была в этом даже уверена.

В каком-то часу ночи мне приснился кошмар, и я проснулась от своего пронзительного крика. Увидев, что мгла никуда не делась и я по-прежнему одна, я заплакала — уже навзрыд.

Несколько дней, последовавшие за этим, я жила подобно сомнамбуле. Всё моё существование свелось ко сну, поглощению еды и бесцельному просиживанию на диване.

От первого мгновения бодрствования до обратного погружения в царство Морфея я ощущала себя, будто накачанная дурманящими препаратами. Или получившая камнем по голове. Собственное тело в моём представлении было почти невесомым. Я была призраком, бестелесной сущностью, плавно скользящей из кухни в спальню, оттуда — в туалет, потом уже в прихожую. Возможно, если бы не свечи, я бы смогла убедить себя в том, что не существую вовсе. Но колеблющийся неверный свет уверял меня в том, что я реальна.

Свечи я «купила» в круглосуточном магазинчике, который стоял в пятидесяти шагах от нашего дома. Вылазку совершила в первый день. Хотя нога постреливала при малейшем неверном движении, а в голове царил полный хаос, я нашла в себе силы спуститься вниз и посетить магазин. Пошла я туда, конечно, не за свечами, а за новыми батареями для фонаря. Как я и думала, они выгорали с рекордной скоростью, и мне грозила опасность остаться в полной темноте. Так что поход в магазин был мерой необходимости. Вид заполненных товарами прилавков, оставшихся без надзора, радовал глаза не так сильно, как можно было ожидать. Но всё-таки я отоварилась по самое не могу. Когда я выходила из магазина, в дутом пакете, который я носила, лежал полный блок батарей. Кроме того, там была связка жёлтых свечей, лечебный бальзам — и еда, много еды. Я чувствовала, что в ближайшее время именно набитое брюхо станет для меня каким-то подобием счастья.

В гостиной я расставила целую армаду свечей. Пылающие огоньки расположились на телевизоре, под диваном, на столике, у двери шкафа, у окна — если закрыть глаза и сделать два шага, то обязательно наткнёшься на одну из них. Зато теперь в гостиной стало светло. Не так, как было бы при включённых лампах, но темнота всё-таки отступила, давая иллюзорное представление, будто ночь повержена. Занавески на окнах я плотно закрыла и заглядывала за них, лишь чтобы в очередной раз удостовериться, что снаружи нет перемен. Время я убивала, сидя на диване и почитывая любимые книги. Мне нравились сказки — вот ими-то я себя потчевала вдоволь. Никогда ещё перечитывание давно знакомых наивных историй не приносило мне столько удовольствия. Я бы сидела часами, но время от времени в каком-либо углу начинала трещать догорающая свеча, и мне приходилось её заменять. Учитывая количество свечей, это происходило примерно каждые пятнадцать минут. Точнее я не могла сказать, потому что часов в гостиной не было, а входить в пустую комнату отца за каким-нибудь приборчиком для измерения времени я почему-то страшилась. Да и зачем мне часы в моём положении?

Первое время я до смерти боялась надвигающегося холода. Как-то раз во время школьных девичьих посиделок к нам заявились парни из университета, вроде бы друзья одной из наших подруг. Ребята были хорошие, мы весело провели время. Некоторые из них были настолько умны и начитаны, что нам до их уровня век не дотянуться. Один темноволосый парень, который показался мне довольно мрачным, поведал нам леденящую кровь историю о том, что произойдёт, если солнце вдруг, чисто теоретически, погаснет.

— Но ведь такого не может быть, — засмеялась сидящая слева от меня Камилла. Она была навеселе; должно быть, выпила в тот вечер больше всех нас, вместе взятых.

— Может, — заявил темноволосый парень. — Солнце обязательно погаснет… через пять миллиардов лет.

Срок был долгий, и мы успокоились. Тем не менее, перспектива вырисовывалась невесёлая. Парень сказал, что всех нас в случае вечной ночи убьёт холод. Произойдёт это быстро: уже через пару дней температура опустится до зимнего, даже если до этого на дворе было знойное лето. Через неделю нельзя будет высунуть носа на улицу, не накинув на себя толстый слой тёплой одежды. Скоро на планете не останется живых растений, которые способны будут производить кислород; примерно тогда же вымрут животные. Человечество, возможно, продержится дольше, но холод будет нарастать, и в течение первых месяцев девяносто девять процентов населения Земли будут мертвы; оставшейся кучке людишек, укрывшейся в бункерах с атомным отоплением или чем-то вроде того, повезёт больше, но что это меняет?.. Песенка третьей планеты будет спета раз и навсегда.

— Вы только представьте, — закончил парень свой рассказ. Его слова сами действовали как космический мороз; я буквально дрожала. — Всё кончится. Не будет никаких войн и убийств. Исчезнут такие вещи, как любовь, весна…

— Даже мартини, — подхватил его другой студент, хлопнув парня по плечу. Тот окинул его недовольным взором, однако улыбнулся:

— Увы, друг, даже мартини.

Тут начались примитивные, но невероятно смешные шуточки, до которых охочи подобные собрания, и разговор быстро перешёл на другие рельсы. Это было несколько лет назад. Я и забыла о том вечере, но вспомнила, когда сидела на диване и пила молочный коктейль.

Похолодание. Мрачный парень напророчил мне всего пару дней; потом город накроет зима, которая будет сжимать его в своих объятиях с каждым днём всё крепче, пока он не умрёт в её тисках. Вместе со мной. Я вскочила и подошла к окну, трясущимися пальцами раздвинула занавески. Из-за стекла в моём воображении на меня дохнул лютый арктический холод, и я поспешила задёрнуть занавески обратно. Этим вечером я не могла больше ни читать, ни есть: сидела, подобрав ноги, на диване, куталась в одеяло и считала отпущенные мне часы, минуты, секунды. Так и уснула, а когда проснулась, то, к своему удивлению, не обнаружила на веках коросту инея. В квартире по-прежнему было довольно тепло (свечи, горящие большую часть суток, должно быть, вносили в это дело немалую лепту). Я встала, зажгла фонарь и подкралась к окну, вспоминая мишуру узоров на стекле, которые я видела зимними утрами. Но когда занавеска скользнула в сторону, луч отразился от непроницаемого дёгтя стекла. Никакой мишуры. И ледяного дыхания зимы тоже не было — в прошлый раз мне показалось. Я простояла в полном ступоре целую минуту, прежде чем до меня дошло, что, судя по всему, скорая смерть мне не грозит. Если бы похолодание было, оно давно дало бы о себе знать. Я осторожно улыбнулась уголком рта и почувствовала, что смертельно голодна.

Это было странно. Непонятно, почему не падает температура, раз солнце перестало всходить (типун на язык мрачному парню из университета). Но если уж на то пошло, то лишено смысла было всё, что меня окружало. Мне оставалось только радоваться, что страшный прогноз не оправдался.

Время шло. Я ела, спала, читала. Приучила себя умываться холодной водой, потому что только такая и текла из крана. Эту же воду мне приходилось пить: кипятить было нечем. Сначала я чувствовала себя из-за этих вещей отвратно, потом привыкла и перестала обращать внимание. Нога полностью зажила, и я перестала хромать; шишка на лбу тоже сгладилась. Отморожения сошли. Но насколько улучшалось моё физическое состояние, тем ужаснее становилось мне в плане психического благополучия. Книги перестали приносить былое спасение — я переводила взгляд со строки на строку, а сама косилась в окно, ожидая, что вот-вот за занавесками вспыхнет свет. Засыпая, я вдруг ясно слышала, как переговариваются мать с отцом в своей комнате — и вскакивала с удивлённым возгласом, лишь чтобы убедиться в жестокости своих иллюзий. Я стала плакать чаще. Я ждала хоть какого-либо изменения в ткани окружившей меня темноты. Но если что-то и менялось, то только количество оставшихся свеч и батарей. Ну и ещё сны.

Сны были худшим, что было со мной в тот период. Они никогда не повторялись, но все напоминали друг друга тем, что после них я просыпалась с криком. Это ещё спасибо, если я просыпалась легко; обычно в их конце я начинала понимать, что вижу плохой сон, и изо всех сил старалась вытянуть разум из отравленного видения, но не тут-то было: меня засасывало обратно, как пылинку, увлекаемую в жерло пылесоса. Порой я просыпалась часами, и это стоило мне таких усилий, что единственное, на что я была способна, наконец разомкнув веки — это закрыть их и снова провалиться в забытье.

Вот типичный мой сон тех дней (вернее, ночей). Я видела лужайку, над ним было серое небо, напоминающее свинец. Моросил дождь, не сильный, но способный намочить волосы. И в центре лужайки лежал огромный надувной шар с яркой раскраской. Синий, красный и жёлтый цвета перемешивались на поверхности шара. Ветер заставлял его колыхаться, приподнимая над травой, и я бежала к шару, чтобы удержать его, помешать быть унесённым ветром. Но, оказавшись совсем близко от желанного шара, я вдруг замечала на его поверхности прямоугольный вырез, через который можно было попасть внутрь, как в цирковой шатёр. Внутри были люди, я видела их тени. И доверчиво ступала внутрь — но там не было никого, только те же разноцветные кляксы, но теперь я видела их с обратной стороны. Поняв, что попала в ловушку, я панически оборачивалась. И, конечно же, обнаруживала, что дверь, через которую я попала в круглое царство, испарилась. Я металась по замкнутому пространству, стуча кулаками по упругим стенам, но ничего не добивалась. В какой-то момент шар начинал уменьшаться в размерах, словно с него спускают воздух. Места становилось меньше — я замирала в самом центре и догадывалась, что это сон, кошмар. Но здесь и сейчас это мне не могло ничем помочь. Что ни говори — шар был, и он стремительно сдувался. Вот тут-то начинались отчаянные попытки проснуться. Я зажмуривала глаза, пыталась закричать, решать в уме арифметические примеры, чтобы вырваться отсюда… но ничто не могло прервать грозный процесс. В конце концов шар уменьшался до того, что облегал меня полностью упругой холодной резиной, заклеивая рот, нос, не давая возможности дышать. Он менял свой цвет с радужного на чёрный. Чёрный, как уголь, чёрный, как ночь; я лежала на полу, свалившись с дивана, и смотрела на этот вакуум. Свечи погасли сто лет назад. Вытирая холодный пот, проступивший на лице, я вставала на колени, отыскивала фонарь у изголовья дивана и шла ставить новые свечи. Так для меня начинался день.

Но это не могло продолжаться вечно. Я чувствовала, как шатается мой разум, как дом во время землетрясения. Если в ближайшее время ничего не случится, то я сойду с ума. Даже сейчас я стала ловить себя на беспокойном дурацком смешке, когда случайно опрокидывала зажжённую свечу. Это меня пугало.

Так что Маяк появился в моей жизни очень кстати.

Бирюзовый свет горел ровно, вращаясь вокруг оси, зажатый между двумя домами. Синий луч удлинялся по мере вращения, затем начинал укорачиваться, сверкал фотографической вспышкой, когда был направлен прямо на меня, и скользил дальше, начиная новый цикл. Казалось, он парит на небе, как остров Лилипутия.

— Боже мой, — прошептала я; пальцы разжались, и фонарь со звоном упал на асфальт. Но мне было не до него. Я во все глаза продолжала смотреть на волшебный огонёк, мелькающий вдали. И, чего греха таить, с замиранием сердца ждала, когда он исчезнет — сгинет, как пламя свечи, на которую капнули водой. Но луч упорно вертелся, не собираясь пропадать. И оставался верным своей пронзительной синеве.

Прожектор.

Я не сомневалась ни на минуту — чем ещё может оказаться этот холодный кварцованный отблеск? Это был огромный прожектор, установленный на возвышении где-то за пределами города. В темноте расстояние определить было сложно, но я чувствовала, что свет далёк — за один марш-бросок до него не добраться. Вот почему я не бросила всё и не побежала навстречу лучу. Вместо этого я подняла фонарь с земли. Батарея доживала последние минуты. Каким убогим и слабым казался белый свет фонаря по сравнению с далёким синим водопадом! Но пока это было всё, что у меня имелось.

Ещё десять или пятнадцать минут я наблюдала за одиноким танцем в тёмных просторах неба, потом вырвала себя из апатии. Ветер не стал сильнее с прошлого раза, но и не ослабел, так что при дальнейшей задержке я могла легко вернуть себе отмороженные уши. А я вышла из дома затем, чтобы пополнить оскудевшие запасы свеч, батарей и еды. Луч был случайностью… конечно, он затмевал по значению все остальные цели, но я приказала себе продолжать делать то, что должна. Резкий скачок от одной крайности к другой — от чёрного отчаяния к лихорадочной надежде, — мог повлечь за собой неприятности, благо я была уже наполовину сумасшедшая.

С тяжёлым сердцем я отвернулась от луча и быстро зашагала к магазину. На этот раз я знала, что где лежит, поэтому провела в помещении не больше пяти минут. Клала вещи в пакет как попало; наверняка что-то забыла. Перед глазами стоял только синий свет на небе.

Схватив пакет, я выскочила наружу, спустилась по лестнице (на этот раз не стала модничать и обулась в кроссовки) и стремглав помчалась назад — туда, где в зазоре между домами открывался вид на луч.

«Его не будет, — твердил голос в голове. — Конечно, не будет. У тебя начались галлюцинации.»

Но он был и выглядел прекрасно: равномерное вращение, спокойное и уверенное в себе. Луч словно нашёптывал густым тихим баритоном, что не всё ещё потеряно и в конце всё образуется. Я попыталась хотя бы примерно прикинуть расстояние до него. Три мили? Пять? Десять… или сотня? Ночь стирала протяжённости, оставляя мучительную загадку.

«Маяк, — подумала я. — Значит, всё-таки где-то остались люди. Это их зов к остальным пленникам ночи».

Мне стало так хорошо от осознания того, что я не одна, что я рассмеялась в голос. Это было не то истерическое хихиканье, которым я сопровождала свои оплошности, а здоровый звонкий смех. По рукам и ногам разлилась тёплая волна, и холод вдруг стал совсем не страшен. Я почувствовала, как оживаю, и с тела соскальзывает пелена дурмана.

Домой я возвращалась с большой неохотой, вся тряслась от возбуждения. Мне не хотелось ждать; я готова была прямо сейчас пойти навстречу свету — идти, идти и идти, пока не дойду. Я металась по квартире из одного угла в другой, чувствуя, как мне стало тесно в своём обиталище. Свечи были слишком темны, еда — слишком пресна; я размышляла о людях, которые ждали меня там, под вращающимся лучом прожектора. Могут ли среди них быть отец с матерью?.. Почему бы и нет, сказала я себе. Они могут быть там. Конечно, они там.

Через сорок минут я надела тёплый свитер и спустилась посмотреть на луч ещё раз. Он остался на месте и казался даже ярче, чем раньше. Я наблюдала за ним почти час. За это долгое время ничего не изменилось; Маяк по-прежнему драгоценностью пылал над горизонтом, а я по-прежнему была на своей кривенькой улице на расстоянии световых лет от него. Поднимаясь по лестнице, я с грустью думала об этом. Первый радостный пыл начал угасать, и я оценивала свои шансы более трезво. Конечно, я могла собрать кое-какие пожитки и отправиться в паломничество хоть завтра (интересно, когда оно начнётся, это «завтра»), но… Что-то во мне ломалось, стоило мне представить себя идущей по тёмным улицам, а потом покидающей город и углубляющейся в шумящий во мгле лес.

Свернувшись калачиком на диване, я спросила себя с максимальной серьёзностью, смогу ли сделать это: отправиться в путь, когда неизвестно даже точное расстояние до Маяка. Не говоря уже о том, что, вообще-то, никто мне не говорил, что под прожектором будут люди, а если даже будут, то они меня воспримут с радостью. Вдруг под синим лучом кровля тех, кто наслал на мир эту бесконечную тьму? Об этом я как-то раньше не думала…

«Хорошо, пока оставим это. Простой вопрос: допустим, до прожектора миль пятьдесят. Значит, идти придётся, по меньшей мере, три-четыре дня. А если сто миль — прогулка растянется на десять дней. Сколько еды и питья я должна брать с собой? Не будет ли тяжеловато нести всё это?».

Я размышляла, но ни к чему определённому эти мысли не приводили — лишь изводили мозг, вызывая головную боль. В конце концов, я устала и заснула. И мне опять приснился сон — на этот раз, слава Богу, не кошмар. Во сне я видела, как толпа людей (лиц я не видела из-за темноты) натягивает канат, устанавливая над каким-то сооружением огромный прожектор. Люди не молчали, они говорили, шутили, даже посмеивались. Наконец, прожектор был установлен, и я почувствовала (именно почувствовала, а не увидела — во сне так бывает), как чья-то рука дёрнула рубильник, подавая питание. Лампа прожектора загорелась и вылила на меня целое море синевы. Просыпаясь, я услышала радостные возгласы и дружный смех людей. Они победили темноту.

Сон произвёл на меня неизгладимое впечатление. Я была уверена с первой минуты, как только проснулась, что это не просто фантазия взбудораженного разума: я видела то, что произошло на самом деле — люди воздвигали Маяк, чтобы обрушить власть слепоты. Это были хорошие люди, и они приняли бы меня, если бы только я дошла до них. А я была здесь…

Но ведь для того и предназначался Маяк — чтобы я увидела и пришла, разве не так? Иначе почему его поставили на такой высоте?.. Те люди, они понимают: единственное, что может помочь нам продержаться — сплочение. И, быть может, какой-нибудь другой потерянный человек в соседнем городе уже встаёт на путь, отражая восхищёнными глазами синий отблеск.

Я думала, думала, но так и не решилась. Слопала вместо этого двойную порцию пищи и мерила шагами свой дом, который недавно был таким тёплым. Мне становилось страшно до потери пульса от одной мысли про лес; всю сознательную жизнь я жила в городе, редко выходя за пределы своего квартала, и лес был для меня совершенно чужим зловещим миром. Когда мы ходили осенью по грибы, я боялась оставаться одна среди деревьев даже на минуту. Шумящие верхушки, стрекот насекомых, окружающий меня со всех сторон — воспоминание пробивает на холодный пот. Что уж говорить о ночном лесе, да ещё если мне предстоит идти не одну или две мили, а пятьдесят… может, даже, сто? Нет, я была не готова.

Я осталась в доме. По-прежнему зажигала свечи и читала книги, но теперь в распорядке дня появился ещё один пункт: по несколько раз в день я выскакивала на улицу и минутами смотрела на Маяк. Каждый раз, когда я подходила к зазору между домами, пульс у меня учащался, предчувствуя ужасное. Но луч сиял в темноте, не сходя с места. Иногда мне даже казалось, что я вижу края ржавых туч, которые он лижет при своём вращении, и я слышу какое-то гудение с той стороны. Но это, скорее всего, было чистое воображение. Когда щеки начинали холодеть, я удовлетворённо вздыхала и плелась назад в дом, мучимая двоякими позывами. В груди что-то щемило, призывая меня как можно скорее отправляться в путь. Я не пыталась спорить с этим побуждением — оно обычно проходило само собой, стоило мне войти в сумрачную гостиную и усесться на мягкое ложе дивана. А если не помогало и это, я принималась нагло врать себе, говоря, что завтра (самое большее — послезавтра) хорошенько об этом подумаю. Но не сегодня, идёт?.. Обманутая надежда успокаивалась до поры до времени.

Не знаю, как долго продолжалась бы эта игра в ложь, если бы не случай, который показал мне, что моё положение в доме далеко не так безопасно, как кажется. За долгое время я привыкла к темноте, перестала бояться её. И, конечно, напрочь забыла о всепоглощающем ужасе в офисном здании. Как оказалось, напрасно. Если мне удалось стереть из памяти встречу с существом, наблюдавшим за мной из туалетной кабинки, то ОНО этого не забыло.

У меня в очередной раз истощились запасы еды, и я собралась в магазин. Взяв пустые пакеты, я пошла по привычному маршруту, по пути немного полюбовавшись Маяком. Магазин стал для меня почти вторым домом: со временем кладези закончатся или зачерствеют, но пока я не хотела об этом думать. Обошла прилавки и набила пакеты продуктами (в основном фабричного производства — вроде консервов, конфет и печений, ибо другие начали портиться), потом вышла и спускалась по лестнице, когда услышала под зданием тихий, но очень злой смешок.

Нога замерла на полушаге. Я превратилась в каменный столп. Я что-то слышала, но это мог быть обман слуха. Cкорее всего, так и есть, ведь кто может смеяться под зданием, я же одна в городе…

Едва я более-менее вбила себе в голову эту мысль, как смех раздался снова. Задорный, но в то же время жестокий — так смеётся ребёнок, глядя, как кот живьём пожирает мышку. Я обернулась и посмотрела туда, откуда доносился смех; фонарь начал отбивать в ладони чечетку. Обычное здание… бетонные сваи под фундаментом, и там белеют обрывки какой-то бумаги… ничего. Я повела лучом дальше, под основание дома, и увидела нечто, похожее на старую мятую шкуру. Несколько секунд понадобилось мне, прежде чем я уразумела, что это не шкура, а мёртвая собака, брошенная здесь. Вот клыки, торчащие из пасти, и глазницы…

«Но почему она такая маленькая?» — мельком удивилась я. Ответ пришёл, когда я посмотрела на лапы, иссохшие, сморщённые, превратившиеся в тонкие отростки, и переломанные рёбра, выступающие из бока. Что-то, наделённое чудовищной силой, просто раздавило бедную собаку, как бумажный кораблик. Смятая шкура с клочками шерсти прилегала к рассыпающимся костям. Я облизнула губы, которые вдруг пересохли. Должно быть, мгновением позже так и так бросилась бы бежать — даже если бы не услышала опять смешок совсем близко от себя. Смех заставил меня сначала попятиться, выпустить пакет из рук, потом потерять восприятие того, что происходило. На какое-то время разум накрыла темнота; когда я очнулась, то увидела, что бегу на всех парах к дому, схватившись обеими руками за погасший фонарь. Удивительно, что я не издала ни звука. Зато уши полнились жуткими образами: топот тяжёлых сапог, который нагонял меня, сиплое дыханием у затылка и тот самый тихий холодный смешок. Я не помню, как обогнула дом, нашла подъезд и поднялась в квартиру. Следующий кадр — я лежу навзничь на диване лицом вниз, кусая край подушки, и задыхаюсь. Наверное, худшее чувство в мире — когда вдыхаемый воздух наполняет грудь огнём вместо того, чтобы питать тело жизнью. У ноги перекатывалась потухшая свеча, которую я задела.

«Заперла ли я дверь? — вдруг подумала я. — Наверное, нет… ОНО может войти!».

Пришлось встать и направиться в прихожую, чтобы закрыть входную дверь на железный засов. Отец никогда не пренебрегал безопасностью. Такой же засов он установил у себя на работе. Тогда это казалось немного странным, но сейчас я поняла его мотивы.

Я прислушивалась, держась руками за металлический засов и приложив ухо к двери. На лестничной площадке было тихо. Никто не ломанулся наверх, круша перила, и тот жуткий смех тоже не тревожил уши. Я закрыла глаза. Похоже, удалось оторваться…

«Но ОНО видело тебя. Видело, как ты вбежала в этот дом. Теперь ОНО в курсе, где ты живёшь, и сможет навестить тебя, когда ему захочется».

Как я ненавидела в эти мгновения свою вторую половину, которая всегда оставалась циничной и, кажется, упивалась тем, что пугает меня до полусмерти!.. Приказывать ей заткнуться было бесполезно — несмотря на всю свою вредность, она говорила истину. Если я сама ещё сомневалась в реальности только что увиденного, то она уже знала, что ОНО существует — чудовище, которое делило со мной в городе кров этой ночи. Может быть, именно на его совести были жизни многих детей, которых утащила в непроглядную мглу мохнатая лапа из-под кровати. Я видела его жертву, бедную собаку, смятую могучей силой. Должно быть, ОНО развлекалось, пугая меня. Выследило меня давным-давно и играло со мной, как хищник со слабой добычей, зная, что я никуда не убегу.

Никуда?

Я оторвалась от двери и вошла в гостиную, всё ещё тяжело дыша. Жёлтое пламя свеч подрагивало. На диване лежали обёртки от картофельных чипсов, съеденных накануне. Подушка упала на пол, когда я вставала. Я ощутила, насколько ненадёжны уют и безопасность, воссозданные мной в пределах гостиной. Одно дуновение, свечи погаснут, и квартира ничем не будет отличаться от других жутких местечек, где властвует темнота.

Здесь было опасно. Опасно, как нигде более.

«Мне нужно уходить, — в панике подумала я. — Уходить, и как можно быстрее.»

Прощание с родным гнёздышком не заняло много времени. В фильмах в такие моменты играет музыка, и по лицу героев крупным планом катятся слёзы. В моём случае ни музыки, ни оператора не было. Я ждала наплыва грусти, когда в последний раз оглядывала дом, где жила двадцать лет, но не дождалась. Страх перед неизвестным был, и какой-то нездоровый подъём духа тоже имелся, но не грусть. Я навела луч фонаря на потухшие свечи, вздохнула и повернулась к двери. Переступила за порог, прошла горловину коридора и стала спускаться.

На этот раз я была обута в кроссовки. Учитывая, по каким местам мне предстояло идти, разумнее было бы выбрать непромокаемые сапоги, но они были слишком тяжелы — в них я выдохлась бы за считанные минуты. Тёплые брюки и шерстяной свитер — теперь холод мне не страшен. Я взяла с собой и вязаную шапочку, но пока положила её в зелёный рюкзак — шапка закрывала уши, а слух мне был нужен. Кроме шапки, в рюкзаке лежали перчатки, спички, ножи, блок батарей для фонаря, мелочи, которые я посчитала потенциально пригодными (вроде гигиенических тампонов), пайки сухой еды и питьё в бутылках. Рюкзак ощутимо тянул спину, но я вчера провела целых три часа, расхаживая с ним в полном облачении из прихожей в гостиную и обратно, и убедилась, что расход сил не катастрофичен. Если отдыхать через разумные промежутки времени, то передвигаться буду вполне сносно. Посмотрев на себя в зеркале в ванной комнате, я не удержалась и фыркнула. Двойница за стеклом превратилась в завсегдатая альпинистского кружка.

Почтовые ящики были открыты. Я замедлила шаги, слушая биение пульса, потом рванулась к двери подъезда. Никто за мной не погнался, я свободно выскочила наружу. Здесь всё осталось, как в первый день: я поймала в круг света граффити «1977», потом обвела лучом вокруг, всматриваясь в каждую деталь. Я была почти уверена, что вот-вот неизвестная тварь набросится на меня из своего укрытия, разгадав мои планы. Я ждала, готовая порхнуть назад в приют дома, как только восприму малейший сигнал опасности.

Его не было.

Выждав, пока не надоело, я пошла вдоль стены к улице. Семенила почти птичьими шажками — с такими темпами, чтобы дойти до Маяка, мне потребовалось бы не одно столетие. Я честно старалась отбросить свой страх, но не могла. Ноги еле отрывались от земли, словно в подошвы кроссовок вложили свинцовые пластины. Одно прикосновение ветра к шее — и я с криком побежала бы обратно, но даже ветер ненадолго умолк.

Наконец, я ступила на улицу и протопала в знакомый наблюдательный пункт. Маяк горел над горизонтом. Я прикинула направление. Север?.. Нет, скорее, северо-восток. На той стороне от города не было гор или иной возвышенности, чтобы прожектор был виден с такого расстояния. Значит, что-то другое. Я не стала утруждать себя напрасными догадками. Главное — дойти, а там все вопросы разрешатся сами собой.

Непрерывно оборачиваясь, я зашагала по улице, наконец-то успокиваясь. Монстр ушёл, он не заметил моего бегства. Когда он вернётся, эта пещерка будет уже пуста. Я буду далеко на пути к Маяку… Сворачивая на другую улицу, я на секунду приподняла руку в знак прощания.

Автомобили были тут как тут. «Джип» по-прежнему старался поцеловаться с «доджем», но это у него никак не получалось. Ухмылки на радиаторах стали на порядок ехиднее, но на этот раз им не удалось меня напугать. Я знала, что поблизости есть опасность пострашнее, чем бамперы пустых машин.

— Чего пялитесь? — сухо поинтересовалась я и собралась пройти мимо, когда в голову пришла мысль. Я остановилась и направила фонарь на лобовое стекло «доджа», извлекая из темноты спинки кресел, обитые синим бархатом.

Машина. Цель её существования — возить людей. Сейчас она не работает, но, возможно, если я отыщу ключ зажигания в салоне…

«Ты не умеешь водить машину».

Оно, конечно, верно, но я много раз видела, как это делают другие — вроде бы ничего лосжного. Просто поворачиваешь ключ, ставишь передачу и нажимаешь на педаль газа, не забывая вращать руль. Если надобно остановиться, нужно вдавить педаль тормоза. От меня не требовалось много мастерства — в конце концов, я была бы единственным водителем на дороге. Сложнее всего будет выехать из города, не задевая другие автомобили, громоздящиеся на проезжей полосе. Придётся ехать по тротуару. Но я была уверена, что как-нибудь справлюсь с этим.

Если только машина заведётся.

«Но ведь зажёгся же фонарь».

Я подошла к машине и дёрнула за ручку дверцы. Когда она открылась, я подавила в себе позыв отпрянуть — должно быть, боялась, что из салона на меня вывалится какой-нибудь скелет. Скелета не было, зато на водительском кресле сиротливо валялась газета с голой девицей на обложке. Луч фонаря прыгнул влево. Ключи были в замке зажигания. Я понятия не имела, в каком они положении — двигатель включён или отключён, — но предчувствие разочарования покрыло мой язык медным налётом. Медленно я протянула руку и коснулась ключа, поворачивая его вправо — он сопротивлялся. Тогда я начала крутить ключ влево. Здесь он повёл себя менее строптиво и со щелчком развернулся. Машина не шелохнулась, не выдала струю выхлопных газов, не заурчала мотором. Она была мертва. Я вернула ключ в прежнее положение. Ноль реакции.

— Что и требовалось доказать, — пробормотала я. Вкус меди во рту усилился. Я выпрямилась и резво пошла дальше, не позволяя себе жалеть о произошедшем. Я всего лишь попыталась немножко облегчить себе жизнь, но не получилось. Что тут такого. Не повод устраивать трагедию.

Это путешествие я запомнила очень хорошо и в дальнейшем могла вспомнить с кинематографической точностью. Я ходила по хитросплетениям улиц, постепенно подбираясь к пригороду. Строения опять казались исполинскими изваяниями, готовыми обрушиться на меня. Ветер ожил и бесновался на крышах. Он не собирался молчать, как в прошлый раз: я слышала его крики в водостоке, а над головой надрывно выли электрические провода. У входов зданий он теребил плохо закреплённые вывески, заставляя их издавать лязг. Ветер пытался меня запугать, заставить вернуться в дом. Он донёс до меня бой часов на ратуше, многократно усилив и растянув. Двенадцать ударов почти слились друг с другом, образуя непрерывное мрачное гудение. Город перестал прикидываться глухим: сегодня он был полон звуков, от которых сердце покрывалось инеем. Сколь бы я ни пыталась себя ободрить, но всё равно попала под влияние этого угнетающего оркестра и резко оглядывалась, когда мне казалось, что в темноте кто-то шевелится. Особенно плохо мне было, когда Маяк надолго скрывался за высокими домами. Но стоило ему выглянуть и подмигнуть мне своим синим лучом, я выпрямляла спину и прибавляла шаги.

Многоэтажки редели. Я была в одном из тех районов, куда родители не рекомендуют ходить детям. Дома были низкими и серыми, располагались хаотично. Сама улица шла неровно, сворачивая то налево, то направо. Машин тоже поубавилось. Даже воздух здесь был немного другим, с роматом чего-то горького. Ветер музицировал вволю на проводах, ржавых трубах и на листах железа, которые непонятно почему свисали со стен некоторых домов. По обе стороны от дороги росла низкая колючая трава, которая выглядела в электрическом свете почти белой. Я видела собачьи конуры, в обилии расположенные у маленьких домиков, и инстинктивно обходила их стороной. Наверняка собаки сгинули вместе со своими хозяевами… но ведь осталась же та псина, из которой ОНО высосало кровь под магазином.

Чтобы сохранять спокойствие, я стала на ходу напевать песни, которые недавно занимали верхние строчки в телевизионных хит-парадах. С удивлением обнаружила, что это нехитрое занятие здорово отвлекает.

В каждой уважающей себя сказке есть отрывок, где герою или героине приходится преодолевать зловещий дремучий лес, наполненный недружелюбными тварями. С моей любовью к сказкам я знала это точно. Приходилось тешить себя тем, что обычно исход этих путешествий был благополучным, и он или она в конце концов выбирались из леса.

Я шла быстро, продолжая напевать, и старалась не обращать внимания на то, что меня окружало. В этом мне помогала темнота — если игнорировать неровную дорогу, можно было представить, что я по-прежнему в городе. Плотная масса деревьев глушила порывы ветра, так что холодно не было. Но шапочку я надела — не хотела слышать шум ветра, покачивающего острые верхушки. Единственными предателями могли оказаться мои собственные мысли, которых вечно заносило туда, куда не нужно. Я силилась отключить способность соображать, забивая голову всякой чепухой. Когда запас песен, которых я знала, начал подходить к концу (конечно, их было много больше, но, как назло, ни одна не всплывала в мозгу), я вспомнила о школьных днях и занялась составлением досье на своих бывших одноклассников — начиная от своей лучшей подружки Ирен и кончая заикой Лео, который все десять лет просидел на задней парте.

Но полностью погрузиться в себя было невозможно. Я чувствовала всем телом, как ряд деревьев вокруг становится гуще и подступает к дороге. То и дело далеко-далеко трещали ломающиеся ветки; обычно это приводило к тому, что я теряла нить мыслей. Ветки не могли ломаться сами собой, не так ли?.. Про лесных зверей я как-то не подумала, когда становилась в путь. С другой стороны, хищников в наших краях вроде бы не водилось. Вроде бы. Я никогда не питала интерес к фауне родной местности.

Маяк исправно мелькал, иногда исчезая за стволами, иногда появляясь. Что меня ободряло, так это то, что грунтовая дорога пока тянулась аккурат по направлению к нему. Я не представляла, что предприму, если дорога вдруг решит повернуть.

Через час дорога стала настолько плохой, что мне приходилось следить за каждым шагом, чтобы не оступиться. По краям грунт осыпался, тут и там торчали огромные булыжники. Резкие ухабы были отдельной проблемой, они доставили мне немало неприятностей: я наступала ногой прямо на яму и, потеряв равновесие, падала на колени. Теперь я поняла, что идея с машиной была изначально обречена. По такому месту не то что легковой автомобиль, даже танк с трудом проехал бы. Вообще-то, это было странно — я была уверена, что дорога не должна находиться в столь плачевном состоянии…

Лямки рюкзака тяжелели с каждой сотней футов. Когда стрелки часов показали третий час путешествия (всё-таки перед уходом я осмелилась войти в рабочую комнату отца и забрать один из наручных часов, которые лежали на столе), я почувствовала, что нуждаюсь в отдыхе.

«Только чуть-чуть», — сказала я себе, снимая рюкзак и усаживаясь на него. Упёршись локтями в колени и обхватив щёки ладонями, я стала смотреть на ровный конус из лампы фонаря.

Лес шумел. Сидя здесь, я слышала это отчётливо. Шум был неровный, и неудивительно: ведь он сливался из шёпота тысяч деревьев. Мне показалось странным, что гул пульсировал, как морской прилив, иногда стихая, иногда усиливаясь. Во время прежних походов в лес я этого не замечала. Шум гипнотизировал, отключая систему тревоги разума, приглашая в сон. Я мотнула головой, чтобы не поддаться влиянию. Спать ещё рано. Сегодня я должна идти хотя бы семь-восемь часов…

Опять этот треск. Я подняла голову. Звук раздался где-то в лесу, но я его слышала ясно: сначала громкий хруст, потом, спустя пару секунд — мягкий шлепок, когда сломанный сук долетел до земли. Может, это и не животные. Может, в лесу всегда так — ветки отламываются под своим весом. Хоть бы так.

Отсчитав пятнадцать минут по часам, я нехотя встала. Пора идти — сокращать путь, пока свежи силы. На следующем привале можно будет перекусить, а пока я голода не чувствовала, так как до отказа набила живот перед тем, как выйти из дома. Я отправилась дальше, на ходу разминая ноги. Скоро я увидела дорожный знак на обочине, предписывающий водителям грузовиков держать между собой дистанцию в двадцать футов, а легковым автомобилям — в пятнадцать. До этого меня навещала мысль, что дорога может вести не в другой город, а в какую-нибудь зону лесозаготовок, где и прервётся. Теперь я уверилась, что это не так, раз здесь ездили легковые машины.

«Что ж, пока всё идёт хорошо, — удовлетворённо подумала я. — Лес как лес, и никаких ужасов. Видишь, ты зря так боялась».

Радовалась я, конечно, рано. Лес только готовил для меня свои сюрпризы.

После первого отдыха я шла ещё часов шесть, делая передышки. Всё это время меня ничего не сильно беспокоило — разве что пришлось один раз поменять батарею в фонаре, потому что прежняя успела истощиться. Голод я начала чувствовать только в конце путешествия, до этого желудок не подавал сигналов. Когда ноги от долгой ходьбы начали болтаться как деревяшки, прикрепленные к тазу, я решила: пожалуй, на сегодня хватит. Я уже чёрт знает на сколько миль ушла в лес. Маяк стал казаться ближе, но я не была уверена, что не выдаю желаемое за действительное. Но если задерживать на луче взгляд и сравнивать увиденное с картиной, извлечённой из памяти, то разум улавливал изменения.

Пока я шла, то надеялась наткнуться на какое-либо строение, в стенах которого можно провести несколько часов сна. Придорожная будка, что ли… Но дорога была узкой и пустынной, и эти надежды обратились в прах. Судя по всему, мне светила перспектива переночевать под открытым небом. Я сняла рюкзак с плеч и бросила его на землю. Лямки были широкими, но так долго лежали на плечах, что наверняка оставили багровые следы. Я несколько раз резко повела плечами — на этом физзарядка закончилась. Мне хотелось сидеть, хотелось есть.

Четверть батона чёрного хлеба и рыбные консервы. Такой рацион я выбрала для трапезы, покопавшись в рюкзаке. И сделала неприятное открытие: консервы-то у меня были, и в значительном количестве, но взять консервный нож я забыла. У меня был только нож обычный, кухонный, не приспособленный для вскрытия банок.

— Чёрт, — огорчённо процедила я сквозь зубы. Беда была невелика, но она показала мне, что я не так умна, как себе навоображала. Я-то полагала, что предусмотрела всё — и вот на первой же трапезе выясняется, что это не так. Что ещё я забыла?

Консервы я открывала долго и нудно, боясь сделать неловкое движение и пролить содержимое на землю. Вроде бы нехитрое дело — сначала резкими ударами вбить нож в крышку банки, затем распарывать жесть по кругу. Началось с того, что я никак не могла проколоть крышку. Потом это кое-как получилось, но жесть оказалась более стойкой, чем я думала. Я запыхалась, прежде чем крышка наконец отвалилась по неровному срезу. Устроившись на рюкзаке, я стала есть под непрекращающийся гул деревьев.

Хлеб был сам по себе невкусен и напоминал камень (неудивительно, его испекли две недели назад). Я даже порезала язык об острый край ломтика. Но в сочетании с рыбой получалась вещь вполне съедобная, особенно если запивать её колой (само собой, тут тоже нужно было соблюдать экономию). Жаль, что хватило лакомства ненадолго — буквально пара минут, и я поймала себя на том, что облизываю кончики пальцев, краем глаз смотря в сторону рюкзака.

«Всего ещё один кусок… или пакетик с чипсами… у меня ведь их там много».

Ладонь незаметно легла на ткань рюкзака и пощупала батон, который выпирал сбоку. Спохватившись, я раздражённо убрала руку. Мне нужно было беречь запасы. Ещё неизвестно, сколько продлится эта дорога.

«Ну, хоть чуть-чуть…».

«Перестань канючить», — строго сказала я пронырливой части своего разума, которая представала в сознании как маленькая белокурая девочка с синим бантиком на голове, прижимающая к груди плюшевого тигрёнка — прямая противоположность той циничной особе, которая иногда заговаривала во мне. Она меня бесила. Хотя, что греха таить, я хорошо понимала бедную девочку.

Трапеза окончена. Теперь нужно подумать о костре. Я не могла спать на дороге без источника тепла рядом — какая бы теплая одежда у меня ни была, я бы сразу схватила простуду. Но для костра нужен был хворост, и за ним нужно было идти в лес. Вот почему я оттягивала это дело, как могла. Когда еда кончилась, я просидела на рюкзаке минут, наверное, пять, собираясь с духом. Потом подняла фонарь и направила луч в сторону.

Стволы громоздились почти сплошной стеной, расстояния между ними не превышали трёх-четырёх футов. Хвойных деревьев было мало — земля была устлана опавшей листвой (на дороге листья тоже были, но я не обращала на них внимания). Жёлтый цвет в красках ночи, смешанных с электричеством, превращался в бурый. Рядом со мной, немного нависая над дорогой, росло старое кривое дерево, вызвавшее у меня отвращение своими бесчисленными дуплами и морщинистой корой. Плохой знак, что я устроила привал рядом с этим уродцем. Костёр нужно будет развести подальше…

Опираясь на руки, я встала и сделала шаг к полосе, разграничивающей дорогу и лес. Стволы застыли, как на фотографии, лишь редкие опадающие листья давали знать, что передо мной не фотографический снимок, а реальный пейзаж. Я заметила, что кустов и молодых деревьев здесь не было, а ветки располагались высоко на стволах. Со сбором хвороста назревали проблемы.

Неприятно было ходить по палой листве — всё сморщилось и высохло, и под подошвами раздавался громкий хруст, будто я прогуливалась по костям. Я внимательно смотрела по сторонам в надежде отыскать что-нибудь полегче, чем многотонные стволы. Как назло, рядом с дорогой было чисто, будто корова языком лизнула. Росли какие-то колючие кустики, больше напоминающие траву; они доходили мне только до голени. Когда я несильно пнула одного из них, иссохший стебель отломался у основания, и куст с шуршанием упал.

Наконец, я увидела торчащий из-под земли корень большого дерева. Его можно было попытаться отломать, и я стала прокладывать дорогу к цели. Корень лежал в очень неудобном месте: чтобы взяться за него, мне пришлось податься вперёд, протискиваясь между двумя деревьями. Стволы обхватили мне грудь, как колодки, усиливая клаустрофобию. Чтобы действовать во всю мощь, мне понадобились обе руки. Я попробовала зажать фонарь в зубах и светить им перед собой, но челюсть ужасно заныла на пятой секунде эксперимента. Как это ни было неудобно, пришлось положить фонарь под ноги и заняться корнем вслепую. Я раскачивала его, надавливала локтями, тянула к себе, но он оставался на месте. Пот заструился по лбу; я начала терять терпение и стала с остервенением выкручивать упрямое деревце, вышёптывая не самые изысканные слова. Раздался треск, и корень — вернее, одна из его частей — остался у меня в руке. Я победно фыркнула и потащила его на дорогу.

Не мытьём, так катаньем я набрала кучу хвороста, которая показалась мне достаточной для разведения костра и поддержания его в течение нескольких часов. Я раньше кострами не занималась, так что могла только догадываться о правильности своих расчётов. Посмотрев на часы, я удивилась: если верить стрелкам, я потратила на сбор хвороста ни много ни мало два часа.

Сложив из хвороста нечто вроде шатра на середине дороги, я обложила его сухими листьями и вытащила коробок спичек. Перед тем, как поднести огонь к своему творению, критически осмотрела его со всех сторон: правильно ли я всё смастерила, не грозит ли мне пожар. Ветра, как я уже говорила, не чувствовалось. На дороге не было ничего, что могло бы подхватить искру. Я присела и чиркнула спичкой. Листья занялись сразу, вспыхнув ярко-жёлтым пламенем. Они притягивались, перенимая друг у друга огненного зайчика. Вскоре хворост, из которого был сделан «шатёр», начал потрескивать. Вверх потянулась струйка дыма — сначала тонкая, потом она стала чернее и гуще. Костёр разгорался.

Я стянула с кистей перчатки, которые надела во время работы, и поднесла руки к огню. Удивительное ощущение: до сих пор мне не казалось, что я мёрзну, но стоило почувствовать теплоту, исходящую от костра, и я осознала, что до этого момента находилась в состоянии замёрзшей сосульки. Честно, у меня начали стучать зубы, да так, что не попадали друг на друга. Желание тепла было ненасытным: как только я поворачивалась к огню правым боком, начинал мёрзнуть левый, а если я грела грудь, то спина отчаянно вопила, что она тоже имеет право на частичку заботы. Я вертелась у костра, забыв обо всём, пока щёки не запылали от жара, а подушечки пальцев не стали алыми. Тогда я напомнила себе, что костёр вечно гореть не будет, а с каждой минутой времени на благословенный сон остаётся меньше.

Спальный мешок или полотнище, чтобы лежать на нём, я, конечно, взять с собой не могла. Оставалось подоткнуть под голову рюкзак и лечь прямо на землю у костра с надеждой, что тёплая одежда заменит матрац. После утомительного труда очень хотелось принять ванну или душ, но о таких удобствах мне придётся забыть надолго. Сначала я лежала боком, повернувшись к костру, и наблюдала за пляской оранжевых искр, улетающих вверх. Интересно, думала я, есть ли в лесу кто-нибудь, кто сможет увидеть этот пылающий остов, кроме меня? Насекомые… гадюки… звери… неужто их тоже нет? Как-то не верилось. В городе я видела мёртвую собаку, разодранную монстром — это означало, что в чёрных тенях деревьев тоже может кто-то прятаться. Но доселе слух не улавливал никаких признаков жизни в этом тёмном месте, кроме треска сучьев. Зверей нет, сказала я себе. Бояться нечего. Ты здесь одна.

Одна, значит. Я повернулась на спину, почувствовав, что бок начинает ныть. Чёрный холст небосвода взирал на меня, не имеющий ни единой трещинки, через которую мог бы излиться свет. Мне стало не по себе. Я перевела взгляд направо. Маяк скрывался за оголяющимися кронами, но я видела его блеск, ритмично пульсирующий над горизонтом. Такую вспышку дают сварочные аппараты, когда вечером смотришь из окна на стройку.

«Один день позади. Самое большее неделя, и я буду там».

Тёплая мысль не могла разогнать невыразимую тоску, которая овладела мной. Даже засыпая, я чувствовала себя букашкой, потерянной в громадной пустыне — только песок в этой пустыне был не жёлтым, а чёрным. А я ползла вперёд, преодолевая сантиметр за сантиметром, и не ведала, что расстояния в пустыне измеряются тысячами миль.

Я говорила, что лес необитаем? Значит, ошиблась; скоро мне дали это понять, и опыт был не из приятных.

Прошло три дня, как я вышла из города. Не такой уж большой, казалось бы, срок, но я успела совершенно растерять чувство времени и пространства. Часы с отцовского стола, тикающие на запястье, стали для меня оракулом, чьему мнению я подчинялась беспрекословно. Прошло полтора часа? Значит, привал. Ах, три часа… Ну, тогда можно позволить себе легонько перекусить, но только легонько, потому что запасы не бесконечны. Впрочем, желудку эти измышления были глубоко безразличны. Он устроил настоящий бунт на второй день, требуя свою жирную порцию. Я постоянно чувствовала зверский голод и слышала урчание в животе. А после прогулок язык прямо-таки прилипал к горлу от жажды; нёбо казалось накрытым соляным наростом. Сидя на рюкзаке, я грезила наяву о куске хлеба и глотке воды. Самое ужасное было в том, что всё было рядом — только протяни руку и достань. Клади в рот, пережёвывай, глотай. Никогда в жизни мне не было так плохо. Даже долгожданные отмеренные по дозам трапезы не были отдушиной. Единственное, что оставалось после них — дразнящий вкус во рту и горькое недоразумение: «И это всё?». К концу третьего дня я впервые не выдержала и своровала у себя один дополнительный стакан напитка и целый кусок хлеба с сыром.

В однообразии и рутине путешествия и внутренней сумятице я как-то перестала обращать внимание на то, где я нахожусь. Лес превратился в простую декорацию, сцену для путешествия. Дорога иногда виляла в стороны, но в целом твёрдо направлялась в сторону увеличивающегося огонька Маяка. Теперь увеличение было видно невооружённым глазом: не такая разительная перемена, как хотелось бы, но отчётливая. Должно быть, я преодолела за эти три дня миль сорок.

Так или иначе, опять пришло время спать, и я с облегчением легла возле пышущего жаром костра. Огонь должен был продержаться три часа, прежде чем я проснусь и не подброшу хворост. В первый день я спала как убитая, начисто забыв о каком бы то ни было костре. Когда проснулась, пламя давно потухло, и я чувствовала себя цыплёнком, положенным в холодильник. Так и слышала, как со скрипом трутся замёрзшие суставы друг о друга при малейшем движении. Больше я таких оплошностей допускать не собиралась.

Сон был глубоким и лишённым видений: должно быть, только такое беспамятство и могло помочь мне восстановить утерянные силы. Я не была против, поскольку знала, что такое кошмары. Но мне не нравилось, что время сна для меня оборачивалось несколькими мгновениями. Только у меня тяжелели веки, и я закрывала глаза, потом пшик — и я осознавала, что отдых подходит к концу, костёр еле дышит у моего бока, а ноги превратились от холода в кули, набитые клейстером. Вот и вся радость.

Этой ночью всё пошло иначе.

Я проснулась с жутким ощущением угрозы. Пробуждение пришло мгновенно и болезненно — сознание рьяно впилось в тело, как, должно быть, впивается верёвка в шею повешенного. Рядом сипел догорающий костёр, дающий слабый алый свет. Я этой ночью уже подкладывала в него хворост. Костёр жив — значит, подниматься рано. Нужно было спать, но я проснулась.

«Что случилось?».

Нечто стало причиной моего досрочного прихода в себя и вызвало пробирающее чувство, что стоит мне один раз не так шевельнуться, и я буду мертва. Не поворачивая головы, даже не дыша, я стала шарить правой рукой по земле в поисках фонаря. Я помнила, как клала его сюда перед сном…

Едва я нащупала кончиками пальцев металлический цилиндр, как услышала над головой — совсем близко, — подкрадывающийся шорох. Лёгкая тень на секунду загородила свет костра и скользнула дальше. Я затаилась, положив ладонь на фонарь. Спросонья реакции были заторможены, и на мгновение мной овладела уверенность, что если я прикинусь, будто меня не существует, угроза минует сама собой.

Но шорох не уходил: наоборот, он становился ближе, нависая надо мной. Были в нём любопытство и осторожность умного злодея, который внимательно изучает своих жертв, прежде чем начать действовать. Я не выдержала; когда шорох приблизился настолько, что я даже могла различить тихое дыхание, я вскочила на ноги, толкая пальцем переключатель на фонаре. Свет был слабым, потому что я не позаботилась о том, чтобы заменить перед сном выдыхающуюся батарею. Шорох резво подался назад. Я спешно направила колыхающийся луч в его сторону, чтобы не упустить шанс увидеть то, что меня так напугало.

Это был волк. Я раньше не видела волков, кроме как по телевизору и на иллюстрациях к книжкам, но не сомневалась ни на секунду. Существо было грязным и исхудалым, размером с большую собаку. Серая шерсть прилипла к шкуре клочьями и начала облезать, хвост болтался тонким измочаленным веником. Волк не стал убегать далеко — он остановился футах в двадцати и следил за мной впалыми блестящими глазами. Поразительно, но в первую минуту я испытала именно жалость к этому созданию, а не боязнь.

Но потом волк ощерился, обнажив острые клыки, на которые голод никак не подействовал, и меня прошиб холодный пот. Он был голоден — должно быть, животное почти не ело все недели, которые прошли под знаком ночи. Волк потерял чувство страха; после секундного смятения он смело смотрел на электрическое сияние, не собираясь отступать.

— Уходи, — сказала я так тихо, что сама не расслышала произнесенное слово. Ноги стояли твёрдо, но плечи и руки била крупная дрожь. На глазах сохранился налёт сна, и я видела волка слегка расплывчато. Когда он сделал шажок вперёд, я отпрянула ровно на то же расстояние, стараясь зайти за костёр. Так он хоть не настигнет меня одним прыжком. Словно разгадав мою хитрость, волк двинулся кругом. Глаза сверкали, совсем как человеческие. Из пасти закапала тягучая слюна.

Мне пришла в голову безумная мысль порыться в рюкзаке, достать оттуда кой-какую еду и подбросить её волку, чтобы он насытился и ушёл, оставив меня в покое. Если что-то и удержало меня от этого отчаянного поступка, то только страх, что стоит мне наклониться над рюкзаком, и зверь сомкнёт челюсти на моей шее. Я продолжала отступать, зажав фонарь в ладони. Круг, по окружности которого мы двигались, становился уже.

— Ну убирайся же… — взмолилась я и тут же едва не грохнулась на землю, споткнувшись о кучу заготовленного хвороста. Куча была довольно жидкой, потому что я уже брала из неё сучья для заправки костра. Я тихо выругалась. Волк замер, потом прижался к земле. Тощая спина выгнулась, как натянутая пружина. Существо готовилось к прыжку. Нужно было что-то придумать, и немедленно.

Размахнувшись, я запустила в волка фонарём, который продолжал струить слабое свечение. Волк ловко отпрыгнул в сторону серым комком, и только я его и видела. Я не стала следить, куда он ушёл, вместо этого наклонилась и дрожащими пальцами выудила большой сук из лежащей передо мной кучи. Подскочив к костру, я ткнула сук концом в костёр. Пламя лениво принялось обгладывать дерево, вверх взвилась тонкая струя дыма.

«Давай, загорайся! — мысленно кричала я. — Загорайся же!».

На конце сука заплясал огонь. Наверно, вся эта операция заняла не больше трёх-четырёх секунд, но мне время показалось часом. Знаете, когда каждый момент острые зубы могут вцепиться в твою голень и прокусить до кости, одна секунда неимоверно растягивается. Я рывком развернулась, выискивая глазами волка. И увидела его опять на том же месте, в двадцати футах, настороженно наблюдающим за мной. Я гордо продемонстрировала ему импровизированный факел. Волк дёрнул хвостом, стоя на месте.

— Видишь? — сказала я срывающимся голосом. — Лучше не подходи. Не советую тебе делать это.

Зверь пропустил мои слова мимо ушей и снова стал методично сокращать расстояние. Но на этот раз я оставалась на месте — только сердце билось всё сильнее с каждым отъедаемым волком дюймом. Моя неподвижность, кажется, озадачила его. Трижды волк останавливался, злобно взирая на меня, потом опять продолжал путь.

Я держала горящий сук почти вертикально, и огонь находился у меня над головой. Когда пепел от дерева начал сыпаться на макушку и обжигать, как растопленный воск, а волк подошёл на критическое, на мой взгляд, расстояние, я решилась — с силой взмахнула суком, опуская его косо вниз. Полыхающий кончик прорезал воздух и пронёсся в паре дюймов от морды зверя. Должно быть, пара шерстинок обуглилась на его теле. Я от души надеялась на это, когда испустила вопль и сделала шаг вперёд, толкая огонь дальше. Останься волк неподвижным, не избежать ему хорошей прожарки; но его там уже не было. Волк развернулся и пустился рысью обратно в лес, оглушённый, ослепленный. Серое пятно мелькнуло между ближними стволами и слилось с темнотой.

Я смотрела на гряду деревьев ещё несколько минут, уверенная, что волк вернётся назад, не заставив себя долго ждать. Но его не было. Должно быть, огонь выбил из зверя весь боевой дух. Когда глаза стали слезиться от напряжения, я позволила себе отвести взгляд от молчаливой темноты и бросила тлеющий сук в костёр. Оглядываясь через плечо, я стала собирать оставшийся хворост и кидать в пламя. Скоро костёр воспылал с новой силой, протягивая к небу ярко-жёлтые языки. Но мне жарко не стало. Как бы я ни поворачивалась, другой стороной тела я ощущала липкий взор тех, кто прятался меж деревьев, ловя взглядом каждое моё движение.

«Был ли волк? — спросила я себя, закрывая глаза. Проникающий сквозь веки отсвет окрашивал темноту в чёрно-багровый цвет. — Смогу ли я убедить себя в том, что мне просто пригрезилось… что его не было?».

Увы, не получалось. Слишком ясны были воспоминания, слишком явственно звучал в ушах шорох лап. Возможно, потом я кое-как смогла бы себя обмануть, но пока я знала одно: волк был. А это означало, что лес вовсе не так пуст, как я думала. Мой костёр, мои запасы… я сама, в конце концов — всё служило приманкой для изголодавшихся хищников.

На хижину я набрела на исходе пятого дня. Это произошло так неожиданно, что я не поверила глаза: внезапно стена искривленных стволов расступилась, открывая взору небольшую поляну. Трава, конечно, успела пожелтеть и превратиться в сухую бумагу, но поляна всё же выглядела симпатично для уставшего от однообразия взора. Я вскинула голову (за последние дни вошло в привычку во время прогулки смотреть только под ноги) и повела лучом фонаря по кругу, изучая овал опушки. Тут-то сердце и забилось: на середине поляны рядом с дорогой стояла хижина. Прямоугольник окна темнел, как дверь в погреб.

Пытаясь сохранять спокойствие, я пошла по дороге. Между травяными стеблями были видны сморщённые шапочки грибов. Грибы встречались и в лесу, но так как я строго придерживалась дороги, то видела их редко. Конечно, я могла сойти с дороги и насобирать несколько штук, но проблема была в том, что, во-первых, я понятия не имела, какие из этих миленьких шляпок съедобны, а какие ядовиты; во-вторых, грибы успели испортиться со времён последнего заката; в-третьих, после случая с волком меня нельзя было заставить отойти от дороги больше чем на два шага ни за какие коврижки. Сейчас я на грибы тоже не позарилась — передо мной была вещь гораздо более интересная.

Конечно, хижина была необитаема — видимо, её построили для удобства проезжающих, чтобы путники при желании могли отдохнуть. Это было бревенчатое квадратное строение с потрескавшимся шифером на крыше. Между брёвнами клочьями торчал мох, придающий хижине неопрятный вид. Меня это удивило — зимы у нас были довольно щадящими, и я ещё ни разу не видела, чтобы требовались такие меры для утепления домов. На крыше торчала ржавая труба дымохода, накренившаяся вбок. Подойдя ближе, я увидела, что окно «украшено» крупными трещинами.

Но всё-таки я была безумно рада. Мне наконец-то предстояла ночёвка не под открытым небом, а в окружении крепких стен. Не нужно просыпаться каждый час, чтобы следить за костром. Можно забыть о страхе, который опутывает мозг в миг пробуждения: всё ли в порядке? не подобрались ли ночные твари, пока я спала? я ещё жива?.. Право дело, хижина стала для меня бесценным подарком судьбы.

Ещё одна мысль согревала меня, пока я шла к невзрачному домику: обычно такие стоянки делают ближе к середине пути. Значит, если Маяк находится в соседнем городе, то половина дороги осталась за спиной. Я сократила расстояние вдвое без особых приключений.

Вблизи хижина казалась ещё более ветхой. Дверь была плотно закрыта. Я прикоснулась к ручке с лёгкой тревогой. Ржавые петли издали ужасающий скрип. Я поморщилась и потянула дверь на себя. Изнутри тянуло тёплым воздухом. Я увидела дощатый пол, стены, потом луч скакнул на низкий столик, расположенный под окном. Какая-то склянка стояла на столе, рядом распласталась пожелтевшая газета. Из железной печи в форме бочки выходил цилиндр трубы и скрывался под потолком.

Я вошла, наслаждаясь теплом. Дверь хлопнула, заключая меня в приют стен. Как здорово ощущать, что вокруг не бескрайние просторы тьмы, а всего лишь фут-другой, огороженный толстыми брёвнами. Это ТВОЯ территория, и всё у тебя под контролем.

«Здравствуй», — мысленно поприветствовала я хижину, продолжая изучать внутреннее убранство. Пара деревянных табуретов, кучка хвороста под печкой… Единственное, что меня огорчило — в лачуге не было кровати, хотя бы простого деревянного топчана. Это место не предназначалось для ночёвки.

Я вздохнула и подошла к столику. В склянку была вставлена оплывшая свеча. Она вся догорела, так что я не стала её зажигать. Зато, когда я всмотрелась в газету, лежащую на столе, то вдруг почувствовала лёгкий приступ головокружения. На газете поверх серого типографского шрифта были ясно различимы синие буквы.

«Тем, кто, может быть, придёт сюда после меня, — прочитала я, наклонившись над столом. — Знайте, что здесь ночевал Тейлор Грант, держащий путь в сторону сигнального огня, который виден на небе. Жаль, что не могу указать точный день своего пребывания здесь, но, кажется, прошло около двух недель с начала темноты. Иду медленно, потому что поранил ногу четыре дня назад. Если вы прочитаете это в скором времени, то у вас есть хорошие шансы догнать меня и присоединиться ко мне. Очень прошу вас поспешить, потому что я больше не могу терпеть одиночество. Вместе нам будет лучше. Извините, что не могу оставить вам помощь — каждая крошка хлеба у меня на счету. Но я собрал для вас сухой хворост, чтобы разжечь огонь. Отдохните как следует и догоняйте меня. Думаю, у сигнального огня есть люди, и наша ближайшая цель — добраться до него. О причинах происходящего вокруг не имею ни малейшего понятия, должно быть, как и вы».

Размашистая подпись, больше похожая на помарку — и под ней ещё одна строка, добавленная, должно быть, перед самым уходом:

«Берегитесь зверей. Я видел в лесу хищников. Волков и медведя. Не теряйте бдительности».

Медведя? Я почувствовала отвратительное посасывание под ложечкой. Откуда в нашем лесу медведь? Ни разу не было слухов о том, что в нашем лесу водятся медведи. Да и про волков я ничего не слышала. А тут медведь…

Я перечитала записку, нанесённую поверх репортажа о футбольном матче. Звучное имя проникало в самое сердце — Тейлор Грант. Я попыталась представить этого человека сидящим здесь всего за несколько дней до моего прихода и пишущим послание. Каков он? Молодой или старый? Коренастый иль сухощавый? И что случилось у него с ногой?.. Тысячи вопросов роились в голове, как армия термитов. Мне захотелось выскочить из домика и бежать дальше сломя голову, догонять загадочного Тейлора Гранта, пока он не ушёл далеко. Если бы я набрела на хижину под «утро», то, возможно, так бы и сделала. Но сегодня я прошла немалое расстояние, и ноги стонали от одной мысли о дальнейшей прогулке.

Я повернулась к печке и внимательно рассмотрела разложенные на полу ветки и сучья. Нет нужды выходить за хворостом и заново подставляться под ветер и сгущённый холод. Тейлор Грант уже постарался за меня. Я была не одна в этой затянувшейся ночи.

Тем вечером я была почти счастлива. Я сидела на настоящем стуле за настоящим столом в тепле, ела двойную порцию бутерброда и читала газету, вслушиваясь в потрескивание горящих веток. Пламя наносило на стены уютный золотистый отсвет. Время от времени я возвращалась к давешней записке и перечитывала её, уже не вникая в смысл слов, а наслаждаясь одним только её существованием. Наверное, этот вечер стал лучшим за всё время моего нелёгкого путешествия. Больше таких не выпадало.

«Только время суть истинный правитель Вселенной. Стоит немного вдуматься, и это станет ясно. Что люди считают главнейшей вещью в мире? Богатство… власть… деньги, любовь, здоровье. Но все эти «ценности» легко обращаются в пыль под гнетом времени, будучи сами не в состоянии повлиять на ход даже простейших песочных часов. Я понял это в юности, поэтому решил посвятить жизнь служению времени. Даже сейчас, несмотря на седину в волосах и немощь, я не жалею о своём выборе».

Странно, что я вспомнила слова отца именно здесь и сейчас, сонно глядя на пламя костра. Он говорил много подобных речей зимними вечерами, и я воспринимала слова как непостижимые таинства, смысл которых не стоит даже пытаться понять. Монолог, о котором я вспомнила, отец произнес, когда мне было тринадцать лет. Моя младшая сестрёнка тогда ещё была жива. Я гладила оконные занавески на столике в своей комнате, а отец сидел сзади меня за столом. Не помню, из-за чего мы разговорились, но отец скоро вновь оседлал любимого конька, и я, что называется, отключилась. Видимо, отключение было не настолько глубоким, раз слова всплыли в памяти спустя семь лет в полудреме.

«Ты очень красиво говоришь, — заметила я, водя утюгом по шёлку. — Пап, ты мог бы стать поэтом. Или писателем. Не пробовал никогда?».

«О нет, — рассмеялся отец. — Кто для чего рождён, тем и занимается. Моё дело — время. И часы. А вот ты, дочка…».

Он вопросительно умолк, и я не нашлась с ответом. Я тогда была в среднем звене школы, но ещё не определилась с будущей профессией. Меня это не волновало совершенно — даже потом, когда я перешла в старшее звено, и позже. В итоге я так и осела дома на целых два года после школы.

Огонь трещал, язычки пламени перетекали друг в друга, меняя цвета и формы, делая мысли плавными и скользкими. Я думала об отце, о наших беседах, которые иногда длились далеко за полночь. Особенно часто отец стал разговаривать со мной после смерти Джо. Говорил в основном он, мне выпадала роль вставлять изредка замечания или переводить разговор на другие рельсы, если тема начинала истощаться. Иногда бывало скучно, но мне нравились посиделки с отцом. Мне было жаль, что в последние годы эта привычка начала забываться.

Папа. Я закрыла глаза, представляя его образ — и испугалась, когда не сразу вспомнила черты его лица. Неужели двух недель достаточно, чтобы стереть внешность отца из памяти?.. Ну уж нет. Я восстановила внешность отца во внутреннем взоре с болезненной скрупулёзностью, потом то же самое сделала с матерью. С нею было легче — резко очерченные скулы, бледная кожа, немного вьющиеся чёрные волосы, которые унаследовала я. Родители стояли передо мной, пока я раскачивалась на границе сна и бодрствования, глядя на рдяное свечение костра сквозь закрытые веки. Я почувствовала, как в горле распухает комок. Вот они, рядом; но только до того, как я открою глаза. Где они на самом деле? Остались в том, светлом, мире? Или находятся где-то там, в просторах тьмы, невообразимо далеко? А может… нет, это я страшилась даже предполагать.

Я открыла глаза, возвращаясь в действительность. Пора было перестать клевать носом и устроиться на ночлег по-настоящему. Свою порцию я давно слопала и сейчас терпеливо игнорировала истерику желудка. Запасы таяли с угрожающей скоростью; рюкзак был пуст уже более чем наполовину. Маяк стал ближе. Я была уверена, что при самом плохом раскладе до него осталось не более шестидесяти миль. Человека, оставившего записку в хижине, я не догнала, но была надежда, что долгожданная встреча состоится в ближайшем будущем. Может, завтра. А пока — спать.

Привычным движением я повернула рюкзак мягкой стороной к себе и приготовилась лечь. Дремота успела накрыть меня истомой, так что я действовала наполовину на автомате. Поэтому, когда я увидела маленькое существо, наблюдающее за мной с почтительного расстояния, то отреагировала не сразу. Уже кладя голову на рюкзак, вдруг опомнилась — и резко присела. Зверёк никуда не делся. Он продолжал сидеть на задних лапах, демонстрируя светлую шерсть на брюшке. Глазки-пуговки любопытно поблескивали. Бельчонок. Как и волк, страх у него притупился под позывными голода.

Мы изучали друг друга долго, прежде чем я решилась медленно поднять руку и поманить зверька к себе. На что я рассчитывала, неизвестно: жест испугал бельчонка, он резво отбежал на самый край дороги. Но всё-таки не убежал: оглянулся и уселся, настороженно вздрагивая. Остроконечные ушки стояли торчком.

— Не бойся, — сказала я, отчаянно не желая упускать маленького визитёра. — Иди сюда. Хочешь есть?

Неспешным движением я подняла рюкзак и положила себе на колени, ощущая возросшее напряжение бельчонка. Стараясь, чтобы замок-молния не жужжал, я открыла рюкзак и достала оттуда маленький кусок хлеба. Рот немедленно наполнился слюной. Сглотнув слюну, я оторвала от краешка хлеба солидный кусок и протянула ладонь вперёд. Зверёк не сдвинулся, но явно почуял запах. Я бросила хлеб на землю футах в двенадцати от себя и стала ждать. Понятия не имела, чем питаются белки (вроде бы орешками, но, может, это наивные детские представления?), однако этот представитель славной семьи был на краю голодной смерти. Всего один взгляд, брошенный на него, давал это понять. Что возобладает в зверьке — боязнь перед незнакомым существом или голод? Я ждала.

Целый час, казалось, он оставался бездвижным и только потом начал семенить лапками. В мою сторону. Очень медленно, готовый порхнуть назад при малом подозрении на подвох. В конце концов, он добрался до хлеба и начал утаскивать его лапками на край дороги. Я забеспокоилась, как бы он не ушёл совсем, получив своё, но, отойдя на приличное расстояние, бельчонок прекратил потуги и накинулся на хлебную мякоть, вовсю работая зубками. Пушистый хвост вздрагивал, когда он судорожно глотал лакомство. Мне аж самой захотелось последовать его примеру. Спасаясь от искушения, я положила хлеб в рюкзак и застегнула молнию. Слюны во рту не убавлялось; горло щипало, словно внутри проводили гусиным пером.

Бельчонок ел около десяти минут, пока не оставил от хлеба ни крошки. Я надеялась, что маленький дружок задержится у дороги после моего гостеприимства, может, даже подойдёт к костру погреться, но не тут-то было: он пулей унёсся прочь, словно спасаясь от хищника, даже не оглядываясь. Я была обескуражена такой неблагодарностью. Конечно, обижаться на неразумное существо — только драгоценные нервы зря изводить, но я рассчитывала на какой-то ответный жест.

«Глупости, — сказала я себе, ложась на спину и следя краем глаза за синими сполохами Маяка. — Бельчонок не кошка и не пёс. Он лесной зверь. Даже если он в жизни не видел ни одного человека, он воспримет тебя как угрозу, а твою еду — как попытку подкупа. Он не вернётся».

С этой невесёлой мыслью я провалилась в беспамятство. Внутренний будильник сработал через три часа, когда огонь начал угасать. Поёживаясь от холода, я опёрлась руками о землю и начала вставать. И была очень удивлена, когда из-под бока пулей вылетел пушистый комок, держа курс к лесу. Ничего не понимая, я смотрела вслед бельчонку, который исчез в темноте. Даже не придала этому особого значения: уж больно хотелось спать. Я сгребла в охапку оставшийся хворост и пихнула на угли. Заснула, не успев коснуться щекой рюкзака.

Наступило «утро». Как всегда, в момент пробуждения я испытала горькое разочарование. Остатки костра тускло светили, холод кандалами приковал тело к земле. Желудок мелко дрожал. Ночь продолжалась. Но сегодня было ещё кое-что, вносящее частичку тепла в замороженный ум. Я вспомнила о бельчонке и его повторном визите. Кто знает, может, он и сейчас находится рядом со мной, ожидая, когда новоявленная богиня кинет ему порцию съестного? Я повернула голову вправо. Ничего — только дорожная пыль под носом и камни. А если влево…

Бельчонок был здесь. Еле видимый в сумбурном сиянии, он сидел неподалёку, уставившись мордочкой на меня. Я растянула засохшие губы в подобии улыбки, зная, что если зверёк и увидит её, то не оценит.

— Привет, — сказала я, не найдя ничего лучше. Он вздрогнул, напрягся… но убегать не стал. Ободрённая этим, я присела. Бельчонок сидел на месте. Я открыла рюкзак и снова достала давешний хлеб. Было темновато, но зажечь фонарь я не решилась, чтобы не испугать зверька. Отщипнула новый кусочек, я бросила его вперёд. На этот раз бельчонок среагировал быстро, подскочив к еде, и начал есть хлеб прямо на месте, не утруждая себя перетаскиваниями. Пока он был поглощён этим занятием, я взяла фонарь и включила его, направив луч в другую сторону. Он не обратил на это никакого внимания. Я поднялась и сделала подобие утренней зарядки, чтобы размять затёкшие мышцы, и всё это время бельчонок находился рядом. Он не ушёл.

В детстве у меня была книжка-раскраска, которую я любила особенно. Тоненькая, с жёлтой обложкой. На её страницах жили черно-белые звери, ждущие, пока карандаш не наполнит их контуры сочными оттенками. Художник рисовал с душой — даже не будучи закрашенными, животные выглядели так, словно вот-вот спрыгнут с бумаги в твою комнату. Каждый зверь имел своё имя; внизу страниц были стишки крупным шрифтом, забавно описывающие зверей. Я не раскрасила книгу полностью — может быть, не хотела своей мазней разрушить стройный мирок книги, а может, просто поленилась. Во всяком случае, тамошняя белка так и осталась в виде черно-белого контура. Стишок я могла процитировать наизусть:

Вполне естественно, что своего нового дружка я нарекла Киппи. Всё, как полагается — даже спросила разрешения называть его так, и, не получив возражений, представилась сама. Киппи внимательно слушал, ушки торчали вверх. Казалось, он был готов слушать бесконечно, и я с удовольствием воспользовалась его вниманием, пересказав всю свою историю от «А» до «Я». Иногда мне казалось странным, что я вот так иду и с увлечением разговариваю сама с собой. Как ещё называть эту беседу — ведь бельчонок следовал за мной по краю леса на почтительном расстоянии, и видеть его я могла, только когда ловила его в луче фонаря. Ему не нравилось: он тут же улепётывал назад, зажмурив глазки. Да и потом, разве может бельчонок понять смысл моего сбивчивого повествования? Я понимала комичность ситуации, но мне нужно было выговориться после двух недель молчания. Я боялась, что если прерву своё красноречие хотя бы на минуту, то осознаю нелепость действа и не захочу продолжать.

— … понимаешь, Киппи, я не могла остаться дома. Я же рассказывала тебе о монстре, который прятался возле моего дома? Ну вот. Думаю, он и сейчас там ошивается, может быть, подыхает с голоду. А ты как думаешь?

Я обернулась и посмотрела в темноту. Ухо уловило едва слышный шорох на краю дороги. Киппи был со мной согласен.

— Здорово, Киппи. Так о чём я говорила…

Я болтала, и болтала, и болтала. Даже когда язык устал и челюсть начала ныть, не умолкала — жаловалась бельчонку на холод и на Маяк, приближающийся слишком медленно, на Тейлора Гранта, который развивал прямо-таки спринтерскую скорость, не давая мне догнать его. Прервалась только во время трапезы — мне достался пакетик чипсов с несколькими глотками колы, а Киппи — хлеб и вода, налитая в колпачок. На этот раз он расположился ко мне гораздо ближе, но потрогать его я не решилась. Уж слишком недоверчивым был взгляд, которым пушистый зверёк то и дело награждал меня. Оставалось любоваться пирующим бельчонком и упиваться ощущением пребывания в кой-какой компании. Шерсть у него на спине была тёмно-бурого цвета. На груди белело пятнышко, которое привлекло мой взор вчера вечером. Остроконечный носик, живые глазки — и уши, которые нравились мне особенно. Так и хотелось прикоснуться к ним, приласкать, погладить.

Покончив с едой, Киппи отошёл подальше и деловито уставился на меня. Я проглотила последний кусок жареного картофеля и запила остатками колы. Минус ещё две единицы провизии. Днище рюкзака было близко. Определённо, моё положение становилось незавидным.

— Хочешь ещё, Киппи?

Я едва не поддалась порыву и не подкинула ему ещё хлеба, но заставила себя закрыть рюкзак. Взгляд зверька стал разочарованным.

— Нельзя, дружок. Поверь, если бы я могла, то накормила бы тебя до отвала. Но так как ты теперь вроде как со мной, экономия должна распространяться и на тебя. Пойдём дальше. Скоро остановимся на ночлег и поужинаем. Может, встретим человека, о котором я тебе говорила. Договорились?

Не знаю, какие выводы сделал бельчонок из моей тирады, но он с готовностью отбежал на привычное место у дороги, когда я взяла фонарь в руку. Я улыбнулась:

— Умница.

Пустая бутылка колы осталась лежать на дороге. До сегодняшнего дня я усеяла дорогу множеством мусора: бутылками, обёртками из-под чипсов, консервными банками. Так что я поначалу не придала этому особенного значения, но, сделав три шага вперёд, резко обернулась.

Она лежала там, где я её оставила — прозрачная пластиковая бутылка с красной этикеткой. К внутренней поверхности прилипло несколько тёмных капелек. Бутылка валялась в самом центре дороги; будь здесь асфальт, там проходила бы разделительная полоса. Я спросила себя, умудрилась бы я не заметить эту бутылку, если бы шла по этой самой дороге чуть позже. Ответ был: нет. Такое явное свидетельство того, что до меня тут кто-то бывал, нельзя было проглядеть. Все эти обёртки и другие вещи кричали, что тут проходил человек.

Киппи нетерпеливо носился, выказывая готовность к дальнейшему путешествию. Я рассеянно поглядела в его сторону, сверкнув фонарём. Он недовольно отбежал, и я тихо сказала:

— Подожди, Киппи. Ещё немножко.

«Знайте, что здесь ночевал Тейлор Грант, — восстановила я в памяти содержание записки, — держащий путь в сторону сигнального огня, который виден на небе».

А следы костра? В местах моих ночёвок неизменно вырастал пепельный круг, из которого торчали обгоревшие головёшки. Я могла ещё представить, что Тейлор Грант так бережно относится к еде, что не оставляет никаких признаков трапезы. Но путешествие без огня было явной нелепостью.

Я почувствовала, как мне под кожу забрался холодок. Ещё не гибель надежды… но здание пошатнулось у фундамента. Я посмотрела вперёд, на извилистую дорогу, потом на небо, где сиял Маяк. Два дня, целых два дня путешествия в ускоренном темпе, а я не могла догнать человека с больной ногой. Может быть…

Может быть — что?

Порывисто развернувшись, я устремилась вперёд, спотыкаясь на ухабах. Киппи маячил рядом; я чувствовала, что он ждёт новых рассказов, но на этот раз я молчала. Слов не было, в отличие от неприятных мыслей: их как раз было слишком много, и я буквально убегала от них. Если бы дорога была в таком же плохом состоянии, как в начале пути, то я обязательно упала бы и подвернула лодыжку уже во второй раз: но, слава Богу, грунт стал ровнее.

Лес преображался. Постепенно тонкие хвойные деревья вытесняли могучих сородичей с опадающей мишурой. Наверное, ботанику стремительная смена флоры показалась бы подозрительной, но я в школе к этому предмету любви не питала. Смена состава леса меня даже радовала, потому что легче стало собирать хворост. И потом, однообразие окружающего мира успело мне осточертеть. Я жаждала перемен, каких угодно. Лучше всего, конечно, было видеть тихое приближение Маяка, но непостоянство пейзажа тоже вносило какое-то удовлетворение.

Но зачастую перемены хороши, только когда их ждёшь; стоит им появиться, и ты уже проклинаешь недавнюю мечту. Когда через два часа ходьбы дорога свернула под прямым углом направо, я меньше всего была склонна радоваться. Рассмотрев дорожный знак с ломаной стрелкой, я растерянно взглянула на Киппи. Он не стал убегать от света фонаря. Наверное, привык.

— Ну и что нам делать, Киппи?

«Ещё не катастрофа, — тут же ответила я самой себе от имени бельчонка. Голос Киппи в моём воображении был с хрипотцой. — Может, дорога снова выпрямится. Нужно только пройти пару сотен футов. Ты попробуй».

«Мечтать не вредно», — заявила циничная особа во мне. Я наморщила лоб. Как ни крути, чувствовала я сейчас себя по-дурацки; как ребёнок, которого обвёл вокруг пальца уличный мошенник, ломая его веру во взрослых людей. Дорога ДОЛЖНА была вести к Маяку, в этом я не сомневалась с самого начала — и вот тебе на.

Я посмотрела на луч, оценивая свои шансы. Деревья были здесь редкими, но всё равно — стоит мне прогуляться одну милю в этих зарослях, и я выдохнусь, как губка, а от одежды останется всего ничего. И потом, в лесу обитают звери. Волки там, медведи. Придётся держаться дороги, даже если она будет вести совсем не в ту степь.

— Похоже, выбора у нас нет, дружок, — обречённо сказала я бельчонку. Он смотрел прямо на меня, не шевелясь и не мигая. Мне вдруг страстно захотелось коснуться его, поднять на ладони, погладить против мохнатой шерстки. Ощутить, что лесной зверёк действительно находится рядом со мной и прислушивается к моим причитаниям. Я даже сделала шаг к нему, и Киппи среагировал незамедлительно, удаляясь в другую сторону. Я остановилась и поправила лямки рюкзака. Под веками начало покалывать.

— Пообещай, что не бросишь меня, — попросила я охрипшим голосом. В какой-то провинции мозга меня подняли на смех, напомнив, что Киппи всего-то несмышлёная тварь.

— Ну же, Киппи.

«Обещаю».

Опять этот голос. Кого он мне напоминает? Какого-то актёра кино? Может быть. Да это и неважно. Главное, что Киппи пообещал быть со мной. Я вздохнула и вымученно улыбнулась:

— Ну, тогда пошли дальше. Ты ведь тоже хочешь догнать этого проклятого Гранта, не так ли?

Всю дорогу до ночевки я внимательно присматривалась к пыльной поверхности дороги в надежде найти признаки стоянки. Так и не нашла. Зато после ужина, когда я пожелала Киппи спокойной ночи и легла спать, то услышала в лесу волчье завывание — далёкое и безнадёжное.

Мои опасения оправдывались. Дорога и не думала возвращаться на прежний курс: она тянулась перпендикулярно направлению к Маяку, и с каждым новым шагом я всё больше впадала в отчаяние. Тейлора Гранта тоже не было видно на горизонте. Еда заканчивалась. Когда все проблемы наваливались разом, хотелось присесть на пустой дороге, подобрав ноги, и разреветься. Может быть, так я и сделала бы, если не Киппи. Я сама наделила бельчонка разумом и голосом, и сама же поверила в это: теперь мне было стыдно выказывать перед ним свою слабость. Поэтому я молчала.

Ночёвка прошла не слишком хорошо — у меня два часа зуб на зуб не попадал после того, как я услышала вой. Как следствие, я проспала костёр и проснулась с прилипшими к земле конечностями. К тому же Киппи, пока я спала, сбегал куда-то в лес: когда я проснулась, его не было, и он не приходил целые полчаса. Можете представить, каково мне было это время. Когда знакомая острая мордочка показалась из-за деревьев, я едва ли не бросилась целовать зверька. Ей-богу, сделала бы это, если бы он позволил.

Мои шаги стали медленными и тяжёлыми: я чувствовала себя всё более разбитой. А сегодня плюс к тому прислушивалась через каждые три фута, не трещат ли ветки поблизости под лапами волков. Киппи решил повысить уровень доверия ко мне и бегал рядом, почти касаясь моих ног. Он научился не бояться фонаря — я могла теперь при желании осветить его и как следует полюбоваться.

Через полтора часа после первого привала я наткнулась на приятный сюрприз. Сначала я подумала, что пришла на очередную поляну. По крайней мере, издалека так и казалось: деревья размыкали свой строй на овальном участке. Подойдя ближе, я увидела, что вместо травы на «поляне» плещется вода. Это было озеро. Дорога проходила вдоль правого берега.

Озеро выглядело довольно большим. Песка не было, лишь травянистые обрывы. Я стояла, глядя на колыхающееся отражение круга на воде, и ни о чём не думала. Потом мало-помалу до меня начало доходить осознание того, насколько мне повезло — и я с радостным кличем побежала вперёд, махнув фонарём. Присев на корточки у края, я вгляделась в воду. На дне лежал слой ила. Я видела его чётко, несмотря на глубину — значит, вода была чистой.

Поколебавшись, я опустила в воду руку. Гладь сморщилась, пуская круги в стороны. Я была готова к ледяному обжигу, но вместо этого почувствовала лишь умеренный холод. Я просунула руку глубже, до запястья. Ощущения не поменялись. Это меня озадачило — учитывая, что проклятая ночь длилась более половины месяца, запасы тепла должны были давно улетучиться.

«Подземные течения?» — предположила я, проводя рукой по воде.

Здорово, конечно, но откуда взяться горячим токам в дремучем лесу? До рек и морей далеко. Значит, ещё одна неразрешимая загадка? Эти тайны начинали мне надоедать. Они вселяли жуть.

Когда поверхность выровнялась, нечёткое пятно на воде снова приняло первозданный облик, предоставляя мне возможность насладиться видом своего лица. Я не смогла удержаться от ироничной улыбки. Путешествие не принесло ничего хорошего для моей внешности. Лицо было грязным, перекрещенным сетью ссадин (их я заработала, собирая хворост). Волосы растрепались, между ними засохли комки дорожной пыли, щёки осунулись. Но больше всего мне не понравились глаза. Что-то с ними было не так: то ли навыкате, то ли, наоборот, ушедшие внутрь. Я сочла за благо долго в них не смотреть и переключила внимание на свою одежду. Шерстяной свитер сменил цвет с зеленоватого на серый. На брюках появился серый налёт. Но свитер и брюки, пусть грязные и истасканные, нареканий не вызывали. С кроссовками обстояло хуже: они были так истоптаны в многомильной прогулке, что у меня возникли опасения, как бы подошва в скором времени не оторвалась, оставляя меня без обуви. Оставалось надеяться на качество фирмы-производителя, но с моей непонятной страстью отовариваться в дешёвых лавочках тут тоже всё было не так радужно.

Общее впечатление от себя осталось крайне неприглядное. Но тут озеро могло мне немного помочь.

Искупаться. Вымыть тело, волосы — может, одежду тоже. Всю жизнь я принимала душ один-два раза в день, и привычка превратилась в священный ритуал. Я не изменила ему, даже просиживая ночи в своей квартире, и находила в себе достаточно смелости, чтобы встать под струю холодной воды. А сейчас чувствовала, как тело покрылось коркой из грязи, пыли и соли. Купание было мне нужно. При взгляде на тёмную колеблющуюся поверхность кожа неистово зачесалась: мне стоило большого труда не плюхнуться в воду прямо сейчас. Это бы никуда не годилось, лишь стало бы ещё одним доказательством того, что мало-помалу во мне набирает обороты помешательство.

Сначала я развела костёр. Купание купанием, но после него нужно будет согреться, и чем быстрее, тем лучше. Киппи суетился рядом, пока я набирала хворост. Веток не требовалось много, я не собиралась заночевать. Когда на берегу воспылал оранжевый очаг, я с облегчением повернулась к озеру. Отражение искр на поверхности рисовало короткий золотистый мост. Выглядело красиво.

Смешно, но, сбрасывая одежду, я испытывала неудобство из-за того, что на меня смотрит Киппи. Хотя, если подумать, это было вполне разумно. Я вдолбила себе в мозг мысль, что бельчонок способен слушать, соображать и общаться; а раз так, получалось, что я оголяюсь перед незнакомым парнем. Я сокрушённо покачала головой, но не удержалась и украдкой покосилась на «парня», закончив раздеваться. Киппи расслабленно сидел возле костра, таращился на меня своей вечно серьёзной мордашкой. Замечательно.

Сложив одежду на земле, я присела у берега и опустила ноги в воду. Тут было довольно глубоко. Вода коснулась ступней, и я содрогнулась. Пережидая реакцию, шевелила пальчиками под водой и смотрела на дальний конец золотого моста. На коже вскочили пупырышки, из-за чего она зачесалась ещё сильнее. Я поняла, что так дело не пойдёт. В конце концов, какое первое правило отдыха на пляже? Правильно: заплывай сразу, откинув страх. Это — наилучший вариант.

Так я и сделала.

Заплыв — как удар, приходящийся по всему телу. Мышцы, вплоть до мельчайшей, съёживаются на долю секунды, и ты чувствуешь, что вот она, смерть, и холод — её объятия. У меня перехватило дыхание. Проскользнула мысль, что я так и не смогу двигать конечностями и утону в пяти шагах от берега, сражённая параличом. В рот проникла вода, юркнула в нос; я закашлялась, отчаянно забилась под водой, выныривая вверх. Страшное мгновение первого прикосновения прошло; я плыла к центру озера свободно, ощущая, как тело привыкает к окружению, теряет чувствительность. Мост из золота остался далеко позади. Я шмыгнула носом, выдувая капли воды, и жадно глотнула воздух. Волосы скучились в пряди.

Плавала я неплохо, потому что регулярно посещала бассейн. Один раз меня даже вынудили в школе участвовать в соревнованиях по плаванию, но после того, как я пришла пятой из восьми, повторных предложений не поступало. На этом озере я была одна, и не требовалось никого догонять; я плыла медленно, разбрызгивая воду, и упивалась ощущением, что липкая корка на коже растворяется в бурлящей жидкости.

Когда надоело грести по-собачьи, я перевернулась на спину и затихла. Этому трюку меня научил два года назад мой тогдашний парень. Казалось, что я никогда не смогу этого сделать: стоило ему меня отпустить, я камнем шла под воду. Но четырехдневная тренировка дала результаты, и скоро я с недоумением вспоминала, как не могла научиться столь простой вещи. Лечь и расслабиться… вода сама вытолкнет тебя наверх.

В бассейне я могла лежать и изучать сияние ламп на высоком потолке: по-своему увлекательное занятие. В лесу вместо ламп была бескрайняя темнота, быстро отбивающая охоту любоваться. Я отвела глаза к Маяку, зная, что это знаменует возвращение к мучительным раздумьям. Скоро уже сутки, как я иду не в ту сторону, не приближаясь к цели ни на дюйм. Что делать?.. Наверное, пять дней назад я нашла бы в себе силы сойти с дороги, лишь чтобы быть ближе к небесному лучу. Но за дни ходьбы я привыкла к стабильности и относительному уюту, которые предоставляла дорога. Даже угроза голодной смерти не была в этом деле решающей…

А ещё где-то на этой дороге должен был быть человек.

Пора было вылезать. Тело просилось обратно к теплу. Я поплыла к берегу, без энтузиазма работая ногами. Когда до костра, пылающего светильником, осталось около тридцати футов, не вытерпела и решила сделать последний заплыв. Вобрала в грудь побольше воздуха, сложила руки стрелой и нырнула под воду, извиваясь, подталкивая себя вперёд. В ушах зазвучала вода, темнота стала иссиня-чёрной; я боролась с силой, выталкивающей меня на поверхность. Когда воздух в лёгких закончился, я перестала сопротивляться, и меня подбросило вверх, как пробку. Я была почти у берега, и ноги встали на мягкий ил, погрузившись до щиколоток. Приятное тепло разлилось по ступням. Вода доходила до груди. Я с полминуты стояла неподвижно, делая глубокие вдохи, потом попыталась шагнуть. Тут выяснилось, что подо мной не ил вовсе.

Ноги успели провалиться в скользкую массу до колен. Я стояла на болотной топи. По телевизору как-то рассказывали, что топь берёт своих пленников в захват так любовно, что они до последнего мгновения ни о чём не подозревают. Я не поверила, но это оказалось правдой — я действительно не замечала, что ухожу под дно, пока не шевельнулась. Ноги проваливались глубже при каждой попытке вырваться. Меня охватил пронзительный страх. Крутой склон берега был близко, но всё-таки не настолько, чтобы я могла за него ухватиться. Я открыла рот, чтобы закричать, но титаническим усилием заставила себя не издать ни звука. Спокойно. Не шевелиться. Держать себя в руках. Крик не поможет, здесь никого нет. Да и ситуация ещё не такая катастрофическая, пока можно…

«Я тону! — заревела в голове маленькая девочка, прижимая проклятую игрушку к груди. — Мамочка, я тону!».

«Нет! — со злостью крикнула я, лихорадочно пытаясь сообразить. — Никто не тонет…».

Медленно я продолжала погружаться в тиски болотной топи. Тёплая граница подбиралась к бёдрам. Я нагнулась вперёд, опустила руки под воду. Пальцы едва касались днища.

«Давай!».

Я сделала рывок вперёд, уходя с головой под воду. Ноги тут же ушли в болото, но я сгребла ладонями плотную жижу на дне и принялась погружать в неё руки до локтей. В таком состоянии — защелкнутая по рукам и ногам, — я не могла выпрямиться, зато можно было использовать руки как опору, чтобы спасти ноги. Топь не желала сдаваться. От напряжения перед закрытыми глазами закружились зелёные пятна; вода проникла в уши, булавкой коснулась барабанных перепонок. Я отвоёвывала ноги дюйм за дюймом. Мышцы рук загудели, налились тяжестью. Сердце колотилось, как отбойный молоток, беспощадно тратя драгоценный кислород.

Есть!.. Правая нога выскользнула из топи. С левой пришлось повозиться; когда я, наконец, оказалась свободна, то уже задыхалась и несколько раз хлебнула воды. Ужасное ощущение — когда жидкость проникает в нос и будто жжёт тебя раскалённой кочергой. Я выплыла на поверхность, кашляя и вылавливая губами воздух. В ушах переливался звон потока, и в секунду просветления, когда пришло осознание, что я скорее жива, чем мертва, я отчётливо услышала насмешливый голосок:

— Что ж, будь по-твоему, сестричка. Твоя взяла. Но в следующий раз смотри у меня!..

«Хватит ныть, Джо».

Я выбралась на берег из последних сил, на четвереньках. Из ушей и носа текла вода. Киппи беспокойно метался поодаль, и я попыталась сказать ему, что всё в порядке. Вместо слов из горла хлынула вода. Я упала на пожухшую траву, заходясь безудержным кашлем.

Через полчаса я стояла возле костра в полном облачении, греясь на слабеющем огне. Окоченение, сковавшее тело, не желало проходить. Как только я вспоминала о том, что произошло (и могло бы произойти), меня начинала бить дрожь. Я больше не могла смотреть на озеро и фальшивый мост, раскидывающийся передо мной. Бельчонок получал свою долю тепла, усевшись в футе от меня. Он тоже изрядно поволновался во время жуткого происшествия и теперь поглядывал на меня многозначительно — должно быть, упрекал в неосторожности.

— Ну-ну, Киппи, — процедила я сквозь стучащие зубы. — Откуда я знала, что там топь. И я же всё-таки вышла, видишь? Сейчас немного согреюсь, потом продолжим идти.

Ещё через тридцать минут, заливая водой остатки костра, я вспомнила слова, которые слышала, вырываясь вверх из воды. Я готова была забыть их вновь — но они вновь зазвучали в моих ушах так же чётко, как многие годы назад.

«Будь по-твоему, сестричка».

Это сказала Джо, маленькая умная Джо; я хорошо помнила, как она мне это говорила, отчасти обиженно, отчасти игриво. То были последние слова в короткой жизни моей младшей сестрёнки.

Вечером я нашла Тейлора Гранта.

Должно быть, интуиция подсказывала мне, что он близко. Иначе чем объяснить, что я не устроилась на ночлег, когда часы показали исход отведённого на ходьбу времени? Несмотря на потрясение, пережитое у озера, я чувствовала себя сносно. Да и купание, как бы там ни было, внесло положительную лепту в самочувствие. Но меня угнетало, что я ничем не смогла поживиться у столь богатого источника, как озеро. Всё из-за того, что я оставляла пустые бутылки на дороге. Теперь пришло время жалеть об этом. Воистину, глупость моя не знала пределов. Наливать воду было попросту некуда; пришлось довольствоваться наполнением одной полупустой бутылки с питьевой водой. Я осторожно подумала, что, возможно, есть резон в том, что Грант не оставляет за собой никаких следов своего пребывания у дороги. Может, он просто умнее меня. А отсутствие кострищ… ведь может предусмотрительный человек одеться так тепло, что никакие костры ему не понадобятся?

Значит, была причина идти быстрее и дольше. Я решила выжать из себя лишний час прогулки. Этот час и стал решающим.

Сначала я увидела его вещи. Прежде всего — потрепанный серый рюкзак, лежащий на краю дороги. В рюкзаке почти ничего не было, он валялся ненужным тряпьём. Разве что пылью не покрылся. Рядом стояли высокие резиновые сапоги. Больше ничего. Впрочем, в тот момент мне большего не требовалось: с колотящимся от радости сердцем я развернула фонарь к лесу, готовая поприветствовать того, кто питал меня надеждой. И ещё успела предаться приятным догадкам о том, как выглядит Тейлор Грант.

Плохо. Плохо он выглядел, свисая с ближайшей ветки. Я даже не поняла сразу, что передо мной человек; это напоминало кадр из низкосортного фильма ужасов, где героиня забирается на тёмный чердак и нос в нос сталкивается с трупом. Лишь по прошествии секунд, когда взор зацепился за толстую верёвку, обвитую вокруг его шеи, я попятилась и закричала. Киппи, который был рядом, испуганно сиганул назад. Не переставая кричать, я сделала ещё один шаг назад, споткнулась о рюкзак и упала. Луч фонаря прыгнул на небо, рисуя во тьме верхушки деревьев.

Я зажала рот левой рукой и прикусила мякоть ладони, чтобы задушить крик. Но горло зажило собственной жизнью; оно с упоением выдавало новые порции нескончаемого поросячьего визга. Я зажмурилась и поджала губы. Крик поперхнулся. Ударила тишина.

«Что это было?!».

Должно быть, Тейлор Грант. Вне всякого сомнения, мёртвый. Я видела мертвецов редко. В последний раз — когда была на похоронах своей подруги Стефани, погибшей из-за удара током. Электрический чайник был неисправен, а она не позаботилась выдернуть шнур из сети, прежде чем наливать воду. В ночь после похорон мне снились кошмары.

— Киппи, — позвала я, не узнавая свой голос. — Киппи, миленький, иди сюда…

Я поискала его и нашла сбоку шагах в пяти. Он неуверенно семенил на зов и остановился, попав в свет. Мне стало немного легче. Киппи здесь. Я не одна. А мертвецы… они оживают только в фильмах и в плохих сказках.

Я кое-как собралась с духом и снова направила свет на повешенного, заранее прикусив язык. Он висел в прежней позе, ноги в полосатых носках отстояли от земли на фут. Голова свисала на грудь. Мне показалось, что у человека сломана шея. Я смотрела, не мигая, отключив способность соображать. Просто запечатлевала изображение в памяти. Затем, отвернувшись от трупа и зажав виски пальцами, позволила себе думать.

Итак, это был молодой человек. Был… Если глаза меня не обманывают, он одет в демисезонную куртку и джинсовые брюки. Но что-то в нём было не так. Я попыталась воссоздать перед глазами облик мертвеца. Как назло, ум занимала только тёмно-синяя куртка, полосатые носки и брюки. Остальные детали разум упустил. Может, счёл слишком страшными, чтобы запоминать?

Вспомнив, что я сижу на рюкзаке бедняги, я притянула его к себе. Внутри только окаменевший хлеб, одна бутыль с водой (и то неполная), шариковая ручка, спички и тонкая кипа газет. Заголовок я узнала с первого взгляда: на такой же газете была написана записка, которую я нашла в хижине. Значит, он…

Я закрыла лицо руками. Вот и всё. Дождалась, чего хотела. Ну почему он сделал это? Ведь Маяк был уже близко! Мы могли объединить наши запасы и дойти вместе! Неизвестно, кого мне было больше жаль: себя или его. Должно быть, всё-таки себя. Человека, который висел за моей спиной, я в некотором смысле даже ненавидела в ту минуту — за то, что он обманул мои ожидания, бросил одну.

Медленно-медленно я развернулась ещё раз. Теперь нужно смотреть на голову, пусть это и будет нелегко. Нужно узнать, что же в этом повешенном неправильно…

Копна чёрных, ставших похожими на проволоку волос. Лицо скрывалось в тени. Я не дышала. Шея была тонкой, кожа — серая бумага. Я перевела взгляд на руки человека, свисающие по бокам. Узкие длинные пальцы. Прямо-таки нечеловечески длинные… Одежда болталась, как на пугале.

Вот что было не так. Он был слишком худой. Никакой голод, никакие страдания не смогли бы сделать из человека такое подобие скелета. Словно его раздавили… под прессом…

Фонарь внезапно обрёл чудовищный вес. Луч ушёл вниз, потеряв Тейлора Гранта. Я приоткрыла рот; новый приступ визга ужаса был не за горами.

Грант не убивал себя. Его убили. Его убило то самое чудовище, которое расправилось с бедной собакой.

И, может быть, в этот самый миг ОНО подкрадывалось ко мне.

Пальцы начали трястись. Я присела на землю, выискала одной рукой фонарь, другой — рюкзак Гранта. И вскрикнула, когда где-то за спиной в лесу… шагах в двадцати, не больше… громко треснул сук. Киппи мгновенно развернулся и поднял дрожащие передние лапки. Зверёк тоже был смертельно напуган.

— Уходим, Киппи, — прошептала я, поднимаясь. — Бежим…

Налетел лёгкий порыв ветра, и мертвец закачался на суку. Верёвка скрипнула. Вообразив, будто Грант начинает оживать, я переметнула луч к нему, готовая свалиться в обморок. Но он лишь повернулся ко мне лицом, позволив разглядеть выступающий подбородок, на котором были засохшие бурые пятна. И шея, безусловно, сломана. Не при повешении, нет…

Я побежала. Даже не сразу отдала себе отчёт в том, что сошла с дороги и устремилась прямиком к Маяку. Под ногами шуршали стеклом умершие листья. То и дело я наталкивалась на деревья, рвала об их кору свитер, но не останавливалась. Даже забыла о Киппи, но, слава Богу, он не забыл обо мне. Не помню, где именно я уронила один батон хлеба, который лежал в открытом рюкзаке Гранта. Когда бег отнял все силы, ноги подкосились, и я упала на землю. Вдохнула воздух полной грудью, чтобы унять бунтующие лёгкие. В рот тут же забились листья и хвоя. Я не стала их выплёвывать. Не выпуская фонарь из рук, я перекатилась на спину и посветила назад, ожидая увидеть большое чёрное чудище, идущее за мной, сваливая стволы деревьев. Но увидела только маленького бельчонка, который сидел в окружении палой листвы. Я сказала ему, что отдохну и встану, дам ему еды, но не сдержала обещания — сил не осталось даже на то, чтобы присесть. Я так и заснула, лёжа на спине, без костра и ужина. Стоит ли сказать, какое замечательное у меня выдалось утро, когда я проснулась и нашла, что промерзла насквозь. Киппи спал рядом. Его шерстка то и дело подрагивала от холода.

Теперь, когда дороги не было, компас у меня был один: синий луч, по-прежнему вращающийся над линией горизонта. Я держала путь прямо на него, не позволяя себе делать и шага в сторону. Что-то подсказывало мне, что грядут перемены: деревьев становилось мало, даже шум ветра, казалось, меняет тембр. Я шла медленно, словно пробуя на вкус каждый свой шаг. В голове поселилась пустота, которую я не могла ничем заполнить. После вчерашнего насыщенного дня я чувствовала себя раздавленной, хуже того — во мне угасало само желание двигаться, идти к Маяку. Да, он всё ближе и ближе, но всё равно слишком далеко. А монстр, должно быть, следует за мной по пятам, ни на миг не упуская из своего взора. Когда ему надоест смотреть на меня издалека, он просто догонит меня и расправится, как сделал это с Грантом и псом. Так какая разница, быстро я иду или медленно, и иду ли вообще?.. Временами собственное безразличие пугало меня, и я утверждала себе, что это просто временная слабина, и время всё поставит на место. Но прошло три часа, четыре, а апатия не желала отступать. Во время обеда я сказала Киппи, чтобы он убежал в лес, если со мной что-то случится.

— Я не хочу, чтобы ОНО сожрало тебя тоже, — сказала я, кладя в рот последнюю дольку чипсов. Больше их не осталось, только хлеб и вода. Хватит на три дня, четыре — максимум.

Вечером я вышла на опушку. Сначала подумала, что попала на очередную поляну, но сколько мог ухватить фонарь, стена деревьев не смыкалась обратно. Передо мной простирался травянистый пустырь с торчащими кое-где из земли кривыми стволами деревьев. Стволы были скручены, сплющены, приникли к земле. Таких уродств у растений не могло быть. Я обернулась к лесу, путь через который проторивала неделю, и внимательно рассмотрела деревья. Увидела то, что ожидала: верхушки сплошь будто обглоданные, протягивающие в стороны тоненькие веточки. Хотя ветки выглядели одинаково, некоторые из них имели хвою, в то время как на других росли жёлтые листья странной овальной формы.

— Видишь, Киппи, — пробормотала я, — ты полагаешь, такие деревья занесены в полный ботанический каталог планеты Земля? Думаешь, наш школьный всезнайка Лео смог бы определить их вид и семейство?

Бельчонок отмалчивался. Со стороны пустыря рывками налетал холодный ветер, и огонь Маяка будто горел ярче. Я подняла голову навстречу его свету. По-прежнему великолепен. И недосягаем.

— Знаешь, что я думаю, Киппи? Я думаю, мы заблудились. Думаю, мы находимся не в том мире, где я родилась. Провалились по пути в какую-то кроличью норку, как кэрроловская Алиса, и даже не заметили. Только не смейся, пожалуйста.

Так как Киппи не собирался смеяться, я продолжила:

— Вот и соседний город куда-то подевался. Вместо него эта проклятая степь. Есть у тебя какие-нибудь идеи?

Я представила, как он отрицательно мотает головой, и хмыкнула.

— Ну, тогда у меня имеется одна мысль. Сегодня мы прошли уже достаточно — давай остановимся и заночуем. Я так понимаю, если пойдём вперёд, то у нас с хворостом возникнут проблемы. Нечего лезть на рожон.

Бельчонка моё предложение вполне устроило. Я сбросила рюкзак и следующий час посвятила сбору хвороста у опушки. Разожгла свой последний костёр (пришлось потратить аж семь спичек, потому что ветер всё время тушил разгорающееся пламя) и уселась рядом с ним, доставая хлеб и воду. Киппи устроился рядом чуть ли не вплотную. Я опять подумала о том, чтобы погладить зверька по спине, и опять не осмелилась.

Уплетая за обе щёки хлеб, который в другое время казался бы куском гранита, я замерла, услышав треск далеко позади. Обернулась и стала вглядываться в темноту, направив свет фонаря на своё лицо. Если кто-то есть в этой беспросветной мгле, он увидит меня хоть с расстояния мили.

— Видишь меня? — спросила я и оторвала зубами очередной кусок хлеба. — Если видишь, почему бы тебе не подойти и не сделать то, что намерен? Чем я отличаюсь от бедняги Гранта?

Фыркнув, я выключила фонарь и уставилась на пламя костра, обхватив колени руками.

«А если тебе хочется пока поиздеваться надо мной… что ж, я буду продолжать идти, а ты уж как-нибудь сам следуй за мной».

Я доела пищу, поболтала перед сном с Киппи и легла спать. Несмотря на то, что я ощущала себя льдинкой, застрявшей на крыше дома, спала хорошо, без страхов и тревог. Снился мне опять Маяк, и люди у его основания кричали, молили, чтобы я шла быстрее, потому что время у меня на исходе.

А пока я была жива, и я шла.

Унылое место был этот пустырь. Не было здесь покрова тайны и близкой угрозы, как в лесу. Зловещий шёпот деревьев, к которому я успела привыкнуть, остался позади, и тишина казалась оглушительной. Ветер мог бы нарушить молчание, но здесь даже ему играть было не на чем. А что остаётся делать музыканту, лишённому инструментов? Только злиться. Из тех, на ком можно сорвать злость, была только я, и ветер отыгрывался на мне сполна. Несмотря на то, что я застегнула все пуговицы, подняла воротник и опустила ушки шапки, я мёрзла, как в холодильнике. Раньше я думала, что мне холодно. Теперь поняла, что то были детские игрушки. Настоящий холод ютился здесь, на бескрайних травянистых просторах, которых не должно было быть по всем картам местности. Через два-три часа прогулки я начала бояться, что вены под кожей замёрзнут, превратятся в твёрдые макаронины и сломаются при неосторожном движении. Даже подумывала о том, чтобы вернуться на опушку, но упрямство заставляло меня делать очередной шаг. Сыграла свою роль и мысль о том, что, если я поверну обратно, то точно встречусь с монстром, преследующим меня.

Ранее я где-то читала выражение «больная земля». Пустырь заставил меня убедиться, что это не просто красивая метафора. Местность и вправду была поражена какой-то тяжёлой болезнью. Ещё на опушке я обратила внимание на причудливые формы деревьев, над которыми поизмывалась природа. Этим странности не кончались.

Прежде всего, почва — она была неплодородна, и почти все травы, которые произрастали на ней, были сорняками. Жёсткие стебли хлестали меня по голеням. Через полчаса ходьбы брюки ниже колен стали сплошь жёлтыми от колючих зёрнышек. Поначалу я останавливалась, чтобы отрывать их от ткани, потом махнула на это рукой.

Рельеф тоже был необычным. Неожиданные взгорья, неровности и маленькие овражки попадались сплошь и рядом. Иногда я набредала на узкие продолговатые провалы, происхождение которых осталось для меня тайной. Они напомнили мне трещины, которые появляются на иссохших губах.

С содроганием я ждала шестого часа, когда мне придётся остановиться на ночлег. Сегодня мне предстояла ночевка без костра, на открытом пространстве, где через три минуты, проведенные без движения, щеки начинали покрываться инеем. Холод стал самым страшным врагом, оттеснив на задний план голод, одиночество и чудовище, скрывающееся во тьме.

Киппи тоже приходилось несладко. Маленький зверёк не отставал ни на шаг, хотя его явно обеспокоил переход из леса в пустырь. Наверняка он никогда не выбирался из родных местечек. Высокие травы подарили ему дополнительные неудобства — бельчонку было трудно прокладывать себе дорогу между стеблями.

Но вечно идти было нельзя. На третьем часу я устроила скудную трапезу, а на шестом чувствовала, что свалюсь с ног, если не остановлюсь. Ни в один из предыдущих дней я так не уставала. Но в то же время душа моя рвалась вперёд. Маяк вырос до пугающих размеров и запросто мог ослепить, если подолгу на него смотреть. Теперь у меня не осталось сомнений, что прожектор расположен либо на высокой башне, либо — что более вероятно — на большом холме или горе. При худшем раскладе идти оставалось сорок миль. Три дня (четыре, если очень ослабну), и я могла бы дойти. Но я не была в этом уверена. Холод и монстр, маячащий за спиной, не давали впадать в эйорию.

— Остановимся здесь, — прошептала я, оперевшись на ствол очередного дерева-уродца. Ствол напоминал вопросительный знак; все листья, если они когда-то были, давно сорвал ветер. Но это было какое-никакое укрытие. Я присела под деревом и открыла рюкзак. Киппи с готовностью подбежал, и я грустно улыбнулась:

— Огня нет. Боюсь, приятель, скоро даже еды не будет, и тогда ты точно покинешь меня. Кому я нужна буду такая, спрашивается?

Он присел на задние лапы, всем видом выказывая, что не собирается меня оставлять. Я пригрозила пальцем:

— Смотри, вот закончатся припасы, и я припомню твоё обещание.

Во время приёма пищи я старалась развлечь себя и Киппи очередной пустой болтовнёй, чтобы немного отвлечься от холода, который сжимал меня ледяным обручем.

— Вот бы сейчас телевизор, — мечтательно сказала я, прислонившись спиной к стволу. — Хотя, конечно, не уверена, смогла ли бы я поймать хотя бы один канал. Если бы поймала, то точно знала бы, что где-то ещё остались места, где всё нормально и ничего не произошло. Да что я говорю? Ты, конечно, понятия не имеешь о ти-ви. Да, трудно быть бельчонком. Но в создавшемся положении, парень, я тебе даже завидую.

Исчерпав запас своего красноречия, я стала готовиться ко сну. Хотя «готовиться», пожалуй, сильно сказано. Я просто подложила рюкзак под ствол дерева и легла, свернувшись калачиком. Так я надеялась сохранить тепло подольше. Прежде чем выключить фонарь, я посмотрела на Киппи, который был еле виден посреди желтых травяных джунглей, и пожелала ему спокойной ночи. Я надеялась, что хотя бы для него ночь будет спокойной.

«Постарайся уснуть как можно быстрее. Когда спишь, не замечаешь, что мёрзнешь».

Я две минуты смотрела на Маяк, потом зажмурила глаза. Конечно, когда это наши желания совпадали с действительностью: сколько бы я ни пыталась вернуться в беспамятство, сон не приходил. А холод ходил вокруг, пробуя на вкус части тела одну за другой. Сначала его зубки касались щёк, губ, кончиков пальцев. Потом настал черёд ног, спины, груди. Я чувствовала, как из меня вытесняют оставшееся тепло — методично и беспощадно. Зубы не стучали, и дрожь не охватывала тело; я просто каменела лёжа, кровь становилась красным желе, кости замораживались до стекольного звона, глазные яблоки стали круглыми леденцами. Губы — тяжёлый пластилин, прилепленный к лицу. Я вдруг подумала, что умираю. Скольких несчастных бездомных находили в закоулках дворов осенними утрами, когда ударяли первые заморозки, как и я, в позе эмбриона. Должно быть, я испытывала сейчас то же, что они в последние мгновения жизни.

От бессилия захотелось плакать, но я боялась, что слёзы на щеках превратятся в лёд и будут жечь. Так что я просто лежала, отсчитывая время. Обратила внимание, что на верхушке дерева имеется дупло и ветер издает тоненький свист, залетая в узкое отверстие. Это раздражало — но что я могла сделать? Я представила, как встаю и могучим ударом сваливаю мёртвое дерево на землю, прерывая противный свист. Образ вставал перед глазами ярко, как картина маслом; стало быть, сон всё-таки приближался. Или это смерть? Какая разница, подумала я. В любом случае, скоро эта пытка прекратится. Не нужно сопротивляться, отдайся приливу. Я улыбнулась, чувствуя, как сознание сыплется то ли осколками льда, то ли хлопьями снега.

А потом моих рук коснулось что-то мохнатое, тёплое, подрагивающее. Я находилась в слишком глубоком оцепенении, так что могла только легонбко поглаживать это тельце кончиком пальца, пришёптывая имя бельчонка. Ему тоже было холодно, и он пришёл ко мне, надеясь согреться. Он медленно подползал выше вдоль моей руки, но я не смогла сохранить тонкую нить сознания до момента, когда Киппи уснул, уткнувшись мордочкой мне в грудь. Я увидела это утром, когда страшная ночевка подошла к концу.

Незнамо как, но в самой глубокой точке сна я вдруг почувствовала, что я не одна. Словно я раздвоилась, и пока одна половина бродила в царстве сна, другая напряжённо прислушивалась к звукам пустыря, улавливая в шуме ветра в дупле растущую угрозу. Что-то было в зарослях травы, облачённое в одежду ночи — оно стояло и смотрело на меня и бельчонка. Раздумывало, подойти к нам сейчас или подождать. Я не знала, какие мысли в голове у этого существа, но оно находилось очень близко. Когда я открыла глаза, его не было. Оно ушло, и в знак его визита у меня остановились часы. Стрелки навечно застыли на отметке пятнадцати минут полуночи; тогда я впервые за долгое время вспомнила страшную сказку, которую мне рассказывал отец.

Зверь бежал по степи, покоряя мощными лапами покрытые мглой мили. Он бежал быстро и легко, сея смуту, хаос, разрушение. После него оставались вырванные с корнем стебли трав и земля, ставшая горьким вязким варевом. Зверь направлялся ко мне.

Первую половину дня я ковыляла вперёд с частыми привалами. Болели суставы: прошедшая ночь подействовала на них не самым благотворным образом. Я была вымотана донельзя. Чего лес не мог добиться неделю, пустырь сделал одним махом. Но я шла вперёд, потому что не могла иначе. Тогда пустырь нанёс очередной удар.

После обеда возле большой трещины на земле я почувствовала, что воздух стал теплее. Я наивно порадовалась, не понимая, что это первое грозное предупреждение. И то, что скоро огонь Маяка внезапно потускнел и почти исчез за серой пеленой, стало для меня потрясением. Я стояла, хлопала ресницами и протирала глаза. Но картина не менялась: не было больше пронзительной синевы, вместо неё — тусклый, едва пробивающийся сквозь туман отсвет. Что это такое? С Маяком что-то случилось?

«Ты опоздала! — вскричал торжествующий голос. — Кому было сказано, что идти нужно быстрее!».

Но это было неправдой. Мне потребовалась минута, чтобы уразуметь, что происходит. Маяк не погас, он остался на месте и не изменился. За вычетом этого хороших новостей было мало. Я непроизвольно вскрикнула, когда меня осенила догадка. Надвигался дождь. Судя по тому, как быстро размывался луч Маяка — очень стремительно. Чёрт возьми, это была настоящая буря.

Ветер усилился, проходясь бреющим полётом по сухой траве. Я услышала шелест, набирающий громкость. Стена воды окончательно смазала луч Маяка.

Сколько у меня времени на подготовку? Минута? Половина минуты? Или всего пара секунд?

Я быстро скинула рюкзак и раскрыла его. Схватила несколько батарей и рассовала по карманам. Может, там они не промокнут. В глаза бросились коробки спичек, но теперь о них заботиться не имело смысла — всё равно костёр разжигать нечем. Нож… бутылки с питьём… хлеб… Я понадеялась, что с хлебом ничего от сырости не случится. Напоследок я выключила фонарь и тоже положила в карман.

— Киппи? — позвала я, усаживаясь на землю. — Ты здесь?

Он подбежал ко мне, коснулся ладони. Я положила рюкзак на колени и осторожно подняла бельчонка. Сердце его билось учащённо: зверёк тоже чувствовал в темноте угрозу, которая приближалась с умопомрачительной скоростью. У меня заныло сердце от жалости к крошечному созданию.

«За что нам это? — зло спросила я, вскинув голову. — Чем мы заслужили такое?».

Никто не ответил на глупый вопрос. Возможно, своеобразным откликом стал низкий гул, который знаменовал приход бури. Гул был непрерывным и дребезжащим, как звук карбюратора старого автомобиля.

— Начинается, — прошептала я и поднесла Киппи близко к лицу. — Только не бойся, малыш. Ничего с нами не будет.

Я врала.

Дождь налетел, как голодная гиена — резко, беспощадно, не давая даже вдохнуть. Шквал ветра, соринки вырванных трав, пыль и водяные розги обрушились на меня, заставив качнуться сидя. Гул стал торжественным ревом, и мне почудились в нём звериные нотки. Конечно — ведь это и был зверь. Хищник, который вышел на охоту в ночное время и нашёл наконец беспомощных жертв.

Острые края трав, летающих в воздухе, резали щёки. Я склонила голову и попыталась защититься от них рукой, одновременно стараясь укрыть карманы от дождя. Одежда в мгновение ока промокла до нитки, словно меня окунули в бассейн. Грома и молний не было, но вода хлестала ведрами; если бы я смотрела вверх, то захлебнулась бы нескончаемым пресным потоком. Земля подо мной разошлась, превращаясь в жижу. Киппи замер в ладони, но я ощущала, как у него внутри работает маленький молоточек сердца. Вода струилась по моему лицу, попадала в рот и в нос, и я на автомате глотала её. Почему-то вкус был солёным.

Стихию, казалось, раззадорила моя покорность, и она через минуту навалилась второй волной. Капли стали крупнее и тяжело разбивались о затылок, вызывая мгновенное головокружение. Для полноты картины сейчас должны были посыпаться градины размером с куриное яйцо, ломая мне череп, но кое-кто всё-таки смилостивился.

Дождь бушевал долго, пока я не стала чувствовать себя наполовину состоящей из воды. Свитер и брюки прилипли к телу и налились тяжестью. Я, наверное, выпила целый литр воды, пока пережидала бурю. Наконец, зверь выдохся, растратив силы. Я подняла голову. Дождь продолжал идти, но стал мелким и нерешительным. Безумие ушло из низвергающихся капель. Ветер выл сотней разных голосов где-то на небе, но тоже отдалился. Зверь унёсся дальше.

— Киппи? — шёпотом позвала я. — Киппи, ты как?

Он слабо шевельнулся и пискнул. Я провела пальцами по мокрой спинке, щупая выступающий позвоночник. Насколько же он исхудал, ужаснулась я.

— Видишь, мы живы, — сказала я. — Буря прошла, а мы остались.

Он промолчал. Я бережно опустила бельчонка на землю и достала фонарь из кармана. Старалась не думать, что будет, если он не зажжётся. Ведь это так просто — вода проникнет в патрон, и… всё.

Но фонарь зажёгся. Правда, заряд снова был на минимуме, и луч ослаб. Я потрогала запас батарей в карманах. Немного сырые, но не настолько, чтобы испортилась начинка.

Я открыла рюкзак. Хлеб размок и смягчился. На бутылочном пластике блестели влажные капли. Рюкзак впитал воду и стал вдвое тяжелее. Я смотрела на свои жалкие запасы, чувствуя, как дождь катится за шиворот, и холод начинает опять сжимать на конечностях свои кандалы.

— Должно быть, теперь вы довольны, — глухо сказала я, ни к кому не обращаясь, и затянула «молнию» рюкзака. Встала на ноги и посмотрела вперёд. Маяк по-прежнему был размыт слоем воды. Дождь затягивался.

Пустырь в луче фонаря выглядел ужасно. Если погибающие травы раньше хотя бы создавали видимость какой-то борьбы природы с гиблым духом места, то теперь стебли были сломаны, спутаны, подняты на воздух и яростно швырнуты обратно на землю, которая превратилась в хлюпающее болото. Увиденное напомнило мне поле боя после того, как отгремели выстрелы и снаряды, но об уборке тел ещё никто не позаботился. Там, где капли дождя падали на землю, танцевали крошечные фонтанчики.

Я сделала три шага вперёд, потом подошвы кроссовок скользнули по мокрой земле, заставив меня отчаянно замахать руками. Слава Господу, сомнительного удовольствия со всего весу шмякнуться в жижу я избежала. Но это стало знаком того, что мне сегодня не пройти больше. Какой смысл насиловать тело, обрекая себя на дополнительные страдания? Я проиграла — теперь это было ясно. Просто холод я могла перенести, пусть и той ценой, которую заплатила вчера; но вкупе с холодным дождём, который продолжал литься, и литься, и литься… Я решительно села на корточки, дав себе завет, что ни на дюйм не сдвинусь с места. Всё, натерпелась. Сегодня съем все остатки провизии — пусть хотя бы в последний вечер не будет мучительного жжения в желудке. Заодно и для Киппи будет праздник.

— Ну что, — спросила я бельчонка, — устроим прощальную вечеринку?

Он опять тоненько запищал.

— Вот и славно, — я зябко поёжилась; зубы стучали, прилипшая к коже одежда отдавала инеем. Впрочем, мне было всё равно. Должно быть, такое же удовлетворение испытывает приговорённый к смертной казни, когда палачи, наконец, приходят в темницу, чтобы вести его на эшафот.

Но устроить пир на весь мир не вышло. Киппи с аппетитом уплетал хлеб, запивая водой из колпачка, и то и дело встряхивал свою шерсть, сбрасывая капли воды. А я сидела, смотрела на него и вяло подносила еду ко рту. Я ждала повторения вчерашнего зубастого мучения, только октавой выше, но этого не произошло. Просто я почувствовала, как мысли становятся медленными и неуклюжими под дождём, и холод проникает внутрь — а там уже все ощущения пропадали, и кожа замирала в восхитительном равновесии тепла и холода, создавая иллюзию парения в пространстве. Кончилось дело тем, что я сползла на сырую землю, даже не дожевав кусок хлеба. Хотела что-то сказать Киппи — может быть, попрощаться с бельчонком, который был со мной до конца, — но не смогла открыть рот. Так и ушла в ничто, лёжа на спине и ощущая на щеке лёгкие покалывания от ленивых капель. Какое-то время опять чудилось чьё-то присутствие совсем близко, за стеной дождя, и я развлекала себя тем, что гадала, кто выйдет в схватке за отбирание моей жизни победителем — холод или невидимый монстр. Должно быть, победил холод, потому что чудовище ничем не дало о себе знать. Не было его и утром, когда я проснулась и с удивлением поняла, что продолжаю дышать. Но дыхание было хриплым и сбивчивым, с каждым выдохом из груди исторгался звук, напоминающий сломанный горн. Под диафрагму будто запихнули свинца, и ужасно ныли бока. Лоб пылал, как домна. Это была пневмония. Видать, ну никак не желали дать мне спокойно умереть.

Несколько дней прошли в отравленном забытьи. Как маятник, я покачивалась на тонкой границе, иногда уходя в сторону смерти (я понимала это, когда образы перед внутренним взором становились аляповатее и причудливее и нос жёг запах горелой резины), иногда делая скачок обратно к жизни. Налево — направо; вверх — вниз. Нельзя сказать, что я была без сознания, но я и не бодрствовала. Мозг раскалился докрасна и судорожно пульсировал, выдавая хаотический калейдоскоп из воспоминаний, фантазий и реальности.

Чаще всего я представляла себе большое дерево, растущее в пустыне. Песок пустыни иногда был чёрным, иногда — ярко-жёлтым, слепящим глаза. Но дерево всегда оставалось одним и тем же: громадным, скрюченным, протягивающим ветви-щупальца во все стороны. Взгляд полз по серым веткам, как букашка, доходя до краёв. Там обычно меня ждало какое-нибудь видение — иногда фрагмент прошлых дней, иногда кошмарная галлюцинация, а порой я видела в конце ветки саму себя, лежащую на пустыре, бьющуюся в горячечной лихорадке, а рядом сторожил маленький Киппи. Веток было не сосчитать — должно быть, всех звёзд на небе не хватит, чтобы сопоставить с их количеством. Иногда несколько ветвей сплетались в одну, и тут уж рождались совершенно немыслимые вещи, от которых меня тошнило (может, и рвало). Я была как ткань, которую процеживают через ручную центрифугу.

Кроме видений, были голоса, не умолкающие ни на миг. Они жужжали над ушами, как рой пчёл. От них было не уйти. Они вечно спорили о каких-то своих архиважных делах, о которых я имела весьма смутное понятие.

«Оно так!» — возбуждённо кричал тонкий женский голос.

«Нет! — возражал мужской фальцет, брызжа слюной. — Я точно знаю, что это не так!».

«А мне кажется…» — в разговор вступал третий.

«А тебя спрашивали?!».

«Оно так!».

«Ни за что!».

То было тёмное время. Сознание иногда раздваивалось, иногда делилось на три, на четыре… на миллионы составляющих, как одежда, которую пускают по ниткам. Счастьем было в иные минуты просветления вновь ощущать себя единым целым, а не муравейником чужих личностей. Сны в эти моменты становились более-менее спокойными, наполненными мягкими бликами свеч.

Во время одной из таких отдушин я опять увидела ратушу и белый циферблат, лишённый стрелок. Ратуша была маленькой, как игрушка, и выдавала тонкую трель вместо курантов. Двенадцать раз. Потом что-то щелкнуло, и звук затих. Я увидела через сизую дымку витрину отцовского кабинета в офисном центре — такой, какой она была, когда я прибежала туда в первый день ночи. Из часов, которые лежали на витрине, ходили далеко не все. Но вот какая-то невидимая волна пробежала по витрине, и стрелки замерли, как по команде. Но лишь на мгновение — потом они начали описывать бешеные круги вокруг циферблата, скакали то вперёд, то назад. Секундные налезали на минутные, сталкивались с часовой и отскакивали назад, чтобы повторить попытку. Только одни часы не включились в общую истерику и продолжали степенно отсчитывать время. Золотые, которыми так дорожил отец. Я подумала, что, возможно, его гордость была обоснована.

Снова рябь — промелькнула ланью по полкам и пропала. Или это дрогнули мои ресницы? В любом случае, что-то случилось. И часы остановились. Все. Только старый знакомый с золотым корпусом остался на посту. Эти часы были неподвластны катаклизмам, которые заставили его соседей сойти с ума. Они были…

«Осевые часы!» — закричала я и вскинула руки, чтобы дотянуться до тикающего механизма. Но всё пропало. Витрина рассыпалась пыльцой дождя; я подняла воспалённые веки и увидела тёмное небо над головой, продолжающее обрушивать на меня тонны прозрачной воды. Ноги и руки не чувствовались, будто кто-то их оторвал и унёс, пока я бредила. Глухо застонав, я зажмурилась и позволила горячке заключить меня в объятия ещё раз. Я знала, что могу не выйти из этого лабиринта, но не чувствовала в себе силы остаться лежать здесь, на пустыре, под ледяным дождём.

«Осевые часы».

Снова исполинское дерево. И снова я — букашка, ползущая по суку. Вверх и вверх, где нет листьев, и ветка превращается в сухую пику… На этот раз я точно знала, что меня ждёт в конце. Жуткая сказка с хорошим концом, рассказанная мне отцом.

«Пап, расскажи сказку».

«Но я не знаю сказок, доченька. Ты же помнишь, тебе всегда мама рассказывала перед сном…».

«Но мамы сейчас нет».

«Да… Маме нужно отдохнуть, она устала. Может, уснёшь без сказки? Всего один вечер».

«Нет, хочу сказку».

Я улыбнулась, вслушиваясь в собственный голос. Разговор бился в ушных нервах, как пульс. Перед глазами летали бесформенные серые клубки.

«Хорошо. Я расскажу одну. Только она не очень весёлая. Не испугаешься?».

«Нет-нет!».

«Честное слово?».

«Честное слово, папочка!».

Врёшь, захотела сказать я пересохшими губами. Ты испугаешься до полусмерти и заставишь отца не выключать свет и остаться в спальне, пока не заснёшь.

«Ладно, слушай. Только не перебивай. Давным-давно…».

Это было так: давным-давно в тридевятом королевстве жили-были король с королевой. У них было прекрасное королевство, в нём жили добрые, трудолюбивые люди. Король правил владениями мудро и справедливо. Мало кто из жителей королевства знал, что это даётся ему не так легко. У короля был извечный враг, могущественный колдун, который с незапамятных времён старался привнести в королевство беду. Но дело было в том, что род королей был надёжно защищён от его чар древним заговором. Поэтому колдун старался втереться в доверие к приближённым короля и перетянуть их на свою сторону обещаниями райских благ и почестей, которые они получат, когда падёт королевство. Некоторые становились жертвой искусителя, но каждый раз мудрый правитель принимал меры вовремя, и задумка злодея проваливалась. И тогда, после трехмесячных коварных раздумий в глубинах горной пещеры, колдун разработал новый план, превосходящий по хитрости все предыдущие…

«Что дальше?» — спросила я и не получила ответа. Голос отца пропал, исчезло и фантастическое дерево. Осталось только бескрайнее поле, где оно росло, и я поняла, что по-прежнему лежу на нём. На этот раз — животом вниз, вцепившись пальцами в мокрую землю, которая покрылась коростой льда. Дождь перестал идти. Чувствовала я себя вроде бы неплохо. Я так думала, пока не попыталась повернуть голову, чтобы увидеть Киппи. В мозгу словно взорвалась зажигательная смесь — пустырь завертелся волчком, сметая меня куда-то на край, не желая держать на себе. Я согнула стылые пальцы, чтобы удержаться, но куда там — отрыв, полёт кувырком, и я снова возле древа, дарующего грёзы, которые могли меня убить.

Истлевающий сук. Я поползла по нему улиткой вперёд, чтобы услышать продолжение сказки. Вверх…

«Ты уже спишь?».

«Нет. Я слушаю, папа».

«Не достаточно ли на сегодня, милая? Остальное я могу рассказать завтра. Видишь, Джо давно спит».

«Но мне очень интересно. Я хочу услышать, что случилось дальше».

«Хорошо. Значит, у колдуна был очередной коварный замысел, и на этот раз он не собирался допускать промах…».

Ясным солнечным утром, нарядившись простым крестьянином, колдун вошёл в город, где жил король. На первый взгляд могло показаться, что он просто слоняется по улицам, но это было не так. Весь день колдун ходил возле одного места, то отдаляясь от него, то приближаясь: невзрачный низенький домик, в котором жила обычная семья: мать, отец и подрастающий сын. Наконец, убедившись, что придворные маги не засекли его, колдун вошёл в дом. Изнутри дом был так же неприметен, как и снаружи. Семья была бедна, и неудивительно: нельзя было придумать занятия менее доходного во всём королевстве, чем то, чем занимался глава семейства.

«И чем же он занимался?».

«Тс-с-с… Ты слишком нетерпелива, дочка. У сказки свой ход, его нельзя нарушать. Я буду рассказывать, а ты просто слушай, договорились?».

«Ладно, папа», — но в голосе всё равно нотки недовольства. Те самые, которые отчётливо прорезываются в причитаниях пугливой «маленькой девочки», живущей в моей голове.

Колдун вошёл в дом и сказал, что ему нужно поговорить с главой семьи по неотложному делу. Тот, конечно, не смог отказать крестьянину, и они вышли во двор, где сгущались сумерки. Именно здесь, в тени высокого забора, где мешались свет и тень, колдун предложил владельцу дома сделку. Он назвал своё истинное имя — колени человека подогнулись, на лице выступила смертельная бледность, — и сказал, что не уйдёт, пока он не согласится. Колдун предложил человеку щедрую награду, если тот сделает то, что он хочет, и припугнул, сказав, что наложит ужасное проклятие на него и всю его семью, коль он не примет предложение. «Вы умрёте, — сказал он, — вы будете лежать на кроватях и молить, чтобы смерть пришла скорее». Теряя сознание от ужаса и безысходности, отец семейства сделал то единственное, что мог в тот момент. Он заключил сделку с колдуном.

«Хорошо, — сказал чернокнижник с довольной усмешкой, — ты поступаешь правильно. Я никогда не обманываю, и награда будет достойной. Но помни: если ты нарушишь обещание…». Не договорив, колдун повернулся спиной к собеседнику и неспешно ушёл в вечерний город, снова приняв облик старого крестьянина. Человек остался стоять в наползающей тьме.

Но колдун не ушёл из города после этого. Он направился прямиком в центр города, к дворцу короля. Конечно, не стал доходить до врат, иначе бы его поймали сразу. Он остановился у кольцевого сада, который окружал дворец, и стал ждать. Вскоре темнота стала абсолютной, на небе зажглись синие звёзды. Жители укрылись в домах от осеннего холода, и лишь люди с тёмными замыслами остались на ночных улицах. Почему-то в этот вечер их было больше, чем обычно — они чувствовали близкое присутствие колдуна, и это придавало им уверенности в недобрых намерениях.

Когда звёзд на небе стало не сосчитать, к колдуну подошёл человек из дворца. Это был последний подкупленный им служитель короля; другие уже были разоблачены. В условленном месте состоялась встреча, и колдун прошептал предателю несколько слов и передал ему завёрнутый в шкуру продолговатый предмет. В глазах предателя мелькнули страх и неуверенность, но один взгляд на лицо колдуна заставил его судорожно кивнуть. Он давно жалел о том, что повёлся на обещания чернокнижника, но сворачивать с пути было поздно.

Вернувшись во дворец, человек сделал вид, что вернулся с прогулки и направляется в свои покои. Когда огни во дворце погасли, и лишь часовые остались на своих постах, он встал с постели, тихо надел парадный мундир и вышел в коридор. Он шёл в самое охранямое место во дворце — комнату под землёй, куда имели доступ только немногие члены королевской семьи. Все знали, что там хранятся под усиленной стражей священные реликвии королевского рода, но никто их в жизни не видел в глаза. Придворный должен был туда проникнуть.

И он проник.

«Но как? — спросила я. — Ты же сказал, что комнату охраняли. Колдун наслал на стражей сон?».

Отец подумал, прежде чем ответить.

«Вряд ли, — сказал он наконец. — Он не был настолько могущественен. Просто… люди бывают небрежны к своим обязанностям. Они занимаются делом только потому, чтобы чем-то себя занять, не вкладывая сердца. Я думаю, кое-кто из стражников попросту отлучился на минуту, или задремал, или увлёкся разговором. Не забывай, прислужник очень хорошо знал повадки обитателей дворца. Так или иначе, он попал в комнату. И увидел то, о чём говорил колдун — Осевые часы».

На следующее утро в королевстве разразилась беда. Сначала она была незаметной — просто солнце встало чуть раньше, чем обычно, и люди ходили сонные, не выспавшиеся. Потом начались другие странности. Обеденное время наступило слишком быстро — люди не успели выйти по своим делам, как полуденная жара ударила со всей мощи. Люди изнывали от духоты и ждали вечера, но солнце, казалось, застыло навечно у зенита. Стрелки немногочисленных механических часов, которые имелись в королевстве (и то у самых богатых) не хотели продолжать путешествие, и земля раскалилась добела. Король срочно созвал советников и магов, и все быстро пришли к единому мнению — по всей видимости, Осевые часы в комнате реликвий дали сбой.

«Что за Осевые часы?.. Ну, пап!».

«Ладно, теперь можно говорить. Это были очень особенные часы, которые передавались от короля к наследнику трона с древних времён. Когда-то в смутные дни они сослужили хорошую службу королевству, но теперь все забыли, что они представляют собой и как ими пользоваться. Известно было только, что эти часы могут управлять ходом времени в королевстве. А может, во всём мире. Они были центральной осью, вокруг которой вращались вещи и события. Когда стало ясно, что неисправность в механизме угрожает благополучию королевства, советники вспомнили, что в городе живёт мастер, который может чинить часы. Единственный в стране — ведь и часов-то в королевстве было раз-два и обчёлся. Король послал за ним человека, чтобы тот пришёл и починил Осевые часы».

«Но это же не… — меня пронзила страшная догадка. — Это не тот человек, к которому приходил колдун?».

Отец смотрел на меня с полуулыбкой.

«Увы», — сказал он.

Часовщика препроводили в комнату реликвий, заставив поклясться в том, что всё, что он будет делать в комнате, будет направлено во благо. Он слепо повторил слова клятвы; язык горел огнём, отказываясь их произносить, но он справился, памятуя о жене и сыне, которые ждали его в лачужке. Нетвёрдой походкой он вошёл в комнату; его ослепило сияние золота, из которого были сделаны стены. В центре комнаты на круглом серебряном возвышении лежали реликвии. Семь вещей, одна удивительнее другой, но взгляд часовщика был прикован только к золотым часам, которые мерно тикали, лёжа на краю возвышения. Это не были наручные часы, но в то же время они вряд ли поместились бы в карман пальто. Должно быть, они и создавались для того, чтобы тихо-мирно пролежать в укромном хранилище до скончания веков. Когда часовщик наклонился над ними, то почувствовал, как воздух вокруг него сплетается тончайшими хрустальными нитями, и уши слышат далёкий гул, будто он погружается в морские глубины. Это было само Время: оно сгущалось над золотым ободком, становясь осязаемой субстанцией. Ритм сердца подстраивался под пульс часов, но что-то мешало гармонии — что-то нарушало ход часов. Человек с трудом оторвал глаза от часов и осмотрел стол. Так оно и есть — недалеко от часов лежал продолговатый серый предмет, явно не числящийся среди реликвий. Кусок магнита. Его положил сюда вчера вечером предатель, посланный колдуном. Должно быть, он и сам не знал, что представляет собой брусок, потому что в королевстве не было месторождений магнитного железняка. Только у магов и колдунов оно имелось — и почиталось, как волшебный камень.

Часовщик поднял брусок и почувствовал, как ритм времени выравнивается, приходит в норму. Воздух словно стал свежее и чище, хотя комната находилась под землёй. Человек догадался, что в этом камне скрыта причина бедствия, и понял, кто его сюда подложил. Магнит не мог вывести часы из строя; сколь бы сильно ни было его влияние, оно могло лишь вносить помехи в безупречный ход механизма. Это была уловка, чтобы вызвать часовщика в комнату регалий. В конце концов, кто, если не человек, который всю жизнь чинил часы, знал, как вывести их из строя окончательно и бесповоротно.

Я с огромным интересом слушала неторопливый рассказ. Мне было жаль, что мама никогда не говорила мне такие сказки. Отец поведал о том, как часовщик колебался в нерешительности, но потом его внутреннему взору предстало ухмыляющееся лицо колдуна, и он устало стряхнул пот со лба. Он вскрыл Осевые часы и вынул тончайшую железную спираль, которая обеспечивала их ход. Песнь времени умолкла тотчас; он почувствовал, как затихает звон в ушах, и всё в мире останавливается. В страхе он выронил спираль на пол и выбежал из комнаты. Его остановили стражники. Часовщик не мог ничего внятно говорить, и они отвели его в покои для гостей, объяснив его страх влиянием магических часов на рассудок. Но, едва завидев окно, за которым багровело застывшее вечернее солнце, часовщик издал страшный крик и бросился вперёд, прежде чем его смогли остановить; проломив стекло, он рухнул головой вниз с большой высоты.

«Настал хаос в королевстве… Никто не мог починить часы, никто не мог заставить катиться дальше колесо времени. Люди потеряли цели в жизни истремления. Король и его люди не могли ничего сделать. Вскоре под красным солнцем, зависшим над горизонтом, начался массовый бунт, и люди пошли друг на друга, спровоцированные колдуном, который радостно потирал руки в своей пещере».

Голос отца становился всё тише и тише, теряя знакомые оттенки. Он превращался в нечто шепчущее, холодное и неживое. Я беспокойно зашевелилась. Ветер. Не отцовский голос, а ветер над умирающим пустырём. Дождь давно кончился, следы его впитались в грунт. Как долго это продолжается? Сколько времени я лежу и вижу сны, которые всё дальше уводят меня от реальности?

Я открыла глаза. Лихорадка прошла, но я всё ещё была больна. Слабость повесила пятипудовые гири на мышцы. Мне очень хотелось есть, пить и справить нужду.

— Киппи? — позвала я, размыкая слипшиеся губы. — Ты здесь?

Он не ответил, не прибежал. Неудивительно. Не первый день, должно быть, пребывала я в мире, где на поле росло гигантское дерево, глухая к его настойчивым требованиям еды. Киппи ушёл, потому что не стало привязки, которая удерживала его у меня. Но где ему в пустыре найти еду? Может быть, он уже умер; тело коченеет в зарослях травы, лапки сморщились и подтянулись.

«А ведь всё могло бы быть не так, — подумала я, пытаясь встать на четвереньки. — Нужно было только разбить витрину и взять Осевые часы. Там, на работе у отца. Они ещё ходили, я могла бы как-то их починить… заставить ночь достичь своего конца».

Из всех бредовых мыслей, которые посещали меня, эта была самой нелепой, но я все равно испытывала горечь из-за того, что струсила, не взяла часы, хотя явно чувствовала зов, который подталкивал меня разбить витрину. Но сделанного не воротишь. Золотые часы остались в городе. Может, ещё слабо тикают. А может, давно остановили бег, и моё путешествие обречено на крах.

Я не стала об этом задумываться сейчас. Просто перекатилась по траве, притянула к себе рюкзак и жадно припала к горлышку бутылки. Вода щекотала горло, заставляла желудок переворачиваться вверх дном.

«Анна».

Голос звал издалека и казался встревоженным. Сначала я воспринимала только звук, не вникая в смысл. Потом, когда зов повторился несколько раз, я стала мучительно соображать, что бы это значило. Имя. Страшно знакомое, но…

«Анна, проснись».

«Это же моё имя», — с удивлением подумала я. Как я могла забыть своё имя? Должно быть, так привыкла к одиночеству, что начала забывать простейшие вещи. Вот уж не подумала бы. Но кто это меня зовёт?

Я открыла глаза и тут же зажмурилась от оранжевых сполохов, которые окружали меня. Откуда ни возьмись на пустыре появился круг огромных костров, в центре которого лежала я. Я видела изломанную траву, окрашенную в цвет заката, и за ними — пляску живого пламени.

«Анна, ты меня слышишь?».

«Слышу, — сказала я, оглядываясь. — Кто это говорит? Где ты?».

«Я здесь, рядом».

Я опустила взгляд и увидела Киппи, который сидел на земле, подняв передние лапки. Как всегда, бельчонок выглядел очень серьёзно.

«Это ты?» — я не знала, что думать.

«Да, это я, — подтвердил Киппи голосом забытого голливудского актёра. — Удивлена?».

«Я думала, ты ушёл».

«Нет. Я же говорил, что не уйду от тебя».

«Тогда извини», — молвила я, испытывая стыд. Киппи деловито кивнул. Я понятия не имела, как ему удаётся говорить человеческим голосом. Хотя, если уж на то пошло, я тоже говорила, не прилагая к этому никаких усилий голосовых связок.

«Где мы?».

«На пустыре, — ответил Киппи. — Но это не тот пустырь, где мы были раньше. Слушай меня, Анна, слушай очень внимательно. Для того я и привёл тебя сюда».

«Что это за место?» — я покосилась на костры. Они скрывали обзор, лишая возможности увидеть то, что пролегает за ними.

«Тебе необязательно знать это…».

«Хорошо, тогда скажи, как ты узнал моё имя».

Киппи сокрушённо опустил лапы.

«Перестань задавать вопросы, Анна; у нас очень мало времени. Достаточно сказать, что твоё имя известно не только мне. А теперь слушай. Ты должна немедленно проснуться. Выйди из беспамятства. Тебе нужно встать и идти дальше, к Маяку. Малейшее промедление, и будет уже поздно. Ты меня понимаешь?».

«Вроде бы, — я неуверенно посмотрела на свою руку. Она была грязной от прилипшей земли. — Но разве я не очнулась?».

«Пока нет. Ты всё ещё там, — Киппи махнул лапой куда-то в сторону. — Я хотел подождать, пока ты не выздоровеешь, но болезнь может убить тебя, если не будешь сопротивляться. Тебе больше нельзя лежать. Поешь, попей — и иди».

«Легко тебе сказать», — с обидой возразила я.

«Мне легко? — Киппи аж поперхнулся от возмущения. — Дорогая, ты забываешь, что мне приходится точно так же голодать и двигать ножками, как и тебе. А то и пуще. Да и холод вряд ли щадит меня больше, чем тебя. К тому же я беспокоюсь. Когда ты уходишь в сон, я почти не смыкаю глаз, наблюдая, не идёт ли ОНО».

«Стоп! — я подняла руку. — Ты что-то знаешь о НЁМ?».

«Немногим больше, чем ты, — уклончиво ответил Киппи. — То есть почти ничего; просто догадываюсь. Но чем мои догадки могут помочь? Если ОНО решит, что час настал, нам несдобровать. Пока ОНО держится поодаль, наблюдает. Но скоро решится на атаку, я это чувствую».

«Хорошо, — ответила я, ощущая, как ум заходит за разум. — Я встану и пойду. Но, Киппи, ответь, пожалуйста, на один вопрос. Только на один. Хорошо?».

«Ладно, — смилостивился он. Костры подкрались на расстояние десяти шагов. Становилось невыносимо жарко. Пот катился по взмокшим щекам. — Задавай».

«Мои родители… Они живы?».

Я ждала ответа. Киппи завертел головой, словно выискивая помощь в стороне. Жар высушил его шерсть. Пауза затягивалась; я чувствовала, что ещё секунда, и растаю, как восковый человечек в пламени свечи, и панически вскричала:

«Ответь, Киппи! Скорее!».

«Не знаю, — услышал я печальный голос. — Я правда не знаю, Анна. Твой отец — великий человек, и я был бы рад сказать, что он жив и находится в добром здравии… Но я не знаю».

Я едва расслышала последние слова. Моё тело рушилось, превращалось в тающую горстку плоти. Плавились жилы, плавились кости. Я растеклась раскалённым маслом, проникла в микроскопические трещины на земле. Там было пористо и сухо — земля колола тысячами иголок. Похоже, я просыпалась. Никогда ещё пробуждение не было таким трудным — даже в те дни, когда мне снились кошмары в квартире. Я заново собирала себя по крупицам, как самую сложную в мире мозаику. Это могло длиться не часами, а днями. Когда, наконец, я вынырнула из пучины и нашла себя лежащей на боку, придавив своим весом замёрзшую правую руку, я была вконец обессилена. Если бы не воспоминания о видении, я бы предпочла спать дальше. Но слова Киппи звучали в ушах. Я начала разминать суставы, потом присела. Кости издавали хруст. Кружилась голова, но жар и боль ушли. Желудок свернулся высохшим листом; я вся была, как цветок в гербарии. Мне предстояло оторвать саму себя от белого листа альбома и накачивать жизнью, чем я и занялась. Принялась грызть черствый хлеб и запивать водой. Экономить не было нужды; мне надо было набраться сил для продолжения похода. А если еда закончится, придётся оставшуюся пару десятков миль одолеть без провизии. Я надеялась, что способна на это.

Киппи заявился примерно через час после пробуждения. Неизвестно, где он бродил эти дни, но на бельчонка нельзя было смотреть без слёз. Длительный голод и жажда совершенно вымотали его; он больше не лавировал проворно между стеблями, а передвигался медленно, словно о чём-то задумавшись. Увидев, что я сижу, он подошёл ко мне так быстро, как мог, и прижался к ноге. Совершенно обычный измученный зверёк, привыкший к человеку. Я присматривалась к нему, когда крошила хлеб и наливала воду в колпачок, но не заметила ничего особенного. К тому времени краски видения стали блекнуть, и я решила, что нет ничего особенного в том, что я увидела во сне именно Киппи: должно быть, моё беспокойство за него смешалось со стремлением к Маяку, выдав на-гора такой сигнал. Обдумав это, я успокоилась и стала гладить пиршествующего зверька по голове, благодаря Бога за то, что он не лишил меня маленького, но такого преданного спутника.

За пару дней, что я лежала в горячке, пустырь успел иссохнуть, как песок пустыни. Кроме спутанной травы, ничто не указывало здесь на недавний ливень. На деревья я стала натыкаться реже, зато земля пошла очень холмистая. Ноги, ослабевшие после болезни, быстро уставали от бесконечных подъёмов и спусков. Киппи я посадила на плечо, там он сидел, погрузив коготки в ткань рюкзака. Его тёплое дыхание согревало мне мочку уха.

Что касается Маяка, то он рос, как тесто на дрожжах. Когда я направляла луч фонаря на него, мне казалось, что два луча пересекаются, проникая друг в друга. У меня не осталось сомнения, что прожектор расположен не на вышке или холме — это могла быть только гора. Ни одно искусственное сооружение не могло достичь такой высоты. Никакой горы в этом месте не должно было быть и в помине, но это не удивляло меня. В конце концов, я насмотрелась вещей более странных. Меня волновала мысль о том, как я буду взбираться наверх. Если склон будет крутым и каменистым, а дорогу на вершину я не разыщу, то восхождение будет опасным.

Стало холоднее. Я привыкла к постоянному недостатку тепла, но полностью сжиться с этим было нельзя. Мёрзло лицо, отнимались руки и ноги. А когда я спала, мёрзло всё. Природа остывала, но почему-то не так стремительно, как завещал мрачный парень из университета. Я думала над этим перед сном, глядя на огонь Маяка. И пришла к выводу, что дело во времени. Что там говорил отец — Осевые часы могут управлять ходом времени? Если так, то сейчас часы здорово отставали.

— Представим себе, Киппи, — говорила я бельчонку, который лежал у меня на груди и касался подбородка пушистым хвостиком, — что кто-то снова испортил эти треклятые часы, и они очень сильно замедлили ход. Это многое объясняет. Если поломка пришлась в полночь, ночь станет почти бесконечной, растягиваясь, как резина. Назови меня гением, я жду.

Вместо восхвалений я услышала вопросы — один за другим. Говорящий бельчонок не был озлоблен и не насмехался, но был скептичен и собран:

«А звёзды? Почему их нет?».

«А люди куда пропали?».

«И почему местность вдруг решила трансформироваться?».

Я обречённо почесала затылок окоченевшими пальцами.

— Да, ты прав. Есть слабые места. Но, парень, это же колдовство. Чародеи всё умеют, стоит им только пожелать. Может, пересказать тебе одну из сказок Андерсена?

Так как Киппи не высказался против, я начала довольно сбивчиво рассказывать ему прочитанное во втором классе «Огниво». Но до конца не дошла — уснула, едва поведав, как солдата обвинили в колдовстве и бросили в темницу, и он послал мальчишку за огнивом. Снов не имела; тени чудовищ не мерещились. Утром я впервые засомневалась в существовании преследующего меня монстра. Когда я наткнулась на повешенного беднягу, то была не в себе. Так не могло ли воображение сыграть со мной злую шутку? Безусловно, мёртвый Грант был, но всё остальное могло мне показаться — и его ужасная худоба, и переломанная шея. Игра света и тени перед испуганным взором способна и не на такое. Я попыталась вызвать отпечатавшийся в памяти образ перед глазами. Это удалось удручающе легко: кожа, ставшая серой папиросной бумагой, нелепый острый угол между головой и шеей. Если мне привиделось ТАКОЕ, да ещё с подобной ясностью, то диагноз был один — шарики за ролики.

Что предпочесть? Признать, что я двинулась головой, или поверить в реальность невидимого преследователя? Одна перспектива была хуже другой, и я выбрала самый лёгкий вариант — уйти от ответа. Поднялась, приняла скудный завтрак и пошла дальше с бельчонком на плече. Идти сегодня было тяжелее, чем вчера, потому что земля кренилась вверх. Подъём был до того пологим, что глаза ничего не замечали — только ноги, которые чутко реагировали на нагрузки, начали ныть. Пришлось устроить перерыв уже через два часа. Чтобы не сидеть просто так, я дорассказала Киппи сказку про огниво. Он бегал передо мной, словно о чём-то размышляя.

— Солдат стал королём, принцесса стала королевой, и жили они долго и счастливо, управляя королевством, — закончила я. — Такой финал, Киппи. Как тебе сказка?

Услышав своё имя, зверёк остановился и поднял мордочку на меня. Выглядел Киппи не особенно довольным.

«Дурацкая сказка, — представила я его ответ. — Какой в ней смысл? Я, например, представить не могу принцессу, которая радовалась бы тому, что её родителей заживо сожрали псы-переростки».

— Ну… — я растерялась. — Киппи, ты плохо знаешь устройство людей. Наверняка принцесса с детства мечтала занять трон, а ей мешали одряхлевшие родители, которые к тому же запрещали ей всё и вся. И стала она их ненавидеть. Откровенно говоря, я её немного понимаю.

«Да? — иронично спросил Киппи. — И кого ты ненавидела из своих близких?».

Вот тут я рассердилась по-настоящему.

— Не говори ерунды, — отрезала я и поднялась на ноги. — Не заговаривайся, Киппи. И вообще, мы просидели достаточно. Пора идти дальше, я хорошо отдохнула.

Бельчонок не ответил. Я снова посадила его себе на плечо. Мне показалось, что коготки зверька врезались в лямки рюкзака сильнее, чем обычно. Я мотнула головой. Чёрт возьми, так недалеко и до полного сумасшествия докатиться. Давать Киппи «право голоса» в своём воображении — это, конечно, здорово. Но не увлеклась ли я этими играми?

Подъём продолжился. Буря пощадила эти места: по крайней мере, трава лежала более ровно. Деревья пропали вовсе, и после двух часов ходьбы я поняла, почему. Я набрела на сухой корень, вылезший из-под земли (должно быть, дождь размыл верхний слой почвы), и полетела кувырком. Киппи спрыгнул с моего плеча. Я упала на живот, успев кое-как выбросив руки вперёд. Ладони заныли от удара, но в целом я отделалась лёгким испугом. Встав, я огляделась в поисках дерева, которое стало причиной несчастья, но луч фонаря ничего не нашёл. Дерева не было, только корень. Даже пня не осталось — похоже, дерево срубили, а вот разросшийся корень не смогли выкорчевать. А зачем вырубать деревья посреди пустыря, если только…

— Если только это не окраина поселения, — пробормотала я. Секунду в ноздрях чудился запах горячей выпечки. Наваждение быстро схлынуло, но рот всё равно наполнился слюной.

«Это всего лишь корень, а ты уже паришь в мечтах», — хмыкнула циничная особа. Я не стала ей ничего отвечать и продолжила поход. Подъём кончился, грунт стал ровным. Ещё один хороший знак, ведь город могли основать на возвышении.

Город, пусть даже пустой, был бы мне сейчас очень кстати. Я могла бы зайти в магазин и пополнить запасы, подобрать новый комплект одежды, принять душ… да мало ли что. Может, там будут люди, кроме меня. А ещё в город могли наведываться люди, которые построили Маяк — например, за провизией. Чем плоха мысль?

Надежда полыхала, как свеча в тёмной комнате, но я не раздувала это пламя. Циничная половина была права: пока никаких явных указаний на наличие города не было. Разочарование могло стать той соломинкой, которая переломит мой хребет. Поэтому я ступала нарочито медленно. Даже дыхание привела в один ритм с ходьбой.

Но скоро мне начали встречаться неопровержимые доказательства близости поселения. Прежде всего, я вышла на дорогу.

Это был не асфальт и даже не грунтовая полоса. Просто вытоптанная посреди травы проплешина, чёрная тесьма на жёлтом. Она шла чуть косо по направлению к Маяку, иначе я давно обнаружила бы её. Может быть, это была та лесная дорога, с которой я сошла; она сделала крюк и пришла сюда.

Я шла по дороге, чувствуя себя непривычно из-за отсутствия хруста травы под ногами. Киппи на плече забеспокоился, коснулся мордочкой задней стороны моей шеи. Я поняла, чего он хочет, и опустила его на землю. По своему обыкновению, зверёк принялся перебегать с одного края дороги на другой — видимо, ему надоело бездействие за то время, когда он вынужден был просиживаться на моём плече.

— Думаешь, это город? — спросила я Киппи. Он обернулся, но голоса я не услышала. Бельчонок был обижен на меня не на шутку. Я снисходительно улыбнулась.

— Давай не будем ссориться. Только этого нам не хватало сейчас, когда мы связаны одной цепью. Если хочешь, я извинюсь за свою грубость. Прости меня, Киппи, постараюсь в дальнейшем меньше нервничать. Мир, о'кей?

Он приподнял передние лапы. «Мир. Да, я думаю, что мы подходим к поселению».

— Славно, — кивнула я, и тут уж не сдержалась — добавила шагу, чтобы скорее достичь первых кварталов. Дорога расширилась, даже обзавелась чем-то вроде колеи. Не похоже было, что по ней часто ездили машины. Должно быть, какая-то просёлочная тропа в стороне от главного шоссе…

Через полчаса я услышала гудение ветра на крышах домов. Звук напоминал кашель старого туберкулёзника — надсадный и хриплый, то и дело резко прерывающийся в приступах удушья. Но он показался мне музыкой. Я направила фонарь прямо, чтобы заметить дома издалека, когда они появятся. Пока в белый конус попадала только тонкая нить дороги да кусок степи. По прошествии ещё пяти минут я увидела на дальнем конце что-то ещё — какую-то скалу, что ли… Меня озадачило, что сооружение казалось монолитным и загораживало путь сплошной грядой.

«Что это такое?».

Скоро я стала различать на строении вертикальные полосы и поняла, что вижу толстенные брёвна. Передо мной высилась деревянная стена, уходящая на двадцать футов вверх. Таких крупных брёвен я не видела. Ограждение протяжённостью в несколько сот футов нигде не имело изъянов, кроме центральной части, где располагались ворота и кончалась дорога. Ворота были сделаны из скрепленных между собой деревянных балок и выглядели совершенно неприступными… за исключением одного досадного обстоятельства: они были открыты.

Было ясно, что за стеной расположены дома. Но зачем понадобилось огораживать поселение этим странным кольцом?.. Во времена средневековья, может, это было принято за норму, но ведь нынче на дворе совсем другие времена. Поневоле я вспомнила деревянную хижину, в которой ночевала неделю назад. Что всё это могло значить?

Я перевела взгляд на Киппи. Он тоже смотрел на деревянное ограждение и умывался передними лапами. Особого потрясения зверёк не испытывал.

— Почему ты не удивляешься? — вырвалось у меня. — Ты что-то знаешь, Киппи?

Он раздражённо посмотрел на меня. «Самое главное, что мне известно, я тебе уже сказал: нужно идти к Маяку как можно скорее».

— Что это за место? — спросила я. — Здесь опасно?

Киппи отвернулся от меня и уставился на стену. Он хотел оценить уровень угрозы, исходящий из-за ворот. Или зверьку просто не нравилось, что я свечу ему фонарём в глаз.

«Нет… думаю, нет».

Осталось положиться на его слова и приближаться к воротам — медленно, шаг за шагом, как вор, пробирающийся в квартиру в отсутствие хозяина. Голос ветра перестал меня радовать. Теперь он напоминал клич демона, который затаился там, на крышах, и испускал радостные вопли при виде очередной жертвы. Почему-то я преисполнилась уверенности: что бы я ни увижу за воротами, счастья в моей жизни это не прибавит. В таком мрачном настрое я прошла в зазор между воротами и стеной и подняла фонарь.

От увиденного у меня едва не выкатились глаза. Белый луч задрожал, как последний лист дерева осенью.

— Не может быть! — воскликнула я. — Это невозможно!

Передо мной был замок. Не город, не село — один-единственный громадный замок, словно сошедший со страниц исторических романов. Луч ловил остроконечные шпили башен, каменную кладку стен, готические арки входа. Стрелковые башни зияли тёмными прорубями амбразур. Я в потрясении разглядывала это чудо, чувствуя, как последние останки твёрдой реальности вокруг меня шатаются. Каменные ступеньки вели вверх, ко входу, над которым висел круглый высеченный на бронзе герб. Львы, тоже из камня, застыли по обе стороны от лестницы, подняв роскошные хвосты.

Замок был прекрасен, но он был мёртв. Окна не горели, не суетились внутри обитатели, обеспокоенные столь наглым вторжением незнакомки, стражники не наставляли на меня луки с грозным криком: «Стой, кто идёт?». Ничего не изменилось, когда я прошла через ворота; должно быть, ничего не менялось за годы до моего прихода. От грандиозного строения исходил дух затхлости, но даже так замок поражал своим величием. Я протёрла глаза, но знала, что замок не исчезнет, когда я отниму пальцы с век. Наоборот, он как будто стал выше и шире, а морды львов прибавили в чопорности.

— Ты видишь это, Киппи? — тихо спросила я. Вдруг мне стало зябко, хотя до этого холод мне беспокойства не доставлял. Бельчонок побежал вперёд, к подножию лестницы, потом передумал и вернулся ко мне. Слов я от него не дождалась.

Я оказалась в просторной зале, погружённой во тьму. За спиной закрылась массивная дверь, издав скрип. Я оглянулась, чтобы удостовериться — дверь по-прежнему немного приоткрыта, и в любой момент я могу ретироваться. Луч пронзил залу, высвечивая колонны, упирающиеся на высокий потолок. Всё было сделано из полированного до блеска камня, который тускло отражал свет, как запотевшее зеркало.

— Кто-нибудь? — неуверенно окликнула я. Голос вернулся многократным эхом. Стены играли в волейбол, перекидывая отзвуки друг на друга. Я подняла луч и увидела балконы на втором этаже, нависающие над залой. На красивых бронзовых обрамлениях балконов колыхалась паутина. В замке много лет никто не жил. Массивные подсвечники на колоннах пустовали.

Я прошла вперёд, в центр залы. По обе стороны были широкие лестницы, дугой ведущие на второй этаж. Я опустила взгляд и направила свет в длинный коридор, который ответвлялся от залы. На его дальнем конце располагалось окно, забранное узорчатой решеткой. Идти по коридору не хотелось; один только взгляд на него пробуждал клаустрофобию. Но и второй этаж, опутанный паутиной, выглядел ничуть не более желанным.

— Кажется, никого, — сказала я, обращаясь к Киппи. — Где, думаешь, у них тут располагалась кухня? Хорошо бы туда попасть.

Улыбнувшись незамысловатой шутке, я посмотрела по сторонам. Тоже коридоры, но уже без окон. Они напоминали кротовые норы, испещряющие подземелье. Я поняла, что прогулки по одному из кишковидных коридоров мне не миновать.

Но что я могла здесь искать? Спальные покои? Потайные комнаты, которые, как известно, имеются в каждом замке? Винный погреб? Или я надеялась, что в каком-то уголке ветшающей громады ещё живы последние её обитатели?

Я пошла вперёд по коридору, почему-то стараясь не шуметь. Камень глушил звук шагов. Я заменила батарейку в фонаре и попеременно разворачивала луч влево и вправо. Помещения с аркообразными проходами удручали своим однообразием: голые каменные стены и зарешеченные окна, больше ничего. Нет, это было не поспешное бегство, а вполне осознанное переселение.

Временами на меня накатывало острое осознание нелепости действа — я в покинутом средневековом замке, методично обхожу просторные комнаты в поисках еды. Киппи не отставал от меня, мохнатые лапки с лёгкостью отталкивались от камня. Гладкая поверхность пришлась ему по душе, по ней было гораздо легче бегать. Иногда он забегал в комнаты, но отходить от меня далеко не решался: как-никак, место для него было совершенно новым, такого лесной зверёк в жизни не видал. Я, в принципе, мало отличалась от него в этом плане.

Окно обозначилось чётче в электрическом свете. Я подходила к концу коридора. Раньше здесь располагались парадные комнаты замка, судя по обилию замысловатых украшений на стенах. Гордо вскинутые головы львов увенчивали каждый проход, а на стенах ещё виднелись блеклые пятна от картин, которые висели раньше. С потолка местами свисали проржавевшие цепи, должно быть, предназначенные для более громоздких украшений. Теперь всё сняли. Я попыталась представить, как мог бы выглядеть замок в расцвете своих времён. Наверняка образы в моей голове выглядели убого рядом с истинным величием этого древнего исполина, но и от них у меня закружилась голова: эфирный свет сотен светильников… стражники в латах, охраняющие входы и выходы… пышные украшения, каждое из которых весит не меньше пуда. Больше подробностей я вообразить не сумела, ибо при всей своей любви к книгам от души презирала романы о средневековье.

Коридор кончился. Прутья на окне переплетались, складываясь в фигурку птицы, расправившей крылья. Я повернулась спиной к окну и замерла. Стало понятно, что пытаться искать что-то в таком огромном замке в кромешной тьме — только ноги сбивать да почём зря тратить последние батареи. Мне не хватит и недели, чтобы исследовать каждую комнату.

«К чёрту, — с внезапной усталостью подумала я. — Всё равно в этих руинах не найдётся ничего полезного. Нужно найти что-нибудь вроде кровати и лечь спать. Хотя бы от ветра буду избавлена на одну ночь».

Киппи пискнул у моих ног; я вздрогнула от неожиданности. Бельчонок не так часто подавал голос.

— Что? — я направила свет под ноги. В ту секунду я серьёзно ждала от Киппи внятного ответа. Он ёрзал на месте, попеременно попискивая, ушки стояли торчком, как колья; бельчонок всем своим видом выказывал крайнее беспокойство. Я недоумённо наблюдала за его танцем.

— Успокойся, Киппи, — я присела и хотела взять его на руку, но он отбежал с возмущённым повизгиванием. Тело дрожало. Глядя на него, я тоже почувствовала себя не в своей тарелке.

— Да что такое с тобой? Успокойся. Место, конечно, не рай, но убиваться так не стоит.

Слова мои вроде бы успокоили бельчонка. По крайней мере, он перестал метаться по коридору и вернулся ко мне. Я погладила его по спинке, потом прощупала грудину. Так и есть: сердце билось, как молоток, угрожая прорвать рёбрышки и выскочить наружу.

— Ты чего-то боишься? — спросила я, вплотную нагнувшись к Киппи. И спустя мгновение услышала в голове его обычный «голливудский» голос; на этот раз он был искажён волнением.

«Да».

— Тебе не нравится это место?

«Да. Что-то тут есть, Анна. Я ошибся, когда сказал, что в замке безопасно. Я не знал».

— Это ОНО? — я говорила так тихо, что разницы между тем, выговариваю ли я слова или просто думаю, не осталось.

«Нет… но что-то тоже нехорошее. Давай уйдём отсюда. Сейчас».

— Вот ещё, — я выпрямилась и окинула взором коридор, наполненный тенями. — Извини, малыш, но даже если здесь нас ждала бы целая орда привидений, я всё равно не смогла бы заставить себя выйти на улицу. Поужинаем, ляжем и поспим. Если этот твой призрак не сожрёт нас к утру… или что у нас теперь вместо утра… то мы продолжим путешествие.

Я побрела назад. Почему-то мне хотелось устроиться именно на втором этаже, но на полпути я поразмыслила и поняла бессмысленность затеи. Чем одна из комнат рядом со мной хуже покоев на втором этаже?.. Вряд ли наверху меня будет ждать кровать с мягкой периной. Я свернула направо и попала в большую комнату. С потолка опускались круглые ножки колонн. Я посветила фонарём в поисках чего-нибудь, на что можно было прилечь, но не нашла. Тогда я просто села на пол и опёрлась спиной на жёсткий камень стены. Уже это само по себе было удовольствием.

Положив почти невесомый рюкзак рядом с собой, я прислушалась. Только плач ветра, вонзающийся иглой в ушные нервы. Если что-то в замке и было, как утверждал Киппи, оно ничем не обнаруживало своего присутствия.

— Видишь, никого, — пробормотала я и открыла рюкзак.

Ужин был скудным, как никогда. Киппи досталась хлебная мякоть размером с ноготок и вода в колпачке, мне — немногим больше. После трапезы у нас осталась только одна порция еды. Я старалась не думать о будущих днях и старательно разжёвывала чёрствый хлеб. Жевала долго, чтобы вкус оставался во рту после того, как проглочу. Киппи знать не знавал о подобных приёмчиках: для него я выкрошила хлеб в порошок, и он корпел над кучей, быстро работая челюстями.

Время сна. В замке было не теплее, чем на пустыре, но без пронизывающего ветра я чувствовала себя гораздо уютнее. Я сползла вниз и опёрлась головой о стену. Киппи, как всегда, забился под мой бок. Я гладила его ладонью, пока у меня не начали слипаться глаза. Вообще-то, хотела перед сном хорошо подумать о фантасмагории с замком, в которую я угодила, но голова отказывалась работать. Ну и ладно, обиженно сказала я себе и ушла во власть дремы.

И началось — ожило безумие, таящееся в заброшенном замке. Едва сомкнув веки, я начала видеть сон. Яркий до рези в глазах — все цвета были неестественно насыщены, словно кто-то подкрутил настройки изображения в телевизоре. После тех черно-белых картин, которых я навидалась за эти недели, сон казался чем-то фантастическим. Зелёная трава, серый асфальт, красный почтовый ящик с белыми буквами. Я поняла, где нахожусь, и похолодела. Это был наш летний домик на окраине города, расположенный рядом с кондитерским магазинчиком. Мы продали его несколько лет назад после смерти Джо. Она умерла здесь, на раскалённой полосе асфальта, на моих глазах. И мне, похоже, предстояло заново увидеть это.

«Нет! — захотела крикнуть я. — Не надо! Достаточно, я уже пережила это!».

Но жуткий фильм продолжался. Вот и сестричка появилась — в красном ситцевом платьице с белыми крапинками. Джо, девочка-вундеркинд, в свои двенадцать лет настоящая красавица. Она научилась читать в четыре года, а в пять лет решала математические примеры не хуже меня. Выигрывала спортивные соревнования среди дошкольников и дважды стала «Маленькая Мисс Город». Джо, Джо. Она стояла передо мной, щурясь от яркого летнего солнца, и сжимала в руке две зелёные купюры.

«Откуда взяла?» — спросила я.

«Мама дала. Сказала, чтобы мы купили себе мороженое и колу».

«И что ж ты не купишь?»

«Я думала, мы вместе пойдём…».

Я снисходительно заулыбалась, болтаясь на качелях, из которых давно выросла, и отложила книгу в сторону.

«Но ведь мама дала деньги тебе, не так ли, Джо? Значит, она тебе доверяет. Иди-иди, быстро. Мне возьми шоколадный пломбир и пепси».

«Анна?».

«Ты ещё тут?».

«Почему ты сердишься?».

«Я? Сержусь? С чего ты взяла? Деньги у тебя — значит, должна идти ты. Отправляйся за мороженым, Джо-малышка».

Она вспыхнула. У Джо была гордость, этого нельзя было отрицать. В её-то возрасте. И она терпеть не могла, когда её называли малышкой. Я это, конечно, знала.

«Что ж, — буркнула она, засовывая деньги в карман платья. Этот невозможно яркий красный цвет. — Будь по-твоему, сестричка. Твоя взяла. Но в следующий раз, смотри у меня!..».

И ушла в сторону пыльной дороги — к магазину, дверь которого была гостеприимно распахнута.

«Хватит ныть, Джо».

Я тяжело заворочалась во сне, глаза забегали под веками: цвета в видении дошли до крайней наполненности, это были уже не краски, а вязкая масса, сочащаяся из каждой вещи. Небо закапало мокрыми голубыми каплями; травы на лужайке слиплись друг с другом и дрожали, как недоваренное желе. Посреди этого истекающего разноцветной кровью мира потерялась фигура моей сестры, она стала красным пятном на сером асфальте. С огромным трудом я повернула голову и услышала нарастающий рокот мотора. Это был грузовик — один из тех, которые возили брёвна из пригородной зоны лесозаготовок. Он вот-вот должен был вырулить из-за поворота. Джо сосредоточенно смотрела под ноги, и в каждой ладони было по зелёной бумажке. Она как раз подходила к разделительной полосе. Шум мотора нарастал: стало ясно, что машина не собирается сбросить скорость на повороте. А Джо шла, поглощённая своими мыслями, слишком взрослыми для её маленькой головы.

Все краски перемешались, как винегрет сумасшедшего повара. Солнце растеклось по небу, небо упало на землю, земля ушла под воду; но змея дороги и красное платьице были ещё видны. Я могла спасти сестру. Всего лишь окликнуть, предупредить об опасности — этого будет достаточно. Она обернётся на мой голос, услышит рев грузовика и испуганной ланью метнётся на обочину. Через несколько секунд многотонная громада пронесётся мимо, обдав её пылью и сизым дымом; я подбегу к ней, на ходу отчитывая, а Джо будет смотреть на меня снизу вверх в безмолвном ужасе. Потом, когда я наконец возьму её за руку, она расплачется, и я обниму её, забыв о том, что хотела отругать.

Секунда. Две. Мир стал огромным горячим мольбертом. Ещё можно окликнуть, ещё не поздно спасти…

Но, как и в тот проклятый летний день семилетней давности, я ничего не делала. Я просто сидела и вслушивалась в визг мотора. Лёгкий ветерок развевал волосы (я тогда только начала их отращивать ниже плеч), тепло солнца ласкало щеки. А я молчала и бесстрастно смотрела в спину Джо. Только потом, когда пронзительный крик прервётся невыносимым скрипом тормозов, я вскочу с места, выкрикну её имя, брошусь вперёд, не видя света. Но не сейчас.

И это произошло — стремительная чёрная тень вырвалась из смеси красок и накрыла красное пятнышко. Вой. Хруст. Падение. Я услышала собственный смертельный крик — крик ужаса и понимания, что я упустила шанс. Что я могла изменить прошлое, повернув время вспять… не знаю как, но могла… а вместо этого просто повторила самую страшную ошибку в жизни, позволив себе остаться прикованной к качелям.

«Джо! — закричала я. — О Господи, Джо!».

Но лужайки уже не было. И магазина не было. Всё пропало — я оказалась во мгле, и вокруг кружили духи, то ли зелёные, то ли красные. Бестелесные, шепчущие прямо в ухо, не давая проснуться:

«Это ты».

«Ты убила её».

«Убийца!».

«Прекратите! — взмолилась я. Хотела поднять руки, чтобы заткнуть уши, но не нашла ни рук, ни ушей. — Я ни в чём не виновата! Кто вы такие?».

На мгновение перед глазами в темноте возникло лицо — перекошенное от гнева и ярости, с выпученными глазами. От испуга я едва не поперхнулась воздухом.

«Чего вы хотите? Я хочу проснуться!».

«Ты убила свою сестру и посмела прийти в наш замок? Ты хотела найти здесь приют, грязная убийца? Ты думала, это тебе сойдёт с рук?».

Я расплакалась в пустоту. Слёзы срывались с глаз и улетали куда-то далеко на огромной скорости, не касаясь щёк.

«Я не убивала её, — я заходилась в рыданиях. — Она была моей сестрой, как я могла сделать такое? Почему вы мучаете меня? Дайте мне проснуться, и я уйду. Я…».

«Ты не уйдёшь. Мы позволим тебе уйти. Ты сполна заплатишь за своё злодеяние», — в голосах духов слышалось самодовольство. Эти голоса не знали, что такое жалость и милосердие. Тьма была всё такой же глубокой и похожей на дёготь, а я по-прежнему не находила своего тела, витая незримой формой. Мне придётся остаться навечно в этом страшном месте в окружении призраков? Отчаяние накатило на меня, но тут я вспомнила о маленьком друге, и во мне зародилась надежда.

«Киппи! — воззвала я, стараясь пробить ткань сна, который не был сном. — Киппи, милый, помоги мне!».

Он услышал. Я почувствовала это — будто заполыхала спичечная головка в неисчислимой дали. И стала ждать. А призраки витали рядом, проходя сквозь меня. Я слышала их хихикания и перешёптывания, когда они обсуждали, что будут со мной делать.

«Кип…».

Боль! Острая, проникающая — и спасительная; единственное, что могло вырвать меня из неестественного забытья. Я вскочила с громким криком. Зубки бельчонка уже не вонзались в ладонь, но место укуса пульсировало мокрой болью. Кровь шла тонкой струйкой, но мне было не до того.

Просторная комната была по-прежнему пуста — высокие своды, тёмные окна, гладкий каменный пол. Неживой замок с неживыми обитателями. Я не запомнила, как оказалась на ногах. Помню, как целовала Киппи в мордочку и шептала слова благодарности, а потом вдруг разом оказалась в коридоре. Я бежала к выходу. Рюкзак болтался за спиной, вися на одной лямке, фонарь в кармане бил по бёдрам. Киппи испуганно вцепился в моё плечо. Я вся была мокрая от холодного пота, но мне было всё равно. Не терпелось выбраться из этого страшного замка; в любое мгновение холодные руки призраков могли схватить меня за шею.

Я выбежала из коридора, пересекла залу, выскочила из замка через прикотрытую дверь. Перепрыгивая через ступеньки, спустилась по лестнице, прошла мимо каменных львов, которые сторожили подступы к проклятой обители. Тут я остановилась, чтобы перевести дыхание. Всё хорошо. Я выбралась. Больше ничего мне не грозит.

Велико было желание идти прямо к воротам, чтобы скрыться за ними и никогда больше не видеть это каменное строение, но я почему-то обернулась.

Замок был таким же, как несколько часов назад, когда меня покорила его красота. Но как я не замечала ранее, что чёрные окна похожи на глазницы черепа, башни — на рога чёрта, а большой герб, висящий над входом — ни дать ни взять разверзшийся рот? Меня передёрнуло, когда я вспомнила о нечеловеческом, искажённом яростью лице, которое маячило передо мной во сне. Что это было? Какая тёмная сила хотела меня загубить?.. Я не знала. И не хотела знать.

Не желая смотреть на чёрные смоляные очертания замка, я направила луч фонаря вперёд и задержала взгляд на гербе — благо, он был достаточно крупным. Что изображено там, я видела, когда входила — округлый щит, на котором внизу нарисовано восходящее солнце, сверху — полумесяц, опрокидывающийся на спину, а посредине — цветок столетника. Но выгравированную ленту с девизом я в тот раз проглядела. Буквы различить было сложно, но не невозможно.

«Gardner familia magna in tempum vallum».

Я нахмурилась и подалась вперёд, забыв на секунду о призраках и той опасности, которая была в замке. Должно быть, я ошиблась, сказала я себе и прочитала девиз заново. С какой стати моей фамилии находиться на гербе этого покинутого пристанища?

Надпись не изменилась и при повторном чтении. Смысл был для меня совершенно непонятен, но фамилия на гербе принадлежала мне, моей матери и моему отцу; в этом я не сомневалась, несмотря на помутнённый рассудок.

Далеко от замка я не ушла.

Две мили или три — я не считала шаги. Трава, как и раньше, хрустела под ногами, ветер бил по щекам, а Киппи иногда успокаивающе касался шеи своим хвостом — но я воспринимала всё происходящее как-то отстранённо, будто впала в полудрему. Нельзя сказать, что ощущения были в новинку — почти то же самое я испытывала, когда жила в квартире в первые сутки ночи, напрасно надеясь пережить время чёрного савана. Но сейчас чувство отрешённости было сильнее. До этого дня я многого не понимала, но в душе хранила святую уверенность в том, что происходящее можно объяснить — мол, если бы я была умнее, то непременно нашла бы причину ужаса, творящегося вокруг. А теперь… Теперь я не понимала абсолютно ничего. Свет погас; проклятая ночь, наконец, проникла и в мою голову.

Замок посреди пустыря. Духи, живущие в нём. Они хотели затащить меня в бесконечный сон. Монстр, который преследует меня вторую неделю, но чего-то ждёт. Моя фамилия на древнем гербе. Джо — её красное платье, мелькающее в расплывающемся летнем дне. Всё так жутко и необъяснимо. Я чувствовала себя песчинкой, которая сорвалась с края обрыва и летела вниз.

«Не унывай».

Кто это сказал? Я подняла голову. Не травы, не сухая земля, и уж конечно, не та пронырливая девочка-плакса в моей голове. Это сказал Киппи, прошептал мне в ухо.

— Да, — сказала я, не поворачивая головы. — Слушаюсь, капитан. Только знаешь… так трудно не унывать, когда всё летит в тартарары.

«Маяк, — ответствовал Киппи. — Ещё светит Маяк. Ты продолжаешь идти… Это главное».

И правда, Маяк был близко, как никогда. Луч был уже не тонкой спицей голубого цвета, а широкой полосой, касающейся края облаков. Тысячи футов над землёй — и всего десяток миль ходьбы. Не сегодня, так завтра я дойду до него. Упрямый светлячок продолжает жить…

— Это единственное, почему я ещё держусь, — сказала я и скривила губы, представив, что будет со мной, если в один расчудесный миг луч исчезнет с неба, словно его никогда и не было.

«Всё будет хорошо».

— Серьёзно, Киппи, родненький, расскажи мне, что знаешь. Я же чувствую. Ты не такой несмышлёный зверёк, каким кажешься. И нашёл меня в лесу не случайно, не так ли?

«Анна, я…».

— Ах да, ещё и моё имя знаешь. А я вот твоё — нет. Обозвал тебя глупой кличкой из детской книжки, но на самом-то деле тебя по-другому зовут.

Земля пошла буграми, и ходить стало тяжелее.

«Ты не в себе, — сказал Киппи. — Вспомни, ты сама наградила меня даром речи. Твои фантазии ускользают из-под контроля. А я обычный лесной зверь. Киппи. Липпи. Рикки-Тикки-Тави. Назови как хочешь — таково будет моё имя».

— Так я и поверила, — с улыбкой пробормотала я. Слова кончились: не в последнюю очередь из-за того, что мне постоянно приходилось смотреть под ноги, чтобы не оступиться на кочковатой земле. Какие-то засохшие комки почвы валялись всюду. Земля была в рытвинах и котлованах. Может, начинается гора? На меня нашла тревога, но я не замедлила шаги, а наоборот, ускорила. Просто идти — не к этому ли призывал меня бельчонок, сидящий на моём плече. С каждым шагом я ближе к цели, к Маяку…

Как оказалось, Киппи призывал меня не совсем к этому.

«Анна, остановись!» — раздался отчаянный крик в голове. Я замерла, но звуки шагов по мерзлой земле не прекратились. Это была не одна пара ног… десятки.

«Беги! Ради Бога, беги!».

Но я только подняла фонарь, не желая подчиниться приказу Киппи. Хватит мной командовать — такова была капризная мысль. Это стало моей роковой ошибкой.

По бесплодной земле ко мне шли чудовища. Наверное, когда эти твари только родились, то выглядели, как знаменитые «младенцы в медицинских банках». Но, в отличие от тех детей, они не умерли, а выросли. Сейчас они протягивали руки в мою сторону, переставляя ноги с вывернутыми коленями. Лица скручены, растянуты, спина сгорблена, на иных кистях видно до десяти пальцев. Крохотные щелки глаз или наоборот — огромные, размером с чашку, в которых плавает чёрный круг зрачка. Они жмурились от электрического света, но продолжали наступать.

«Мама!» — заголосила маленькая девочка. И на этот раз я готова была к ней присоединиться. Голова загудела, всё ухнуло куда-то вдаль, я осталась одна с этими невообразимыми созданиями.

«Мамочка!».

«Беги же!».

Но ноги подвели меня вместе с рассудком — я стояла, лепетала бессвязные обрывки слов и смотрела на их неотвратимое приближение. Задрожала челюсть, зубы затанцевали друг на друге. Ноги стали мягкими и безвольными; я почувствовала, что вот-вот упаду. Даже если бы я пыталась убежать, вряд ли что-то получилось бы — они подходили сзади тоже. Это я поняла, когда чья-то рука вцепилась в лямку рюкзака. Я вскрикнула и обернулась. Киппи с писком сиганул в темноту. В непродолжительном свете я увидела ухмыляющуюся рожу с выступающими зубами и носом, который срастался с щеками. Потом рюкзак вырвали у меня; лямка затрещала и порвалась. Я оказалась на земле. Фонарь отлетел куда-то в сторону. Я начала кричать. Но скоро перестала слышать собственный визг, когда чудовища собрались надо мной, и чья-то лапа ткнулась в щеку, чья-то — в живот, а зубы кого-то из них впились в кроссовок и прокусили подошву. С огромным трудом я повернула голову вбок и увидела фонарь, лежащий в трёх футах на земле, а над ним сиял неизменный лучик Маяка, и оба продолжали светить…

Когда ты открываешь глаза и видишь свет, то понимаешь, что ещё жива. Если, открыв глаза, находишь только темноту, тебе кажется, что ты мертва.

Судя по медно-красным сполохам, танцующим надо мной, я была жива. Первым моим чувством было раздражение — в который раз одно и то же? Сколько я просыпалась, испытывая недоверие, что продолжаю дышать, и душа ещё остаётся в теле? Может быть, на этот раз мне всё-таки удалось умереть, и эти огни, мельтешащие перед глазами — ангелы небесные, растворяющие передо мной врата Рая?

Не ангелы. Всего лишь бесформенные оранжевые пятна, отбрасываемые огнём костра. Я ощущала на правом боку тёплое дыхание огня. Почему-то я испугалась, как бы не загорелась одежда, и сделала попытку отодвинуться. Зря — ибо тело тут же отреагировало дикой болью. Казалось, с головы до ног я покрыта синяками, ссадинами и ушибами. Возможно, так и было. Я спазматически вдохнула и обнаружила, что во рту не осталось ни капли влаги. Воздух входил в лёгкие, сминая их, как бумагу.

«Воды, — подумала я, не имея возможности высказать своё желание. — Хоть бы кто-нибудь дал воды…».

Я попыталась сфокусировать взгляд на отблесках костра. Пятна стали чёткими и рдяно-оранжевыми. Они колыхались, отплясывая танец на чёрной глине надо мной. Меня это удивило, но в тот момент я неспособна была о чём-то думать, кроме воды. Жажда была сродни физической боли, даже сильнее её. Я перекатила голову на правую щёку, и шейные позвонки хрустнули. Фокус зрения опять «поплыл»; потребовалось время, прежде чем я смогла рассмотреть то, что открылось взору. А когда увидела, то издала судорожный хрип, заменивший крик ужаса.

Я была в пещере. Со сводов свисали большие комки земли. Довольно обширная и высокая пещера освещалась парой костров, которые полыхали в середине. Над пламенем клубился густой чёрный дым, едкий даже на вид. Когда я жгла костры в лесу, дым был голубоватым и лёгким, совсем не таким. Дым поднимался куда-то вверх и там исчезал. Вокруг костров был вырыт кольцевой ров — должно быть, чтобы огонь не распространился по пещере, хотя гореть тут было нечему. Вид огня вызывал жжение на днище глаз.

Но не это привело меня в отчаяние, а существа, которые находились в пещере. Я вспомнила, как видела их за минуту до того, как провалилась в пустоту. Неименуемые твари, омерзительно напоминающие человека, были повсюду. Некоторые копошились возле костров, подкладывая в огонь куски чего-то чёрного. Тройка тварей (у одного рот был перекошен до самого уха) восседала неподалёку. Все свесили бугристые головы на грудь. У дальнего конца пещеры существо с тремя ногами развлекалось тем, что с завидным постоянством пинало в живот маленького недочеловека с длинными зубами, торчащими изо рта наружу. На мой хрип трехногое существо с поразительной реакцией повернуло голову. Я увидела крошечные глазки, которые отражали огонь костров. Словно не глаза это вовсе, а медные монеты. Две из трёх тварей, которые дремали возле меня, зашевелились и подняли головы. Я лихорадочно поскребла ладонью, но в руке оказалась только горстка сухой земли.

Они приближались, медленно и настороженно, а мне не оставалось ничего другого, кроме как беспомощно смотреть на них. Кожа у всех была угристая с осклизлая на вид. Лица напоминали человеческие, но ни одного более-менее нормального. Большинство монстров изучали меня взглядом сосредоточенно, без эмоций, но вот Трехногий лыбился до ушей. Его улыбка вселяла ужас, который касался горла лезвием ножа. Я попыталась отползти, но мышцы превратились в веретено: я слишком долго лежала на земле.

— Е рилиайте, — выдавила я из себя. Должно было получиться «не приближайтесь», но монстры и не думали меня слушаться. Первым до меня добрался один из тех, что спали поблизости, и наклонился, загородив свет. С моей позиции он выглядел чёрным пупырчатым силуэтом. В нос ударил смрадный запах отходов и сырого мяса. Я почувствовала, как вновь теряю сознание. Это было бы спасением. Может, это очередной кошмар, месть духов из покинутого замка, и в следующий раз я очнусь на пустыре, где устроила ночлег?

Монстр поднял руку. Он всё ещё казался сплошной чернотой, поэтому я не сразу поняла, что в руке что-то находится. Продолговатый цилиндрический предмет, похожий на микрофон или… фонарь.

— Ы? — выдал монстр, поднося фонарь вплотную к моему лицу. Рукоятка была обмазана жёлтой слизью. Та же слизь стекала между кривыми пальцами чудовища. Я поспешно закрыла глаза, чтобы не видеть это. Монстр ждал, раскачивая фонарём. Неизвестно, чего он добивался: может, хотел, чтобы я показала, как пользоваться устройством. Вряд ли я могла помочь ему в этом, потому что батарейки в фонаре сели.

Не дождавшись от меня реакции, монстр разочарованно хрюкнул, выпрямился и убрал фонарь. И тут же был сбит с ног сокрушительным пинком Трехногого. Он наконец дошёл до меня и первым делом обрушился на монстра с фонарём. С возмущённым повизгиванием тот отлетел куда-то в сторону, растеряв по пути фонарь. Я было вздохнула свободнее, но тут Трехногий поставил левую ногу на меня, и я оказалась прижатой к земле. Прижатой основательно — так, что грудь перестала вздыматься, и я потеряла возможность дышать. Урод весил не меньше трехсот фунтов.

С полминуты Трехногий гордо оглядывал с такого положения своих сородичей, явно получая удовольствие от своего превосходства надо мной и над ними. Моих жалких попыток вырваться из-под гнета он, скорее всего, не заметил. Когда оранжевый свет костра начал синеть перед глазами, а грудная клетка, как мне казалось, превратилась в желеобразное месиво, он таки соблаговолил убрать ногу. Впрочем, полегчало мне не сильно, потому что существо тут же наклонилось надо мной и прижало свои перепончатые пальцы к моему лицу. Я попыталась закричать, но не сумела: слишком мало воздуха было в лёгких. Пальцы медленно передвигались по лицу от правого уха к левому, от левого уха — к глазам (был жуткий момент, когда я была уверена, что монстр собирается выдавить их), оттуда — к щеке. Так портной ощупывает дорогую ткань, которую дали для пошива платья.

«Чего ему надо? — думала я, балансируя на краю обморока. — Господи, почему он не уберётся от меня?».

Движения пальцев становились резче и быстрее, вдавливая мою голову в землю. Когда кисть Трехногого не закрывала обзор, я видела в омерзительной близости от себя его лицо — самодовольно ухмыляющееся, кривое, хищное. Изо рта на подбородок стекала прозрачная слюна, странным образом вновь пробудившая своим видом смертельную жажду во мне.

Потом кто-то сердито прикрикнул, и Трехногий мгновенно выпрямился, убрав руку с моего лица (впрочем, привкус его пальцев остался гореть клеймом на губах). Он отвернулся от меня — теперь я лицезрела перед собой только тройку мощных, похожих на деревянные балки, ног. Удивительно, как он не расплющил меня в лепешку под своим весом.

Голос того, кто остановил Трехногого, был низким и хриплым. Я ничего не поняла, но уловила общий тон — спокойный и властный; так говорят те, кто облечён властью. Трехногий сердито урчал, потом затих. Когда его визави закончил говорить, монстр нехотя двинулся от меня прочь. Стало светлее, на земляных стенах снова затанцевали красноватые сполохи. Я попыталась рассмотреть, кто мой избавитель, но голова шла кругом от пережитого страха и отвращения. Поняв, что нахожусь в безопасности (хотя бы временно), я закрыла глаза.

Когда я проснулась, свет костров стал намного слабее. На потолке пещеры колыхался одинокий бледно-жёлтый зайчик в форме овала. Я посмотрела в центр пещеры. Костёр догорал. Вокруг него в разнообразных позах расположились на ночлег твари. Некоторые спали молча, иные издавали храп. Один из этой компании бодрствовал даже сейчас: мелкий монстр с выступающими наружу зубами, которого пинал в прошлый раз Трехногий. Он сидел в семи шагах от меня, подобрав ноги под себя, и задумчиво смотрел на костёр, покачиваясь вперёд-назад. Угли внутри рва краснели глазами демона. Я смотрела на эту картину около минуты, потом попыталась сглотнуть слюну и тут же зашлась в коротком сухом кашле. «Часовой» тут же обернулся ко мне. Я стиснула зубы, не давая кашлю продолжаться, но было поздно. Монстр вскочил на ноги и засеменил в мою сторону. Никто из спящих не шелохнулся.

Я попыталась встать, хотя знала, что обречена на провал. Мышцы были обезвожены, а кожа стала шершавой и едва ли не слоистой. Я чувствовала себя высушенной мумией.

Монстр остановился в шаге от меня. Лицо его было плохо видно, но мне показалось, что он смотрит на меня с тревогой и заинтересованностью. Это меня приободрило. Я решила попросить у него воды. Пить хотелось до колик в желудке.

— Вода, — сказала и закашлялась снова. — Пить…

— Оа, — дружелюбно кивнул монстр. Он улыбнулся, и зубы выступили изо рта ещё больше. — Оа. Ить.

Я была близка к отчаянию. Неужели я так и умру от жажды, лёжа здесь?

— Вода, — повторила я и облизнула губы, стараясь делать глотательные движения. — Вода…

— Оа, — согласился он и наклонился ко мне, будто хотел расслышать лучше. В нос ударил кислый запах мочевины. Тем не менее, сильного отвращения я не испытала. — Оа.

«Он не понимает. Никто здесь не понимает меня». Будь в теле жидкости чуть больше, я бы заплакала.

Но, как оказалось, суть моей просьбы Длиннозубый всё-таки уразумел. Немного выждав, он повернулся и заковылял прочь. Я потеряла его из виду и стала оглядывать спящих тварей. Какой из них мог быть тем Главным, который избавил меня от навязчивого внимания Трехногого? На вид все они были на редкость уродливыми, и выделить кого-то одного я не могла. Трехногий распластался на спине справа от костра, раскинув ноги по сторонам. Толстый живот монстра вздымался и опадал. Возле него лежало чудо-юдо с наростом на спине, форма которого подозрительно напоминала младенческую фигуру. Я зажмурилась. Куда я попала? Что это за выродки? Место им в страшных сказках и в зонах радиационного заражения, которыми нас пугает телевидение, но… здесь? Что со мной будет?

Костёр затрещал, зайчик на потолке пещеры пустился в пляс. Из сумрака дальней стороны пещеры выплыл Длиннозубый. Он что-то нёс на руках, подняв высоко перед собой. Какой-то камень. И при этом лыбился так, что зубы обнажились до корней. Ступал он тихо, чтобы не будить сородичей.

Он пришёл ко мне, и я увидела, что в руках у него действительно камень — цельная глыба круглой формы. С одной стороны глыбы было углубление, там плескалось что-то, переливающееся рябью в свете костра. Пальцы Длиннозубого неловко скользнули по боку этой самодельной чаши, и жидкость выплеснулась на моё лицо. Я высунула язык и слизнула капли с подбородка. Вода. Должно быть, монстр ходил к источнику воды. Желудок встал колом внутри живота.

— Оа, — удовлетворённо сказал монстр и положил чашу на мою грудь. Вес камня мешал дышать (особенно после недавнего издевательства над лёгкими со стороны Трехногого). Но я тут же вцепилась пальцами в бока чаши и начала накренять её, ибо поднимать камень не было сил. По дороге добрая половина живительной влаги пролилась, но я всё-таки донесла какую-то её часть до рта. Большего наслаждения я не испытывала в жизни. Я глотнула всего четыре раза, прежде чем вода кончилась. Потом последовала реакция — надсадный кашель, рвотные позывы и зелёные искры перед глазами. Чаша свалилась на землю. Длиннозубый быстро присел и поднял её.

Первой мыслью, когда я откашлялась, было: «И это ВСЁ?». Вода вернула мне чувства: если раньше я не ощущала ничего, то теперь тело наполнилось тяжестью, а рот начал гореть, словно изъеденный кислотой. Я подняла глаза на Длиннозубого. Он продолжал улыбаться.

— Оа, — сказал он.

— Да, — ответила я. На этот раз голос был совсем другим. — Вода. Принеси ещё. Пожалуйста. Воды…

Не говоря ничего, он отправился на второй поход, и за это я в него почти влюбилась. Правда, благодарность быстро затмили другие, гораздо более приземленные и неприятные ощущения. Голод, например. Организм понял, что его не собираются обрекать на смерть, и с облегчением возобновил свои требования. Воды. Еды. Справить нужду. Размять окаменевшие мышцы. Но я была слишком слаба, чтобы что-то делать.

Когда Оа (так я про себя нарекла Длиннозубого; хоть какое-то имя в этой безымянной толпе) вернулся во второй раз, мне удалось не пролить ни капли воды из чаши. И пила я медленнее, с расстановкой, чувствуя кончиком языка немного солёный привкус. Истерия желудка прекратилась. Я бы не отказалась и от третьей чаши, но решила, что испытывать далее благосклонность монстра, пусть и такого обходительного, не стоит.

— Спасибо, — сказала я, положив чашу на землю. — Большое спасибо.

Он опять заулыбался, и эта улыбка, которая иному не приснилась бы в страшном сне, показалась мне приятной. Я опёрлась локтями о землю и попыталась присесть. Голова кружилась, но мне наверняка удалось бы подняться, если бы не Оа, который довольно грубо толкнул меня обратно. Земля под головой была мягкой, так что при падении я не поранилась. Оа перестал растягивать губы в улыбке. Корни зубов спрятались за серыми губами. Он дважды покачал головой, ясно давая понять — вставать нельзя. Страх снова вполз в мой разум ледяной струёй.

«Что они хотят со мной сделать?».

Монстры спали, а вода ненадолго дала мне какие-то силы. Может, когда они проснутся, шанса убежать уже не выдастся. Если бы не длиннозубый часовой, который каланчой высился надо мной, я бы кое-как встала и искала выход из этой пещеры…

Кстати, а пещера ли это? Я нигде не видела каменных сводов — только земля, мягкая и местами осыпающаяся. Должно быть, это подземное укрытие по типу землянки, только очень большое.

— Дай мне уйти, — обратилась я к монстру. — Пожалуйста. Мне надо уйти. Понимаешь?

Оа не знал моего языка, но прекрасно понял, о чём я говорю — и опять покачал головой, решительно и упрямо, как заартачившийся осёл. Он не поможет мне, подумала я. Не даст умереть, но уйти тоже не позволит.

В любом случае, мне нужно было встать хотя бы затем, чтобы облегчиться. Только как ему это объяснишь? Я даже не стала пытаться. Пока я могла терпеть. Может, когда проснутся родичи Оа, мне удастся столковаться с кем-нибудь более сообразительным. В худшем случае проблема просто выпадет из круга моих беспокойств.

Пока Оа неотрывно смотрел на меня, я решила заняться самообследованием. Тело продолжало болеть — меня слишком долго волокли по земле и успели понаставить синяков. Вроде бы я даже смутно вспоминала это путешествие — за ноги меня тянули сильные руки, а голова то и дело билась о кочки. Я не отключилась полностью в тот момент, когда на меня напали уродцы — сознание затуманилось, но крохотный огонёк продолжал светить на какой-то забытой сторонке. Я помнила, как раздался резкий окрик, и толпа монстров осадила назад. Должно быть, это пришёл Главный. Далее урывками вспоминалось, как меня тащили в темноте, особо не заботясь о моём здоровье. Примерно на половине пути я вырубилась по-настоящему и очнулась уже в подземелье.

«Маяк, — подумала я. — Мне нужно было идти к нему. Киппи говорил мне, что надо спешить. А я лежу здесь в плену у каких-то мутантов. Теперь-то я точно опоздала».

Киппи. Где он сейчас? Я надеялась, что существа не схватили его. Но даже если ему повезло, то бельчонок умрёт от голода и холода на этих ночных землях. Такой серьёзный, иногда даже циничный… и умрёт. А я не дойду до желанного Маяка. Кто знал, что эта история закончится столь бесславно.

В невесёлых раздумьях я лежала не меньше часа. Всё это время Оа восседал рядом, не сводя с меня глаз. Потом в пещеру пришёл Главный.

Окружающее умиротворение погрузило меня в негу; я задремала и перестала замечать происходящее рядом. Поэтому, когда раздался громкий голос, разом поднявший монстров на ноги, я вскрикнула от неожиданности.

Безмолвие кончилось. Все те, кто разлеглись у догорающего костра, вскочили и начали суетиться. Похоже, обязанность каждого была расписана давно: никто не остался на месте, все пошли заниматься делом. Одни чудовища отправились за водой, водрузив на спины камни с углублениями, другие начали кидать в костёр чёрные куски горючего, от которых пламя приобретало синеватый цвет. Оа тоже быстро встал и ушёл от меня. Кажется, он направился к Главному. Я до рези в глазах пыталась разглядеть смутную фигуру, которая не выходила из тени на той стороне пещеры. Если взор меня не обманывал, ростом он был с обычного человека. Это меня немного разочаровало — я полагала, что вожаком стаи должен быть самый крупный и свирепый самец. В толпе спавших у огня были те, кто был без малого в два раза выше Главного.

Оа что-то пробормотал Главному, но ответа не дождался. Это меня растревожило. Не нужно иметь семи пядей на лбу, чтобы догадаться: длиннозубый монстр докладывал вожаку о том, какую ночь он провёл, охраняя меня. Я понимала, что моя жизнь сейчас находится во власти этой безликой тени, наделённой властью. А он не удостаивает одним словцом того, кто рассказывает обо мне. Словно ему всё равно…

Между тем время бежало, и суета в пещере становилась всё более организованной. Вернулись монстры, которые отправились за водой, костёр разгорелся с новой силой, куча горючего рядом с огнём тоже восполнилась — новые чёрные камешки приносили четверо самых мелких чудовищ, которые, кажется, занимались в этой компании выполнением черновой работы. Иные монстры закончили отведённую им работу и уселись вокруг костра. Большинство из них нет-нет, да и кидало любопытные взгляды в мою сторону. Когда они смотрели на меня, я закрывала глаза. Я сплю, меня не трогать.

Наконец, из командировки вернулся Трехногий, неся на могучих плечах тушу зверя. Обитатели пещеры приветствовали его одобрительным воем. Дичь напоминала лося, но выглядела крупнее; шея свёрнута, голова болтается из стороны в сторону с каждым шагом охотника, из пасти сочится кровь. Мне стало нехорошо. Тем более что Трехногий, скидывая дичь с плеч, одарил меня своей внушающей ужас ухмылкой. Я не успела притвориться спящей и встретилась взглядом с этим гигантом с лопающимися под серой кожей мышцами. В тот миг я заметила одну неприятную деталь: из всей толпы, которая копошилась возле убитого животного, Трехногий был единственным, у которого имелся детородный орган. У других я не заприметила такого. Все были либо самками, либо кастратами.

Я ждала, что надвигающимся пиршеством будет заправлять Главный, который в кои-то веки покинет убежище сумрака, но он остался на своём месте. Оа вернулся в круг, Трехногий заголосил дурным тоном, произнеся какой-то клич, и все набросились на зверя, раздирая его когтями на части. На пол хлынула кровь. Вскоре все чудовища топтались на хлюпающей красной луже. Обрывки шкуры, куски мяса и кости летели во все стороны; маленькие твари, которые не могли дотянуться до вожделенной пищи, занимались тем, что подбирали крошки, упавшие на землю, и без долгих раздумий совали в рот. Большой монстр с четырьмя глазами-блюдцами отправил себе в горло внушительный кусок мяса, за что тут же получил затрещину от своего сородича, который пытался завладеть тем же куском. Завязалась потасовка; чем она окончилась, я не увидела, потому что отвернулась к стене. Меня тошнило. В участи бедного зверя я видела саму себя в будущем.

Пир продолжался довольно долго, и к его концу все монстры были с ног до голов обмазаны кровью. От животного остались только кости, рога и копыта; впрочем, их тоже подобрали и проворно унесли с собой. Толпа разбрелась по пещере. Я с благоговейным трепетом следила за фигурой Главного, который, похоже, вообще уснул стоя.

Трехногий с видом победителя расхаживал взад-вперёд, поглаживая солидный бугристый живот, и все почтительно уступали ему дорогу. На меня он изредка косился, но подходить в присутствии вожака не решался. Теперь я стала молиться, чтобы Главный не ушёл обратно в своё логово.

Зато ко мне подошёл Оа, боязливо оглядываясь через плечо. На лице сияла дружелюбная зубастая улыбка. Он стал что-то увлечённо рассказывать мне на своём языке (если это вообще был язык), но я покачала головой, давая ему понять, что ничего не смыслю в его словах. Он сник. Испугавшись, что он уйдёт, я подняла руку:

— Постой… я хочу у тебя кое-что спросить.

Монстр недоумённо уставился на меня и почесал рукой затылок с редким клоком чёрных волос.

— Кто он? — прошептал я, тайком указывая на Главного. — Почему он всё время стоит и смотрит?

Оа посмотрел туда, куда я показывал и издал низкий горловой звук. Резким движением он шлёпнул меня по руке, заставляя опустить её. Я стиснула зубы, когда костяшки моих пальцев ударились о камешек на земле.

— Ну, так кто он? — шёпотом спросила я. — Что он собирается делать?

Оа наклонился ко мне вплотную; запах от него шёл невыносимый. Я ждала ответа.

— Изрл, — сказал он. — Изрл.

— И что это означает?

Я ничего не понимала. Оа раздосадованно нахмурился и ткнул пальцем в мою сторону, едва не попав в глаз:

— Изрл.

— Я?

— А, — он согласно закивал и снова заулыбался. — Изрл.

— Нет, ты меня не так понял. Я спрашиваю о нём, — рука дёрнулась было вверх, но я вовремя сдержалась. — Кто он?

Может, Оа сказал бы ещё что-нибудь, но ему не дали возможности. Спокойный хриплый голос с командирскими оттенками перекрыл все остальные голоса; монстры замерли и начали пятиться прочь от центра пещеры, прижимаясь к стенам. Оа тоже ускакал от меня, как от прокажённой. Единственным, кто медлил с исполнением приказа, был Трехногий, который секунду-другую не сходил с места с выражением тупого упрямства на лице. Но и он не смог выдержать дольше и поплёлся вслед за остальными.

«Что происходит?». Я беспокойно заворочалась на своём месте. Пространство вокруг костра опустело. Рядом с огнём сиротливо валялись только кусочки горючего, старые и свежие кости да продолговатый чёрный предмет, в котором я узнала свой злосчастный фонарь.

Стоило тому, кто одним приказом разогнал всю свору, сделать первый шаг в сторону света, я не сводила с него глаз. Главный шёл медленно, с достоинством. Когда, наконец, отблеск костра осветил Главного, мне пришлось закрыть рот ладонью, чтобы сдержать крик удивления.

Главный был человеком!

Он был среднего роста, но из-за непропорционально широких плеч и косматой головы казался низким и немного приплюснутым. Но кожа была гладкой и светлой, и никакие уродства в глаза не бросались. А главное — его взгляд был ясным, осмысленным… человеческим. Из одежды на нём была только широкая набедренная повязка. Учитывая, что остальным обитателям пещеры одежда была незнакома, это можно было счесть за знак отличия.

Он подошёл к костру неспешной походкой, пока я в углу старалась прийти в себя. Человек среди этого сборища! Как он здесь оказался? Почему твари признали его своим вожаком? Почему он так долго прятался от меня? Вопросы множились. Я лежала и смотрела, как Главный мрачно оглядывает все углы пещеры. Он что-то сказал, и это прозвучало как животное рычание. Должно быть, он говорил на языке монстров. Странно было слышать такие звуки из человеческих уст, но удивиться как следует мне не хватило времени: не успело утихнуть эхо голоса Главного, как несколько тварей выбежали из тени и бросились в мою сторону.

— Что происходит? — Главный отвернулся от меня. Может, он не понимает мой язык? — Что случи…

Меня бесцеремонно подняли в воздух. Кто-то вцепился в запястье, кто-то — в голень. Тело опять пронизала боль; я застонала. Главный что-то недовольно проворчал, и монстры перестали тянуть меня каждый в свою сторону. Держа за руки и ноги, они стремительно понесли меня вперёд, в сторону мрака, из которого появился Главный. Краем глаз я заметила, как он развернулся и всё той же степенной походкой направился за нами.

Мне стало действительно страшно. Я не понимала, что происходит. Куда они меня несут? Будь Оа среди тех, кто держал меня, я, возможно, смогла бы что-то выяснить, но его тут не было. К моему облегчению, среди «конвоя» не наблюдалось и Трехногого.

Свет перемежался с тьмой, потом мы попали в полосу сумрака, и я перестала что-либо различать. Время от времени чувствовала, как рука или нога соскальзывает с хватки монстров, и с ужасом представляла, как шмякнусь на кочковатую землю, но они тут же хватались за меня покрепче.

Потом я привыкла к ритму странной прогулки и больше не делала попыток трепыхаться. Гадать, что будет дальше, тоже перестала, потому что воображение рисовало картины одна хуже другой. Вместо этого я сосредоточилась на воспоминаниях о прошлых днях, когда мы на пару с Киппи преодолевали милю за милей. Как будто это было сто лет назад — хотя едва ли прошло более двух суток. Лес, пустырь, замок… Маяк вспоминался в последнюю очередь. В этом зловонном подземелье он казался вещью скорее выдуманной, чем реально существующей.

Вскоре мы прибыли на место. Ещё до того, как меня положили на землю, я услышала тихое журчание воды. Течение. Должно быть, здесь черпал воду для меня Оа.

Меня опустили вниз достаточно бережно, так что особых мучений я не испытала. Земля была сырой и рыхлой, она тут же прилипла к моим волосам. Лежать и слушать плеск воды было невыносимо. Я перевернулась на живот и попыталась проползти вперёд в поисках водоёма, но один из монстров издал предупреждающий рык. Я покорно замерла.

Молчание длилось три минуты, пока не пришёл Главный. Я услышала сзади знакомый густой голос. Монстры отошли в сторону, пусть и не покинули это место совсем. Но они стали безликими наблюдателями, и легко было вообразить, будто возле подземного ручейка нет никого, кроме меня и того, по чьей воле меня сюда привели.

Я ждала, что скажет Главный. Но он хранил молчание, и мне пришлось взять инициативу на себя:

— Вы здесь?

Тон получился дрожащий и донельзя жалобный. Таким голосом просят милостыню отчаявшиеся сироты.

Главный безмолвствовал. Я не могла его видеть, но знала, что он не ушёл. Течение переливалось звонким хрусталём в темноте. Я сглотнула слюну, чтобы как-то промочить пересохшее горло.

— Кто вы?

На этот раз он двинулся ко мне ближе — шорох шагов навис надо мной, и я внутренне сжалась, как щенок, ожидающий пинка. Я была уверена — что бы сейчас ни случилось, хорошего в этом не будет. Какая-то часть сознания уже готовилась к неминуемой смерти.

Тут он заговорил. Голос был хриплым, и слова я различала с трудом — но различала!

— У меня нет имени, — сказал Главный. — Но они называют меня Изрл. Это означает «человек».

Напиться до одури водой было сказочным удовольствием, но наедаться, к моему разочарованию, оказалось не так приятно. Во рту за последние дни возникло множество мелких нарывов — организму не хватало витаминов. Когда я грызла мясо, боли в этих ранках изрядно портили мне радость от трапезы. Но я не прекращала засовывать в рот холодные куски несолёного жареного мяса. Глотала их, даже не дожёвывая — желудок требовал ещё… и ещё. Я отдавала себе отчёт, что в результате пиршества у меня вполне может произойти заворот кишок, но не могла остановиться. Лишь когда последний кусок мяса оказался у меня в животе, я разрешила себе подумать о чём-то ещё, кроме еды.

Человек, которого здесь звали Изрл, находился рядом. Я сидела возле водоёма, опустив ноги в прохладную воду, а он стоял за моей спиной. По крайней мере, стоял там раньше — в темноте я не могла его видеть, а он умел перемещаться бесшумно (и очень быстро). С таким же успехом он мог сейчас сидеть возле меня, и я бы продолжала думать, что он находится там, где был раньше.

— Спасибо, — сказала я, вытирая рукавом слюну. Живот забурчал, присоединяясь к благодарности.

— Не за что, — учтиво ответил Изрл. — Мяса могло бы быть больше, если бы ты пришла к нам в день охоты. В этот день вся пещера выбирается наружу в поисках дичи. А так — жалкие остатки… Ты, должно быть, понимаешь, что мясо здесь жарю только я.

— Да, — я поморщилась, вспомнив о кровавом пире. Несколько секунд мы молчали, потом я вспомнила, что не представилась своему благодетелю.

— Меня зовут Анна.

— Хорошее имя. Человеческое. У меня наверняка тоже было когда-то.

— Ты не помнишь своего имени?

— Нет. Я потратил не один час, чтобы вспомнить его, но не смог.

— Слушай, — я повернулась на звук его голоса. — А как ты сюда попал? И когда? Где ты жил до наступления темноты?

— Темноты? — в вопросе чувствовалось недоумение.

— Ну да. Две недели назад — помнишь? Солнце село и не взошло.

Повисла пауза. Затем Изрл сказал, разделяя слова:

— Сколько я себя помню, в здешних краях всегда была темнота.

Я похолодела.

— Ты хочешь сказать… но… сколько ты здесь живёшь?

— Поначалу я считал дни и месяцы. Потом забросил это дело. Бесполезно. Думаю, не меньше пяти лет. Может, шесть. Или семь.

— Но этого не может быть, — мои мысли совершенно заплутали в лабиринте неразрешимых загадок. Я чувствовала, как теперь не тело, а разум трещит по швам. — Ведь две недели назад всё было хорошо… потом я проснулась, и…

— Не пытайся понять, — услышала я голос Изрла. — Здесь слишком много тайн. Я думаю, лучше принять всё, как есть, и не ломать попусту голову. В своё время я пришёл к такому выводу.

Я обхватила голову руками. Должно быть, Изрл прав. В течение всего своего путешествия я сталкивалась с непонятными, необъяснимыми вещами. Как я смогу их понять? А если пойму — что в моих силах сделать? Проще прекратить себя мучить и смириться.

Но это свербящее чувство, засевшее в мозгу — чувство неправильности, исковерканности, — не оставляло меня. От него нельзя было отмахнуться.

— Расскажи о себе, — попросил человек, который стоял в темноте. — О том, где ты жила раньше. Каким был твой мир. Может, мне удастся что-то вспомнить, когда я услышу…

Я опустила руку в прохладную воду. Течение щекотало ладонь. Мне не очень хотелось вспоминать о прежних днях, потому что воспоминания приносили тоску. Но раз Изрл просит… Я закрыла глаза.

— Я жила в городе, — сказала я. — В маленьком городке в лесу. У меня были родители, мать и отец. То есть… — я запнулась. — Они у меня есть и сейчас. Просто что-то случилось со мной, а с ними, наверное, как раз всё в порядке…

Словно прорвалась тонкая плотина, яркие образы режних солнечных дней хлынули на меня волной, и я едва не захлебнулась в их устрашающем натиске. Летние ужины на залитой светом кухне, шоколадный пудинг, который мама умела готовить так, как никто другая. Беседы с отцом в его комнате, совместный просмотр телевикторин. Наши походы по магазинам, наши пикники в Зелёной Роще, поездка в Диснейленд пять лет назад…

А ещё я снова почувствовала тот сладковато-кислый вкус во рту, которым закончилось моё безбедное существование. Апельсиновые дольки, ломтики солнечного света, которые я приняла из рук матери, прежде чем отправиться спать. Я провела языком по нёбу, чтобы прогнать терпкий цитрусовый вкус, но он остался гореть в каждой ранке на языке.

Не плакать, сказала я себе. Не здесь и не сейчас. В другое время я, может, и поревела бы, но мне не хотелось выглядеть так перед Изрлом. Тем более что он ждал моего рассказа.

Стараясь не выдать дрожи в голосе, я вкратце пересказала ему свою историю. Конечно, не стала останавливаться на таких несуразностях, как духи, обитающие в замке, или сказка об Осевых часах. Зато рассказала о часовых стрелках, сорванных с ратуши, о своём противостоянии с волком, о Киппи, о Тейлоре Гранте. Он ни разу меня не перебивал, даже тогда, когда я теряла нить мыслей и оставляла что-то без должного внимания.

— Потом я увидела этих… — я запнулась, подбирая слово, но решила, что лучше называть вещи своими именами. — … монстров. И потеряла сознание. Когда очнулась, была уже здесь.

— Да, — отозвался Изрл медленно; кажется, он над чем-то раздумывал. — У нас как раз была вылазка на поверхность, и мы наткнулись на тебя. Хорошо, что я подоспел. — Он замолчал, потом добавил извиняющимся тоном. — Они до этого несколько дней ничего не ели.

Меня зазнобило, но в темноте Изрл этого не заметил.

— Я хочу сказать, — продолжал он, — что они не так кровожадны, как ты могла подумать. И разум у них есть, только… подавленный их естеством. Я живу с ними много лет и хорошо изучил их.

— Я понимаю, — сказала я, а сама вспоминала плотоядную ухмылку Трехногого.

«Этой твари я никогда не буду симпатизировать. Никогда».

— Когда я впервые увидел их, тоже был в ужасе, — голос Изрла потеплел. Я могла бы биться об заклад, что он сейчас с нежностью смотрит в стороны тёмных углов, где притаились наши сопровождающие. — Хотя я ничего не помнил из своей прошлой жизни, у меня с собой кое-что было. Двустволка с полным патронташем. И я не забыл, как ей пользоваться.

Я легко могла вообразить ужас примитивных тварей перед «огнедышащей палкой». Скольких, интересно, пришлось убить Изрлу, прежде чем они признали за ним господство?

— Я стал их вожаком. Они поначалу боялись меня и ненавидели, и я ни один день не мог провести спокойно. Приходилось засыпать в обнимку с ружьём. К тому же зарядов у меня было мало, и я боялся, что в случае общего бунта не смогу отбиться. Но этого не случилось. Я научил их поддерживать огонь — до меня они грелись только возле источников горячих испарений. Я учил их вести организованную охоту и отбиваться от подземных хищников. Такие тут тоже водятся, знаешь. Не думаю, что подобные чудовища существуют в том мире, где я жил раньше.

Я боязливо оглянулась через плечо — а вдруг, пока мы разговариваем, эти хищники уже подкрадываются к нам? Но я ничего не увидела. Извечная, гнетущая темнота владычествовала в подземелье.

— Как они к тебе относятся сейчас? — спросила я.

Изрл, кажется, улыбнулся:

— Принимают за бога. По крайней мере, большинство. Есть и такие, кто хочет оспорить власть чужака. Видишь ли, до меня у них главными в племени считались продолжатели рода. Не все они способны к воспроизведению потомства, поэтому тот, кто может сделать детёныша самкам, пользуется среди них практически неограниченным авторитетом. Сейчас среди них только один продолжатель рода, и большой опасности ждать от него вряд ли стоит. К тому же он из смышлёных… Понимает, что я нужен племени. Конечно, я на всякий случай всегда начеку.

«И правильно, — подумала я. — С этим Трехногим ухо нужно держать востро».

Изрл замолчал. Воспользовавшись этим, я решила сменить тему:

— Ты сказал, что, когда вы меня нашли, у вас была вылазка на землю?

Ответа я дождалась не сразу. Наконец, он медленно, с видимой неохотой сказал:

— Да, это так.

— Тогда ты должен был видеть свет Маяка — синий луч на небе. Я шла туда, пока не столкнулась с вами.

— Синий луч? — в голосе Изрла сквозило удивление. — Нет, ничего подобного не замечал. Я привык, что небо всегда тёмное, без единой звезды. Если бы что-то появилось на небе, я бы видел.

Я так и осталась сидеть с раскрытым ртом. Нехорошее ощущение скрутило живот. Мне пришлось крепко зажмуриться и несколько раз глубоко вдохнуть сырой воздух, чтобы тьма перестала крутиться юлой.

— Но я же видела…

Я запнулась. Страшная мысль пронзила мозг: а что, если как раз после того, как я упала в обморок, Маяк погас, и Изрл не успел его увидеть? Могло такое быть?

Нет, сказала я себе. Не могло. Это всего лишь одна из причуд бесконечной ночи. Маяк стоит на месте.

— Я должна увидеть это сама, — решительно заявила я. — Изрл, ты должен вывести меня на поверхность. Если Маяк там, мы можем вместе отправиться к нему. Там наше спасение.

— Спасение? — голос Изрла как будто стал ближе. Интонации стали холодными, и это мне не понравилось. — Спасение от чего? Я ничего не помню о прошлой жизни. Всё, что мне известно, это то, что я здесь, что меня здесь уважают и я обладаю кой-какой властью. Это место стало мне домом. У меня нет желания покидать его.

— Ну хорошо, — поспешно заверила я, гадая, к чему бы эта отчуждённость, почти враждебность, в его голосе. — Но мне-то всё равно нужно наверх. Я должна, пусть и в одиночку, добраться до этого Маяка.

— Что ты надеешься там найти? Вдруг там ничего не окажется? Или ты что-то такое знаешь об этом месте?

Я подумала о своих снах, где был Маяк, о безумной, болезненной надежде, которая охватила меня при взгляде на него, и поняла, что мне нечего ответить. Выждав, Изрл начал говорить сам:

— Я тебе кое-что расскажу. Три дня назад — за двое суток до того, как ты пришла — случилось странное. У нас в пещере погасли все огни, словно под дуновением ветра, хотя никакого ветра не было. Мы остались в темноте. Могла начаться паника. Мне удалось кое-как собрать всех в одну толпу. Мы стояли и ждали, что будет дальше. Никто не имел понятия, что происходит, даже я был сбит с толку.

Я слушала, проводя ладонью по спокойной воде.

— Затем я услышал голос. Кто-то говорил с нами оттуда, с поверхности. Мы все услышали. Но понимал этот голос только я, потому что он принадлежал человеку, — Изрл выдержал паузу. — Впервые за всё время, проведённое здесь, я услышал человеческую речь. Но это меня не обрадовало.

Он опять умолк на несколько секунд, и я вдруг поняла, что он намеревается сказать. Моя рука перестала качаться. Я замерла в безмолвном ужасе. Изрл высился прямо за моей спиной.

— Голос сказал, что скоро через пустырь пройдёт девушка. Он сказал, что мы должны её остановить и держать у себя, пока он не заберёт её. Иначе, — опять пауза, зияющая космической пустотой, — иначе всем нам придёт конец. Не выживет никто.

Его ладонь — тяжёлая, мозолистая, будто высеченная из камня, — опустилась на моё плечо, пригвоздив к месту. Я смотрела в тёмное ничто перед собой и машинально покусывала ранки во рту. Мысли пропали.

— Я ничего тебе не сделаю, Анна. И никому из них тоже не позволю тебя тронуть. Но не отпущу тебя наверх. Ведь я всё-таки вожак, — горькая ирония чувствовалась в сухом смешке. — Благополучие племени для меня важнее всего.

Той ночью мне приснился очень плохой сон. Раньше, когда я была побита и изморена, сон был похож на провал в глубокую яму — отсутствие сознания, ничего более. Теперь было иначе.

Я проснулась от собственных судорог, хватая ртом воздух. Слава Богу, не закричала, иначе перебудила бы половину пещеры. Костёр опять ослабел. Знакомый одинокий желтый зайчик смотрел на меня с потолка. Часовой восседал поодаль — не Оа, а другой, с до того угрюмым выражением покрытого волдырями лица, что мне не хотелось смотреть на него.

Когда дыхание выровнялось, я зажмурилась и попыталась заснуть снова. Но все остатки неги испарились окончательно при мысли о том, что сон был не простым. Может статься, он был вещим. И воплотится в реальность, если я буду покорно лежать на месте, как овечка на заклание.

Мне нужно бежать, сказала я себе в который раз. Чем скорее, тем лучше.

Монстр сидел ко мне боком, уставившись на пламя огня. В водянистых рыбьих глазах не было ни малейшего намёка на сонливость. Из остальной толпы тварей на первый взгляд никто не бодрствовал. Изрл ушёл в своё место в глубине пещеры. Отдельный ночлег обеспечивал ему дистанцию, необходимую вожаку стаи, и безопасность.

Может, сейчас? У меня достаточно сил, чтобы подняться и идти. Встать и прокрасться к выходу, пока часовой следит за игрой огня…

Нет, бесполезно. Он всё видит. Стоит мне приподняться, как урод тут же повернётся ко мне и угрожающе обнажит клыки.

Проскочила сумасшедшая идея: изобразить конвульсии, подозвать к себе часового, а когда он наклонится надо мной, как-нибудь оглушить его, и путь к свободе будет открыт. Хороший план, жаль только, что неосуществимый. Я вполне трезво оценивала свои физические возможности.

Значит, бежать нельзя. Во всяком случае, не сейчас.

Утром сюда вернётся их вожак. Я подумала о том, чтобы вновь попытаться до него достучаться. Ведь он не монстр, он — человек. Неужели он допустит, чтобы меня забрало то невидимое чудище?

«Да, — зло ответила я. — Он это сделает, можешь не сомневаться».

Я извела все мольбы и слёзы на то, чтобы разжалобить Изрла. Я готова была ползать перед ним на коленях, лишь чтобы он отпустил меня на волю. Я пресмыкалась перед ним, умоляла его не губить меня. Слепой страх перечеркнул всё: гордость, выдержку, жалкие останки той девушки, которая некогда вышла из города на дорогу. Меня трясло. Я вновь и вновь взывала к единственному человеку в подземелье. Изъяви он какой-то намёк на то, что желает меня, я бы легла под него без раздумий. Но он оставался глухим и безучастным, как заведённый повторяя, что не может, не может, не может этого сделать.

Сейчас, вспоминая об этом, я покрылась пунцовой краской от смешанного чувства стыда и злости. Как я могла так опуститься? Я поджала губы и дала себе слово больше никогда ничего не просить у Изрла. Он мне не друг. Он — мой враг. Всего лишь один из этих монстров… самый опасный.

Сколько у меня времени на то, чтобы вырваться из плена? Чудовище говорило с Изрлом за два дня до моего прихода. С той поры прошло четверо суток. По всем подсчётам, осталось немного. Чудовище может прийти прямо сейчас, и все мои думы станут бессмысленными.

«… сказал, что скоро через пустырь пройдёт девушка. Он сказал, что мы должны её остановить».

Чудовище знало, что я иду к Маяку. Оно следило за мной. Я вспомнила о странном ощущении, которое тревожило меня ещё с города — чьё-то далёкое и незримое присутствие, безмолвное, но недоброжелательное. ОНО, как я нарекла его. Вот кто побывал здесь.

И если я попаду в его когти, мне несдобровать.

Я провела языком по нёбу. Горло опять начало пересыхать. Когда «отбой» кончится, Изрл принесёт мне поесть и попить, он обещал. Пожалуй, можно попытать счастья сразу после завтрака, в час всеобщей суматохи.

Больше этой ночью я глаз не смыкала. Когда последние куски торфа догорели в костре, у меня уже был план. Теперь всё зависело от меня самой.

— Анна? Анна, проснись. Я принёс тебе поесть.

Изрл склонился надо мной, загораживая свет. Я приоткрыла веки, изображая сонливость, и несколько раз слабо кашлянула. Рядом на гладком камне лежали несколько почерневших кусков мяса и знакомая ёмкость с водой. Изрл, собравшийся было уйти (я поняла, что он не очень хочет, чтобы вся пещера видела нас ведущими задушевные беседы), обернулся и с тревогой посмотрел на меня:

— С тобой всё в порядке?

— Нет, — я прикоснулась рукой к шее. — Болит горло. Трудно дышать…

— Наверное, простудилась, — он покачал головой.

Вместо ответа я издала надсадный кашель, скрючившись пополам.

— Вот что, — Изрл нахмурился. — Давай-ка перенесём тебя ближе к теплу.

— Не надо, — слабо запротестовала я, внутренне ликуя. Он уже давал приказ монстрам. Минуту спустя я лежала рядом с костром, и правый бок буквально плавился от жара. Проведи я здесь хотя бы два часа, то превратилась бы в обугленную головёшку. Но я не собиралась залежаться на новом месте.

Монстры обходили меня на расстоянии нескольких шагов и старались не обращать на меня внимания (должно быть, Изрл пригрозил им карами, если будут мне докучать). Трехногий ушёл на охоту, ну и слава Богу.

Я подцепила пальцами кусок мяса и положила в рот, по-прежнему изображая смертельную слабость. Я знала, что Изрл смотрит на меня, и испытывала злобное удовлетворение: мол, смотри, до чего ты меня довёл. А что, если я возьму да умру от упадка сил до того, как вернётся твой всемогущий монстр? Что ты тогда будешь делать, вожак?

Когда я закончила скудную трапезу, Изрл наплевал на свои предрассудки и подошёл снова. Сначала он лишь молчал. Я не удостаивала его вниманием. Наконец, он спросил:

— Что, совсем плохо?

Я замотала головой, давая понять, что мне больно говорить, но тем не менее, я чувствую себя распрекрасно.

— Тут лекарств нет. Сам я, к счастью, серьёзно не болел, — он вздохнул. — Я должен был предусмотреть это. Держись, Анна. Ты поправишься.

«Зачем? Чтобы ты сделал из меня подарок в коробке с серебряной ленточкой?». Мной овладело отвращение, и я отвернулась к костру. Не нужно, чтобы он разговаривал со мной целый час. Время дорого, как никогда.

К счастью, Изрл больше не стал доставать меня. Посидел ещё немного, о чём-то размышляя, потом встал и пошёл прочь, растеряв вид грозного хозяина. Самые смышлёные монстры наверняка приметили изменения в его настрое.

Пора. Я шевельнула руками и ногами и решила, что сил у меня достаточно. Главное — выбраться из пещеры, а там можно затаиться в темноте. Твари, хоть и обитают в ночи, в полной мгле видят не лучше меня.

Я взялась обеими руками за каменную чашу с водой. Несмотря на жажду, я не пригубила оттуда, когда жевала мясо, так что сосуд был полон — пинта или две холодной жидкости. Не отпуская чашу, я осторожно присела. Какой-то монстр в углу пещеры уставился на меня с любопытством. Другие, кажется, не заметили вовсе мои манипуляции. Я набрала воздуха в грудь и подняла тяжёлую чашу в воздух.

В последний момент в глубине души зашевелился росток сомнения и страха — получится ли? стоит ли? что со мной будет, если они меня схватят? Пальцы дрогнули, едва не расплескав драгоценную воду.

Я встала. Своды пещеры отдалились, голоса смолкли, оставляя меня одну. От напряжения неистово звенело в ушах.

«Только бы не ошибиться».

Протянув руки вперёд (запястья и кисть обдало предупреждающим жаром), я опрокинула чашу с водой над костром.

Сначала мне показалось, что ничего не вышло — костёр вспыхнул даже ярче, чем раньше. Цвет пламени на моих глазах превратился из жёлтого в фиалковый. Брызги воды зашипели, соприкасаясь с огнём, и вверх повалил белый пар. К этому моменту я уже должна была бежать со всех ног к выходу из пещеры, но продолжала стоять, как зачарованная, глядя на агонию костра. Пар окутал костёр матовой блестящей шапкой, перекрывая воздух. Тут и там из-под этой шапки вырывались длинные красные языки, но сразу угасали.

«Беги! — исступлённо закричал тоненький голосок. — Беги же, если не хочешь, чтобы они сцапали тебя!».

Я послушалась. Побежала, почему-то низко нагнув голову, как во время бомбёжки. Не то чтобы бежала очень быстро, всё же слабость в голенях давала о себе знать. В пещере пролегли тени. Со всех сторон раздавались панические вопли, множащиеся со сгущением темноты. Некоторые монстры кричали прямо над моим ухом, и тогда я на бегу сворачивала в сторону, чтобы не наткнуться на них.

Только бы не потерять из виду выход из пещеры. Тьма стала плотнее, чем хотелось бы мне. Я бежала вслепую, молясь о том, чтобы не споткнуться. Несколько раз наткнулась на кого-то из обитателей пещеры, и они тут же с воем отскочили от меня.

Даже в этом разворошенном курятнике я слышала зычный голос вожака. В нём не было паники — он что-то пытался втолковать взбудораженной стае. Железный командорский тон вернулся, но вряд ли кто-то из тварей сейчас подчинялся ему. Огонь был для них священным таинством, даром богов, и вид его смерти вверг их в парализующий ужас. На что и был расчёт.

Вот он, выход. Я скорее ощутила кожей, чем узнала иным способом, что я уже за пределами пещеры. Крики остались позади, и внезапно я услышала среди них человеческий:

— Анна, что ты делаешь? Вернись! Ты нас всех погубишь!

Если Изрл хотел таким коварным образом узнать, в каком направлении я бегу, то это ему не удалось: я вовремя прикусила язык, который уже норовил что-то выкрикнуть в ответ. Вместо этого прибавила ходу, углубляясь дальше в подземную горловину. Скоро они придут в себя и начнут преследование. Нужно уйти как можно дальше.

Но пока преследования не было. Я бежала изо всех сил, задыхаясь, и крики всё отдалялись. Я начала успокаиваться и перешла на быстрый шаг. Подземный ход сузился — я могла пересечь её поперёк двумя-тремя шагами. Странно как-то, удивилась я, не сознавая грозный смысл своего наблюдения. Когда меня водили к водоёму, горловина была не такой узкой. Я двигалась вперёд, хватаясь ладонью о земляные стены. Минут через пятнадцать крики стихли совсем. Я остановилась и прислушалась, переводя дыхание. Не могло же быть так, чтобы хотя бы один хиленький монстр не бросился за мной вдогонку. Не говоря уже о самом Изрле. У него был тысяча и один шанс догнать и перегнать меня ещё на первых шагах.

Но вокруг было тихо. Ни одной искорки не было видно в абсолютной темноте. Я словно парила в открытом космосе — только там, должно быть, светят звёзды и планеты, а тут я не видела ничего. Я снова коснулась рукой осыпающейся стенки, испугавшись, что потеряю направление и пойду назад.

«Нужно идти дальше. Их нет, но они могут прийти».

Впервые в голове возник вопрос — а куда, собственно, ведёт подземный ход? Я была уверена, что выйду прямиком на поверхность, на бесплодные края. Но горловина и не думала идти вверх. Наоборот, ходить было необычно легко… словно земля подо мной наклонялась вниз.

Вниз?

Сердце, вернувшееся было в обычный ритм, ёкнуло. Я стиснула зубы, чтобы остановить начавшееся головокружение. Тьма плавно вращалась, как ветряная мельница.

Я вспомнила, что к водоёму меня несли не прямо, а часто делали повороты. Это могло означать одно: подземный ход был разветвлённым. Лабиринт с сотней, может быть, с тысячей хитросплетений. И я добровольно окунулась в него с головой, как рыба, устремляющаяся в лопасти турбины.

Вот почему Изрл не бросился вслед, когда паника в пещере развеялась. Он понимал, что я уже отдалилась достаточно, чтобы завернуть в одну из многих разветвлений, и поймать меня не представляется возможным. Он предпочёл пока наводить порядок в пещере, успокоить перепугавшихся монстров. А за мной они отправятся потом организованной группой. Они-то знают, что я не смогу найти выход.

Я зажмурилась. Что делать? Идти вперёд — значит навсегда затеряться в беспросветных просторах подземелья. Вернуться — поймают, и жизнь мёдом не покажется.

Я сделала один нерешительный шаг вперёд, и вдруг в ушах зазвучал голос Изрла.

«… отбиваться от подземных хищников. Такие тут тоже водятся, знаешь. Не думаю, что подобные чудовища существуют в том мире, где я жил раньше».

Чудовища?

Об этом я раньше не думала. Вряд ли Изрл врал мне. Я уже ощущала кожей горячее дыхание перед собой и видела во тьме красные искорки глаз. Понадобилось осторожно, с расстановкой протереть глаза, чтобы видение исчезло.

Как можно надеяться выбраться наверх, если земля под ногами кренится вниз?

Не оборачиваясь, я отступила на шаг назад. Снова Изрл заговорил во мне, и на сей раз в голосе слышалась явная издёвка надо мной.

«Сказал, что мы должны её остановить… пока он не вернётся и не заберёт её».

Я сделала шаг вперёд, потом снова шаг назад. Затем прислонилась спиной к стенке горловины и сползла вниз.

— Господи, за что мне это? — взмолилась я. — Что мне делать?

Я сидела прямо. Когда двигала глазами, во мгле проскакивали разноцветные искры. Они быстро угасали, но всё равно нарушали всеобъёмлющую власть тьмы. Поэтому я время от времени косила взгляд, чтобы полюбоваться очередным цветным снопом.

С тех пор, как я убежала из пещеры, прошла половина суток. Я не решилась углубиться в подземный ход, но и возвращаться не хотела. Да и не могла — сделав всего несколько шагов в обратном направлении, я наткнулась на развилку. Их было много, а я ушла достаточно далеко, чтобы звуки из пещеры полностью глушились. Я была в западне — мне пришлось это признать. В первые часы теплилась надежда, что я как-то смогу выбраться, найду путь наружу. Нынче надежда обратилась в прах. Темнота и тишина выматывали сильнее всего: на что надеяться, если ты ослепла и оглохла, и весь мир исчез, потонув в этом жутком небытии?

Иногда мне казалось, что я слышу звуки. Большинство оказывалось плодом воображения, но раз или два я была уверена, что они существуют. Неясные шорохи, разносящиеся ползком, отражаясь от сухой земли. Я останавливала дыхание и сливалась с темнотой. И зловещие звуки уходили в сторону — так медленно, что я чуть не синела от удушья, пока не позволяла себе начать дышать снова.

Умом я понимала, что, восседая на месте, расписываюсь под собственным приговором. Бездвижность означала поражение; нужно было идти хоть куда-то, и тогда у меня был бы крошечный шанс на случайное спасение. Но я не могла. Усталость и отчаяние заставили разум оцепенеть. Я считала минуты и часы, развлекаясь наблюдением за ненастоящими искрами.

И снова звук. На этот раз — не шорох и не шелест, а тихое потрескивание. Будто кто-то скребёт когтями по сводам. Звук пришёл слева и уплыл в противоположную сторону, не приближаясь ко мне. Я бесшумно выдохнула. Обошлось.

«В конце концов, ты будешь рада этому потрескиванию, — подумала я. — Когда голод и жажда сделают своё дело, ты сама пойдешь у звуку в поисках быстрой смерти».

И испугалась собственных мыслей.

«Боже мой, что ты такое говоришь?».

Конечно, я не пропаду здесь. Я выберусь отсюда. Встану и пойду, только… не сейчас.

Воспоминание о ритмичном потрескивании в темноте вызвало невольные ассоциации с тиканьем часов. Я опять вспомнила папину сказку про часы, ход которых вращал мир. По последним сведениям, эта реликвия хранилась на рабочем месте отца за застеклённой витриной.

Помнится, я осталась недовольна сказкой. У историй, которые рассказывала мать, бывал другой конец — «хорошие» всегда побеждали «плохих» и устраивали пир на весь мир. Следующим утром я спросила отца, правильно ли он пересказал мне конец. Отец посмотрел на меня как-то странно — вроде бы удивлённо, но, как мне показалось, он обрадовался вопросу, — и ответил, что сказка такова, как есть, и тут ничего не изменишь. Я повторила вопрос тем вечером, потом следующим утром. Тут он понял, что я категорически не соглашусь со столь несчастливым завершением истории, и признался, что не досказал того, что было В САМОМ-САМОМ КОНЦЕ. Я радостно захлопала в ладоши и немедленно потребовала продолжения.

Конечно, королевство не пало. Война, начатая колдуном, была долгой и кровопролитной. Прошёл не один год и даже не одно десятилетие, прежде чем торжество зла пошло на спад, и оставшиеся в живых люди начали браться за ум. Страна лежала в развалинах — но нашлись те, кто взялись за возрождение славного королевства из руин. Дело было трудное; прежде чем королевский флаг снова начал гордо развеваться над дворцом, пало немало добрых людей. Но это в итоге случилось. Страна начала новую жизнь, стараясь не вспоминать о прошлом и с надеждой глядя в туманное будущее.

«А колдун? — спросила я. — Что стало с ним?».

«Колдун умер. Воины всё-таки выследили его и заставили заплатить за свои злодеяния. Но на его место пришли другие злые люди, пусть не такие могущественные, но их было больше, и все тоже грезили о гибели королевства. Поэтому с той поры трон стали охранять вдвойне ревностно, — отец вдруг замолчал и нахмурился. — Пожалуй, с этим они справились даже слишком хорошо».

Я недоумённо захлопала ресницами:

«Папа, о чём ты?.. А что они сделали с Осевыми часами?».

«Часы починили, время в королевстве опять текло в привычном ритме. Но люди поняли, что держать Осевые часы и все остальные реликвии во дворце будет опрометчиво. Одна-единственная измена, как в прошлый раз, и столь могущественные артефакты могли оказаться в руках врага, и всё началось бы снова. Поэтому было решено спрятать их в самых отдалённых уголках мира, где их неустанно берегли бы люди, избранные самим королём. Вот Осевые часы и уплыли в никому не известном направлении. Единственное, что о них знают сейчас — они всё ещё в порядке и покоятся у своего хранителя, иначе время снова сошло бы с ума…».

Это было уже лучше. Я удовлетворилась таким постскриптумом к сказке. Лишь подросши, я начала подозревать, что в исходной сказке ничего подобного не было, и отец выдумал продолжение сам.

Воспоминания кончились, картинка в голове потухла. Осевые часы, если и существовали, ничем не могли изменить моё положение. К тому же они явно были неисправны. Видать, хранитель попался никудышный.

Ну всё, одёрнула я себя, хватить сходить с ума. Не можешь встать и идти, так хотя бы держи мысли в узде. Я отвела глаза в сторону, и новая россыпь искр заплясала перед глазами. Искры были красивыми; в них был какой-то сокровенный смысл, который я не могла постичь. Но я пыталась. Я думала, что буду тщетно разгадывать тайну огней во мгле до самой своей кончины.

Внезапный грохот вырвал меня из истомы. Земля дрогнула, со сводов посыпалась земляная пыль; я машинально смахнула с шеи несколько жёстких крупинок. Сердце забилось учащённо. Что это было?

Повторный грохот не заставил себя ждать. На этот раз он был громче, и частицы земли попали мне в ноздри, вызывая желание чихнуть. Я зажала нос и поднялась на ноги. Кто-то… или что-то сюда идёт? Нужно было ретироваться, но я не знала, с какой стороны ждать угрозы.

В третий раз грохот оглушил меня после минутного молчания. Я уже почти успокоилась, вообразив, что опасность миновала, и тут земля встрепенулась под ногами, заставив меня зашататься. Звук был похож на эхо артиллерийской канонады, как в фильмах про войну. По узкой горловине загуляло эхо, вызывая постоянное наэлектризованное гудение.

Справа. На этот раз я была уверена.

Я сделала несколько торопливых шагов в противоположную сторону, пока не споткнулась о большой комок земли, сорвавшийся сверху. Лицо не расшибла, зато досталось рёбрам. Я не закричала. Кричать сейчас, выдавая местоположение, было бы неразумно. Почему-то не вставая на ноги, я поползла вперёд на четвереньках. Своды подземелья молчали, и через некоторое время я осмелилась выпрямиться снова. И прислушалась. Может, тот, кто издавал грохот, свернул в одну из многочисленных развилок, и бежать больше нет надобности?

Надобность была. Когда четвёртый грохот обрушился шквалом в тридцати шагах сзади меня, вызвав в горловине маленький ураган, мне пришлось признать это. Секунду я стояла на месте, ошарашенная, не поверив, что худшее всё-таки случилось — и лишь после этого издала нечленораздельное мычание и бросилась вперёд. За спиной слышалось какое-то копошение, сопровождающееся болотным хлюпаньем. Тратить время на то, чтобы прислушаться и выяснить, что это такое, было недопустимо. Мне нужно было добраться хотя бы до первой развилки. Там шансы разминуться будут пятьдесят на пятьдесят. Бросок монеты — орёл или решка. Если, конечно, монстр уже меня не учуял…

Я рассчитывала на лучшее.

Как назло, развилки не было. Стенки горловины разворачивались передо мной, но ответвления в них я не могла нащупать. А копошение нарастало, как и смердящий запах, от которого щипало ноздри. Такая же вонь, только слабее, стояла в подвале нашего летнего коттеджа, куда я изредка спускалась, играя с Джо в прятки. Отец не одобрял нашей игры. Однажды летом он просто заколотил дверь в подвал, положив забаве конец.

Ну, где же развилка? Их же тут было пруд пруди!

Я рванулась вперёд в стремительном броске, который съел значительную часть моих сил. Мне даже подумалось: будь у меня фонарь с собой, я бы посветила и увидела, что развилки закрылись, как двери, повернувшиеся на невидимых петлях. Это место хотело, чтобы хлюпающий монстр меня сожрал, и подыгрывало ему.

Правая рука скользнула по шершавой поверхности и ушла в пустоту. В первый момент я не поняла, что вот она, желанная развилка, и продолжала брести вперёд. Но потом в голове повернулись какие-то начавшие ржаветь шестерёнки. Я юркнула в ответвление, стараясь не выдать себя прерывистым дыханием. Велико было желание плюхнуться на землю, замереть, лишиться сознания, но опасность ещё не миновала. Я пошла вперёд, натыкаясь плечом на стенки. Когда грохот снова сотряс подземелье, как землетрясение, я не удержалась и упала. Отсюда до развилки было шагов десять — пятнадцать, отдалиться на большее расстояние я не могла. Оставалось уповать на знакомый трюк: меня здесь нет, я не существую. Я закрыла глаза. Были бы затычки, уши бы тоже заткнула, чтобы не слышать того, что происходило рядом.

Но я слышала, ничего не могла поделать. Шуршащие звуки двигались в прежнем направлении. Я не знала, прошёл ли монстр мимо ответвления. Начала надеяться, что обошлось, и монета упала правильной стороной, когда копошение вдруг прекратилось. Всего на долю секунды — и раздалось снова, изменив направление движения.

У меня не осталось сомнений. Монстр завернул в развилку, с таким трудом найденную мной. Он знал, где я.

«Вот и всё, — подумала я, сжимая виски ладонями. — Попалась».

Запах сгустился, и меня затошнило. Я вдруг вспомнила, что это такое: крысиный запах, который витал в подвале коттеджа. По углам подвала были расставлены ловушки для крыс: дом был старый, но отец не желал терпеть мерзких серых существ, которые правили балом на минус первом этаже жилища. Я не знала, удалось ли ему справиться со всеми тварями, но, по крайней мере, во время игры в прятки ни я, ни Джо не видели ни одной крысы.

Крыса.

Лёжа на животе, я почувствовала, как желудок внутри пульсирует. Неужели это крыса? Судя по звукам, размер существа огромен, он едва умещается в горловине…

«Не думаю, что подобные чудовища существуют в том мире, где я жил раньше», — прокомментировал Изрл.

Отвратное копошение раздалось прямо над моей головой. К шуршанию примешивался какой-то влажный звук. Мне не составило труда понять, что это такое. Монстр облизывался. Его язык тёрся о губы, предвкушая трапезу.

Я закричала.

Крик вырвался внезапно и без усилий, как выходит воздух из проткнутого воздушного шара. До меня дошло, как это несправедливо: быть съеденным гигантской крысой в подземных катакомбах, потеряв всё, что имела, так и не добравшись до Маяка, не узнав, живы ли мои родители… не увидев ещё раз восхода солнца.

Я не могла умереть здесь. По всем правилам. Ни один Бог, даже самый злой из жестоких ацтекских божеств, о которых я читала, не позволил бы такому случиться. Мой крик стал последним протестом, проклятьем в адрес того, кто обрёк меня на такую судьбу, сидя на своих небесах рядом с сияющим солнцем и белыми облаками. Я кричала.

Я почувствовала, как разжались челюсти громадной крысы, и на какой-то отрезок времени УВИДЕЛА её, наклонившейся надо мной, в мгновенном чёрно-белом кадре — большие передние лапы с перепонками, как у летучей мыши; заросшая кожа там, где должны быть глаза; серое поблескивающее тело с короткой шерстью. Размерами он был больше, чем иной бык. В пасти блестели острые зубы. Но всё уродство его тела затмевали черви, белые черви, которые обычно обитают в могильной земле: ими было полно брюхо неименуемого существа, и мне сначала показалось, что они копошатся с характерным звуком прямо во внутренностях крысы. Но нет, они были только в сумке, которую крыса носила под брюхом, подобно кенгуру. В сумке истлевал скелет мелкого зверя, и черви без устали впивались в его плоть. Я почувствовала, как кричать стало трудно, и гортань сжимается сама собой. Потом видение исчезло (до конца своих дней я не знала, был ли это услужливый рисунок воображения, которое решило восполнить недостаток знаний, или…). Темнота сомкнула уста чёрным занавесом. Этот миг должен был стать последним в моей жизни, но не стал. Что-то происходило за вуалью тьмы. Когда одна секунда ожидания превратилась в другую, а за ней последовала третья, я расслышала странную возню над собой. Крысиная вонь отдалилась. Из темноты до меня долетали то ли всхлипы, то ли похрюкиванья, и приглушённые звуки ударов. Я не осмелилась поднять голову, боясь, что её тотчас оторвёт. Снова возродилась хрупкая надежда: если лежать, плотно прижавшись лбом к земле, и стараться ни о чём не думать, то все бедствия пройдут стороной…

Через минуту крыса (если её можно было так назвать) умерла.

Перед смертью она поднялась на задние коротенькие лапки, чтобы всем весом свалиться на землю. Эпицентр этого искусственного землетрясения оказался рядом со мной. Меня подбросило вверх и снова приложило к земле. Уши словно заложили мокрой ватой, зубы заныли. Наверное, так чувствуют себя люди, рядом с которыми взорвалась граната.

Но это падение стал последним движением, которое сделала крыса. Я услышала, как она рухнула оземь неподалёку от меня своей массивной тушей и больше не шевелилась. Я вспомнила перепонки на её передних лапах и гладкую, поросячью кожу, обтягивающую нижнюю часть лап. Я поняла, для чего крыса устраивала грохот. Она не могла видеть, так что давно умерла бы с голоду в подземелье, если бы у него не имелись другие чувства, заменяющие зрение. Подобно летучим мышам, крыса определяла местонахождение своих жертв по звуку — точнее, по колебаниям почвы, которые она вызывала, с размаху погружая свои массивные лапы в землю.

Радоваться своей догадливости я не могла. Крыса умерла, но лишь потому, что её что-то убило. Это «что-то» было ещё здесь. Стояло рядом со мной молчаливым наблюдателем, снова упиваясь моей беспомощностью, как делало это на всём протяжении моей дороги к Маяку.

— Кто здесь? — спросила я охрипшим голосом.

Тишина. Но меня было не обмануть. Я чувствовала это существо всеми жилами. Его ненавидящий взгляд прожигал кожу. Словно вся человеческая злоба собралась в одной твари — и эта тварь была передо мной…

— Я знаю, что ты здесь.

Я с трудом встала на ноги. Иллюзий не питала — если ОНО спасло меня от слепой крысы, то, значит, хотело разделаться со мной само. В конце концов, не ОНО ли заставило Изрла и его свору пленить меня, чтобы я сошлась с ним не под спасительным лучом Маяка, а в бездушных катакомбах подземелья?

— Ты победил, — устало сказала я. — Делай, что хочешь. Мне уже не выбраться…

В ответ на свою тираду я ждала что угодно — смертельный удар, презрительный смех, хищный рёв, — но только не звонкий девичий голосок, который пролился по горловине серебряными колокольчиками:

«Анна?.. Почему ты сердишься?».

Сердце отозвалось резкой болью; я схватилась за левую сторону груди и согнулась, но не отвела взгляда от переливающейся темноты перед собой. Я знала этот голос.

— Джо?!

Сначала — молчание, но затем я снова услышала весёлый, такой бодрый, до боли родной голосок:

«Хочешь раскрыть карты?.. Тогда, чур, ты первая!».

— Джо! — закричала я и, шатаясь, пошла вперёд. Руки вытянула перед собой, чтобы найти младшую сестрёнку — коснуться её красного платьица и шелковистых угольно-чёрных волос. Голос был так близко!

— Джо, где ты?

«Раскрыть карты» — это было любимое выражение Джо. Многие вечера мы коротали за потрепанной колодой игральных карт. Я относилась к картам без особого энтузиазма, а вот Джо просто обожала играть в покер на конфеты. «Хочешь раскрыть карты? — спрашивала она с лукавым прищуром, когда видела по моему лицу, что карта не идёт (такое случалось довольно часто). — Тогда, чур, ты первая».

— Джо…

Приглушённый смешок на расстоянии десяти-пятнадцати шагов. Меня бросило в жар и холод. Джо часто смеялась. Это я была вечно мрачной и угрюмой, за что зарабатывала от неё всевозможные меткие прозвища. Этот смех… весёлый, но с просачивающейся в нотках жестокостью… я спросила себя, где я его слышала прежде.

Я остановилась, руки опустились сами собой.

— Джо?.. — уже полушёпотом, без той эйфории, что раньше.

Что-то замелькало в темноте, что-то, не имеющее цвета и формы, но отличающееся от мглы. Оно таяло, когда я пыталась сфокусировать на нём взор, но снова начинало кружиться там, как назойливая мошкара, если отвести взгляд. Я не знала, что делать. Наверное, мне следовало идти за этой странной искрой, но в свете последних откровений я сомневалась, что это улучшит моё положение.

Монстр. ОНО. И смех злобного ребёнка, так напоминающий мою погибшую сестрёнку. Всё перемешалось. В голове только всплывала одна картина из прежней жизни: солнечный день, серая лента асфальта и красное платье Джо на нём каплей крови.

Мутный светлячок появлялся и исчезал, появлялся и исчезал. Он ждал, когда я пойду за ним. Наконец, я двинулась за ним. В конце концов, если мне станет хуже, то ненамного. Положения безнадёжнее, в котором оказалась я, сложно придумать.

Через пяток шагов я наткнулась на пухлое тёплое тело большой крысы. Обойти труп или перешагнуть его не представлялось возможным — оно загораживало горловину, так что мне пришлось карабкаться по нему. Это вызвало у меня куда меньшую гадливость, чем можно было ожидать. Да, меня мутило, когда ладони упирались в податливую плоть с мелкой шерстью. И крысиный запах, казалось, навечно врезался в нос. Но даже это меркло перед страшной догадкой, на которую меня натолкнул смех в темноте. Я не желала в это верить. Я шла вперёд даже не затем, что надеялась найти спасение от этой подземной мышеловки — а потому что хотела в итоге прийти к уверенности, что моя догадка была неправильной.

Размытое видение вело меня сквозь подземные катакомбы. Иногда оно исчезало, но стоило мне остановиться в нерешительности, как возникало снова. Я не оставляла попыток углядеть в нём какие-то черты, но это был просто смутный образ, лишённый внятного воплощения.

Один раз — когда я стояла, уверенная в том, что потеряла нить, — я вновь услышала голос сестры. Не знаю, в моей голове ли он звучал или в действительности, но доносился он со стороны огонька. Джо поругала меня за то, что я такая медлительная, потом светлячок забрезжил снова. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Как это похоже на неё — эта нетерпеливость, постоянная спешка куда-то. Как будто она догадывалась, что много времени ей не отпущено.

На исходе часа пошли знакомые места — я услышала журчание воды и поняла, что мы пришли к водоёму, возле которого состоялся мой первый разговор с Изрлом. Опустившись на колени у берега, я жадно пила, пока не почувствовала себя от пяток до макушки наполненной водой. Боялась, что мой путеводный свет за это время канёт в Лету, но светлячок терпеливо дожидался, пока я закончу.

— Куда мы это? — спросила я, когда мы снова пошли. — Идём к выходу?

Вопрос повис в пустоте. Видение поползло вперёд, я последовала за ним.

Минут десять продолжалась прогулка, потом образ во тьме затуманился и исчез. Я нахмурилась и моргнула. Нет, ничего не появилось. Кто или что бы это ни было, ему надоело вести меня сквозь бесконечный лабиринт.

«И что мне теперь делать?».

Я на автомате пошла вперёд. Вновь одна; монстры покинули меня, хотя бы на время. Немного продвинувшись по горловине, я услышала тёплый треск.

Костёр. Подземный ход здесь резко поворачивал, и там горловина была освещена неяркими оранжевыми бликами, которые когда-то показались мне ангелами. Я осторожно выглянула из-за угла. Может быть, мой загадочный провожатый и хотел, чтобы я вновь встретилась со старыми знакомыми, но мне как-то не очень улыбалась такая перспектива.

В пещере было тихо: должно быть, твари опять спали. Я даже видела пару-тройку распластавшихся уродцев возле огня. С такого расстояния сложно было различить, какие именно это монстры — Оа или Трехногий, а может, сам вожак Изрл, что означало «человек».

«Нет, — подумала я. — Изрл здесь не стал бы спать. Он спит в своей пещерке, возле воды…».

Тут я забуксовала. Ведь я только что спокойно прошла мимо подземного течения и напилась вволю, а Изрл ничем себя не выявил. Его там не было. Я недоверчиво коснулась мизинцем уголка губ. Прохладная влага там ещё не испарилась.

Но почему Изрл заночевал здесь? Ведь он сам говорил, что опасается Трехногого…

Повинуясь импульсу, я выскочила из укрытия, забыв об осторожности. Костёр был очень слаб, практически догорал, но никто не удосужился подложить туда горючего.

Они лежали возле костра, скрюченные и бездыханные. Раньше мне казалось, что тварями кишит вся пещера. Теперь, глядя на трупы, я поняла, как их было мало. Некоторые прижались в последний момент своего бренного существования друг к другу, словно не желая расставаться. Мой затуманенный взгляд, медленно плывущий по кругу, наткнулся на Оа — длиннозубого монстра, который зародил во мне надежду в самый чёрный час. Он принёс мне попить. Сейчас он лежал на спине, рот открылся, обнажив кривые зубы. Его глаза не были закрыты — они внимательно смотрели на потолок пещеры, где оранжевый отблеск постепенно сходил на нет. Создавалось жуткое впечатление, что Оа замечтался, глядя на блики, и пытается изобразить блаженную улыбку на уродливом лице. Я поднесла ладонь ко рту и с силой прижала к губам, не зная, зачем это делаю — то ли сдерживала тошноту, то ли душила визг. А может, мне просто нужно было что-то сделать, глядя на их ужасную кончину. Хоть что-то.

Владыка мира — Трехногий был сражён у рва, и его голова повисла вниз с края. Лица его я не увидел, но узнал его по иссохшим ногам, раскинутым в стороны. Ноги напоминали трутни. Неужели в них недавно была такая мощь? Я вспомнила тяжелые колонны его ног над собой. Казалось, что под ними расползается земля при каждом шаге. А теперь…

В этом скоплении я не могла различить Изрла. Но я знала, что он тоже здесь, среди сборища, которое стало для него семьёй — нужно только подойти ближе. Я это сделала, хотя рассудок молил поскорее выйти из пещеры. Я должна была увидеть Изрла.

И я увидела. Он лежал лицом вниз, вот почему я сразу не узнала его. Копна чёрных волос съёжилась. В правой руке Изрл сжимал изломанный дробовик — тот самый, который он перенёс из прежней жизни в этот. Голова лежала под странным углом к телу, и в моей памяти не мог не предстать образ висящего на суку Гранта. Я застонала и отвернулась. На глаза навернулись слёзы.

«Что здесь случилось?».

Риторический вопрос. Разумеется, я знала, что произошло. То, чего так опасался Изрл — до того, что готов был отдать меня на растерзание невидимому монстру с человеческим голосом. Только какой голос был у того монстра? Я забыла его об этом спросить. Мужской? Или женский? Скажем, голос девочки, звонкий, но жестокий — голос безумного маленького божка из забытого африканского племени?

Вот почему ОНО вело меня. Хотело, чтобы я полюбовалась результатами его трудов. И убедилась воочию, на что ОНО способно, если его разозлить. Им было велено поймать меня и не отпускать. Но они дали мне уйти, и понесли за это наказание.

— Я поняла, — сказала я, одна в пещере. — Следующая — я, да? Ты это хочешь мне сказать?

Тишина. Ствол дробовика отливал синевой в гаснущем огне. Выставка смерти простиралась у моих ног. Внезапно у меня задёргались уголки губ.

— Но ты не убьёшь меня, — продолжила я. — Только не сейчас. Ты хочешь дождаться, пока я сама не сломаюсь… или не подойду совсем близко к Маяку. Вот тогда-то ты меня и прихлопнешь. Я правильно думаю?

Ничего. Но шестое чувство приняло какой-то посыл, пульсирующий образ глумливого кивка головой. Я развернулась спиной к мёртвым созданиям и закричала — всеми силами, которые у меня имелись:

— Ладно! Я согласна! Пусть будет так! Но сделай тогда одно одолжение… Покажись! Я хочу знать…

Воздух в легких кончился; я закашлялась и закричала снова:

— Я ХОЧУ ЗНАТЬ, КТО ТЫ ТАКОЙ!

Ответ пришёл неожиданно быстро, практически в тот же миг. Костёр затрещал, словно чьи-то громадные губы задули его. Пламя сгинуло — вместе с ним пропали мёртвые монстры и один мёртвый человек. Я подумала, что я тоже исчезла вместе с ними. Снова кромешная мгла, чувство затерянности в холодном космосе, где нет ни направлений, ни расстояний, а есть два слова. Первое: безнадёга. Второе: вечность. Куда ни иди, что ни делай.

Это был ответ. Он мог означать: «Никогда». Или же: «Всему своё время». А может: «Хочешь раскрыть карты? Тогда, чур, ты первая».

Я увидела знакомый смутный образ впереди. И пошла за ним, потому что ничего другого не оставалось. Зато хотя бы не боялась, что на меня нападёт по пути очередной подземный монстр. ОНО не даст убить меня кому-то, кроме него — когда придёт время.

Скоро я была на поверхности.

Подземный ход в финальном рывке поднимался круто вверх. Мне пришлось ползти, время от времени делая передышки. Я не заметила, в какой миг образ передо мной исчез. Но когда моих щёк коснулся ветер, гуляющий по пустырю, светлячка уже не было. Монстр не ушёл, но отдалился, на какое-то время предоставив меня самой себе.

Было холодно. Гораздо холоднее, чем раньше — а одежда у меня вконец изорвалась и едва прикрывала грудь, спину и ягодицы. Рукава и штанины почти оторвались. Шапку я потеряла. После первого же любовного объятия ветра я дрожала, как осиновый лист. Стало ясно, что до Маяка нужно добираться одним броском, без ночлега. Если меня угораздит заснуть по дороге, то подняться я уже не смогу.

Я подняла взор и увидела его — синий луч, приветствующий меня вновь, как старого доброго знакомого. Маяк был на месте, что бы там ни говорил Изрл. Он продолжал светить, порождая причудливую мысль: возможно, луч во мгле предназначался только для моих глаз, и никто другой (кроме, быть может, НЕГО) его и не мог видеть.

Успокаивающее вращение заворожило меня, и я в упоении любовалась небесным светильником, пока холод не залез под кожу и не дал мне знать, что пора идти.

Я сделала шаг. Пыль вилась под ногами. И тут к моей ноге прижалось тёплое мохнатое тельце.

«Вздор», — раздражённо подумала я и подняла ногу, чтобы сделать очередной шаг. Тёплый комок проворно отскочил к другой ноге и принялся царапать мелкими когтями истлевшие кроссовки.

— Киппи? — позвала я очень тихо и наклонилась вперёд: не для того, чтобы лучше видеть, но чтобы лучше слышать. Если это бельчонок, то он не станет молчать. Ни в коем разе.

Он заговорил.

«Анна, ты жива!».

Я заплакала. Опустилась на колени и коснулась зверька ладонью. Он тут же вскарабкался вверх по руке, чтобы вскочить на плечо, но я остановила его другой рукой и стала гладить, не разрешая себе поверить, что это он. Не мог быть он. Ведь иначе получается, что Киппи терпеливо ждал меня на месте разлуки три… или сколько там дней… в-общем, уйму времени. Белки на такое не способны. Он должен был давно уйти в пустырь. Голод заставил бы его забыть о подружке.

Но этого не произошло.

— Ты жив? — причитала я, поправляя взлохматившуюся шерсть, которая напоминала солому. — О Господи, Киппи… ты не умер. Как ты выжил? Где нашёл себе еду?

Киппи сообщил мне на полном серьёзе, что еду он так и не нашёл. Влагу высасывал из корней трав на пустыре… столько, сколько мог найти. Ещё он сказал, что безумно переживал за меня, но спуститься под землю не мог, потому что иначе сразу заплутал бы: запах толпы монстров начисто сбивал мой запах. Киппи сказал, что бывали, конечно, и лучшие времена, но какое-то время он потерпеть сможет.

— Ещё ведь не поздно? — спросила я. — Киппи, скажи, миленький… мы не опоздали, да? Мы можем идти к Маяку?

Он ответил уверенно, без тени сомнения в голосе:

«Да. Мы можем».

Я поцеловала его в мордочку. Потом не удержалась и принялась целовать куда ни попадя, пока рот у меня не наполнился вылинявшей шерстью. Ветер продолжал бесноваться, и за его тоскливыми завываниями терялся взгляд наблюдающего за мной монстра, но на какое-то время я перестала мёрзнуть и бояться.

Солнце поднималось медленно и величественно, как просыпается исполин, спавший тысячелетиями в глубине пещеры. На горизонте забрезжили первые лучи рассвета — белые и синие, которые затем смешались в один нежно-розовый цвет. Из-под линии, разграничивающей небо и землю, робко выглянул краешек пылающего диска. Выглянул так застенчиво, что казалось: вот-вот солнце решит, что ещё рано, и зайдёт обратно. Но солнце не испугалось тьмы и бросило ей вызов, завоёвывая всё больше пространства. Чёрное небо стало фиолетовым; на нём стали видны высокие перистые облака, края которых горели румянцем.

Скоро небо озарилось такой знакомой из прежней жизни голубой лазурью. Светило больше не выглядело робким — оно взмывало ввысь во всю мощь колесницы Гелиоса и благодетельствовало истосковавшиеся по нему края своим спасительным светом. Я увидела долины с пожухшей травой и леса, бахрома которых стала жидкой и жёлтой. Пустырь, который я пересекла, был необъятен. Земля на нём выглядела даже уродливее, чем я представляла себе. Бесчисленные бугры, овражки, расселины — как кора старого дерева. Гиблое, смертельно больное место. Замка на пустыри я не увидела.

Я смотрела дальше, через леса, что я проткнула своим маршрутом. Вот она, узкая тропинка, по ней я шла: может, там ещё лежат пакетики от чипсов и пустые бутылки из-под колы. А вот хижина, где до меня ночевал Тейлор Грант, такая маленькая и уютная. Взгляд скользил дальше, как лодка по глади воды. Когда деревья кончились, я увидела родной город.

Пустые кварталы, пустые площади, мёртвые здания. Я обозревала город с высоты птичьего полёта, надеясь увидеть какое-то движение, свидетельство наличия живой души. Но нет — если что и шевелилось, то только солнечные блики в окнах. Мне стало невыносимо тоскливо, когда я узрела чёрную башню ратуши с отсутствующими стрелками. Пустой циферблат лыбился мне, утверждая, что никакого солнца нет, а есть лишь очередное видение, погружающее меня в тёмный ил сумасшествия.

Пустой город вселял страх. Я сочла за благо развернуть свой всепроникающий взор и устремить его вперёд. Там громоздилась гора, высокая, но с пологим склоном. Взмыв наверх, я увидела, что гора — лишь начало длинных горных хребтов, которые тянулись далеко за горизонт, туда, где нет ни одного человеческого поселения, а леса так густы, что сквозь них не протиснется и маленький ребёнок. У кромки горизонта блестел синий туман. Море? Река? А может, океан?.. Меня снова зазнобило, и я стала изучать строение, которое высилось на вершине горы.

Маяк. Большая серая сигарообразная башня, сужающаяся кверху. Такие башни обычно устанавливают на берегу у причала. Эта же стояла на горе. Мощный прожектор на вершине Маяка бездействовал, вращение прекратилось. Маяк был безлюден.

Не может быть, подумала я. Что за жестокое видение. Нужно просыпаться. Я давала себе слово не спать…

Проснись!

Я вырвала себя из солнечного мирка, в последний раз сожалением взглянув на жёлтого гиганта, дающего свет и тепло. Лазурь вспыхнула и погасла, спикировав во тьму. Перистые облака скучились, стали тучами. Лёгкий ветерок вылился ураганным шквалом. Я обнаружила, что продолжаю брести у подножия горы в темноте — заснула на ходу. Меня знобило, но вес бельчонка на плече действовал умиротворяюще.

Это сон? Или предвидение?.. Откуда столько подробностей? Я вытерла лоб пылающей ладонью. Неважно. Главное — Маяк ещё работает, а не высится безжизненной сигарой, как в видении. И я очень близко от него. Так близко, что протяни руку да коснись. Шесть часов — ну, семь — и все ответы будут у меня.

Если, конечно, ОНО не доберётся до меня раньше.

Земля кренилась, предваряя начало горного склона. Я надеялась, что гора будет такая же пологая, как в моём видении. В таком случае мне не составит большого труда взойти на вершину, потому что отвесных склонов там не было. Зато были большие валуны, которые нужно обходить, и каменистые участки, которые осыпаются под ногами. Подумав, я решила, что мне стоит отдохнуть перед подъёмом. Не спать, конечно. Просто посидеть и дать ногам отдохнуть…

Так я и сделала. Расположилась на первом попавшемся крупном булыжнике. Киппи спрыгнул с плеча. Я испытала стыд перед маленьким зверьком: раньше во время привалов у нас было чем перекусить. Наверное, Киппи ждал, что я дам ей хлебных крошек или хотя бы толику воды. Но у меня ничего не было.

— Извини, — прошептала я. — Сегодня ничего нет…

Кажется, он понял. Во всяком случае, перестал нетерпеливо суетиться и взбежал вверх по моей ноге. Он весь дрожал, прижимаясь к моему бедру, и мне стало его жалко до слёз. Мы, конечно, в равном положении, но я всё-таки человек. И запасов на чёрный день у моего организма намного больше, чем у создания весом в два фунта.

Я стала снова поглаживать его по спинке (кожа да кости), а сама закрыла глаза и попыталась расслабиться. Разговаривать по старой привычке со своим другом не могла: речь отнимала силы, а силы мне скоро пригодятся. Передо мной лежит финишная прямая; ничто не должно отвлекать меня от цели. К чёрту монстра, к чёрту воспоминания о прежних днях. Нужно забыть все сомнения и вопросы, висящие без ответа, собрать остатки воли в кулак. На словах это звучало красиво, но сосредоточиться на цели было сложно — давали о себе знать холод и раны. Особенно меня беспокоили ноги, сбитые до крови, и нарывы во рту, которые раздулись до неприличных размеров.

Киппи судорожно дёрнулся под моей ладонью. Спазм? Или бельчонок вздремнул и увидел плохой сон?

Я открыла глаза и тяжело встала с булыжника. Сколько бы ни старалась сконцентрироваться, никакого воодушевления не было. Только изнурённость и разъедяющий изнутри страх перед трудным подъёмом.

Я подняла Киппи и посадила его на правое плечо. Он слабенько вцепился когтями в расползающуюся ткань. Наверное, если бы я сделала первый шаг немного резче, он бы не удержался и свалился вниз.

— Ну что, — спросила я, — пошли вперёд, дружок?

«Пошли», — согласился он и ткнулся мне в шею влажным носом. Это было щекотно и приятно. Я улыбнулась и стала взбираться на гору.

Пять часов. Столько времени прошло по моему внутреннему хронометру. А показания этого прибора были далеки от точных. Я вообще не смогла бы прикидывать, как долго я иду, если бы через примерно одинаковые отрезки времени, которые я принимала за один час, не случалось какое-нибудь запоминающееся событие.

Первый час я осваивалась в новой для себя роли альпинистки. К счастью, склон действительно оказался пологим, хоть и неровным. Кое-где росла трава. Несмотря на отсутствие препятствий, подъём вымотал меня в мгновенье ока, заставляя трусливо выпрашивать у самой себя разрешение на очередной отдых… может, короткий сон. Ну совсем недолго, пожалуйста, только веки сомкнуть. Со временем мне становилось труднее затыкать увещевание маленькой девочки с бантом.

Одно было хорошо: гора надёжно загораживала меня от ветра, который крепчал с каждой минутой. Я слышала, как его вой становится надрывнее, превращаясь в визг электрической пилы. Должно быть, ветер убивался из-за того, что я оказалась ему недоступна. Я ещё не забыла первые часы, когда я ждала людей у ратуши, а ветер играл со мной в жестокую игру. И была уверена, что он тоже не забыл. Ненависть его ко мне только возросла за эти дни.

Киппи молчал. Я этому не удивлялась. Слишком я устала, чтобы воображать голоса в голове. Но бельчонок то и дело тёрся телом о мою шею, словно стараясь согреть меня. Я была ему за это благодарна, хотя, говоря по правде, помогали его усилия мало.

К началу второго часа я преодолела равнинный участок у подножия горы и ступила на твердеые камни. Оглянувшись назад, я увидела разверзшуюся за мной мглу глубиной в сотни миль. Я находилась на высоте пары сот футов, и огонь Маяка стал ближе. Луч больше не выглядел сплошной синевой — я различала, как в центре оттенок переходит в сияющий белый цвет, а по краям отливает нежно-зеленым.

Ходить по камню оказалось настоящей пыткой. Острый гравий и выступы протыкали пятки через тонкие подошвы. Не успела я пройти четверть мили, как ступни превратились в месиво. Ноги жгло так сильно, что я серьёзно задумывалась о том, чтобы дальше идти на четвереньках, лишь бы не пришлось опираться на ступни. Но сообразила, что при таком раскладе вскоре колени и ладони будут выглядеть так же, как пятки сейчас, и в итоге станет только хуже. К тому же, когда идёшь ползком, ненароком заснуть легче лёгкого…

Моя скорость сильно упала. Когда начался третий час, ознаменовавшийся тем, что ветер изменил своё направление, я вряд ли продвинулась больше мили.

— Чтоб тебя, — простонала я, когда первые порывы ветра начали продувать спину, покрывая её пупырышками. Это было нечестно. Ну что стоило этому чёртовому ветру не ерошиться хотя бы пару часов? Если я выживу, пообещала я себе, буду ненавидеть любые ветры всю оставшуюся жизнь. У меня будет каменный дом, чтобы меня не доставали ураганы. Может, я придумаю и запатентую ловушку для ветров и посвящу жизнь тому, чтобы избавить от них планету. Перед глазами ярко предстала картина: я запираю крошечный вихрь в тесную комнату без окон, и он там беснуется, пока не выдыхается полностью.

Я замотала головой и сделала следующий шаг. «Гусиная кожа» не сходила со спины и перебиралась на конечности. Киппи опять пытался согреть меня, но даже его пушистая шерсть начала остывать.

А скоро всё потеряло смысл, остались только тупые, упрямые шаги в темноту без всяких целей и раздумий. Я не имела представления, что происходит, куда я иду. Всё моё существование сошлось на том, чтобы найти силы для очередного шага. Поднять ногу — подвинуть её вперёд — опустить ногу — прикусить язык, чтобы унять боль — подобрать другую ногу… Повтор. Повтор. Машина, запрограммированная на единственное действие. Помогло то, что ноги потеряли чувствительность и почти перестали ныть. Так что я могла идти, хотя имела весьма слабое понятие, зачем это делаю. Иногда гравий резко осыпался, но каким-то чудом я ни разу не упала. А ещё я порой думала о Киппи. Продолжает ли он цепляться за моё плечо, или давно упал, исчерпав свои силёнки? Ответа на вопрос я получить не могла, потому что плечо не давало никаких сигналов. А голову повернуть я была не в состоянии. Оставалось только надеяться, что Киппи ещё со мной.

Почему-то в те минуты в голове вращался один навязчивый образ, бессмысленный, но не желающий отставать. Длинный белый коридор, который всё тянется и тянется, уходя в бесконечность. И колонны людей, которые устало бредут по нему вперёд, сами не зная, зачем. Всем им известно, что коридор не закончится никогда, и ноги не познают, что такое отдых. Но они продолжают идти… день за днём, неделя за неделей, всматриваясь в белоснежную даль, в которой ничего не меняется — одна жестокая пустая белизна. И когда какой-либо вконец измотанный идущий падает навзничь, остальные лишь жалостливо смотрят на него и переступают через мёртвое тело. Процессия не замедляет шага.

«Прекрати».

Я вздрогнула. Не ожидала, что Киппи начнёт разговаривать. Его голос прервал моё сомнамбулическое существование. Я снова почувствовала себя человеком, но, ей-богу, не была рада этому.

«Ну вот, услужил, — мысленно упрекнула я спутника без злости; злиться не было ни сил, ни желания. — Теперь я вряд ли дойду…».

«Будешь думать о таких вещах, не дойдёшь ещё вернее».

Я хотела что-то ответить — возразить доводам Киппи или спросить, что такого плохого в образе белого коридора, — но не стала. Если Киппи сказал, то нужно слушаться. Я давно смирилась с тем, что бельчонок если не умнее меня, то как минимум знает гораздо больше. Только не говорит всего, что ему известно. Может быть, бережёт меня — потому что знание, которое утаивает он, скосит меня быстрее лихорадки.

Пошёл четвёртый час. Склон стал круче, попадались каменистые выступы, которые не обойти и не перепрыгнуть. Пока они были невысокими, и я ценой продолжительных мучений могла взбираться на них. О том, что будет, когда выступы станут достаточно большими, я думать не хотела.

Ветер вдруг утихомирился, но это меня не порадовало. Настала страшная, гнетущая тишина. Что-то надвигалось, в холодном горном воздухе скапливалось напряжение. Я не имела понятия, что происходит, пока не услышала далёкий раскат грома, прогремевший пустой бочкой. Молнию не увидела — её скрыли за собой горные хребты.

Гроза. Я ненадолго остановилась, запрокинув голову, внимательно глядя на небеса. Казалось, что небосвод приблизился к земле. Луч Маяка освещал края тяжёлых слоистых облаков, наполняя их сиянием. Когда гром прозвучал снова, я продолжила идти.

Скоро небо озарила первая ослепительная вспышка. Молния сверкнула за вершиной горы, так что я увидела только призрачный отсвет, на миг перекрывший луч Маяка. В этой вспышке я впервые ясно увидела то место, куда так стремилась. Маяк выглядел точь-в-точь, как в моём видении. Разве что в отсвете молнии он казался синим и ненастоящим. Пятью секундами позже на землю обрушился такой грохот, будто небо раскололось пополам. Ветер замер; облака остановили свой ход.

Когда молнии стали появляться каждые десять секунд, я нашла в себе смелость оглянуться и окинуть взором мёртвые края, через которые прошла: пустую землю, сверху похожую на пузырящееся змеиное болото, и лес, синеющий далеко-далеко. Я ожидала увидеть и замок, в котором пыталась ночевать. Но, в точности повторяя своё видение, я его не увидела. Замок пропал, словно его не было.

Дождь не спешил идти — он хотел, чтобы сначала отгремела во всю мощь канонада прелюдии. Целый час продолжалось представление с кротко затихшим ветром, самодовольным гласом грома и ломаными кистями молний на небе. Молнии хотя бы помогали обозревать окрестности. А из-за непрерывного грохота грома я почти оглохла.

Но всё имеет конец — кончилось и вступление к этой затянутой драме. Ветер проснулся и с удовольствием поиграл мускулами. Облака сдвинулись с мест. Я расслышала знакомый звериный гул, который приближался с умопомрачительной скоростью — шаги ливня, сокрушающие с ног, смывающие луч на небе. Огляделась вокруг, чтобы найти укрытие, пускай даже самое хлипкое — пещерку, например. Но на горном склоне только громоздились большие глыбы камней.

«Видно, придётся промокнуть», — обречённо подумала я, и первая волна ливня добралась до меня.

На каменистую площадку под вершиной горы я вышла еле живая. Отсчёт времени давно не вела — так что это был энный час, пропитанный дождём, громом и синей зарницей, как многие часы до него. Гроза зависла над горой, не желая переместиться ни на шаг. Дождь пошёл на спад со времён первого шквала, но всё равно причинял значительные неудобства. Склон стал скользким и мягким: куски гравия плавали в лужах мутной жижи. На моё счастье, на пологом склоне бурных течений не было, иначе мне и вовсе грозила бы трагедия.

Я вышла на площадку и тут же свалилась на грязную лужу, в которую превратился склон. Сырости и холода я уже не чувствовала, а отдохнуть мне хотелось. Остался последний, самый крутой участок подъёма перед вершиной. В свете молний я видела головку Маяка, выглядывающую из-за гряды камней.

Киппи осторожно сошёл с моего плеча и тронул носиком щёку. Наверное, хотел, чтобы я не теряла времени на отдых. Я устало улыбнулась. Киппи в своём репертуаре. Умри, но сделай.

«Сейчас, — мысленно пообещала я ему. — Только одну минуту. Одна-то минута у меня есть?».

Так как Киппи успокоился, наверное, минута у меня была. Я перевернулась на спину, отрешённо наблюдая за беспросветной вереницей туч, которые извергали вспышки. В какой-то момент различила в этом нагромождении нечто страшное, отчего глаза зажмурились сами собой. Сознание не успело понять, что это было: может, опухшее лицо покойника или оскал твари не из мира сего. Если бы не закрыла глаза, я, наверное, сошла бы с ума. Случившееся отбило охоту любоваться небом. Я повернула голову набок, и тут всё началось.

Камень приземлился рядом со мной, выбив из гравия сноп зелёных искр. Отскочив вверх, он сделал ещё несколько маленьких прыжков, пока не замер в двух дюймах от моей головы. Я удивлённо смотрела, как крупные капли дождя танцуют на ней, из-за чего камень кажется покрытым маленькими дырочками.

«Анна», — голос Киппи зазвучал очень тихо, но гром, который раздался одновременно, не смог его заглушить.

«Что происходит?» — спросила я, пытаясь подняться на ноги. Это оказалось не так легко. В первую очередь из-за того, что рядом немедленно просвистел второй камень, и мне пришлось быстро лечь обратно, чтобы мне не размозжило голову.

«Вставай, — сказал бельчонок. Он сидел неподалёку у края площадки. — Тебе нужно встать».

«Почему?».

«Анна, ради Бога, не время для вопросов!».

Ну ладно, растерянно подумала я и предприняла ещё одну попытку принять вертикальное положение. Прилетел следующий камень. На этот раз горе-бейсболист не рассчитал направления, и камень ушёл далеко влево. Я опёрлась руками о землю и выпрямила ноги. В коленных чашах плескался жгучий раствор, но мне удалось удержаться. И сразу стало легче.

Я подняла взгляд, чтобы увидеть, кто играет со мной эту жестокую шутку. Впрочем, могла бы догадаться сразу.

Монстр стоял тридцатью футами выше, укрываясь за очередной глыбой. Я впервые увидела его. Меня удивило, как ОНО мало ростом. Если не ниже, то уж точно не выше, чем я. Увидев, что я встала, ОНО перестало бросать в меня камни. Я прищурилась, но вспышка молнии была слишком короткой, чтобы я различила какие-либо детали во внешности монстра. Зато я услышала смех, и меня снова бросило в жар и холод. Весёлый смех, беззаботный смех, жестокий смех.

Смех той, которая выиграла очередную карточную партию и знает, что выиграет все последующие.

— Выходи, — сказала я. — Если ты не собираешься пустить меня дальше, тебе незачем больше скрываться. Выходи.

Почему-то я была уверена, что надобности кричать нет. Да я и не смогла бы. ОНО должно было услышать — и ОНО услышало. Маленькая фигурка отделилась от камня и сделала шаг ко мне. Красный цвет выглядел синим в ночи, но даже молния не могла исказить угольно-чёрный цвет волос, такой же, как у меня. В нашем роду была цыганская кровь.

Я почти не удивилась. Просто вдруг стало невыносимо тяжко в груди, будто туда налепили свинцовую пластину. Я громко всхлипнула, и дождевые капли юркнули в ноздри, обжигая их изнутри.

— Это ты, — сказала я.

Девочка смотрела на меня сверху вниз. Глаза её в мгновенных сполохах выглядели чёрными пещерками, платье развевалось на ветру. В неверном свете кожа выглядела разлагающейся плотью. Должно быть, я смотрелась не лучше.

«Ну вот мы и встретились, сестрёнка», — услышала я насмешливый голос. То ли настоящие слова, то ли переданная мысль; впрочем, разница невелика.

— Почему? — спросила я. Другого слова не нашлось.

Она сделала шаг ко мне, и я отшатнулась назад. Дождь начал бить в лицо с новой силой. Капли облетали Джо стороной, как мушки шарахаются от огня.

«Я думала, это я должна спросить, почему ты это сделала, Анна».

— Сделала… что?

На секунду возникло и пропало ощущение невероятной зыбкости окружающего действа — словно всё вокруг тревожно зашаталось, готовое развалиться на части, как плохо смастерённый карточный домик. Ночь и нескончаемый дождь, давно погибшая младшая сестра… Наваждение прошло, снова оставив меня одну с Джо, которая продолжала близиться. Я дошла до края площадки. Отступать дальше было некуда.

«Что?! — вскричала Джо, и я увидела на её лице такое бешенство, что моё сердце едва не остановилось от страха. Такому выражению не должно было быть места на лице маленькой девочки. — Ты убила меня, сестрёнка, вот что! И посмотри, куда я попала по твоей милости! Посмотри, куда мы ОБЕ попали!».

— Я тебя не убивала, — пролепетала я. Джо была в десяти шагах. Вода, попадающая в рот, вдруг стала солёной.

«Ты врёшь, Анна. Всегда была большой любительницей приврать».

— Это был грузовик! — откуда-то нашлись силы на возмущённый крик. — Я просто не успела тебя стащить с дороги! Ты сама выскочила туда!

Небо прорезали сразу три молнии подряд — щелк, щелк, щелк. Джо улыбнулась.

«Но ты же знала, что это произойдёт, не правда ли, сестричка?.. Ты видела. Но ничего не сделала. Ты никогда не спрашивала себя, почему?».

— Ты не можешь этого знать, — ослабевшим голосом возразила я. Перед глазами возникла картина: зелёная лужайка, серый асфальт… платье каплей крови на ней. И я сама, замершая на качелях, молча наблюдающая за тем, как Джо идёт навстречу своей смерти. За поворотом вырастает рёв мотора…

Усмешка пропала. Джо вновь взирала на меня (теперь уже снизу вверх) с ненавистью.

«Я знаю, Анна, в том-то и дело. Если ты так хорошо убедила себя, что это был несчастный случай, то я расскажу тебе, почему ты убила меня».

— Нет, — быстро сказала я.

«Ты ненавидела меня, Анна, разве нет?».

— Я любила тебя. Ты была моей сестрой…

«Поправочка: младшей сестрой. Младшей сестрой, которую природа наградила умом, талантом и красотой, много превосходящими тебя. Младшей сестрой, в которой родители не чаяли души. Младшей сестрой, которую ты ненавидела каждой своей жилой».

— Это не так! — я закрыла лицо руками, защищаясь то ли от усиливающихся плетей ливня, то ли от буравящих меня глаз Джо. — Может, я завидовала… и да, иногда бывало… но я НИКОГДА не позволила бы тебе умереть!

«Разве, Анна?» — хитрый, всезнающий тон.

— Да пошла ты! — выкрикнула я. — Я тебя не убивала. Можешь вбить себе в голову всё, что хочешь, Джо, но я этого не делала.

«Тогда почему ты здесь? Почему ты оказалась здесь, вместе со мной, а не отправилась прямиком в рай?».

Меня словно стукнули по голове тюком с мукой. Перед глазами прошла рябь. Слабый луч Маяка уплыл вбок.

— Что ты сказала? — переспросила я.

«То, что слышала».

— Ты врёшь. Я жива, Джо. Я чувствую, что жива, — с этими словами я лихорадочно оглядела себя в поисках подтверждения. Тело болело и ныло. Дождь сбивал слипшиеся волосы на лицо, мешая смотреть.

«Я тоже так думала. Вначале. Осознание всегда приходит потом».

«Не верь ей, Анна!».

Я совсем забыла о своём спутнике. Видимо, и Джо тоже. Услышав его взволнованный, дрожащий голос, мы обе повернули головы. Он сидел на краю площадки, шерсть встала торчком, глазки гневно блестели синевой. Мне показалось, что Киппи даже вырос немножко.

«Так-так, — с издёвкой протянула Джо, разглядывая бельчонка. — Это и есть твой ангел-хранитель, сестрёнка? Могла бы подыскать себе кого-нибудь получше. У тебя был отвратительный вкус. За семь лет ты не изменилась».

«Не позволяй ей задурить тебе мозги, Анна. Ты не умерла».

«У тебя, маленький дружок, есть версия лучше? — насмешливо спросила Джо. — Конечно, смерть в юности лет — ужасное дело, нам ли обеим об этом не знать, Анна. Я вот всё ломаю голову — что же тебя погубило? Может, инфаркт? Мама говорила, что у тебя шумы в сердце. Или инсульт. Бедная Анна перенапряглась, посмотрев телевизор перед сном, её глупенький мозг оказался неспособен переварить вечерние викторины…».

«Маяк, Анна. Если она так хотела тебе отомстить, почему не сделала это раньше, а только сейчас?».

«Замолчи! — проорала Джо. Волосы всколыхнулись, как клубок червей. — Я сама знаю, как мне добиваться возмездия! Вы бы знали, какое наслаждение я получала, глядя на ваши жалкие потуги…».

«Не слушай её! Почему же она вызволила тебя из подземелья? Почему не тронула тебя на пустыре, когда ты лежала в бреду?».

Их пререкающиеся голоса становились всё громче и неистовее, замещая раскаты грома. На меня напало оцепенение; но когда взгляд случайно упал на Маяк, во мне что-то зашевелилось, и я закричала что было сил:

— Прекратите!

Как ни странно, они послушались. Наступила тишина. Киппи и Джо смотрели на меня. Даже гром удивлённо смолк, словно не ожидал от меня такого.

— Если даже я умерла, — медленно сказала я, — если даже ты права, Джо, я не остановлюсь. Я слишком долго шла, чтобы бросить всё сейчас.

Киппи радостно пискнул, совершенно по-бельчачьи.

«Ты думаешь, я позволю тебе сделать это?» — вкрадчиво спросила Джо.

— А что ты можешь? — я улыбнулась. — Если ты права, и мы обе мертвы, значит, мы не можем друг друга убить. Дважды не умирают, это даже я со своими глупенькими мозгами знаю. А пока я буду в состоянии ходить, я и не подумаю сворачивать с пути.

В непродолжительном молчании я с ужасом заметила, как на лице сестры вырисовывается торжество.

«Мозги у тебя действительно глупенькие, Анна-малышка».

Она сделала шаг вперёд. Киппи тревожно подбежал к моим ногам, загораживая меня. Но я не могла оторвать глаз от Джо.

«Я отправлю тебя вниз, Анна. Ещё ниже. А потом — ещё. Ты будешь проваливаться вечно, пока твоя чёрствая душа не пожалеет, что однажды была сотворена. Здесь много слоёв, сестра. Больше, чем ты можешь себе представить. Больше, чем ты можешь вытерпеть».

— Какие слои? — промямлила я. Стало трудно дышать.

«Вниз, вниз и вниз, в течение вечнос…».

«Прекрати, Джозефина Старрок».

Какое-то время лицо Джо отражало полнейшее изумление, мало того — смятение и стыд человека, которого застали врасплох за непристойным занятием. Молния погасла и зажглась снова. Изумление Джо сменилось злостью.

«Не называй меня так! — рявкнула она. Казалось, Киппи не удержится под напором её слов, и его унесёт вниз. — Ты отлично знаешь, что моя фамилия Гарднер, и я сестра той мерзости, которая сейчас стоит передо мной!».

«Единственная мерзость, которую я вижу на этой горе — ты, Джозефина Старрок, — холодно отчеканил Киппи. Моя скромная персона опять оказалась вне зоны внимания. — Мне прискорбно слышать благородную фамилию из твоих грязных уст».

«Во мне течёт кровь Гарднеров», — сказала Джо срывающимся голосом, но я различила неуверенность, едва ли не страх. Впрочем, мы с Киппи не могли расслабиться. Вся поза Джо навевала мысль о готовящейся к взрыву бомбе. Глаза превратились в щелки, ноздри вздулись. Джо вперила пристальный взор в бельчонка, начисто забыв о моём существовании.

«Текла», — поправил Киппи. Он по-прежнему восседал на краю площадки. Голос оставался спокойным, почти беззаботным.

«Если человек предал родного отца и родную мать, то он больше не вправе называть себя принадлежным к их роду. Твоя кровь — тёмная, Джозефина, как и кровь твоей новой семьи. И даже хуже. Никакая кровь не может быть омерзительнее, чем та, что течёт в жилах изменника. Я думаю…».

Всё произошло слишком быстро, в мгновенье ока. Джо с визгом бросилась вперёд. В небесном сполохе я увидела, как она хватает Киппи за горло. Следующая вспышка нарисовала ужасную картину: широко размахнувшись, Джо бросила бельчонка вниз с площадки в разверзшуюся бездну. Когда я поднималась, там не было такого крутого обрыва, я бы могла поклясться.

— Нет! — крикнула я, но было поздно. Джо разжала пальцы. Я кинулась на край, вгляделась вниз, надеясь увидеть бельчонка. Но его уже не было видно. Лишь синие скалы далеко внизу и ручейки, текущие между ними бурным потоком. Всё во мне перевернулось. Небо стало землёй, земля взмыла в небо. Я оказалась между ними, зависшая на высоте сотен футов.

Оглянувшись, я увидела, что Джо улыбается. Вот тут-то я и выругалась так, как не ругалась никогда прежде. Самым мягким из эпитетов, которыми я наградила свою сестрёнку, было «поганая сука». Джо продолжала сохранять весёлую улыбку на лице, и когда скоро моя ярость выдохлась, мне стало очень страшно.

— Зачем ты это сделала? — спросила я, поднимаясь на ноги. Желание накинуться на Джо и сомкнуть пальцы на её горле дурманило мозг.

«О, действительно, зачем? — переспросила она. — А я вот думаю, почему лжецы всегда окружены себе подобными? Где ты нашла этого маленького врунишку? Кажется, если Великая и Непогрешимая Анна того пожелает, он будет твердить, что дважды два будет пять».

— Я убью тебя, — сказала я и сделала шаг к ней. Джо не сдвинулась с места. В тёмных-тёмных зрачках заиграл нехороший огонёк.

«Не убьёшь, Анна. Потому что уже убила».

— Во что ты превратилась, Джо? — второй шаг. Теперь нас разделяло расстояние в две вытянутые руки.

«Всего лишь в ту, которая жаждет отмщения за несправедливую смерть. После восстановления справедливости меня ждёт небо. А тебя — преисподняя. И там нынешнее положение дел тебе покажется раем».

— А тебе почём это знать, Джо? — шаг вперёд. — Ты стала Господом Богом, чтобы решать это за Него?

Улыбка исчезла с её лица. Джо в таком виде почему-то напомнила мне тот случай, когда она настойчиво клянчила у меня вареники. Я ей, конечно, не отдала и удовольствием слопала всё сама.

«Так или иначе, — она выпрямила плечи, и я в панике поняла, что непостижимым образом оказалась ниже неё ростом, — но до Маяка тебе не добраться, сестричка».

Меня скрутило и перекосило. Внутренние органы сошли с мест и устроили индейскую пляску. Должно быть, так чувствует себя рубашка в вакуумной центрифуге. Синие вспышки молний стали зелёными. Когда я вновь обрела возможность видеть, то поняла, что уже не стою на ногах. Я лежала на спине у ног Джо, которая казалась отсюда великаншей, каменным идолом, сошедшим с пьедестала. Что было хуже всего, она продолжала увеличиваться, как надувающийся воздушный шар. Порывы ветра стали мощнее, чуть ли не унося меня с собой. Я зацепилась за близлежащий выступ на камне, чтобы не улететь. Но камень тоже вырос до чудовищных размеров.

Джо наклонилась надо мной, закрыв собой три четверти неба. В темноте мелькнула исполинская тень — и в следующий момент Джо ухватила меня пальцами и вознесла ввысь. Ворсинки на её коже больно врезались в моё лицо. Я закричала и попыталась брыкаться, но она сжала руку в кулак, и я оказалась парализованной.

«Боже мой, — в истерике подумала я, — я превратилась в таракана!».

И тут же уразумела, что это неправда. Несмотря на всё, я вроде бы оставалась человеком — ноги всё ещё ныли, а на лицо падали мокрые от дождя волосы. Каждая капля дождя действовала на меня не хуже хорошей оплеухи — голову мотало из стороны в сторону. Кое-как я сфокусировала взгляд перед собой — и взвизгнула, увидев белое лицо, вытеснившее весь мир. Оно сосредоточенно изучало меня, как муху под микроскопом.

«Признайся, Анна, — каждое слово гремело, как пушечный залп, — ты всегда была мелкой сошкой. Была — и осталась. В этой изнанке мира вещи обретают свои истинные свойства».

Она немного усилила хватку, едва не раздавив меня. Мне показалось, что мозги вытекают из ушей. Теперь я понимала, что чувствовала та бедная псина под магазином в последние мгновения жизни.

— Джо…

«Да, сестра?».

Губы размером с дворцовую арку растянулись в улыбке. Синий свет озарил белые скалы зубов. Одна из ногтей впилась мне в бок.

— Если… — говорить было очень сложно, потому что Джо и не думала ослаблять захват. — Хочешь… убить…

На этом воздух кончился. Джо выжидала.

«Я твоя сестра! — закричала я мысленно, собрав в этом вопле всю раздирающую меня горечь. — Если хочешь прикончить меня, сделай это хотя бы быстро! Я достаточно настрад…».

«Но разве не сказал твой усопший дружок, что я тебе больше не сестра? Тогда какие у меня могут быть перед тобой обязательства?».

«Джо, умоляю тебя…».

«Не стоит умолять её, Анна».

Взгляд Джо метнулся поверх меня — ещё один кадр, запечатленный в фотоальбоме грозы. Ладонь, обхватывающая моё туловище, застыла, став каменной.

Я не видела, кто стоит за моей спиной. Но догадывалась. После стольких дней не перепутала бы этот голос ни с каким иным. Взгляд Джо быстро скользил снизу вверх. Меня обуяла радость, когда я поняла, что это означает.

«Ты?!» — проревела Джо.

Я хотела сказать Киппи, чтобы он оставил нас в покое. Мне уже было всё равно… более того — я люто жаждала смерти. Смерть положит конец этому карнавалу безумия. Да, смерть — это та же нескончаемая ночь… но в ней, как минимум, не будет таких жутких кошмаров. Джо должна убить меня, а Киппи должен спастись бегством. Самый естественный порядок вещей.

Флегматичный и преданный бельчонок опять всё испортил.

Последовал мощный толчок, и моё сознание отключилось на пару мгновений. Когда я пришла в себя, то летела вниз с невообразимой высоты, кувыркаясь в воздухе. Но вместо падения на камень и рассыпания на тысячи осколков меня ждало приземление на что-то мягкое, тёплое и мохнатое, как турецкий ковёр. Я с головой погрузилась в нежданный уют и вырубилась снова.

Впрочем, это как смотреть. Кое-что я сохранила в памяти — стало быть, мозг прекратил работу не полностью. Например, я запомнила бельчонка ростом с Эйфелеву башню, который ласково опускал меня на горную площадку, держа на лапе. Я запомнила пронзительный крик Джо, похожий на гудок паровоза. Была какая-то возня, перемежающиеся вспышки красного цвета и ощущение, будто кости у меня растут с каждой секундой, распарывая мышцы. Это было не больно, но очень неприятно.

Следующее чувство — влага в горле. Кто-то вливал мне в рот воду. Я стала машинально глотать её, представляя себя в палате на больничной койке. Рядом высится капельница. Когда я открою глаза, медсестра перестанет меня поить, улыбнётся и расскажет, как долго и тяжело я болела — но теперь всё в прошлом, и я иду на поправку. В предвкушении такой картины я размежила веки. Тучи висели на месте, низвергая тонны прозрачной воды. Я лежала на спине, и дождь затекал мне в открытый рот.

Я присела, невзирая на головокружение. На площадке никого не было. Грозовой фронт уплыл в сторону, и молнии стали возникать реже. Я почувствовала саднящее жжение на левом боку, куда не так давно впивалась громадная ноготь. Приподняв свитер, я увидела огроменный синяк. Потом обратила внимание на странный зуд на правом запястье и обнаружила, что в двух дюймах от кисти расположилась большая резаная рана, из которой шла кровь. Наверное, была задета вена.

«Вот и всё», — тупо подумала я. В голове звенела пустота. За неимением лучшего плана действий я привстала на колени и стала осматривать площадку. Я была уверена, что он ещё здесь. Джо — нет, её нет и не должно здесь быть, но он…

Киппи лежал между камнями, скомканный, как лист фольги из-под шоколадных конфет. Половины мордочки как не бывало. Уцелевший глаз был закрыт. Но он был жив: грудка подрагивала, в искалеченном тельце слабо билось сердце. К когтям прилип кусок красной ткани, как кровь… и чёрные волоски. Цвет каменного угля. Волоски были такие крохотные, что их обладатель должен был быть размером с… ну, скажем, с таракана.

Негнущимися пальцами я подняла Киппи на ладони. По его телу прошёл приступ судороги. Наверное, я, сама того не желая, сделала ему больно. Кровь наполнила ладонь и стала капать между пальцами. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но какие слова я могла подобрать? Так и осталась стоять, ничего не сказав умирающему другу, и плакала от бессилия. Я была уверена, что бельчонок уже не дышит, когда заметила, что уцелевший глаз больше не закрыт. Он пристально смотрел на меня, не мигая, словно пытаясь что-то сказать. Я наклонила голову к Киппи, будто он мог мне прошептать слова. Он и прошептал — но я могла не напрягать слух, потому что слова лились прямо в голову. Очень далёкие и слабые, как свеча в конце длинной туннели.

«Не верь… продолжай идти… Маяк».

Киппи вновь ушёл в беспамятство; веко опустилось наполовину, пульс неумолимо исчезал. А я взглянула наверх, на размытый синий луч, который стал мне отвратителен. Из-за него я рисковала всем, молилась на луч, как на божество, все эти недели. И чего я добилась? Разве что горького урока, что бывают цели, которые не оправдывают средств их достижения. Мне захотелось положить Киппи на камень, свернуться калачиком рядом с ним и заснуть, чтобы он не был одинок в метаниях по тёмным пространствам. Так бы и сделала, если бы не слова бельчонка. Киппи знал, что я его не ослушаюсь. Он вынуждал меня идти. Любой ценой.

Я не оставила своего друга, а понесла с собой, стараясь не делать резких движений. Он был жив. И, кто знает, возможно, у него ещё был шанс.

«Чудесный Маяк, — отрешённо думала я. — Светлый Маяк. Исцеляющий Маяк. Маяк — средоточие благодати в этой чёртовой вселенной. Должно же это проклятое место нас чем-то наградить, когда мы доберёмся до него. Всё будет хорошо, Киппи».

Покидая площадку, я оглянулась всего раз: мне показалось, что до меня доносится зов младшей сестры — не злобного исчадия ада, которое хотело раздавить меня в кулаке, а той милой маленькой девочки с задатками вундеркинда, которую я знала. Джо звала меня по имени, но когда я посмотрела вниз, увидела только россыпь острых камней, мокрых от дождя. Ни с того ни с сего возродилась мысль об идущих в бесконечном коридоре. Я закусила губу и продолжила подъём.

Киппи умер, когда я прошла половину оставшегося пути. Мохнатый комок в ладони начал остывать. Я пощупала сердце, не желая верить. Сердце не билось. Пульса не было. Мне не оставалось ничего, кроме как бережно закрыть ему целый глаз.

Я похоронила бельчонка под камнями, чтобы до тела не добрались падальщики. Была идея прочитать какой-нибудь псалтырь, но я Библию знала не очень хорошо, и в голову ничего не приходило. По какому-то наитию вместо псалтыря я пробормотала непонятные слова, навсегда врезавшиеся в мою память:

— Гарднер… фамилиа магна… ин темпум… валлум.

Почему-то я была уверена, что именно эти слова мечтал услышать бельчонок над своей могилой.

Дождь скоро кончился. Когда я добралась до вершины, луч восстановил свою девственную чистоту. Я на него почти не смотрела — больше зрила под ноги, чтобы не споткнуться. В принципе, я уже не могла держать голову в нормальном положении. Если существует такая степень усталости, что она может убить человека, то я достигла её.

Возможно, не видать мне вершину, как своих ушей, если бы я не нашла способ подкрепить силы. Рука продолжала кровоточить — и я занималась тем, что слизывала и глотала эту кровь. Она была тёплой, сладкой и до омерзения вкусной. Я пила кровь, представляя, что пью вино. Дошла до совершенно немыслимой идеи, будто самопоеданием я преподношу жертву здешнему Богу Ночи, дабы он был милостив ко мне. Кровь — вино, кровь — жертвоприношение, что тут такого? Если бы я была уверена, что молитва возымеет действие, то запросто сожрала бы собственный палец. Или кисть. Мне можно, терять уже нечего.

Последний подъём был самым сложным. Четыре часа назад мне не составило бы труда вскарабкаться через почти отвесное препятствие, но здесь у меня это получилось только с десятой попытки. Много раз я срывалась, кувырком летела вниз и шлёпалась о камни, кляня мироздание страшными словами. Но через года и века я всё же оказалась на той стороне… на вершине горы. Маяк был всего в сотне шагов, но я не поспешила бежать к нему. Мне нужно было отдышаться. Я легла и стала пристально смотреть.

Холодок разочарования пробежал по позвоночнику. Сооружение было не таким высоким, как я себе его представляла. Обычный наблюдательный пункт. Наверное, обзор с вершины и вправду открывался хороший. Луч, как я и думала, испускался большим прожектором. Он скользил над моей головой, озаряя небо голубоватым мерцанием, потом отворачивался, чтобы через секунду возродиться снова. Рядом с Маяком росли низкие чахлые деревья, произрастающие прямо из камня.

Несмотря на опьяняющую близость, загадочная звезда осталась покрытой тайной. Оставшаяся жалкая сотня шагов должна была сорвать все ширмы.

Но я боялась.

Я боялась даже не того, что Маяк обманет мои ожидания… а того, что он обманет ожидания Киппи. Бельчонок был так уверен, что это место станет моим спасением. Он отдал ради этого свою жизнь. И как мне поступить, если там ничего нет? Чем оправдать самопожертвование маленького друга?..

А Джо говорила: «Здесь много слоёв, сестра. Больше, чем ты можешь себе представить. Больше, чем ты можешь вытерпеть».

А Изрл говорил: «Я привык, что небо всегда тёмное, без единой звезды».

Я встала. Ночь оставалась холодной и безучастной, как в первый миг моего пробуждения на кровати. Она не намеревалась отступать. Даже если внутри Маяка я найду желанный приют, ночь продолжит обнимать эти края смертельной хваткой, вытесняя из них последние проблески жизни. Сколько можно скрываться под мигающим светом прожектора, даже если меня там ждут «свои»? Месяц? Наверное. Год? Вряд ли… Когда-нибудь мне придётся выйти и снова взглянуть в беспросветный мрак ночи.

Я успела сделать три шага, когда у подножия Маяка образовался светлый прямоугольник — это открылась дверь. За дверью сиял жёлтый электрический свет. Показались силуэты людей. Они указывали на меня, бежали в мою сторону, чтобы помочь мне дойти до них. Слышались удивлённые возгласы, кто-то назвал моё имя. Я попыталась разглядеть лица, но не нашла ни одного знакомого. Может, мама и папа внутри, подумала я. В первые секунды была охвачена нелепым стыдом: одежды-то на мне считай что не осталось. Но тут в нос проник запах горячего супа и чая, и стыд ушёл вместе со всеми плохими мыслями. Я дошла. Я дошла до Маяка, как обещала себе и Киппи. Да, настанет миг, и я выйду обратно из покровительства этого спасительного света… но тогда я буду знать больше, чем сейчас. Я узнаю, что вызвало эту вечную темноту — поломка ли в сказочных Осевых часах, или козни злого колдуна, или смертный грех, совершённый мной в тот зелёный летний день. Или же всё моё путешествие не более чем один плохой сон, вызванный испорченными апельсинами. Я узнаю причину — и сделаю всё, чтобы солнце взошло снова, возвращая небу его лазурь.

Сохраняя в себе эту светлую мысль, я побежала вперёд, к заветной цели.

с. Соттинцы — г. Якутск

2 февраля 2007 г. — 14 сентября 2007 г.