Подходя к своему дому, Лариса увидела, что окно её квартиры разбито.

Все усталые мысли, которые только что занимали её голову, пропали. Секунду она стояла, глядя на тёмную дыру с зазубренными краями на стекле. Потом оцепенение ушло, и она бросилась в подъезд.

— Верочка, — сами собой произнесли губы, и сердце сковало холодом.

Поднимаясь по лестнице, которая вдруг стала очень длинной, она пыталась успокоить себя — квартира на третьем этаже, балкона нет, и она заперла дверь снаружи, когда уходила. Ничего не могло произойти. Но Лариса знала — о, даже слишком хорошо — что времена сейчас стояли странные. Ей казалось, что весь мир сошёл с ума. В такое время могло произойти всё, что угодно.

Три месяца прошло с того дня, как она вышла утром и увидела, что у соседнего подъезда столпились служебные автомобили. Среди них были и кареты скорой помощи с красными полосками, и милицейские «газели». Машины стояли тихо в ряд, как провинившиеся дети перед учителем. Лариса почувствовала, как у неё ёкнуло сердце. Сама не зная зачем, она примкнула к толпе, которая собралась неподалеку. На крыльце дежурил молодой милиционер. Люди нерешительно топтались на месте, и Лариса поняла, что никто из них точно не знает, что произошло.

Но догадывались все. И она тоже.

Потом люди в серых форменных одеждах стали выносить из дома пакеты на носилках. Ларисе стало дурно. Она поспешила отойти. Многие из собравшихся, наоборот, подались вперёд в надежде увидеть что-то этакое, пока старый человек в твидовом пиджаке, который вышел вслед за санитарами, сердито не велел всем расходиться.

В последующие дни о том, что случилось во втором подъезде, судачили все — начиная от бабушек на лавочках и кончая «Вестником города». Как ей сказали, поздно вечером к дому подъехали несколько чёрных иномарок. Люди, которые вышли из них, поднялись на пятый этаж, в квартиру номер тридцать девять, где жила молодая семья: отец, мать и маленький ребёнок. Никто не слышал ничего — ни выстрелов, ни криков.

— Этот, как его, «глушак» они использовали, — доверительно сообщил Ларисе дядя Витя, алкаш, который обитал в их дворе. — Чик — и готово. Никто за стенкой и ухом не поведёт. Говорят, мужика завалили в прихожей, женщину нашли на кухне, ну а малютку в собственной постели…

После этого Ларисе в течение недели не спалось до глубокой ночи. Обняв свою дочь, она всё прислушивалась, не заскрипят ли внизу тормоза иномарок и не раздастся ли на лестничной площадке поступь тяжёлых ног.

Говорили, что глава убитой семьи держал небольшой маслозавод, и что он не поладил с какой-то «группировкой». То ли залез в долги, то ли не захотел платить дань — Лариса в этом не разбиралась. Для неё кровавый случай означал одно: безумие мира стало захватывать серую невзрачную пятиэтажку, где жила она с Верочкой. Те леденящие душу истории, о которых девушки в парикмахерской шепчутся по углам и кричат полосы газет, те, которые лились с экрана телевизора — всё это стало вдруг угрожающе близким. С тех пор Лариса, уходя, стала запирать дверь снаружи. Раньше она доверялась словам Верочки, что она ни в коем, да-да, честное слово, мамочка, ни в коем случае не откроет дверь незнакомым людям.

— А что, если пожар? — полюбопытствовала дочь, когда Лариса сообщила ей о своём решении.

— Не говори глупостей, — одёрнула она её. — Никакого пожара не будет.

Но всё-таки по несколько раз в день названивала Верочке и спрашивала, всё ли хорошо. А ещё постоянно подбегала к окну парикмахерской, которое выходило на её квартал, и смотрела, нет ли на небе подозрительного дыма.

Дыма не было. Зато окно щерилось разбитым стеклом.

Лариса побежала наверх, хватаясь за стену подъезда, пестрящую неприличными надписями.

У нас железная дверь, сказала она сама себе, находясь на втором этаже. Я потратила половину своей месячной зарплаты, чтобы поставить её. Они не могли её выломать.

Наконец, она добралась до своего этажа. Дверь её квартиры была закрыта. На чёрном металле поблескивали золотом две семерки.

«Это ничего не означает. Если ко мне… к Верочке… кто-нибудь вломился, вряд ли он бросит дверь открытой настежь. Нужно быть осторожной».

Но она не могла быть осторожной. Не могла. Ей нужно было увидеть свою дочь.

Она взялась за ручку двери и потянула на себя. Дверь была заперта.

Лариса потратила целую минуту, чтобы выудить из сумочки брелок с ключами. Пальцы тряслись. Потом она всё не могла попасть ключом в замочную скважину и успела трижды чертыхнуться про себя, прежде чем сумела открыть дверь.

Осторожно, взмолилась какая-то её часть. Хотя дыхание пришло в норму после стремительного рывка наверх, и приступ паники схлынул, у Ларисы было тягостное ощущение, будто сам воздух тут стал густым и вязким. Что-то неуловимо было не так — подобное она уже испытывала, когда с Верочкой приключались плохие вещи. Например, когда она заболела корью в три года. Ребёнок ещё чувствовал себя хорошо, и не было никаких признаков опасного заболевания. Но Лариса почувствовала недомогание с самого утра. Не своё, а именно её.

Сейчас это чувство вернулось, только оно было сильнее. Намного сильнее.

— Верочка! — позвала Лариса, открывая дверь. В прихожей было темно. — Доченька, где ты?

Она не откликнулась, хотя каждый вечер прибегала навстречу, услышав скрип двери. Ларисе показалось, что её облили холодной водой. Она устремилась в сумрак квартиры.

— Верочка!

Телевизор в гостиной работал, но был включён на пустой канал. Шипение пустого эфира заполняло комнату. Лариса посмотрела на окно — стекло цело. Нет, вспомнила она, окно было разбито в кухне…

В кухне было холодно. Стылый осенний воздух, неуловимо отдающий выхлопными газами, заполнил комнату. Взгляд Ларисы скользнул по столу, на котором стояла газированная вода в пластиковой бутылке. Все говорили, что такая вода — настоящая дрянь, но Верочке она нравилась, и Лариса не могла ей отказать.

Дыра зияла бельмом на прозрачном стекле, окружённая паутиной трещин. Битые осколки усеяли подоконник и пол.

Словно кто-то попал камнем в окно…

— Верочка! — женщина почувствовала: вот-вот её голос сорвётся.

— Мама…

Она выскочила из кухни. Девочка стояла на пороге спальни и смотрела на неё настороженно. Светлые локоны растрепались. К груди Верочка прижимала плюшевого Тигру из мультсериала про Винни-Пуха.

— Дочка! — Лариса подбежала к ней. — Что случилось? С тобой всё в порядке?

Верочка быстро замотала головой:

— Это не я, мамочка. Оно само разбилось. Я ни в чём не виновата, — у уголков глаз выступили слёзы.

— Ну, конечно, дорогая. Я тебя не виню, — она крепко обняла девочку и почувствовала, как маленькое тело всё дрожит. — Пойдём в спальню. Я уложу тебя в постельку. Ты немного поспишь, а я приготовлю суп. Хорошо? Потом ты встанешь, и мы вкусно поужинаем. Ты расскажешь мне, что случилось. Я не буду сердиться, обещаю.

Верочка шмыгнула носом:

— А супчик с борщом?

— Конечно, милая, — Лариса вспомнила, что в холодильнике ещё оставалось полбанки борща.

Она вошла в спальню с ребёнком на руках. В голове кружились сотни вопросов, но — потом, всё потом. Главное, что дочь жива и здорова. Остальное приложится, как любил говаривать отец Ларисы.

Когда она уложила Верочку на кровать, дрожь у девочки прошла. Она по-прежнему не выпускала плюшевую игрушку, а большой палец другой руки положила себе в рот. Лариса попыталась вспомнить, когда она делала так в последний раз.

— Не хочешь ничего рассказать мамочке перед сном? — мягко спросила она, укрывая Верочку одеялом.

— А? — она сонно посмотрела на него.

— Маме было бы спокойнее, если бы ты честно-честно рассказала, что случилось.

Она пожала плечами:

— Я ничего не трогала. Просто сидела и смотрела телевизор. Правда! Потом я услышала шум на кухне. Мне стало страшно, но я пошла смотреть. Там была птица.

— Птица? Она влетела в окно?

— Да. Она разбила его. Чёрная птица, большая.

Всё оказалось просто, с облегчением выдохнула она. Птица… Наверное, воробей. Этой осенью их было особенно много в городе. Правда, Лариса никогда не слышала, чтобы птицы разбивали окна.

Она могла поранить Верочку. Господи, она могла наброситься на неё.

— Эта птица потом сама улетела?

— Да, сама, — Верочку клонило в сон, голосок её стал шепелявым. — Но она сказала, что вернётся. Сказала, что очень долго искала меня, и теперь нашла.

— Это тебе птица сказала? — Лариса ощутила, как по спине пробежал холодок.

— Угу…

Глаза девочки закрылись, дыхание стало ровным и глубоким. Лариса сидела у кровати ещё минуту. В квартире холодало: воздух улицы медленно проникал из кухни в другие комнаты. Нужно пока загородить дыру в окне хотя бы газетой и задёрнуть шторы. Утром придётся вызвать ремонтников, чтобы они поставили новое стекло. А до зарплаты ещё две недели…

— Мама, — тихо позвала Верочка.

Она наклонилась к ней. Дочь смотрела на неё ясными голубыми глазками.

— Не надо жалеть Барсика. Птица забрала его.

— К-как это? Куда? — голос Ларисы дрогнул.

— Она сказала, что так надо. Если не отдать им кого-нибудь, то им захочется забрать меня прямо сейчас. Поэтому птица сказала, что возьмёт Барсика с собой. Не надо плакать о нём, хорошо?

Верочка опустила веки. Маленькие пальчики сжали лапу Тигры.

Лариса вышла в гостиную. Экран «Рекорда» по-прежнему показывал черно-белую шипящую пустоту. Она подошла к нему и стала переключать каналы. Но сколько бы она ни щелкала тумблером, везде был только белый шум. Покачав головой, Лариса выключила телевизор вместе со стабилизатором.

Барсика она нашла в углу кухни, за холодильником, где стоял ящик с песком. Кот скрючился, будто пытаясь выгрызть из собственного живота нечто, причиняющее ему страшную боль. Полосатая морда была искажена. Маленький трупик уже успел окоченеть.

Безумие, подумала Лариса. Вот оно и подкралось в мою квартиру. Недолго же было ждать.

Её затошнило, и она быстро отвернулась, чтобы не видеть мёртвого кота. Дыра в окне притягивала взор. Лариса увидела через неё дуб, который рос во дворе в центре детской площадки. Чёрный силуэт птицы, восседающей на вершине дерева, отчётливо выделялся даже в сумерках. Ворона.

Птица сказала, что возьмёт Барсика с собой.

Она сказала, что вернётся.

Почувствовав на себе пристальный взгляд вороны, Лариса всхлипнула и закрыла лицо руками, чтобы как-то отгородиться от этого жуткого взора. Когда она отняла ладони от лица, вороны на дубе уже не было; только набирающий силу ветер подхватывал иссохшие листья с асфальта и поднимал их всё выше над городом, переживающим странные и страшные времена.

Тем вечером Юлька сказала ей, что Макс встречается с другой девушкой.

Она сообщила это, когда они сидели в кинотеатре и хрустели чипсами в ожидании рекламных трейлеров перед началом фильма. Веронике нравился отрезок времени между входом в кинозал и включением экрана: в большом полутёмном помещении, освещённом только тусклыми лампами по бокам, был своеобразный уют. Экран пока был только куском белой ткани, а не входом в другой мир, где мелькали краски и шли битвы. Но ожидание магии, которая должна была вот-вот начаться, тоже было очень приятным.

Она успела положить в рот первую сушеную картофелину и сделать один глоток колы. Юлька наклонилась к ней с соседнего кресла и самым заговорщицким из своих голосов шепнула:

— Оля Петухова сказала мне, что видела, как Макс обжимался в спортзале с её подружкой Инной.

Вероника покосилась на неё, продолжая жевать:

— Не смешно.

— А я не шучу, — Юлька и правда не улыбалась. — Мне Оля сегодня днём сказала, когда мы после пар шли на автобусную остановку.

Вероника нахмурилась и запила ставшие вдруг невкусными чипсы ещё одним глотком горчащего напитка.

— Мало ли что будет болтать эта дура Петухова… Что ещё за Инна?

— Инна Вебер. Она из параллельной группы, из прикладников. Высокая, тощая, вечно в красной блузке ходит. Да ты её наверняка видела. Говорят, волейболистка.

Вероника закусила нижнюю губу, как делала всегда, когда она о чём-то старательно размышляла. Макс находил эту её привычку очаровательной. Он так говорил ей. Ты становишься похожей на маленькую девочку. Так и хочется прижать к себе и отшлепать. За такие слова она его самого со смехом шлепнула по руке.

Волейболистка, значит. Вероника никакую Инну Вебер не знала, но это последнее уточнение упало в сердце тяжёлой глыбой. Макс любит волейбол. Ходит в спортзал три раза в неделю. Вероника тоже с ним ходила пару раз для компании, но ей быстро стало скучно.

«Должно быть, там они и познакомились, — подумала она. — Чёртов прыгучий мяч свёл их».

— А она хорошо играет в волейбол?

— Откуда я знаю? — возмутилась Юлька. — И вообще, к чему тут это? Макс крутит шашни у тебя за спиной, вот что важно!

— Наверное, хорошо играет, раз Макс приударил за ней.

Юлька фыркнула:

— Ну ты даешь, девонька. Давай, больше заботься об их дурацкой игре, а не о своей любви.

Вероника задумалась. Несмотря на ненадежность девичьего «ходячего радио», сомнений в правдивости этой истории у неё почему-то было мало. Но ожидаемой бурной реакции это первое со стороны мужчины предательство в её жизни не вызвало. Сердце не затрепетало, взгляд не заволокло слезами, мир не рухнул.

— Ну а как, по-твоему, я должна себя вести? — спросила она. — Рвать на себе волосы, вскочить и побежать наставлять фингал этой сучке из ПМ?

— Уж точно не сидеть тут истуканом, — криво улыбнулась Юлька. — Что делать-то будем, подружка?

Говорила, а любопытные серые глазки так и шныряли по лицу Вероники, выискивая отголоски бури. А вот не дождёшься, злорадно подумала Вероника.

— Ты тоже хороша, — обрушилась она на неё. — Обязательно нужно было говорить это перед началом фильма? Испортила всё удовольствие.

— Хочешь, уйдём? Посидим в кафешке, поговорим об этом…

— Ну уж нет, — Вероника устроилась поудобнее в кресле. — Я честно заплатила свои двести рублей за билет и собираюсь получить сполна своё зрелище. Прикладничка никуда не денется. И Макс тоже.

Огни потухли, и на экране возникла зелёная заставка трейлера. Юлька выдохнула с явным разочарованием. Вероника стала смотреть на экран.

Она поймала Макса на перерыве после второй пары.

Вероника не знала, как он отреагирует на обвинение. Многие знакомые считали Макса парнем простым и душевным, но она знала его лучше, чем остальные. Он умел быть таким разным — весёлым и грустным, легкомысленным и серьёзным, нежным и циничным. Иногда он бывал и груб. Вероника не сомневалась, что разносторонность была одной из тех его черт, что привлекла её к Максу. С другой стороны, из-за этой же непредсказуемости весть о его измене не стала для девушки сильным потрясением.

Он увидел её в коридоре издалека и приветственно вскинул руку. Когда она подошла к нему, попытался поцеловать, но Вероника отстранилась. Макс состроил обиженное лицо, которое делало его похожим на маленького мальчика. Она едва не улыбнулась помимо воли.

— И в чём я провинился перед королевой? — игриво спросил Макс.

Вероника посмотрела в его глаза, но не нашла в них ничего, чего не замечала раньше. Макс был действительно рад её видеть, он охотно поцеловал бы её, если бы она позволила, и сегодня после обеда они могли бы вместе сходить куда-нибудь и весело провести время. На миг она захотела махнуть рукой на все юлькины сплетни — просто улыбнуться и сказать в ответ на его вопрос что-то шутливое, и фальшивая (но такая сладкая) карамель продолжала бы таять у них во рту.

— Инна Вебер, — сказала она.

Улыбка сошла с его губ.

— Что? О чём ты говоришь?

— Я всё знаю.

По дороге в университет Вероника долго подбирала фразу, с которой начнёт разговор. В итоге вспомнила об анекдоте — мол, если подойти к любому человеку и без обиняков заявить «Я всё знаю», то можно узнать много интересного.

Макс весь сразу потух. Вероника поняла, что лжи и изворотов не будет. Он опустил голову, и когда их взгляды снова встретились, весёлого долговязого паренька уже не было. Он тоже знал её и понимал, что ему уже не отвертеться.

— Вас видели вместе.

— Кто? — глухо спросил он.

— Да какая разница! Макс, как ты мог?

— Это вышло… сам не знаю, как, — Макс прислонился к стене. — Мы тренируемся вместе, и она…

Он посмотрел по сторонам, будто выискивая помощь, и закончил совсем уж беспомощно:

— Она первая начала. Я…

— Знаешь, мне неинтересно, как у вас там всё закрутилось, — перебила его Вероника. — Скажи мне только одно: как долго это длится? Сколько ты меня обманываешь?

Ей хотелось услышать в ответ: «Всего пару дней», или хотя бы: «Неделю». Это ничего бы не изменило, но ей стало бы легче. Но Макс ответил:

— С начала учебного года.

Два месяца? Кровь прилила к её щекам. Она давала себе слово не терять самоконтроль, но сейчас была близка к тому, чтобы влепить ему пощёчину.

Вероника отступила на шаг назад, и Макс машинально потянулся за ней. Она обхватила руками себя за плечи:

— Не прикасайся ко мне.

Он застыл, не опустив рук. Несколько проходящих мимо девушек и парней заинтересованно остановились неподалёку.

— Что ж, — произнесла Вероника тихо. — Значит, всё так получилось…

Бутафория. Фальшивая сладость. Ты знала, что это кончится.

— Прощай, — сказала она, отвернулась и быстро пошла по коридору. Хотелось побежать, но она не собиралась устраивать плохое шоу для зевак.

Что-то в ней смутно надеялось, что Макс бросится вслед, схватит её за руку — будет просить и умолять, да что там, пусть даже кричит на неё, говорит, что она сама виновата в том, что не удержала его… Пусть отрекается от своей волейболистки или, напротив, скажет, что нашёл в ней истинную любовь; всё, что угодно, только не останется стоять у стены восковым манекеном, облекая их расставание в серую обыденность.

Но он не пошёл за ней. Вероника беспрепятственно дошла до аудитории, где должна была начаться лекция по комплексному анализу.

Юлька сегодня была дежурной по группе, поэтому возилась у доски, замачивая тряпку. Увидев Веронику, она подскочила к ней и взяла за локоть:

— Ну, что он сказал?

— Всё оказалось правдой, — ответила она. — Думаю, между нами всё.

— Вот кобель-то какой, — Юлька сокрушённо покачала головой. — Ну и дурак. Такую девушку упустил. Теперь век ему порхать за юбками, но второй такой не найти.

— Ну-ну, — Вероника слабо улыбнулась. — Не стоит передергивать. А то ещё поверю, что я самая обаятельная и привлекательная.

— Высокая самооценка — наше бабье всё, — Юлька отломила кусок мела и положила в подставку у доски. — Ну а ты что сделала? Надеюсь, хотя бы оставила следы своих пальчиков на его лживом лице?

— Стану я об него мараться.

— Ну и зря. Могла бы хорошенько двинуть. Тогда в следующий раз, прежде чем завалиться в постель с очередной шваброй, он бы почувствовал, как горит щека. Говорят, ещё хорошо действует удар каблуком между ног — парни ужас как боятся…

— Юлька, прекрати! — Вероника села за парту. — Не буду я никого калечить. Пусть за меня это сделает её новая пассия, когда он и её бросит.

Рыжеволосая девушка присела на краешек парты и наклонилась к ней:

— Вот что, Верка, давай в эту пятницу сходим, хорошо оторвёмся.

— Не хочу.

— Будешь вариться в собственном соку в четырёх стенах, пока твой бывший милуется с прикладничкой? Тебе нужно развеяться. Ты ведь теперь свободная девушка.

— Если помнишь, я и до Макса не жаловала эти твои клубы и сейшены.

— Ох, и дура же ты, Вероника Лазарева, — вздохнула Юлька. — Ты ведь не собираешься оставить им это просто так? Пойми, подруга, он тебя водил за нос, пока ты любила его. Обманывал тебя! Если хочешь правду-матку, то так и быть, просто поимел! Понимаешь?

— Юлька…

— И ты теперь просто убежишь от этой сладкой парочки, поджав хвостик, как побитая собачка? Ну уж нет — пока я твоя лучшая подружка, не бывать этому. Они горько пожалеют о том, как обошлись с тобой.

Вероника тряхнула головой:

— Слушай, мне абсолютно неинтересно, что с ними будет. Пускай хоть три миллиона выиграют в лотерею и улетят на Таиланд. Мне на-пле-вать.

— Пусть так. Но это вопрос твоего престижа, понимаешь? Все скоро узнают, что он променял тебя на эту тощую шлюху. Если ты ничего не сделаешь, каждая первокурсница будет смеяться у тебя за спиной.

— Юленька, тебе бы армии в атаку водить, — она потерла лоб ладонью. — Давай поговорим об этом позже. У меня аж голова разболелась. Я рассталась с парнем десять минут назад, дай немного молча пострадать.

Время перерыва подходило к концу, студенты постепенно стали заполнять аудиторию. Юлька встала с парты:

— Ну, как хочешь. Кстати, а что там у тебя с вороной?

— А?

В утренних переживаниях Вероника совсем забыла о вчерашнем случае.

— Ты написала вечером в «Контакте», что тебя напугала ворона.

— Пустяки, — она махнула рукой. — Какая-то сумасшедшая птица вилась у моего окна весь вечер, мне это не понравилось, вот и всё.

— Ну смотри, — Юлька погрозила ей пальцем. — Не сходи с ума, милочка.

— А ты не пиши в «Контакте» всякую гадость прежде времени.

— Ох ты Господи боже, — подруга закатила глаза. — Ничего такого ужасного я там не писала. Скоро нельзя будет дышать без твоего разрешения.

— Ну, если потребуется… — пообещала Вероника.

Лекция была скучнейшей. У преподавателя комплексного анализа, старого профессора Зубатова, была неповторимая бубнящая дикция, от которой клонило в сон даже отличников. Хотя тема была важной для понимания дальнейшего материала, сосредоточиться Веронике не удавалось — формулы на доске расплывались, стоило ей задержать на них взгляд. Она беспорядочно думала о Максе, об Инне Вебер, которую даже не видела, о словах Юльки. Когда от переполняющих голову мыслей её стало мутить, она уставилась в ближайшее окно, где на фоне ясного неба вырисовывался красно-белый силуэт городской телебашни. Больше глазу было не за что цепляться, только иногда в поле зрения залетали редкие птицы. Одна из них настойчиво кружила неподалеку от окна, маяча чёрным комком.

Веронике вдруг стало холодно. Она с трудом отвела взгляд от окна и стала смотреть на профессора, который чертил на доске замысловатый график. Но через несколько секунд обнаружила, что снова смотрит в окно, за которым чёрная птица выписывала круги в пронзительно-синем осеннем небе.

Это не может быть та ворона. Неважное зрение Вероники не позволяло различить ей, что это за птица, и она стала уверять себя, что это воробей. Их было много в городе — куда больше, чем ворон. Почему бы упрямой птице, которая полюбила окно аудитории семьсот двенадцать, не быть воробьём?

Ей вспомнился страшный тяжёлый взгляд птицы, которая восседала на гараже. Эти глаза-бусы — они смотрели не на неё, а куда-то вглубь, словно она была старым ветхим домом, и взгляд птицы проникал в каждую комнату, в укромный пыльный погреб, где хранились тайны. Сейчас этот взгляд тоже был на ней. Она это знала. Её стало знобить.

Конец пары стал для неё избавлением. Заставив всех переписать в тетрадях задание на дом, профессор стал укладывать свои бумаги в портфель. Вероника вскочила раньше всех и выскочила в коридор, прижимая сумку к груди. Озноб не проходил, она слепо шла вперёд.

— Эй, ты куда?

Её нагнала Карина Смирнова, девушка с короткой стрижкой, из-за которой она напоминала мальчика. Вероника подружилась с ней на втором курсе, когда им дали совместное самостоятельное занятие на семестр.

— На обед, — услышала она собственный голос.

— Давай вместе пойдём?

— Хорошо.

— Вероника, но ведь столовая на другой стороне. Тебе точно никуда не надо?

Надо, подумала она. Более всего Веронике сейчас хотелось найти тихий уголок коридора, где нет людей и окон, и просидеть там весь перерыв. Помещение стало казаться слишком людным. Плотный галдящий поток распухал, заполняя всё вокруг.

Вероника улыбнулась через силу:

— Извини, просто задумалась. Пойдём.

Три дня Вероника провалялась дома — вечером озноб и дрожь вернулись, и мама вызвала врача. Женщина в белом халате заставила её высунуть язык, поставила градусник и посветила маленьким фонариком в глаз. Может, она ещё что-то делала — Вероника была сонная и время от времени проваливалась в короткие промежутки забытья. Как потом рассказала ей мать, врач не обнаружила у неё признаков болезни и предположила, что дело в переутомлении или чрезмерном нервном напряжении. Она выписала рецепт на какие-то таблетки, и Лариса сразу же отправилась в аптеку.

— Слишком вас нагружают на вашей учебе, — ворчала она, пока Вероника глотала пилюли и запивала их водой из стакана. — Где это видано: и без того целый день торчишь в институте, а потом ещё и по вечерам горы домашних работ делаешь. Тут не то что заболеть можно… тьфу-тьфу-тьфу, — отплюнулась она через плечо и погладила дочь по голове. — Ну, как себя чувствуешь?

— Хорошо, — она почти не соврала. В тёплой мягкой постели ей было уютно — вспоминались детские годы, когда мать так же ухаживала за ней, когда она возвращалась из детсада с гриппом или простудой.

— Выздоравливай скорее, — Лариса по привычке коснулась её лба ладонью, но температуры не было. — И завтра чтобы лежала дома. Учёба подождёт. Ты у меня умница, потом быстро наверстаешь. Здоровье важнее.

— Ладно, — слабо выговорила Вероника. Её клонило в сон. Кажется, мама ещё что-то говорила, но она не слышала. Когда она очнулась, свет в комнате был потушен, а на кухне позвякивала посуда под струёй воды из крана.

В ту ночь ей снились очень красочные цветные сны. Это было удивительно, учитывая, что Вероника видела сны очень редко (в отличие от матери, которой раз в неделю обязательно снился кошмар). Ей снилась вершина высокой горы, на которой она стояла. Внизу текла река, и подножие горы скрывалось в её бурном потоке. Заходящее солнце окрашивало одну половину небосвода в багровый цвет, а другая половина уже стала тёмно-фиолетовой. Разреженный горный воздух наполнял Веронику свежестью, и она даже подумала — если она подойдёт к краю утёса, на котором стоит, то сможет полететь. Мама говорила, что полёты во сне — к удаче. Вероника никогда раньше не летала во сне, и ей показалось, что сейчас самое время попробовать. Но с каждым шагом к обрыву ноги наливались тяжестью. Когда она, наконец, подходила к нему, ни о каких полётах не могло быть и речи. Она смотрела вниз — туда, где могучая чёрная река образовывала жуткие водовороты, напоминающие кричащие рты — и понимала, что падает, падает с этой невообразимой высоты, и через несколько мгновений ледяная вода сомкнётся над её теменем. Красное солнце мелькало перед глазами. Но до воды она не долетала: её будил пронзительный крик вороны, раздающийся прямо над ухом.

Были и другие сны, но они запоминались не так хорошо после пробуждения. Она видела смутные зелёные огни, танцующие в темноте, которая казалась шершавой. Время от времени в этой мгле пугающе близко от неё проплывали длинные, будто составленные из дыма лица, которые искажались без остановки, меняя черты. Однажды ей привиделся великан, лицо которого невозможно было разглядеть из-за буйной чёрной поросли волос, которая покрыла всю голову. Далеко у края вечной темноты две фигуры кружились в медленном танце, потом осыпались мелкими осколками, как разбитые фарфоровые куклы. И наконец, все эти смазанные видения пожирало бушующее пламя, и Вероника просыпалась со сдавленным криком, который напоминал стон.

Слабость в теле сохранилась на следующий день, но на третье утро ей стало лучше. Она сходила бы на занятия, если бы день не был выходным. Мать работала сверхурочно, и Вероника осталась одна в квартире. Она убралась в доме, помыла пол и постирала себе одежду. После обеда, когда она сидела на диване перед телевизором и хрустела сухими кукурузными хлопьями, ей позвонила Юлька. Подруга была обеспокоена: она звонила Веронике в предыдущие дни, но её телефон был выключен, а когда она наведалась к ней в дом, то Лариса вернула её с порога со словами: «Верочка спит, не надо её беспокоить».

— Да всё со мной в норме, — усмехнулась Вероника. — Просто мама слишком серьёзно восприняла моё недомогание. Как бы то ни было, теперь у меня всё тип-топ. Завтра приду на пары, сама убедишься.

Потом ей стало скучно. Выключив телевизор, по которому показывали ещё одну программу в духе «Тайная жизнь Рублёвки», она облокотилась о подоконник и стала смотреть на двор, где два малыша в разноцветных курточках играли в догонялки. Их матери разговаривали на лавочке у дома напротив. Было ветрено — листья с дуба, который рос на детской площадке, так и сыпались. Один из них застрял на синей шапке мальчишки возле помпончика, но он этого не замечал.

Вероника засмотрелась на детей. Не так давно она сама бегала среди ветхих снарядов с облупленными красками, и её мать сидела рядом и смотрела на неё. У неё были подружки-ровесницы — например, Аллочка с первого подъезда. Они хорошо ладили между собой. Когда девочкам было по семь лет, мать Аллочки умерла от цирроза (девочка жаловалась, что она слишком часто пьёт), и её забрали к себе дядя с тётей.

Она закрыла глаза и представила маму читающей газету на качелях, пока они с Аллочкой ходили по тонким брусьям, соревнуясь, кто дольше удержит равновесие. Тогда мать казалась ей очень молодой, хотя уже тогда ей было за сорок. В отличие от матери Аллы, Лариса даже не смотрела в сторону спиртного. Вероника не помнила, чтобы в их квартире хотя бы раз появлялись бутылки, даже по праздникам.

Мама работала в две смены на разных работах, и Вероника часто сидела дома одна, пока не стала ходить в садик. Сейчас она хорошо понимала, насколько тяжело было матери растить дочь в одиночку после смерти мужа, не видя никакого просвета. У Ларисы не было близких родственников, чтобы поддержать её в трудные времена, а родня бывшего мужа относилась к ней как к чужой. Другая женщина могла бы и запить. Но она выдержала, и детство Вероники прошло в спокойствии и уверенности, что мама защитит её от всех бед.

Но потом у Ларисы случился инсульт. Веронике было пятнадцать лет.

Она до сих пор чувствовала мерзкое покалывание на спине, когда вспоминала этот год. Были дни, когда она думала, что мать уже не поднимется с постели — первые несколько недель она и говорила-то с трудом. Со всех работ маму уволили, и Вероника поняла, что деньги, несмотря на те нравоучительные книжки, которыми она зачитывалась в детстве, имеют ого-го какое значение в жизни. Она устроилась продавщицей и работала в ночные смены, потому что днём нужно было учиться. У неё была мысль бросить учёбу, которая представлялась бессмысленной, но мать, узнав об этом, здорово отчитала Веронику. «Не говори ерунды, — строго сказала она. — Без образования ты пропадёшь». Вероника, если честно, сомневалась в этом — она стала замечать, что в газетах и по телевизору многие хорошо устроенные в жизни люди гордо говорят, что учились из рук вон плохо или вообще бросили учёбу. Но маму ослушаться она не осмелилась и продолжала днём сидеть за партой, а по вечерам стоять за прилавком.

К счастью, Лариса поправилась, хотя понадобился целый год и много импортных лекарств по заоблачным ценам, чтобы поднять её на ноги. Мать была твёрдо настроена на то, чтобы вернуться в строй. В те дни Вероника впервые поняла, насколько сильная женщина произвела её на свет.

Какое-то время они работали обе, потом Вероника поступила в ВУЗ. Большой суеты это не вызвало — у неё были хорошие баллы по ЕГЭ. Но учёба обернулась сущим кошмаром. Привыкшая к попустительскому отношению учителей в школе, Вероника почувствовала себя так, будто её выкинули из тёплого домика на зимний мороз. Она уходила на рассвете и возвращалась только к ужину. Потом, едва перекусив, до поздней ночи сидела над самостоятельными заданиями, обложившись учебниками. Числа и формулы не желали укладываться в голове, и Вероника пару семестров серьёзно боялась, что вылетит. На первой же сессии из группы была отчислена чуть ли не половина студентов. Говорили, что в других институтах нет такого накала, и она стала жалеть, что не выбрала медицинский, когда колебалась после школы.

Но ничего — справилась. На втором курсе учиться стало легче. Но в первый год ни о какой подработке в свободное время речи быть не могло, и мать по привычке твёрдо и без обиняков заявила: «Ты своё отработала, пока я болела. Сосредоточься на учёбе, это твоё будущее. Пока, слава богу, я зарабатываю достаточно денег». К тому времени она стала одной из лучших парикмахерш в городе и работала неизменно в дорогих салонах.

И всё равно, в такие моменты, когда мать уходила на работу, а она сидела дома, Вероника чувствовала себя тунеядкой. Всего два года осталось, сказала она себе, отходя от окна (детишки внизу наигрались и разошлись по домам). Всего два года — она получит диплом и поступит на работу.

На ужин она почистила картошки и поставила её вариться на умеренном огне, потом села за компьютер. Посмотрела в интернете свежие выпуски обзоров смешных видеороликов, которые она любила, но сегодня улыбку неуклюжие котики и чудаковатые люди у неё не вызвали. Мысли сами собой переместились к Максу. К её парню… бывшему.

Веронике уже приходилось переживать расставание, но тогда всё воспринималось легко. Сейчас она чувствовала внутри себя странное опустошение. Раньше, когда она думала о Максе, в груди теплело. Теперь же — ничего. Ни испепеляющей злости, ни гнева, ни ненависти, которыми сопровождались школьные разлуки. Помнится, когда Дима Щавелев в девятом классе сказал ей, что она «скучная» и он больше не желает с ней встречаться, она плюнула ему в лицо, но промазала и попала на рукав его рубашки.

Пустота. Будто и не было тех долгих прогулок по ночному городу, признаний и поцелуев. За один пятиминутный разговор Макс стал ей чужим.

«И это хорошо!».

Жизнерадостный голос ведущего вывел её из прострации. Вероника слабо усмехнулась. Что ж, кто знает — может, в конечном счёте это и правда будет к лучшему.

А всё-таки, иронично подумала она, в чисто бытовом смысле жалко, что они с Максом больше не вместе — она могла бы позвонить ему сейчас, он тут же пришёл бы к ней, и ей было бы не так скучно. Они могли бы вместе посмотреть фильм, который он принесёт, и Макс пошло, но забавно комментировал бы каждое действие героев. До возвращения мамы с работы они могли бы успеть пойти к ней в спальню и заставить её старую кровать вдоволь поскрипеть. Она задумалась над этим и поймала себя на мысли, что хочет скачать из Интернета какой-нибудь порнофильм.

Ну всё, хватит страданий юного Вертера на сегодня.

Она пошла на кухню и посыпала картошку перцем и зеленью. Мельком посмотрела на круглые часы, висящие над холодильником — половина шестого. Скоро мама вернётся домой. Они поужинают, потом ей придётся удалиться в свою комнату и заняться математикой. Вероника скривилась. Нагрузка на третьем курсе не шла ни в какое сравнение с ужасами двухлетней давности (преподаватели добились своего — тем, кто выжил на сессиях, все эти интегралы, эпсилоны и матрицы уже в кости въелись и стали близкими друзьями), но была удивительная закономерность: чем меньше работы было задано на дом, тем больше она ленилась выполнить её. В конце концов, примеры можно попытаться решить с утра… или вообще списать у Гали Фокиной. С круглой отличницей, идущей на красный диплом, у неё были хорошие отношения, и она не отказывала в помощи Веронике, когда ту припирало к стене.

В прихожей послышались шаги. Вероника, помешивающая картофель, удивилась: рабочий день матери в воскресенье заканчивался ровно в шесть, её очень редко отпускали раньше. Впрочем, если это так, то замечательно: ужин был почти готов.

— А ты сегодня рано, мам, — громко сказала она, чтобы перекрыть бульканье варящегося картофеля.

Лариса не ответила.

— Мама? Ты здесь?

Столовая ложка, погружённая в горячее варево, замерла.

Она не слышала звука ключа, поворачивающегося в замочной скважине.

И не только. Наружная железная дверь поскрипывала, когда отходила от косяка. Звук был знаком Веронике с детства, но сейчас она не услышала его. Это могло означать только одно — дверь не открывалась.

Тем не менее, в прихожей квартиры был человек. Линолеум шуршал под чьими-то ногами, и Веронике показалось, что этих ног не одна пара. Дверь кухни была открыта — сквозь проём она видела выход в прихожую. Там было темно, только поблескивали металлические держатели настенной вешалки.

Вероника закрыла глаза, сосчитала про себя до трёх и вновь размежила веки. Кто-то давно научил её этому приёму — если мерещится что-то страшное, стоит сделать так, и видение исчезнет. Правда, ей не говорили, что это помогает против странных звуков…

Не помогало. Шаги, тихие и медленные, продвигались по прихожей.

— Кто здесь? — спросила Вероника. Свой голос показался ей слишком тонким.

Шаги затихли. Но не успела она этому порадоваться, как в прихожей начали шептаться. Змеиные голоса накладывались, сливаясь в единое невразумительное шипение. Вероника не разобрала ни одного слова. Казалось, шептуны говорят вовсе не по-русски.

Шёпот словно высвободил в ней некую тайную пружину. Бросив ложку, Вероника метнулась к кухонному шкафчику и вытащила из ящика длинный кухонный нож. Она схватила рукоять обеими руками, выставив лезвие перед собой.

В прихожей продолжали перешёптываться. Похоже, «собеседники» совсем не были озабочены тем, чтобы прислушаться друг к другу — каждый из них говорил о чём-то своём. В воображении Вероники возникли образы безликих долговязых людей, похожих на магазинные манекены.

Да. Серые люди. И, может быть, их лица постоянно кривятся в пугающих гримасах, расплываясь, постепенно переставая напоминать человеческие…

Во рту возник дурной запах. Вероника забилась в дальний угол кухни, подальше от двери. Отсюда она не могла следить за тем, что происходит в других комнатах. Но, судя по возобновившемуся шороху линолеума, незваные гости опять стали двигаться вперёд.

Шёпот стал едва слышимым, потом прекратился совсем. Они вышли в гостиную.

Вероника подумала о своём телефоне. Если бы он был при ней, она бы не стала колебаться, позвонила бы в полицию. Но телефон после разговора с Юлькой остался на диване. Теперь между ним и Вероникой были те, чьих лиц она ещё как следует не видела — и не горела желанием увидеть.

— Убирайтесь! — закричала она. Нож в руке трясся. — Пошли вон!

Ответом ей стал вновь появившийся тишайший шёпот. Голоса перебивали друг друга, и внезапно среди них раздался короткий злобный смешок, от которого у Вероники на голове зашевелились волосы.

Я убедила Юльку и себя, что это была просто галлюцинация, вызванная скачком давления. Что тротуар был пуст. Что их не существует. Но теперь они здесь, у меня дома.

Возникло острое чувство нереальности происходящего — несколько мгновений Вероника была уверена, что она видит очередной бредовый сон, а на самом деле ещё лежит на кровати, сражённая новым приступом болезни. Она даже прикусила себе язык. Боль убедила её, что она бодрствует.

В соседней комнате перестали шептаться, но она не отрывала взгляд от открытой двери. Они могли войти в любой момент. Что ей тогда делать? Наброситься на них с ножом? Разбить оконное стекло и прыгнуть вниз?..

Кажется, она просидела в чудовищном напряжении час, не меньше. Голосов больше не было. Только когда вода начала выкипать и из кастрюли повалил горячий пар, который заволок всю кухню, она решилась шевельнуться.

С величайшей осторожностью, готовая отпрыгнуть назад в любой миг, Вероника выглянула из кухни. В гостиной никого не было. Линолеум был чист. Темнота в прихожей, которая ещё больше сгустилась с прошлого раза, по-прежнему щерилась блеском металла.

Они ушли.

У неё застучали зубы. Кожа покрылась мурашками. Выключив плиту, Вероника убежала в свою комнату, зажгла свет и бросилась на кровать — сорвала покрывало и спряталась под ней целиком, как в далекие ночи детства, когда она была уверена, что под кроватью притаилось чудовище.

Поскорее бы вернулась мама…

Ей каждую минуту чудился шорох линолеума на подступах к её комнате. Но когда она прекращала дышать и вся обращалась в слух, то понимала, что это просто отголоски разговоров соседей или гулкое журчание воды в трубах в ванной.

«Я больна, — твердила себе Вероника под защитой покрывала. — Это всё из-за болезни. Может, стоит сходить к невропатологу. Но ничего не было, виновата болезнь, и только».

Она почти поверила в это. К тому времени, как пришла мама, она уже думала о произошедшем, как о плохом видении. Лариса спросила, не слишком ли рано она отменила постельный режим — а то вот какая бледная, ни кровиночки. Вероника заверила её, что чувствует себя превосходно.

«Кажется, я пьяна», — подумала Вероника, улыбаясь.

Она сидела на большом кресле с кожаной обивкой вместе с парнем по имени Виталик. Больше она о нём ничего не знала — ни фамилии, ни возраста, ни того, чем он занимается. Зато то, что она видела, ей вполне себе нравилось: Виталик был атлетически сложен (хотя и невысок), широк в плечах, а лицо его, пускай широковатое, выглядело мужественным. А ещё он умел шевелить ушами и знал много старых анекдотов. Не так мало сведений, учитывая, что она познакомилась с ним всего два часа назад.

Ей хотелось узнать, который час — не пора ли вернуться домой? Часы висели за креслом над трюмо. Она умудрилась пролить четверть из бутылки с пивом себе на колени, когда оборачивалась. Cобравшуюся компанию это здорово рассмешило. Вероника с виноватой улыбкой пыталась разглядеть, какое время показывают стрелки часов, но циферблат раздваивался и покрывался маревом. «Да, — грустно заключила Вероника, — точно перебрала». Но эта мысль не помешала её правой руке своевольно подняться и вновь поднести горлышко бутылки к губам.

— В общем, Сёма, как увидел охранника, тут же в штаны наделал. Тут этот лысый как заорёт: «А ну, стоять!». Честно говоря, мы все тоже перетрухали, но потом растолклись, и давай бежать. А этот идиот Динамит ржёт на бегу и говорит: «А ведь сейчас этот дедуля по нам пальнёт!». Ну, мы…

Назар, наклонившись вперёд на стуле, рассказывал историю о том, как они с друзьями три года назад проникли на охраняемую территорию. Веронике его рассказ казался донельзя скучным и затянутым. Она оглядела девчонок и убедилась, что те разделяют её мнение: Нина надула щеки и смотрела на потолок, а Янка изучала свои ногти. Но парни увлечённо слушали Назара, время от времени разражаясь гоготом. Вероника вздохнула и опять приложилась к «Старому мельнику».

Она потеряла счёт бутылкам. Откупоривая первые три или четыре, она всякий раз обещала себе: вот эта будет последней. Но сейчас даже приблизительно не могла бы сказать, какой по счёту «Мельник» находится в её руке. Мама меня отругает, уныло подумала она, но тут Виталик как бы невзначай опять закинул руку за её шею, приобнимая за плечо. Вероника хотела привычным жестом скинуть его руку, но на неё вдруг напала лень. Если ему охота, пусть обнимает — у неё ничего не отвалится.

Янке, видать, вконец осточертело смотреть на свои пальцы:

— Парни, нам скучно, — капризно проворковала она, прервав бесконечный рассказ, в котором уже появился наряд милиции. — Может, поиграем во что-нибудь?

— Я не против, — поддержала Вероника. Она заметила, что Костя, примостившийся на полу, заговорщицки подмигнул Назару, и рассмеялась.

— Вспомнила какую-то смешную игру? — прошептал Виталик прямо ей в ухо. Ворсинки на коже шевельнуло его тёплое дыхание; Веронике стало щекотно.

— Нет, просто вспомнила… — она неопределённо махнула рукой.

— Расскажешь?

— Потом, — лениво сказала она и обнаружила, что теперь они сидят, вплотную прижавшись друг к другу, и она уже крепко прильнула к его широкой груди. Надо же, удивилась она, и когда это он успел? Шустрый малый.

— Ну, так во что поиграем? — спросил Назар, доставая из кармана коробок спичек. Вытащив одну спичку, он воткнул его между зубами.

— Ребята, я сейчас вернусь, — Вероника поднялась с кресла. Виталик отпустил её с явной неохотой. Пол покачивался под ногами. — Вы тут пока придумайте игру, хорошо? Я мигом.

— Буду ждать! — крикнул за спиной Виталик.

Дом был летней дачей, поэтому уборная была на улице в укромном уголке дворика — деревянное строение с дырой на дощатом полу. Вероника видела его, когда они выгружались из машин. Недавно выпавший снег покрыл плоскую крышу уборной белой шапкой, и постройка с вырезанной в форме ромба маленьким проёмчиком на верхней половине двери напоминала сказочный домик эльфов.

Накинув на себя куртку, она вышла на крыльцо и сделала несколько глубоких вдохов, надеясь, что холодный воздух поможет немного протрезветь. И правда — мысли сразу стали чётче. Правда, земля под ногами не перестала качаться.

Дачный посёлок находился к востоку от Краснопольска. В это время года он представлял собой безлюдное поселение, в котором обитали только бездомные собаки (проезжая по единственной улице посёлка, Вероника увидела несколько дворняг и удивилась: чем они тут питаются?). Если ехать по трассе дальше, то в паре километров отсюда была закрытая военная зона, огороженная колючей проволокой. В девяностые годы она казалась заброшенной, но даже тогда по трассе сновали туда-сюда обтянутые брезентом военные грузовики, а ток, пущенный по ограде, никогда не отключался. Кое-кто говорил, что краснопольская военная зона не простой полигон для учений, а самый настоящий «спецобъект».

С лета тут никто не бывал — Веронике пришлось первой проторить по снегу тропинку к уборной. Снег был совсем неглубокий: зима пришла в Краснопольск всего три недели назад, с тех пор снег шёл только три раза, и то недолго. А вот ещё через месяц заметёт так заметёт…

Дом имел обширную усадьбу. Во дворе были и теплица (сквозь стекло были видны зачахшие огуречные кустики), и огород на шесть соток, и небольшой берёзовый садик. Да и сам дом был добротный: без архитектурных изысков, но большой и крепкий. Два этажа, мансарда, веранда и красная черепица на крыше. Нынче в свете луны черепица выглядела синей.

Вероника знала, что её мать всегда мечтала иметь подобную усадьбу в деревне. Да что там, её осчастливил бы и крохотный участок с простым домиком и шестью сотками. Может быть, когда-нибудь я смогу подарить ей такую же великолепную усадьбу.

«Ну, это просто. Выйди замуж за Назара, и будет тебе эта усадьба». Она прыснула от озорной мысли.

Идея устроить загородные посиделки пришла, конечно же, Юльке. Но сама она не смогла освободиться этим вечером — родители оставили её приглядывать за младшим братиком, а сами ушли на концерт. В итоге они выдвинулись неполным составом, три парня и три девушки вместо предполагаемых четыре на четыре. Зато все шестеро свободны, как вольные птички — ни одной унылой парочки, способной испортить вечер, лукаво посмеялась Юлька.

«Не собираюсь я там ночевать, — ответила Вероника. — Посижу немного и поеду обратно. Пусть ребята подбросят — так им сразу и скажу».

«Ну-ну», — хмыкнула Юлька. И, конечно, оказалась права. Напились все уже здоровски. Вероника могла сколько угодно посматривать на часы, но никто бы её этим вечером в город не повёз.

Выйдя из уборной, она выудила из кармана куртки телефон (потратив на это немало времени) и отправила матери сообщение: «Буду ночевать у Янки, вернусь утром».

Через полминуты экранчик засветился голубой каймой. «Сообщение доставлено».

Ну, вот и всё. Теперь можно веселиться на всю катушку.

За высоким забором шумел лес из дубов и елей. Дубовые ветви оголила зима, а вот мрачные ели продолжали шептаться под слабым зимним ветром. Шум напомнил Веронике другой шёпот, который она слышала месяц назад в своём доме. Она зябко поёжилась. Нет… не стоит об этом не думать. Прошла уйма времени с тех пор, как она выздоровела. За это время она не видела ни больших птиц, ни гримасничающих людей, которые преследуют её. Всё хорошо.

На веранде зажегся свет.

— Ве-ерка-а! — закричала Нина. — С тобой там всё в порядке?

— Да! — громко ответила она. — Сейчас буду!

— Куда ты пропала? Давай, скорее! Мы все ждём!

Прежде чем пойти к ребятам на второй этаж, Вероника тщательно вымыла руки с мылом. Молодчина всё-таки Назар, обо всём позаботился. И печь растопил, и электрические щиты в порядок привёл, вот и тёплая водичка в рукомойнике имеется…

Она вошла в комнату и села на кресло. Виталик, лицо которого раскраснелось от хмеля, тут же приобнял её, на этот раз за талию, и она не стала возражать.

— Ещё пивка? — Назар протянул ей бутылку. Она взяла её и огляделась. У парней горели глаза, Нина с Янкой стали румяными, как девочки, которые пришли в школу на первый урок. Из колонок лилась ритмичная танцевальная музыка.

— Ну? — спросила Вероника. — Что надумали?

— Поиграем в карты, — хихикнула Янка.

Вероника только сейчас заметила, что она тасует колоду карт с красными рубашками.

— И? Это вся ваша гениальная идея? — она сделала глоток пива. Горький напиток после всего выпитого казался почти безвкусным, как вода.

— На раздевание, — торжественно добавил Костя. — Там-тара-рам!

Вероника рассмеялась:

— Вы шутите.

— Да нет, — возразила Нина, — почему же? Это весело, я играла раньше.

— Но если ты не хочешь присоединиться… — торопливо сказал Виталик.

Назар выхватил из газетного кулька горсть семечек и отправил их в рот, не счищая от кожуры, и невинно добавил:

— … можешь просто посидеть, посмотреть.

Вероника обвела лица собравшихся взглядом, который снова начал размазываться, и смятение в её голове сменилось беспросветной тоской. Только не надо строить из себя оскорблённую невинность. Не этого ли я хотела, приезжая сюда? Да это же просто крик души: «Возьмите меня, кто-нибудь, оттрахайте хорошенько».

И да, это мне нужно.

— Что ж, — весело сказала она и ущипнула Виталика за бок. — Я в игре.

Птица клюнула её дочь прямо в лицо, и Лариса проснулась от собственного крика.

Стояла глубокая ночь. Масляный свет фонаря за окном перебивал сияние растущей луны. Лариса села на кровати, скинув на пол мокрое от пота одеяло.

С Верочкой что-то случилось.

Это была не догадка, а знание. В последние дни дурные предчувствия приливом одолевали её по вечерам. Но не сейчас. Это было не предчувствие — то, чего она так страшилась, произошло.

Моя дочь в беде.

Она хотела броситься в её спальню, но вспомнила, что Вероника не ночует дома. Квартира была пустой и холодной, в её комнатах обитал ночной мрак.

«Буду ночевать у Янки», — вспомнила Лариса. Вероника вечером прислала сообщение ей на телефон. Дочь подарила его, когда Лариса была прикована к больничной койке. Волей-неволей ей пришлось научиться им пользоваться.

Она несколько минут лихорадочно искала телефон в своей комнате, потом вспомнила, что готовила еду, когда пришло сообщение от Верочки. Телефон обнаружился в кухне на холодильнике.

Список людей, которым она звонила из аппарата, был коротким. Верочка была в нём первой. Лариса нажала кнопку с изображением зелёной телефонной трубки и стала ждать, вслушиваясь в биение своего сердца.

Гудок. Ещё гудок. Ещё…

Дочь не отвечала. Лариса сглотнула слюну.

Она в беде. Это был не сон.

Ворона снилась ей до сих пор — хотя с того серого дня, когда она увидела разбитое окно, подходя к своему дому, миновало шестнадцать лет. Она никому о ней не рассказывала, даже самой Веронике. Иногда она почти забывала об этом случае. Но окончательно похоронить в памяти образ чёрной птицы, которая обещала вернуться за её дочерью, Лариса не могла.

Она убила Барсика. На этот раз она пришла к моей девочке… нет, не смей думать об этом.

Когда длинные гудки в динамике сменились короткими, Ларисе захотелось швырнуть телефон в угол. Но она не должна была сдаваться. Она прошла через многое ради дочурки, и эта страшная тёмная ночь не заставит её отступиться.

«… ночевать у Янки».

Она знала, кого Верочка имела в виду — школьную подружку Яну Рыболовлеву. Родители Янки оба работали в городской гимназии и жили в девятнадцатом квартале. Номера дома и квартиры Лариса не знала, иначе вызвала бы такси и поехала к ним.

Подумав, она выбрала из недлинного списка ещё один номер. Возьми, молила она, подними же трубку. В динамике щелкнуло.

— Алло-о-о, — произнёс сонный голос.

— Здравствуй, Юлечка, — сказала она.

— Кто это?

— Это я, Лариса Ивановна.

В телефоне повисло недоумённое молчание.

— Мама Вероники Лазаревой, — пояснила она.

— А-а… Здравствуйте.

— Ради Бога, прости, что беспокою тебя ночью. Но мне очень нужен телефон Янки Рыболовлевой. У тебя же есть её номер?

— Номер… — девушка спросонья соображала туго. — Да, есть, но…

— Пожалуйста, продиктуй мне его, — Лариса спохватилась: поблизости не было ни ручки, ни бумаги. Она побежала в свою комнату, не отрывая телефон от уха. — Буду очень благодарна. Это очень срочно, Юлечка.

— Хорошо. Сейчас. Но что случилось?

Ворона клюёт лицо моей дочери.

— Мне кажется, с Веркой что-то случилось. Она сегодня ночует у Яны.

— О! — голос на том конце провода разом перестал быть сонным. — Вам кто-то звонил?

— Нет-нет, — успокоила она её, вытаскивая из ящика стола тетрадь, куда она клеила рецепты из газет. — Ничего страшного, просто мне надо убедиться… Я готова записывать.

— Минутку…

Лариса записала номер под диктовку и вслух перечитала его, чтобы проверить. В мои дни номера телефонов были куда короче, подумала она, повторяя восьмую цифру.

— Всё правильно, — сказала Юлька. — Лариса Ивановна, хотите, я сама ей сейчас позвоню?

— Не стоит. Мы будем лишь мешать дозвониться друг другу. Спасибо тебе, Юлечка. Спи спокойно дальше. Всё будет хорошо.

Хоть бы так и оказалось.

— Ладно, Лариса Ивановна, — девушка почему-то замялась. — Если что, знаете… я хочу сказать…

— Да? — нетерпеливо произнесла она.

Несколько мгновений собеседница дышала в трубку.

— Ничего, — наконец сказала она. — Звоните. Я позвоню Янке попозже.

Дав отбой, Лариса набрала записанный на обложке тетради номер, мельком взглянув на часы в углу светящегося экранчика. Четыре часа ночи. Вдруг она засомневалась: вдруг всё, что ей пригрезилось — вздор, и она выставляет себя и свою дочь на посмешище, распугивая людей в самый тёмный час ночи? Неуверенность исчезла, когда она вновь увидела чёрную ворону, клюв которой погружался в щеку Вероники.

Если я просто сумасшедшая старуха — что ж, пусть смеются, позор мне. Но если Верочке что-то и правда угрожает, оно того в тысячу раз стоит.

Гудок следовал за гудком, и все долгие секунды Лариса не дышала. Потом пошли короткие гудки.

Неужто я опоздала? Она снова набрала номер, не позволяя себе думать ни о чём — только шептала почти бессвязно слова молитвы.

Господи, если Ты смотришь на нас…

— Кто это? — в динамике раздался грубый мужской голос.

— Л-лариса Ивановна, — она оказалась к этому не готова.

— А я Иван Грозный. Очень приятно. Мы спим. Позвоните утром.

Послышалась какая-то возня. Женский голос что-то сказал, и мужчина коротко ответил ей. Женщина опять стала говорить — Лариса различила требовательный выкрик: «А ну, отдай!». Мужчина недовольно заворчал.

— Алло! — это точно была Янка; Лариса знала, что она плохо выговаривает букву «л». — Здравствуйте, Лариса Ивановна. Простите этого придурка, я…

— Ничего, Янка. Извини, что звоню в такое время. Верочка с тобой?

Пауза. Кажется, Янке не хотелось отвечать на вопрос.

— Она в другой комнате, — сказала она.

— Можешь передать трубку ей? Это очень срочно, иначе я не стала бы звонить.

— Но у неё же свой телефон с собой…

— Она не берёт. Янка, пожалуйста.

Опять короткое молчание.

— Ну… Да, конечно, Лариса Ивановна. Минуточку, только встану.

Она стала ждать. Что-то скрипело, мужчина опять начал тихо ворчать. Лариса услышала явственный звук шлепка и смеющийся голос Янки: «Прекрати». После этого динамик долго оставался безмолвным, лишь изредка выдавая короткие поскрипывания и неясные бормотания. Один раз Янка громко ойкнула и выругалась. Споткнулась обо что-то, догадалась она.

Стало тихо.

— Наверное, она ушла вниз, — наконец сказала Янка.

— Что?

— Её в комнате нет, там только этот… — девушка запнулась. — Похоже, Вероника на первом этаже. Я спускаюсь по лестнице. Вот, тут даже свет горит.

Первый этаж. Значит, они не в городской квартире. Это было нехорошо — там могло произойти всё, что угодно. Лариса прижала телефон к себе так, что мочка уха онемела.

Юля знала, что они за городом. Они ведь не разлей вода — Верочка делится с ней всеми секретами. Вот что она хотела мне сказать перед тем, как закончить разговор.

— Её куртка на вешалке, — задумчиво бормотал динамик. — Значит, она где-то в доме. Тут и бутылка с газировкой недопитая стоит… А-а, поняла! Она вышла в туалет! Скоро вернётся.

— А туалет далеко?

— В конце двора.

— Ты можешь сходить туда и проверить?

— Лариса Ивановна, я… — она представила, как девушка расцветает румянцем. — Я не одета, не могу выйти на улицу. К тому же с детства боюсь темноты. Извините. Перезвоните через пару минут, Верка уже будет в доме.

— Нет, — вырвалось у неё. — Не будет.

Янка шмыгнула носом. Внезапно голова у Ларисы стала работать очень ясно. Будто с разума соскользнула вязкая пелена, которая раньше не давала ей проснуться окончательно.

— Слушай меня, Яна, — твёрдо сказала она. — Сейчас же разбуди подруг, парней или кто у вас там ещё в доме. Посмотрите во всех комнатах и на улице. Обыщите каждый уголок двора, а если не найдёте мою дочь, то ищите за пределами двора, где бы вы сейчас не находились. Нет, девочка, ради Бога, не перебивай меня. Вероника в беде — я это знаю. Найдите её. Немедленно.

Она стояла на вершине горы. Той самой горы из снов — она узнала его. Но теперь это был не сон.

Солнце печёным шаром висело у горизонта над бескрайними дремучими лесами. А с востока к горе подступала гигантская река. Возможно, правильнее было бы назвать её морем? Вероника сомневалась, что земные географические понятия применимы ней. О том, что этой реке нет места на Земле, красноречиво говорил цвет её вод — чёрный, а не синий. Чёрные волны яростно бились об отвесные скалы далеко внизу. Но камни не сдавались, и вода отходила назад, образуя огромные рты-водовороты, которые мгновенно поглотили бы любой корабль.

Место, где она находилась, было голым утёсом без почвы. Она посмотрела наверх и не увидела на небе облаков — только пылающую алую бездну, которой не было конца и края.

«Как я сюда попала?».

Последнее, что она помнила — приближение хищных теней. Потом ворона подхватила её клювом и унесла куда-то… вверх? вниз? Какая разница — в том чёрном пространстве не было направлений. Тени взвыли, и она почувствовала радость оттого, что не достанется им.

Потом она оказалась здесь. Никакого перехода. Будто время скомкалось и порвалось, как лист бумаги, выброшенный в корзину.

Она была голой. Почему-то её это не удивило. Будь она в этом месте в своей дурацкой одежде, вот это было бы неуместно.

Она сделала шаг вперёд. Ноги чувствовали холод камня.

«Не подходи к краю. Эти ревущие рты поглотят тебя. Они знают всё».

Но она подошла. И заглянула вниз. Чёрные воды гневно вздыбились, будто узнали, что на них смотрят. Я могла бы прыгнуть.

У Вероники закружилась голова, и она отступила назад. Если она достаточно долго будет смотреть на рты, они могли заставить её прыгнуть к ним. После этого прыжка она не проснётся с градусником под мышкой, а умрёт. Страшное слово зазвучало совсем иначе, чем в обыденной жизни, оно напомнило ей чан с тягучей чёрной жидкостью.

Вероника почувствовала себя уязвимой и беззащитной.

Что я здесь делаю?

Почувствовав чьё-то присутствие, она обернулась. За ней стоял трехметровый великан. Вместо лица у него были густые заросли колючей чёрной шерсти. В левой руке великан держал длинную пику, острый конец которой блестел, будто намасленный, а в правой — топор с широким лезвием.

Существо замахнулось топором.

Она даже не успела испугаться. Топор вгрызся в её шею, и она почувствовала резкий толчок. Сталь заскрежетала о позвонки, этот звук забил ей уши. На секунду вспыхнула острая, молниеподобная боль. В глазах потемнело. А когда всё вокруг снова прояснилось, она поняла, что лежит на боку, поверженная ударом топора. Шея была мокрой и невыносимо жгла. Она попыталась что-то произнести (наверное, мольбу о помощи), но из разверзшегося горла вырвался только хрип. Она покосилась вбок и увидела, что великан подходит к ней и снова заносит топор. Её хрип превратился в свист.

Второй удар отделил голову от туловища, и боль вдруг пропала.

Я мертва, думала Вероника, скатываясь куда-то в сторону. Должного ужаса эта мысль не вызвала. Она ждала, что вот-вот вокруг всё снова потемнеет, на этот раз окончательно — но этого не происходило. Зато она увидела поломанное, изувеченное нечто, валяющееся на камне неподалёку. И не сразу поняла, что это её собственное тело.

Потом её бесцеремонно подняли за волосы. Палец великана маячил перед её левым глазом, и он был очень грязным, а ногти он, наверное, не стриг никогда. Она в очередной раз попыталась вымолвить слово. Трахея издавала лишь едва слышное сипение.

Лязгнуло железо. Великан обхватил Веронику обеими ручищами за щеки, поднял над головой и с силой опустил вниз.

И снова боль ничем не дала о себе знать. Веронике потребовалось время, чтобы осознать: только что её (точнее, её голову, в то время как она сама осталась лежать на камне с нелепо раскинутыми руками и ногами) насадили на пику. Острый металл вошёл через трахею и пробил макушку. Во всяком случае, она так предполагала: сколько бы она ни закатывала глаза, увидеть собственное темя не удавалось, а боли не было. Наверное, ей стоило этому порадоваться.

Пика торчала вертикально, зажатая внизу в маленькой трещине на камне. Человек без лица, должно быть, делал такое не в первый раз. У него всё было схвачено, движения были отработанными, плавными: так усталый рабочий на конвейере упаковывает изделие, зная, что стоит ему закончить с ним, и на ленте появится другое такое же, и этой очереди не будет конца.

Посмотрев вниз, она увидела своё тело. Её охватила жалость к себе. Неужто я такая маленькая? Не знай Вероника точно, что это она сама, подумала бы, что обезглавленный труп принадлежит ребёнку. Из багрового отверстия, которым заканчивалась шея, лениво вытекала кровь, делая камень чёрным. Одна рука уперлась в низ живота: казалось, что мёртвое тело стыдливо пытается прикрыть срамное место.

Это всё не может быть правдой. Я сошла с ума.

Веронике стало дурно. Её могло бы затошнить, коли желудок остался бы при ней.

Великан вновь подобрал топор и вразвалочку подошёл к трупу. Вероника затаила дыхание в плохом предчувствии, и опасения её оправдались: безликий человек поднял топор и с размаху опустил лезвие на её левое плечо, будто колол дрова. Захрустела ключица, кожа разошлась в стороны. Вероника на пике зажмурилась, как от боли, хотя, даже если нервы отделённой от неё части тела и отвечали на удары болевыми импульсами, до её мозга это дойти не могло.

Топор поднимался и опускался, плоть мягко чавкала. На мускулистых руках гротескного палача заблестели капли пота. Остановись, хотелось кричать Веронике, не калечь меня! За что?! Она вспомнила, как месяцами сидела на изнурительной диете, ходила к университетскому стадиону, где бегала кругами. Вспомнила свои кремы и мази для ухода за кожей. Природа не сделала её писаной красавицей от рождения, ей приходилось прилагать ежедневные усилия, чтобы выглядеть привлекательно. И всё ради чего — чтобы этот мясник кромсал её ухоженное тело, как свиную тушу. От несправедливости ей хотела заплакать, но слёзы не шли.

Вскоре левая рука отделилась от туловища. Вероника закрыла глаза.

Расчленение шло долго. Великан успел истечь потом, его рывки стали гораздо медленнее. С каждым разом ему приходилось наносить больше ударов, чтобы раздробить очередную кость. Его грудь тяжело вздымалась, глаза блестели, а чёрная шерсть на лице взмокла. Вероника ему не сочувствовала.

Время тянулось, но солнце, очерченное резко, как детский рисунок, не собиралось закатываться. Между тем великан продолжал надругательство над телом Вероники. Ему мало было просто отрубить конечности — руки и ноги он расчленил на мелкие куски, вплоть до фаланг пальцев. Дымящиеся внутренности, вывалившиеся из туловища, он сложил отдельно. В итоге тело стало походить на кучу мокрого красного мусора, не очень большую. Тогда человек отложил топор, чье лезвие отливало вишневым, напившись крови, и стал сортировать результаты своих трудов. Вероника, которой зрелище расчленения уже успело порядком наскучить, удивлённо следила за ним. Куски раскладывались на три разные кучи, которые лежали в паре шагов друг от друга. Средняя куча была самой большой и в основном состояла из мягкой плоти. Куча справа вобрала в себя почти все внутренности. Левая куча выглядела меньше всех. В ней чаще остальных встречались хрящи и кости.

Закончив дела, великан расслабленно уселся на большом кровавом пятне, которое осталось там, где раньше лежало тело, и замер.

Что теперь?

Ожидание затягивалось. Внизу гремела чёрная река, а красное солнце неподвижно висело на западе. Вероника испугалась, что она будет вечно торчать тут в виде головы, пронзённой пикой, и этот кровавый во всех смыслах вечер будет длиться до скончания веков. Ей не хотелось такой судьбы.

Впрочем, её желания здесь и сейчас вряд ли учитывались. Быть разрубленной на мелкие куски великаном-мутантом тоже не входило в её планы.

Ей вспомнился как полузабытый сон двухэтажный загородный дом, откуда она так опрометчиво вышла навстречу ожидавшей её вороне. Какой обыденный был вечер — много пива, подружки, малознакомые парни и ни к чему не обязывающий секс. Как так случилось, что она попала в это… даже не найти слов, чтобы описать творящееся безумие.

Может, это всё бред больного ума. Может, «Мельник» оказался слишком старым, и я отравилась этим пойлом. Где они его покупали?

Великан поднялся. Заросшее лицо было обращено куда-то вперёд, и Вероника тоже направила взор туда. В алом небе росло чёрное пятно.

Она!

В памяти ожила сцена из глубокого детства, о которой она начисто забыла: она сидит одна дома, смотрит «Ну, погоди!» по телевизору, и тут звон стекла заставляет её вскочить. Следующее воспоминание — большая чёрная птица, которая сидит на холодильнике. Она собралась зареветь, но тут ворона, не размыкая клюва, успокаивающе произнесла: «Не бойся». И страх ушёл, потому что этот голос принадлежал кому-то очень ей дорогому, родному и навсегда надёжному.

Ворона села на камень перед кучей плоти. Великан встал прямо — того и гляди, отвесит поклон. Ворона удостоила палача коротким взором, потом повернулась к пике. Два взгляда пересеклись.

Я говорила тебе, что вернусь.

Голос был по-прежнему знакомым и проникал в самое сердце.

«Кто ты?» — мысленно спросила Вероника.

Та, которая всегда искала тебя. И нашла.

«Я тебя не знаю, — в ней вспыхнул гнев. — Это ты втянула меня в этот ад!».

Ворона отвернулась и клюнула краешек кучи, извлекая кусок. Вероника поняла, что кричать на неё бесполезно.

«Что теперь будет?» — жалобно спросила она, глядя на пирующую её плотью птицу.

Мы дадим им то, что они так давно хотели. Они съедят тебя.

Ей показалось, что сейчас она выскользнет из пики и покатится по камню.

«Нет. Нет. Нет!».

Ворона продолжила клевать её мясо. Безликий палач стоял в стороне, склонив голову. Оба они потеряли к Веронике всякий интерес.

Порыв холодного ветра сбил прядь волос ей на лицо. Она хотела сдуть волосы в сторону, но губы не шевелились. А ветер тем временем усиливался, за считанные секунды превращаясь в настоящую бурю. Пещеры у подножия горы заревели — гигантские рты на воде обрели голоса. Алое небо пошло волнами, будто оно тоже было рекой.

Вместе с ветром появились тени.

Они слетались со всех сторон. Веронике не удалось понять, откуда они берутся. Сначала они выглядели лишь дымкой, лёгкой рябью в воздухе, но по мере их приближения дымка наливалась свинцом, и очертания теней становились более чёткими. На узких лицах образовались провалы, которые превратились в глазницы и беззубые рты. Лица менялись, расплываясь в гримасах, напоминая краску, выплеснутую на стену.

Десятки. Потом сотни. Орда стервятников, узревших добычу. Тени пикировали на вершину горы, слетались к её изувеченному телу.

Меня сожрут. Жестокая правда этой мысли заставила её выдавить из разорванного горла ещё одно отчаянное сипение.

Ветер выл над горизонтом, как безумный певец. Свет красного солнца померк, бессильный перед нашествием безымянных тварей. Первые из них уже жадно припали к тёплым кучам плоти, издавая влажные чавкающие звуки. Даже ворона, панически каркнув, выпустила свой кусок и улетела за поле её зрения. Веронике оставалось только смотреть на кровавый праздник.

Наша, шептались неименуемые существа. Наконец-то наша. Они глотали её мясо, грызли кости, сосали кишки и слизывали кровь, которая пролилась на скалу. Наша! Её тело давало им силы, они на глазах становились больше и плотнее. Возле малых куч толпились самые мелкие и блеклые из существ, в то время как средняя куча привлекала тварей, которые изначально выглядели крупнее. Казалось, что вокруг кровавых остовов елозят большие червяки. Кучи плоти неотвратимо таяли — и в конце концов от них остались только кровавые пятна, к которым припали существа, напоминая монахов во время молитвы. Всё остальное уже исчезло в их бесформенных ртах.

Убирайтесь, взмолилась Вероника. Непослушная прядь волос загораживала глаза. Вы съели меня, получили то, что хотели. Оставьте меня теперь в покое.

Но они не собирались уходить. Её охватил первобытный ужас, когда она увидела, что долговязые серые существа подбираются к пике.

Не смейте. Это единственное, что от меня осталось.

Они окружили её. Бездонные дыры ртов раскрылись. В них не было языков. В нос ударил тяжёлый запах мертвечины.

Вот и всё. Она обречённо закрыла глаза.

Но твари, похоже, уже насытились. Они прикладывались к её голове ртами и тут же отходили назад, уступая место другим. Скользкие прикосновения жгли холодом и жаром одновременно. Они пробовали её на вкус, как дегустаторы изысканных вин.

Да нет же, дошло вдруг до Вероники. Это поцелуи. Их благодарность за пиршество. Смрадное серое море колыхалось перед ней, десятки тварей одновременно помечали её своими губами. Где-то далеко она слышала смертельный вопль ветра. Может, он в обиде, что ему не удалось сожрать моё мясо и изгадить мою голову нежеланным поцелуем? Сознание стало гаснуть. Когда последнее существо впилось ртом в её лоб, Вероника уже почти ничего не соображала. Её перестало интересовать, что происходит рядом. В пустом промежутке между существованием и небытием она провисела какое-то время. Когда способность видеть и мыслить вернулась к ней, то она увидела, что твари скрючились, образовав широкий круг вокруг неё. Кажется, их мучили рвотные позывы.

Она возликовала. Да, дорогие мои, моя плоть — это яд. Наелись досыта? Пришло время расплачиваться. Как бы ей хотелось, чтобы они так и умерли, согнувшись в три погибели.

Они не умерли, но один за другим изрыгали из себя то, что съели. У кого-то изо рта выпала почка, испачканная в прозрачной слизи. Его сосед отхаркнул коленную чашу. Вокруг Вероники образовывалось багровое кольцо из оскверненного мяса и костей. Всё то, что раньше было ею.

Выдав свой обед обратно, серые существа рассеялись. Их силуэты таяли в воздухе, и с каждым исчезновением ветер сбавлял свой крик. Когда последняя тварь смачно выблевала половину большого пальца и пропала с широкой ухмылкой на кривом лице, на вершине горы опять воцарилась тишина.

Появилась ворона. Она важно шествовала вдоль кольца из плоти и слюны, как путевой обходчик, проверяющий, целы ли рельсы. Сделав полный круг, птица соизволила взглянуть на Веронику, которую уже ничто не могло удивить.

Они вернули не всё.

«Что это значит?».

Не хватает куска печени. И позвонки не все тут.

«Да пусть подавятся», — она состроила рожу. Не хотелось смотреть на куски своего тела, испачканные в выделениях этих тварей. Может, когда-то это и была она сама, но она пробыла насаженной на пику достаточно долго, чтобы начать питать отвращение к этой куче мусора.

Ворона вышла за край кольца.

Они помазаны плотью. Отныне они будут знать тебя.

«Что дальше?».

Птица улетела. Вероника следила за ней, пока она не превратилась в пятнышко на бескрайнем небе, и покосилась на великана, который скромно стоял в сторонке.

«Кажется, мы снова остались вдвоём», — подумала она почти игриво.

Заросшее шерстью лицо не могло ничего выразить. Чудовище подошло к кольцу, присело на колени и начало неловко собирать части её тела грязными пальцами. Оно неуклюже скрепляло их между собой, и куски не распадались, когда оно отнимало от них свои ручища.

Он хочет вернуть моё тело. Собрать его из кусков, как головоломку.

Долго же ему придётся возиться.

Слабость одолела её. Веки стали тяжёлыми. Плеск волн внизу напоминал отзвуки колыбельной. Прежде чем шершавая тьма приняла её в свою власть, Вероника бросила последний взгляд вниз и увидела, как срастаются кости, заботливо приложенные друг к другу волосатыми руками гиганта.

Маленький пропеллер сел на ось, как влитой. Вероника с сомнением взвесила получившуюся конструкцию на ладони. Почти невесома — но поверить, что эта штука может взлететь…

— Что ж, проверим, — она зажала ось между ладонями. — Раз-два-три!

Ладони скользнули друг по другу, ось раскрутилась. Пропеллер издал приятное жужжание. Игрушка рывком поднялась вверх, потом зелёные лопасти остановили вращение, и она упала на одеяло.

— Невероятно, — Вероника покачала головой. — Я читала когда-то о подобной игрушке, но не верила, что она будет способна летать.

Юлька уже вовсю лакомилась своей половинкой шоколадного яйца.

— Мне больше нравились те игрушки, которые они клали внутрь, когда мы были маленькими, — сказала она. — Все эти гномики, динозаврики и куклы. А в новых «Киндерах» игрушки какие-то слишком мудрёные.

— Ну, в детстве и лимонад был слаще, — улыбнулась Вероника. Подняв ось с пропеллером, она положила его на тумбочку, заваленную пакетами с едой.

Каждый, кто навещал её, считал своим долгом принести ей поесть. Видимо, они слышали, что она исхудала во время полуторамесячной комы, и считали, что еда станет лучшим подарком. В итоге она была окружена шоколадками, кексами, рулетами и домашними пирожками. Отказаться Вероника не могла — люди ведь хотели сделать ей приятное — но, право дело, это становилось настоящей проблемой. К тому же её пищеварительные органы, как объяснил врач, после долгого бездействия не могли так сразу взять и вернуться в нормальный режим. Первые дни она питалась только жидкой манной кашей, потом перешла на перловку и соки. Теперь, когда прошло девять дней после пробуждения, она уже могла есть почти всё, но это не значило набивать брюхо до отказа.

Подсунуть ей «Киндер-сюрпризы» (и тут же без зазрения совести слопать половину из них) могла только Юлька. Это был её третий визит. Она снова поинтересовалась, когда же её выпустят на волю из «тюряги».

— Ещё пара дней, — ответила Вероника. — Ох уж эти бесконечные анализы. В меня чем только не кололи и тыкали… Пошлячка, — она толкнула Юльку в плечо, когда та захихикала. — Но вроде сказали, что я теперь в норме и могу идти на все четыре стороны.

— Ходить-то научилась?

Пока она лежала, мышцы ослабли. Когда Юлька пришла в первый раз, Вероника прихрамывала при ходьбе, опираясь на костыль. «Доктор Хаус», — тут же нарекла её подружка.

— Вполне. Если бы ты пришла не так поздно, мы могли бы сходить в оранжерею.

— Да я с радостью пришла бы раньше, но Вертюхина устроила подготовку к контрольной после пар. Жесть просто — нас в последнее время начали просто заваливать контрольными и коллоквиумами. Чувствую, сессия перед «экватором» будет жаркой. Кстати, Верка, ты ведь много тем пропустила. Как будешь наверстывать?

— Я что-нибудь придумаю, — рассеянно сказала она. Об учёбе думать не хотелось.

Поболтав ещё немного, Юлька посмотрела в окно и встрепенулась:

— Ой, уже темнеет. Мне пора, а то автобусы скоро перестанут ходить. Ну, ты уж поскорее выбирайся, мы все тебя ждём.

— Так уж и все? — усмехнулась она.

— Ага, особенно преподы — спят и видят, как будут тебя мучить по пропущенным темам.

Поцеловав Веронику в щёку, она выпорхнула из палаты. В комнате будто выключили свет. Юлька привносила в здешний тусклый, пропитанный хлоркой мир частичку той беззаботной жизни, которой жила. Её визиты были одной из немногочисленных отрад за последние дни.

Вероника заметила, что маленькая черноволосая девочка на дальней койке жадно смотрит на её тумбочку. Уловив её взгляд, она поспешно сделала вид, что изучает лампу на потолке. Улыбнувшись, Вероника подняла с тумбочки шоколадное яйцо:

— Хочешь?

Девочка нерешительно кивнула.

— Лови, — Вероника бросила «Киндер» через палату, и она искусно поймала его на лету:

— Спасибо!

Она смотрела, как девочка разворачивает фольгу и отправляет лакомство в рот. Её поселили тут четыре дня назад — по словам медбрата, в детском отделении кончились места. У девочки был бронхит. Весь первый день она проспала, хрипло кашляя через марлевую повязку. Лекарства сделали своё дело: сейчас ей стало гораздо лучше. По вечерам девочку навещал отец. Вчера он занёс ноутбук, и с тех пор малышка от него не отрывалась.

Мама тоже принесла Веронике её телефон, но она почти не выходила в интернет. Большую часть времени она проводила в койке, уставившись в стену или зарывшись лицом в подушку. Но сказать, что она ничем не занималась, было нельзя: когда Вероника очнулась после комы, темнота под веками перестала быть непроницаемой мглой. Теперь всё было иначе: когда она закрывала глаза, во тьме проступали тонкие подрагивающие линии. Сначала они были одинакового серого цвета, потом она научилась различать их оттенки. Линии колыхались, переплетались друг с другом и извивались, образуя узоры, как в калейдоскопе. Наблюдать за их игрой было по-своему увлекательно, но если слишком долго смотреть на них, то возникала тошнота.

И всё-таки Веронике нравилось смотреть на узоры. Они каким-то образом успокаивали её, заставляли чувствовать себя защищённой. Наверное, она видела их во время забытья — иначе почему они выглядят так знакомо? Да, эти колеблющиеся струны были в её горячечных видениях, но углубляться в эти воспоминания не хотелось. Они и так беспокоили её слишком часто.

Гора. Красное небо. Чёрная река. Человек без лица.

Пугающие образы были слишком реальными. Они воспринимались не как сон, а как истинные воспоминания — пусть о событиях очень далёких, но всё же происходивших на самом деле. Вероника почти слышала громовой плеск безумных волн и скрип своих костей, когда в них застревал топор. Это мучило её во сне и наяву, и лишь разноцветные узоры в темноте приглушали наваждение, погружая разум в глубокий тёмный водоём, куда образы не могли добраться.

Она опять зажмурилась. Линии проступили под веками, обрели краски, накладываясь друг на друга. Вероника следила за их игрой. Кажется, получался какой-то рисунок…

Ворона!

У неё перехватило дыхание. Гротескная фигура, сотканная из тонких нитей, просвечивала во тьме.

Не хватает куска печени, раздался голос из мглы.

Она открыла глаза и приняла сидячее положение. Сердце забилось учащенно.

Успокойся. Это был бред, вызванный болезнью и лекарствами, коими тебя накачали.

— … возмутительно! — раздалось в коридоре. — Молодой человек, вы умеете читать? Время для посещений — с десяти утра до двадцати ноль-ноль!

— Но я не мог подойти раньше, — второй голос казался Веронике знакомым. Шаги приближались к её палате. — У меня смена кончается только в половине восьмого.

— Это ваши проблемы. У нас тут распорядок.

— Я ненадолго, на пару слов. Всего-то на десять минут опоздал…

Дверь открылась. Первой в палату вошла очень сердитая медсестричка — её Вероника раньше не видела. Вслед за ней шёл Виталик.

— Ты? — от удивления она даже открыла рот.

В руке парень неловко держал маленький букетик из фиалок.

— Привет, — сказал он.

Медсестра посмотрела на него и вздохнула:

— Ломятся тут, как скоты… Ладно, десять минут, не больше. Будете дольше болтать — вызову охрану.

— Хорошо, — кивнул Виталик.

— И на будущее, в больницу не носят букеты с чётным числом цветов, — уничтожающе сказала медсестра и ушла в коридор.

Виталик посмотрел на букет в руке. Цветов в них было шесть штук.

— А я и не знал, — сказал он. — Но всё равно, это тебе…

Он подошёл к ней, и Веронике ничего не осталось, кроме как принять цветы. Черноволосая девочка следила за ними со своей койки.

— Зачем ты пришёл? — спросила Вероника, забыв поблагодарить за букет.

— Янка сказала мне, что ты очнулась, вот я и подумал, что нужно проведать тебя…

— Я же тебя даже не знаю.

— Но мы все были там, когда с тобой случилось… это. И мы привезли тебя сюда. Я переживал, — простодушно добавил парень. Кончики его ушей заметно порозовели. Это могло бы тронуть её, но только разозлило.

— Спасибо, конечно, что ты привёз меня в больницу, и что тебе небезразлично моё здоровье — это и правда очень мило. Но…

— Что? — спросил парень, когда она осеклась.

Фиалки благоухали в её руке, их приятный запах щекотал нос.

— Я не хочу, чтобы ты приходил ко мне, — закончила она.

Он взглянул на неё с неподдельным удивлением:

— Почему?

Вероника посмотрела на простоватое лицо парня.

— Не сейчас, — соврала она. — Я ещё не отошла от всего, что случилось. Не хочу вспоминать тот вечер.

— Так давай не будем его вспоминать. Можно поговорить о других вещах.

Вероника едва не рассмеялась с горечью. Вот тебе и правило третьего свидания. Говорили ведь, что ни в коем случае нельзя спать с парнем в первый же совместный вечер. Только в третий, и то если он тебе действительно нравится. Поспешишь — и после бурной ночи больше его не увидишь.

Виталик, видимо, не знал об этом правиле.

— Тебе не кажется, что это странно? — напрямик спросила она.

— Ты о чём?

— Почему ты пришёл один? Где Назар? Где Костя?

— Не знаю, я с ними не созванивался. Да я их не очень-то хорошо и знаю. А они разве к тебе не заходили ещё?

— Нет.

— Жаль.

— Эти цветы… — она положила букет на тумбочку. — Все носят ко мне еду, и только ты пришёл с букетом…

— А тебе нужна еда? — загорелся Виталик. — Я могу…

— Нет, как раз еды мне хватает. Ради Бога, Виталик, ну что за школьный поступок? — она решила говорить без обиняков, раз уж он такой тугодум. — Да, мы с тобой переспали, но тогда я была здоровски пьяна. Теперь я хочу об этом забыть.

Он молчал.

— Только не обижайся, — сказала Вероника. — Ты классный парень, я уверена в этом. Но… понимаешь, я не хочу тебя видеть. Тот вечер кончился у меня довольно тяжело, и я предпочла бы забыть обо всём, что там было, пускай даже это не связано с моей болезнью.

— Хорошо, — глухо сказал Виталик. — Но, может, тогда потом созвонимся? Знаешь, когда ты выйдешь из больницы…

Боже, он и правда упёртый, как полено, вздохнула она.

— У меня есть парень.

Его лицо окаменело, ноздри вздулись. В этот миг Виталик напоминал быка, перед которым помахали красной тряпкой. На секунду Вероника даже испугалась, но упрямо повторила:

— Да, есть парень.

— Понятно, — сказал Виталик. — Парень, значит. Да, тогда это действительно глупо. Пока. Выздоравливай.

Развернувшись, он вышел из палаты.

Вероника втихаря посмотрела на соседок — ей не хотелось делать этот маленький скандальчик предметом сплетен. Но никто на них не обратил внимания. Валя, девушка на соседней койке, могла бы подслушать диалог, но она была в наушниках и читала книгу.

Чувствовала Вероника себя весьма паршиво, поэтому решила прогуляться. Надев тапочки, она вышла из палаты. Часы посещений кончились, людей было мало. Длинный белый коридор, освещённый кое-где подмигивающими люминесцентными лампами, наводил мысли о фильмах ужасов. Вероника решила сходить в туалет в конце коридора.

Жалко, конечно, парня. Много ли молодых людей пришли бы с цветами к девушке, с которой провели вместе пьяную ночь? Но чего Вероника сейчас хотела меньше всего, так это залезть в новые мутные отношения, как будто у неё не было других проблем. А в том, что отношения будут мутными, сомневаться не приходилось — с таким началом ожидать иного было глупо. К тому же Виталик явно не относился к «её» типу парней. Даже внешне он был полной противоположностью Максу.

А что я сделала бы, если бы не Виталик, а Макс пришёл ко мне с цветами?

В женском туалете никого не было. Тут недавно провели уборку, поэтому воздух пах дезинфектантом. Вероника зашла в кабинку, села на унитаз и устало закрыла глаза — и перед ней с готовностью закружилась буря из тонких линий. На этот раз они были зеленоватыми и быстро складывались в какой-то интерьер, полный прямоугольных углов. И в этом зелёном помещении находился человек, сотканный из подрагивающих линий.

Она открыла глаза. Это туалет.

Да. Теперь она была в этом уверена. Линии рисовали комнату, в которой она сейчас была — точнее, её копию, составленную из живых дрожащих линий в темноте. Только в реальном мире обзор загораживала дверца на защелке, а с закрытыми глазами Вероника видела туалет так, будто никакой дверцы перед ней не было.

Зато в «зелёном» туалете был ещё кто-то, кроме неё.

Затаив дыхание, она опустила веки. Вихрь линий сложился в картину. Контуры были узнаваемы — зелёное зеркало, зелёные стены, зелёная раковина. Всё дрожало, как пламя свечи на ветру.

Человек стоял слева от раковины. Лицо было размыто: линии на нём хаотично переплетались, словно художнику стало лень дорисовывать картину. Зато Вероника увидела, что у эфемерного посетителя туалета длинные зелёные волосы. Женщина.

— Эй, — осторожно окликнула она, не размыкая век.

Женщина обратила своё размытое лицо в сторону туалетной кабинки. Она нерешительно сделала шаг, и тут же из зеркала за её спиной выросли зелёные руки.

Страх обрушился на Веронику ледяным дождём. Она испугалась не женщины (хотя её безликость внушала тревогу) — источником страха были руки с кривыми зелёными пальцами, протянутые через зеркало. Они внушали отвращение. Вероника чувствовала, что призрачная женщина тоже боится их. Она шла к ней в поисках помощи; хотела, чтобы Вероника спасла её от хищных рук, которые удлинялись на глазах.

Но я не знаю, как помочь ей, в отчаянии подумала Вероника. Что мне делать?

Ей хотелось открыть глаза. Она знала, что снова увидит перед собой белую дверцу кабинки, и зелёные фантомы вмиг пропадут. Но тогда эти руки поймают женщину. Она обязана хотя бы попытаться помочь…

Вероника привстала с унитаза с закрытыми глазами — и вдруг полетела.

Это вышло самой собой, будто она скинула лишний груз в несколько тонн, тяготивший её всю жизнь. Точно мяч, брошенный умелой рукой, она устремилась вперёд, к женщине, и не смогла вовремя остановиться — пробив собой её живот, она вылетела из её спины и оказалась в опасной близости от извивающихся, как черви, рук. Её охватила паника. Сейчас зелёные пальцы схватят её и утащат в зеркало…

Левая рука потянулась к ней, и она клюнула её в ладонь.

Рука застыла. Она ощутила удивление и злость её обладателя.

Пошла вон, сказали ей без слов. Это не твоё дело. Она принадлежит мне.

Вероника снова клюнула зелёную ладонь, и та подалась назад.

Линии в зеркале затанцевали, образуя вытянутое нечеловеческое лицо. Рот был широко раскрыт, как горная пещера. Одна гримаса на лице сменяла другую. Вероника узнала эту тварь.

Ты жрал мои кости. Пил мою кровь. Лизал мои щеки. Ты помазан моей плотью. Ты ДОЛЖЕН мне. Я не дам тебе тронуть её.

Вместо слов из неё выходило карканье, но тварь поняла её. Рука дёрнулась, пытаясь поймать её, но она с легкостью отлетела в сторону. Линии превратились в зернистый хаос.

Кто-то постучал в дверцу кабинки.

— Эй! Что там у вас?

Вероника открыла глаза. Она не сразу поняла, что сидит на унитазе. Щеки пылали, руки были сжаты в кулак.

— Не мешайте! — рявкнула она, не успев скинуть воинственный настрой.

Стук прервался. По кафелю зашлепали мягкие тапочки.

— И нечего так орать, — отрезала женщина с той стороны. — Я просто беспокоилась. Ты что там, рожать собралась?

Веронике стало стыдно.

— Желудок замучил, — ответила она. — Не о чем беспокоиться.

— Ты уверена? Может, вызвать медсестру? Честно говоря, напугала ты меня своими стонами.

— Нет-нет, спасибо, не надо. Обычное расстройство желудка.

— М-да, кормят тут, конечно, отвратно…

Зашумела вода — женщина мыла руки. Вероника закрыла глаза, но ничего на этот раз не увидела. Линии исчезли. Оставалось надеяться, что она напугала тварь за зеркалом достаточно, чтобы она оставила призрачную женщину в покое.

Она привела себя в порядок, спустила воду и вышла из кабинки. Женщине у крана было около тридцати лет. Вероника раньше её в больнице не видела.

— Ну вот, теперь всё в порядке, — сказала она.

— Слава богу, — та подставила руки под сушилку. — Извини, если я напугала. С моими соседями по палате быстро становишься нервной. Трясусь каждый раз, как у кого-нибудь начинается приступ.

— А из какого вы отделения? — полюбопытствовала Вероника.

— Из онкологического.

Повисла пауза. Вероника не знала, что сказать. Сказать по правде, онкологическое отделение пугало её до смерти.

— А ты? — спросила женщина, не дождавшись от неё слов.

— Терапевтическое, восьмая палата. Меня Вероника зовут.

— А моё имя Лиля, — женщина, начавшая улыбаться ей, вдруг прищурилась. — С тобой точно всё в порядке?

— Ну да, — удивилась Вероника. — То есть, я же говорила, желудок…

— Нет, что-то не так, — она покачала головой. — Я, конечно, не врач, но думаю, тут дело не в желудке. Посмотрись в зеркало.

Вероника подошла к зеркалу медленно, подспудно опасаясь увидеть в нём не своё отражение, а длинное лицо зеленого монстра из видения. Но там стояла только русоволосая девушка с выступающими скулами. Сколько бы она ни ела, вес возвращался очень медленно — она до сих пор напоминала ходячий скелет.

Но женщина испугалась не её худобы. Глаза. Вот где была причина. Белки глаз Вероники налились яркой желтой краской.

Громкая музыка раздражала Веронику. Слова тонули в громоподобной какофонии — чтобы расслышать разговор подруг, приходилось перегибаться через весь столик. Вскоре она сдалась и, откинувшись на спинку стула, стала наслаждаться молочным коктейлем, потягивая её через соломинку. В мельтешении цветомузыки стакан в её руке попеременно выглядел то розовым, то голубым.

Карина Смирнова придвинулась к ней и взяла за локоть.

— Смотри, — она тайком указала пальцем. — Эти точно следят за нами.

Вероника посмотрела туда, куда она показывала. За столиком сидели три парня и оживлённо жестикулировали, увлечённые разговором. Им громкая музыка явно не мешала.

— Не принимай желаемое за действительное, — засмеялась она. — Никто на нас даже не смотрит, просто смирись.

Карина энергично покачала головой:

— Они притворяются. Только что пялились на нас, говорю я тебе.

— Если это правда, можешь быть спокойна — рано или поздно они к нам подойдут.

— Или, — Карина мечтательно посмотрела на парней, — мы могли бы сами сделать первый шаг…

— Это неприлично, милая. Ты сама это знаешь.

— В новогодний вечер могут быть и исключения. Это же время чудес, нет?

— Ну, если что, я в этих чудесах не участвую. Мне скоро уходить.

— Эй, о чём вы тут секретничаете? — с другой стороны к Веронике склонилась Нина.

— Верка собирается нас бросить, — обиженно заявила Карина.

— Что же ты так, — Нина вздохнула. — Могла бы посидеть хотя бы до одиннадцати. Вместе веселее.

Вероника осталась непреклонной:

— Буду торчать здесь до одиннадцати — значит, приду домой только за полчаса до Нового года. А кто будет маме помогать накрывать стол?

— Ну, тогда возвращайся к часу ночи, — предложила Карина. — Мы наверняка будем тут… если только эти красавчики в углу всё-таки не наберутся смелости.

— Какие ещё красавчики? — Нина проследила глазами за пальцем Карины и фыркнула. — Нужны они нам. Да ты даже не пытайся уговорить Верку вернуться. Гиблое дело. Ты её не знаешь — уж я-то со школьных времён намучилась пытаться затащить её на новогодние тусовки.

Электронное табло над танцполом вело обратный отсчёт. 01:33:22. Последние две цифры плавно менялись, делая Новый год ближе. Вероника допила молочный коктейль и поставила стакан на столик с мимолётным сожалением, что не может заказать некогда любимое ею «Землетрясение». С тех пор, как она выписалась из больницы со страшным диагнозом, ей приходилось строго следить за тем, что она ест и пьёт.

— А о чём эти двое сплетничают? — она кивнула на Юльку, которая говорила с ещё одной их общей одноклассницей Аней Кировой.

— Аня хочет бросить учёбу, — сказала Нина.

— Да ладно! — воскликнула Вероника. — С чего это вдруг? Она же, говорят, неплохо успевает, нет?

— Успевать-то успевает, но кто-то вбил ей в голову, что и без учёбы можно прекрасно обойтись. Говорит, что в ювелирной компании, куда её устроил дядя, она могла бы зарабатывать втрое больше, если бы не приходилось отвлекаться на учёбу.

Вероника вспомнила, что брат Аниной матери был крупным бизнесменом и часто мелькал по местному телевидению.

— И что она?

— А ты сама спроси у неё.

— Не хочу кричать на весь танцпол. Давай, рассказывай.

— В общем, она пока думает. Родители отговаривают, но сама Аня не прочь бы и бросить. Учёба ей наскучила.

— Но ведь два года всего осталось! Могла бы потерпеть чуток…

— Вот Юлька ей что-то подобное и втолковывает, — Нина положила в рот дольку лимона. — Хочешь поменяться со мной местами? Можете её вдвоём обрабатывать, так шансов на успех больше.

— Ну нет, — Юлька с младших классов тесно дружила с Аней, и ей не хотелось вмешиваться. А как поступила бы я, если бы кто-то мне предложил надёжную работу с хорошей зарплатой взамен образования, которое обесценивается с каждым годом? Музыка гремела битами, люди-силуэты на танцполе извивались, залитые разноцветным ливнем. Вероника встала из-за столика, и взоры подруг разом обратились на неё.

— Мне пора. Простите, девчонки. Мама ждёт.

— Домоседа, — проворчала Карина. Впрочем, при таком шумовом фоне её «ворчание» было больше похоже на крик. Вероника виновато развела руками:

— Ну, не обижайтесь. Зовите после праздников, ладно? С удовольствием с вами посижу — расскажете о своих новогодних приключениях.

На улице шёл снег, белые хлопья тихо кружились в темноте. Кажется, снегопад в этот день предвещает урожайный год, смутно вспомнила Вероника, но не была в этом уверена. После пьянящего шума и мелькания внутри клуба ночная улица выглядела застывшим фотокадром. Она огляделась в поисках такси. Их должно быть много сегодня ночью, когда тысячи людей спешат до звона курантов попасть на нужное место. Так и есть — на стоянке столпилась стая машин с опознавательными знаками в виде шахматных полей. На глазах Вероники из клуба со звонким смехом выбежала молодая пара и, не останавливаясь, нырнула в одну из них. Вероника улыбнулась, и из её рта вырвался парок — несмотря на снег, новогодняя ночь выдалась холодной.

— Улица Лермонтова, дом сто тридцать восемь, — произнесла она, когда водитель «Форд-Фокуса» опустил боковое стекло. Это был человек в возрасте с зачёсанными назад седыми волосами.

— Триста рублей.

— Что так дорого? — возмутилась она.

— Новогодняя ночь. Всё сегодня дорого, — флегматично ответил таксист.

Можно было идти к другим машинам в поисках дешёвой расценки, но торговаться Веронике не хотелось. Главное — скорее доехать. Мама наверняка уже ждёт её.

— Хорошо, — сказала она, открывая дверцу. — Поехали.

В салоне не было музыки, а водитель не пытался завязать дорожный разговор. Слышалось только поскрипывание трущихся о лобовое стекло дворников. Вероника увидела у руля зелёные циферки часов. Если верить им, то до Нового года осталось ровно семьдесят минут. Интересно, подумала она, куда поедет старик после того, как довезёт её? Отправится ли домой, чтобы встретить Новый год с семьёй? Или направит «Форд» назад в клуб и застанет волшебный момент, когда все числа на табло сменятся на нули, в попытке заработать очередные три сотни рублей?

Грустные мысли. Впрочем, под Новый год у неё всегда бывал подобный настрой. Может, это было связано с тем, что её отец погиб за несколько дней до Нового года. Она была слишком мала, чтобы помнить это, зато мама не забывала. Когда Вероника ещё ходила в садик, она даже ставила свечи в эти дни. Сейчас она этого не делала, но Вероника понимала, почему каждый раз, когда окна домов начинают сверкать огнями гирлянд, на маму находит хандра, которую она тщательно пытается скрыть.

В этом году причины грустить у Вероники были. Она пыталась не думать о них, но сложно не вспоминать события уходящего года, когда перед глазами зелёное табло навязчиво ведёт отсчёт секунд до конца очередного цикла природы. И, если честно, ничего хорошего эти триста шестьдесят пять дней ей не дали. Если бы Веронике предложили описать год в трёх словах, она выбрала бы такие: одиночество, ворона, печень.

Врачи говорили, что ей повезло: с теми сильными лекарствами, которыми её пичкали во время комы, её печень могла отказать совсем. Этого удалось избежать, но Вероника не могла забыть страшные дни, когда она лежала под капельницей в отдельной палате, обливаясь холодным потом и кусая губы из-за ноющей боли в животе. Когда ей удавалось вздремнуть, то во снах была ворона, которая восседала возле бесформенной кучи разделанных останков и говорила ей: Не хватает куска печени. После пробуждения ей на секунду-другую казалось, что всё произошедшее — жёлтые глаза, удивление и жалость на лице врача, перевод в другую палату и бесконечные уколы — всего лишь сон, но тут мелкий грызун опять впивался зубками ей в живот, и она скрежетала зубами, чтобы не заплакать.

У меня никогда не было проблем с печенью, думала она. И мои родители были здоровы. Я не могла заболеть. Это они — те твари из тени. Они забрали мою печень, и теперь я умру.

Она не умерла. Выписалась только через месяц в весьма плачевном виде — одна только потеря веса составила треть от её прежней массы. Ещё хуже ей стало, когда она узнала, что матери пришлось потратить почти все сбережения на чёрный день, чтобы купить ей дорогие лекарства для курса лечения. Но она жила, и ей сказали, что если она будет следить за собой и продолжит принимать таблетки, то может прожить до глубокой старости.

Машина остановилась.

— Приехали, — объявил водитель. Вероника прильнула к окну, но мгла и снег не позволяли понять, где она находится. Понадеявшись на водителя, она расплатилась и вышла из машины. «Форд» тут же скрылся в ночи, на прощание обдав её струйкой сладковатого дыма.

Вероника пережила несколько неприятных секунд в мыслях, что водитель всё-таки ошибся адресом, прежде чем поняла, что он просто высадил её не с той стороны дома. С такого ракурса, да ещё ночью, дом выглядел совершенно чужим. Нужно было настоять, чтобы за такие-то деньги он отвёз меня до подъезда, запоздало сожалела она, огибая здание. Во дворе никого не было, но где-то в квартале люди веселились: вслед за восторженными криками на небо взвились цветные огни. Хлопки от взрывов доносились с запозданием.

Полгода назад она поднялась бы на третий этаж бегом, перепрыгивая через ступеньки. Сейчас Вероника шла медленно, прочно держась за перила. Не то чтобы ей не хватало сил, просто с некоторых пор на лестницах она вела себя крайне осторожно.

Не хватает куска печени. И позвонки не все тут.

Может быть, потеря куска печени и не смертельна — но у Вероники было мало сомнений в том, что без позвоночника ей не выжить. Пока её спина была в порядке, но искушать судьбу не стоило.

Лариса открыла дверь, и целый букет знакомых с пеленок запахов хлынул в ноздри: апельсины, салат оливье, селёдка под шубой, оладьи с повидлом… Рацион новогоднего стола не менялся из года в год, как и весь ритуал празднования: это была та частичка их жизни, которая оставалась неподвластной бурям внешнего мира. Понимая это, Вероника никогда не рвалась нарушить устоявшие новогодние обычаи, даже в подростковые годы, когда подспудное бунтарство играло в крови.

Телевизор транслировал праздничный концерт. Вероника сполоснула лицо холодной водой в ванной и вошла в кухню. Мама заправляла салат из овощей майонезом.

— Я думала, ты будешь попозже, — сказала она.

— Ну, меня уговаривали, но в клубе сегодня скучновато.

— А раньше тебе нравилось, — улыбнулась Лариса. — Может, моя девочка наконец-то повзрослела?

— Нет, скорее, клубы стали хуже, — увидев на столе половину палки колбасы, Вероника взяла нож и стала нарезать её. — Ты же знаешь, я никогда не повзрослею. Вот — до сих пор обожаю отмечать Новый год с мамой.

Они посмеялись вместе и стали накрывать стол.

Час прошёл незаметно. На улице снег валил всё сильнее: когда в телевизоре раздались фанфары перед выступлением Президента, и они потушили свет в гостиной, Вероника увидела, что за окном разыгралась настоящая буря. Не повезло людям, которые застряли в этот час на улице, так и не добравшись до тех, кто их ждёт…

— Ну-ка, подержи, — Лариса дала Веронике палочку «бенгальского огня» и чиркнула спичкой. Это тоже была традиция — она брала начало с советских лет, когда в магазинах праздничная пиротехника была представлена только такими палочками.

Во тьме вспыхнула искра, которая быстро разгорелась, разбрызгивая ярко-жёлтые огоньки. Мама подожгла свою палочку, и они смотрели друг на друга в полутьме, нарушаемой весёлым потрескиванием огня. В телевизоре Президент говорил о достижениях страны за прошлый год и о надеждах на год грядущий.

— С Новым годом, мама, — сказала Вероника.

— С Новым годом, Верочка.

На лакированном столике рядом с телевизором блестели два бокала с холодным лимонадом. Они взяли их в руки и стали следить за экраном. Президент закончил поздравительную речь быстро, как всегда. Но Вероника помнила другого Президента — толстого, с зачесанными белыми волосами, который правил страной в её детские годы. Тот обычно говорил долго, и ей никак не удавалось различать его слова.

Президента сменила Спасская башня Кремля. Обе большие стрелки замерли почти вертикально — лишь острый глаз мог разглядеть, что длинная стрелка чуть наклонена влево. Бой часов гулко разносился над площадью, и Вероника стала считать число ударов. Пять. Семь. Десять. Двенадцать…

Грянул гимн. Они подняли бокалы и чокнулись.

— Пусть в этом году всё у нас будет хорошо, — сказала Лариса.

Красно-зелёное зарево окрасило окна — многие горожане вышли на улицы в полночь, чтобы пустить огни на ночное небо. Допивая лимонад, Вероника подошла к окну. Фейерверки прорывались сквозь снег, оставляя за собой зеленые хвосты. Их следы напомнили ей другие зелёные линии, которые тоже бороздили тьму под её веками. Она нахмурилась и отвернулась от окна. Гимн продолжал играть.

Заказчик был непреклонен. Он не хотел отдавать аванс, хотя раньше был настроен более уступчиво. Условия были твёрдыми — сначала работа, только потом деньги.

«Так не пойдёт, — набрала Вероника на клавиатуре. — Я всегда работаю с авансом. Пятьдесят процентов. Никаких исключений».

В ожидании ответа она сделала глоток из стакана с чаем.

«Какая гарантия, что ты меня не кинешь?» — наконец, высветилось на мониторе.

«Я могу задать тот же вопрос вам. У меня, по крайней мере, есть какое-то портфолио, а вас я совсем не знаю. Ничто не мешает вам исчезнуть, как только я покажу вам готовую контрольную работу».

Заказчик, кажется, призадумался.

«Но что-то же должен я получить, прежде чем отдавать деньги. А вдруг ты напишешь какое-нибудь фуфло, а мне за это платить?».

Вероника вздохнула.

«Фуфла не будет — посмотрите на выполненные мной работы. Но если вы так настаиваете, то давайте сделаем так: я напишу сначала пять страниц и покажу вам. Не понравится — значит, всё. Нравится — вы перечисляете мне не пятьдесят, а семьдесят процентов оплаты, и я пишу контрольную дальше».

«Ну, ладно», — выдал заказчик через минуту.

«Завтра в это же время я покажу вам пять страниц».

«Договорились».

Закрыв окно диалога, Вероника ещё раз перечитала тему требуемой работы. «Бета-функция Эйлера». Даже не курсовая, а контрольная — с доступом в интернет дело на пару часов. Правда, деньги тоже соответствующие. Заказчик, видимо, студент младших курсов — на это указывали фривольная манера разговора и чрезмерно щепетильное отношение к оплате.

Вероника решила налить себе ещё один стакан чая. В последнее время это стало у неё настоящей зависимостью — она поглощала чай литрами не только во время работы, но и просто так. Хорошо, что ей удалось избавиться от пристрастия к кофе — он был слишком тяжел для печени.

Она взялась за подлокотники инвалидной коляски и направилась в кухню. Резина колёс мягко скрипела. Вероника уже так привыкла к этому звуку, что не могла представить своё перемещение без него. Ей иногда снились сны, где она мчалась на коляске с сумасшедшей скоростью, и в ушах стоял такой же скрип.

Но намного хуже были другие сны, в которых она ещё могла ходить. После них с утра ей хотелось удавиться. И это не всегда было только фигурой речи.

Поставив «Тефаль» кипятиться, Вероника стала ждать. Из приоткрытого окна доносились крики играющих внизу детей. Благоухание цветов в палисаднике просачивалось в дом, и она вдохнула этот аромат. Как бы ей хотелось сейчас быть на улице, бегать с этими детишками. Какой же домоседкой она раньше была — пинками не заставишь выйти за четыре стены. Вот уж воистину, что имеем — не храним, а потерявши…

Поджав губы, Вероника подъехала к подоконнику и закрыла окно. В комнате воцарилась тишина — только гудел чайник, нагревая воду.

Так лучше.

Она посмотрела на свои ноги. За полгода они стали рыхлыми и бесформенными, некогда стройная талия тоже расплылась. Сперва она пыталась как-то остановить это, голодала днями, несмотря на уговоры матери поесть. Потом она махнула рукой. Ничего уже было не вернуть.

Хуже всего было в первые месяцы. Вероника была в ужасе — с первого январского утра, когда она с трудом села на кровати и поняла, что ниже пояса тело перестало ей подчиняться. Глаза воспалились от слёз. Ей казалось, что она засмотрелась в кинотеатре на плохой фильм и до того погрузилась в действо, что забыла, что на самом деле она совсем другой человек, здоровый человек. Стоит только прикрыть глаза… хотя бы на секунду… и она поймёт, что всё понарошку. Но дни шли, а плёнка длинного фильма не кончалась, и она оставалась по-прежнему прикованной к постели. К ней приходили друзья и подруги — она велела матери выгнать их с порога, чтобы никто не видел её в таком состоянии. Они звонили — Вероника не брала трубку. Она ненавидела всех за то, что они толпятся над тем, во что она превратилась. Даже на маму кричала, за что сейчас ей было стыдно. Но Лариса ни разу не подняла голос на свою дочь — даже в самые чёрные дни.

Часто, находясь в ванной, Вероника засматривалась на бритвы для ног, что лежали в пластмассовом стаканчике. Лезвия манили её. Ведь всё просто — если треклятая киноплёнка не желает иметь конец, можно просто взять одну из этих бритв и оборвать её самостоятельно. Дождаться, когда мать отлучится, и сделать всё быстро. Говорят, это совсем не больно, если правильно сделать, а уж она найдёт хорошую инструкцию в интернете…

Должно быть, мама почувствовала её мысли, потому что скоро все лезвия пропали вместе с ножами в кухне и лекарствами в шкафу — они переместились на верхние полки гарнитура, куда Вероника без посторонней помощи не могла добраться. Она сделала вид, что ничего не заметила, и Лариса не затрагивала эту тему. Потом она всё-таки вернула ножи, чтобы она могла готовить еду в её отсутствие, но это было позже.

Через месяц на Веронику навалилась апатия. Она перестала жалеть себя и рыдать от отчаяния. Теперь она вообще ничего не чувствовала. Могла сидеть на коляске целыми днями, уставившись на выключённый телевизор или мягкую игрушку, которая сохранилась с прошлых лет. От слишком пристального взгляда в одну точку глаза ныли и слезились, но это её тоже не слишком беспокоило. Она представляла себя не как человека или живое существо — ей больше подходили слова «точка зрения». Пустое пространство, которое имело способность смотреть. Вероника не думала, не судила и уж тем более не страдала — она просто наблюдала. Когда мама растормашивала её на ужин, или когда врач настойчиво предлагал проглотить пилюли, на лбу Вероники появлялась вертикальная морщина, выражающая раздражение. Зачем они пристали ко мне, думала она. Я просто нахожусь тут, никому не мешаю. Ей хотелось попасть в глубокую пещеру, где нет людей и солнца. В полной темноте ей было бы хорошо — может, удалось бы в конце концов забыть о своём собственном существовании, и всё стало бы вообще замечательно.

Лариса наверняка пережила невыносимые дни, видя свою дочь в таком виде. Но она день за днём возилась с ней, разговаривала, мыла, кормила, помогала ходить в туалет. И понемногу Вероника стала выбираться.

Чайник вскипел, и красный огонек погас. Вероника набрала воды, бросила туда пакетик с чаем и положила стакан на подставку на подлокотнике коляски. Она научилась не наливать слишком много воды, иначе во время движения горячая жидкость расплескалась бы ей на бедро. Боли в ногах она не чувствовала, но кожа краснела от ожога.

Она вернулась к компьютеру. Контрольной по Эйлеру можно будет заняться вечером после ужина, а пока ей нужно было закончить большую курсовую работу по теории чисел. Заказчика звали Алексей, он жил в Москве. Тема была сложная, и преподаватели, по словам Алексея, были строгими. Но денег он предлагал немало. Вероника занималась этой курсовой всю последнюю неделю промеж других мелких работ, а сегодня планировала внести последние штрихи.

Она знала, что занимается не слишком благородным делом, за деньги помогая школьникам и студентам обманывать преподавателей. Но это пока было единственное, чем она могла зарабатывать. На мысль её навела Юлька: когда она только возвращалась к жизни, Вероника по телефону пожаловалась подруге, что её одолевает скука и что теперь она не может ничем помочь своей матери. Юлька вспомнила о некоем «приятеле приятеля», который немало зарабатывал в интернете, делая курсовые и дипломные работы за других.

К счастью Вероники, работы на математические темы оказались весьма востребованы — многим не давалась царица наук. Она работала через один из сайтов, предлагающих всем желающим подзаработать в Сети. Сначала у неё получалось не очень хорошо: заказчиков было мало, и большинство предлагали смешные деньги, и то после предоставления готовой работы. Она обожглась на этом пару раз — заказчики исчезали, прихватив с собой результаты её труда, и найти их не было возможности. Она подумывала забросить это дело, но со временем стала понимать, что хорошие отзывы и портфолио имеют первостепенное значение в интернете, кишащем мошенниками.

Она заметила любопытную закономерность — чем ниже была стоимость работы, тем более заносчивым и прижимистым был заказчик. По мере накопления хороших отзывов о ней (а Вероника полагала, что её работы были весьма качественными, ведь у неё была уйма времени для их шлифовки) заказчики сами выстраивались к ней в очередь, и цены уже не вызывали у неё горький смех. Сейчас она уже зарабатывала почти столько же, сколько её мать, и это было хорошим подспорьем в хозяйстве. Дела шли на поправку… по крайней мере, по этой части.

В остальном поводов для радости было мало. Болезнь поразила позвоночник за одну ночь. Врачи все как один твердили, что вылечиться она, в принципе, может, но Вероника видела на их лицах: Нет. Она давно распрощалась с иллюзиями по этому поводу. Никогда ей не подняться снова на ноги, никогда ей не быть снова здоровой.

Она часто вспоминала ворону и багровый закат на гигантской горе, вытянутые серые тени и зелёные линии. Но воспоминания уже стали бледными — за полгода ничего из этого не повторилось. Больше узоров в темноте Вероника не видела, сны её были обычными. Она иногда сомневалась, не придумала ли всё это сама — и лишь голос вороны, твердящий, что не хватает позвонка и куска печени, убеждал её, что это было правдой. Матери она ничего не говорила, ей и так досталось переживаний — её волосы стали седеть быстрее, чем раньше…

Вероника просидела за компьютером ещё три часа, внося последние изменения во внушительный семидесятистраничный труд. Ей самой получившаяся курсовая казалась сносной. Алексей сказал, что согласен на четвёрку, но в местном университете за такую работу легко можно было бы сорвать «отлично». Впрочем, кто знает, какие преподаватели там, в Москве…

Она сохранила завершённый документ и отъехала от компьютера, массируя пальцами виски. Из-за долгого сидения перед монитором немного гудела голова, зато её поддерживало чувство выполненного долга. Завтра она получит свою оплату, и вскоре молодой человек, которого она даже не видела, увидит хорошую оценку в зачетке. Правда, заслуженную ли…

Головокружение усилилось. Когда она наклонилась вперёд в коляске, чтобы опереться о подлокотники, на бедро закапала кровь.

Вероника поднесла палец к лицу. Кровь её напугала — с тем здоровьем, что осталось у неё, любая мелочь могла стать очень плохим знаком. Кровь шла из носа, и довольно обильно — пока Вероника докатила коляску до шкафа, алая струйка стала капать с подбородка на блузку. Ну вот, одежда испорчена. Она заткнула ноздри ватой и замерла, запрокинув голову.

А ведь это не в первый раз.

Это правда — так же неожиданно кровь пошла из носа на улице, когда она сидела с Юлькой на скверике. Ей пришлось пойти домой, и на остановке она увидела… увидела…

Тени. Те, что превратили меня в калеку.

Ужас полоснул разум, как нож. Вероника застыла, так и не вернув голову в нормальное положение.

— Не может быть, — хрипло сказала она.

Она прислушалась. В квартире было тихо. Никаких шорохов в прихожей. Никаких бормотаний.

Но они были рядом. Вероника знала. Они были недалеко, и они приближались.

На миг навалилось безразличное оцепенение — пусть приходят и убивают, какая теперь разница? С тем бледным подобием жизни, которая есть у неё теперь, смерть не будет намного хуже. А тени будут приходить к ней вновь и вновь, даже если ей и на этот раз удастся ускользнуть от них. Так зачем сопротивляться?

Вероника вздрогнула, сбрасывая апатию.

— Ну уж нет, — она направила коляску на кухню, туда, где было светлее. Кровь перестала идти, но она не стала вынимать вату из носа — было не до того. С каждой секундой бестелесные твари были ближе. Ей нужно было быстро сосредоточиться, чтобы дать им отпор.

В прошлый раз она хваталась за нож, но ещё тогда понимала, что вряд ли сможет нанести им вред незваным пришельцам. Сейчас она не стала тратить время на подобные глупости — просто закрыла глаза, как бы ей ни было страшно окунуться в темноту.

Ну же.

Линии в пустоте не спешили появляться. Вероника даже прикусила язык от напряжения. Наконец, что-то замелькало под веками — какая-то хаотическая серая мешанина. С большим трудом Вероника разглядела в этой кашице углы и рамку окна. Они теряли свои очертания, норовя расплыться, но Веронике пока удавалось удерживать видение, собрав всю волю в кулак.

Тварь была внизу, на улице. Вероника видела его продолговатый силуэт сквозь стену кухни, которая превратилась в серый дрожащий прямоугольник. Он был всего один. Уродливое длинное лицо было обращено к ней и строило смутные гримасы.

Открыв глаза, Вероника подъехала ближе к окну. Наклонившись вперёд, она уперлась локтями о подоконник и толкнула себя вверх, рискуя опрокинуться вместе с коляской. Но зато она увидела — тварь была там на самом деле. Длинная и тощая, она стояла на детской площадке и наблюдала за Вероникой. Детей на площадке уже не было — может, они почувствовали его присутствие и разбежались по домам?

Чего он ждёт?

Вероника боязливо оглянулась. Что, если эта тварь — лишь отвлекающий маневр? Пока она заглядывается на неё, из стены за спиной бесшумно выползут десятки таких же…

В комнате было спокойно. Её взгляд упал на часы. Десять минут восьмого, значит, скоро мама придёт из работы…

Вероника вдруг покрылась холодным потом. Мама пройдёт через детскую площадку, ведь это её обычный маршрут. И там её будет подстерегать серый призрак.

Вот оно что. Им не удалось забрать её к себе, пришлось довольствоваться печенкой и позвонком — и потому они решили переключиться на её мать.

Вероника вспомнила, как она превратилась в ворону и вылетела из тела в туалетной комнате больницы. Тогда тварь за зеркалом испугалась — её страх был почти осязаемым. Правда, Вероника не знала, удалось ли ей спасти от неё ту женщину, которая пришла к ней в поисках защиты. Может, визит в реанимационное отделение или морг дал бы ответ на этот вопрос, но кто бы её пустил?

Если я смогла спровадить одного из них, то смогу это сделать и сейчас.

Прижав ладони к глазам, она пыталась вызвать к жизни зелёные линии. Без них ничего не выйдет. Но узоры оставались смазанными и серыми, и как бы Вероника ни старалась их увидеть, она всё равно была заперта в немощном искалеченном теле. Зато она почувствовала ухмылку голодной тени на детской площадке. Тварь смеялась над её беспомощностью.

Она развернула коляску. Ключи от двери висели на стене прихожей — ей пришлось приподняться на коляске, чтобы достать их. Костыли стояли тут же, совсем новые: Вероника ещё не очень хорошо умела пользоваться ими. Но сегодня придётся научиться — на коляске по лестнице не спустишься…

Вероника на костылях вышла на лестничную площадку. Безвольные ноги волочились по грязному полу. Не заперев дверь, она подошла к ступенькам.

Она не раз спускалась по лестнице на костылях, но тогда её поддерживала мать — и то спуск превращался в сплошное мученье. Особенно плохо ей становилось, когда мимо проходили соседи, тихо здороваясь и бросая в её сторону сочувствующие взгляды. А сейчас она была одна.

Навалившись боком на перила и кое-как переставляя костыли со ступеньки на ступеньку, Вероника преодолела четыре из них. На пятой ступеньке левый костыль соскользнул с края, и она упала. Грохот в подъезде отозвался эхом.

Не смейте выглядывать, зло подумала Вероника, лёжа на животе. Даже не думайте открывать двери своих квартир и начинать ахи-вздохи.

Падение было почти безболезненным — больше всего, наверное, досталось самим ногам, но они ничего не чувствовали. Она поползла вниз на локтях, пытаясь сдуть волосы, которые упала на лицо, как и тогда, на вершине горы.

«Мне нужно попасть вниз, — напоминала она себе, когда начинала думать, что её силы на исходе. — Скорее. Скорее. Пока мама не пришла…».

Слава богу, никто не вышел из квартиры и не увидел её мучения. Зато на площадке второго этажа она увидела храпящего в углу бомжа. От него разило, как от помойки. Лариса рассказывала, что он облюбовал их подъезд в последнюю неделю, даром что жильцы ежедневно выставляли «гостя» на улицу: домофона в подъезде не было, и ничто не мешало бомжу возвращаться.

Вероника проползла мимо него, стиснув зубы. Сползая на первый этаж, она услышала, как храп прервался, и оглянулась. Покрасневшие глаза с дряблыми мешками под ними без выражения смотрели на неё. Потом бомж хрипло кашлянул, отвернулся к стене и стал снова сипеть горлом.

Когда Вероника добралась до входной двери, она вся обливалась потом. Локти онемели, а одежда собрала всю пыль и грязь со ступенек. Одышка мучила её; хотелось уткнуться лбом в холодный пол и отдохнуть хотя бы минутку. Но она упрямо толкнула дверь рукой и вылезла на крыльцо.

Солнечный свет и синева неба ослепили её после сумрака, который был в доме. На деревьях чирикали птицы. Вероника подняла голову. Вот она, призрачная тварь, маячит возле песочницы в сорока шагах от неё. Во дворе никого не было — странно для погожего летнего вечера. Но сейчас это было ей на руку. Вероника положила руки на первую ступеньку крыльца…

… и увидела, как из-за ржавых гаражей выходит мама.

Нет, нет, нет, только не сейчас!

Тварь плавно сдвинулась с места навстречу Ларисе.

— Стой! — закричала Вероника, позабыв обо всём. — Не смей её трогать!

Мама остановилась, услышав крик, посмотрела по сторонам… и увидела Веронику, лежащую на крыльце подъезда, извалявшись в грязи. Она вскрикнула и побежала вперёд, навстречу ждущей её твари.

Перед глазами Вероники всё поплыло. Она закричала что-то ещё и попыталась встать на ноги, совсем забыв о своей хвори; мама тоже кричала, размахивая сумкой; и даже тварь издала тонкий звук, напоминающий крысиный попискивание. Она увидела, как тень, как в замедленной съемке, припала бесформенным ртом к темени матери. Напоминает клеща, рассеянно подумала она. Тварь парила над Ларисой маленькой грозовой тучей, и череп женщины вдруг вмялся внутрь, как резиновый мяч, из которого стали спускать воздух. Бег Ларисы замедлился, затем она остановилась на краю площадки. Ей нужно было только перешагнуть невысокое ограждение, а она замерла с поднятой ногой, и сумка дрожала в её руке.

Потом она упала.

И даже тогда тень не отцепилась от неё — она потянулась вслед, теряя последние человеческие черты. Вероника с отвращением поняла, что это большое насекомое, напоминающее навозного жука. Оно намертво присосалось к её матери и вытягивало остатки жизни из неё. Ноги Ларисы в спазмах бились об асфальт, с каждым разом всё слабее.

Вероника поднялась вверх — это оказалось неожиданно легко, может быть, из-за того, что грудь её перестала вздыматься, а жёлтое солнечное сияние сменилось призрачным зелёным отсветом. Она устремилась в умирающей матери. Склонившись над ней, она схватилась за жука. Тот противно пищал; на его жёсткой спинке Вероника увидела узор в виде вытянутого лица. Жук сопротивлялся, но она была сильнее. Когда она оторвала его от головы матери, раздался влажный хруст, и из жука выплеснулась густая бело-зелёная жидкость. В порыве отвращения Вероника сжала ладонь в кулак, и жук внезапно рассыпался в её руке зелёным песком. Но даже превращаясь в прах, он продолжал мерзко пищать. Когда тварь смолкла, она увидела, что жук был не таким большим, каким казался — так, всего-то крохотный навозный жучок. И её собственная рука тоже выглядела странно — лишенная пальцев, тонкая и чёрная…

Птичья.

Вероника посмотрела на маму. Она лежала там, где упала, лицом вниз. Ноги перестали дёргаться.

Это всё? Я опоздала?

Она возвела глаза к зелёному солнцу, сотканному из миллионов тончайших нитей, и отчаянно каркнула. Если мама умерла, нет смысла жить и ей. Вероника взмыла вверх, хлопая крыльями. Вверх, вверх — в это зернистое зелёное небо, там сложить крылья и упасть камнем вниз, разбиться насмерть!

Но изумрудный огонь светила ослепил её, и она затерялась в сияющих лабиринтах. Где она? Что она делает? Кто она?

— Она дышит, — сказал кто-то.

Она лежала на крыльце, и над ней склонился человек в пиджаке. С такого ракурса он казался ненормально высоким — почти великан.

— Ты меня слышишь? — спросил человек.

Вероника кивнула.

— Всё хорошо. Мы позвонили в «скорую». Лежи, не двигайся.

— Моя мама… — она попыталась поднять голову.

— За ней уже ухаживают. Не волнуйся за неё.

Ей хотелось видеть маму, взять её за руку, но она слишком ослабла, чтобы двигаться. Где-то выли сирены «скорой помощи», и этот звук успокаивал.

— Я раздавила жука, — прошептала она.

— Что? — человек в пиджаке нахмурился.

— Это был жук, — Вероника облизнула пересохшие губы. — Я убила его. С мамой всё будет хорошо.

Но что, если в следующий раз на неё нападёт кто-то пострашнее?

Вероника не знала ответа. Поэтому она предпочла пока об этом не думать и стала смотреть на глубокое синее небо, которое недавно пылало над ней плавленой зеленью.

На западе собирались тучи. Вечером будет дождь, думала Вероника, глядя на них. Но пока они были далеко, и августовская жара палила во всю мощь. Сиди Вероника с непокрытой головой, она как пить дать заработала бы солнечный удар — однако лёгкая розовая шляпа с широкими полями укрывала её от солнца, и она чувствовала себя вполне комфортно. Убивала она время тем, что читала очередной детективчик Дарьи Донцовой. Время от времени, когда чтение становилось скучным, она клала книгу на колени и смотрела на фонтан, возле которого резвилась компания детей. Кое-кто из ребятишек бросал любопытный взгляд на девушку в инвалидной коляске, но они быстро теряли интерес к ней.

Когда мама хотела в первый раз предложила привезти её на эту маленькую площадь, Вероника воспротивилась — ей казалось, что стоит показаться на людях, как все тут же сбегутся насмехаться над её увечьем, — но потом, когда она поняла, что тут никому до неё нет дела, ей понравилось проводить время на свежем воздухе. Всё лучше, чем изнемогать взаперти в такую духоту.

Она бывала не одна на площади. У фонтана стояли скамьи, одну-две из которых всегда занимали молодые пары. Были и пожилые люди, которые обычно сидели поодиночке. Сегодня Вероника насчитала на скамьях две парочки (одна из них была довольно экстравагантной — девушка с длинными розовыми волосами и парень с «ирокезом» на голове, оба едва ли вышли из школьного возраста) и одну старушку в белом платье, которая кормила птиц у фонтана. Из открытого окна соседнего дома доносилась танцевальная музыка, утопающая в звуке моторов; машины ползли медленным плотным потоком, так как улицы в этой части города были узкими.

Уходя, мама спрашивала её, не хочет ли она посидеть на скамье, поближе к фонтану. Вероника отказалась — она успела привыкнуть к «своему» месту у берёзовой аллеи. К тому же по прихоти ветра скамейки иногда обливало брызгами из фонтана. Если иные могли пересесть или отойти, то Веронике пришлось бы терпеть сырость до возвращения матери.

Перелистывая книгу, она заметила, что на площади появился ещё один человек. Сначала она думала, что это очередной ребёнок, который пришёл баловаться у фонтана. Но когда он подошёл ближе, Вероника увидела, что его голова непропорционально велика для тела (как у новорождённого, пришло ей в голову). Человечек был одет в цветастую летнюю рубашку и джинсы. Он шёл прямо к ней. Вероника в этом не сомневалась, ибо в этом уголке площади, кроме неё, никого не было.

Ей стало тревожно. Отложив книгу, она выпрямилась и стала смотреть на человека из-за тёмных стекол солнцезащитных очков. Увидев, что она обратила на него внимание, человечек приветливо улыбнулся. Вероника не смогла на глаз определить его возраст, но он был уже не молод.

— Здравствуйте, барышня! — весело сказал человек. — Хорошая сегодня погода стоит, не так ли?

— Да, приятная, — осторожно согласилась Вероника. Люди на площади стали оглядываться на карлика и шептаться друг с другом. Впрочем, тот наверняка давно привык к такому, и продолжал говорить, как ни в чём не бывало:

— Могу ли я узнать имя красавицы?

Ей не понравилась его фривольность:

— Если уж на то пошло, вы подошли ко мне первый.

— Ох, тысяча извинений. Правила хорошего тона — не мой конёк. Меня зовут Игорь. Мои друзья за глаза обычно кличут меня Малышом Игорем. Не так сложно догадаться, почему, — карлик улыбнулся.

— Вероника Лазарева.

— Прекрасное имя! «Победоносная» — вот что оно означает.

— Да, я знаю, — сухо сказала она.

Игорь приложил ладонь ко лбу и окинул взором площадь. Большая мускулистая рука на фоне маленького тела смотрелась сюрреалистично.

— Вы не против, Вероника, если мы подойдём ближе к фонтану? Я тут сто лет не бывал, хочется посидеть на скамейках, пока мы будем болтать. К тому же — продолжая тему хороших манер, — не принято стоять во время разговора с дамой, когда она сидит…

— По-моему, там было как раз наоборот, — заметила Вероника. — Позвольте, а о чём вы хотите поговорить со мной?

— О, уверен, у нас найдутся общие темы, — карлик бесцеремонно зашёл за коляску и сдвинул её с места. — Мне говорили, что вы весьма необычная девушка. А я, так сказать, люблю говорить с необычными людьми. Я и сам не вполне заурядный, как вы могли заметить, — он засмеялся.

Вероника совсем запуталась. В ней боролись два побуждения — схватиться за колёса, остановить коляску и прогнать наглого лилипута вон, либо поддаться любопытству. Поколебавшись, она выбрала второе. Карлик не выглядел сколько-либо опасным или безумным.

— Кто вам обо мне говорил? — спросила она.

— Ваша матушка, Лариса Ивановна. Удивительная женщина, а как готовить умеет! Таких вкусных голубцов, как у неё, я не пробовал с детства.

— Вы знаете мою мать?

— Ну, сказать, что мы давние друзья, было бы преувеличением. Я познакомился с ней три дня назад. Она сама мне позвонила — одна из моих подруг дала ей мой номер. Мы поговорили, и я не смог ей отказать во встрече. Вчера она нанесла мне визит с гостинцем в виде голубцов. Объедение!..

Мама позавчера и правда готовила голубцы. Вероника не знала, что и сказать. Это она устроила ей встречу с карликом? Но зачем, какой смысл?

Пока она пыталась разобраться с мыслями, Игорь подкатил коляску к одной из пустых скамеек и сел рядом с Вероникой. Белобрысый мальчонка, забравшись на балюстраду фонтана, глазел на них. Поймав его взгляд, карлик улыбнулся и помахал рукой. Мальчик неуверенно поднял руку в ответ, потом спрыгнул на землю и убежал — наверное, звать друзей, чтобы они тоже могли полюбоваться на диковинку.

— Умиляет, когда дети смотрят на меня, — сказал Игорь. — Они приходят в искреннее замешательство и не пытаются это скрыть. Пялятся на чудо-юдо, показывают пальцем, говорят родителям. А взрослые — эти изо всех сил стараются не подать виду, что вообще меня замечают, но стоит отвернуться, так пожирают тебя взглядом, ухмыляются и толкают друг друга в бока. По мне, так это куда неприятнее.

Вероника пропустила его разглагольствования мимо ушей. Когда первоначальный шок прошёл, в ней начала пробуждаться злость. Какое право имела мама за её спиной устраивать ей встречи с какими-то непонятными типами?

— Что она вам сказала? — спросила она, глядя на Игоря.

Карлик повернулся к ней. Глаза у него были тёмными, глубокими, завораживающими. О таких говорят «магнетические». Впрочем, Вероника ни на какой магнетизм поддаваться не собиралась.

— Она считает, что у вас есть дар.

Ну, конечно. Вероника кисло улыбнулась. С тех пор, как мама пережила второй инсульт, она просто помешалась на этой идее. И, честно говоря, это раздражало. Если во время болезни и депрессии она лелеяла Веронику, как всякая мать — своего ребёнка, то после того дня отношение Ларисы к дочери изменилось. Теперь она благоговела перед ней. Может быть, даже боялась. Это было неприятно.

— А вы, значит, председатель местного клуба экстрасенсов?

Игорь не обиделся:

— Ну, клуб не клуб, но в жизни я повидал немало необычных людей. И некоторые из них были намного более странными, чем я сам, — он демонстративно провёл рукой по темени, намекая на свой рост. Смотрелся он в этот момент весьма комично, но Вероника не улыбнулась.

— И кто, например? — иронично спросила она.

— Например, вы.

Вероника сняла солнцезащитные очки и зажмурилась от яркого света.

— Так, послушайте, — сказала она. — Я понятия не имею, что вы за человек и что там наговорила моя мать, но не стоит принимать её слова за чистую монету. Видите ли, я не всегда была такой, какая я сейчас. Ещё недавно я была здорова, и это всё случилось очень быстро… Это был сильный удар для матери, вот она и вбила себе в голову странные мысли, чтобы оправдать мой недуг. Будто бы я могу исцелять людей, и всё такое…

— Она сказала, что вы исцелили её саму.

— Это был инсульт. Её спасли врачи.

— Но ведь это ложь, Вероника, и вы это знаете.

Она поджала губы:

— Вы пользуетесь тем, что я не могу встать и уйти. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я не хочу с вами разговаривать.

Карлик остался на месте, однако на некоторое время замолчал. Они просидели несколько минут, не глядя друг на друга. Кромка неба стала совсем чёрной, и высящиеся на её фоне далёкие девятиэтажки выглядели, как нарисованные мелом на школьной доске.

Наконец, Игорь заговорил опять:

— Любите ходить в кино?

Вероника молчала.

— Не бойтесь, я не собираюсь пригласить вас на свидание, — он облокотился о край скамейки. — Я сам очень люблю кино. Ещё когда у нас в городе был только один экран в «Советском», я каждую неделю тратил карманные деньги на билеты. Потом, когда стали показывать американские фильмы, и вовсе перестал выходить из кинозала.

Он опустил взгляд на книжку в цветастой обложке в руках Вероники.

— Вижу, увлекаетесь детективами. Значит, поймёте, о чём я сейчас буду говорить. Однажды я попал на один фильм про молодого сыщика, который был очень талантлив в своём деле — этакий Шерлок Холмс нашего времени. Он умел замечать следы, оставленные преступниками. После каждого, пусть даже самого гениального, злодеяния остаются следы, но часто их сложно заметить — взъерошенная ворсинка ковра, пятно на полу, передвинутая на миллиметр мебель… У этого человека была уникальная наблюдательность, и он раскрывал преступления один за другим. В конце фильма его, правда, убили. Но я ходил на это кино не меньше пяти раз.

О чём он болтает?

— Этот сыщик мне напоминал меня самого, — сказал карлик. — Нет, рост у него был нормальный, но у него имелся такой дар — видеть тайные следы, которые другие люди не замечают. Так и со мной. Все другие дары оставляют после себя след, который отпечатывается на тех, кто с ними связан. Ну, как если бы кто-то ворвался в старый чердак и потрогал там вещи, оставив разводы на пыльных поверхностях. Ты их не видишь. А я вижу. Это то, что я умею. Немного — но это всё, что мне дано.

Мальчик, как и ожидала Вероника, вернулся с друзьями. Они встали на почтительном расстоянии. Маленький человечек не преминул снова помахать им рукой, и мальчишки загоготали.

— Вот почему я не положил трубку, когда ваша мать позвонила мне. Такого чёткого следа мне давно не доводилось видеть… чувствовать, если точнее. Он был на ней — ясное послесвечение, знак того, что её недавно коснулся дар. И поэтому я не усомнился ни на секунду, когда Лариса Ивановна сказала, что дочь исцелила её. Сейчас, увидев вас собственными глазами, я уверен в этом ещё больше.

— На что это похоже? — тихо спросила Вероника. — Как вы видите след?

— Всякий раз по-разному. Хотя природа всех даров, по-моему, одна и та же, их проявления могут сильно различаться. В вашем случае это похоже на тёмно-зелёное свечение, исходящее от вас.

Зелёный свет. Зелёные линии.

— И что это значит?

— Вот хоть убей, не знаю, — Игорь покачал головой.

— И в чём тогда смысл? Вы приходите ко мне и говорите, что у меня какой-то там дар, а сами не можете даже объяснить, в чём он заключается?

— Эй-эй, гражданка, умерьте пыл, — карлик с улыбкой вскинул руки. — Я же не индейский шаман, у которого есть ответы на все вопросы. На самом деле, мой собственный дар, пожалуй, самый бесполезный. Я часто чувствую себя так, будто мне разрешили войти в величайший дворец на свете, но строго-настрого сказали: дальше прихожей — ни-ни! А вот у тебя, как мне кажется, есть хорошие шансы продвинуться куда дальше вглубь этого строения…

— Что мне тогда делать?

— Ну, тут уж тебе решать. Я многим людям сообщал, что у них есть дар, но дальше они сами выбирали себе дорогу. Не скажу, что это всегда приводило к чему-то хорошему, но, по крайней мере, они знали. На самом деле, они знали это задолго до того, как я им это говорил, но разговор со мной помогал им понять, что они не сошли с ума.

— И много ли таких счастливчиков? — спросила Вероника.

— На дороге не валяются. В последний раз серьёзный разговор у меня был полтора года назад. Очаровательный молодой человек, мучимый головными болями. Он уже готов был сдаться, когда я к нему пришёл. Дар у него был, конечно, мощнейший. Разговор со мной придал ему сил. Но тут видишь, какое дело — в той или иной степени я вижу след почти в каждом человеке, но это тусклое, почти неразличимое сияние. У смертельно больных людей оно усиливается, не знаю, почему. А таких, как ты… чтобы один взгляд — и всё стало ясно… таких людей мало.

Наверное, я должна чувствовать себя польщённой, подумала Вероника. И откуда тогда это мерзкое ощущение? Она положила руки на колени:

— Что ж, большое вам спасибо за этот разговор. Я подумаю над тем, что вы мне сказали.

Карлик покачал головой:

— Как-то уж слишком официально. Я же вам не лекцию читаю. Вижу, я вас не убедил.

— В чём? — Вероника повернулась в его сторону всем корпусом. — В чём вы хотели меня убедить? В том, что я не напрасно стала инвалидом, и во всём этом имеется какой-то великий сокровенный смысл? Что мне следует не проклинать судьбу, а благодарить её на коленях за то, что мне обломилось такое счастье? Чего вы хотели добиться?

Похоже, она сказала это слишком громко. Мальчишки, которые всё это время как бы невзначай подбирались к ним, встрепенулись и отбежали назад, и даже неформалы отвлеклись от своих поцелуев и стали глазеть на них накрашенными тушью глазами.

Игорь ответил не сразу:

— У всякой монеты две стороны. И дар не исключение. Те, у кого он есть, обычно имеют вескую причину быть недовольными тем, что сделала с ними природа… Взять хотя бы меня. Я не просился стать недочеловеком, как не хотел способности видеть отблески свечения в людях. Но это то, что у меня есть, и я с этим живу. Тебе тоже нужно решить, как поступать с тем, что имеешь ты. Вот и всё.

Он легко спрыгнул со скамейки вниз — Вероника только сейчас обратила внимание, что его короткие ножки не дотягивались до земли.

— Ваша матушка знает, как связаться со мной, — сказал карлик. — Если захотите как-нибудь потом поговорить со мной, я буду рад. Да и голубцов хороших в наше время нечасто съешь.

Вряд ли тебе ещё доведётся отведать маминой стряпни, подумала Вероника, но вслух из учтивости сказала:

— Спасибо вам. Но я как-нибудь сама справлюсь.

— А что ещё вам остаётся? — Игорь пожал плечами и отвернулся, чтобы уйти. В своей разноцветной рубашке, возле летнего фонтана, маленький человечек смотрелся, будто сошедший с гротескного масляного полотна.

Когда он дошёл до фонтана, Вероника неожиданно для себя спросила:

— А как сейчас живёт тот парень?

Игорь обернулся и вопросительно поднял густые брови.

— Вы сказали, у него болела голова, — пояснила Вероника. — Что он с этим в итоге сделал? Теперь-то его боль не мучает?

— О, это вряд ли. Он умер, — карлик поджал губы. — Говорят, повесился через два месяца после нашего разговора… Кстати, утром я узнал, что в нашем городе на прошлой неделе открылся «Макдональдс». По-моему, где-то в этом райончике. Не подскажешь, где? Всегда мечтал побывать в настоящей американской закусочной.

Нашёл, у кого спросить. Вероника покачала головой. Игорь пошёл дальше, и на этот раз она не его не останавливала — смотрела ему в спину, пока он не перешёл улицу и перестал быть виден. Так она и сидела, пока не вернулась мама. Лариса явно чувствовала себя скованно — наверное, боялась, что Вероника будет сердиться на неё. Но ей не хотелось ничего говорить. На вопросительный взгляд матери она ответила только коротким движением плеч. Когда они подошли к дому, с запада уже доносились далёкие глухие раскаты грома.

Лариса передала Веронике костыли. Медленно поднимаясь с их помощью на крыльцо, она спросила:

— Мама, а где открылся «Макдональдс»?

Она удивлённо посмотрела на дочь:

— Кажется, где-то на Кирова. На той неделе девочки на работе шушукались, из тех, кто помоложе. Очереди, говорят, ужасные.

«Мне тоже надо бы туда как-то наведаться, — подумала Вероника. — Что это за глупость — жизнь прожить и ни разу не съесть хвалёный Биг-Мак?».

— Плохая идея, — взволнованно говорила Вероника, пока её катили по асфальту к неоновой пасти трехэтажного здания. — Очень плохая, я же говорила… И чем я только думала? А ну, поворачивай! Я передумала. Даю отбой.

Но Юлька была непреклонна:

— Вот ещё выдумала! Нет уж, подружка, я здорово намучилась, уламывая тебя — теперь уже не отвертишься. Сиди смирно.

И правда, как я согласилась на это безумие?

По обе стороны входа горели факелы в форме тыквенных голов. Ещё одна громадная тыква, сплетенная из неоновых трубок, скалилась над дверью. Внутри громко играла музыка — вибрации чувствовались даже на улице. Юлька замешкалась у двери, проталкивая инвалидную коляску за порог. В Веронике пробудилась надежда, что коляска не влезет в узкий дверной проём и им придётся вернуться домой, но куда там — вот она уже в узкой комнатке, пропахшей табачным дымом. Басы били по ушам, взбудораживая кровь. Она уже забыла эти ощущения…

— Стой! Кто идёт? — путь загородило большой косой долговязое существо в длинном чёрном плаще с капюшоном. Вместо лица у него была белая маска черепа. Лезвие косы при ближайшем рассмотрении оказалось сделанным из картона и серебристой фольги.

Юлька вытянулась в струнку:

— Приветствуйте капитана Джека Воробья и Старую Ведьму из леса!

Парень в плаще Смерти взглянул на Веронику. Маска скрывала выражение его лица, но, похоже, его одолевали сомнения:

— Минуточку… А кто у нас была Старой Ведьмой?

— Гарик, идиот, просто пропусти нас, и всё, — шикнула Юлька.

— Да, конечно, — Смерть засуетился. Вероника поневоле улыбнулась, глядя на него. — Просто, понимаешь, на собрании вчера никто не говорил, что будет наряжаться в костюм Старой Ведьмы, вот мне и интересно…

— Подойдёшь к нам позже и угадаешь с трёх раз, — Юлька толкнула коляску, уводя её вглубь помещения, где с потолка били красный и синий лучи.

— Я не помню, чтобы этот парень был в нашем курсе, — заметила Вероника.

— Ты не можешь его знать. Он из параллельной группы — перевёлся туда во втором семестре прошлого года, когда ты уже не ходила на лекции. Жуткий зануда, как ты только что убедилась.

— А где наши? — она стала вертеть головой. Скудное освещение, музыка и ряженая толпа окончательно лишили её ориентации. Клуб этой ночью напоминал форменный шабаш.

— Должны были ждать за столиком… А вот, кстати, и они!

Трое чудовищ, попивающие колу, привстали с мест, услышав Юльку.

— Привет! — помахала им зеленоволосая кикимора, в которой Вероника с трудом узнала Карину. Галя Фокина, судя по мертвенно-бледному лицу с килограммом пудры и длинному чёрному парику, изображала какую-то рок-звезду. А вот третья одногруппница, Василиса Кондратьева, пришла без грима, да и одежда выглядела вполне обыденной — странно, что её вообще пропустили на вечеринку. Но когда коляска обогнула столик, Вероника увидела на её коленях резиновую маску обезьяны: должно быть, она была в ней, когда проходила через контроль.

— Кого я вижу! — Карина приобняла Юльку. — Сам Джек Воробей!

— Капитан Джек Воробей, — строго поправила Юлька. — А вот и наша добрая подруга — кошмарная Старая Ведьма.

Внезапно она оказалась в центре внимания. Нужно было что-то сказать.

— Э-э… Рада вас видеть, девчата, — промямлила она.

— А уж мы-то как! — Карина наклонилась и поцеловала её в щечку, обезображенную гримом. — Честно говоря, Верка, я до конца не верила, что Юльке удастся вытащить тебя на свет.

— Это всё моя пиратская харизма, — засмеялась Юлька.

— Да, я сама в шоке, — Вероника усмехнулась. — До сих пор не верится, что я тут сижу. А здесь приносят поесть? У меня от волнения аппетит разыгрался.

— Официант должен подойти через минуту, — сказала Галя. — Мы уже кое-что заказали.

Юлька придвинула коляску к столику и села рядом. Музыка поменялась на медленную; танцпол осветился желтым электрическим сиянием, которое организаторы, должно быть, сочли за «призрачное». Несмотря на страхи, одолевавшие её весь вечер, Вероника вдруг почувствовала себя очень комфортно. Так легко было поверить, что это происходит год назад, когда всё было хорошо, и она часто ходила с подругами посидеть в кафешках. К её облегчению, девочки не накинулись на неё с вопросами и не стали бросать на неё жалостливые взгляды (должно быть, Юлька строго-настрого наказала всем держаться естественно), и Вероника легко включилась в общий разговор, отпуская шуточки и смеясь в нужные моменты. Инвалидная коляска не привлекала внимания людей — все принимали её за часть образа, а лицо Вероники было сложно разглядеть за мастерским гримом, наложенным Юлькой. Но она всё-таки повернула коляску так, чтобы сидеть спиной к остальным столикам. Не хотелось, чтобы кто-нибудь, кроме подруг, случайно узнал о присутствии на вечеринке бывшей одногруппницы, которая стала калекой.

Между тем на сцене посреди танцпола началось представление. Свет померк — просторная комната освещалась только синими люминесцентными лампами у стен. Танцоры в костюмах чудовищ из фильмов двигались синхронно, притоптывая ногами. Музыка зазвучала тихо, с отчётливым эхом и дёрганым ритмом. Выглядело действо гротескно и завораживающе; Вероника сначала увлечённо следила за танцорами, но когда свет ламп стал тусклым настолько, что они стали выглядеть длинными серыми силуэтами, в голову полезли неприятные ассоциации, и она поспешила перевести взор на подруг. Юлька как раз рассказывала о своём походе во вновь открывшийся модный бутик.

— … честно говоря, ожидала большего. Ничего такого, что нельзя было бы купить в других бутиках города, а цены задраны — прямо ужас. Представляете, я видела там такую же блузку, какую купила месяц назад в «Элеганте», но по цене вдвое выше…

Она осеклась. Вероника заметила, как взгляд подруги скользнул куда-то за её спину. Впрочем, Юлька тут же взяла себя в руки и продолжила тараторить вдвое быстрее:

— Вообще, есть там пара интересных брендовых линий, сходить в любом случае стоит. Но покупать я там ничего не буду — подожду, пока не привезут зимнюю коллекцию. Может, тогда и цены будут не такие бешеные…

Её глаза остановились на Веронике, и последняя вопросительно приподняла брови. Кто там?

Юлька едва заметно качнула головой, не переставая говорить. Не вздумай оборачиваться.

Но она обернулась. В трёх шагах стоял Макс и разговаривал с незнакомым парнем.

Никаких изменений в свою внешность ради маскарада он не привнёс, если не считать того, что надел старомодный чёрный фрак. Вероника начала недоумевать, кого он изображает, но тут Макс улыбнулся собеседнику, обнажив накладные клыки. В её сторону он не смотрел.

За столиком воцарилась тишина — после того, как Вероника развернулась в коляске, Макса увидели все. Она снова села прямо и натянуто улыбнулась:

— Ничего. Продолжайте.

— Какого чёрта он тут делает? — шёпотом спросила Карина. — Он же не из нашего курса. Его не должны были пропускать.

Юлька наградила её испепеляющим взором, но прежде чем она успела что-либо сказать, заговорила Василиса:

— Ну, так ведь можно приходить парами. Должно быть, кто-то из девушек параллельной группы пришла на вечеринку с ним.

Не кто-то, а Инна Вебер. У Вероники запылали щеки. Они оба здесь. Тусуются. Веселятся. А я — старая ведьма, прикованная к коляске.

— Верка, я не хотела… — Юля протянула к ней руку.

— Не обращай внимания. Пусть он там себе стоит — мне всё равно. Так что там насчёт бутика?

Взгляд рыжеволосой подруги опять метнулся за её плечо, и глаза расширились в панике:

— Ох, это нехорошо…

— Привет, девочки!

Голос Макса раздался прямо над ней. Вероника замерла, обеими руками вцепившись в стакан с недопитым соком, как за спасительную соломинку. Будто назло, представление на сцене подошло к концу, и лампы в помещении зажглись.

— Привет, — буркнула Карина.

— Ну, как вечерок?

— Пока не жалуемся, — Юлька тряхнула головой. — Слушай, у нас тут свои посиделки с секретами и тайнами, так что…

— Да-да, конечно, не буду мешать, — Макс обошёл столик. Вероника сидела каменной статуей, снова и снова перечитывая буковки на этикетке стаканчика. — Я просто увидел среди вас Галю и хотел спросить у неё, придёт ли она на встречу класса через две недели. Тебе позвонили или написали в «Контакте?».

«Они же из одного класса», — вспомнила Вероника. Галя энергично кивнула, скрывая замешательство:

— Да, я в курсе. Спасибо, что сказал. Приду, конечно.

— Отлично, — Макс улыбнулся, и фосфоресцирующие острые клыки опять выглянули из-под его губ. — Ну, тогда я пошёл… Веселитесь.

Он повернулся, и его глаза зацепились за Веронику.

Не было смысла надеяться, что Макс её не узнает. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы понять, кто сидит перед ней, вырядившись в костюм старухи. Улыбка, ещё остававшаяся на его губах, померкла. Вероника, в свою очередь, смотрела на него — со дня их расставания ей не доводилось видеть Макса с такого близкого расстояния. Она отметила, что он похудел и немного вырос, а в остальном остался неизменным, будто сошёл с фотографии годичной давности.

— Привет, — тихо сказал он после долгой паузы, нарушить которую никто не осмеливался.

— Макс, мы тут сидим… — железным голосом начала Юлька.

— Привет, — ответила Вероника, и она замолкла.

Кажется, Макс хотел что-то сказать. Он уже открыл рот — и тут со стороны танцпола раздался звонкий голос:

— Макс! Максим, ну куда ты пропал?

Ей не нужно было даже покоситься, чтобы понять, кто ищет его.

Он неловко кивнул ей и пробормотал:

— Ладно, всем пока…

И быстро зашагал прочь, натыкаясь по пути на стулья.

Веронике не хотелось смотреть, но удержаться она не могла. Девушка на краю танцпола, ожидающая Макса, была одета в ослепительное красное платье с блестками. Длинные чёрные волосы не были уложены и струились по плечам. Макияж делал лицо белым, как мел, а глаза, густо обведённые тушью, выглядели бездонными.

Они пришли на вечеринку в парных костюмах. Он — вампир. Она — вампиресса. Когда Макс подошёл к Инне, Веронике стало ясно, что вместе в неверном колеблющемся свете клубных огней они смотрятся восхитительно, будто ожил кусок пышного готического фильма. Инна увлекла Макса за собой, и они исчезли в глубине танцпола.

Разговор за столиком застопорился. Девушки прикладывались к напиткам и без аппетита жевали свои порции. Веронике стало ясно, что от неё ждут каких-нибудь слов.

— Не знала, что они до сих пор вместе, — выдавила из себя она.

— Говорят, летом они крупно повздорили, а осенью опять сошлись, — ответила Василиса.

Карина криво улыбнулась:

— Да никудышная из них парочка, на самом деле. Скоро опять разойдутся, вот увидите.

— Кто бы сомневался, — поддержала Галя. Тут Юлька взорвалась:

— Вот дура! Какая же я всё-таки дура. Ведь знала же, что пээмщики тоже будут на вечеринке. А о том, что эта швабра может пригласить своего хахаля, даже не подумала! Ох…

Вероника погладила расстроенную подругу по плечу:

— Да ладно вам, девочки, не расстраивайтесь. Всё замечательно, я рада, что мы тут сидим. И, пожалуйста, не надо относиться ко мне, как к фарфоровой кукле, которая разобьется при первом сквозняке. Вот на это я точно обижусь. И, раз уж в наших сплетнях образовался перерыв, никто не желает заказать ещё что-нибудь?

С утра стояла отличная погода: синее небо, жёлтое солнце, никакого ветра — и не скажешь, что в Краснопольске уже конец ноября. Во дворе смеялись дети, заливисто лаяла собака, а из салона припаркованной у подъезда машины доносился мотив песни «Как упоительны в России вечера». Было три часа пополудни, и вечер действительно был близко — но Вероника надеялась, что ей не доведётся узнать, насколько упоительным он будет.

Она склонилась над оторванным от тетради листом и уже десятую минуту пыталась придумать прощальную записку. Обдумала много вариантов, но каждый следующий казался ей нелепее остальных. «Я так больше не могу»? А то мама этого не поймёт, когда найдёт её мёртвой. «Сильно не горюй, держись»? После того, что она сделает, это будет выглядеть издевательством. «Прости меня за то, что я ушла»? Лицемерная банальность.

Прошло три недели после смерти Инны Вебер. Вероника продолжала работать через интернет. В заветный «Макдональдс» она сходила даже два раза. Многоэтажный «Биг-Мак» Веронике не понравился: «ушки», которые готовила мама, были намного милее её сердцу. Зато куриный «Мак-Чикен» пришелся ей по вкусу. Собственно, из-за него она и предприняла повторный поход в людный ресторанчик.

Рассказ Юльки о несчастном случае с Инной Вебер она восприняла со смутным недоверием. Казалось, что Вероника слушает очередной блок криминальных новостей по радио: страшные события где-то далеко за семью морями и не относятся к ней никоим образом. Но по вечерам в голову упрямо лезли воспоминания о сновидении, где она клевала зелёный сгусток в сердце Инны.

Это всё Старая Ведьма, твердила она, обнимая прохладную подушку. Я тут ни при чём.

Потом умер Макс, и Вероника тут же убедила себя, что это её давнишний знакомый, с которым она всего несколько раз перекидывалась парой слов. Теперь он погиб. Это, конечно, печально, но не конец света. И какой безумец возьмётся утверждать, что именно она виновата в смерти почти незнакомого ей человека?

В этой блаженной отрешённости она жила некоторое время, занимаясь повседневными делами. Но пришёл день, и это кончилось.

Вероника была одна дома. Почувствовав лёгкий голод, она подъехала на коляске к холодильнику, чтобы взять оттуда шоколадный батончик, оставленный со вчерашнего дня. Она открыла дверцу, заглянула внутрь — батончик лежал возле миски с холодным пловом, — и ярко-синяя надпись «SNICKERS» больно резанула глаза, словно прошлась по ним заостренной бритвой. Вероника зажмурилась — и в это мгновение на неё обрушилась страшная действительность без прикрас, такая, как она есть.

Я убийца, потрясённо подумала она. Господи боже мой… я убила их!

Не было никакой злокозненной Старой Ведьмы. Никого, на кого можно было бы спихнуть ответственность за смерть двух людей. С одним из них она когда-то испытывала то, что считала за счастье. Это сделала она, Вероника Лазарева — хорошая девушка, которая в жизни и мухи не обидела.

Она в ужасе захлопнула холодильник, будто это могло отгородить её от страшного откровения. Развернув коляску, она окинула паническим взором кухню, знакомую с детства — и не узнала комнатку, будто увидела её в первый раз. Всё было на месте — посуда на полках, стол, накрытый скатертью с разноцветными полосками, — но Вероника была здесь совершенно чужой, а в голове была звенящее ничто. На неё накатила тошнота. Она поспешила в туалет, где склонилась над унитазом, и её вырвало. Но даже когда желудок опустел, отвратительное ощущение — будто всю жизнь до этого дня Вероника смотрела кино на мутной плёнке и теперь, оторванная насильно от знакомого белого экрана, была выброшена в большой враждебный мир — никуда не делось.

Я убила людей, думала она тем вечером, лёжа на боку и натянув на голову одеяло. Убила, убила, убила.

Даже в самом страшном сне она не осмелилась бы примерить на себе такую роль. Ведь убийцы — они нелюди, монстры, отщепенцы от Бога… разве не так считает мама, да и она сама тоже? Как тогда она могла отнять жизнь у других — да ещё таким страшным способом? Вероника всегда считала себя защищённой от всякого смертного греха. Да, она была не идеалом, но дойти до того, чтобы стать человекоубийцей…

Должно быть, оно всегда так. В первый раз — по недоразумению. Потом… потом привыкаешь. Наверное, привыкну и я.

Вероника думала об аде. Она раньше иногда ходила с мамой в церковь, чтобы сделать ей приятное, но не считала себя верующей и к идее существования рая и ада относилась снисходительно. Теперь, когда она сама в мгновенье ока превратилась в кандидатку на посмертные вечные мучения, из головы не вылезали картины, которые она видела в книгах: языки огня, кипящая смола, хохочущие черти, раскрытые рты и закатившиеся глаза страдающих грешников.

Нет. Это невозможно. Это всё плохой сон… Нужно не обращать внимания.

Но разве не те же пустые слова она повторяла изо дня в день в течение последнего года? Всё надеялась, что как-то утром этот жестокий гротескный аттракцион закончится, и жизнь наладится вновь. Но как только она позволяла себе самую малость поверить в лучшее, как её бросало чьей-то безжалостной рукой в ещё более беспросветную пучину…

Вероника грызла колпачок ручки, не находя слов для записки. А ведь вчера вечером она почти полностью придумала текст. Сейчас от этого стройного прощального послания в голове остались жалкие обрывки, насквозь фальшивые и отдающие неуместным пафосом: «Моя жизнь стала невыносимой», «Я знаю, что была слаба», «Не вини себя в том, что случилось», «Ты всегда была сильной, и надеюсь, такой и останешься»… Как она может посметь написать такое? Мама посвятила ей свою жизнь, ради неё вытерпела все страдания и лишения, выпавшие на её долю — и ради чего? Чтобы в погожий осенний день, вернувшись домой, найти куцую записку — единственную благодарность, на которую оказалась способна её дочь?

Волна стыда, поднявшаяся внутри, быстро унялась, рассыпавшись серыми хлопьями безразличия. Так было со всеми чувствами после того дня, когда она увидела шоколадный батончик в холодильнике. Ничего теперь не имело значения, и от этой восхитительной свободы кружилась голова. Вероника раньше не понимала, что толкает людей на отчаянные, безумные поступки, не считаясь с их последствиями даже для самых близких людей. Теперь она знала, что они испытывали: то же пьянящее, ни с чем не сравнимое головокружение при взгляде на ставший плоской декорацией мир.

К чёрту, решила Вероника. Не оставит она ничего после себя. Если уж оказаться недостойной дочерью, то до конца. Ей нечего сказать — всё, что нужно, скажет матери её бездыханное тело. Она смяла бумагу в ладони и швырнула её в мусорную корзину. Следом туда же полетела ручка.

Она подъехала к окну и привычным движением взобралась на подоконник. Белобрысый мальчик носил на руке пятнистого щеночка-далматинца, который испуганно тявкал и цеплялся за рукав голубой куртки. За гаражами затаились два подростка — парень и девушка — и целовались, думая, что их никто не видит. В машине, из которой лилась музыка, сидел толстый мужчина в костюме и с аппетитом уплетал сосиску в тесте.

Посмотри, словно говорила ей идиллическая картина. Посмотри, от чего ты так бездумно отказываешься. Может быть, подумаешь ещё раз?

Вероника покачала головой. Её взгляд остановился на одиноком дубе, у которого облетали листья. Почему-то она надеялась, что ей удастся в последний раз увидеть ту каркающую тварь, которая отравила ей жизнь. Но вершина дерева была пуста.

Она слезла с подоконника. Пора было переходить к действиям.

Кран она открыла минут пятнадцать назад. Ванна успела набраться. Вероника стала раздеваться — расстегнула пуговицы блузки и скинула её с плеч, стянула майку через голову. Со штанами, как всегда, пришлось повозиться — нечувствительные брёвна ног доставляли массу неудобств. С трусиками была та же беда. Но в итоге всё удалось, и она осталась сидеть на коляске голой. Горячий воздух, поднимающийся из ванны, тут же сделал кожу липкой. Вероника достала из шкафчика набор опасных бритвенных лезвий, спрятанный в пустой мыльнице. Чтобы достать их, пришлось пойти на хитрость — она заказала доставку пиццы на дом, а когда пришёл курьер, уговорила его за отдельные деньги сходить в соседний магазин и купить для неё бритвы. Ларисы в это время дома не было.

Зажав синюю коробку в левой руке, Вероника залезла в ванну. Ноги тяжело плюхнулись в воду, обрызгав прозрачными каплями пол, но волноваться по этому поводу сейчас было бы смешно. Вода обжигала спину, но это было даже хорошо — Вероника прочитала в Интернете, что чем горячее вода, тем быстрее будет вытекать кровь из вен.

Она вскрыла коробку и достала одно лезвие. Острый чёрный край блеснул маслом. Вероника почему-то ощупала его подушечкой пальца, будто сомневаясь, что лезвие достаточно наточено. На белой коже набухла алая капелька.

— Приступим, — сказала она и поднесла бритву к левой руке. Сначала она планировала перерезать артерию на бедре, так как в этом случае с её парализованной нижней частью боли не было бы вообще. Но она не нашла в Сети внятную инструкцию на этот случай, поэтому в итоге решила остановиться на перерезании вен на руках — старый добрый, испытанный многими поколениями способ. Хотя она и читала, что не такой эстетичный, каким его рисуют в воображении самоубийцы — например, кишечник мог опорожниться сам собой в миг смерти, — но Веронику эстетика сейчас волновала меньше всего.

Сине-зелёная прожилка на запястье запульсировала чаще, как будто испугалась уготованной ей участи. Лезвие нависло над ней, едва касаясь. Вероника закусила губу и посмотрела вокруг. Стены, обложенные кафелем, наклонились над ней, и её охватила клаустрофобия.

Я ещё могу всё отменить.

Мысль показалась почти соблазнительной — ровно до того мгновения, пока она не вспомнила свои бессонные ночи, когда перед внутренним взором представала одна и та же картина: она клюёт дрожащий зелёный комок в груди Инны, и вся эта зелень вдруг взрывается — легко, как воздушный шарик, проткнутый иглой; она ещё не понимает, что натворила, и смотрит, как растворяется в беспросветной мгле зелёное сияние, и обрываются тонкие линии, которые отходят от клубка; и лишь когда она замечает, что пульсирующий огонь внутри Макса тоже безвозвратно гаснет вслед за сиянием Инны, её охватывает ужас. Но уже поздно — Инна и Макс превратились в пустые оболочки, фарфоровые куклы, и по их лицам бегут чёрные трещины. Они раскрывают рты, чтобы закричать… но тут огоньки в них исчезают окончательно, и лица рассыпаются чёрной сажей. Но и это ещё не всё — их прах не оставляют в покое; из темноты выползают серые длинные тени с торжествующими гримасами на нечётких лицах и обступают то, что осталось от влюблённых; они пожирают их прах, причмокивая от удовольствия, высасывают последнее, что ещё могло послужить надеждой на возрождение, а она растерянно смотрит и спрашивает себя, как такое могло случиться…

— Хватит, — процедила Вероника сквозь зубы и чиркнула лезвием по запястью. Рука отозвалась жжением. Раскрытая вена вытолкнула порцию вязкой, почти чёрной крови, которая закапала в воду. Но этого было недостаточно. Вероника сосредоточенно сделала второй надрез, на этот раз не поперек вены, а вдоль, чтобы крови выходило больше, и опустила руку в воду. Тёплая вода почти растворила в себе ноющую боль. Кровь смешалась с водой, расходилась по ней замысловатыми багровыми разводами. Удовлетворенно кивнув, Вероника вытащила руку из воды и приступила к правому запястью.

Пальцы изрезанной левой руки похолодели и плохо гнулись, но ей удалось довольно аккуратно вдоль и поперек вскрыть вторую вену. Когда тёмная кровь начала обильно сочиться из обоих запястий, Вероника со стоном облегчения погрузила руки в воду и откинула голову назад.

Ну и видок у меня будет, когда найдут меня, расслабленно подумала она. Настоящая эмо-девочка.

Это было модно несколько лет назад — молодые парни и девушки в чёрно-розовых одеждах, с висячими чёлками, которые закрывали половину лица. Говорили, что они были любителями вскрывать себе вены по любому поводу. Вероника не любила «эмо-кидов» — их вызывающая демонстративность казалась ей дурацкой, а увлечённость всем, что было связано со страданиями и смертью — попросту безумной. Если бы ей тогда сказали, что она закончит свои дни таким образом, Вероника бы рассмеялась.

Фальшивая карамель, вспомнила она эпизод из детства. Вся жизнь — фальшивая карамель. Грызешь и мучаешься, веришь, что в сердцевине тебя ждёт сладкая мякоть… но вместо этого находишь только разочарование и горечь.

— На этот раз как-то не удалось, — пробормотала Вероника, чувствуя, как её охватывает неодолимая сонливость. — Я думала, намного лучше это всё будет…

Судя по тому, как губы сами собой растянулись при этом в безрадостной улыбке, это была какая-то смешная цитата, которую она слышала ранее. Она не помнила, где именно. Память начала путаться. Она посмотрела на воду и испугалась: вся жидкость в ванне обрела розоватый цвет. Могли быть болезненные судороги, она это знала, но пока не чувствовала ничего такого. Руки похолодели и потеряли чувствительность, становясь похожими на то, во что превратились парализованные ноги. Вероника впервые ясно осознала, что умирает. Ей стало неуютно.

Я попаду в ад. Убийство. Самоубийство. Двойной грех.

Нет. Никакого ада нет. Это всё выдумки людей. Её ждёт вечное забвение, темнота, которую она так жаждет. И ничего больше…

Но почему тогда так страшно?

Из темноты всплыло морщинистое лицо карлика.

Я многим людям сообщал, что у них есть дар, но дальше они сами выбирали себе дорогу. Не скажу, что это всегда приводило к чему-то хорошему…

— Я тоже сделала свой выбор, — прошептала Вероника, почти не шевеля губами. В комнате становилось темнее, жёлтый свет угасал. Она будто куда-то уходила, в беспредельно далёкое холодное пространство, и её вытягивало из ненужного больше тела, как макаронину.

Это не дар. Так она сказала бы Игорю, если бы снова его встретила. Это не дар, а самое страшное проклятие из всех, которые могут быть. Те, кого вы называете осененными даром, прокляты. И вы тоже — просто настолько упрямы, что не понимаете этого. Но однажды поймёте.

Далеко во тьме громко каркнула ворона. Поздно, злорадно подумала Вероника. Ты ничего не сможешь сделать.

Уносит…

И прежде чем все страхи, тревоги и желания пропали, размазавшись по бескрайним тёмным лабиринтам, яркой звездой мелькнула одна, последняя и пронзительная мысль:

Прости, мамочка…

Она проснулась ночью, когда окно озарила белая вспышка молнии, и гром прогрохотал с такой силой, будто на неё собиралось обрушиться всё небо.

На улице шёл дождь. Шторы не были задёрнуты — сплошной поток воды бил по окну с той стороны, и капли издавали топот, сливающийся в сплошной гул. Этот звук, казалось, наполнил весь мир. Она засунула голову под подушку, чтобы не слышать его, но это не помогло: дождь с каждой минутой становился сильнее.

Она села на кровати и протерла глаза. Вспыхнула очередная молния, осветив комнату. Так получилось, что в этот момент её взгляд упал на зеркало на стене. Ночная комната по ту сторону гладкой поверхности была наполнена призрачным сиянием, а сама она — с синюшней кожей и растрепанными волосами — выглядела, как живой мертвец. Она вздрогнула. Гром опять обрушился на город игрой сошедшего с ума барабанщика.

«Если дождь к утру не перестанет, то свадьба будет испорчена», — с мрачным удовлетворением подумала она. Ей не хотелось идти на свадьбу, так что она была бы не против, если бы дождь длился весь день. Она понимала, что это эгоистично до отвращения, но ничего не могла с собой поделать.

В горле першило от сухости. Она решила сходить на кухню и выпить воды. Инвалидная коляска стояла рядом с кроватью, и она залезла на неё проворно, как гусеница в дупло родного дерева. Сопровождаемая новыми раскатами грома, она выехала из спальни и пересекла гостиную.

Это была первая гроза в Краснопольске в этом году. Дожди шли и в мае, но настоящие грозы обычно начинались в июне. На этот раз стихия припозднилась — на дворе стояла уже последняя декада июля. Природа решила с лихвой наверстать упущенное: приподнявшись над подоконником в кухне, Вероника увидела, что детская площадка превратилась в одну большую лужу. Перед подъездом по асфальту тёк бурный ручеёк. Листья дуба трепетали под ветром, будто напуганные мощью грозы. На глазах у Вероники тёмное небо прорезала громадная ломаная линия с бесчисленными разветвлениями. Она вспомнила, что нужно сразу после вспышки считать секунды до грома, а потом делить полученное число на три — так можно вычислить расстояние до эпицентра грозы в километрах. Но ей не дали даже мысленно сказать «один»: гром последовал без задержки, заставив стёкла окон задребезжать. Гроза нависла прямо над ней.

Вероника налила в стакан холодной воды из чайника и осушила его в один глоток, потом повторила ещё. После третьего стакана, когда её стало немного подташнивать, она остановилась, хотя пить по-прежнему хотелось. Тело было горячим, и она понадеялась, что простудилась — тогда ей не придётся посещать свадьбу. Но когда она приложила пальцы ко лбу, то не ощутила жара.

Она вернулась в спальню. Гул дождя стал ещё громче. Устроившись на кровати, Вероника натянула одеяло до подбородка. Её пугала эта шумная ночь, окрашенная синими сполохами. Не покидало ощущение, будто квартира стала хлипкой и ненадёжной, как шалаш из соломы — в любой миг буйство стихии может разрушить стены и ворваться к ней. А там, в этой синей ночи, гуляли те, кого она не хотела видеть, и они были всё ближе…

Ну что за вздор. Она вздохнула и положила подушку на лицо, прячась от ужасов внешнего мира. Пусть там бушует гроза и бродят призраки — здесь и сейчас она в безопасности. Нужно считать, сколько раз вздымается и опадает её грудь при дыхании, и сон накроет разум сам собой.

Двадцать два. Двадцать три.

Новая молния на небе. Незрячие окна домов на долю секунды заблестели, как кошачьи глаза.

Сорок два… сорок три…

Земля между ржавыми коробками гаражей превращена в непроходимое болото. Завтра туда положат деревянные доски, и люди будут ходить по ним, размахивая руками, чтобы не терять равновесия…

Сорок девять… сорок десять…

«Кажется, я запуталась», — равнодушно подумала она и перестала считать, переключив внимание на бедный испуганный дуб, который всё тряс и тряс листьями под гневным напором воздуха. Вероника тоже почувствовала ярость ветра — что-то менялось вокруг, и дождливая городская ночь незаметно превращалась в действо более зловещее и тёмное. Она тревожно оглянулась, но ничего странного не заметила. Упругие струи дождя продолжали хлестать землю и асфальт, дома забылись глубоким сном, зарницы молний создавали мгновенные снимки, расцвеченные синевой. Она почти успокоилась, когда услышала нарастающий шёпот и наконец догадалась посмотреть на небо.

Тучи преображались. Они стали ближе к земле и обрели острые края. Это больше не были просто сгустки влаги, мечущие электрические разряды. Они шевелились, пенились и изрыгали из себя множество вытянутых силуэтов — а те пикировали на землю, стягиваясь к одной точке. К ней.

Она узнала их. Узнала их змеиные бескостные тела. Увидела их раскрытые рты. Почувствовала холод, который они несли с собой.

Теней было слишком много. Сотни. Тысячи. Миллионы. Падали с каплями воды ей на голову. Она знала, что на этот раз не справится с ними, даже если вновь превратится в чёрную птицу.

Но это же всего лишь сон, с облегчением вспомнила Вероника. На самом деле я в своей постели. Нужно проснуться, и все дела.

Но просыпаться не удавалось. Дождь лил, как из ведра; твари смеялись, гримасничали, торжествовали — они знали, что теперь она никуда не денется и будет принадлежать им безраздельно и на веки вечные. Они не собирались на этот раз довольствоваться кусками её тела и облизыванием щёк. Вероника поняла, как наивна была ворона, когда полагала, что после ритуала на горе они отстанут от неё. Нет — вот же они, уже сомкнули вокруг неё тёмное кольцо и рвут её на части и растаскивают во все стороны. Видение меркло: начинался более глубокий сон, лишённый всяких образов. Вероника крепко заснула в тот миг, когда тени растерзали её полностью, и единственное, что она при этом чувствовала, было умиротворённое спокойствие.

Закат над рекой горел алым костром, но этот огонь не опалял и не коптил, а давал приятное тепло. Волны накатывали на камни и отступали, обтачивая их, и это противостояние рождало глубокие тёмные круговороты, которые были видны даже с горной вершины. Больше ничего не происходило — жди хоть тысячу тысяч лет на этом одиноком утёсе, ничего бы не поменялось, и спокойное летнее предвечерье длилось бы бесконечно.

Чёрная птица, дремавшая на вершине, открыла глаза. Перед её глазами ещё стоял образ чудовищного взрыва, который поднял её на воздух и обратил в ничто. Она помнила боль, которая пронзила каждую клеточку тела в последний миг, прежде чем огонь сожрал её.

«Где я?».

Ворона с недоумением огляделась и вздрогнула. Она знала это место. Да, определённо знала. Годы назад она была тут… Но тогда обличье у неё было другое, и на утёсе было совсем не так спокойно.

«Что произошло?».

Она не понимала. Только что ведь она была человеком — калекой, которая едва могла шевелиться… А теперь к ней вернулась пара больших сильных крыльев, и она могла парить в небесах до изнеможения — ничто более не приковывало её к земле. Но радости это не приносило.

«Не понимаю, — грустно размышляла ворона. — Ничего не понимаю».

И всё-таки она взмахнула крыльями и взлетела: не сидеть же истуканом на этом пустом месте. Поднявшись на приличную высоту, она неуверенно посмотрела вниз. Вершина горы будто указывала на неё каменным пальцем. На сером утесе осталось тёмное пятно там, где раньше пролилась кровь во время расчленения. Ворона вспомнила, как её голова висела, пронзённая пикой, и издала сдавленное карканье.

«Прочь отсюда, — подумала она. — Это нехорошее место. Нужно найти другой берег, там будет получше… Лечу!».

Мощные крылья рассекали воздух, оставляя таинственную гору позади. А вот река, похоже, не собиралась просто так отпускать её: сколько бы она ни летела, воды под ней были неизменны. И тут и там ей ухмылялись рты на чёрной глади. Ворона старалась лишний раз на них не глазеть.

Она летела час, два, три, сутки… месяцы, тысячелетия. Да и важны ли в этом месте отрезки времени? Одно ворона знала — она находилась в воздухе очень долго, и горная вершина давно скрылась за горизонтом, но кроме этого ничего не менялось. Солнце не сдвинулось на небосводе ни на йоту, а великой реке не было видно края. Куда ни глянь — тёмная вода, чуть окропленная красным золотом.

Крылья устали. Ворона не отказалась бы отдохнуть, но сесть было негде. Она подумала о том, чтобы вернуться обратно. Наверное, ей хватило бы сил на путь назад. Но ни за что, ни за какую награду она не стала бы этого делать. Вконец отчаявшись, птица стала нарезать круги в небе, лихорадочно двигая слабеющими крыльями.

«Что это значит? — снова подумала она. На этот раз вопрос в голове звучал устало и безнадёжно. — Зачем всё это? Как это всё произошло?».

И ещё вопрос — жуткий, заставивший её затрепетать — пришёл ей в голову:

«Кто я?».

Река безмолвствовала. Ворона была уверена, что это место знает все ответы, но никогда не скажет — будет вечно скрывать в своих безбрежных волнах. И ей никак не узнать…

«Нет, — возразила она сама себе, — есть способ».

Ей стало страшно. Она перестала летать кругами и опять устремилась вперёд в отчаянной надежде, что вдалеке мелькнет берег. Но силы таяли, а горизонт оставался пустым. Птица теряла высоту; тело наливалось тяжестью и приближалось к воде.

«Всё», — с неожиданным спокойствием поняла она. Теперь ей при всём желании не вернуться обратно. Даже если какое-то чудо подарит ей проблеск суши у кромки неба, у неё не хватит остатка сил, чтобы долететь до него.

Зато у неё ещё была надежда, что река действительно знает — и расскажет ей свои тайны. А если она ошибается… что ж, всё равно она устала от этой бесконечной суеты.

Собравшись с силами, ворона стремительно взлетела ввысь. Там, в холодном светлом просторе, она сложила крылья и камнем упала вниз. Рты на воде гостеприимно раскрылись и проглотили её, принимая в свои владения.

г. Якутск

20 марта — 28 июня 2012 г.

С утра пошёл дождь. Небо было затянуто серыми тучами, навевающими тоску — даже вставать с кровати не хотелось, не то, что выходить из квартиры и куда-то идти. Антон полчаса пролежал с закрытыми глазами, мысленно пытаясь остановить или хотя бы замедлить назойливое тиканье часов на стене. Но они продолжали невозмутимо идти, двигая утро вперёд. Наконец, он поднялся и поплелся в душ.

За завтраком Антон обдумывал «мероприятие». К Лене он обещал заехать часам к одиннадцати, когда её мать гарантированно уйдёт на работу. Прямо как в школьные времена, когда он встречался с девушками по подъездам да укромным улочкам. Он улыбнулся. Итак, он подъезжает к ней, делает звонок, Лена спускается, потом они едут к месту назначения.

Позавтракав омлетом без особого аппетита, Антон взглянул на часы. Половина десятого. Ещё есть время.

Час он провёл, валяясь перед телевизором на диване — смотрел утренние викторины. Почти не слушая, что говорят ведущий программы и игроки, он сосредоточенно грыз ногти: детская привычка, которую года так и не сумели извести. Когда викторины сменились дневными новостями, он нехотя встал и вышел из квартиры.

Серая девятиэтажка, где жила Лена, этим хмурым утром почти сливалась с небом. Он остановил свой «Форд» у второго подъезда и мрачно посмотрел на дом снизу вверх. На балконах развевались выстиранные одежды — тоже, как на подбор, блеклые и бесцветные. Понадеявшись, что хотя бы Лена будет одета во что-нибудь цветное наперекор этому мерзкому утру, он набрал номер на телефоне.

Она взяла не сразу, а когда ответила, голос у неё был глухой и невыразительный. Она молча выслушала его и сказала:

— Жди, я через пару минут.

Конечно, пришлось ждать не меньше десяти минут. Антон к такому привык за время отношений с девушками. Он опустил стекло на дверце автомобиля и закурил, выпуская дым в окно. Лёгкая головная боль, преследовавшая с утра, исчезла после пары затяжек.

Лена была одета в светлый костюм, который смотрелся на ней очень элегантно. Антон раньше не видел её в этой одежде, поэтому задержал на ней взгляд. Лена покрасила свои волосы в ярко-рыжий цвет месяц назад, но сейчас краска начала тускнеть, и в корнях волос уже угадывался истинный оттенок. Он вспомнил, как впервые увидел её. Тогда она была жгучей брюнеткой. Они познакомились после дурацкой драки на улице, в которую Антон и его друзья влезли из-за Игната.

— Привет, — осторожно приветствовал он, когда она уселась на кресле пассажира.

— Привет, — она положила руки с алыми ногтями на колени. — Едем.

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично.

— Может, купить чего выпить? Воды, сока…

— Нет. Поехали.

Выруливая обратно на улицу, Антон чувствовал себя неуютно. Лена не хотела с ним говорить — это было ясно. Да и глупо было бы ожидать, что она в такой день будет в хорошем настроении. Но всё равно в нём шевельнулась обида. Это было их совместное решение — так какой смысл сейчас строить из себя оскорблённую невинность? Им не по семнадцать лет…

Белое здание располагалось в одном из центральных кварталов города. Дорога не заняла много времени. Антон больше не пытался заговаривать с Леной, она тоже хранила молчание. Чтобы тишина в салоне была не такой гнетущей, Антон включил радио. Так и доехали до клиники.

Паркуясь за высокой оградой, Антон украдкой наблюдал за своей спутницей. Она была бледнее, чем обычно, но выглядела спокойной. Только кисти сильнее легли на колени, и на пальцах появились морщинки от давления.

— Выходим? — нервно спросил он. Лена кивнула. Когда они шли к зданию, ему хотелось взять её за руку, сказать что-то ободряющее, но он не осмелился.

Они прошли под большой зелёной вывеской у входа, открыли дверь и оказались в чистой приёмной. Женщина в белой одежде, сидящая за столиком, вопросительно посмотрела на них.

— Вэ сто шестнадцать, — сказал Антон ей. Ему не требовалась бумажка, чтобы вспомнить присвоенный ему номер: он занозой сидел в памяти с тех пор, как он услышал его. — Я был у вас неделю назад. Доктор Грюнвальд назначил предварительный приём на сегодня.

Женщина быстро набрала текст на клавиатуре и с чем-то сверилась:

— Да, совершенно верно. Сейчас у Ивана Владимировича идёт приём, но он скоро закончит. Подождите, пожалуйста, пару минут. Можете посидеть, полистать журнальчики.

Поблагодарив её, Антон вернулся к Лене, которая устроилась на большом кресле у входа. Перед ней на столике лежал ворох красочных журналов, но она не смотрела на них: сидела с прямой спиной, глядя на дверь кабинета напротив.

— Всё в порядке, — прошептал Антон, усаживаясь в соседнее кресло. — Доктор скоро нас примет.

Лена кивнула, не посмотрев на него. Антон взял один их журналов, но сразу положил обратно. Читать хотелось меньше всего. Заметив на столе графин с водой и башню из пластмассовых стаканчиков, он налил себе воды. Вопросительно посмотрел на Лену, но та покачала головой и снова переключила своё внимание на дверь кабинета, из-за которой доносились тихие голоса.

— Что-то не так? — Антон вертел в руке стакан с водой. Ему очень хотелось, чтобы Лена что-то сказала. Её молчание убивало, и чувство неловкости и вины за происходящее росло.

— Всё нормально.

— Ты не боишься?

— Нет.

Вроде бы она говорила честно. Антон наклонился к ней:

— Это совсем не опасно. Доктор Грюнвальд объяснял мне во время первого визита. Сказал, что современная медицина даёт полную гарантию от всяких случайностей. Тем более что у нас… у тебя… ранняя стадия. Да ты сама всё услышишь, он расскажет.

— Замечательно, — безразличным тоном ответила Лена.

Антон вздохнул:

— Лена, ну умоляю тебя, хватит. Мы всё уже решили. Поверь, мне самому сейчас паршиво, прямо не знаю, куда себя деть. Будем взрослыми людьми.

Лена не ответила. Голоса за дверью стали ближе.

— Не будем создавать друг другу ещё больше проблем, хорошо? Я виноват, полностью это признаю, я это уже сто раз гово…

— Антон, ради бога, замолчи, — негромко сказала Лена, и тут дверь кабинета открылась. Изнутри вышла молодая пара — совсем ещё детишки: белокурая девчонка с покрасневшими глазами и юноша в сером вязаном свитере. Они быстро прошествовали мимо, не глядя на новых посетителей, и вышли наружу. Затем в приёмной появился доктор Грюнвальд — опрятный человек средних лет в белом халате, с острой бородкой и в круглых очках с посеребренными дужками. У доктора была привычка часто мигать, будто у него слезились глаза или он отгонял сон.

— Лидочка, пожалуйста, запиши дэ сорок семь утром двадцатого числа, — мягко обратился Грюнвальд к женщине за компьютером, и она послушно застучала по клавиатуре.

Антон встал с кресла, и доктор посмотрел на него.

— Ага, — сказал он. — Антон, если не ошибаюсь?

— Да, именно, — кивнул он. Клиника была анонимной, и можно было представляться кем угодно, но он не видел смысла скрывать от доктора настоящее имя. — Мы договаривались о процедуре на завтра, и вот…

Он сделал жест в сторону вставшей вслед за ним Лены.

— Елена, — сказала она.

— Очень, очень приятно познакомиться, — дружелюбно закивал доктор. — Меня зовут Иван Владимирович. Надеюсь, вы захватили с собой результаты необходимых анализов? Я на той неделе давал молодому человеку список во время первой консультации…

— Да, всё с собой.

— Замечательно, просто замечательно. Что ж, пройдёмте в кабинет, у меня там тёплый чай, печенья, если хотите…

Как и в прошлый раз, Антон чувствовал себя в кабинете доктора очень уютно. Внутри было светло и тепло, на малой мощности работал кондиционер, который создавал приятный ветерок. В прошлый раз за окном светило солнце, но и сегодня Антон вновь почувствовал прилив уверенности, слушая речи доктора.

— У вас очень ранняя стадия развития зародыша, — говорил Грюнвальд, обращаясь к Лене. — Вы очень разумные люди, что не стали запускать ситуацию и приняли решение сразу, это позволит избежать хирургического вмешательства и ограничиться приёмом специальных препаратов. Кроме того, помимо чисто медицинского аспекта, это снимает, если можно так выразиться, некоторую часть этических проблем. Зародыш сейчас на крайне примитивном уровне организации, настолько примитивном, что о существовании хоть какой-то формы жизни как таковой речь не идёт…

Антон краем глаза следил за Леной — как она воспринимает слова доктора? Она по-прежнему оставалась немногословной, но и не выглядела безучастной. Когда Грюнвальд задавал ей вопросы, она отвечала без промедления, кивала, слушала его объяснения и показывала результаты необходимых анализов, которые она сдавала в поликлиниках на прошлой неделе. Не отказалась от чашки чая и печенья (Антон для компании тоже съел пару штук). Кажется, доктор был удовлетворён её реакцией.

— Вот что я вам скажу, молодые люди, — сказал он напоследок, когда беседа стала подходить к концу. — Я знаю, что решение, которое вы приняли, нельзя назвать лёгким. Не знаю, каково ваше собственному отношение к этому, но мне нравится, как вы оба держитесь. Поверьте, в этом кабинете бывает всякое… Мне кажется, ваше решение не спонтанно, а обстоятельно продумано. Это очень хорошо.

В конце Грюнвальд дал Лене бумаги, которые она должна была подписать. Антон несколько напряжённо следил за ней, когда она взяла ручку. Кисть Лены, как ему показалось, на секунду задрожала над бумагой перед тем, как поставить свою подпись в согласии на проведение процедур. Но она сделала это. Антон облегчённо выдохнул и тут же вновь почувствовал острый прилив стыда и вины.

«Вот и всё, — устало подумал он, закрыв глаза. — Сделано — значит сделано. Не о чем жалеть. Не я один так хотел…».

Первый этап процедур был назначен на следующий день после обеда. Когда они вышли из кабинета Грюнвальда, время уже перевалило за полдень. В приёмной сидела очередная пара — полная противоположность давешним юнцам: степенный плотный мужчина с тяжёлыми веками и не менее дородная дама в светлой шляпе. Они с интересом уставились на уходящих. Кровь прилила Антону к щекам, и он ускорил шаги. Теперь он хорошо понимал, что чувствовали те двое молодых людей.

— Лидочка, пожалуйста, — услышал он за спиной, закрывая дверь, — назначь вэ сто шестнадцать процедуру на завтра в шестнадцать ноль-ноль…

Обратно ехали тоже молча. Когда Антон проезжал через центральную площадь, его попыталась подрезать светлая «тойота», и он едва не выехал на тротуар. Пришлось резко нажать на тормоз; их обоих качнуло вперёд в креслах. Лена при этом как-то странно икнула. Глаза у неё были подозрительно блестящими. Антон быстро вернул взгляд на дорогу и сосредоточился на вождении. Капли дождя, стучащие по лобовому стеклу, вдруг показались ему страшно тяжёлыми.

Дождь усилился, когда он остановился, чтобы высадить её. Лена вынула из сумочки сложенный розовый зонтик.

— Зачем? — удивился он. — Тут же два шага до подъезда.

— Схожу в магазин, — сказала она. — Нужно купить продукты на обед.

— Ты только не сильно налегай на жирное, ладно? Врач ведь сказал…

— Я помню! — с неожиданной злостью выпалила она и выскочила из машины. Антон видел через мокрое стекло, как она зашагала прочь, и над её головой раскрылся розовый купол.

— Ну ладно… — растерянно сказал он и тронул машину.

«Дерьмо, — крутилось в голове и никак не могло уйти. — Какое же ты дерьмо, Антон ты Соловьёв. Дерьмо, самое настоящее…».

Хотелось втопить педаль газа в пол; он едва сдерживался от этого. Гнев рвался наружу. Антон ругал почём зря себя, свою неосмотрительность, Лену, которая вела себя так, как будто он главный злодей, мотор машины, который ревел слишком громко, погоду, которая портилась всё больше…

«Приму горячую ванну, — зацепился он за приятную мысль. — Как приду домой — и в ванну. И спать, чёрт возьми. Сегодня и завтра выходные дни. Можно выспаться, забыться на время».

Заперев «Форд» в гараже возле дома, он поднялся в свою квартиру на пятом этаже. Антон скинул обувь в прихожей и, даже не сняв пальто, прошёл в спальню и плюхнулся на кровать. За окном вдалеке пророкотал гром.

Он лежал очень долго, не испытывая вообще никаких желаний — не хотелось никуда идти, не хотелось что-либо делать, даже спать было невмоготу. Вместо мыслей в голове образовалась вязкая пустота. На улице то начинался дождь, то прекращался.

К пятому часу вечера он стал приходить в себя. Он встал с кровати (снова кружилась голова — пол квартиры с коричневым линолеумом пренеприятно покачивался под ногами), снял одежду, лёг в ванну и включил воду. Лёжа в приятной неге, он попытался заснуть, хотя и знал, что сон в ванне опасен. Но дрема не шла. Как только его начинала накрывать истома, во тьме под веками мелькал розовый зонт Лены, и он открывал глаза.

Выйдя из ванной, Антон почувствовал себя абсолютно опустошённым. Он понял, что просто так взять и заснуть ему сегодня не удастся, как бы этого ни хотелось. Наверное, можно было накупить пива или чего покрепче, усесться перед телевизором и глотать зелье, пока хмель не утянет разум в сон…

Впрочем, осенило вдруг Антона, есть вариант лучше.

Взяв телефон, он открыл список контактов и отыскал нужный. «Женя Школьник». Друг не друг, приятель не приятель, так — полезный знакомый, которого он знал со времён студенчества. Евгений был низкорослым, поэтому его дразнили «школьником». С тех пор он вряд ли сильно вырос.

Антон нажал на кнопку вызова. Начались гудки. Раз. Два. Три. Антон попытался вспомнить, когда он в последний раз звонил Жене. Так… кто-то у него взял номер на вечеринке у Жоры: обычное пивное веселье кутил не устроило. Это было полгода назад.

— Алло, — раздалось в ухе. Голос, как всегда, спокойный, с нотками вкрадчивости.

— Привет. Это я, Антон. Узнал?

— А то! У меня твой номер давно уже сохранён. Что, как делишки?

— Норма, — Антон поморщился. — А у тебя как?

— Всё путём. Плыву по жизни, барахтаюсь, не жалуюсь. Ты по какому делу?

— Слушай, ты всё ещё занимаешься… — он помедлил, подбирая подходящее слово, но Женя его опередил:

— Конечно! Тебе что подкатить?

— А что у тебя сейчас есть?

— На этой неделе у меня по-настоящему хорошая травка. Высший сорт!

— Нет, мне хорошо бы что-то помощнее травки, — Антон вымученно улыбнулся. — Так, чтобы круто мозги вывихнуло.

Женя присвистнул:

— Ну вот, а говорил, что всё в норме. Совсем паршиво, а?

— Да, есть немножко, — сухо сказал Антон. — Значит, какие варианты?

— «Скорость»? Кокс?

— Э-э, нет. Я не хочу, чтобы мне было хорошо. Даже наоборот. Ну, как бы это сказать… нужно такое, чтобы мозги прояснило на раз. Понимаешь?

Женя некоторое время молчал.

— Кажется, я понимаю, о чём ты, — сказал он наконец. — Да-да, у меня есть именно то, что ты хочешь. Ну что, жди. Ты живёшь по прежнему адресу?

— Да. А о чём речь-то? Что ты мне отдашь?

— Спокойно. Всё увидишь сам, но скажу тебе по секрету — штука улёт. Моя личная гарантия.

— Сам приедешь?

— Нет, сейчас занят. Будет один из парней, ничего страшного. Идёт?

— Договорились. Ты только не разори меня этим своим «улётом».

— Да что ты, очень разумная цена…

Человек, о котором говорил Женя, прибыл очень быстро — буквально за полчаса. Антон, вознамерившийся ждать пару часов, несколько опешил, когда раздался звонок. За дверью стоял молодой белобрысый парень в демисезонной куртке. Едва Антон открыл дверь, он молча проскользнул внутрь, в прихожую.

— Это ты Антон?

— Да.

— Я от Евгения. Заказывал?

— Да, да. Сколько с меня?

Не прошло и минуты, как человек улетучился, будто и не приходил вовсе. А в руке у Антона остался невзрачный крошечный пакетик из целлофана. Он прошёл на кухню и посмотрел на содержимое пакета в угасающем свете дня. Крупнозернистый порошок фиолетового цвета с желтоватыми вкраплениями. Как сказал «курьер», он был сделан из сушёных грибов.

— Ну, и как оно? — спросил Антон, передавая ему деньги. Парень лишь пожал плечами:

— Мне платят за подкаты, а не за приходы.

Антон с подозрением смотрел на пакетик. Раньше он не употреблял подобное, да и вообще не любил наркотики — разве что обычную траву от случая к случаю, ради компании. «Что на меня нашло?» — подумал он, уже жалея о своём звонке и потраченных деньгах. Грибы… А ну как траванёшься, потом через две недели соседи по запаху найдут?

В пакетике, как ему сказали, было три порции. На вопрос Антона о способе употребления курьер сказал: «Кидаешь в горячую воду и пьешь. Можешь жрать всухую, если ты экстремал».

Вздохнув, Антон поставил чайник кипятиться, сел на табурет у стола и откинулся назад, прислонившись спиной к стене. Вот до чего я дожил, подумал он. Употребляю всякую гадость. Везу на аборт свою девушку. Если ад есть, мне дорога туда гарантирована за один этот день. Хорошо, что в ад он не верил.

Резкий щелчок переключателя. Чайник вскипел, над ним вился пар. Антон налил воду в чашку, разбавил холодной водой из графина, зубами разорвал пакетик и осторожно ссыпал треть фиолетового порошка в чашку. Вода стала мутной, в нос ударил слабый горьковатый запах. Антона скрутило отвращение. Он уже готов был вылить пойло в раковину, а остатки порошка отправить в мусорное ведро, но тут перед внутренним взором опять мелькнуло неестественно спокойное лицо Лены, потом — розовый зонт, раскрывающийся над её головой.

«Будь что будет», — зло подумал Антон и выпил зелье залпом.

Как ни странно, вода с грибами оказалась весьма приятной на вкус. Напоминало настойку, сделанную из трав, которой Антон полоскал горло в доме бабушки в детстве. Тёплая вода вызвала приятные ощущения в животе. Он икнул.

«Нужно лечь на кровать, — подумал он. — Скоро начнётся».

Скинув тапочки, он взобрался на кровать с ногами и откинулся на подушку. Мысли стали спокойными и перестали скакать туда-сюда, как норовистый жеребец — может, порошок уже давал о себе знать, а может, это было самовнушение. Антон расслабился всем телом, наблюдая, как за окном плывут громады серых облаков. Через полчаса по всему телу стало разливаться странное ощущение — что-то вроде приятной щекотки, которая циркулирует вместе с кровью в венах. Антон улыбнулся. Вот это, конечно, уже действие грибов — посмотрим, что будет дальше…

Щекотка прошла так же быстро, как началась. Некоторое время Антон просто лежал и ждал продолжения, потом заметил кое-что странное. Облака, до этого гонимые ветром, перестали двигаться по небу. В комнате повисла оглушительная тишина. Посмотрев на круглые часы над кроватью, Антон увидел, что секундная стрелка замерла. Вся комната застыла, стала монолитной, как будто выкованной из гранита. Даже подушка под головой стала жёсткой. Антон попытался оббить её кулаками, но руки упрямо отскакивали от ткани.

«Ох ты, чёрт», — подумал Антон с лёгкой паникой. Ничего подобного из-за травы с ним не происходило.

«Я уже в отключке? Это видение?».

Он попробовал встать с кровати. Это удалось очень легко. Тело буквально парило в воздухе, словно в комнате наступила невесомость. Антону пришлось вцепиться пальцами в краешек стола, чтобы не улететь под потолок. Отсутствие привязанности к полу ужасало — будто вот-вот сорвёшься и улетишь в мировое пространство…

Громкий скрип двери спальни заставил его очнуться. Оказывается, он вовсе не поднимался с кровати и не летал под потолком. Он по-прежнему лежал на кровати. Подушка под головой была мягкой. Облака плыли. Часы ходили. Всё было нормально, вот только дверь приоткрывалась сама собой, и из образовавшейся чёрной щели тянуло лютым холодом. Антон увидел, как линолеум под дверью заледенел.

«Надо закрыть, — подумал он. — Чего доброго, ещё замёрзну насмерть».

Ему не хотелось умереть от холода в наркотическом сне.

Он опять встал. На этот раз никакой лёгкости и воздушности, наоборот — воздух будто прибавил в густоте, мешая двигаться. Он с усилием шёл к двери. Тем временем дверь открылась окончательно, и Антон вышел из комнаты, забыв о намерении закрыть её. В гостиной было очень темно и холодно, всё будто покрылось коркой льда. Но Антон знал, что делать: нужно всего-то включить свет, щелкнуть выключателем, и эта несвоевременная зима тотчас пройдёт. Он не учёл одного: выключатели тоже застыли льдом и никак не хотели поддаваться давлению пальца. Антон чертыхнулся и потёр лоб ладонью.

«Так… Зима… Лёд…».

Вот оно, вспомнил он вдруг. Он принял какие-то фиолетовые грибы, чтобы избавиться от чувства вины. Это всё сон. Он галлюцинирует.

Как только он понял это, «зима» прошла. Гостиная вновь стала такой, какой была всегда. Свет не зажёгся, зато бесследно испарилась дверь квартиры, и из подъезда в прихожую проникло яркое электрическое сияние.

Мне нужно туда, понял Антон.

Коридор подъезда растянулся в длину и стал уже. Теперь он напоминал горловину или туннель. Через каждые три-четыре шага висели электрические лампы, прикреплённые к оголённым проводам. Антону стало лениво преодолевать такой длинный путь, но на том конце коридора был человек, и ему захотелось узнать, кто это. Антон пошёл вперёд, жмурясь от слепящего света. Бесконечная вереница ламп угнетала его. Человек вдали стоял и ждал.

Скоро на стенах стали попадаться надписи. Антону приходилось читать их по мере продвижения вперёд, так как буквы были огромные — высотой в полтора метра, бордово-красные, нанесённые трафаретом.

«ПОВЕРНИ НАЗАД — ВПЕРЕДИ ГАЗ!» — гласила одна надпись.

После третьего повторения своей фамилии Антон раздражённо замотал головой, и надпись исчезла.

Надпись про бутылку стала последней. Антон уже почти добрался до цели. Человек был близко, но Антон ещё не мог различить черты его лица. Осталось всего несколько шагов, и он сможет коснуться его…

Коридор внезапно сжался, стены стали круглыми, как внутри трубы. Лампы взорвались с громкими хлопками. Антон потерял равновесие и едва не упал. Он уже начал валиться на спину, когда человек перед ним стремительно подошёл к нему и схватил за руку. Антону пришлось опереться о его плечо, чтобы устоять.

— Что ты тут делаешь? — грубо спросил человек. Голос был знакомым. Круглый коридор начал бешено вращаться. Антон с опаской посмотрел под ноги: он был уверен, что вот-вот снова упадёт. Но он твёрдо стоял на ногах, хотя отчётливо видел вращение опоры под собой.

— Я спросил, какого чёрта ты сюда припёрся?

Он посмотрел на человека рядом с собой. Какие-то два-три мгновения силился вспомнить, где он видел эту физиономию. А когда это ему удалось, издал нечленораздельный возглас.

— Потерял дар речи, умник? — свирепо спросил второй Антон, который всё ещё держал его за руку. Та же одежда. Тот же рост. То же лицо. Он как будто находился перед большим зеркалом, только двойник не желал слепо копировать его движения и выглядел вполне самостоятельным.

— Это всё… грибы, — глухо сказал настоящий Антон.

— Поздравляю, мсье Пуаро, — фыркнул двойник.

— Это мне кажется. Это сон. Галлюцинация. Правда ведь? — он с надеждой воззрился на свою копию.

— Не стоило тебе сюда приходить, — уже спокойнее произнёс двойник. — Какого лешего ты потащился в бутылку? Лежал бы у себя в квартире, балдел.

— Там было… — Антон честно попытался вспомнить недавнее прошлое. Это удалось с огромным трудом. — Было холодно. Везде лёд. Хотел согреться.

— Согреться можно, и не засунув себя в бутылку, — угрюмо сказал двойник. Вращение коридора-трубы становилось всё неистовее, стены обрели отвратительный мясисто-красный цвет. Антона затошнило.

— О какой бутылке ты говоришь?

— Читать умеешь? — ощерился двойник. — Надписи видел?

— Ну… да.

— Для кого, как ты думаешь, они писаны, Шерлок?

Антон честно попытался вспомнить, что за слова он видел в коридоре.

— Но ведь там бессмыслица какая-то, — сказал он.

— Для твоего умишка — несомненно, — пробормотал двойник.

Антон почувствовал прилив раздражения. Почему он стоит тут и позволяет себя оскорблять? Нужно идти дальше, а он теряет время. Пусть этот двойник с кислой рожей тут и остаётся.

— Я пошёл, — решительно бросил он и сделал шаг вперёд, вырвав своё запястье из руки лже-Антона. Не успел сделать и шага, как на плечо сзади опустилась тяжёлая ладонь.

— Тебе что, совсем не страшно?

— А чего мне бояться? — ухмыльнулся Антон, не оборачиваясь. — Это лишь видение. Утром я проснусь у себя на кровати, как ни в чём не бывало. Может, будет болеть голова, тогда выпью аспирин. Вот и всё. А ты — трус.

Конец трубы был в десяти шагах. Красные стены смыкались друг с другом, и посредине находилось крохотное отверстие. Возле него стены были покрыты мелкими морщинами. «Как кишечник», — с отвращением подумал Антон. Но из-за отверстия сочился голубоватый свет — яркий, успокаивающий…

— Ладно, — ладонь пропала. — Лезешь в бутылку — дело твоё. Я предупредил.

— Вот и замечательно, — Антон сделал шаг к отверстию.

— Только аспирин твой тебе вряд ли поможет.

— Слушай, ты достал уже… — он порывисто обернулся, но двойник исчез вместе с красным коридором. Позади Антона сгустилась тьма — такая плотная, что он был уверен в том, что столкнётся с чёрной твёрдой поверхностью, сделав пару шагов назад.

Страх снова накатил на него, рождая холод в груди, но Антон напомнил себе, что нужно идти вперёд. Голубой свет — такой мягкий, будто сочащийся в каждую пору тела, наполняющий умиротворением… Он сам не заметил, как достиг конца трубы и стал протискиваться в отверстие. Странное дело — вроде бы оно было крохотным, но он всё-таки смог протолкнуть в него своё тело. Тёплая масса стен плотно облегала его, и иногда казалось, что он застрянет тут, в отверстии, навсегда, не сможет податься ни вперёд, ни назад — но, несмотря ни на что, он становился всё ближе к голубому свету, который с каждой секундой сгущался, становился темнее…

Фиолетовый цвет, осенило Антона. Фиолетовые грибы.

Он уже почти прошёл через барьер из мягких стен, когда фиолетовое сияние вдруг расступилось, как расходятся занавески на окнах. В образовавшейся перед Антоном пустоте появилось нечто — сначала он видел только большую круглую тень, затем стали вырисовываться детали, и, наконец, он с замиранием сердца увидел всё.

Это был глаз. Глаз, выдернутый из глазницы. Очень большой глаз, круглый, как мяч. Он не катился, а плыл вперёд, уставившись немигающим взором на Антона, и тот подался назад, прочь от этого жуткого существа, которое пронизывало его своим огромным замораживающим взглядом. Каким-то чудом это ему удалось — он снова был в коридоре-трубе и опрометью бежал назад. А вот и квартира, его квартира — но почему на полу вместо линолеума зелёная трава? И солнце на небе, белые перья облаков, аромат луговых цветов… Он увидел разноцветных бабочек, которые порхали перед ним, до того великолепных, что Антон мгновенно забыл обо всех своих страхах и запорхал вместе с ними в воздухе, упиваясь ощущением полёта.

Затем — спустя годы, века, тысячелетия — воздух вдруг взорвался льдом, и что-то пренеприятно царапнуло по барабанным перепонкам. Какой-то грохот, который перешёл в мелодичное попискивание. Антон беспокойно зашевелился. Какой знакомый звук, вяло подумал он. И как я его ненавижу. Это звук…

Он открыл глаза. Первое, что он увидел — подушка, которая вся пропиталась потом. Он лежал, уткнувшись в неё носом. Антон перевернулся на спину, не понимая, что происходит. За окном плыли тучи, но между ними были видны проблески синего неба. Он приподнял руку и почувствовал, как ломит всё тело, но не очень сильно, будто он принял обезболивающее. И этот ужасный звук всё не прекращался.

Телефон! На тумбочке у кровати!

Антон присел, заранее скривив лицо — он был уверен, что голова взорвётся страшной болью. Но всё было нормально. Даже головокружения не ощущалось. Он потянулся к телефону и поднёс его к уху.

— Слушаю… — он откашлялся, чтобы прочистить горло.

— Антон, чтоб тебя, что ты творишь?

— А? — он мотнул головой. — Это ты, Лена?

— Время! Время, ублюдок! Взгляни на часы! Скажешь, что передумал в последний миг? Вдруг пробудилась совесть, да?

Он бросил быстрый взгляд на часы.

«Боже!».

— Лена… — выдавил он из себя. — Слушай, ты… извини. Я сейчас же приеду. Уже выхожу. Проспал. Извини…

— Проспал? — голос в трубке звенел от злости. — Я до тебя уже полдня дозвониться не могу! Я тут с ума схожу, нервничаю с ночи, а он, видите ли…

— Я скоро буду, — виновато сказал Антон. В динамике раздались короткие гудки.

Он встал с кровати. Приглушённая ломота не проходила, но в остальном ничего страшного. Он опять мрачно посмотрел на часы. Чёртовы грибы…

Спускаясь по лестнице, он набрал номер клиники. Доктор Грюнвальд был обеспокоен тем, что они опаздывают, но по спокойному голосу врача Антон понял, что отмены в последний момент не редкость в его практике. «Всё готово, — сообщил Грюнвальд. — Приезжайте, я вас жду».

Только доехав до дома Лены и позвонив ей, Антон вдруг понял, что здорово высушен. Нужно было глотнуть воды перед выходом из дома. К тому же его одолевал голод — вечером перед приёмом грибов (уже почти сутки прошло!) он даже не удосужился поужинать.

«Гадость, — подумал он, закрыв глаза. — Ну и гадость».

Он пытался вспомнить свои видения, но в памяти остались лишь обрывочные образы. Лёд, длинный коридор, там в конце было что-то страшное. Фиолетовое сияние… И бабочки. Вот это было приятно. Что ни говори, дурь была довольно сильной. Никогда раньше Антона не испытывал ничего подобного.

Лена сегодня была в другом костюме — темно-зеленом. Как и вчера, она молча уселась рядом с ним. Даже не наградила его парой ласковых слов за опоздание. Глядя на неё, Антон внезапно осознал в полной мере, что скоро всё будет кончено — их ребёнок будет мёртв, они сами его убьют, и это будет именно убийство, что бы там ни вещал очкастый Грюнвальд…

Убьют.

Над городом опять плыли тучи. Антону захотелось увидеть солнце, которого не было уже неделю. Может быть, тогда всё предстанет в другом свете. Может, он вдруг поймёт, что совершает ошибку, и отвезёт Лену куда угодно, но только не в клинику.

Но тучи висели скалистыми кручами, и ничего в голове не менялось. Они оба приняли решение. Ребёнок был ошибкой, фатальной ошибкой. Их отношения не должны были развиваться далеко. У Антона были свои планы на будущее, у Лены — свои. Всё верно. Тяжко, отвратительно, но верно.

На этот раз они не посетили кабинет Грюнвальда, а вошли в короткий белый коридор слева от приёмной. Их заставили надеть бахилы. У двери в дальнем конце («СПЕЦ. ПРОЦЕДУРНАЯ», — гласила табличка на ней) они остановились. Когда медсестра открыла её, Антон увидел внутри кресла жутковатых форм и лампы, которые давали мощный молочно-белый свет. Его пробрал озноб, хотя он знал, что Лена просто примет препараты под наблюдением врача — никто не коснётся её холодным железом на этих креслах.

— Проходите, пожалуйста, — сказала медсестра Лене. — А вы можете подождать здесь, — обратилась она к Антону. — Это не займёт много времени.

Антон кивнул. Медсестра исчезла за дверью. Лена чуть помедлила, и он встретился с ней взглядом. Она была напугана. В её глазах был не просто страх, а почти ужас. Антон попытался улыбнуться, чтобы приободрить её, но не смог. Он лишь кивнул ей, и Лена необычно короткими шажками вошла в кабинет. С той стороны щелкнул замок.

Он сел на мягкое кресло напротив двери. На прозрачном стеклянном столике валялись те же мерзкие журналы, что и в приёмной. Антон даже не стал на них смотреть. Он сидел и пялился на дверь. С той стороны не доносилось шума — в здании была хорошая звукоизоляция.

Над дверью зажглась красная табличка: «НЕ БЕСПОКОИТЬ!». Антон покачнулся в кресле. Вот и всё, не так ли? Теперь уж точно поздно менять решение.

Он посмотрел на столик. Кроме журналов, там был большой графин с водой. И башня из пластмассовых стаканчиков. При виде графина Антон тоже почувствовал отвращение, как и от журналов, но пить хотелось до одури. Он налил себе воду и поднёс стакан к губам. Он залпом выдул пять стаканчиков.

Спустя двадцать минут Антон сходил в туалет. Вернувшись, опять сел и стал смотреть — уже не на дверь, а на горящую малиновым огнём надпись. Он не знал, сколько времени прошло, но в конце концов надпись погасла, оставив вместо себя пустой чёрный прямоугольник. Сердце замерло на секунду, потом забилось быстрее.

Из процедурной вышла медсестра — не та, которая вошла туда с Леной, а другая, постарше и посуровее на вид. Видимо, кабинет имел несколько входов с разных сторон. Антон вскочил на ноги. Медсестра посмотрела на него:

— С ней всё в порядке. Всё прошло хорошо.

— Ага… — Антон не нашёл, что на это сказать. Он чувствовал себя странно: чувство облегчения боролось в нём со скользким, мерзким ощущением необратимой ошибки.

— Можно мне… к ней?

— Извините, она сказала, что не хочет никого видеть. Это обычное состояние женщин сразу после процедуры, — доверительно сказала медсестра. — Она будет здесь ещё где-то час. Нужно убедиться, что у организма нормальная реакция на препараты.

— Хорошо, — сказал Антон. — Я подожду снаружи…

В приёмной никого не было, кроме неизменной женщины за компьютером. Проходя мимо неё, Антон краем глаза заметил, что она со скучающим видом раскладывает электронный пасьянс.

На улице было ветрено. Тучи задвигались быстрее, налезая друг на друга и образуя причудливые формы. Он зябко поёжился и сел в «Форд». Рука по привычке потянулась к радиоприёмнику, но Антон сообразил, что сейчас ему хочется посидеть в тишине и смотреть на меняющееся небо.

Через сорок минут снова стал накрапывать противный мелкий дождь. Капли иногда становились крупнее и тяжело разбивались о лобовое стекло, а затем дождь переходил в едва заметную морось. Антон следил за тем, как стекает вода по стеклу, когда Лена вышла из дверей клиники, и над её головой вспыхнуло знакомое розовое пламя.

Он боялся, что она пойдёт к остановке маршруток, даже не взглянув в его сторону. Но Лена пришла к автомобилю и села рядом с ним. На её щеках не было ни кровинки.

— Как всё прошло? — тихо спросил Антон.

— Хорошо.

— У тебя не будет никаких последствий? Доктор говорил…

— Всё отлично. Поехали. Мама, наверное, вернулась с работы. Будет ждать.

В груди у Антона что-то шевельнулось.

— И это всё? — беспомощно спросил он.

Лена наконец-то повернула голову к нему.

— Что — всё?

— Ты ничего мне не скажешь? Всё кончено? Ты… — он говорил всё быстрее, не в силах подобрать нужные слова. — Так и разойдёмся, да? А как же ссоры? Ты бы хоть накричала на меня… Это как-то… неправильно.

Лена опять уставилась на забор перед капотом автомобиля.

— Какой смысл, — произнесла она, почти не разжимая губ.

Антон мотнул головой. Хотелось что-то сделать, выскочить из машины и бегать кругами возле клиники, размахивая руками…

— Ну же, — сказала Лена, — поехали.

И они поехали.

Когда Антон высаживал её у дома, ему показалось, что Лена всё же что-то хочет сказать. На этот раз она не стала доставать свой ужасный зонт. Открыла дверцу, ступила одной ногой на потрескавшийся асфальт и застыла на пару секунд в этом неудобном положении. Может, она ждала каких-то слов от него. И он, лихорадочно размышляя, не нашёл ничего лучше, как буркнуть:

— Ладно, до свидания…

Она ушла. Он же остался внутри, глядя, как она медленно поднимается по лестнице в грязный подъезд. «До свидания, до свидания, — с горечью думал Антон. — Дурацкое выражение. Уж свиданий-то у нас уже точно никогда не будет».

И вечером он опять лежал в тёмной квартире, уставившись на потолок. Ужин он устроил себе роскошный, набив брюхо до отказа — и теперь чувствовал, как живот стал большим и твёрдым. Но когда приятное ощущение насыщения прошло, на него опять навалилась чернейшая тоска.

«Мне бы в кино, — отрешённо думал он. — Или в боулинг. Или в клуб, оторваться… просто танцевать, двигаться, пока не упаду. Никакого флирта. Никаких женщин».

Но он знал, что никуда не пойдёт — слишком велика была усталость, слишком зыбким и призрачным казалось всё вокруг. Тем более что фиолетовых грибов осталось ещё две порции — зря, что ли, он деньги платил?

«Какие грибы? — взвилась какая-то часть его разума. — Тебе завтра на работу, дурень!».

«Отвали».

«И ничего хорошего в этих грибах нет, лишь страшные видения».

«Замолчи».

«И кто знает, что будет, если ты будешь их лопать каждый день?».

«Ну и пусть».

Антон вытащил из кухонного шкафа пакетик с остатком фиолетового порошка. Ровно две трети пакетика. Ещё две встречи с радужными бабочками и… что там ещё было-то…

Он понимал, что от приёма грибного зелья жизнь вовсе не становится легче. Антон смутно помнил ощущение леденящего ужаса, который охватил его вчера в видении, хотя и не знал, что именно он увидел. И он хорошо осознавал риск — грибы есть грибы, неуёмное увлечение ими может принести к нехорошей развязке. Но также он знал, что ему это нужно. Он хотел, чтобы ему было страшно. Ему должно быть плохо — после того, что он сегодня сделал, это будет как минимум честно. И если он так и не очнётся после очередного фиолетового прихода — что ж, значит, есть на свете хоть капля справедливости.

Тёплая вода. Порошок быстро растворился в ней, расходясь мелкими пузырьками. Антон выпил весь стакан залпом…

На этот раз действие грибов долго не давало о себе знать. Он успел заскучать, лёжа на кровати и наблюдая за рваными тучами. Часы тикали. Изначальное щекотание внутри тела давно прошло. Похоже, он пролежал, любуясь небом в окне, целый час. И лишь после этого почувствовал, как цвета и формы перед глазами расплываются, расползаются, трещат по швам, подобно одежде, которую напялили на слишком толстого человека. С громким треском одна стена спальни отскочила от другой, и он увидел, что за ними есть ещё одна комната, напоминающая чердак дома в деревне, где Антон жил в детстве. Тут тоже всё было завалено кипами газет и какими-то деревянными брусьями. В комнате стоял такой же сундук, как в том чердаке — большой и красивый, с серебристыми узорами на крышке. Антон отлепился от кровати (именно отлепился, ибо руки и ноги не хотели отрываться от простыни, будто приклеенные) и прошёл в новую комнату. Пыль защекотала ему ноздри; он чихнул. Из-за чиха по чердаку разнеслось эхо, да такое, что большой сундук затрясся, как во время землетрясения.

Антон сел на корточки и стал разбирать пожелтевшие газеты. Это было его любимым занятием в детстве — пока родители ссорятся, пробраться на чердак, подальше от всех этих оров и разбитых тарелок, и читать заголовки минувших лет. В чердаке всегда было уютно, здесь витал приятный бумажный запах…

— Антоша! — закричали снизу. — Спускайся, доешь ужин! А ну, марш!

— Сейчас, мам! — ответил он, читая первые полосы. Большие чёрные буквы резво прыгали на бумаге. «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК. МОЖЕТ, ВЫ ЗАХОТИТЕ С НАМИ ЕГО ПОИСКАТЬ?». Антон нахмурился, перебирая газеты — все заголовки кричали об исчезнувших людях, суля всевозможные блага тем, кто поможет в их поиске. Иные объявления были снабжены фото. Среди пропавших, как заметил Антон, были и женщины, и дети. И у всех было до того отсутствующее выражение лица, что можно было подумать, будто они спят с открытыми глазами.

Или умерли.

— Антон!

Другой голос. Лена. «Что она делает в доме моего детства? — раздражённо подумал он, оборачиваясь. — Ей тут не место».

За его спиной оказался узкий коридор со стенами, почти смыкающимися друг с другом. По нему разливался мягкий желтоватый свет, но электрических ламп Антон не увидел. И Лена там была — стояла в трёх шагах и смотрела на него очень строго.

— А, это ты, — сказал Антон. — Решила всё же поговорить?

— Антон, зачем ты снова принял эти грибы?

Тон у неё был до того резкий, что ему захотелось нагрубить в ответ.

— Теперь я должен у тебя спрашивать, что мне делать у себя дома?

— Знаешь, ты просто идиот.

— Спасибо, милая. А теперь уйди.

— Я не могу.

Лена растерянно посмотрела себе под ноги. Он посмотрел туда же и с ужасом увидел, что по её ногам текут струйки крови. На полу успела скопиться тёмная лужа.

— Но ведь они говорили, что с тобой всё будет в порядке! — воскликнул Антон. — Они обещали!

— Дело не во мне, — вздохнула Лена. — Как же ты не поймёшь? Дело в тебе. Тебе нужно оставаться тут. Сиди и читай газеты. Не вздумай пойти по коридору. Хоть раз, чёрт тебя возьми, послушайся меня.

Антон обдумал её предложение.

— Мне кажется, это будет как-то скучно, — сказал он, наконец. Жёлтый свет стал подрагивать и мигать. Лена схватилась за стены:

— Скоро всё поменяется. Тебе не придётся долго сидеть в этом чердаке. Будут бабочки. Ты же любишь бабочек? Тебе понравилось летать с ними?

— Да-а, — блаженно улыбнулся Антон и зачем-то пустил слюни. Он вспомнил, как ловил бабочек на полянах, когда был совсем маленьким.

— Ну, вот и сиди. Жди. Всё образуется. А пока не ходи по коридору.

— Не указывай мне, что делать! — вскинулся он. — Тоже мне… начальница! И вообще, это было совместное решение, так что нечего валить всё на меня!

Лена скрестила руки на груди.

— Ещё немного, Антон, — умоляюще сказала она. Жёлтый свет пошёл мелкими струнами, коридор за спиной Лены всё больше растекался, как масло. Газеты запорхали вокруг Антона, как птички, и стали оживлённо чирикать.

— Нечего мне приказывать, — упрямо повторил Антон и пошёл на Лену. Она широко раскрыла глаза.

— Ты не посмеешь отодвинуть меня!

— И не буду, — весело заверил Антон. Лицо Лены всё увеличивалось, как полная луна, загораживало всё вокруг… потом он прошёл сквозь неё, ощутив на мгновение холод. Теперь перед ним был только коридор, смазанный, как на некачественной видеосъёмке.

— Антон, мать твою!

— Не матерись, милая, — он шёл вперёд. Ноги сами поплыли, как корабль, и вскоре он понял, что остановиться не в силах. Это его не испугало.

— Не лезь в бутылку! — в голосе Лены появились необычные, явно мужские интонации. Фраза показалась Антону какой-то знакомой. Бутылка… Бутылка… Где-то он это слышал. Неважно. Он нёсся вперёд с крейсерской скоростью. Он воображал себя военным кораблём — да, именно так, отдан приказ на атаку, отступать нельзя. Сквозь жёлтый туман — к огням, которые ждут его впереди…

Свет начал менять свой окрас — он загустел, как застоявшаяся сметана, обрёл плотность и стал затухать, постепенно сменив цвет на ярко-фиолетовый. Антону становилось труднее идти, но он упрямо продвигался вперёд. Ещё шаг… ещё… Лена с другого края Вселенной что-то кричала голосом лже-Антона, но он не разбирал её слова. Углы коридора расплылись, размякли, приобрели округлую форму.

«Я здесь уже был», — подумал Антон. Фиолетовый сумрак окутал его. Он ждал появления живой преграды из стен, но увидел вместо этого в конце коридора дверь — большую, железную, приоткрытую. Оттуда тянуло холодным воздухом с запахом чего-то приторно-сладкого. Прямо на двери была приколота газета с фотографией улыбающейся блондинки с немного выступающими передними зубами. Подпись гласила: «ПРОПАЛА И НЕ ВЕРНЁТСЯ, МЫ ЕЁ ДАВНО НЕ ИЩЕМ».

Антону стало не по себе. Он не хотел открывать эту дверь — но ноги двигались вперёд, и руки поднимались, будто он превратился в заводного солдатика, не властного над своим телом. Дверь оказалась очень лёгкой, несмотря на свою массивность. Антон увидел за ней сумеречное пространство, наполненное фиолетовым мерцанием, напоминающим лунную ночь.

«Я не пойду туда, — убежал себя Антон. — Не пойду, не пойду, ни за что…».

И переступил за порог. Дверь за спиной со скрежетом захлопнулась, будто только этого и ждала. Он резко обернулся, наконец почувствовав, что может вновь управлять своим телом. Но дверь пропала — за Антоном простирались те же фиолетовые просторы, что и впереди.

Он затравленно огляделся. Похоже, это было замкнутое пространство — по крайней мере, у него создалось стойкое ощущение, что это так, хотя стен Антон не видел. Под ногами была ровная полированная поверхность, напоминающая стекло. Всюду стоял противный сладковатый запах. Антон скривился. Действительно, лучше уж разбирать старые газеты на чердаке. Может, тогда и бабочки появились бы. Зря он сюда пришёл. Место было нехорошее.

Чтобы не стоять на месте, он пошёл вперёд вслепую. И тут же услышал слабый стон слева — едва слышный, но явно человеческий. Антон прищурился, пытаясь что-то разглядеть в сумбурном отсвете.

— Кто здесь?

Он пошёл на звук неуверенным шагом.

— Вам нужна помощь?

В сумраке стали вырисовываться очертания чего-то большого. У Антона засосало под ложечкой, но он сказал себе, что кому-то плохо, и он обязан помочь, потому что помогать бедняге более некому в этом пустынном месте.

— Эй…

Стон повторился, и Антон понял, что движется в правильном направлении. Через несколько шагов он понял, что перед ним клетка высотой метра в три. Сделана была она из стали, и за прутьями её кто-то находился. Человек. Он стонал. Тихо, но тяжело.

— Вам плохо?

Антон сомкнул пальцы на железе и подался вперёд, упершись в решетку лбом. Была безумная надежда, что ему удастся пройти сквозь неё, как в знаменитом фильме, но этого не случилось: твёрдость металла была вполне осязаемой. Внутри лежал человек, на полу… и он там был не один.

— Чёрт возьми, — прошептал Антон, не веря своим глазам. На полу лежал долговязый худой парень с длинными светлыми волосами. Руки и ноги были раскинуты в стороны, как у мертвеца, их словно удерживали невидимые цепи. Лицо парня было искажено от муки, и неудивительно: на животе у него восседало серое существо размером с сенбернара и деловито грызло его живот. У пупка образовалась кровоточащая дыра. Каждый раз, когда существо шевелило мордой в ране, парень издавал мучительный стон.

— Мама, — вырвалось у Антона, когда тварь вдруг волчком повернулась к нему. Морда напоминала крысиную, но была более широкой, что контрастировало с худым и облезлым телом, покрытым серой шерстью. На усиках висели капли крови, которые в синем свете обрели чёрный, как мазут, блеск.

На морде существа появилась улыбка, почти человеческая: «Попался!».

Антон бросился бежать. Подальше от клетки с пленником — куда угодно, лишь бы не видеть этот кошмар. Но не успел он отбежать далеко, как из игры тумана перед ним стало бесшумно выплывать нечто большое, круглое…

Глаз, вспомнил Антон. Тот самый.

Он бросился в сторону, не теряя ни секунды. На бегу то и вертел головой и видел, как слева и справа маячат расплывчатые крысиные силуэты, словно не давая ему сойти с некого невидимого коридора. А если обернуться, то можно было углядеть вдалеке круглую тень, которая неизменно держалась на его хвосте. Видимо, несмотря на сумрак, глаз хорошо видел беглеца.

«Конечно, — в истерике подумал Антон, — он всё видит. На то он и глаз».

В конце концов, он ткнулся носом об ещё одну клетку — поменьше первой, но в остальном являющуюся её копией. К счастью, она была пуста — никаких крыс и пленников. Антон обогнул её и побежал дальше. Глаз вроде бы отстал, но спокойствия ему это не добавило. Он задыхался. Всё время мерещилось, что из тумана на него кто-то готовится выпрыгнуть.

Очередная клетка. До того узкая, что человеку в ней не присесть, не лечь: можно только стоять, изнывая от усталости… вечно стоять…

Маленьких клеток было много, они стояли плотным рядом. И в крайней левой из них кто-то был.

Антон пошёл в ту сторону. И верно — клетка не пуста, внутри человек, обречённый на вечное стояние, всем своим видом выказывающий безнадёгу: голова опущена, длинные волосы прикрывают лицо, колени подогнуты, спина безвольно упирается в холодный металл. Женщина в тёмной блузке и простой юбке выше колен.

— Эй… — окликнул Антон, не зная, чего он хочет добиться. Он всё равно не мог помочь страдалице. Может, она вообще была давно мертва.

Она вздрогнула, приподняла голову, которая до того покоилась на груди, колени распрямились. И Антон закричал — не мог не закричать, потому что иначе потерял бы рассудок.

У женщины не было лица. Ни глаз, ни носа, ни рта. Вместо них была чистая, абсолютно целая кожа. Лишь уши из органов чувств были на месте. Она повернула голову к нему, и Антон кричал, отшатываясь назад, а женщина вцепилась в прутья решетки и подалась вперёд. Антону хотелось убежать, но он потерял способность двигаться; просто стоял и смотрел, как она просовывает худые руки через прутья и протягивает ладони к нему, отчаянно жестикулируя. Пальцами она показывала куда-то вниз. На себя? На клетку? На пол?

Когда первая волна леденящего ужаса прошла, Антон уразумел, что она что-то пытается ему сказать. Но что? Он не мог даже понять выражения её лица — пустая кожа не могла ничего отобразить. Она указывала пальцами вниз, потом быстро складывала ладони вместе, и всё повторялось заново. Второй жест Антон понял. Это была мольба. Она умоляла его что-то сделать.

Но что?

Пытаясь не смотреть на жуткую внешность женщины, Антон заставил себя сделать шаг вперёд, ближе к клетке. Он скользнул взглядом в этом направлении её жестов. Но там были лишь толстые железные прутья, которых не сдвинуть, не погнуть…

Или всё-таки можно что-то сделать?

Присмотревшись, Антон понял, что клетка не монолитна. С передней стороны у неё была дверь, впрочем, так умело замаскированная, что сливалась с остальной частью клетки. Дверь была закрыта на тонкий засов с наружной стороны, выглядящий как один из прутьев. Антону даже не сразу пришла в голову мысль, что он может просто отодвинуть его в сторону и освободить узницу.

«И всё? — подумал он. — Но это же очень просто! Почему она сама не могла…».

Но один взгляд на женщину, которая жестикулировала всё отчаяннее, объяснил всё. Поистине дьявольской была фантазия того, кто придумал эту клетку. Стоя внутри вертикально, человек не мог дотянуться руками до засова, а ноги не могли пролезть за решетку. Это было ещё одно издевательство над узниками: пускай думают, что у них осталась какая-то надежда, и бьются в своей темнице, изводят последние силы — всё будет напрасно! Антон весь покрылся гусиной кожей, когда понял это.

Руки женщины внезапно замерли и опустились — видимо, она решила, что Антон ушёл.

— Сейчас… — прошептал он, присаживаясь на корточки, и она вздрогнула. — Подождите… я сейчас…

Засов не хотел сдвигаться с места, будто его заклинило. Лишь после того, как Антон напряг все мышцы, ему удалось сдвинуть его. С громким скрежетом дверь клетки подалась в сторону Антона, и он панически обернулся: проклятый глаз не мог не слышать этот звук, теперь он наверняка знает, где он скрывается…

Если только у глаза есть уши.

Женщина без лица вышла из клетки, ступая осторожно, как ребёнок, делающий первые шаги. Петли двери снова отозвались пронзительным скрежетом, и Антон, который продолжал вглядываться в фиолетовый туман, на этот раз ясно увидел, как вдали зашевелилось что-то тёмное. Он схватил женщину за руку. Её кожа была ледяной.

— Послушайте, — тихо сказал он ей. — Не знаю, понимаете ли вы меня, но… За нами охотятся. Этот глаз… и ещё крыса. Нам нужно уходить очень быстро. Хорошо?

Он не надеялся, что она поймёт его, но она быстро кивнула. Понимает русскую речь? Или просто уловила интонации?.. Впрочем, сейчас было не время об этом размышлять. Силуэт грозной тенью маячил в мареве. Судя по размеру и форме, это был не глаз, а давешняя крыса. Антон побежал в другую сторону, увлекая за собой женщину. К его удивлению, она не тащилась кулем, а довольно резво бежала с ним; впрочем, время от времени она спотыкалась о собственную ногу и махала руками, и тогда ему приходилось поддерживать её за плечо.

«Она до смерти боится, — подумал Антон, углубляясь в фиолетовую вечность. — Она знает, что её ждёт, если нас поймают, и сжигает последние силы. Не хочет, чтобы её заживо сожрали крысы».

А вот в нём страх таял. После того, как он увидел, что у женщины нет лица, внутри него как будто что-то заморозилось — чувства притупились, осталось только желание действовать, не стоять на месте, вырваться из этого кошмара. Сейчас он просто бежал, куда глаза глядят, подальше от преследователей — и будь что будет…

А между тем вокруг что-то менялось. Фиолетовый туман, чья густота достигла катастрофической концентрации несколько минут назад, редел. Женщина устала, стала спотыкаться чаще. Одышки у неё не могло быть — грудь не вздымалась и не опадала. Антон задался вопросом, как она вообще дышит без носа. На ум пришёл только глупый детский анекдот о еже, который сел на пенёк и сдох. Неожиданно для самого себя он расхохотался, и женщина опять дёрнулась.

— Всё нормально, — уверил её Антон, тут же прекратив смеяться. — Это я из-за нервов. Что ж, кажется, мы оторвались от этих тварей…

Едва он сказал это, перед ним возникла дверь. Он успел только моргнуть. Только что ничего не было — и вот уже стоит дверь с косяком, коричневая и толстая, с позолоченными цифрами «42» и стеклянным глазком. Дверь его квартиры. Странно она смотрелась в этом инфернальном окружении — как человек строгом костюме в обществе ряженых клоунов.

Он подошёл к двери и открыл её. Ну конечно — что ещё могло быть за этой дверью? Его квартира. Такая, как всегда, но погружённая в темноту — ту беспощадную темноту самого едкого вида, которая бывает осенними ночами. Лишь зеркало в прихожей мутно поблескивало, как краешек металлической монеты на солнце.

Он обернулся. Женщина всё ещё была рядом с ним. Антон испытал лёгкую досаду. В его голове уже начало складываться понимание того, что весь этот безумный вояж не более чем видение, нагнанное дурманом, и он надеялся, что к его концу странные существа из недоброго фиолета оставят его в покое. Но женщина не пропала. Антону не оставалось ничего другого, кроме как взять её за руку и ввести в квартиру. Её рука по-прежнему была холодной, как снег. Она молча встала в прихожей. Во тьме, милостиво скрывающей детали её внешности, она почти была похожа на нормального человека. Антон только сейчас заметил, что гостья — очень юная девушка. Сложение её тела было хрупким и чуть-чуть угловатым, как бывает в первые годы после переходного возраста. Антон немного посмотрел на неё, потом отвернулся и поплелся в спальню. На него навалилось желание спать. Он устал. Хватит с него фиолетового цвета, да и всех других оттенков радуги…

Кровать в спальне весело подпрыгивала на полу. Стены качались в такт, будто отплясывая индийский танец. За окном творилось что-то странное — по стеклу текли краски, смешиваясь между собой и образуя дикие, не укладывающиеся в воображении кляксы. Антон мысленно приказал всем немедленно успокоиться. Танец веселья тотчас прекратился, кляксы поблекли. Вещи испуганно притихли, как нашкодившие котята после прихода хозяина. Антон довольно улыбнулся. Так и должно быть — если вещи перестанут слушаться собственного владельца, куда покатится этот мир? Вот в Японии, вспомнил он, скидывая ботинки, самураям было принято слушаться своего хозяина, каким бы мерзавцем он ни был… потому что таков порядок вещей в природе. Во всём должен быть порядок, конечно…

Кровать прогнулась под ним — и в следующее мгновение Антон уже не мог ничего ни сказать, ни думать, ни делать…

Из сна его опять вырвал телефонный звонок. Как человек привыкший, Антон на этот раз взял телефон, даже не размыкая глаз.

— Слушаю.

— Добрый день, Антон.

Он поморщился. Ну как же без этого…

— Добрый день, Сергей Вячеславович. Извините, я не смог сегодня выйти на работу. Я заболел.

— Понятно, — сказал начальник. — Ну что делать, выздоравливай тогда. Но всё-таки мог бы позвонить, предупредить, что сегодня не придёшь. Кстати, а почему ты с утра не брал трубку?

— С утра? — Антон взглянул на часы и приложил руку ко лбу. — Я, ну это… спал. Вчера наглотался снотворных. Наверное, не услышал.

— Антон, я звонил пять раз!

— Сильное снотворное, — промямлил он.

— Хм… ну, бывает. Ладно, восстанавливайся. Мы тут все ждём тебя.

— Хорошо. До свидания…

Положив телефон на место, Антон выругался. Сергей Вячеславович был, в общем-то, неплохим начальником, но если он что-то возьмёт себе в голову, то пристанет, как банный лист. К Антону он давно относился с некоторым недоверием — в филиале он был самым молодым работником. Вот и сейчас, наверное, думает, что он кутил в выходные по клубам и сейчас валяется с бодуна.

Впрочем, проблема была не из разряда масштабных трагедий. За один день прогула его не уволят. Завтра он выйдет на работу, и всё вернётся в круги своя.

Четверть часа Антон пролежал на кровати, думая о своём смазанном видении. Часы над кроватью показывали три часа. Погода со вчерашнего дня никак не улучшилась.

Грибное видение на этот раз было ужасно. Даже бабочек не было — только нескончаемый кошмар про какой-то фиолетовый мир и постоянное чувство страха. Если Женя это и имел в виду, когда нахваливал свой товар, то чёрта с два Антон у него теперь что-то брать будет. Если ему нужно будет почувствовать себя хреново, проще наесться песка. Нужно будет выкинуть остаток порошка.

Потом он подумал о вчерашнем визите в клинику, и в груди снова сжался ледяной обруч. Лена… Как она там сейчас? А ребёнок — химия уже убила его? Или он умирает прямо сейчас, медленно, минута за минутой…

«Всё должно было быть не так», — отрешённо подумал Антон. Переживать уже не было ни сил, ни желания.

Он потянулся и поднялся с кровати. Как и вчера, «отходняка» не было, кроме ломящего чувства в конечностях.

Антон решил поставить вариться кофе и принять душ. Вышел из спальни и пошёл на кухню, разминая затекшие мышцы. Суставы с готовностью хрустели, и он подумал о том, что хорошо бы как-нибудь возобновить упражнения с гантелями…

Не доходя до кухни, он остановился в гостиной. Очень медленно, чувствуя каждую секунду, её десятые и сотые доли, он повернул голову и посмотрел на диван перед телевизором. Потом моргнул и посмотрел снова. Ничего не поменялось. Глаза ему не врали.

На диване, обхватив колени руками, мирно спала девушка без лица.

Порез оказался неглубоким, но болезненным. Морщась, Антон приложил палец к ранке, стряхнул кровь и приложил к подбородку кусок ваты. Та пропиталась алым цветом. Кровь постепенно остановилась.

Выключив воду и отложив в сторону бритву, Антон не сразу вышел из ванной. Он стал вглядываться в собственное отражение в зеркале, опираясь руками на края раковины — с маниакальной скрупулёзностью искал на своей внешности что-либо неправильное, не соответствующее его обычному облику. Но человек в зеркале выглядел вполне обыденно, разве что вокруг глаз залегли тени от усталости. Антон вздохнул. Последняя надежда на то, что он ещё находится под действием дурмана, исчезла. Всё было по-настоящему. В гостиной на диване лежала девушка, которой просто не могло тут быть.

И у неё отсутствовало лицо.

Закрыв глаза, он попытался сосредоточиться и обдумать, что он будет делать дальше. Ситуация, в которой он оказался, была нездоровой. Предпринимать что-либо с бухты-барахты не стоило. Обращаться в полицию не хотелось — как он, скажите на милость, объяснит, кто эта женщина и как вышло, что она оказалась изуродованной? Антон представил себя, сбивчиво объясняющего следователю, что странную гостью он вытащил прямиком из своего видения, вызванного фиолетовыми грибами, и ему стало дурно.

Грибы. Вот зацепка. Если есть какое-то объяснение произошедшему, оно связано с проклятым порошком. Ему вспомнился жизнерадостный голос Жени в телефонной трубке: «Скажу тебе по секрету — штука улёт»…

Улёт. И ведь по-другому и не скажешь…

Антон решил, что позвонит Жене, как только соберётся с мыслями. Пускай он узнает, чего натворил своим «товаром»…

Он вышел из ванной и остановился в нерешительности у двери гостиной. Он закрыл её час назад, чтобы не видеть спящую девушку в её отвратительной реальности. Может быть, она проснулась? Или он откроет дверь и увидит, что диван пуст?

Приоткрыв дверь самую малость, Антон припал глазом к образовавшейся щели. И вздрогнул. Девушка была, и она уже не лежала, а сидела на диване. Пустое лицо было направлено в потолок — казалось, она задремала, ненадолго присев для отдыха.

Антону захотелось выскочить из квартиры и бежать прочь. Пусть она тут остаётся. Он снимет номер в гостинице и будет ночевать там. Ни за что не войдёт в гостиную, не заговорит с невозможной гостьей, не признается себе в том, что она вообще существует…

Он открыл дверь. Петли, как всегда, негромко скрипнули, и девушка отреагировала немедленно. Руки, лежащие на коленях, сцепились в защитном жесте. Лицо повернулось к Антону, и девушка приподнялась на диване.

— Не бойтесь, — поспешно сказал Антон. — Это я. Помните меня? Вчера…

Она на мгновение застыла, потом расслабленно упала на диван. Тонкие руки снова легли на колени. Антон стоял, не осмеливаясь делать очередной шаг. Может быть, она ждала от него ещё каких-то слов, но он больше не знал, что сказать. При свете дня он мог разглядеть её лучше. Девушка была среднего роста, ниже Антона. Её кожа была очень бледной — и неудивительно. Антон сомневался, что в фиолетовом мире когда-либо восходило солнце, способное пригреть его обитателей, а девушка явно провела там немало времени. Прямые тёмные волосы доходили ей до лопаток и выглядели грязными и ломкими. Одежда девушки была грязной, потемневшей от долгого ношения. Она была ужасно худой — хоть прямо сейчас в медицинский учебник как иллюстрацию к главе «Дистрофия». Ей нужна ванна и новая одежда, подумал Антон. И накормить, хорошо накормить… Когда она в последний раз ела?

«Ела чем?» — спросил вкрадчивый голос в голове.

Неизвестно, сколько он стоял, пялясь на неё во все глаза. В конце концов, она привстала с дивана, и он опомнился:

— Слушайте, вам… кажется, вам не помешает привести немного себя в порядок. Я отведу вас в ванную, потом подберу что-либо из одежды. Идёт?

Она наклонила голову вбок, будто прислушиваясь, но никак не выразила согласие или отказ. Антон испытал отчаяние. Видимо, она не понимает русскую речь. Как ему с ней столковаться?

— Ду ю спик… — он поморщился, пытаясь вспомнить уроки английского в университете. — Ду ю спик инглиш?

Девушка по-прежнему слушала его с наклоненной головой.

— Шпрехен зи дойч? Чёрт, как там было… Парле ву франсе?

Она не двигалась. Антон вздохнул. Видимо, придётся, как ночью, вести её под ручку. Но ему не хотелось подходить к ней, вновь касаться этих ледяных пальцев. Девушка, сколь бы хрупкой она ни выглядела, вызывала в нём ужас, схожий с тем, что он испытал в детстве, когда увидел дедушку в гробу. Он тогда тоже не хотел приближаться к гробу, но его заставили подойти и смотреть на холодное тело…

Антон подошёл к гостье. Услышав приближающиеся шаги, она поднялась навстречу. Он оказался совсем близко от неё — мог видеть поры на её коже, грязь под ногтями и вдыхать запах её немытого тела. Он мог бы протянуть руку и коснуться сухой упругой кожи на месте её лица. Ему вдруг захотелось это сделать, с силой приложить обе ладони к её лицу. Вместо этого он взял её за пальцы. Они были не теплее, чем ночью.

— Пойдём, — сказал Антон.

Она покорно шла за ним. Они пришли в ванную, и Антон включил душ, надеясь, что шум воды подскажет ей, где они находятся и что от неё требуется. Похоже, задумка сработала: девушка встрепенулась и энергично кивнула. Когда Антон отпустил её руку, она сама шагнула к ванне и пощупала её края. Он почувствовал себя неловко.

— Вы это… пока залезайте, — сказал он. — Вот есть ширма, если нужно… Я уже выхожу. Не спешите, хорошо? Я найду пока вам что-нибудь взамен этой одежды, она уже никуда не годится…

Ступая задом наперёд, он вышел из комнаты и прикрыл дверь. Стоял, прислушиваясь, пока не стало ясно, что девушка неплохо освоилась: послышался шорох падающей на кафель одежды и раздался звук задёргиваемой ширмы.

«Значит, она всё-таки знакома с нашим миром», — удовлетворённо подумал Антон, отправляясь в свою спальню. Оставался шанс, что он сумеет наладить с ней контакт. Она должна понимать хотя бы один язык, но вот какой?

Порывшись в шкафу с одеждой, он вытащил оттуда белую футболку с рекламной надписью, которую ему подарили в магазине (он никогда её не носил — футболка оказалась на три размера больше, чем надо) и старые джинсовые брюки. Не бог весть что, но всё же лучше, чем её нынешняя одежда. Выйдя из спальни, он осторожно приоткрыл дверь ванной. Ширма была задёрнута, из-за неё шёл пар. Юбка и блузка валялись на полу. Антон подобрал их и положил на то же место новый комплект одежды.

Покончив с делами, он сел на табурет и какое-то время ни о чём не думал. Потом его взгляд упал на стол, где всё ещё стоял стакан, из которого он вчера выпил зелье. Антон заглянул в него и с отвращением увидел внутри остатки раствора. К фарфоровым краям прилипли комки фиолетовой кашицы. Его затошнило; он встал и тщательно промыл стакан водой из-под крана.

Хотя гостья и не могла перекусить, Антон всё равно поставил кипятиться чайник и накрыл на стол, отрезав куски колбасы и сыра. Невольно представил, как они с девушкой сидят за столом и он что-то говорит ей, а потом в квартиру заходит растрепанная Лена с криком: «Негодяй, и сутки не прошло, а он уже крутит с другой!», и фыркнул.

Журчание воды в ванной стал тише. Антон посмотрел на часы. Гостья уже пробыла там полчаса. Наверное, скоро выйдет. Но до этого он хотел сделать ещё кое-что…

— Алло! — раздалось в трубке после пятого гудка.

— Это Антон, — сказал он.

— Привет, дружище! Как дела?

— Женя, нам нужно встретиться.

— Да ну? — собеседник весело хихикнул. — Видимо, понравились грибочки? Ещё хочешь?

— А как же, — холодно сказал Антон. — Но дело не только во мне. Тут я кое-кому из знакомых дал распробовать, и он хочет закупить для своих большой запас твоего порошочка. Пересечёмся сегодня где-нибудь?

— Большой запас? — Женя на несколько секунд замолчал. — Вообще-то, у меня не очень много именно такой дури… Может, твоего знакомого заинтересуют другие варианты? Приход будет такой же лютый, я гарантирую.

— Не знаю. Поговоришь с ним, когда я вас сведу.

— Добро. Где и когда?

— Давай часа через три… — Антон задумался. — В кафе «Белая рыба». Знаешь это место? Находится на пересечении Лермонтова и Строителей.

— Да, бывал. Приду, замётано. — Женя снова засмеялся. — И как тебя торкнуло? Высший класс, да?

— Не то слово, — сказал Антон и дал отбой.

Положив телефон в карман, он задумался. Похоже, его звонок не вызвал у Жени никаких подозрений. Если бы кто-то из покупателей раньше звонил ему по поводу порошка, вряд ли он так легко согласился бы встретиться с ним по явно надуманному поводу. Скорее всего, Женя ничего не знает о действии грибов, хотя он вроде говорил, что сам их пробовал. Странно…

Антон и сам не очень понимал, чего он хочет от Жени и чем это может помочь его положению. Главное — встретиться, а там видно будет.

В коридоре раздались робкие шаги. Антон быстро вышел из кухни. Девушка вышла из ванной, одетая в футболку и джинсы, и теперь медленно шла в его сторону, хватаясь рукой за стену. Длинные мокрые волосы прилипли к плечам. Кашлянув, чтобы дать знать о своём присутствии, Антон взял её за руку; она не стала возражать. Он отвёл её в гостиную, на диван, и девушка с готовностью уселась на знакомое место.

— Минуту, — сказал ей Антон. — Я сейчас…

Он вошёл в спальню и вытащил из ящика своего стола несколько чистых листов и ручку. Подложив под бумагу первую подвернувшуюся книгу широкого формата (это оказалась «История квиддича», купленная в пору всеобщего увлечения книгами об одном мальчике-волшебнике), он вернулся в гостиную. Девушка смирно сидела, повернув голову к окну. Антон видел её вполоборота сзади. С такого ракурса не были видны чудовищные детали её облика: гостья из видения казалась обычной юной девушкой.

— Я кое-что придумал… Вот вам ручка и бумага, — Антон положил книгу ей на колени и вложил ручку в правую руку. — Напишите тут что угодно. А потом я постараюсь понять, какой это язык и как нам столковаться.

Кажется, девушка сначала не поняла, что за палочку ей дали. Но когда она пощупала ручку со всех сторон, её осенило. Она торопливо переложила её в левую руку, наклонилась над листом и принялась писать, выводя буквы медленно и с усердием.

«Вот те на, — подумал Антон. — Значит, она левша».

Она писала недолго, всего три-четыре строки, потом выпрямилась и отдала Антону листок. Он взглянул на записи, сделанные ею, и нахмурился. Несомненно, это была латиница или что-то очень похожее. Большую часть записей составляли буквы английского алфавита, однако он увидел среди них такие буквы, как «ä» и «ö», сбившие его с толку. Почерк девушки оказался лёгким и округлым, буквы были завалены вправо.

«Наверное, это всё-таки европейский язык, — размышлял он, проводя пальцем по строкам. — Ну что ж, могло быть и хуже — что бы я делал, напиши она вдруг что-то арабской вязью или иероглифами?».

Он вернул бумагу девушке, перевернув другой стороной.

— На каком языке ты говоришь? — медленно, раздельно выговаривая слова, спросил он, будто это могло помочь ей лучше понять его. — Твой язык. Страна. Вот ведь напасть…

Девушка сидела, не шевелясь.

— США. Ю-Эс-Эй. Канада. Россия. Раша. Англия. Франция. Германия. Бразилия…

Антон перечислял названия стран, надеясь, что среди них попадутся те, которые на родном языке девушки будут звучать похоже. И это подействовало: она снова что-то черкнула на чистом листе — всего одно слово. Когда она вернула ему бумагу, Антон прочитал:

«Suomi».

— Суоми? — растерянно спросил он, и девушка быстро закивала. — Что это за страна такая?

Задавая вопрос, он уже понимал, что нужно делать, чтобы выяснить это. Антон знал человека, который мог ему помочь. Слишком хорошо знал.

Дипломированная лингвистка. Красный диплом. Блестящая карьера: всего несколько лет работы, и уже первый помощник декана филфака. Да и просто красивая девушка. Вечность назад она купила ему пиво после того, как их дерущихся и кроющих друг друга матом друзей разняли и увезли домой. Так они познакомились.

— Подождите, — очень тихо сказал Антон девушке. — Мне нужно кое с кем поговорить.

Набирая номер, он старался ни о чём не думать. Всего один звонок. Один вопрос. Они ведь расстались не в ссоре. Почему бы ей чуток не помочь ему?

«Но ведь ты можешь найти другого лингвиста, — сказал он сам себе. — Город большой, и специалистов по иностранным языкам не так уж мало. Почему ты сразу бросился названивать Лене? После того, что произошло — как ты вообще смеешь?».

В трубке раздался первый гудок, потом второй. Антон плотно сжал губы и прогнал из головы все мысли, со страшным интересом рассматривая пульт от телевизора, который валялся рядом.

Пятый гудок. Шестой. Седьмой…

Она не примет звонок. Конечно — ведь у неё записан номер его телефона. На её месте Антон тоже не взял бы трубку.

— Алло, — прохладно сказала Лена.

Он оказался к этому не готов. Наверное, до последнего не верил, что Лена ответит. Звонок был лишь жестом отчаяния. Антон растерялся. Взгляд всё не хотел отрываться от серых кнопок на пульте.

— Антон, — устало произнесла Лена, — если тебе есть что сказать, то, пожалуйста, говори. Не трать моё время. У меня рабочий день ещё не закончился.

— Э-э… Привет, Лена. Как ты?

— Лучше всех. Зачем ты позвонил?

Неимоверным усилием воли ему, наконец, удалось сфокусировать глаза на листе бумаги, который был в руке.

— Лена, извини… я не должен был тебе звонить, но… знаешь, я попал в один переплёт.

— Надо же, — ровно ответила Лена.

— Мне нужно знать одну вещь, — сказал он. — Что такое «суоми»? Буквы выглядят, как в английском языке, но это точно не английский. Наверное, название языка или страны.

Он не заметил, как до мокроты вспотела его рука, держащая телефон.

— И за этим ты мне позвонил? — спросила Лена.

— Это очень важно для меня. И срочно. Иначе бы я не звонил. Я не знаю ни одного другого лингвиста…

— Финский, — сказала Лена. — «Саами» — это финский язык.

Антон воззрился на девушку без лица, которая прислушивалась к их разговору:

— Получается, она финка?

Только когда фраза была произнесена, он понял, какую ошибку совершил.

— Да, Антон, получается, что она финка, — в голосе Лены появились звенящие интонации. — Всего тебе хорошего. Пожалуйста, не донимай меня больше.

— Да нет же, Лена! — встрепенулся он. — Ты меня не так поняла…

Но она уже положила трубку.

Антон с гулко бьющимся сердцем просидел несколько минут на диване, потом встал и принялся расхаживать по гостиной вперёд-назад, заложив руки за спину. Гостья сидела без движения. Она была настолько тихой, что человек поневоле начинал воспринимать её как предмет интерьера. Сейчас, когда Антон испытывал сильнейшее смятение, это было даже хорошо.

Он попытался составить план, что ему нужно сделать дальше.

Первое. Встретиться с Женей через пару часов. Вытрясти из этого товарища всё, что тот знает о проклятых грибах — откуда они, кому продавались, не были ли жалобы на их действие.

Второе. Найти человека, умеющего говорить на финском. И не Лену. Для начала можно посмотреть в газете объявлений.

Третье. До поры до времени девушке лучше оставаться в его квартире. Тут ей уютно, и она вроде бы не против (да и кто был бы против после клетки, в которой её заставляли стоять). Правда, она не может питаться — но она также не может и дышать, так что…

Антон остановился и почему-то украдкой посмотрел на грудь гостьи, будто она могла перехватить его взгляд. Так и есть — не шевелится. Не дышит. И кожа холодная. Ему стало зябко. А она… вообще… живая? Живым существам нужно дышать, есть, у них тёплая кожа…

Безумие. Антон закрыл глаза и замотал головой. Об этом лучше не думать. Она ведь не монстр какой-нибудь — в случае чего он сможет обороняться от неё. Когда удастся найти кого-то, балакающего по-фински, девушка сможет рассказать, как из своей Финляндии попала в его сон.

Собравшись с мыслями, он почувствовал себя лучше. В какое бы идиотское положение он ни попал, у него есть план. Нужно только претворить его в жизнь.

Когда он вышел из квартиры, за окном уже темнело. Девушку он оставил сидеть на диване, включив телевизор на музыкальный канал и как мог объяснив, что ему нужно отлучиться, но он скоро вернётся. Она кивнула, словно всё поняла. Только эта её понятливость Антона и спасала.

Он торопливо вывел машину из гаража и направился в центр города, в кафе «Белая рыба». Тут он бывал много раз: на свиданиях, на встречах с друзьями, пару раз на деловых обедах. Ему нравилась непринуждённая обстановка и то, что по вечерам здесь играла живая музыка. Вот и сейчас, зайдя в «Белую рыбу», Антон увидел на сценке саксофониста, который выводил печальную мелодию. Из-за перегородок между столиками он не сразу нашёл Женю; впрочем, тот его увидел первым и замахал руками, приглашая к себе.

Женя был не один. Рядом с ним сидел двухметровый тип обезьяноподобной наружности и безразлично смотрел в окно. Когда подошёл Антон, он перевёл на него свой тяжёлый взгляд.

— Здорово, Антоха! — Женя поднялся навстречу и пожал ему руку. — Немного опоздал, ну да ладно, я тоже не всегда вовремя прихожу. Мы тут себе уже заказали поесть. Ты что возьмёшь?

— Есть не буду, — ответил Антон, украдкой разглядывая спутника Жени. — Возьму немного выпить.

— Официантка скоро подойдёт, вот она уже в нашем ряду… Ах да, — Женя перехватил взгляд Антона, — на Романа не обращай внимания. Он здесь для обеспечения моей безопасности. Знаешь, ты уж извини, — он подмигнул, — просто всякое бывает, приходится страховаться… А вообще, я думал, что вы вместе приедете.

— С кем? — не понял Антон, совершенно забывший свою легенду.

Беспечная улыбка Жени пропала. Взгляд стал осторожным и проницательным. Роман зашевелился на своём стуле.

— Разве ты не сказал мне, что нашёл покупателя для грибного порошка?

— Говорил, — Антон внимательно подбирал слова, уловив изменение атмосферы за столиком. — Но это не так. Просто я хотел с тобой встретиться, чтобы поговорить о тех самых грибах.

— Значит, ты соврал?

— Получается, что так. Извини.

— Какого лешего? Ты же мой однокурсник. Я бы и так пришёл, если бы ты сказал, что порошок палёный или ещё что.

— Почему-то я думал, что ты не придёшь, — сказал Антон. Женя несколько секунд молчал, поигрывая желваками, потом произнёс:

— Ладно, проехали. И что у тебя? Грибы не действуют? Бабки хочешь вернуть?

— Они действуют. Даже слишком хорошо. И деньги оставь себе. Мне нужно знать, что это за грибы. У меня из-за них проблемы.

— Могу помочь уладить.

— Нет, это не те проблемы, о которых ты подумал. В общем… — Антон покосился на Романа, который снова скучающе смотрел в окно; его раздражало наличие за столом чужого человека. — У тебя не было раньше никаких жалоб на эффект от этих грибов?

— Я их сам пробовал — маленько. Сильная вещь. Грибы, конечно, вещь более жёсткая, чем травка, и особого кайфа ожидать не нужно. Если ты жалуешься, что не испытал кайфа…

— Я не об этом, — Антон подался вперёд. — Фиолетовый мир — не помнишь? Большой глаз, клетки, крыса… Не припоминаешь, раз уж сам принимал?

Женя посмотрел на Антона с интересом:

— Дружище, да тебе реально крышу снесло. Разве всю муть от галлюциногенов упомнишь? Там много чего было — проснулся и забыл.

— И ничего необычного? Совсем ничего?

— Слушай, Антон, — Женя посерьёзнел. — Я толкал эти грибы как минимум семи людям за последнюю неделю. И никто ими не отравился. Кое-кто даже звонил спросить, нет ли ещё порции. Ты уж поверь, в моём деле качество товара играет первостепенную роль. Палёная дурь — это серьёзно, можно заработать не только фингал на лице.

Он кивком указал в сторону своего «телохранителя» — мол, смотри, к каким мерам приходится прибегать.

Антон был сбит с толку. Похоже, Женя говорил правду. Может быть, ему стоит без утайки рассказать ему обо всём, что произошло?

Подошла официантка и предложила сделать заказ. Женя вопросительно взглянул на Антона. Тот пожал плечами.

— Три кружки светлого пива, — сказал Женя. Черкнув запись в своём блокноте, девушка кивнула и удалилась. Роман сопровождал её заинтересованным взглядом.

— Откуда вообще эти грибы? — спросил Антон после тягостного молчания.

— Мне-то почём знать. Тот, кто мне их даёт, говорил, что грибы возит один человек из-за границы. Вроде бы растёт где-то в Европе.

— Не в Финляндии? — вопрос выскочил сам собой.

— Не знаю. Антон, может, расскажешь, в чём дело? Меня это тоже касается, знаешь ли. Если с этими грибами что-то не так…

— Сколько у тебя ещё их осталось?

— Немного. Это была лишь первая поставка, пробная. Расходится нормально. Следующую партию завезут, наверное, через месяц. Я собирался взять на этот раз побольше, раз уж продажи идут.

— Вот этого не советую. Но хоть сколько-то завалялось?

— Пакетика два, может быть. А с чего это ты вдруг заинтересовался?

— Я возьму весь оставшийся порошок, — сказал Антон.

Женя несколько секунд молча сверлил его взглядом, и тут подоспела официантка с подносом, на котором стояли три кружки золотистого напитка.

Когда Антон вышел из «Белой рыбы», было уже девять часов вечера. Снова накрапывал дождь; небесный свод нависал на угрожающе малой высоте. «Форд» Антона вырулил на дорогу, освещённую тусклыми мячами фонарей.

С Женей договорились на том, что его человек наведается к нему домой через два часа, когда он точно будет дома. Антон так и не сказал ему, что за беду натворили грибы, но настоятельно посоветовал больше не брать их у поставщика. «Ну, раз уж ты мне говоришь, что они такие проблемные, — Женя усмехнулся. — У меня есть и другой товар, который расходится куда лучше. Но знаешь, это ведь не остановит проникновение грибов. Не я, так другой купит их и будет продавать — свой круг ценителей у этой гадости имеется».

Удушливая тьма, окутавшая город, действовала на нервы. Антон почувствовал, что задыхается в тесном салоне автомобиля. Он остановился у небольшой площади с памятником Пушкину и вышел из салона. Подставив лицо мелким каплям дождя, Антон сделал глубокий вдох.

Итак, он выяснил, что грибы возят из Европы. Может, напрямую из Финляндии, а может, и нет — страна не так далека от России, туда могли привезти грибы через один и тот же канал сбыта хоть из Африки. В том, что бедная девушка, лишившаяся лица, стала жертвой того же фиолетового порошка из грибов, Антон теперь почти не сомневался. Только ему удалось убежать от чудищ, обитающих в синем сумраке, а ей, видимо, повезло меньше, и она застряла в том дьявольском мире — и они что-то с ней сделали… Он содрогнулся и спросил себя, как может такое быть. То, о чём он рассуждал, было чистым безумием — попранием всех мыслимых законов природы и доводов рассудка. Но он сам её видел, вёл её за руку, дал ей свою одежду…

А ещё он купил последние грибы. Он не совсем отдавал себе отчёт, для чего проклятый порошок ему понадобился, но чувствовал, что лучше иметь его под рукой. Это был единственный мостик между дождливой реальностью и синим миром жутких видений.

Теперь ему нужен был человек, который мог бы разговаривать по-фински.

Человек, которому он доверял бы настолько, чтобы привести его в свою квартиру и показать девушку без лица.

Антон открыл рот и запрокинул голову. Дождинки, влетающие в рот, приятно холодили язык. Жалеть было бессмысленно, он себе не раз это говорил, но сейчас он именно это и делал. Как всё было бы хорошо, если они с Леной оставили своего ребёнка в живых. Они сейчас были бы в мире и любили друг друга. У неё стал бы расти пухлый животик. Конечно, рано или поздно нужно было бы сообщить родственникам. Потом помолвка… свадьба. Не прошло бы и года, как то, что вчера лишилось права на первый вдох, стало бы их первым малышом…

Он отогнал пустые мечты. Тем более что они никаким боком не касались того, что ему нужен специалист по финскому языку.

Антон сел в машину и поехал. Дождь пошёл сильнее. В салоне висела давящая тишина, но включать радио не хотелось. Остановив машину у входа в подъезд, Антон поднялся на шестой этаж. Лампочки в коридоре горели тускло — он едва различил серебристое число «63» на нужной двери. Нажав на кнопку звонка, он услышал мелодичный звон и машинально шагнул в сторону, чтобы его не увидели в глазке.

— Кто там? — послышался встревоженный женский голос.

— Это я.

Повисла пауза, показавшаяся ему бесконечной.

Потом голос с той стороны сказал:

— Уходи.

— Лена, послушай меня… Мне нужно с тобой поговорить. Очень нужно.

Она молчала, но и не отходила от двери. Он приободрился:

— Я… в неприятном положении. Лена, только ты можешь мне помочь, иначе бы я не пришёл. Прости за наглость, но другого выхода у меня нет.

Щелкнул замок, и Антон зажмурился от яркого электрического света, ударившего ему в глаза. Лена наклонилась вперёд, не переступая за порог:

— Что ты здесь делаешь? Ты чем вообще думаешь? Слава богу, мама уже легла спать…

— Знаю, — виновато ответил он. — Потому и пришёл. Ты мне как-то говорила, что она всегда ложится спать в девять вечера.

— И чего тебе надо? Только быстро.

Глаза привыкли к свету, и он увидел, что она в домашнем халате и шлепанцах.

— Мне нужно поговорить.

— Ага, а со своей финкой поговорить не судьба?

В её голосе не было злости, лишь усталая ирония.

— Она не моя финка, — Антон замялся. — И я действительно не могу с ней поговорить… в общем… во-первых, я не знаю языка… а во-вторых, она попала в беду, а я не знаю, как ей помочь. — Он посмотрел Лене в глаза. — Она изуродована. Не может говорить. Не может видеть…

«И дышать», — добавил он про себя, видя, как поднялись брови Лены.

— Она нуждается в помощи, — закончил он. — В срочной помощи. Поэтому я пришёл сюда… Я больше никого не знаю, кто говорит на финском.

— Боже мой, — тихо сказала Лена. — Во что ты опять вляпался?

Он промолчал, изучая взглядом носок своего ботинка.

— Ты говоришь, она ранена? Вызови скорую.

— Не могу. Это не те раны, из-за которых вызывают скорую или полицию. Это… нет, лучше увидеть, чем объяснить.

— Если она не может говорить, почему ты так уверен, что она из Финляндии?

— Я звонил тебе днём, помнишь? Ты сказала, что «Suomi» — это по-фински. А она это слово написала на листе, когда я пытался выяснить, откуда она.

Лена надолго замолчала, и Антон подумал, что она сейчас захлопнет перед ним дверь.

— И ты пришёл сюда, — наконец сказала она, — считай посреди ночи, чтобы я поехала с тобой осматривать эту твою… финку?

— Я же говорил, она не моя. Я нашёл её случайно. Честно говоря, не понимаю, как она вообще тут оказалась. Надеюсь, что если удастся с ней вступить в контакт, это что-нибудь прояснит. Тогда и можно будет обратиться в полицию или сразу в посольство. Лена… — сказал он с мольбой.

Она приложила ладонь ко лбу, как будто у неё разболелась голова.

— Господи, ну… ну ты даёшь. После того, что было, вот так врываться… Только ты способен на такую наглость. — Она выпрямилась. — Ладно, хорошо. Сейчас разбужу маму, что-нибудь ей скажу, чтобы не беспокоилась, потом поедем. И учти: не ради тебя. Ради неё.

— Отлично! Спасибо, Лена! — просиял Антон.

Через десять минут они уже были в машине. Дождь прекратился; в свете фар поблескивали лужи на асфальте. Лена молчала, да и Антон не пытался заговорить. Он понимал: то, что Лена согласилась поехать с ним, само по себе величайшее чудо, и добиваться чего-то большего — это уже через край.

Разомкнул он губы только на лестничной площадке, когда они приближались к его квартире:

— Лена, я должна тебя предупредить. Она выглядит… не очень хорошо. Ты можешь быть напугана. Но она обычный человек, просто с ней что-то такое сотворили.

Лена бросила на него быстрый взгляд.

Антон повернул ключ в замке и переступил за порог. В прихожей было темно, но в гостиной горел свет. Телевизор играл музыку. Антон нажал на выключатель в прихожей и со странным ощущением в груди прошёл в гостиную. Лена шла за ним. Квартира выглядела до того обыденно, что он успел испугаться: как быть, если никакой девушки не окажется на диване? Что, если она исчезнет так же внезапно, как появилась? Он бы не удивился, но попробуй объяснить Лене, зачем он вытащил её из дома…

Девушка по-прежнему была здесь. Она лежала на боку, подложив под голову подушку, и, похоже, спала. Чистая кожа лица была хорошо видна. Антон вступил в гостиную, и в следующее мгновение Лена пронзительно закричала.

Он обернулся. Лена смотрела на гостью расширившимися глазами, крик сам собой изливался из её рта. Никогда прежде он не видел её в таком состоянии. Антон в отчаянии схватил её за руку и грубо потряс, одновременно загораживая собой буквально подпрыгнувшую на диване девушки.

— Лена… Лена, успокойся же!

Крик оборвался. Она посмотрела на него — разом побледневшая, с дрожащими губами, потерявшая всё былое хладнокровие.

— Это… — пролепетала она.

— Да, это она. Та финка, о которой я говорил. Теперь ты понимаешь, почему я не могу вызвать ни скорую, ни полицию…

— Но это же…

— Да, странно. Я сам не понимаю, как она так может жить. Но она человек. Просто человек. Понимаешь?

— Но…

Вроде бы Лена немного успокоилась, поэтому Антон отпустил её и обернулся к гостье. Та чувствовала себя немногим лучше Лены — крик напугал её, и она сжалась в комочек в углу дивана. Антон присел рядом с ней и сказал самым спокойным тоном, на который был сейчас способен:

— Всё хорошо. Всё в порядке. Она нам поможет. Поможет тебе.

Он хотел ещё что-то сказать ей, но тут решительно постучали в дверь. Антон чертыхнулся и метнулся в прихожую. В глазок он увидел, что за дверью стоит сосед, с которым он иногда здоровался на лестнице — крупный мужчина лет сорока. Антон открыл дверь.

— Да?

— Это у вас кричали? — без обиняков спросил сосед.

— М-м… да, у меня, — отпираться не было смысла. Антон увидел, как открылась ещё пара дверей поблизости, и из-за них выглянули любопытные лица.

— И в чём дело?

— Моя девушка прищемила палец в двери.

— А могу я её увидеть? — полюбопытствовал сосед, смерив Антона недоверчивым взглядом. У него упало сердце. Он хочет вломиться в квартиру? Ни в коем случае!

— Лена! — позвал он, полуобернувшись. — Ленусь! Подойди, пожалуйста!

Она подошла без единого слова, уже успевшая прийти в себя. Может, по-прежнему была бледновата, но в полутёмной прихожей это не было заметно.

— Кто эти люди? — спросила она.

— Дорогая, их встревожил твой крик из-за пальца.

— Ах да, — спокойно сказала Лена. — Я укололась иглой. Не обращайте внимания.

«Тьфу ты», — Антон плюнул в сердцах.

— Укололась? — медленно спросил сосед.

— Да, именно, — тон Лены стал вызывающим. — Палец показать?

Она оттопырила перед собой совершенно здоровый мизинец. Сосед, похоже, засмущался. Двери за его спиной разочарованно закрылись.

— Ладно, понятно, — сказал мужчина, отходя назад. — Только вы, пожалуйста, немного потише там, уже ночь всё-таки…

— Постараемся, — кивнула Лена и захлопнула дверь.

Посмотрев на Антона, который не смог удержаться от ухмылки, она отрезала:

— И чтоб эти твои «Ленусь» и «дорогая» были в последний раз.

— Хорошо, — смирно сказал Антон.

Вернувшись в гостиную, они оба стали смотреть на гостью, которая уже окончательно проснулась и беспокойно теребила пальцами край диванного покрывала. У Лены на лице опять не осталось ни кровинки, но на этот раз кричать она не стала.

— Как она сюда попала? — шёпотом спросила она.

— Ты не поверишь, — ответил он. — Да и я сам не так хорошо это понимаю. Лучше спросить её саму.

— Между прочим, я знаю финский не очень хорошо. Изучала, конечно, но когда это было…

— Но общаться хоть как-то ты сможешь?

Лена шагнула к девушке без лица. Было заметно, что это стоило ей немалых волевых усилий. Потом ещё шаг, ещё, и вот она уже присела на диване. Услышав шаги, отличающиеся от мужских, девушка сложила руки на коленях и повернулась на звук. Теперь Лена смотрела прямо в её пустое лицо. Антон осторожно обошёл их сбоку и вручил девушке бумаги и ручку.

— Гм… — Лена кашлянула. — Hei. Mikä sinun nimesi on?

Услышав знакомую речь, гостья вскинула голову. Будь у неё возможность выражать чувства мимикой, она вся засветилась бы радостью. Кисть с ручкой так и запорхала над бумагой.

— Что ты спросила? — шепнул Антон.

— Хочу узнать её имя.

Девушка развернула лист и показала им.

— Её зовут Мари, — прочитала Лена, делая ударение на первый слог. — Мари Сорса.

Услышав своё имя, девушка утвердительно кивнула. Лена снова заговорила на финском — медленно, подбирая слова, то и дело останавливаясь. Мари слушала. Потом перевернула лист и опять принялась писать — быстро и легко, тем же почерком с креном вправо.

— Я сообщила ей наши имена, сказала, что бояться нечего, — Лена перехватила вопросительный взгляд Антона. — И попросила рассказать, кто она и что с ней произошло.

Антон снова посмотрел на бумагу. Строки налезали одна на другую: Мари было трудно придерживаться ровной линии вслепую. Лена неотрывно смотрела туда, где у неё должно было быть лицо. Отвращения в этом взгляде не было, только удивление и жалость.

Затрезвонил звонок. В первую секунду у Антона перехватило дыхание — неужто неугомонные соседи всё-таки вызвали полицию? — но он тут же вспомнил, что ему должны привезти остатки порошка от Жени. Нервно кивнув Лене, он вышел в прихожую. На этот раз с грибами явился другой человек. Он быстро вошёл в квартиру и вытащил из кармана пакетик со знакомым фиолетовым содержимым. Один.

— И это всё? — разочарованно спросил Антон. — Всего один пакет?

— Мне сказали, что это всё, что осталось, — просипел пришелец. Сухой голос шелестел, как бумага.

Антон взвесил порошок на ладони. Всего один пакетик — три порции…

— Ну так что, платить будем? — напомнил человек, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Антон опомнился и отсчитал ему нужную сумму, вытащив бумажник из внутреннего кармана куртки. Только сейчас до него дошло, что он так и не снял одежду, вернувшись домой.

— Кто это был? — спросила Лена, когда он запирал дверь.

Антон повернулся к ней и молча показал пакетик с грибным порошком. На лице Лены отразилось замешательство:

— Чем ты, чёрт возьми, тут занимаешься?

— Я всё объясню, — сказал он, почувствовав внезапную усталость. Ноги заныли так, что, будь он один дома, не раздеваясь рухнул бы на кровать. — Но давай чуть позже, хорошо? Сначала прочитаем, что пишет эта девушка. Тогда тебе будет легче поверить мне.

Лена молча смотрела, как он кладёт пакетик в карман. Они вернулись в гостиную. Мари успела исписать весь лист и ждала, вращая в пальцах ручку.

— О'кей, — сказала ей Лена, забирая бумагу. — Me vain lukea.

Она стала читать то, что написала Мари, беззвучно шевеля губами. Антон с интересом наклонился вперёд, тоже скользя взглядом по кривым строкам, но для него записи оставались китайской грамотой.

— Может, будешь читать вслух? — предложил он.

— Отойди, — отрезала Лена. — Мне и так сложно понимать, что тут написано. Когда закончу, перескажу.

Немного обидевшись, Антон сел на диван в стороне от женщин и запрокинул голову на спинку дивана, глядя на потолок. «Заснуть бы сейчас, — подумалось ему, — а когда проснусь, пусть никого из них в квартире не будет». Он опустил веки и стал вслушиваться в размеренные щелчки секундной стрелки часов над диваном…

— Эй! — его бесцеремонно потрясли за плечо. — Ты что, заснул? Проснись!

Он нехотя открыл глаза. Веки успели слипнуться, голова гудела. Свет от лампы полоснул прямо по заспанному разуму.

— А?

— Проснись. Я… я дочитала.

У Лены дрожал голос. Антон выпрямил спину, щелкнув позвонками, и посмотрел на неё:

— Что с тобой?

— Со мной-то ничего, — она горько улыбнулась, но тут же закусила губу, как в судороге. — Но вот что с вами обоими, мне не понять…

Мари по-прежнему сидела на краю дивана, как провинившаяся школьница, и играла ручкой.

— Что она написала?

Лена опустила взгляд на исписанный листок:

— Она всё время пишет о каких-то синих грибах.

У Антона ёкнуло сердце. Он поправил:

— Не синих, наверное, а фиолетовых.

— Да какая разница! — отмахнулась Лена. — Эта девушка пишет тут какие-то ужасные вещи. Если бы она сейчас не сидела рядом со мной, я бы… Чёрт побери, это всё похоже на бред наркомана.

Он молчал, ожидая продолжения.

Если верить написанному, то знакомство с грибами у Мари состоялось почти так же, как у Антона: у неё внезапно умер отчим в автомобильной аварии, и сразу после похорон, когда она пребывала в лёгком шоке, кто-то из друзей предложил заглушить боль наркотиками. Мари прежде не пробовала наркотики, но согласилась, чтобы забыть о свалившейся беде хотя бы ненадолго. Они достали через своих знакомых грибы и втроём с подругами приняли по порции. После этого она попала в фиолетовый мир.

— Она пишет, что блуждала там довольно долго, прежде чем наткнулась на «них», — Лена приложила указательный палец к бумаге. — Не уточняется, что именно, но она обвела это слово ручкой. В общем, она не смогла убежать от них, и они её поместили в клетку… Тут написано, что ты знаешь, о чём она говорит.

— Знаю, — подтвердил Антон, сцепив пальцы так сильно, что затрещали костяшки.

Мари не знала, сколько времени она провела в фиолетовом аду: там не было смены времени суток, а она чем дальше, тем больше теряла связь с окружающим миром. Однажды, проснувшись в своей клетке, она обнаружила, что лишилась носа. Боли не было — просто на месте носа осталась чистая кожа, и она не могла дышать. Она испугалась, что умрёт от удушения, но этого не произошло. По прошествии времени у неё исчез и рот.

— Она пишет, что после этого поняла, к чему всё идёт, и попыталась сбежать, — читала Лена. — Но не получилось. Её вернули обратно.

То, чего Мари боялась, произошло: после очередного цикла беспамятства она не смогла разомкнуть веки. Её лишили глаз. После этого разумное существование для неё практически кончилось. Слепая и немая, она ощущала себя не живым существом, а неодушевлённой частью фиолетового мира, и мечтала лишь, что однажды не проснётся, потому что во время сна у неё украдут то немногое, что у неё осталось: рассудок.

— Потом… — Лена перечитывала последние написанные строки. — А потом пришёл ты. Она сразу поняла, что ты не из обитателей фиолетового мира, и стала просить помощи, как могла. И ты ей помог, и… вот и всё, — закончила она неуверенно. Она смотрела на Антона, словно увидела в первый раз какое-то диковинное животное в зоопарке, которое вот-вот покажет свой коронный трюк. А Антон не мог оторвать глаз от Мари. Он догадывался, что с ней произошло, ещё до того, как услышал от Лены, но… боже, что пришлось ей пережить! Лене не понять, никому не понять, кто не был в том сумрачном мире, насколько это уродливое место, и что значит провести там хотя бы минуту. Он пробыл там совсем недолго, и ему хватило сполна. А бедная финка застряла там на многие дни, может, месяцы, запертая в той дьявольской клетке! Как её разум мог такое пережить? Как она может так скрупулёзно писать об этом?

— Слушай… — начала Лена, но тут он вскочил и принялся расхаживать по гостиной. Усидеть на месте после услышанного не было возможности.

— Нужно же что-то с ней делать, — Лена будто говорила сама с собой. — Она очень больна. Ей нужно в больницу, не знаю… Может, ей там помогут с лицом… объяснят весь этот её бред…

— Это не бред, — Антон остановился у окна.

— В любом случае, согласись, с головой у неё явно не всё в порядке, — Лена осеклась, заметив страшную двусмысленность своих слов.

— О да, это я заметил, — отозвался он. За окном была густая тьма, и ему захотелось шагнуть в эту ночь, которая казалась идеальной отсюда — из комнаты, наполненной электрическим светом, где всё было неправильно. Лена ждала его слов, но Антон всё стоял и стоял спиной к обеим девушкам, зачарованно глядя на улицу.

— Если ты хочешь, я могу сама позвонить в больницу, — заявила Лена наконец.

И тут его прорвало.

— Ну давай, звони! — в сердцах воскликнул он, порывисто обернувшись и стукнув кулаком по подоконнику. — Позвони им, смелее! Скажи, что тут у нас сидит девушка без лица. Как ты думаешь, каких врачей они отправят сюда в первую очередь? А если даже они приедут, посмотрят сами, поверят глазам своим — чем они смогут помочь этой бедняжке? Очень сомневаюсь, что медицина сейчас в состоянии так запросто пришивать людям новое лицо.

— И что ты предлагаешь взамен? — Лена тоже почти кричала. — Сидеть так и пялиться на неё? Она же может в любой момент умереть — об этом ты подумал? Сейчас она жива невесть каким образом, но что, если это лишь временно, и с каждой секундой она всё ближе к гибели?

Антон не нашёл, что на это возразить. У него была иррациональная уверенность, что с девушкой ничего подобного не случится, но попробуй это докажи… Мари настороженно слушала их перепалку.

— Я не знаю, — сказал Антон. — Просто… не хочется, чтобы вообще кто-то обо всём этом дерьме узнавал. Чёртовы грибы…

— Грибы? — Лена нахмурилась. — Вот что, дружок, теперь твоя очередь. Давай-ка расскажи без утаек, как ты вообще влип в эту историю.

Антон бегло описал, каким образом к нему попал фиолетовый порошок, не останавливаясь на подробностях того, зачем он ему понадобился. Зато о мире по ту сторону адских грибов рассказал Лене очень подробно — по крайней мере, ту часть, которая сохранилась в сознании. В какой-то момент слова уже выходили сами собой. Он не мог остановиться — ему нужно было об этом рассказать, выпустить пережитое из себя, чтобы оно не сожгло его изнутри. Он только стыдливо умолчал о том, что видел образ Лены до того, как погрузиться в царство кошмара.

Лена слушала его не перебивая, полузакрыв глаза. Казалось, она находится в дреме и едва прислушивается к рассказу, но она ловила каждое его слово. К тому времени, когда Антон закончил свой рассказ, её лицо было похожим на мел.

— Не знаю, что сказать, — прошептала Лена. Взгляд метнулся к Мари, которая, казалось, тоже вновь переживала свой кошмар со слов Антона, пускай и не могла его понять: она часто вздрагивала, как от холода, и оглядывалась по сторонам.

— Всё дело в грибах, — сказал Антон. — Мари их тоже принимала, ты же слышала. Одного не могу понять, ведь их вроде многие покупают, и ничего, все довольны… тогда почему с нами это случилось?

— От наркотиков глупо ждать хороших последствий, — сухо сказала Лена.

— Ох, прошу тебя. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— И давно ты стал наркоманом?

— Я не наркоман. Просто иногда, чтобы жизнь разнообразить…

— «Я не курю, могу бросить в любой момент» — так, что ли?

— Нет, не так! — Антон почувствовал раздражение. — Ты не видела настоящих наркоманов. Я видел, это пропащие люди. Да и какая, к чёрту, разница теперь? Собираешься мне мораль о здоровом образе жизни читать?

— Теперь-то разницы никакой, — Лена смотрела на него с любопытством, которое Антону совсем не понравилось. — Но днём раньше была разница. Я бы не хотела, чтобы отцом моего ребёнка был… такой человек.

Антона словно стукнули тюком с мукой по голове. Он открыл рот, чтобы достойно ответить на эту тираду, но не нашёл нужных слов. «Такой человек». Как много презрения и разочарования можно вложить в два слова… Он почувствовал, как пересыхает горло, свет в комнате меркнет, и он остаётся один.

— Думай, что хочешь, — выдавил он из себя. — Я не наркоман.

Пауза, которая настала после этого, могла бы затянуться, если бы не Мари, которая стала ожесточённо водить ручкой по воздуху, явно требуя бумаги. Лена сунула в руки девушки чистый лист. Мари написала на нём совсем мало слов и вернула Лене.

— Она пишет, что чувствует запах, — сказала Лена. — Запах того кошмара. И он становится сильнее.

— У неё нет носа, чтобы чувствовать запахи.

— Что она, чёрт возьми, имеет в виду? — встревожилась Лена. — Я никакого запаха не чувствую…

Антон втянул носом воздух и тоже не уловил ничего необычного. Может, Мари уже не может различать природу своих ощущений, и имеет в виду что-то другое? У неё остались уши — значит, речь могла идти о необычном звуке. Антон напряг слух, но и в этом плане всё было спокойно. Мари же буквально ёрзала на диване, и нельзя было втолковать напуганной девушке, что её страхи беспочвенны.

— Порошок, — вдруг произнесла Лена.

— Что?

— Твой пресловутый грибной порошок. Я видела, как ты положил тот пакетик в карман.

— При чём тут… — Антон остановился. — Ты думаешь, она имеет в виду это?

Он выудил пакетик из кармана и положил на раскрытую ладонь. Мари инстинктивно отодвинулась на дальнюю сторону дивана и обхватила колени руками. Девушка была близка к истерике. Лена осторожно положила ладонь ей на плечо.

— Убери эту мерзость, — отрезала она, не глядя на Антона.

Он спрятал пакетик на верхней полке шкафа для посуды в кухне, потом помыл руки над раковиной. Кожа ладони будто бы зудела там, где он прикасался к пакетику. Глупость, конечно…

«Запах того кошмара. И он становится сильнее».

Вернувшись в гостиную, Антон увидел, что Мари что-то пишет, положив бумагу на колени, а Лена по-дружески держит её за свободную руку.

— Она спрашивает, выбросил ли ты порошок, — сказала Лена, вглядываясь в неровные строки.

— Зачем? Я не собираюсь больше принимать его, но если дело дойдёт до полиции или больницы, то порошок — единственное доказательство того, что мы не чокнутые.

— «Мы»? Речь уже идёт о «нас»? — Лена приподняла брови.

— Ты же не собираешься убежать, оставив меня с ней? — Антон кивнул на пустое лицо Мари. — Извини, Лена. Я не хотел тебя втягивать в это… но если бы она хотя бы русский язык знала! Без твоей помощи мне не справиться.

— Что собираешься делать? Будешь держать её тут у себя, как домашнего питомца?

— Нет, я… то есть, конечно, я бы не хотел… — Антон присел на краешек дивана и зажал виски ладонями. — Боже, я не знаю, что делать. Совсем запутался.

Лена сказала что-то на финском. Мари кивнула, тревожно сплетённые пальцы её рук разжались, а сама она откинулась на спинку дивана.

— Я сказала ей, что ты избавился от него, — Лена смотрела Антону в глаза. — Я соврала ей.

— Это правильно. Иначе бы она не успокоилась.

— Бог ты мой, ты что, совсем ничего не соображаешь? Эта бедная девушка была где-то, и там ей вырезали лицо! Мы должны прислушиваться к её словам, что бы она ни говорила. Если она чувствует, что от грибов исходит опасность…

— Она так не сказала, — перебил Антон.

Лена поднялась с места:

— Вот что, любезный. Час уже поздний. Мне пора домой, отвези меня обратно.

— И что же мне с этим делать? — безнадёжно воскликнул он.

— Я вижу, что ты ничего не хочешь с этим делать. Честно говоря, мне порядком надоело слышать твои причитания, — Лена подобрала сумочку, лежащую у ножки дивана. — Надеюсь, завтра ты станешь немного умнее и отвезёшь её в больницу. Я сделала всё, что могла. Бедняжке, видимо, больше рассказывать нечего.

Она что-то ободряюще сказала Мари, и та опять кивнула. Будь у неё рот, наверное, попыталась бы улыбнуться. Во всяком случае, девушка выглядела повеселевшей, насколько это слово вообще можно было применить к человеку, находящемуся в её положении.

Лена повернулась к Антону:

— Сказала ей, что вернусь завтра. И я действительно вернусь. Как бы там ни было, я не собираюсь оставлять её одну вот так. А ты обдумай всё хорошенько за ночь, прошу тебя. Оттого, что ты будешь ходить кругами по своей квартире и плакаться мне в жилетку, ничего не решится.

— Забыла только добавить: «Будь мужчиной хоть раз в жизни», — уязвлённо отозвался Антон. Слова Лены были вдвойне больней, потому что он понимал, что они совершенно справедливы.

Лена не улыбнулась:

— Вот именно.

Больше они этим вечером не разговаривали. Лена сердечно попрощалась с Мари перед тем, как выйти из дома, а Антону и слова напоследок не сказала, когда он остановил машину у её дома (в который раз за эти дни?). Оставшись один, он включил радиоприёмник во всю мощь и погнал на большой скорости обратно по ночной улице. Хотелось ехать всё быстрее, чтобы лобовое стекло лопнуло от сопротивления воздуха, и ветер свистел в ушах, и «Форд», не выдержав чудовищной нагрузки, развалился на части прямо на ходу — но дорога до дома оказалась донельзя короткой, и слишком быстро он обнаружил себя заглушающим мотор, запирающим дверь гаража и поднимающимся по лестнице наверх, к себе.

«Она там».

Касаясь лбом железной двери, Антон всё повторял мысленно эти слова. Она там. Она там. Она там, и она не уйдёт, будет так же смирно сидеть на диване, безмолвная и жуткая, она — его проклятие, наказание за переполненную чашу грехов.

И она действительно была там, когда он вошёл в гостиную. Но не на диване, а у окна. Стояла, приложив обе ладони к стеклу, и напоминала маленькую девочку, которая очень хотела поехать с родителями, но её не взяли и оставили запертой дома. Вот Мари услышала его шаги и обернулась. Антон скользнул взглядом по нелепой надписи на её футболке: «УМОПОМРАЧИТЕЛЬНЫЕ СКИДКИ — ТОЛЬКО В МАРТЕ!!!» — и неожиданно на него навалился животный, невыразимый ужас, как голодный зверь на добычу.

— Я пойду спать, — сказал он, медленно пятясь назад. — А вы, ну это… можете телевизор посмотреть, или тоже вздремнуть. Почти полночь уже…

Она ничего не понимала, не шевелилась — просто стояла, и Антон подавил желание завыть от отчаяния. Он бросился в свою комнату и упал на кровать, зарывшись в мягкую подушку лицом. Зубы стучали, всё тело мелко дрожало, как осиновый лист. Он потрогал себя за лоб. Он был горячим.

«Не хватало только заболеть».

Ну и пусть, подумал Антон, сомкнув веки. Болезнь — это даже хорошо! Он просто немного поболеет, будут жар и рвота, а затем это кончится; однажды утром он проснётся и поймёт, что совершенно здоров, всё позади, и не было ничего из страшных событий последних дней. Да, пусть он будет болен…

Сон не дал ему избавления от тяжёлых мыслей — он просто заставил тело оцепенеть, в то время как разум продолжал медленно пульсировать, как маяк во мгле. Он лежал в таком пограничном состоянии, казалось, недели и месяцы, прежде чем услышал скрип отворяющейся двери. С трудом оторвав голову от подушки, он перекатился на спину, чтобы посмотреть, кто пришёл.

Это была Мари.

Первое, что он понял — в её облике произошли какие-то перемены. Потом до него дошло, что перемены заключались в том, что у неё появился этот самый облик. Вместо гладкой пустоты лица — глаза, нос, рот, губы, всё как полагается. В спальне было темно, и Антон не мог отчётливо различить её черты. Впрочем, уже то, что они имелись, заставило его выдохнуть с облегчением.

— Значит, теперь ты можешь говорить? — спросил он, и девушка ответила на чистом русском, без малейшего акцента:

— Да. Я могу.

— Замечательно! — обрадовался Антон. — Тогда уже можно обратиться куда надо, чтобы вернуть тебя домой… Как твой город назывался?

— Я не вернусь туда, — безразлично сказала Мари.

— Ну, тогда оставайся тут, — великодушно разрешил он. — Обживёшься, привыкнешь, а там, глядишь, и полюбишь матушку-Россию. Не так страшно у нас жить, как у вас на Западе малюют.

— Я не останусь.

Антону стало зябко.

— Не останешься… Куда ты тогда уйдёшь?

— Туда. Они ждут меня, — Мари сделала шаг вперёд. — Они ждут тебя. Ждут всех нас. Они хотят, чтобы мы прошли через бутылку. Я сопротивлялась им, как могла, но они сильнее.

Она подошла ещё ближе, и в мутном ночном освещении Антон увидел, что девушка плачет, и всё лицо мокрое от слёз.

— Не бойся, — пролепетал он, не в силах шевельнуть пальцем. — Никуда не надо идти. Мы останемся здесь. Мы со всем разберёмся. Всё будет хорошо. Ну же…

Слёзы из глаз девушки текли всё обильней, и цвет их переменился с прозрачного на вязко-чёрный. Обомлев, Антон смотрел, как её глаза оторвались от лица и скатились вниз, теряя форму, превращаясь в бурую жижу, смывая нос, будто его никогда не было. Остался только рот, из которого тоже текла чёрная желеобразная жидкость, и девушка без лица произнесла:

— Слишком поздно.

Она приподняла подол белой футболки. Трусиков на ней не было, и Антон увидел, как её белые бёдра сходятся в пустой участок кожи. Ни волосинок, ни впадинки. Между ног у девушки ничего не оказалось — та же абсолютная пустота, что на лице. Мари завернула футболку ещё выше, и Антон увидел на её солнечном сплетении выжженное клеймо: «ЭТА РАБЫНЯ ЯВЛЯЕТСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ ФОЛЭМА».

Мари наклонилась к нему — рот её тоже уже начал смываться крупными чёрными каплями — и успела прошептать два слова, прежде чем Антон взвыл и перекатился на дальнюю сторону кровати, нечеловеческим усилием разорвав путы сна. Не рассчитав сил, он грохнулся с кровати на пол и окончательно проснулся. Спальня была пуста, никакой Мари здесь не было, и лопатки, на которые он приземлился, возмущённо заныли. Кряхтя, Антон поднялся на ноги. Голова кружилась страшно, во рту пересохло, тело горело огнём. Хватаясь за стены, он вышел из комнаты и на цыпочках стал пробираться на кухню. В гостиной горел свет. Антон не удержался и заглянул туда. Девушка спала на диване в позе покойника, положив ладони на живот. В сознании вновь промелькнули её последние слова, сказанные, прежде чем губы почернели и превратились в пенящуюся чёрную жижу.

«Убей меня».

Пережитый кошмар не желал отпускать его. Антон выдул половину чайника, принял какие-то таблетки, которые нашёл в шкафу, и просидел на кухне целый час, пытаясь успокоиться. Но едва он закрывал глаза, как видение снова оживало: чёрный след от клейма на бледной коже девушки, глаза, выпрыгивающие из орбит и скатывающиеся по щеке… и два слова, прошептанные с искренней мольбой.

До утра ему удалось вздремнуть совсем чуть. Головокружение прошло: то ли таблетки помогли, то ли ночью болезнь была усилена впечатлениями от жуткого сна. Температура и недомогание остались, и Антон не стал готовить завтрак, хотя вчера весь день у него не было ни крошки во рту. Солнце, ненадолго появившись в разрыве туч низко над горизонтом, озолотило окна домов. Мари ещё спала, но Антон уже принял решение.

Лена подняла трубку после первого же гудка.

— Привет, это я, — торопливо сказал Антон. — Слушай, ты не могла бы заглянуть ко мне ненадолго по пути на работу? Я заберу тебя из дома, потом подвезу до университета. Буквально на пару минут, не больше.

— В чём дело? — по неважному голосу он понял, что прошлой ночью Лене тоже спалось плохо.

— Ты права. Я не могу её тут оставить. Я хочу сначала отвезти её в больницу, потом обратиться в полицию. Нужно, чтобы ты поговорила с ней и сказала об этом, чтобы она не испугалась.

— Хорошо, — живо отозвалась Лена. — Приезжай за мной.

Перед тем, как он оборвал связь, он успел услышать в динамике:

— Ты поступаешь правильно, Антон.

Он внезапно понял, что за всю суматоху вчерашнего вечера она ни разу не называла его по имени, и не смог сдержать улыбки. Настроение непонятно почему приподнялось.

Впрочем, улыбка недолго держалась на его лице. Солнце вновь зашло за тучи, и краски поблекли. Антон почувствовал, как грудь давит тревожное предчувствие, которое не имело ничего общего с предстоящим допросом в больнице и полиции. Сон вспоминался снова и снова, умоляющий шёпот висел над ушами. Ему казалось, что он чего-то не понял, упустил нечто очень важное. Антон раздражённо помассировал виски, чтобы избавиться от вновь накатившего головокружения, и вышел из комнаты, чтобы спуститься вниз. Мари ещё не проснулась, это было к лучшему.

Когда он вернулся через полчаса в квартиру вместе с Леной, девушка уже сидела в левом углу дивана — место, которое она прочно закрепила за собой, как котёнок песочницу. Пока Лена беседовала с Мари (если это можно было называть беседой), Антон отправился в кухню и снова припал к носику чайника губами. Пить хотелось до одури: горло уже через пару минут после глотка воды опять становилось сухим, как папиросная бумага. Он с упоением сделал добрую полудюжину глотков, прежде чем заметил, что вода имеет необычный привкус.

Необычный. Но до боли знакомый. В памяти проснулось воспоминание из детства — он лежит на кроватке, сраженный корью, а бабушка подносит к его лицу стакан с жёлтой настойкой из полевых трав.

Поперхнувшись, он разжал пальцы. Чайник упал на пол, и вода выплеснулась на линолеум — не прозрачная, а с отчётливым чернильным оттенком.

Антон перевёл взгляд на шкаф, где он вчера спрятал пакетик с порошком. Дверца шкафа была приоткрыта. Он хорошо помнил, что закрыл её плотно.

Он вцепился пальцами себе в горло, как будто это могло помочь изрыгнуть обратно всю гадость, которую он выпил. Но было поздно — фиолетовые грибы уже были в нём, растекались по его жилам, пленили дурманом тело и разум.

«Слишком поздно», — сказала Мари из сна.

И выжженное клеймо с неровными, красными от воспаления краями:

— Лена! — заорал Антон, выбегая из кухни. — Лена! Не подходи к ней, она опас…

Его крик перекрыл удивлённый женский возглас, перешедший в визг.

Он сидел посреди мерцающей дымки, подобрав ноги и обхватив их руками. Голову он положил на колени и безразлично смотрел на туман, обступивший его. Было холодно; когда он попытался оторвать друг от друга сцепленные пальцы, то обнаружил, что они окоченели. Он попытался встать, но и тут его ждал провал: тело перестало его слушаться и на все попытки шевельнуться отвечало только мелкой дрожью. Его на мгновение охватила паника — что, если контакт с телом ушёл навсегда, и он так и останется лежать в параличе, пока фиолетовая дымка будет постепенно разъедать его кожу, а потом кости? Отчаяние было таким острым, что он захрипел, насилуя застывшие воском голосовые связки, и стал биться, как попавшийся в сети окунь. В конце концов, замёрзшее тело постепенно стало возвращаться под его контроль. При малейшем движении суставы издавали хруст, будто в них кости перемалывались в порошок. Появилась колючая боль, которая заставила его заскрипеть зубами, но это было лучше, чем абсолютная нечувствительность, которая владела им минуту назад.

Наконец, он почувствовал, что может предпринять ещё одну попытку встать. На этот раз это ему удалось. Впрочем, когда он выпрямился, голова закружилась так резко, что он замахал руками, чтобы не потерять равновесия.

Антон, вспомнил он. Его зовут Антон. Вслед за именем из тьмы начали выплывать воспоминания — одно за другим, как караван, пересекающий пустыню.

Самым ярким сохранившимся в памяти образом была сцена, которую он увидел, ворвавшись в гостиную: Лена лежала на диване, на ней восседала девушка без лица и душила её. Лицо Лены было перепачкано фиолетовым порошком, она надсадно кашляла и брыкалась. Пустое место на лице Мари было гладким, лишь на лбу появились складки, выдававшие напряжение. Антон в два прыжка достиг дивана и отвесил Мари удар кулаком в правую щеку. Её голову мотнуло в сторону, но девушка без лица удержалась на Лене. Оторвав руки от её горла, она протянула их к Антону. Он хорошо запомнил её ногти, окаймлённые фиолетовыми краями. Второй удар пришёлся в челюсть Мари. Она упала на пол, как куль с мукой, и голова с глухим стуком ударилась о выступающий край дивана. В это мгновение в Антоне всколыхнулся стыд: дрался он в жизни всего несколько раз (последний случай был в ночном клубе, когда он ещё учился на первом курсе), но никогда прежде он не бил девушку, тем более в голову.

Отринув неуместные мысли, Антон наклонился над Леной и стал счищать её лицо от фиолетовой дряни: она хрипела и задыхалась, хватаясь за горло. Каждый раз, когда она выдыхала, из ноздрей текла жижа, образованная смешением слюны и порошка. Антону не нужно было гадать, что произошло: Мари подсыпала часть порошка в чайник — должно быть, за проведённое тут время поняла по звукам, что Антон частенько прикладывается к его носику. Когда он попался в эту ловушку, она вытащила из кармана брюк пакетик с остатками порошка и напала на Лену, заставляя её вдыхать отраву.

— Лена? — он провёл ладонью по её побледневшему лицу, убирая жижу. — Как ты?

Она перестала кашлять, но дыхание оставалось хриплым и тяжёлым: в трахее, должно быть, оставалось ещё много частиц порошка. Нос покраснел и расширился, на глазных яблоках выступили сетки сосудов. Лена смотрела мимо него в потолок, и грудь вздымалась и опадала очень медленно. Антона охватила жуть. Неужели она умирает?

— Ленусь? — он взял её за лицо и почти силой повернул к себе. Лена осторожно сглотнула слюну, поморщилась и выдавила из себя:

— Я же говорила, не называй меня больше так.

У Антона будто гора с плеч свалилась. Он вымученно улыбнулся и встал с колен. Нога задела руку Мари, которая валялась на полу, не подавая признаков жизни. Он опустил взгляд на неё и удивлённо замер: кожа девушки перестала быть белой и на глазах принимала синюшный оттенок, будто она прямо здесь, в квартире, принялась разлагаться. Он отскочил от неё, испугавшись, что вот-вот она схватит его за лодыжку, но Мари так и не шевельнулась. Зато пустое лицо, повернутое вбок и обрамленное растрепавшимися тёмными волосами, темнело и шло волнами, как в некачественном телевещании.

У Антона во рту стало очень сухо. Начиная от груди, по всему телу стало разливаться приятное щекочущее ощущение, такое знакомое и предвещающее погружение в кошмар.

«Она успела отравить нас. Чёртовы грибы уже в наших мозгах…».

— Лена, вставай, — сказал Антон. — Нам надо уходить…

Лена как раз приподнималась, схватившись рукой за спинку дивана. Перехватив взгляд Антона, она посмотрела на пол и как-то странно икнула. Потом кое-как встала и шагнула к нему. Он вовремя заметил, что её ноги стали подгибаться, и успел подхватить Лену. Впрочем, пол покачивался и под его собственными ступнями. А Мари всё преображалась — теперь возле дивана лежала не девушка, а нечто тёмно-фиолетовое, раздутое, в крапинках и пупырышках. Поддерживая Лену, Антон поспешил к выходу, но тут двери гостиной закрылись сами собой перед его носом, издав громкий скрип, как проржавевшие ворота. Одновременно все окна стали чёрными, словно кто-то выплеснул на них дёготь. День, который только начинался, мгновенно уступил место непроглядной ночи, в которой Антон с Леной остались вдвоём…

… если не считать большого неуклюжего существа, который поднимался на свои толстые ноги и издавал сиплый звук, похожий на дыхание больного пневмонией.

— Мамочка, — прошептала Лена. Она прижималась к Антону изо всех сил, и он чувствовал паническое биение её сердца. — Что происходит?

«Бабочек, я так понимаю, сегодня не будет», — обречённо подумал Антон, машинально поглаживая волосы Лены, чтобы хоть как-то её успокоить.

Пупырчатая тварь приближалась к ним, грузно переставляя подобия ног, а им было некуда отступать. Дверь гостиной пропала совсем, выродившись в гранитный обелиск со множеством высеченных надписей. Антон мог сказать, даже не читая их, что это список пропавших людей. Может быть, среди них уже были его с Леной имена.

— Закрой глаза, — сказал он девушке. — И не бойся. Это всё из-за грибов. Я уже принимал их, тогда всё так и было. Всего лишь галлюцинации — скоро их действие закончится, и мы проснёмся.

Поверила ли она? Или её острый ум даже в такой ситуации отказывался уступать своё первенство и воскресил в её памяти рассказ Мари со всеми подробностями? Антон не знал. Но Лена коротко кивнула и смежила веки. А он наблюдал за приближающимся к ним созданием, пытаясь справиться с рвотными позывами. Отвращение вызывал не только вид твари, но ещё и заплесневелый сладковатый запах, которым от неё несло. Когда кожа существа стала отслаиваться и спадать вниз, вонь стала такой выраженной, что от неё мутило. Тошнотворное действо заворожило Антона: он, не мигая, смотрел, как монстр сбрасывает пупырчатую оболочку. Под ней оказался гигантский рот с пухлыми губами, занимающий большую часть его тела. Губы на секунду сомкнулись, издав влажный причмокивающий звук, потом раздвинулись в широчайшей ухмылке, представляя взору красную горловину, которая уходила в бесконечность. Языка у существа не было. Оно придвинулось к Антону вплотную, приперев его и Лену к стенке.

«Бутылка, — осенило Антона. — Вот о чем меня пытались предупредить все те образы. Но я не слушался их, и теперь эта горластая уродина сожрёт нас обоих, и мы затеряемся в фиолетовом аду, как бедная Мари…».

Красный круглый коридор с живыми стенами простирался перед ним. Большие губы аркой высились сверху: они по-прежнему ехидно ухмылялись. Тварь знала, что им некуда деваться. На руке Антона почти без сознания повисла женщина, которую он тоже втянул в это безумие.

Он сделал шаг. Лена пока ещё была на ногах и шла, ведомая его рукой, не открывая глаз. Антон вспомнил, как он точно так же вёл под руку девушку без лица — она тоже покорно шла за ним, доверившись ему, но это её не спасло. Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как ноги снова перестают принадлежать ему самому, и его уносит всё дальше в это ненасытное горло — а может, уже пищевод? Или кишечник?.. Неважно. В бутылку стоит только войти, а дальше твоя воля уже ничего не решает, и всё идёт само собой.

Антон произнёс имя Лены, сам не зная, чего от неё хочет. Она слабо промычала что-то невразумительное, и он успокоился. Главное — она пока здесь, с ним, и он сделает всё возможное, чтобы их не разлучили. Он не даст им так легко забрать её, чтобы они истязали её, как Мари.

Он переоценил свои силы.

По сути, Антон «отключился» ещё до того, как они достигли дыры в конце пищеварительной системы монстра, которой заканчивалось путешествие. Нет, он не потерял сознание, но кто-то бесцеремонно ворвался в его разум и превратил его в безликого, безучастного наблюдателя, отняв у него все стремления и чувства. Это происходило постепенно — он ощущал, как в голове поселился незваный гость, и сначала пытался как-то противостоять ему, собирая волю в кулак, но силы были неравными, и вскоре само понятие «воля» стало выглядеть для Антона чем-то бессодержательным. Единственное, что у него было — это способность видеть, что происходит, отрешённо и холодно. Так видеокамеры на перекрестках смотрят на кровавую автокатастрофу, фиксируя каждый момент трагедии, но не участвуя в нём. Все мысли свернулись в мёрзлые комки, которые потом осыпались, как снежный замок под ураганом, и если что-то и осталось в сознании, так это единственная пульсирующая во тьме фраза, которая тоже имела терпкий фиолетовый оттенок.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

Утверждение казалось ему непререкаемой высшей истиной, заслоняющей всё. Лена, кажется, открыла глаза и что-то у него спрашивала, но Антон молчал, поглощенный единственной мыслью, которая сейчас только и имела значение. В синем сумраке мелькали силуэты, их обступающие. Лену оторвали от него — она кричала, отбивалась и пыталась убежать, но преимущество в фиолетовом тумане было на стороне местных тварей, и вряд ли ей удалось убежать хотя бы на десять шагов. Странно, но на самого Антона твари не обращали внимания, лишь большая крыса задержалась перед ним, присев на корточки. Антон увидел, что с тех пор, как он видел это существо в последний раз, в его облике произошли перемены — крыса обрела человеческое лицо, натянутое на морду. И глаза теперь были не сплошными чёрными бусами, а имели зрачок и голубую радужку. Оглядев Антона, крыса шлёпнула гибким длинным хвостиком себе по спине и убежала в туман.

Оставшись один, Антон некоторое время тупо простоял, покачиваясь вперёд-назад вместе с волнами, которые иногда проносились в дымке, потом сел и подобрал ноги. Голова стала ясной и кристально чистой, и даже преследовавшая его мысль о величии Фолэма больше его не тревожила. Холодное умиротворение охватило его, и он почувствовал, как медленно сливается с туманом, теряя те остатки самостоятельного существования, которые ещё оставались с ним…

Сколько времени прошло с того момента? Даже под страхом смертной казни Антон не смог бы ответить на этот вопрос, хотя бы примерно. Может быть, прострация длилась несколько минут, и та крыса всё ещё шныряла где-то поблизости. А могли пройти целые века — нет больше ни крысы, ни Лены, ни одного из его друзей и знакомых…

— Эй… — просипел Антон. Звук заглох почти сразу — плотная завеса тумана поглотила его. Но всё же собственный голос приободрил его. Он ещё цел. У него не отняли лицо или голос, он может двигаться. Может быть, не всё потеряно…

Он сделал несколько неуверенных шагов в тумане и остановился. Куда ему идти? Все стороны одинаковы — везде дымка, пронизанная призрачным синим свечением. Ни один звук, который мог бы послужить ориентиром, не пробивался сквозь неё. Антон зря напрягал слух в надежде услышать голос Лены. Сладкий запах, запомнившийся ему с прошлого визита, забивал нос — запах, который напомнил ему, что он вовсе не так одинок в этом призрачном океане, как кажется, и порождения этого края без солнца могут бродить под боком.

В конце концов, Антон пошёл, куда глаза глядят — другого выбора не было. Он надеялся, что в итоге куда-нибудь, да доберётся, как в прошлый раз. Тогда ему не пришлось долго ходить, чтобы увидеть запертую клетку, где крыса пожирала человека. Вспомнив об этом, Антон вздрогнул. Нет, не думать ни о чём, не размышлять — просто идти, идти и идти, резать это марево своим стылым телом и надеяться на лучшее…

Но отвлечься не получалось. Тишина и спокойствие способствовали полёту мыслей и воображения, и Антон раз за разом возвращался к моменту, когда от него уводили Лену. Где она сейчас? Что с ней сотворили? Он замотал головой, чтобы вытряхнуть оттуда плохие мысли, но напрасно: образы один страшнее другого заполняли разум, заставляя его сбивчиво дышать.

Первые минуты Антон ещё пытался удерживать в себе показания внутреннего компаса, чтобы идти по воображаемой линии, ведущей строго вперёд, но вскоре окончательно запутался и махнул на это рукой. Иногда ему казалось, что он уловил шевеление за дымкой недалеко от себя, но, скорее всего, это были лишь переливания светящегося тумана. Скоро он перестал обращать на них внимание и просто делал шаг за шагом, уходя глубже в фиолетовое царство. Поверхность под ногами оставалась идеально гладкой и матовой, как в офисе. Воздух теплее не становился: Антон то и дело дышал на свои пальцы, когда они снова начинали неметь. Щеки первое время горели огнём, потом потеряли чувствительность. Интересно, подумал Антон, может ли он тут замерзнуть насмерть после многих часов бесплодных блужданий, как неудачливый турист в зимней тайге?

Потом он увидел свет.

Поначалу он принял огонёк, появившийся слева от него, за очередной мираж. Но, в отличие от предыдущих видений, этот свет не рассеялся сам собой после нескольких шагов, и Антон приободрился. Через минуту он уже почти бежал к неяркому сиянию, который тоскливо пробивался через туман. Огонёк рос быстро — похоже, он располагался не так далеко. Антону понадобилось около пяти минут, чтобы добраться до его источника. Им оказался фонарный столб. Конструкция была будто выдернута из городской улицы и осторожно перенесена сюда — так садоводы пересаживают кустики. Линий электропередач видно не было, но это не мешало лампе под чёрным абажуром изливать сияние. Прямо под столбом в узком кругу света стоял металлический стул с высокой спинкой. Подойдя к нему, Антон с ужасом увидел под стулом большое тёмное пятно. Кровь — а что это ещё могло быть? На засохшей луже валялись обрывки толстой верёвки. Кровавая лужа была обильно усеяна какими-то крошечными деталями, напоминающими втулки. Наклонившись, Антон понял, что эти «детальки» — человеческие зубы, выдранные с корнем.

— Господи, — прошептал он, ощущая шествие мурашек по спине.

Одно лишь обстоятельство немного ободряло его: какие бы ужасы ни творились в этой пародии на стоматологический кабинет, это было очень давно. Старая кровь успела въесться в пол, обрывки верёвок, которыми был связан «пациент», прогнили, на ножках стула проступала ржавчина. Лену не могли привести сюда, иначе все следы пыток были бы свежими. Хотя это если он не просидел в кататонии слишком долго…

«Зачем они это делают? — Антон ещё раз оглядел место кровавого действа, кусая губы. — К чему им калечить людей, лишая их частей тела? Какой в этом смысл?».

Ответов у него не было. А были ли они вообще? Может, этим тварям нужно только одно — наслаждаться страданием тех, кого они истязают. Разве это было бы так уж удивительно?

Лампа на фонарном столбе зашипела и погасла. Пару секунд красная нить накаливания была видна во тьме, потом и она остыла и перестала давать свет. Антон резко обернулся, уверенный, что пока он рассматривал это место, за его спиной появился нежеланный гость, замахнувшийся для удара. Ведь если гаснет свет — это верный признак того, что нечисть рядом. Это он усвоил с детства, с тех осенних вечеров, когда бабушка рассказывала ему сказки на ночь…

Гость и правда был, но немного меньшего размера, чем он ожидал. Антон поначалу его и вовсе не увидел. Лишь когда рука, лежащая на полу, дала о себе знать нетерпеливым постукиванием, он опустил взгляд и удивлённо моргнул. Рука была оторвана по локоть, пальцы её безостановочно сжимались и разжимались. Когда Антон обратил на неё внимание, она подняла указательный палец и согнула его несколько раз в недвусмысленном жесте: «Следуй за мной». После чего развернулась, ловко перебирая пальцами, и стала уползать в туман. Антону ничего не осталось, кроме как идти за странным проводником. Тот двигался очень быстро — ему пришлось пуститься чуть ли не бегом. Слишком близко подходить к себе рука не давала, а когда Антон отставал, то останавливалась и раздражённо поворачивалась к нему кистью. В один из таких моментов Антон увидел то, что заставило его сердце болезненно ёкнуть. Ногти на кисти руки были окрашены лаком клубнично-розового оттенка. Этот цвет он бы не перепутал ни с чем другим — даже в неверном фиолетовом сумраке.

Не может быть!

Отчаяние возобладало Антоном. Он застыл, как сломанный механизм, так и не сделав очередной шаг за проводником. Рука ждала его, время от времени потирая указательный палец о средний, будто почесывалась. Каким-то одной ей известным образом узнав, что Антон стоит на месте, она недоуменно поползла назад.

— Не подходи! — взвизгнул Антон и отшатнулся. Рука дёрнулась, как от удара, потом опять начала усиленно жестикулировать: следуй за мной, иди ко мне, пойдём со мной. Алые ногти мелькали и исчезали. Трясущийся Антон в ответ тряс головой из стороны в сторону, как будто рука могла это увидеть.

Неизвестно, к чему привела бы эта ситуация, если бы Антон вдруг не почувствовал дрожь под ногами. Пол сотрясался от поступи громадного существа. Определить, с какой стороны оно приближается, было невозможно. Рука тоже ощутила это: воспользовавшись замешательством Антона, она подползла к нему, уцепилась за краешек брюк и стала отчаянно дёргать. Он едва подавил желание хорошенько пнуть по ней. Но что-то в голове подсказало, что сейчас лучше идти, куда рука просит: если он нарвётся на эту тварь, под которым качается пол, то может ничего хорошего для себя не ждать. Немного помедлив, он, наконец, избавился от оцепенения и побежал туда, куда его дёргала рука Лены. Та быстро сползла на пол и в мгновенье ока перегнала его. Шаги неведомого существа стали отдаляться, а вскоре перестали быть слышны вовсе.

Антона стала одолевать одышка. Холодный сладковатый воздух наполнил лёгкие серебристыми иголками. Рука тоже сбавила темп, но она явно делала это не от усталости, а соответствуя скорости своего спутника.

Дальше они шли без приключений. Один раз Антон увидел поодаль свет, напомнивший ему о давешнем фонарном столбе, но большого желания идти туда, чтобы узнать, что за пыточная мастерская под ним устроена, у него не возникло. Туман, кажется, немного поредел — если раньше за десять метров нельзя было различить ни зги, то большую клетку впереди он увидел задолго до того, как приблизиться к ней.

— Антон!

Лена прижималась лицом к металлическим прутьям, будто хотела протиснуться сквозь них, но щели решетки были слишком узки, и эта затея была обречена на провал. На Лене была та же одежда, в которой она утром прибыла в его дом — светлая деловая блузка, чёрная юбка ниже колен, туфли на низких каблуках. Причёска сбилась, и рыжие волосы в беспорядке сыпались на плечи. Все органы на её лице, к громадному облегчению Антона, были на месте. И клетка, в которую она была заключена, не шла ни в какое сравнение с той, в которой он нашёл Мари — она была не менее двадцати шагов в ширину и была похожа на просторную комнату.

— Антон, это ты?

— Да, это я, — он подбежал к ней. Усталость забылась, он почувствовал прилив сил. — Как ты?

— У меня… всё в порядке.

Её голос был странный, натянутый и в то же время нарочито ровный. За то время, пока Антон встречался с Леной, он научился определять, что если она говорит таким тоном, значит, что-то очень нехорошо.

— Лена, Леночка, — он погладил её по лицу, чтобы удостовериться, что она действительно тут, что это не злая шутка синего тумана. — Всё будет хорошо, мы выберемся. Я сейчас открою эту чёртову клетку…

Он протянул к ней свою руку через прутья, но Лена не сделала ответный жест. Глаза её увлажнились. И тут эйфория, накрывшая ум Антона, исчезла, как утренняя роса. Он внимательно посмотрел на неё и открыл рот.

— Они просто отвалились, и всё, — сказала Лена так, как будто речь шла о сломанной вешалке. Она беспомощно приподняла культи и коснулась ими решетки. Длинные рукава блузки свисали бесформенным тряпьем.

Оторванная рука осторожно тронула ногу Антона. Должно быть, это был своеобразный успокаивающий жест, но он едва не подпрыгнул.

— Даже больно не было, — удивлённо продолжала Лена. — Сидела тут, выплакала все слёзы, потом захотела почесать щеку — а правая рука возьми да оторвись по локоть. Ну и левая за ней, когда я попыталась придержать ею правую… Они оба лежали передо мной, как в фильмах ужасов, потом ещё и шевелиться начали.

Говоря это, она всё постукивала культями о прутья.

— Лена, не стоит сейчас рассказывать…

— Они были как маленькие дети. Сначала я боялась их до потери пульса, но потом поняла, что они вовсе не злые. Ты бы видел, как они тут дурачились. Едва поняли, что их двое, так тут же принялись колотить друг друга, царапаться, а потом помирились и стали пожимать кисти один другому. Я смеялась, пока колики не начались, — Лена улыбнулась. — А потом они полезли ко мне на колени. Совсем как наша старая Мурка. Только я, конечно, не могла их погладить. Зато могла говорить с ними. Я сначала рассказывала им сказки, какие помню, но им было не очень интересно. Тогда я стала говорить о себе, о том, как я попала в это место. Это им понравилось больше, они слушали и просили ещё. Показывали большой палец.

Лена засмеялась и посмотрела под ноги — рука, которая привела Антона, пролезла в клетку и нежно почесывала ей лодыжку.

— Когда они поняли, что я не могу выбраться сама, а где-то есть человек, который может мне помочь, они сразу воодушевились. Принялись бегать, скакать, показывать мне знак победы. И вместе убежали от меня, только помахали в последний раз. Я думала, что больше их не увижу, — она присела на корточки и вытянула культю к оторванной руке. Та приподняла кисть и коснулась того места, куда она раньше была прикреплена. Лена улыбнулась уголками губ и поднялась:

— Значит, она всё-таки нашла тебя?

Антон, лишившийся на время дара речи, кивнул.

— Ты не видел её левую подружку?

— Н-нет, — с трудом выговорил он.

— Надеюсь, её не поймали те монстры, — озабоченно пробормотала Лена. — Не хотелось бы такого. Она очень милая, да и в конце концов, это же моя рука. Может, если мне удастся сохранить их при себе, врачи смогут пришить их обратно. Как вырезать что-то из чрева, в этом они мастера, посмотрим, на что ещё они годны…

— Лена, послушай, — перебил её Антон. — Нам надо уходить. Помоги мне найти дверь у этой клетки.

— Никакой двери тут нет, — сказала она. — Они сбросили меня сверху.

— Сверху? — Антон посмотрел вверх. У клетки не было потолка — прутья вырастали железным кустарником до семи метров в высоту и там обрывались, превращаясь в острые копья.

— Ну да. Та крылатая тварюга просто подняла меня в когтях, потом влетела в клетку и выпустила меня. Хорошо, что рёбра не переломала.

«Что ещё за летающая тварь?». Вопрос был готов вырваться сам собой, но в последний момент Антон сдержался: Лена и так рассказала слишком много. Если ей позволить и дальше погружаться в ужасные воспоминания, то она может впасть в истерику.

Он взялся за прутья решетки и попробовал развести их в стороны. Ничего не получилось — металл был жёстким и прочным. Чтобы погнуть такое, трактор нужен. Но если двери в клетке нет, то как вызволить Лену оттуда?.. У Антона засосало под ложечкой. Чтобы не подать виду, он притворился внимательно разглядывающим устройство прутьев.

— Знаешь, а может, вытаскивать меня вовсе не обязательно, — заметила Лена.

— Ты о чём?

— Если подождать, то я могу убежать по частям. Отвалятся ноги, потом голова, туловище на две части разделится — тогда я уже вся смогу пролезть через решетку. А тебе останется только собрать всё это, как конструктор «Лего».

— Лена, прошу тебя, не сходи с ума, — Антон поморщился. — Дай подумать. Я сейчас что-нибудь придумаю…

Рука выбежала из клетки и, сжав кисть в кулак, несильно стукнула Антона по щиколотке, снова пустив ему холодок по позвоночнику. Впрочем, на этот раз страх быстро сменился раздражением.

— Ну что опять? — спросил он у руки, который вытянул указательный палец и нервно постукивал мизинцем по полу.

— Там кто-то есть, — сказала Лена.

Антон оглянулся, готовый к худшему.

Он узнал этот силуэт сразу — в конце концов, это было первое, что он увидел в этом пространстве, когда в первый раз принял фиолетовые грибы. Теперь тот позавчерашний день, когда он ещё не совершил необратимых ошибок, казался Антону полузабытым сном, но его он отлично помнил. Это торжественное парение в воздухе, эта идеально круглая форма, этот остановившийся взор, который преследует тебя из варева дымки…

Глаз.

Липкий страх накатил, как цунами, захлестнул всё сознание — и отхлынул назад. На Антона вдруг напало звенящее спокойствие. Он попался, и на этот раз ему некуда бежать. Не остаётся ничего другого, кроме как вступить в противостояние с этим галлюцинаторным существом, чего бы это ему ни стоило. Пусть он проиграет вчистую, и потом его прикуют цепями, чтобы гигантская крыса жрала его лицо заживо — пока Лена жива, и он может что-то сделать для неё, он не убежит…

Антон сжал кулаки, глядя на приближение монстра. Проскочило сожаление, что он не догадался с утра положить в карман свой перочинный нож — в руках имелось бы хоть какое-то оружие…

Глаз остановился. Антона от него разделяло всего несколько шагов, и человек видел, как сужается большой чёрный зрачок, изучая его, как под микроскопом.

— Антон, — тихо позвала Лена.

Должно быть, зрачок — его слабое место, размышлял он. Если повредить центр, то он больше не сможет видеть — то есть считай, что будет выведен из строя. Да и вообще, что эта несуразная тварь может ему противопоставить? У него ведь нет ни зубов, ни клыков, вообще ничего, чтобы представлять угрозу…

— Антон, ты меня слышишь?

— Да, — сказал он, не оборачиваясь.

— Он нам не враг.

— Что?

— Левая рука. Она говорит, что этот… глаз… он не хочет нам зла.

Антон позволил себе на миг отвлечься: посмотрел на вторую руку, которая бодро подбежала к Лене и попеременно то поднимала большой палец, то указывала в сторону глаза, который по-прежнему ничего не предпринимал. Правая рука лежала в сторонке, скептически потирая ладонь мизинцем.

— Это она привела его сюда? — недоверчиво спросил Антон. — А откуда она знает, что он не враг?

— Должно быть, как-то понимает, — в голосе Лены не было большой уверенности.

— А вдруг она ошибается? Он мог ввести её в заблуждение.

— Но он вроде бы не собирается нападать, — Лена кивнула в сторону глаза. Тот чуть повернулся, уставившись на девушку. Чёрное пятно зрачка увеличилось. Что это означало, Антон не имел ни малейшего понятия. И расслабляться он не собирался.

— Я видел его здесь в свои первые визиты, — скороговоркой произнес он. — Он преследовал меня. Когда я спасал Мари, глаз хотел остановить меня, несся за мной аж до порога моей квартиры…

Он запнулся, сообразив, что этот случай далеко не так однозначен, как ему раньше казалось. Ведь Мари Сорса из Финляндии («ЭТА РАБЫНЯ ЯВЛЯЕТСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ ФОЛЭМА») оказалась совсем не той, за кого он её принимал, разве не так? И все неприятности начались с того, как он вытащил девушку без лица отсюда и привёл в свой дом. Причём это ему удалось подозрительно легко — ни одна местная тварь даже не пыталась ему помешать, только глаз старательно гнался за ними…

— Чёрт побери, — потрясённо прошептал Антон. — Значит, ты…

Глаз подплыл ближе, и он ощутил на своём плече горячее дыхание Лены.

— О чём ты говоришь? — тихо спросила она.

— Это её глаз, — сказал Антон. — Глаз Мари. Он отделился от неё, когда она была в клетке. Как… как твои руки.

Мгновенно он представил, как в синих просторах где-то бродят остальные части лица финской девушки — второй глаз, нос, её губы, язык, брови. Да уж, до такого даже Гоголь вряд ли смог бы додуматься…

— Но почему он такой большой? — голос Лены вырвал его из разыгравшейся фантазии, в которой он уже видел, как случайно встретившие друг друга части лица безуспешно пытаются вновь стать единым целым.

— Я не знаю. Может быть, нам так только кажется?

— Но он же размером с половину меня… Ой, смотри-смотри, полетел! — вскрикнула Лена. Глаз действительно начал набирать высоту. Он и раньше не касался пола, но теперь взлетал вверх без усилий, как воздушный шар, наполненный гелием. Вместе с тем он чуть наклонился вниз, чтобы держать Антона и Лену в поле зрения. Руки доброжелательно помахали глазу вслед.

— Куда это он? — растерянно спросил Антон. Глаз воспарил над железными прутьями и сместился вперёд, попав на территорию клетки.

— Боже мой, он спускается, — у Лены застучали зубы. — Он идёт ко мне! Зачем он это делает?

— По-моему, он хочет вытащить тебя оттуда.

— Что?!

— Лена, подумай, — он коснулся её щеки. — Он ведь может летать, так? И он достаточно крупный, чтобы поднять с собой вес. Если ты как-то зацепишься за него…

— Нет! — воскликнула Лена. Глаз тем временем почти достиг пола и повис, выжидательно вонзив взор в девушку.

— Лена, это твой единственный шанс спастись…

— Чёрт возьми, Антон, чем ты думаешь? У меня нет рук! Как я, по-твоему, должна ухватиться за него? — она приподняла культи и потрясла ими. Пустые рукава закачались, как шторы у открытого окна.

— М-м-м… — действительно, Антон об этом не подумал. Он представил Лену, седлающего глаз, как коня, но картина получилась такой нелепой, что он предпочёл забыть о такой идее. Он беспомощно смотрел на глаз, который неподвижно висел рядом с Леной, и вдруг ему почудилось, что он движется, но… как-то странно.

«Нет, не движется, — поправил его внутренний голос. — Он увеличивается».

И это было так. Лена стояла к глазу боком, поэтому не замечала этого, но Антон отлично видел, как тот с каждой секундой разбухает, как будто в него закачивают воздух. Гладкая поверхность вибрировала, все детали строения увеличивались вместе с глазом — провал зрачка, линии на радужке, красноватые сосуды, даже тёмные пятна внутри. Изменение размера не было равномерным — оно шло то быстрее, то медленнее. Антона посетила мысль, что глазу такой фокус, должно быть, даётся нелегко.

Лена что-то сказала ему, и Антон ответил коротким движением головы. Лена повернулась, увидела глаз, который к тому времени успел увеличиться раза в полтора, и замолчала. Даже руки, казалось, зачарованно следили за этой метаморфозой: они обе напряженно вцепились в прутья и иногда только подергивали пальцами.

Через минуту глаз уже достиг роста Лены, и ей пришлось потесниться в угол. Мелкие морщины, которые раньше можно было заметить на его поверхности, исчезли бесследно. В отверстие зрачка теперь можно было просунуть голову. Вибрация становилась всё более частой — из-за этого казалось, что нелепое существо перед ними бьётся в судорогах. Антон услышал очень тихий звук, будто где-то далеко порвалась туго натянутая гитарная струна, и тут же на белке глаза расплылось алое пятно. Лена шумно выдохнула.

«А он не лопнет? — Антон, чувствовал, что теперь он и сам близок к истерическому припадку. — Боже, да если он лопнет, то зальёт содержимым всю клетку!».

Глаз не лопнул. Достигнув двухметрового диаметра (в таком виде он был очень похож на детский ярмарочный шатёр), он перестал увеличиваться. От пола его по-прежнему отделяло расстояние в локоть. Глаз плавно повернулся к Лене, зрачок расширился.

— Забирайся на него, — услышал Антон свой изменившийся голос. — Теперь ты можешь просто лечь на него, и он вынесет тебя оттуда.

— Но мои руки… — Лена облизнула губы.

— Ты сможешь это сделать без них, — заверил её Антон. — Давай, попробуй. У тебя получится.

Сказать было легче, чем сделать. Может быть, если бы Лена потеряла свои руки давно, и у неё было время как следует натренировать ловкость ног, это было бы пустяковым делом. Но в нынешних условиях для неё забраться на двухметровый шар было почти невыполнимой задачей, хотя сам глаз делал всё возможное, чтобы помочь ей — опустился на пол и даже слегка приплюснулся. Но всё было тщетно, пока Антон не додумался позвать Лену ближе к решетке и приподнять её. Не так давно ему уже выдался случай носить её на руках. Антона поразило, насколько Лена стала легче. Неужто руки были так тяжелы, что она теперь стала весить, как маленькая девочка?

Наконец, всё получилось. Лена легла на глаз животом вниз — её ноги закрывали обзор зрачку, но глаз ничем не выразил своё недовольство. Он медленно взлетел вверх, держась почти вплотную к решетке (должно быть, считал, что так будет безопаснее для Лены), осторожно перевалился через острые края и опустился на пол. Девушка не издала ни звука, пока глаз был в воздухе, лишь издала протяжный полустон-полувздох, сползая со странного транспорта на твёрдую опору. Руки торжественно зааплодировали, не жалея ладоней друг друга. Бросившийся к Лене Антон увидел, что она прокусила губу до крови, но, похоже, сама этого не осознавала.

— Спасибо, — сипло сказала она глазу, который стал сдуваться до прежних размеров. — Чем бы ты ни был… спасибо.

Глаз ответил равнодушным взглядом. Антон, тоже благодарно кивнул ему, помогая встать Лене на ноги. Она дёрнула головой, откидывая за плечо упавшие на лицо волосы, и спросила:

— Что будем делать теперь?

— Нужно найти выход, — сказал Антон. — Я как-то в прошлый раз выбрался отсюда — значит, мы можем сбежать и теперь.

Он умолчал о своей догадке, что в предыдущий визит ему просто позволили уйти, не чиня препятствий.

— Где находится выход? — спросила Лена. — Как он выглядит?

— В тот раз это была дверь, — ответил Антон без уверенности. — Мы с Мари просто бежали и наткнулись на неё. А где она находится… да чёрт его знает. Помню только, что там неподалеку были такие же клетки, только поменьше.

— Смотри, — шёпотом перебила его Лена. — Он, кажется, зовёт нас за собой.

И вправду, глаз удалялся — пятился назад, не отворачиваясь от них. Смысл жеста смог бы понять даже дурак. Антон ощутил облегчение. Ну, конечно! Глаз ютится в этом фиолетовом мире очень давно и, должно быть, изучил всё до мелочей. Им c Леной нужно просто идти за ним, и он приведёт их к заветному спасению.

— Пошли, — взволнованно сказал он и машинально протянул к Лене руку. Он тут же опомнился и убрал её, но она, конечно, заметила.

— Пошли, — вторила она, но только обращаясь к своим отделённым рукам. Те засуетились, подбежали к ней — ни дать ни взять болонки, боготворящие свою хозяйку. Антон даже украдкой улыбнулся — ничего не мог с собой поделать.

Они двинулись колонной, не отставая друг от друга ни на шаг, чтобы не потеряться в фиолетовом тумане. Шествие возглавлял глаз (убедившись, что все поняли его правильно, он перестал пятиться и поплыл в более привычном для себя положении, так что Антон теперь видел его заднюю половину, без зрачка и опутанную сетью больших и малых сосудов). За ним шёл Антон, то и дело оглядываясь на Лену. Лена ничего не говорила; взгляд у неё был тусклым, но вполне осмысленным, и она иногда слизывала с прокушенной губы капающую на подбородок кровь. За ней ползли руки — сначала левая, потом правая, которая замыкала колонну.

«Если мы выберемся из этой передряги, — мысленно пообещал Антон сам себе, оглядываясь на Лену и видя её волосы, прилипшие к щекам, — я выясню через Женю, откуда на самом деле берётся эта дрянь. Пусть даже мне потребуется не один год, я найду месторождение этой отравы и всё спалю к чёртовой матери».

Уйдя в свои мысли, он немного замешкался; вместе с ней сбавила шаг и Лена. Правая рука, не ведающая об этом, обогнала хозяйку и врезалась в ногу Антона. Он недоумённо посмотрел вниз, и рука тут же виновата отбежала назад. Он проводил её взглядом, и у него возник вопрос, от которого у него скрутило живот — неужели всё так и останется, даже если они с Леной спасутся? Когда он вытащил Мари к себе, лицо к ней не вернулось. Значит ли это, что Лена тоже останется калекой? А может быть, её руки тоже перекочуют в реальность и будут жить в её доме на правах домашних любимцев? Думает ли сама Лена сейчас об этом, когда следует за ним и дышит ему в затылок?

Какой бред! Антон нахмурился, стараясь отогнать навязчивое видение — Лена в домашнем халате месит тесто на столе, но вместо рук у неё протезы-крюки. И пока она занята выпечкой, в ванной комнате её руки старательно прополаскивают в тазике одежду, экономя время хозяйки…

Бред, это да. Но слишком близкий к тому, чтобы стать реальностью. Антон не мог так просто избавиться от своих фантазий, потому что на сей раз этот фиолетовый мир не казался фантазией. Во время первого и даже второго приёма грибов он чувствовал зыбкость кошмара. Даже в худшие моменты он ощущал свою связь с тем настоящим миром, где он родился. Он знал, что всё вокруг нереально. На этот раз ничего подобного не наблюдалось. Сознание было кристально ясным, ничто не намекало на сон или спутанность разума из-за наркотика. Этот туман, эти существа, он сам — всё было на самом деле.

Глаз вдруг перестал двигаться, и Антон едва не впечатался в него лицом. Следом за ними остановилась вся процессия.

— Что случилось?

Глаз резко развернулся. Зрачок был широким настолько, что занял почти всю радужку. Ничего хорошего это явно не сулило.

— Почему … — начал Антон, и тут глаз наехал на него, едва не сбив с ног. Возмущённый возглас готов был сорваться с его губ, но ещё один взгляд на панически пульсирующий зрачок остановил его.

Тихо. Вот что глаз хотел сказать им. Где-то близко была угроза.

Антон повернулся к Лене и приложил палец к губам. Она слизнула кровь с губы и быстро кивнула. Руки тоже перестали шевелиться — так они и стояли фантастической инсталляцией несколько секунд, вслушиваясь в тишину.

«Что же он заметил? — размышлял Антон, прикрыв глаза. — Ничего ведь не изменилось, всё по-прежнему тихо…».

Нет. Был шорох. Почти неслышный, почти не раздражающий слух, но всё же уловимый. И он шёл не из одного места, а из всех направлений сразу.

Их окружали.

Глаз бросился вперёд. Он мгновенно сжался до размера футбольного мяча: наверное, для лучшей маневренности. Антон задержался всего на три-четыре секунды, чтобы поднять на руки Лену. На этот раз её лёгкость была ему на пользу. Лена вертела головой из стороны в сторону, пытаясь понять, откуда исходит угроза. Антон бежал, как мог, но всё равно стал отставать от проводника. Чёрный круглый силуэт был пока виден в тумане, но ещё минута, и он заблудится…

Что-то ударило его в ногу. Опять эта проклятая рука! Антон склонил голову, процеживая: «Брысь!» — но увидел, что это не рука. Рядом с Антоном бежала серая тварь и улыбалась ему крысиными зубами на человеческом лице.

— Стой на месте! — выкрикнула крыса визгливым высоким голосом. — Нас тут много, всё равно не уйдёте!

Антон не стал тратить время на ответ — он прибавил скорости, прижимая Лену к себе. Но тут из тумана впереди вынырнула ещё одна мохнатая тварь, доходящая ему до колен, и перегородила путь. Антон не успел среагировать: споткнувшись, он упал лицом вниз, по пути извернувшись, чтобы не придавить Лену. Колено выстрелило острой болью, и он заскрипел зубами.

— Отлично сработано! — выкрикнула крыса с человеческим лицом. Тварь, к которой она обращалась, самодовольно пискнула.

Антон поднялся на колени, не отпуская Лену. Она шептала ему в ухо беспорядочные слова, но он их не слышал. Всё его внимание было переключено на то, что происходило вокруг них: из тумана появлялись всё новые и новые крысы, которые смыкали кольцо вокруг них. Десятки. Потом сотни. Одни были пухлыми и дородными, а другие — облезлыми, истощенными. Но все глазки-бусинки были обращены на них.

«Вот и закончен побег». Из-за горечи, которая отозвалась болью в ушах, Антон даже всхлипнул вслух. Он смотрел, как крысы расступаются, давая дорогу своему предводителю — исхудалому грызуну, который носил краденое лицо.

— Отдай нам её, — сказала крыса. Ухмылка пропала с лица, и теперь оно вновь стало тем, чем являлось на самом деле — посмертной маской покойника. — Ты не должен был освобождать её.

— Нет, — хрипло сказал Антон. Лена зашевелилась в его руках, и он крепче сжал её в объятиях.

— Мы её всё равно возьмём.

— Попробуйте.

Сверху раздался хищный клич, напоминающий рев льва. Лену словно пробило молнией: Антон почувствовал, как её кожа мгновенно покрылась пупырышками. Она знала этот звук.

Из-за фиолетовой дымки вылетела ещё одна крыса — только крупнее раз в пять, чем остальные, и толстая, как бочка. За её спиной трепыхались тонкие перепончатые крылья. Казалось удивительным, как такая нежная конструкция удерживает всю эту бесформенную серую массу на лету. Задние лапы у существа почти атрофировались, зато на мощных передних были птичьи когти. В когтях летучая крыса сжимала глаз, заплывший кровью.

Крыса с человеческим лицом вскинула голову и противно пискнула. Его писк подхватили остальные; Антон едва не оглох. Летучая крыса подлетела к толпе подпрыгивающих серых тварей и выпустила глаз из когтей.

— Нет! — закричали Антон и Лена одновременно.

Глаз исчез в мятущейся толпе. Раздались отвратительные хлюпающие звуки, а потом — треск, будто рядом раздирали платье на куски. Но всем удовольствия отведать глаз не выпало, и всего через десяток секунд крысы разочарованно подались назад. Немногие из них удовлетворённо облизывали усики тонкими язычками. Глаз пропал, будто его и не было.

Крыса-предводитель не принимала участие в этом недолгом пире — она не отводила взгляд от Антона, который оцепенел от ужаса.

— А ведь то же мы можем сделать с тобой, — с угрозой выговорила она. — И намного, намного медленнее. Ты видел, как это бывает.

У Антона потемнело в глазах. Всё вокруг расплылось в одном синем пятне, за исключением мёртвого лица, которое смотрело прямо на него.

— Нет, — сказал он. — Не отдам.

Лена попыталась отстраниться от него, упираясь культями в грудь:

— Антон, я…

— Не отдам! — страшно закричал он. По рядам крыс прошло волнение.

«Это конец. Сейчас тварь даст им знак, и они все набросятся…». Он даже перестал дышать.

— Эта женщина не твоя, — сказала крыса, наклонив голову вбок. — Она рабыня Фолэма. Ты не можешь этого изменить. Нам не нужны мужчины — во всяком случае, сейчас. Просто отдай её, и ты вернёшься в свой мир. Такое мы позволяем редко.

Он молчал. По вискам покатился пот, зубы стучали так, что болели дёсны. Лена подняла голову и прошептала ему в ухо:

— Антон, отдай им меня. Их слишком много, мы ничего не можем сделать. А так ты хотя бы вернешься домой…

На кратчайший миг он почувствовал, как лёгкие набирают воздух, чтобы исторгнуть из горла слово согласия. Но наваждение прошло, и из него вышло совсем другое слово, столь же короткое:

— Нет.

Лена печально вздохнула. Её губы снова коснулись её, но вместо протеста, которого он ждал, она коротко, но нежно поцеловала его в мочку уха.

Обернувшись к своей бессчётной армии, крыса с человеческим лицом издала решительный писк, и твари бросились вперёд, как спущенные с цепи овчарки. Антон начал подниматься с колен, чтобы отшвыривать их от себя ногами, но не успел: они налетели, как серая вонючая волна, и опрокинули его вместе с Леной. Миг — и его отделили от неё, облепили все конечности, как полипы, пригвоздили к полу. Он услышал крик Лены и закричал сам, но рот тоже тут же забила тёплая шевелящаяся живая масса, и крик захлебнулся. Теряя сознание, он последним безумным усилием раздавил зубами крысу, залезшую ему в рот, но вместо крови в горло потекла вязкая склизкая масса, отдающая приторной сладостью. Он не успел удивиться этому, ибо сознание покинуло тело.

Но даже в беспамятстве крысы не оставили его в покое. Они роились в пустоте, в которой он парил. Иногда они тащили за собой Лену за волосы. Серые крысы, чёрные крысы, коричневые, фиолетовые; они заполонили Вселенную, заняв весь доступный вакуум. Он не мог избавиться от них. Когда Антона охватывала горечь, он тянулся к ним, чтобы раздавить. Иногда даже получалось, но твари, которых он убивал, осыпались вниз фиолетовым порошком, и там возрождались снова, как ни в чём не бывало.

Наконец, ему удалось выкарабкаться из этого тягучего пространства. Он пытался шевелить руками и ногами, но ему это не удалось, как и во время прошлого пробуждения. На этот раз дело было не в холоде: он чувствовал свои конечности, но они стали тяжелыми, будто налитыми ртутью. Он лежал на спине, раскинув руки и ноги, и как бы ни пытался дёргаться, всё было тщетно. «Как препарируемая лягушка», — с отвращением подумал он.

— Очнулся? — спросил знакомый тонкий голосок. Антон скосил глаза влево. Крыса с человеческим лицом сидела в двух шагах и ковырялась передними лапками в зубах.

Справа раздался писк. Там была ещё одна крыса, больше первой и более упитанная, с обычной крысиной мордой. Она с любопытством разглядывала Антона, сжимая в лапке кончик собственного хвоста.

— Ему не терпится приступить, — сообщила первая крыса и одним прыжком вскочила на живот Антона. Когти царапали кожу у пупка сквозь рубашку. — Я его понимаю. Когда я отдирал лицо от того беловолосого, то просто горел от возбуждения.

— Что с Леной? — сипло спросил Антон.

Крыса переместилась ему на грудь, касаясь своим лицом его подбородка. С такой близи было видно, что мёртвая содранная кожа начинает отслаиваться и шелушиться. Воняло просто ужасно.

— Ты о той женщине? — крыса принялась непринужденно тереться носом о его щеку. — Ты её больше не увидишь. Её забрал Фолэм.

— Кто такой Фолэм? — Антон пытался повернуть голову набок, чтобы хотя бы так уйти от крысиной вони, но шея превратилась в камень.

— Фолэм — это я, — крыса оскалилась. Между зубами вылез острый язык и лизнул Антона в нос.

— И он тоже Фолэм, — крыса кивнула на своего сородича. — Как и все, кого ты тут видел. Мы плоть от его плоти, дети Фолэма. Он создал нас. Он создал это место. Он здесь хозяин, и всё происходит так, как хочет Фолэм.

Вторая крыса обошла Антона и мягко положила передние лапы на его волосы, словно собралась сделать массаж. Антона от этого прикосновения пронзила игла ужаса. Он усилием воли заставил себя смотреть на крысу с человеческим лицом.

«Говори с ним. Не дай ему терять интерес, забалтывай, делай что угодно, чтобы он не отошёл. Как только он закончит с тобой, его приятель начнёт жрать тебя заживо…». Он сглотнул слюну, но горло было сухим, как бумага.

— Почему он забрал Лену? Зачем она ему?

— Расщепление, — с умным видом сообщила крыса. — Так, кажется, это у вас называется?

— Что?

— Разложение. Распад. Разбор на части. Это уже началось, когда она была в клетке, ты это видел. И будет идти до конца. Фолэму нужна не вся она, а её отдельная часть.

Антон едва соображал от ужаса, но слова крысы всё равно вызвали в нём какой-то интерес, смешанный с жалостью к участи девушки.

— Какая часть? — услышал он свой голос и тут же закричал: вторая крыса скрутила в лапе клок волос и дёрнула, вырвав их с корнем.

— А ты до сих пор не догадался? — усмехнулась крыса. — Что такого есть у твоей подружки, чего нет у тебя? Ведь иначе ты бы сейчас познавал прелести расщепления на себе.

Антон замолчал, не находя слов. Крыса захихикала:

— Фолэму нужны потомки. Но без женских органов у него не получается рожать новых существ. Вот поэтому, — она топнула лапами по его груди, — Фолэм позволяет обитателям вашего мира проникать сюда. Он отправляет своих потомков к вам в изменённом облике, чтобы мы там произросли и ждали своего часа. Жаль только, что у вас живут не одни женщины. Приходится ухищряться по-всякому, чтобы завлечь новых рабынь. А такие, как ты, только на корм и способны пойти…

Он спрыгнул с Антона, напоследок больно вонзив свои когти в его пупок. Антон вскрикнул снова — но не из-за боли, а потому что понял, что их беседа закончена, и сейчас начнётся самое страшное.

Крысы обменялись попискиваниями. Прошёл всего миг, и вторая тварь вскочила Антону на шею. Он услышал, как захрустели позвонки под его весом. Серое тельце с короткой шерстью заслонило весь мир, и Антон завизжал, отказываясь верить, что всё кончено. Крыса раскрыла пасть, усеянную треугольными зубками, и потянулась к его носу. Усики коснулись щёк человека. Он зажмурился, увидев, как смыкаются челюсти твари.

Боли не было. Антон выждал секунду, две, три — острые зубы не вонзались в плоть, и вес, давивший на горло, пропал. Крыса возмущённо пискнула, потом перешла на странный хрип, напоминающий кашель. Рядом с Антоном происходила какая-то суета, но он боялся открыть глаза. Лучше лежать так и представлять, что всё, что было до этого мгновения — полуночный вздор, вызванный палёной водкой или несвежими консервами…

Он так лежал, пока кто-то не потеребил его за плечо.

— Эй? Ты что тут, умер со страху?

Антон открыл глаза. Крыса с человеческим лицом рассматривала его, насмешливо наклонив голову. Мёртвое лицо было испачкано в чём-то, похожем на кровь, но имеющем фиолетовый цвет. На щеке крысы появилась глубокая ссадина.

— Что случилось? — прохрипел Антон, ничего не понимая.

— Ну, если коротко, то я тебя спас от смерти. Вот, смотри, — крыса провела лапой в сторону. Антон скосил взгляд и увидел, что вторая крыса валяется брюхом вверх. Глаза её были закрыты, уши серым тряпьем распластались по полу.

— Теряю хватку, — недовольно проворчала крыса. — Рассчитывал сразу горло прокусить, но куда там. Хорошо хоть лапы не подвели, пришлось шею свернуть. Зелен он против меня выстоять…

— Зачем ты это сделал?

— Может быть, я хочу тебе помочь.

— Но почему? — он перестал что-либо понимать.

— О, а вот это хороший вопрос, — крыса хихикнула. — Но прежде чем я тебе объясню, скажи мне одну вещь. Когда ты говорил, что не отдашь нам эту женщину, ты и в самом деле собирался умереть вместе с ней?

Антон посмотрел вверх. В причудливой игре тумана на один миг ему померещились черты лица Лены, которая смотрела на него с её обычной ироничной улыбкой.

— Да, — сказал он.

Крыса ударила хвостом по гладкому полу:

— И ты повторил бы тот же выбор, предложи я тебе ещё раз?

— Чего ты хочешь? — сипло спросил Антон.

— Отвечай на вопрос. Один раз ты это уже делал при менее приятных обстоятельствах, и тебе не составит труда дать ответ ещё раз.

— Спрашивай хоть тысячу раз, — отрезал он, вложив в голос всю твёрдость, которая в нём сейчас нашлась. — Мой ответ будет один.

Крыса с человеческим лицом опять наклонила голову.

— Интересно, — сказала она. — Очень интересно.

Антон молчал. После пережитых моментов высшего ужаса его вдруг стало сильно клонить ко сну, и он испугался, что потеряет сознание в этом месте.

— Что ж, в таком случае у меня к тебе такое предложение, — продолжила крыса. Она опять подошла к Антону, но не стала на этот раз взбираться на него. — Насчёт того, что твою женщину уже невозможно спасти, я соврал. Расщепление, как ты, наверное, заметил, процесс не быстрый, так что у нас ещё есть шансы добраться до неё, пока не будет поздно. Эй, ты меня, вообще, слушаешь?

Антон и правда стал плохо понимать смысл того, что он слышит. Высокий голос крысы распадался на отдельные не связанные меж собой слова, а слова были сгустками звуков. Фиолетовый туман стал ближе — он клубился над ним, даже когда он закрывал глаза. Он уплывал вместе с туманом куда-то, как бы ни силился противостоять силе этого невидимого течения. Что-то острое кольнуло в запястье, но это было не больно, а скорее щекотно. Антон опять различил лицо Лены за маревом — она улыбалась ей, звала к себе, и он покорно плыл к ней. Ещё немного, и догонит… Но Лена всё отдалялась, и он начал бояться, что может отстать от неё навсегда. Он бросился в дымку с головой, намереваясь догнать девушку в одном сильном рывке, но тут по щеке прошлись когти, раздирая кожу. Антон вздрогнул и очнулся. Крыса у его головы проводила лапой по его лицу. Исполосованная щека горела, как и правое запястье, которое стало мокрым и холодным.

— Слабый ты, — с укоризной сказала крыса. — Едва не умер. Пришлось немного попортить твоё тело, чтобы вывести яд. Зато теперь двигаться сможешь. Попробуй встать.

Антон поднял правую руку и поднёс её к лицу. Вена на запястье была прокушена, но вместо крови оттуда вытекало что-то синее и вязкое. С каждой покидающей вену каплей ему становилось лучше: тяжесть, налившаяся во все члены и не дающая шевелиться, уходила. Вместе с подвижностью к телу возвращалось ощущение холода и боль в ранах и ушибах, но он был готов это стерпеть. Антон сел, опираясь на руки, а потом поднялся под неусыпным наблюдением крысы.

— Молодец, — похвалила она. — Так вот, на чём мы остановились… Я говорю, что мы спасём твою драгоценную женщину, если ты будешь делать всё, как я скажу. Это-то тебе понятно?

Антон кивнул. Ему не было понятно ничего из того, что произошло тут за последние несколько минут, но крыса говорила о спасении Лены, и перечить не хотелось.

— Но ты мне будешь за это должен, — сказала крыса. Антон повернулся к ней:

— Должен?

— Да. Я вселюсь в твоё тело. Если бы я мог, то сделал бы это и сейчас, но это не так просто. Силой в чужой разум не вселиться, нужно согласие того, кто является изначальным хозяином, чтобы он не сопротивлялся. Вот ты и согласишься впустить меня к себе.

Антон молчал.

— Хорошая сделка, на мой взгляд, — крыса оторвала лапкой сухой клочок кожи от своего подбородка. — Если тебе так дорога эта женщина, что ты готов погибнуть вместе с ней, то тебе предложение должно понравиться. Женщина будет спасена и вернётся в свой мир. Я в твоём теле тоже попаду туда. Не волнуйся, трогать её я не буду, она мне безразлична. Думаю, у меня найдутся в твоём мире другие дела, поинтереснее.

— А что будет со мной?

— Полагаю, ты знаешь.

«Я умру, — подумал он. — Он предлагает мне пожертвовать жизнью ради Лены. Та же игра, которую мне предлагали раньше — смерть не для обоих, а только для одного. Но на этот раз жить останется Лена, а не я».

— Я согласен, — сказал он.

— Замечательно! — крыса захлопала лапками, имитируя аплодисменты. — Значит, договорились. Только сразу одно условие — тело ты уступишь мне в тот момент, когда женщина будет освобождена. Мне не хочется, чтобы вы вдвоём добрались до выхода и были таковы, оставив меня тут ждать гнева Фолэма.

— Нет, так не пойдёт, — Антон покачал головой. — Если меня не станет, как только ты займёшь моё тело, то как я могу узнать, что ты доведёшь Лену до выхода?

— А кто сказал, что тебя сразу не станет? Мы вполне можем жить вместе в твоём теле некоторое время, но главным стану я. Ты же видел ту женщину. Всё то время, что она провела в твоём мире, она оставалась жива, но телом рабыни владел один из детей Фолэма, — крыса снова хихикнула. — Иногда она начинала дергаться и пыталась предупредить вас, но это неизбежный риск. Конечно, мой собрат мог убить её разум в мгновенье ока, но ему были нужны её знания, воспоминания, привычки — и всё для того, чтобы заманить в наш мир новую женщину.

Антон вспоминал Мари, её странные, неуверенные жесты, как будто она всё делала в первый раз. Они с Леной списали всё на слепоту и перенесённый девушкой шок. И ошиблись. Как же эти твари уговорили бедняжку впустить их к себе в голову? Впрочем, после всех увечий она наверняка помешалась окончательно и даже не сопротивлялась вторжению…

— Как бы то ни было, — закончила крыса, — я обещаю не убивать тебя окончательно, пока мы не выйдем в твой мир. Да и вообще, наверняка я позволю тебе пожить там вместе со мной, пока не освоюсь в вашем мире… Ну что, убедил?

Она выжидающе смотрела на Антона и изображала нечто наподобие улыбки, не замечая, что вместе с кожей из подбородка она содрала часть губ, и улыбка выходила неполной — край губ свисал вниз, трепыхаясь при каждом дыхании. Антон не стал бы доверять подобному чудовищу даже паршивый грош, не то что жизни себя и Лены. Но выбора у него не было.

— Хорошо, — сказал он. — Но зачем тебе в наш мир? Что тебе там нужно?

Ущербная улыбка крысы исчезла:

— Хоть это и не твоё дело, ладно, так уж и быть, отвечу. Понимаешь, здесь скучно.

— Скучно?

— И не говори, что ты этого не заметил, — крыса заговорщицки понизила голос. — Нас тут тысячи, если не десятки тысяч, и все на одно лицо. Всё, что интересует Фолэма — это плодить потомков, а то, каково нам тут приходится, ему безразлично. Индивидуальность у потомков очень слабая. В этом смысле мне повезло: я взял себе лицо того белобрысого и с этого мгновения осознал в полной мере, что я живу… Будь я таким, как он, — она указала лапой на поверженного монстра, — меня бы не интересовало ничего, кроме выполнения приказов. Но лицо существа из вашего мира сделало со мной странные вещи. Мне стало понятно, что я, хоть и плоть от плоти Фолэма, имею свой разум и свои суждения. Мне тут больше неинтересно. Мне надоел туман, осточертели дурацкие погони за пришельцами, которые наглотались грибов в своем мире. Пытать их, конечно, здорово, но поймать получается одного из сотни, остальные появляются тут совсем ненадолго, потом возвращаются к себе. А женщин Фолэм не даёт нам трогать, всё себе забирает. Почти всё время мы шляемся без дела и развлекаемся тем, что нападаем друг на друга, иногда даже убиваем. Да разве это жизнь?

Антон ничего не сказал. Крыса опять улыбнулась:

— Ну, если у тебя больше нет вопросов, то пойдём. Время дорого, расщепление-то идёт, пока мы болтаем тут.

Она отвернулась и засеменила в туман. Антон двинулся за ней.

— А это больно? — спросил он. — Расщепление?

— А я откуда знаю? — сварливо откликнулась крыса.

«Они просто отвалились, и всё». Он вспомнил удивлённые слова Лены, и ноющее чувство, которое разгоралось в груди, стало чуть легче. Когда у неё оторвались руки, боли не было. Наверняка и сейчас Лена не мучается…

У Антона возникло чувство дежа-вю — он опять шёл сквозь уплотняющуюся фиолетовую дымку, ведомый чудовищем из бредовых снов. И опять там, за маревом, сновали шустрые тени, которые пугали его до икоты — но крыса живо реагировала на каждый шорох, издавая властный писк, и приближающиеся грозные силуэты рассеивались, как миражи. Пол, кажется, кренился вниз, и идти стало легче. В какой-то момент они прошли мимо пустых клеток причудливой изогнутой формы — помещенные в них люди были бы вынуждены согнуться пополам, извернув руки и ноги в немыслимом положении. На Антона напала мимолётная паника — ему показалось, что тварь обманула его и изначально вела сюда, чтобы заточить в клетку, но крыса прошла мимо стальных конструкций, даже не повернув головы. Скоро туман стал таким плотным, что Антон едва видел серого спутника, который был в двух шагах впереди. Пол растерял свою полированность, стал неровным, бугристым. Сладкий привкус в воздухе усилился. Антону стало не по себе. В этой части неправильного мирка он ещё не был…

— Мы идём к Фолэму? — спросил он.

— Тише, — цыкнула крыса. — Услышат ещё. Нет, не к Фолэму. И не приведи случай идти к нему. Если он прознает про мои планы, то конец и тебе, и мне. Так что помалкивай.

Антон послушно замолчал. Они продвинулись ещё немного, и вдруг его уши уловили крик, и он ударил Антону по голове, как тяжёлая кувалда. Туман глушил звуки, искажал их, но он не перепутал бы этот голос ни с чьим другим. Кричала Лена. Громко и пронзительно, как тогда, в гостиной его квартиры, когда на неё напала Мари.

— Стой! — прошипела крыса. — Стой, тебе говорят! Ты всё испортишь… Ах, чтоб тебя!

Но Антон уже забыл о твари с лицом мертвеца. Забыл о могущественном Фолэме, о том, где он находится. Для него во всей Вселенной остался лишь этот мучительный крик. Он побежал вперёд.

— Лена!

Туман расступался перед ним, но не спешил ничего показывать. Но крик становился громче — значит, он бежал в правильную сторону. Антон сжал кулаки. Виски полыхали с каждой ноткой визга. Он разорвёт голыми руками любого, кто мучает Лену. Пусть даже это сам хозяин этого кошмара, перед которым местные твари так преклоняются…

— Лена!!!

И тут в голове взорвалось маленькое солнце, и холодная дымка окрасилась кровью. Антон схватился за лоб, отпрянул назад и замотал головой, пытаясь вытряхнуть из ушей назойливый хрустальный перезвон. Под ладонью, над правым глазом, набухла большая шишка. Антон застонал, упрямо сделал шаг вперёд — и снова наткнулся лицом на решетчатое ограждение, заслонившее дорогу.

— Лена, — тупо произнёс он единственное слово, ютящееся в его голове.

Она была где-то рядом. В тумане. И кричала. Антон прижался лицом к решетке так сильно, что вновь образовавшаяся шишка смялась, заставив всё вокруг снова окраситься в багряный цвет. И в этом зловещем окрасе он увидел, как по ту сторону на кочковатом полу расселись в тесный круг с полдюжины мохнатых крыс. Они над чем-то копошились, рвали это зубами, тянули куски лапами. «Что-то» было живо, оно трепыхалось, пыталось ускользнуть, ещё надеялось спасти себя. Сначала Антону показалось, что это большой червяк. Но вместо головки у «червяка» оказались пятеро маленьких червяков. Когда-то они были белыми, но под зубами и когтями крыс стали красными.

«Это рука», — понял Антон. Одна из двух — левая или правая? Отсюда было не разобрать. Они пытались помочь им с Леной выбраться отсюда, и ведь это у них почти получилось. А теперь они в плену у монстров, и их раздирают на куски.

Руки Лены. А сама она где-то совсем близко, и всё кричит, кричит…

Она чувствует их. Она ощущает их боль.

— Прекратите! — закричал Антон, ударив кулаками по прутьям решетки. — А ну, сюда!

Крысы все как одна подняли головы и посмотрели на него. Антон увидел их окровавленные морды и длинные шевелящиеся усики. Рука, улучив момент, опять попыталась уползти, но одна крыса — самая мелкая из всей компании — спохватилась и вгрызлась в её локоть зубами. Лена, крики которой было утихли, снова издала истошный визг.

Потом они надвинулись на Антона. Без переглядываний, пауз и колебаний, они наступали на него широкой шеренгой, как натренированные овчарки. На месте осталась только та, что приглядывала за рукой. Антон сделал один шаг назад, второй. Он не мог убежать, оставив Лену этим чудищам — но стоя так, лишался всякой надежды на её спасение…

Позади него раздался раздражённый писк — это подоспел его спутник-перевертыш. Крысы, уже протискивающиеся через решетку, замедлились, сбились с ритма наступления. Но так и не прекратили идти на Антона, пока крыса с человеческим лицом опять не запищала — на сей раз с явной угрозой. Кровожадный синий блеск в глазах тварей померк. Они стали переминаться с лапы на лапу, поджав хвосты. Крыса рядом с Антоном продолжала пищать, в чём-то убеждая их — но, несмотря на свою неразумность, крысы сомневались. Они не хотели подчиняться, чувствовали, что здесь что-то нечисто. Антон замер соляным столпом и молился, чтобы ситуация разрешилась благополучно.

Похоже, перевёртышу удалось убедить своих собратьев в том, что Антона и руку Лены трогать не нужно. С тихим недовольным пищанием крысы стали расходиться в стороны и скрылись в тумане. Мелкая тварь, которая держала в зубах руку, нехотя отпустила её, и изувеченная конечность спешно уползла. Уходя, маленькая крыса напоследок повернулась и смерила Антона и его сопровождающего долгим взглядом.

— Молодец, — ехидно сказала крыса с лицом покойника, когда они остались одни у решетки. — Просто отличная работа.

— Они мучили её, — ответил Антон. — Делали ей больно. Я не мог им этого позволить. Теперь веди меня к ней.

— Только если ты обещаешь больше не устраивать истерик. Ты понимаешь, что они могли растерзать нас обоих прямо здесь? И всё, тогда твою женщину никто бы не спас. Можешь хотя бы ради неё самой немного потерпеть?

— Нет, — сказал Антон.

Крыса посмотрела на него со всей суровостью, на которую было способно гниющее лицо, и пошла вдоль решетки. Антон следовал за ней. Лена больше не кричала — от одного это ему стало очень хорошо. Пусть он рисковал всем, но зато её руку больше никто не пожирает живьём.

— Что ты им сказал? — спросил он, глядя на мелькающий в тумане длинный хвост твари.

— Я сказал, что мы заключили сделку. Ты согласился впустить меня в свой разум, чтобы я мог попасть в твой мир и приводить оттуда новых женщин для Фолэма. Но ты поставил условие — в последний раз поговорить со своей женщиной, — Антон не видел лица крысы, но по тону было понятно, что она самодовольно ухмыляется. — Как видишь, недалеко от правды. Ты не бойся, не собираюсь я никого похищать из вашего мира. Сюда я больше ни за что не вернусь. Нагулялся.

Решетка всё тянулась и тянулась. Антон уже хотел спросить у проводника, есть ли у того уверенность, что здесь есть проход, но как раз в этот момент они дошли до двери. Она тоже была решетчатой и запиралась на простой засов. Антону пришлось сильно наклониться, чтобы пройти сквозь проём — дверь будто была рассчитана на детей.

«Как всё это было построено? — подумал он. — Ведь не эти же серые чудовища — у них не хватит умения даже гвоздь в доску вбить. Все эти решетки, пыточные кресла, фонарные столбы — чтобы создать их, нужен более развитый ум. Кто же такой этот Фолэм?».

Не успел он задуматься над этим вопросом, как в глубине разума что-то зашевелилось, пошло пузырями, как гнилое болото:

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

Он помассировал виски пальцами, чтобы изгнать навязчивую мысль.

Какой он увидит Лену? В прошлый раз после разлуки в этом фиолетовом аду он нашёл её без рук. С тех пор прошло много времени. А вдруг крыса ошибается, и расщепление дошло до конечного пункта? Что, если он найдёт вместо девушки, которую он знает и любит, вторую Мари Сорса?

«Нет, это невозможно, — сказал он себе. — Лена совсем недавно кричала, значит, у неё хотя бы остался рот…».

— Мы близко, — предупредила крыса. — Но она там точно не одна. Её охраняют. Не вздумай делать глупости. Делай ровно то, что я скажу.

Антон облизнул сухие губы и закивал.

Сначала он услышал редкие всхлипы. Так плачет ребёнок, которого жестоко обманули взрослые, которым он доверял. Ноги Антона стали тяжёлыми, но он продолжал упорно их переставлять. Плотность тумана тут делала его похожей на воду — в него надо было нырять, ощущая на плечах всю тяжесть толщи синей субстанции над головой. Но он не был одиноким водолазом в этом море — впереди проступили большие фигуры. Опять крысы. Но таких больших Антон ещё не видел. Они стояли на двух задних лапах с выпрямленными спинами, как почетный караул, и были выше него ростом. Они могли бы раздавить его многоумного спутника, как таракана. Антона охватила гадливость, смешанная с тихой паникой.

— Стой, — прошипела крыса, и он покорно остановился. Смотрел во все глаза в пучину дымки, пока его проводник вёл «переговоры» с караулом, обмениваясь с ними противным писком. Он не знал, насколько удачно тот убеждает их в том, что Антона нужно пропустить, но чувствовал на себе тяжёлый взгляд существ из караула. Один намек, и крысы просто навалятся на него и задушат под собой. Но это почти не пугало Антона сейчас — его внимание было поглощено пещерой тумана, из недр которой по-прежнему доносился душераздирающий плач…

— Идём, — сказала крыса с человеческим лицом. Силуэты расступились, открывая им дорогу. Антон едва удержался от того, чтобы пуститься бегом, и двинулся вперёд мелкими шажками. Крыса сначала держалась за его спиной, но потом отстала: то ли караул её задержал, то ли сама решила оставить его тет-а-тет. Впрочем, скорее имел место первый вариант: у этой твари вряд ли было представление о чувстве такта…

Лена была там. Нагая, заточенная в одну из узких клеток, которых в этих краях было слишком много. Без рук. Без ног. Без глаз… Антон почувствовал, как внутри него что-то рвётся и падает в бездну.

— Боже, — сказал он.

«Я опоздал…».

— Антон?

Разум отказывался верить, что этот нелепый дергающийся обрубок, лежащий перед ним — живой человек, девушка, которая когда-то купила ему тёмное пиво и улыбнулась: «Давай наплюём на правила. Пей». Антон присел на корточки. Он не знал, что сказать.

Бескровный рот на лице, где кожа посинела от холода, снова шевельнулся:

— Антон, ты здесь?

— Да, — ответил он глухо. — Я… извини.

— За что?

«За то, что не смог спасти тебя от крыс. За то, что втянул тебя во всё это. За то, что вынудил тебя убить нашего ребёнка. За всё». Слёзы подступили к глазам, и Антон не стал их удерживать. Сидел и плакал над тем, что осталось от Лены, и синяя мгла вокруг них сгущалась.

— Это не твоя вина, — сказала Лена. — Это всё они. Эти создания. И ещё тот, кто их произвёл на свет. Он тоже здесь, он постоянно говорит в моей голове. Его зовут…

— … Фолэм, — произнёс Антон.

— Да. Он говорит, что я буду распадаться на куски, пока он не заполучит мою матку. Она нужна ему, чтобы он мог иметь детей. Как будто их у него сейчас мало, — губы изогнулись в безрадостной усмешке. — Может быть, это даже справедливо. У меня мог быть малыш, но я позволила им забрать его из чрева. А теперь моими органами воспользуется этот монстр. Хоть какая-то польза.

Антон взглянул на низ живота Лены. Её женские части, прикрытые пушком светлых волосинок, пока были на месте. Он испытал небольшое облегчение.

— Антон? — вдруг с нажимом сказала Лена. — Ты здесь?

— Да.

— Не пытайся меня отсюда вытащить. Уходи. Найди того, кто ими повелевает. Если сможешь, убей его.

— Нет, Ленусь, — он покачал головой. — Я не уйду без тебя. Я пришёл тебя спасти.

— Антон, здесь есть и другие женщины. Я видела их, когда меня вели сюда. Они там, — Лена указала движением головы куда-то дальше в туман. — Их много. И всех ждёт одно и то же. Они похищают нас из нашего мира, и сколько бы этот Фолэм ни получил маток, ему всё равно будет мало. Его нужно остановить.

— Нет, Лен, ты не понимаешь… Ты можешь отсюда выбраться. Сейчас. Я нашёл способ. Всё будет кончено.

— Со мной и так всё кончено, — в голосе девушки была не безнадега, а хорошо знакомое Антону раздражение. Она словно пыталась втолковать ему смысл совместно просмотренного фильма, а он дремал весь сеанс и упустил суть. — Мне уже поздно возвращаться.

— Нет, я тебя заберу с собой, — он упрямо схватился за прутья решетки и стал тянуть их в разные стороны, будто мог погнуть их голыми руками.

— Антон, чёрт возьми! — губы сложились в линию. — Делай, что я говорю.

— Лена…

— Уходи!

Он поднялся, потрясённый. Лена яростно забилась на полу клетки, шевеля культями. Девушка тяжело дышала, и Антон с отвращением увидел, как нос на её лице чуть съехал вниз. Лена захлюпала носом, как во время насморка, и гнусаво повторила:

— Уходи. Убей его. Теперь я ещё больше уверена, что его можно убить. Всё дело в размерах.

Она в изнеможении опустила голову на пол и замерла. Волосы упали на лицо, но она даже не попыталась их сбросить. Может быть, ушла в забытье. Антон постоял ещё несколько секунд, глядя на неё сверху вниз. Потом начал уходить. Слёзы на лице высохли. Плакать больше не хотелось, вместо этого пришло опустошение — будто из него вынули всё, что находится внутри, оставив хлипкую корочку. Ткни пальцем — и порвется.

Крыса ждала его там же, где осталась. Она выглядела запыхавшейся, и от мертвого лица оторвался ещё один солидный кусок кожи, обнажая тёмно-красное мясо под ней. Крысы из караула лежали на спинах. Их глаза были открыты; из разорванных горл толчками выплескивалась фиолетовая кровь.

— Нашёл свою женщину? — спросила крыса.

— Да, — сказал Антон. — Что произошло?

— Мне достаточно было просто исподтишка укусить обоих. Потом они уже не могли сопротивляться. Ты знаешь, как это бывает, — осклабилась крыса, показывая звериные клыки в человеческом рту. — Мои братья большие, но неповоротливые… А где твоя женщина?

— Она останется здесь.

— Что? — тварь вскинула голову.

— План поменялся. Лена останется здесь. А мне нужно найти Фолэма. Веди меня к нему. Я убью его, а потом будь что будет — можешь забрать моё тело.

— Мы так не договаривались! — взвизгнула крыса.

— Извини.

— Ты хоть представляешь, кто такой Фолэм? Он велик, против него ты, я, твоя глупая женщина, все мы — как пылинки, пытающиеся снести гору! Это ведь она тебя надоумила, да? Так знай: никуда я тебя не поведу. Если не хочешь вытащить её отсюда, дело твоё. Свою часть уговора я выполнил, теперь очередь за тобой. Отдай мне своё тело, прямо сейчас!

Антон один раз качнул головой:

— Нет.

— Ты можешь пожалеть об этом, — процедила крыса, отходя назад на пару шагов. — Позволив мне занять твой разум, ты обретешь мгновенную смерть. А если нет… Вспомни, как ты увидел меня в первый раз.

Перед глазами Антона пронеслась страшная выгрызенная рана в животе парня со светлыми волосами. Он подавил тошноту.

— А ведь это было не самое худшее, что можно придумать, — продолжала крыса. — Ты не видел других, которые попали ко мне ранее… О, вот это было настоящее веселье.

Антон затравленно огляделся. Он мог бы бежать — но куда? В этих синих просторах он даже не различал направлений, а крыса догонит его за пару мгновений. Если каким-то чудом ему удастся ускользнуть, то тварь просто кликнет орду других серых чудовищ. Безнадёжно.

Нужно пытаться договориться с монстром. Любой ценой.

— Я отдам тебе своё тело, — сказал он. — Обещаю. Но потом. А сейчас веди меня к Фолэму — или скажи, как его найти, если боишься идти сам. Когда всё будет кончено, я вернусь, и ты сделаешь со мной, что задумал.

Крыса облизнулась:

— Слишком уж легко ты даёшь слово и нарушаешь его. Может, я и поверил бы тебе…

Антон даже не успел ничего понять. Только что крыса находилась в пяти шагах от него и казалась вполне расслабленной, а в следующее мгновение в фиолетовой дымке пронеслась серая молния и врезалась ему в грудь. Он рухнул, как вырванное с корнем дерево. В мозгу зародилось и умерло удивление: «За что?». Он ударился затылком о пол, и на какое-то время синий туман сошёл на серый океан. Когда Антон пришёл в себя, то увидел гниющее лицо в паре сантиметров от себя: крыса залезла на него и тяжело дышала, обдавая его вонью мертвечины.

— … но Фолэм поглотит твой разум, как только ты бросишь ему вызов, — прошептала крыса. — И ты расскажешь ему всё, о, в этом я не сомневаюсь. А я не хочу, чтобы Фолэм узнал о моих проделках.

Пасть раскрылась, оттуда вылез тонкий язык и коснулся носа Антона. Он задергался, пытаясь сбросить крысу с себя. Бесполезно. Он как будто был погребен под большим куском чугуна. И откуда у хилого тельца такой вес?

— Погоди… — сказал Антон, обмякнув. — Послушай меня…

— Не вижу в этом смысла, — заявила крыса. — Наш договор расторгнут.

Мёртвое лицо заслонило мир. Секунда — и мир вовсе исчез во вспышке испепеляющей боли. Лицо Антона стало мокрым, глаза выпучились, и где-то раздалось противное верещание. Он не сразу понял, что слышит собственный крик. Едва он начал осознавать, что происходит, как крыса опять погрузила зубы в его нос, на этот раз оторвав от него кусок, и Антон снова потерял способность соображать. Боль расходилась наэлектризованными волнами от головы до пяток, скручивая сознание, как мокрое полотенце. Назойливое верещание становилось громче, и не было никакой возможности убежать от него. Но, может быть, стоило хотя бы закрыть уши? Антон схватился за голову, прижимая ладони к ушам, но лучше не стало. Он перекатывался и корчился на полу, пытаясь выгнать забравшуюся в него боль, но она только разгоралась.

«Что-то не так, — мысль вспыхнула искрой где-то глубоко за слоями боли и крика. — Что-то неправильно…».

Но он не смог сосредоточиться, и мысль угасла, ушла в никуда. Слишком сильна была боль, слишком велико было его отчаяние. Лишь по прошествии времени, когда боль не то что улеглась, а стала обыденной, Антон стал хоть как-то воспринимать окружение. Он по-прежнему утопал в синеве, но никто не восседал на нем, никто не сковывал движения. Его лицо, казалось, расползлось по швам, набухло, как переваренная картошка в мундире. Кровь текла в его рот, и ему приходилось глотать его, чтобы не захлебнуться. А рядом что-то происходило, какая-то возня, кто-то с кем-то боролся — Антон это чувствовал. И хотя каждое движение головы вызывало новые вспышки боли, он нашёл в себе достаточно любопытства, чтобы перекатить голову набок.

Сначала ему показалось, что крыса с человеческим лицом сошла с ума и отплясывает странный дерганый танец. Она размахивала короткими лапками в воздухе, юлой вращалась вокруг себя, била хвостом по полу, запрокидывала голову, а потом валилась на спину и тут же вскакивала обратно, как ванька-встанька. Об Антоне тварь, видимо, и думать позабыла. Он наблюдал за её конвульсивными движениями, а потом, когда украденное лицо оказалось обращено к нему, заметил, что крыса во рту что-то держит. Поражённое болью воображение нарисовало Антону образ гигантской сигары. Он стал присматриваться и понял, что крыса не может вытащить «сигару», оттого и беснуется. И эта «сигара» становилась меньше с каждым оборотом крысы в его неуклюжем танце…

«Рука! — осенило его. — Не сигара, а РУКА!».

Он увидел царапины, нарывы и глубокие борозды на поверхности «сигары», и стало на свои места. Рука Лены, которую он спас от истязания, вернулась из фиолетового тумана, чтобы отблагодарить его. Антон не представлял себе, как она умудрилась подобраться к крысе и набиться ей в рот — должно быть, монстр слишком уж отрешился от окружения, упиваясь страданиями жертвы. Так или иначе, крыса допустила оплошность и теперь несла за это наказание. Её движения стали замедляться. Хрип всё реже вырываться из ноздрей, и настал момент, когда она грузно повалилась на пол лицом вниз. Судя по тому, как подрагивала спина, покрытая короткой серой шерстью, она была ещё жива, но песенка отпрыска Фолэма была спета.

Антон медленно принял сидячее положение и застонал — когда возбуждение от увиденного прошло, боль вернулась с новой силой. Крыса отгрызла хрящ в носу, и дышать было неприятно, к тому же при каждом вдохе лицо жгло огнем. Какие-то теплые мягкие кусочки отвалились от носа. Антон даже не стал на них смотреть. Опираясь руками, он встал. Его шатало, и время от времени сознание «плыло», но идти он мог. Он подошёл к крысе и попытался перевернуть его. Но куда там — при его нынешнем состоянии он и чихуахуа сдвинуть с места не смог бы.

— Ты там? — спросил он, наклонившись над трупом. — Можешь выбраться?

Он видел локоть оторванной руки, выглядывающий изо рта мёртвой твари, но рука не шевелилась. Антон попытался вытащить конечность, но застряла она крепко. Неужели мертва? Как такое может быть, ведь рука же не может умереть, пока её не разорвали на куски? А может, ей после всех злоключений просто хочется покоя?

Антон отпустил руку и встал.

— Ты… держись, — пробормотал он. — Когда всё кончится, мы пришьем тебя обратно к Лене. Будешь как новенькая. Это я обещаю.

«Слишком уж легко ты даёшь слово», — прозвучал в голосе ехидный голос крысы.

Антон посмотрел по сторонам. Три крысиных трупа остывали в холодном фиолетовом тумане — три тёмных бездвижных холма. Стоит ему углубиться в этот туман, и он станет таким же смутным нелепым бугром, возмущением в глади дымки. Ему захотелось побежать назад, к Лене, и взять её с собой, несмотря на её протесты. Просто чтобы не остаться в одиночестве.

Антон был совершенно разбит. Изъеденный нос болел, ноги стали весить по целому пуду — приходилось чуть ли не тащить себя руками за бедра. Он пошёл вперёд, наугад выбрав направление. Где-то прятался монстр, который заправлял этим адским балаганом, и Лена недвусмысленно велела ему убить его. За два года Антон убедился, что эта девушка редко даёт плохие советы.

«Всё дело в размерах».

Что она имела в виду?

Антон плыл по фиолетовому морю, не размышляя ни о чём, поставив себе единственную цель — не останавливаться. Постепенно все тревоги покинули его: он не думал о Лене, о боли в носу, о себе, не боялся опасностей, которые поджидали его. Несколько раз он слышал шорохи и видел какие-то силуэты рядом, но не обращал на них внимания. Единственное, что вызывало дискомфорт — знакомое пузырчатое наваждение, которое само собой рождалось в глубине сознания:

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

Когда мысль всплывала снова, Антон раздражённо мотал головой, и она как будто отступала, чтобы вновь взяться из ниоткуда через минуту. Она атаковала его разум всё чаще и настойчивее. Антону захотелось лечь, закрыть глаза и полностью сосредоточиться на том, чтобы избавиться от неё, но он напомнил себе, что останавливаться нельзя.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

— Прекрати! — процедил Антон и вдруг будто врезался в невидимую стену. Догадка сверкнула молнией; он выпрямил спину. Оказывается, сам того не замечая, он сгорбился, как старик, мучимый радикулитом.

«Он велик», — внушал Антону покойный серый проводник. Лена говорила, что Фолэм вещает в его голове. Должно быть, незамысловатую фразу из двух слов внушает само это существо. Значит…

Он опять стал перемещаться, но на этот раз не бесцельно, а прислушиваясь к ощущениям. Антон делал несколько шагов вперёд, потом назад, потом в сторону. И эти шаги отзывались изменением в интенсивности отравленного комка, распухающего в разуме. Когда Антон продвигался влево или назад, то чувствовал ослабление навязчивой мысли. Шаги вперёд и вправо, наоборот, усиливали вторжение, заставляя Антона скрипеть зубами. Ему меньше всего хотелось идти туда: он слишком хорошо помнил, в какое жуткое состояние впал в прошлый раз, когда голос в голове одолел его. Но ему нужно было найти источник гипнотизирующего вещания.

Он повернулся вполоборота вправо и стал резать туман своим телом. Первые десять шагов дались легко, а потом мозг стал накаляться и шипеть, как мокрая конфорка, включенная на всю мощь.

Он считал шаги, чтобы отвлечься. Пятьдесят, сто, сто пятьдесят. Каждый новый шаг становился испытанием. Память путалась, разбивалась на осколки под одной гигантской мыслью, которая вытесняла всё остальное из головы, но Антон честно пытался противостоять захватчику.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

Конечно, велик; кто он такой, почему думает, что может с ним потягаться? У него целая армия рожденных им тварей, которая порвёт его в клочья; с каждой похищенной женщиной его могущество нарастает, и рано или поздно он захватит их мир полностью, а потом перейдёт и к другим мирам; все будут жрать фиолетовые грибы, все попадут в эти синие просторы, чтобы помочь Фолэму плодиться и размножаться или умереть в мучениях в угоду его отпрыскам, и нет возможности что-то сделать, предотвратить это; могучий Фолэм всё продумал, и им остаётся только смириться.

«Двести сорок три… Двести сорок четыре…».

Антон чувствовал, как он опять рассеивается, сливается с воздухом, теряя себя. Но пока он хоть как-то сохранял своё «я», он мог идти вперёд — это было главное. Рядом громоздились какие-то конструкции: клетки, пыточные кресла, шланги и провода. Он мог их видеть, потому что туман тут просматривался лучше, но не мог остановить своё внимание ни на одной вещи, иначе он ослабил бы контроль над собой и поддался нашествию.

Где-то раздался звериный рев. Антон вроде слышал его раньше, но не мог понять, где именно; да это и неважно — нужно идти вперёд, а всё остальное будет потом. Тем более что давление на разум как будто ослабло, и он мог более-менее соображать. Он ускорил шаги, перестав считать их количество. И почти сразу уперся в высокую решетчатую ограду, которая тянулась в обе стороны. Дальше пути не было.

«Не может быть!».

Он стоял перед препятствием, разинув рот — маленький, потерянный и глупый. Наверное, долго так торчал бы в ступоре, если бы не повторился рев, навевающий мысли о хищниках Африки. На этот раз Антон точно вспомнил, что это такое. Ноги стали каменными, мёртвыми.

Он боялся обернуться. Но ему пришлось это сделать.

Они все собрались здесь. Если не все, то половина точно. Твари, которые бродили в сумраке сомкнули полукольцо, и конца и края их рядам не было видно. Поблескивали глаза, подергивались усики, шевелились тонкие уши. И над ними, издавая клич, порхали летучие крысы, кружащие, как боевые истребители в ожидании приказа.

— Ну, по крайней мере, я пытался, — вслух сказал Антон. Голос получился гнусавым из-за покалеченного носа.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК», — с издевкой отозвался чужак, поселившийся в его сознании.

— Да заткнись уже, — раздражённо отозвался он. — Давай, заканчивай всё это. Надоело.

Его, кажется, послушались: серые толпы двинулись вперёд синхронно, как роботы. Пасти были открыты, языки — высунуты в ожидании пира. Антон вжался спиной к холодному металлу и не сводил с монстров взгляда. Синий туман творил с его зрением странные вещи: только что крысы едва доходили ему до колена, но стоило им сделать пару шажков, как их уши оказались на уровне груди Антона. Ещё мгновение — и они перегнали его по росту. Целый лес грызунов-переростков, и он — букашка перед ними. Каждый из них мог поглотить его без остатка и даже не облизнуться.

«Всё дело в размерах», — сказала Лена ему, и Антон внезапно понял, что так оно и есть. В фиолетовом аду размер переставал быть незыблемым свойством, становился чем-то гибким, непостоянным. Все эти твари, которые больше размерами, чем им следует; конструкции, потерявшие меру объема; глаз, который сдувался и раздувался по своему желанию…

И вот теперь чья-то воля неотвратимо уменьшала его самого.

Они были близко. Осталась секунда. Или две. Он мог видеть чёрные пятна на их зубах.

— Хорошо, — прошептал Антон, опуская веки. — Будем уменьшаться…

И всем нутром поддался давлению окружающего пространства, которое сжимало его, превращало в горошину. Стало резко холоднее. Он открыл глаза и увидел, что крысы стали серыми массивными небоскребами, уходящими в тёмные небеса. Похоже, его чрезмерно шустрая трансформация сбила их с толку, и в их движениях появился разлад: шерстистые громады плыли то влево, то вправо, угрожая его задавить. Антон бросился бежать назад, чтобы прорваться на ту сторону решетки. С его новыми размерами проникнуть между металлическими прутьями было легко, главное — успеть, пока твари его не сцапают. Пол сотрясался от походки гигантов, и каждое их движение за спиной превращалось в пронизывающий ветер, который мог сбить его с ног. Будь среди них его старый знакомый с краденым лицом, у него бы не было шансов — но, видимо, его нелестные слова о собратьях были правдой: ни одна из тварей так и не сумела вовремя остановить лилипута. Большие круглые колонны, бывшие тонкими прутьями, остались позади. Антон позволил себе вздохнуть с облегчением, но сбрасывать скорость не собирался. Он на бегу представлял, как вырастает обратно, возвращая себе прежний размер, и чувствовал, что у него это получается. Он понял главное правило, и больше не был безоружен перед хозяином этого мира.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК!!!» — истерически завизжал голос внутри, но на этот раз Антон отмел его с легкостью. Кем бы ни был этот неведомый Фолэм, каким бы величием, мнимым ли, истинным ли, он ни обладал — какая разница, если Антон Соловьев из провинциального российского городка тоже легко может обрести сравнимые размеры, просто пожелав этого?

Пол кренился вверх, и бежать стало труднее. Да и сложно было уже назвать полом то, что находилось под ногами — скорее, сухая земля. Большие кочки с травинками попадались всё чаще. Дымки почти не стало. Антон вдохнул полной грудью, восстанавливая дыхание, и понял, как сильно давила раньше на грудь сладкая синяя отрава, а он и не замечал.

Вдруг что-то ударило его в голову, да так сильно, что хрустнула шея. От позвоночника к груди разошлись тёплые волны, пропитанные ноющей болью. Антон посмотрел вверх — так и есть: летучая крыса уже разворачивалась, чтобы атаковать снова. Она больше не была исполинской, иначе бы одним своим налётом запросто снесла бы ему голову. Но даже так она могла доставить ему неприятностей. Антон поспешно зажмурился и добавил себе ещё десяток метров роста. Когда он снова посмотрел на существо, оно больше напоминало комара, раздражающего слух назойливым писком. Антон взмахнул рукой, отгоняя тварь, и та испуганно скрылась в синеве.

Он почувствовал себя очень хорошо — как сказочный богатырь, который после многих лет лишений и мытарств наконец обрел желанную силу и теперь может разделаться с врагами одним движением руки. Впереди остался последний рубеж, стоящий между ним и разрушением фиолетового мира. И Антон знал, что победит Фолэма, не может не победить, несмотря на то, что тот всё ещё затравленно пытается проникнуть в его голову.

Но новый голос, раздавшийся в голове, заставил Антона замереть.

«Помогите…».

Голос Лены. Той, что осталась в синем тумане. А он о ней почти забыл в запале эйфории. Вообразил, будто он с самого начала был один здесь, и это было его личное приключение, близкое к счастливому финалу…

«Нет, не надо, остановите их, кто-нибудь, БОЖЕ, ПОМОГИТЕ, НЕТ, НЕТ, НЕ-Е-Е-ЕТ!!».

Антон упал на колени. Он мотал головой, скрипел зубами, впивался пальцами себе в щеки, чтобы не слышать её — но крик продолжался. И он не мог убедить себя в том, что это фальшивка, подстроенная Фолэмом, чтобы отнять его дух: он понимал, что это происходит на самом деле, и Лену жрут заживо твари, которых он разозлил своим побегом. Ему было известно, что он должен сделать для того, чтобы крысы прекратили есть её: повернуть назад сию же секунду, перестать противиться Фолэму, сдаться на его милость.

Он перестал что-либо соображать. В ушах звенело от воплей Лены, и когда они стали пронзительнее, он осознал, что по-прежнему продолжает идти вперёд. Его тошнило, от победного настроя, которое охватило его минуту назад, не осталось и следа. В его воображении одна за другой представали ужасные картины того, что сейчас терпит Лена. Но он всё равно шёл прочь от неё, понимая, что умирает вместе с ней и никогда больше не воскреснет.

Он ступал по пустой прелой земле, которая полого ползла вверх. Никаких больше клеток, пыточных кресел и монстров. Фиолетовые пары ещё присутствовали в воздухе, но уловить их было сложно. В земле пролегли длинные чёрные расщелины. Антон бежал, позабыв о дыхании, но никак не мог пересечь эти изломанные линии, будто земля под ним ползла назад.

Но всё-таки он продвигался, чувствуя чужой страх в пульсациях воздуха. Ощущал бешенство, которое это злое существо вымещало на Лене. Её крики перешли в невразумительные мычания, которые прерывались влажными хлюпающими звуками.

И тут живая стена преградила ему путь.

В том, что поверхность живая, не было сомнений: она дышала, вбирала в свои поры воздух и выдыхала вместо него синюю отраву, столь густую, что Антон закашлялся, нечаянно вдохнув её. Голова закружилась; он посмотрел влево, вправо, вверх, но гигантская стена уходила в бесконечность по всем направлениям. Не было возможности её обойти. Можно было попытаться пробить её насквозь, но кто знает — может, это ловушка хозяина этого мира, и стоит ему подойти к стене, как оттуда вылезут синие руки и увлекут его внутрь, в эту поролонообразную массу, и он увязнет там, как глупая мошка в куске янтаря?

«Но я же могу стать больше», — вспомнил Антон с облегчением. Нужно просто увеличить себя ещё в несколько раз… или на несколько порядков… пока он не станет большим настолько, что сможет перешагнуть эту странную преграду. Зажмурившись, он стал распухать во все стороны с возрастающей скоростью, но ещё до того, как посмотреть на результат своего действия, он интуитивно ощутил, что на этот раз фокус не срабатывает.

Стена осталась на месте. Поры на ней стали меньше, напоминая дырочки на человеческой коже. Но сооружение осталось таким же необъятным, как минуту назад.

«Неужели…».

Догадка пронзила голову ядовитым острием, но Антон всё равно попытался ещё раз. Закрыл глаза, в судорожной спешке накинул себе ещё размеров, опять открыл. Стена была на месте, и она превратилась в сплошной монолит, лишенный изъянов. А через секунду на глазах Антона на ней разверзлась глубокая дыра-горловина («Бутылка, — успел подумать он, — вот я и увидел, что она на самом деле — лишь проём на теле этого существа»), и из их глубин ему на лицо выплеснулась вязкая чернильная субстанция.

Он провалился куда-то вниз, пытаясь оттереть с лица противную массу. Но руки коченели, потом отвалились и улетели в пространство. Он растерял своё тело и завис в вихрях фиолетового космоса, не видя ничего. Всё исчезло — стена, крики Лены, он сам. Остался лишь голый цвет, который заполнял всё. Антон скитался в коридорах этого цвета, поднимался вверх, падал, плакал без слёз. И лишь голос, зависнув над его несуществующим ухом, назойливо убеждал его, что Фолэм велик, что Антон даже не смеет представить себе его величие, что он проиграл, и в его силах только позволить синей вечности разъесть его гаснущие останки.

И он поверил. Поверил, потому что УВИДЕЛ — голос показал ему истинное положение дел, всего на долю секунды, потому что дольше бы он не выдержал. Он увидел его — существо, которое называет себя Фолэмом, и оно было столь же грандиозно перед Антоном, как грандиозна Солнечная система со всеми её планетами перед мелкой занозой, завалявшейся под ступенькой лестницы в разваливающемся панельном доме. Фолэм занял весь мир, более того — много миров, и третья планетка, болтающаяся в космосе, была лишь очередной не самой главной целью в списке его дел. Земля была Фолэмом, и небо было Фолэмом, и та стена, которая с такой легкостью одолела его, была лишь основанием его могучего тела, раскинувшегося на световые года. Антон понял, как смешна была его борьба, что они с Леной были обречены изначально, точно так же, как Мари. Да что там они — все живые существа в мире, их всех ждёт один и тот же рок — мужские существа станут кормом и увеселением для детей Фолэма, а женские подарят ему свои детородные органы, чтобы удовлетворить его ненасытное стремление плодиться, размножаться, захватывать, разрушать. Фолэм велик, велик, велик; это не смешное незначительное величие, которое подразумевает это слово на Земле, а истинное, космическое, межмировое величие…

Антон замер, кружась в медленном водовороте. Откровение сломило его, отняло остатки сил, и он позволил, наконец, чужому существу овладеть его сознанием. Не всё ли равно, раз захват всех миров — только дело времени? Что он надеется изменить своими трепыханиями? Он не спас Мари, не спас Лену, не спас собственного малыша; посягать на спасение всего мироздания после этого просто смешно.

Он уже стал частью Фолэма. Восприятие угасало, расщепляясь и уплывая с клочьями тумана. Но перед тем, что от него осталось, назойливо всплывало одно и то же лицо. Лена. Она что-то говорила, её губы шевелились, но Антон не различал слов — он мог только со смутной скорбью глядел на лицо своей любимой, нашедшей жуткую смерть в катакомбах фолэмовых владений. Он ждал, когда её образ развеется, и он наконец позволит себе затеряться в тумане и угаснуть — но Лена всё говорила, говорила, говорила… Без слов. Только движения губ. Часть лица уже размылась — нет глаз, нет носа, но губы не хотели умолкнуть… Что она тогда сказала ему?

«Уходи. Убей его. Теперь я ещё больше уверена, что его можно убить. Всё дело в размерах».

Что ж, она ошиблась. Лена, конечно, была умницей, но здесь оказалась неправа…

«Всё дело в размерах», — сказали губы ещё раз перед тем, как синяя тьма сжевала их.

… после этого не осталось ничего.

«… в размерах…».

Подождите-ка. Подождите. Здесь что-то есть. Нужно над этим подумать. Но кто может думать? Никого ведь больше не существует, кроме Фолэма. А чьи это тогда мысли? Получается, что ничьи? Разве так может быть? Если есть мысль, должен быть тот, кто её мыслит. Значит, это Фолэм думает? Должно быть, так и есть — потому что других вариантов нет. Но зачем тогда вообще думать? Фолэм велик, ему и так известно всё. Не о чем тут думать…

Нет. Не так. Нужно зайти с другого конца. Ладно, пускай никого нет. Но раз есть мысль, то ведь можно с её помощью вообразить того, кто думает её. Но тут что-то явно неправильно. Ну и пусть, главное — вообразить ничто не мешает, на то она и мысль…

Итак. Будем воображать того, кто всё это думает. Пускай это будет некое маленькое существо. Жалкое существо. Самое распоследнее. Но оно есть, и оно может размышлять. И эти мысли будут присвоены ему. Тот, кто мыслит всё это — он. Я это мыслю. Сойдёт?

Вроде сработало. Есть я — это уже что-то. Как меня зовут? Нет, это глупый вопрос. Я ведь только что создан, какое у меня может быть имя? Ведь имена дают другие существа. Люди. Человек. Но ведь я — человек. Получается, я сам себе могу дать имя. Ничего мне за это не будет. Хорошо. Тогда я даю себе имя «Антон». Антон Соловьев. Имя не лучше и не хуже многих других. И закончим на этом.

А теперь нужно вернуться к тому, с чего это началось. «Всё дело в размерах». Кажется, так звучали слова. Не помню, кто это говорил, ну и без разницы. Главное, что слова есть, и с ними нужно что-то делать. Всё дело в размерах. В размерах. В чьих размерах? И что за дело заключено в них? Может быть, речь идёт обо мне, о моих размерах? Нет, это смешно — я только что сам себя создал, как эти слова могут быть обо мне? Значит, есть кто-то другой. Фолэм. Да, он единственный, кто существует, кроме меня. Должно быть, о его размерах и говорится. «Всё дело в размерах». В размерах Фолэма. А какие у него размеры?

Гигантские. Я же сам это видел. Невообразимые. Всей вечности не хватит, чтобы представить себе, как велик Фолэм. Одного мига, когда я краешком сознания осознал это, хватило, чтобы я прекратил сопротивление. Фолэм велик — и это неоспоримо.

Получается, всё? Только об этом пытались сообщить мне последние слова, которые кружились в пустоте?

«Всё дело в размерах».

Размеры. Они могут быть большими. А могут быть и маленькими. Если в словах имелся в виду большой размер, то в этом нет смысла — я ведь уже знаю о величии Фолэма.

Может, тогда…

Нет. Это невозможно. Невероятно. Даже не смей измыслить такое.

Но если допустить…

«Всё дело в размерах».

Большой размер.

Очень большой размер.

Или маленький размер. Очень маленький.

Очень, очень маленький…

Вот оно!

Антон захрипел. Ему хотелось вопить во весь рот, но голосовые связки заледенели. Он катался по земле и трясся в конвульсиях. Только что он совершил страшное преступление — то, чего не стоило делать, — и нес за это наказание. Такова была цена того, что он усомнился в могуществе своего хозяина.

Но даже в этом аду его преследовали слова.

«Всё дело в размерах».

Лена, вспомнил он в коротком светлом промежутке между приступами боли, от которых трещали кости черепа. Это слова Лены. И он ведь почти понял, что она имела в виду, почти добрался до сути, но тут пришла боль, эта ужасная боль, и он опять позабыл обо всём…

«Всё дело в размерах». Мозг рвется на куски, плавится, кипит. И это будет продолжаться веки вечные, если он не перестанет пытаться восстать против Фолэма. Нет, лучше сдаться, потерять себя и успокоиться в фиолетовых волнах…

Размер может быть большим. Или маленьким.

Антона вырвало, но так как он давно ничего не ел, изо рта вышла только тягучая слизь. Синяя, как и всё вокруг. Он скрючился в позе эмбриона и стал думать, уже почти не пытаясь справиться с натиском боли — она свободно пожирала его тело, но не могла помешать ему мыслить.

Почему Фолэм так настойчиво повторяет те чёртовы слова, внушая всем, что он велик? Это было первое, что Антон воспринял, попав сюда. Страх перед неведомым, но грозным владыкой фиолетового края с тех пор определял все его действия. В самые последние секунды, когда он встретился с ним — даже тогда Фолэм не переставал это твердить, хотя в словах не было нужды: Антон и сам воочию видел пропасть между их размерами и мощью. Так почему два коротких слова стали мантрой этого существа, почему даже сейчас Фолэм яростно сопротивляется всякому сомнению, как будто от микроскопического бунта Антона что-то может поменяться? Зачем вообще космическому гиганту обращать на это внимание?

«Всё дело в размерах».

Лена задумалась над этим гораздо раньше него. И поняла, в чём дело. Она была умницей. Не в пример ему, Антону. Он до сих пор не понимал, почему она вообще обратила на него внимание в том кабаке два года назад.

Антон произнёс её имя. Тиски боли чуть отпустили его, и он начал вставать, дрожа всем телом. Когда змеиный источник в голове вспух заново, он ещё раз повторил имя любимой женщины — и боль опять отступила. Конечно, чтобы тут же вернуться с удвоенной силой — но это было неважно, за промежуток спокойствия Антон успел встать на колени. Так повторилось несколько раз, пока он не оказался на ногах. Имя Лены стало его собственной мантрой, его оружием против вражеского увещевания.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

«ФОЛЭМ ВЕЛИК!».

«ФОЛЭМ ВЕЛИК!!!».

— Я тебе не верю, — сказал Антон, стоя один в тумане, сгустившемся вокруг него, как сметана. Ни черта не было видать — но он не боялся, что заблудится. Он уверенно пошёл вперёд, и крик Фолэма становился всё пронзительнее, пока внезапно — после десятого шага? двенадцатого? — не оборвался, как гитарная струна, которую слишком туго натянули. Вместе с голосом этого существа пропал фиолетовый туман, казавшийся вечным.

Антон огляделся, почти не удивляясь тому, что видит. Он находился в горной пещере, неглубокой, но тёмной — солнечные лучи едва пробивались через щели в скалах наверху. Воздух был сырым, холодным, пропахшим мхом. Где-то тихо журчала вода. Под ногами была серая земля, усеянная разноцветными камнями.

Он посмотрел назад. И снисходительно улыбнулся.

Одинокий фиолетовый гриб рос в углу пещеры. Крошечный, на тонкой ножке, едва выдерживающей вес шляпки. Шляпка была сморщенной и покрытой трещинами — сказывалась постоянная нехватка воды и света. Но грибу повезло: он оказался как раз на том месте, где стекалась вода со всей пещеры, и под ней была небольшая лужица, покрытая коростой льда. Оттуда гриб мог брать влагу, необходимую для него. Но даже так гриб был явно нездоров — шляпка выглядела так, будто была изъедена молью. В ней основали колонию какие-то мелкие серые насекомые. Большинство из них просто ползали, но были и несколько крылатых гадин, вьющихся у основания гриба. Гнезда насекомых напоминали чёрные дыры в мякоти шляпки — они выбирались оттуда и спускались по ножке гриба на ледяную лужицу, отгрохав там целый городок из тонких серых ниток, напоминающих паутину. Антон наклонился и посмотрел на селение внимательнее. Он с содроганием узнал эти места — конструкции напоминали решетки и ограждения, а кое-где торчали одинокие заброшенные ниточки «фонарных столбов» и скрученные ворохи «пыточных кресел». Всё добро на льду было подёрнуто синей дымкой газа, испускаемого больным грибом.

Это была тварь, которая стала причиной всех бед. Она умирала уже давно, пораженная неизлечимым недугом, но отказывалась это признавать. В разрастающемся безумии этого существа насекомые, разъедающие его плоть, стали его собственными отпрысками — возможно, он даже сумел их убедить в этом с помощью дурмана, сочащегося из каждой его поры. Гриб лихорадочно воспроизводил всё новые орды насекомых, позволяя им пожирать себя, не замечая, что этим только усугубляет свою болезнь. В своём нелепом бреду он выдумал себе имя, возомнил себя гигантом, возгордился до космических масштабов. Но стоило только освободиться от влияния фиолетовой отравы, переполняющей его, как всё становилось на свои места: перед Антоном было обречённое, чахнущее, незначительное существо, бьющееся в предсмертной агонии.

— Вот, значит, как, — пробормотал Антон. — Всё дело в размерах…

Хотя ветра в пещере не было, шляпка гриба при его словах затрепетала, как листок осины в летний полдень. Насекомые стали быстрее сползать вниз по ножке гриба — ни дать ни взять крысы, покидающие тонущий корабль. Антон проследил взглядом за их роем и заметил то, чего раньше не видел — едва заметные белесые пылинки, раскиданные у основания гриба. Это могла быть просто шелуха, оторвавшаяся от иссыхающей шляпки. Или это могли быть останки тех, кого это жалкое существо неведомым, не поддающимся объяснению образом втянуло в свой болезненный и бессмысленный кошмар. Одной из этих пылинок была та, которую он любил, та, которой он мог посвятить жизнь — но он слишком долго обманывал себя, и теперь её было не вернуть. Антон сжал кулаки, поднял ногу и занес её над грибом.

Шляпка перестала шевелиться. Насекомые, рожденные грибом, бросились врассыпную. Пары фиолетовой дымки взвились и слабо защекотали ноздри Антона. В голове глубоко внутри некто отчаянно пропищал: «Ты не смеешь этого сделать! Фолэм велик, ты меня слышишь? Я велик, я самое могучее существо во Вселенной, и ты не сможешь меня просто раздавить!».

— Я тебе не верю, — сказал Антон и опустил ногу. Гриб легко переломился под его пяткой. Шляпка расползлась со смачным звуком. Из-под подошвы во все стороны панически разбежались выжившие насекомые. Антон стал давить их, вспоминая, как они гнались за ним в синем ледяном сумраке, но их было слишком много, и некоторые успели забежать в трещины на земле. Антон наклонился, чтобы выудить их оттуда пальцами, но потерял равновесие, упал и ударился головой о какой-то камешек. Вспыхнул белый свет; Антон крепко зажмурился, чтобы не ослепнуть. Когда он снова открыл глаза, то находился уже не в пещере, а парил высоко в воздухе; вспышки ослепительного огня продолжались, и он догадался, что это молнии. Над землей раскинулась ночь, шёл грозовой ливень. Антон вгляделся вниз, но ничего не увидел, потому что достиг высоты туч и растворился в них. Его облило ледяной водой, и он стал трепыхаться, боясь, что утонет. Холодные руки-ноги не слушались, а вода всё текла ему на лицо, навалилась тяжёлой подушкой. Раскаты грома преобразились, стали выше и мелодичнее. Что-то знакомое было в этих звуках. Когда-то на заре времён он слышал их каждый день…

Телефон на тумбочке зазвонил снова. Антон размежил слипшиеся веки. Тяжесть, давящая на его лицо, оказалась не водой, а мокрой подушкой. Он неловким движением скинул её на пол и приподнялся на локтях, ничего не понимая. На улице было светло — кое-где солнечные лучи пробивались через завесу серых облаков.

И снова звонок. Антон потянулся к тумбочке и взял телефон. Пару-тройку секунд он в замешательстве смотрел на устройство, пытаясь сообразить, что с ним надо делать, потом вспомнил и прижал его к уху.

— Алло?

— Антон, если ты так ужасно занят, что не можешь отвезти меня в клинику, мог бы предупредить заранее. Я и сама могу всё сделать, знаешь ли. Сяду в автобус, поеду в клинику. Делов-то…

— Лена? — он присел на кровати и стал потирать щеку. — Ты… но ты же… с тобой всё в порядке?

— Всё отлично. Просто замечательно. Так ты отвезешь меня к Грюнвальду? До процедуры осталось всего полчаса.

Он коснулся своих губ и посмотрел на кончики пальцев. На них остался едва заметный фиолетовый налёт. Антон сглотнул слюну, убирая комок в горле, потом посмотрел в окно, на ярко-синий просвет между облаками, и улыбнулся.

— Э-э… да, сейчас заеду, — сказал он. — Но мы поедем не в клинику, а где-нибудь перекусим. По-моему, нам стоит ещё раз всё хорошенько обсудить.

г. Якутск

10 июля 2010 года — 10 марта 2013 года

Стояла замечательная погода, и Котофей решил, что в такой день самый раз прогуляться по лесу. Как-то само собой так вышло, что он забрёл на пруд, который был в самом сердце леса. На берегу, как всегда, сидела грустная синяя Рыбка и смотрела на воду.

— Привет, Рыбка! — приветствовал Котофей.

— Привет, Котофей, — ответила Рыбка, не отводя взгляда от воды.

— Хорошая погода, — сказал Котофей.

— Да, славная.

— Говорят, в такой солнечный день очень приятно купаться.

Рыбка повернулась к Котофею:

— Ты пришёл сюда искупаться?

Котофей хотел сказать, что он просто гулял по лесу и случайно пришёл на пруд, но потом подумал, что эта мысль и в самом деле неплохая.

— Да, я буду купаться, — весело ответил он. — Айда со мной!

Рыбка вздохнула:

— Не могу.

— В чём дело? — удивился Котофей.

— Я боюсь воды.

— Ну, знаешь! — засмеялся Котофей. — Ты же Рыбка! Ты рождена, чтобы плавать в воде. Как ты можешь её бояться?

— Я никогда не заходила в воду. Очень хочу поплавать с теми, кто там живёт, но когда стою на берегу, всегда начинаю бояться. А вдруг у меня не получится плавать? Я же никогда не пробовала. Вдруг я утону?

— Не утонешь, — заверил Котофей. — Плавать — это очень просто! А уж тебе-то тем более. Вот, смотри!

Он оттолкнулся от песчаного берега, плюхнулся в воду и с удовольствием стал грести.

— Видишь? — закричал он Рыбке.

Рыбка посмотрела на него и снова вздохнула:

— Эх, так и быть. Попробую.

— Давай! У тебя всё получится!

Очень осторожно Рыбка пошла вперёд, постепенно заходя в воду.

— Холодно, — пожаловалась она, когда вода дошла до плавников.

— Конечно, холодно, глупышка! Потом, когда совсем войдёшь в воду, станет тепло.

— Ой, как страшно… Ай, мокро!

— Да, — Котофей вышел на берег и отряхнулся, сбрасывая с себя капли воды. — Вода, она мокрая. Иначе какой смысл был бы в купании?

Рыбка медленно погружалась в воду, как вдруг поскользнулась на мягком песке, и…

— Ой-ё-ёй! — закричала она, плескаясь в пруду. — Помогите!

— Двигай плавниками! — кричал Котофей с берега. — Не волнуйся, плыви! Это легко!

— Нет, не могу! Ай, спасите-помогите! Тону!

Рыбку исчезла под водой. Котофей забеспокоился и стал бегать вдоль берега.

— Рыбка! Рыбка, ты где?

Она не отвечала.

— Рыбка!

— Ну что ты кричишь, Котофей? — спросил кто-то сзади.

Котофей обернулся. Из леса на своих высоких тонких ногах спокойно вышла Цапля.

— Рыбка утонула! — закричал Котофей.

— Как утонула? — встрепенулась она. — Где?

Котофей, чуть не плача, показал место, где пропала Рыбка. Цапля быстро подошла на берег, наклонилась и вытащила Рыбку со дна в своём клюве.

— Ой! — тут же стала голосить Рыбка. — Тону, тону! На помощь!

— Успокойся, — мягко сказала Цапля, опуская её на тёплый песок подальше от берега. — Ты уже не тонешь.

Рыбка посмотрела по сторонам, увидела, что это правда, и засияла:

— Ух, спасибо! А ведь так я и знала, что мне не удастся поплавать. Под водой так темно и холодно…

— Не вздумай больше соваться в пруд, — строго сказала Цапля и посмотрела на несчастного Котофея. — Ну а ты не подбивай других делать то, для чего они не созданы.

— Не буду, — виновато сказал Котофей. — Но я же умею плавать, почему Рыбка этого не может делать?

— Вот глупенький, — улыбнулась Цапля. — Так ведь ты деревянный, а Рыбка сделана из железа, как и я. Поэтому она уходит под воду. Нет, вода не место для неё.

Так Котофей узнал, чем он отличается от Цапли и Рыбки.

Котофей жил в земляной норке под большим дубом. Однажды утром его навестил его друг Трактор. Было очень рано, поэтому, встречая его, Котофей зевал.

— Привет, Трактор, — сонно сказал он.

— Привет, Котофей, — ответил тот. — Ты не видел возле своего дома красный цветок?

Котофей немного подумал и покачал головой. Трактор огорчился:

— Ну вот, ты тоже не видел. Я уже обошёл почти всех. Никто не видел красный цветок.

— Зачем он тебе нужен?

— Он был красивый, — сказал Трактор. — Я гулял по лесу два дня назад и увидел, как под деревом растёт маленький красный цветок. Я сказал себе: «Какая прелесть!». И пошёл дальше. Но потом, когда пришёл домой, понял, что хочу увидеть его ещё раз. Но места я не запомнил. Вот и хожу по всему лесу, ищу дерево, под которым рос цветок.

— В лесу много красных цветов, — сказал Котофей, которому всё ещё хотелось спать.

— Да, я знаю. Но этот цветок был не такой, как другие. Может быть, он даже был волшебный.

— Волшебный?! — заинтересовался Котофей.

— Да. Говоришь ему своё желание, и оно обязательно исполняется.

— Ну, тогда надо найти этот цветок! — воскликнул Котофей. — Можно, я буду искать его вместе с тобой?

— Конечно, — обрадовался Трактор.

И вот они вдвоём стали бродить по утреннему лесу и внимательно осматривать подножия деревьев. Котофей даже нашёл несколько красных цветов, но Трактор говорил, что они совсем не похожи на тот волшебный цветок. Так они провели время до полудня, пока не встретили на опушке леса Белку, которая сидела на ветке.

— Привет, Белка! — закричали они ей.

— Привет, Котофей, привет, Трактор, — весело ответила она. — Куда идёте?

— Мы ищем красный цветок, — сказал Трактор. — Может быть, ты её видела?

— Я видела много цветов, — сказала Белка. — А зачем он вам нужен?

— Он волшебный, — пояснил Котофей. — Исполняет желания.

— У него семь лепестков, и каждый ярче других, — мечтательно добавил Трактор. — И он такой красивый, что рядом с ним все другие цветы кажутся ненастоящими.

— Семь лепестков? — задумалась Белка. — Да, я видела такой цветок вчера. Он рос под старым орешником.

— Где? — спросил Трактор.

— Ну… — Белка вдруг смутилась. — Его там больше нет.

— Почему?

— Он был такой большой и яркий, что я подумала: «Такой цветок наверняка очень вкусный». И съела его…

— Ну вот, — огорчился Котофей.

— Да. Но я же не знала, что он волшебный! Ела и думала: «Цветок, конечно, вкусный, но я бы не отказалась от свежих орехов». И, представляете себе, не успела я сойти с места, как с веток на меня посыпался целый дождь из отборных орехов! Я так себе набила брюхо, что вечером едва ходила.

Котофей и Трактор возвращались от Белки грустные.

— Ну, не нужно переживать, — говорил Котофей другу. — Если в нашем лесу появился один волшебный цветок, то будет и второй. И уж тогда мы найдём его быстрее, чем Белка, и загадаем свои желания. Правда?

— Правда, — вздохнул Трактор.

Как-то раз в лесу пошёл дождь. Дожди и раньше бывали, но заканчивались через час-другой. А этот дождь всё лился и лился. Везде были лужицы и ручьи. А следующим утром Котофей утром проснулся в своей норке от холода и сырости: его жилище начала затапливать дождевая вода.

«Ну и ну, — подумал Котофей. — Такое совсем никуда не годится. Нужно найти себе новый дом».

Он не представлял, где можно ещё жить. Сколько Котофей себя помнил, он всегда жил в этой норке.

Тут как раз мимо проходил один из его друзей — резиновый Мяч. Когда у Мяча бывало хорошее настроение (как сейчас), он прыгал, а не катился.

— Привет, Мяч! — сказал Котофей. — Ты не знаешь, где в лесу можно найти себе новый дом? Мою норку затопил дождь.

— А зачем тебе искать дом? — оживился Мяч. — Пошли ко мне! Будем жить вместе, уж мой дом никогда вода не возьмёт.

— Правда? — обрадовался Котофей. — Спасибо!

Они пошли через лес и, наконец, пришли на место, где жил Мяч. Это была большая липа — даже больше, чем дуб, под которым раньше жил Котофей.

— А где твой дом? — спросил Котофей, оглядываясь.

— Наверху! — весело ответил Мяч. — Смотри!

Он подпрыгнул, оттолкнулся от земли, взлетел вверх и оказался на ветке дерева. Там у него действительно был целый дом.

— Ой, — сказал Котофей.

Он задумчиво обошёл дерево вокруг и повторил:

— Ой.

— В чём дело? — удивился Мяч. — Давай ко мне, будем жить!

— Я не могу прыгать так высоко, как ты, — сказал Котофей. — Боюсь, мне нужно искать другой дом.

— А, ну тогда жаль, — сказал Мяч сверху. — Прости, я постоянно забываю, что не все умеют прыгать.

Котофей пошёл дальше и скоро пришёл на пруд.

— Привет, Рыбка! — сказал он.

— Привет, Котофей, — ответила Рыбка.

— Ты не знаешь, где я могу найти себе новый дом? Моя норка промокла.

— Живи со мной, — обрадовалась Рыбка. — Я как раз мечтала о соседе!

— Правда? Это замечательно!

Котофей огляделся и не увидел ничего, напоминающего дом.

— Только где твой дом? А то я вижу тебя только возле пруда и не знаю, где ты живёшь…

— А вот мой дом! — Рыбка гордо встала на берегу. — Весь пруд — это и есть мой дом. Ах, какой это дом! Большой, красивый! А там на дне столько всяких сокровищ — глаза разбегаются!

— Но ведь ты даже не умеешь плавать, как мы выяснили, — удивился Котофей.

— Ну и что? Зато я называю пруд своим домом. По-моему, этого достаточно. Ты тоже можешь назвать его своим домом и жить со мной. Давай!

Котофей посмотрел на пруд, который из-за дождя стал намного больше, чем раньше, и вздохнул:

— Нет, Рыбка, извини. Мне нужен такой дом, в который я могу войти.

«Пойду к Цапле, — решил он, отправляясь дальше. — Она умная, она скажет мне, где можно найти новый дом».

Но до Цапли Котофей не дошёл, потому что возле какого-то дуба провалился в норку, которую не заметил на ходу.

— Как эта норка похожа на мой дом! — воскликнул он, осмотревшись. — Прямо один в один! Только моя старая норка была мокрой и холодной, а эта сухая и тёплая. Пусть это и будет мой новый дом!

Так Котофей нашёл себе новый дом. И хотя зашедшая потом в гости Цапля смеялась и говорила Котофею, что это и есть его старое жилище (просто, пока он ходил по лесу, дождь кончился, и норка пообсохла), сам Котофей был уверен, что это не так, потому что новый дом был лучше старого во всех отношениях!

Ковбой был одним из самых странных друзей Котофея. Он был сделан из железа (Котофей специально спрашивал это у Цапли) и светился в темноте. Этим он очень гордился. А ещё он постоянно ждал нашествия каких-то индейцев, с которыми он враждовал. Котофей никогда не видел индейцев в лесу, но Ковбой был уверен, что они совсем рядом, просто хорошо прячутся.

Однажды после заката Ковбой пришёл к Котофею и сказал, что этой ночью ему поручено охранять важный груз, который собираются похитить индейцы.

— Груз сейчас находится в овраге, — сказал Ковбой. — Мне нужен напарник, потому что в ночных походах всегда лучше иметь напарника.

— Не пойду я ночью в овраг, — испугался Котофей. — Там темно и ничего не видно даже днём. Мне будет страшно.

— Не бойся! — засмеялся Ковбой. — Я же свечусь, и чем темнее вокруг, тем ярче. Так что света будет достаточно.

— Ну хорошо, — согласился Котофей. — Только обещай, что не бросишь меня одного в овраге.

— Клянусь! — торжественно сказал Ковбой.

Но когда они вдвоём через какое-то время спустились в овраг, то не нашли там ничего.

— Важный груз уже похитили! — гневно воскликнул Ковбой. — Вот видишь, Котофей, как коварны эти индейцы! Они выжидали, пока я не отлучусь за напарником, а потом набежали и унесли груз. Как я мог быть таким глупым!

— И что нам теперь делать? — робко спросил Котофей.

— Нужно их найти, — ответил Ковбой. — Не быть мне Ковбоем, если я не вынюхаю, где они, и не верну груз!

Они пошли по следам индейцев, которые утащили важный груз. Правда, Котофей никаких следов не видел, зато Ковбой утверждал, что такому опытному следопыту, как он, всё видно, как на ладони. Они долго ходили туда-сюда по тёмному дну оврага, пока Котофей не начал зевать.

— А что это за груз? — спросил он у Ковбоя, чтобы не уснуть.

— О, это очень важная вещь, — ответил Ковбой. — Иначе стали бы его поручать мне? Если не отобрать эту вещь у индейцев, то весь лес может оказаться в опасности. Понимаешь, Котофей, каким важным делом мы сейчас занимаемся?

Котофей испуганно закивал.

Они шли по следам индейцев почти час, то и дело сворачивая вправо, влево и даже назад («Это очень хитрые индейцы, они намеренно путают след», — объяснял Ковбой). И в конце концов…

— Вот он! — радостно закричал Ковбой. — Вот он, груз! Мы нашли его!

— Ура! — вторил ему Котофей. — Ура, мы сделали это! Правда, оказывается, этот груз очень похож на одного моего друга…

— Кто вы? — спросил удивлённый Мяч. — Как вы сюда пришли?

— Мы искали важный груз, похищенный индейцами, — объяснил Котофей. — А я и не знал, что груз — это ты! Скажи, тебя правда утащили индейцы?

— Не знаю насчёт индейцев, — сказал Мяч, — но сегодня ночью я увидел на дне оврага свет — кстати, он был очень похож на свечение Ковбоя, — припрыгал поближе, чтобы посмотреть, ну и покатился по склону. А выйти из оврага я сам не могу, постоянно скатываюсь. Вы не поможете мне выбраться отсюда?

— Конечно, поможем, — сказал счастливый Ковбой. — А свет на дне оврага — это, наверное, индейцы жгли костры. Они уже знали, что важный груз — это ты, и хотели приманить тебя. Хорошо, что мы нашли тебя раньше, чем они!

— Да, это хорошо, — согласился Мяч, но Котофей видел, что он над чем-то задумался.

Таким образом, Котофей и Ковбой так и не выследили в ту ночь индейцев, зато они защитили важный груз и спасли своего друга.

К востоку от леса и к западу от Мамы-Фабрики был Пустырь Железяк. Он так назывался, потому что там лежала громадная куча всякого железа. Среди этих железяк жил Радиоприёмник, который иногда ходил в гости в лес. Он знал много увлекательных историй о далёких странах, поэтому, когда Радиоприёмник появлялся в лесу, все тут же сбегались и слушали его рассказы.

Однажды Котофею было скучно, и он решил зайти в гости к Радиоприёмнику. Он вышел из норки и пошёл на Пустырь Железяк. Радиоприёмник, как обычно, висел на ремешке на погнутой железной балке и что-то тихо напевал у себя под носом.

— Привет, Радиоприёмник! — прокричал Котофей снизу.

— А, это ты, — сказал Радиоприёмник. — Привет, Котофей. Я как раз смотрел на солнце и думал о морских закатах. Ты когда-нибудь бывал на море?

— Нет, — сказал Котофей, усевшись поудобнее у ближайшей груды железа.

— Море — это как река, — мечтательно говорил Радиоприёмник. — Река, но только без конца и края…

— У нас в лесу течёт речка, у неё тоже нет конца, — ответил Котофей. — Однажды мы с Трактором шли вдоль неё целый час. Дошли до тех уголков леса, где мы никогда раньше не были, но речка так и не кончилась.

— Но речка бесконечна только по двум сторонам, — возразил Радиоприёмник. — А когда ты на море — вокруг вода, в какую бы сторону ни глянь.

— Ух ты! — восхитился Котофей. — Неужели бывает так много воды?

— Бывает, Котофей. По морю можно плыть день, неделю, целый месяц — и так и не найти берега, так много там воды. Море по-настоящему бесконечно, и морское путешествие — самое великое путешествие, которое только можно вообразить.

Услышав такое, Котофей тут же решил про себя, что он просто обязан отправиться в морское путешествие.

— А как можно найти море? — спросил он, поднимаясь.

— Способ есть лишь один, зато он работает наверняка, — сказал Радиоприёмник. — Нужно плыть на плоту по речке. Долго плыть, и ни в коем случае не поворачивать назад. Речка в конце концов сама приведёт тебя к морю. Именно туда спешат воды всех рек.

Котофей вернулся в лес, размышляя над словами Радиоприёмника. «Я сейчас же отправлюсь на море, — говорил он себе. — Радиоприёмник так много знает, и если он говорит, что нужно плыть по речке, значит, так и сделаю!». Он пересёк лес и пришёл на пляж у речки. Там отдыхали Мяч и Трактор.

— Привет, Котофей! — закричали они.

— Привет, — сказал Котофей. — А я отправляюсь в морское путешествие!

— А где это море? — спросил Трактор.

Котофей пересказал всё, что говорил ему Радиоприёмник. Мяч и Трактор тут же тоже загорелись желанием поплыть с ним.

— Извини, Трактор, — сказал Котофей. — Но ты не можешь плыть, потому что из железа. Я вот деревянный, а Мяч — резиновый. Нам плыть можно.

— Эх, жаль, — вздохнул Трактор. — Тогда я останусь здесь и буду ждать вашего возвращения. Принесите мне подарки с моря!

— Обязательно принесём, — обещал Котофей.

Они с Мячом оттолкнулись от берега речки и поплыли по волнам. Течение было медленным, и скоро им стало скучно.

— Как думаешь, когда мы увидим море? — спросил Мяч.

— Наверное, завтра, — рассудил Котофей.

— Так долго ждать?

— Наверное. Ведь это не простое путешествие, а самое великое!

Ещё несколько минут они плыли молча, потом Мяч сказал:

— Ой.

— Что случилось? — спросил Котофей.

— Меня кто-то тянет на дно.

— Может, крокодил? — забеспокоился Котофей. — Радиоприёмник однажды о них рассказывал. Они живут в воде и кусают каждого, кто захочет искупаться… Ой, я чувствую, что меня тоже тянут на дно!

— Но Радиоприёмник сказал, что в нашей речке крокодилов не бывает!

— Может, мы уже так далеко уплыли, что приблизились к морю, и тут могут водиться крокодилы… Ой, тянет!

— Помогите!

— Спасите!

С этими словами они провалились куда-то вниз, где было очень темно. Вода стала течь очень быстро, Котофей и Мяч неслись вместе с ней и от страха не могли выговорить ни слова. А если бы даже и могли, то всё равно под водой ничего бы не услышали. И вот, наконец, вода стала снова медленной, и наверху показался свет. Посмотрев друг на друга, друзья стали выкарабкиваться, цепляясь за стенки земляного туннеля, в котором они оказались. И, наконец, вновь выплыли на поверхность!

— Где это мы? — спросил Мяч, оглядываясь.

— Может быть, уже на море? — предположил Котофей и тут увидел недалеко на берегу Рыбку.

— Смотри, вот Рыбка сидит! Как она пришла к морю прежде нас?

Мяч ещё раз внимательно огляделся и сказал:

— Знаешь, Котофей, мне кажется, эта не Рыбка пришла, а мы к ней пришли на пруд.

И это было правдой. Каким-то образом Котофей и Мяч оказались в самой середине пруда. Когда они вышли на берег, Рыбка подбежала к ним:

— Как мило, что вы пришли ко мне в гости! Но как вы сюда попали?

— По речке, — сказал Мяч, а Котофей торжественно спросил:

— Рыбка, а ты знала, что твой пруд — самое настоящее море?

— Да? — удивилась Рыбка.

— Именно! Мы с Мячом отправились в настоящее морское путешествие и в конце концов оказались в твоём пруду. Значит, ты живёшь у моря!

— Ух ты! — сказала Рыбка.

Потом из леса вышла Цапля, которая часто гуляла возле пруда, и все трое рассказали ей о своём открытии. Цапля улыбнулась и сказала, что они, должно быть, плыли по речке и угодили в подземное течение, которое и приносит воду в пруд Рыбки.

— Но ведь пруд всё равно является морем? — с надеждой спросил Котофей.

Цапля посмотрела на них и опять улыбнулась.

— Конечно, — сказала она. — Только маленькое море.

Возвращаясь домой, Котофей вспомнил слова Радиоприёмника, что бывают такие моря, у которых нет конца и края. «Ничего, — подумал он, — когда-нибудь я отправлюсь снова в морское путешествие и найду большое море. Ну а пока, если мне захочется побывать на море, я могу пойти в гости к Рыбке — уж маленькое море-то никуда не денется!».

Однажды утром, когда Котофей был занят тем, что выметал из своей норы опавшие с дерева листья, к нему пришёл Трактор.

— Привет, Котофей! — сказал он. — А я нашёл себе нового друга! Хочешь с ним познакомиться?

— Конечно, — ответил Котофей. — Только помоги мне сначала убраться в норке. Дом надо содержать в чистоте, иначе листья скоро заполонят всю нору и выгонят меня из собственного дома.

Трактор знал, что если Котофей затеял уборку, то ничто не сможет его от этого отвлечь. Поэтому он стал помогать ему справиться с листьями — жёлтыми, красными, были даже совсем белые.

— Уф, наконец-то, — сказал Котофей, когда они отдыхали после работы. — С каждым разом листьев всё больше и больше, просто беда… Ах, ты же говорил о новом друге?

— Да, — сказал Трактор. — Только он немного странный. Я приглашал его пойти в гости к тебе со мной, но он отказался.

— Почему? — удивился Котофей. — Ко мне все ходят в гости. Даже Рыбка иногда покидает свой пруд и приходит в мою норку.

— Он очень важный, — ответил Трактор. — Пойдём, сам увидишь. Он живёт рядом с Мамой-Фабрикой.

— Где? — испугался Котофей. — Но Цапля говорила нам, что туда не нужно ходить. Мама спит, не нужно мешать ей.

— Да я знаю, — сказал Трактор. — Но ничего страшного: от места, где живёт мой новый друг, до Мамы всё равно приличное расстояние. Мы ей не помешаем.

— Ну, не знаю, — засомневался Котофей.

Они ещё немного поспорили, но в итоге Котофей всё-таки пошёл с Трактором. Ведь не каждый день находишь новых друзей, особенно таких важных, как его описывал Трактор!

А друг действительно оказался важным. Как только он увидел, как Котофей и Трактор приближаются к нему, он строго закричал:

— Стой! Кто идёт? Предъявите пропуск!

— Я маленький Котофей, — робко сказал Котофей. — И у меня нет пропуска…

— Так я и думал, — строго сказал важный друг. — Как увидел вас, сразу в голову пришло: «На-вер-ня-ка у них нет пропуска!». Ну, раз дело такое, то нам говорить не о чем.

Он отвернулся от них и стал смотреть куда-то далеко.

— Но мы же с тобой друзья, — удивлённо сказал Трактор. — И когда мы разговаривали в прошлый раз, ты у меня пропуск не просил.

— Я забыл, — отрезал важный друг. — Иногда я становлюсь забывчивым. Но сейчас вспомнил. Нет пропуска — нет разговора.

— А что это такое, пропуск? — полюбопытствовал Котофей.

— Это такая бумажка, — сказал важный друг. — На ней красивыми буквами написано: «П-Р-О-П-У-С-К».

— Так ведь у Трактора есть какая-то бумажка! — обрадовался Котофей. — На боку! Покажем-ка ему, а вдруг это пропуск?

Трактор послушно повернулся к важному другу боком и показал прилепленную там бумажку с буковками. Он никогда не думал, что она может оказаться пропуском — бумажка была с ним с самого начала.

Важный друг внимательно присмотрелся к буковкам.

— Разве пропуски так выглядят? — засомневался он. — Тут у тебя какие-то другие слова: «Б-А-Т-А-Р-Е-Й-К-И В К-О-М-П-Л-Е-К-Т Н-Е В-Х-О-Д-Я-Т». Неужели это пропуск? Эх, память опять подводит… — он задумался, потом решительно кивнул и поднял длиннющую железную руку:

— Ладно, пусть это будет ваш пропуск. Всё равно мне никто очень долго не показывал хоть какую-то бумажку, так что для начала сойдёт.

— Ура! — закричали Котофей и Трактор одновременно.

— Значит, мы можем подружиться с тобой? — спросил Котофей.

— Если вам так угодно, — надменно ответил важный друг. — Меня зовут Баум. Полное имя — Баум Шлаг. Обычно я требую, чтобы меня звали по полному имени. Но раз уж вы мои друзья, можете называть меня просто Баум.

— Какое интересное имя, — восхитился Трактор.

— Это всё потому, что я — очень важная персона, — изрёк Баум Шлаг. — Вот вы, например, можете бегать, где вам заблагорассудится, валять дурака весь день, а мне так нельзя. У меня важное задание, и я не имею права покидать это место.

— А какое задание? — спросил Котофей.

— Секретное, — ответил Баум.

— О-о, — протянул Котофей. — А какое секретное задание?

Баум нахмурился:

— Секретное — оно на то и секретное, чтобы не говорить о нём всякому, кто спрашивает.

— Но мы же не «всякие»! — обиделся Трактор. — Мы — твои друзья. У нас и пропуск есть, так что мы тоже важные.

Котофей тайком захихикал, но, к счастью, Баум Шлаг этого не заметил. Он опять о чём-то задумался, поднимая и опуская свою железную руку, потом оставил её поднятой.

— Хорошо, — сказал он. — Вам я скажу. Но вы никому ни слова, ни-ни! Понятно?

— Понятно! — хором ответили Котофей и Трактор.

Баум опустил руку и шёпотом сказал:

— Я охраняю Маму-Фабрику.

— А-а, — закивали друзья. — От кого?

— От врагов.

— А у неё есть враги? — удивился Котофей.

— Конечно, есть враги! Думаете, меня тут просто так поставили? — возмутился Баум.

— А что ты сделаешь, когда они придут? — спросил Трактор.

— Я просто опущу свою руку вот так, — показал им Баум. — И всё! Ни один враг пройти не сможет. И вообще никто не сможет пройти — только если покажут мне пропуск.

Котофей задумчиво почесал голову. Он посмотрел на Баума Шлага, на пустые земли вокруг, на Маму-Фабрику, которая высилась вдалеке.

— По-моему, они могут тебя просто обойти, — сказал он.

Баум аж побагровел:

— Не обойдут! Тут забор, они не смогут перелезть через него!

— Я не вижу забора, — сказал Трактор. — Может, он был раньше, а теперь его нет?

Баум помолчал-помолчал, потом сказал:

— Это не имеет значения. Я защищаю Маму. Если меня не будет, враги тут же захватят её.

— Ты мог бы защищать её лучше, если бы не стоял на месте, — посоветовал Трактор.

— Ну уж нет, — холодно сказал Баум. — Я очень важная персона и не буду метаться туда-сюда, как мелочь вроде вас. Меня поставили здесь — значит, я здесь и буду стоять!

Когда Котофей и Трактор возвращались в лес, Трактор сказал:

— Странный он какой-то.

— Ага, — согласился Котофей.

— Может быть, все очень важные персоны такие странные?

— И такое может быть, — Котофей вдруг улыбнулся. — Но я придумал, что мы сделаем! Мы будем ходить к нему в гости каждую неделю — и не только мы, но и другие жители леса. Тогда он увидит, что вокруг только друзья и никаких врагов нет, и поймёт, что ходить в гости — это здорово. И тогда, глядишь, однажды перестанет важничать и сам придёт к нам в лес в гости!

Утро было тёплым и погожим, и Ковбой, который хотел сегодня в который раз поискать индейцев (которые, несомненно, затаились где-то поблизости), передумал это делать.

«В такой хороший день индейцы не могут напасть на нас, — рассудительно подумал он. — Они тоже любят веселиться в солнечные дни, на то они и индейцы. Нет, сегодня никаких войн они не затеют».

Ковбою стало спокойно на душе. Он решил пойти к Котофею, чтобы вместе с ним погулять по лесу. Конечно, до дома Трактора идти было ближе, но после прогулок Ковбоя с Трактором тот тоже начинал светиться. Это огорчало Ковбоя: он привык, что в лесу светится только он.

Когда он пришёл к норе Котофея, там оказалось пусто. Котофей недавно был тут — об этом говорила охапка листьев, вынесенная им из норы во время уборки.

— Жаль, — сказал Ковбой сам себе. — Ну, раз Котофея нет, то пойду к Мячу.

Мяч тоже не светился после прогулок с ним, к тому же Ковбой недавно спас его от индейцев.

Но на липе, где жил Мяч, тоже никого не было.

— Ай-я-яй, — огорчённо сказал Ковбой. — Что ж, тогда пойду к Рыбке. С ней я никогда раньше не гулял. Заодно и выясним, будет она светиться или нет.

Рыбки у пруда не было. Ковбой сел на берегу и задумался.

«Странно, — сказал он себе. — Рыбка никогда не уходила далеко от пруда. Как так получилось, что все пропали?».

И тут страшная догадка пришла ему в голову.

— Индейцы! — закричал Ковбой. — Они похитили всех моих друзей, пока я спал ночью. Вот почему никого нет дома!

Он вскочил и помчался к себе домой.

«Если все мои друзья у индейцев, — думал Ковбой на бегу, — значит, скоро они придут и за мной. Но меня им так просто не похитить! Я запрусь в своём доме, и пусть только они попробуют ко мне сунуться!».

Подбежав к своему дому, который стоял в глубине леса, он вдруг остановился и прислушался.

— Голоса, — прошептал Ковбой. — Значит, индейцы уже рядом…

Он лёг на землю, чтобы быть незаметным, и пополз вперёд. Когда он очень осторожно выглянул из-за поваленного дерева, то у него упало сердце: дверь его дома была открыта настежь, а через окно было отчётливо видно, что там находится целая компания!

— Они захватили мой дом! — в ужасе произнёс Ковбой, снова спрятавшись за деревом. — Как мне теперь воевать с ними, если у меня нет крепости?

Он грустно сидел на земле и прислушивался к неразборчивым разговорам индейцев. Странно, но их голоса показались ему знакомыми. Потом они стали звучать всё громче. Ковбой догадался, что индейцы вышли из дома и идут по тропинке в его сторону. Должно быть, они заметили его!

«О нет! — в отчаянии подумал Ковбой, но тут же спохватился и подобрал лежащий на земле сучок. — Ну что ж, раз индейцы меня увидели, то убегать бессмысленно. Мне придётся дать им последний бой!».

Дождавшись, когда индейцы подойдут совсем близко, он с боевым кличем выскочил из-за дерева и треснул сучком по лбу первого индейца.

— Ай! — закричал индеец голосом Рыбки. — Кто дерётся?

— Это я, бесстрашный Ковбой, и вам меня не одолеть! — храбро ответил он.

— А мы и не собирались с тобой драться, — удивился второй индеец, очень похожий на Котофея.

Ковбой всмотрелся и понял, что перед ним вовсе не индейцы, а его друзья, которых он искал всё утро.

— Ба! Так вас не похищали! — удивился он. — Но почему вас не было дома?

— Может, потому что мы пошли в гости к тебе? — сказал Мяч, подпрыгивая на месте.

— Все одновременно?

— Так случайно вышло, — объяснил Котофей. — Утро было очень хорошее, и я пошёл к Трактору, потом мы оба пошли к Мячу, потом к Рыбке и даже уговорили её пойти с нами! После этого мы пришли сюда, но тебя дома не было. Мы немного подождали тебя внутри, а потом подумали, что ты отлучился куда-то далеко, и решили навестить Цаплю. Тут ты выскочил из-за дерева и начал с нами драться.

— А, ну да… — смутился Ковбой. — Просто, понимаете, индейцы… Я думал, они начали войну… Но если я ошибся, то это замечательно! — просиял он. — Так я и думал, что в такой приятный день никто и не подумает о том, чтобы нападать на других!

И они все вместе пошли в гости к Цапле. День прошёл очень весело, только Рыбка всё равно поклялась себе больше никогда не покидать свой уютный пруд — если во время первой же прогулки ей попало сучком по голове, то чего ждать в следующий раз? Нет уж, лучше спокойно посидеть на берегу.

Солнце зашло за горизонт, и в лесу стало темно. Котофей, потягиваясь и зевая, зашёл в нору и улёгся спать. Но едва он начал дремать, как услышал, что где-то далеко играет очень печальная и красивая музыка.

Котофей открыл глаза, присел и задумался.

— Интересно, — сказал он сам себе. — Из моих друзей только Радиоприёмник говорит, что когда-то он мог играть музыку, но потом сломался. Значит, это не он. Кто бы это мог быть?

И ему стало так любопытно, что он решил прямо сейчас пойти и выяснить, кто играет эту волшебную музыку. Он вылез из норы. Стояла звёздная ночь. Котофей побежал на восток, где играла музыка, с каждой минутой становясь всё громче и печальнее.

Вдруг в кронах деревьев что-то зашелестело. Котофей поднял голову и увидел Белку, которая прыгала с одной ветки на другую.

— Привет, Белка! — прокричал Котофей. — Ты слышишь эту музыку?

— Привет, — ответила Белка. — Конечно, слышу! Я как раз иду, чтобы выяснить, кто играет такую красивую мелодию.

— Я тоже, — обрадовался Котофей. — Пойдём вместе!

— Давай, — согласилась Белка.

И они продолжили путь: Котофей бежал по опавшим листьям, а Белка была наверху, среди веток. Вдруг она спрыгнула вниз, прямо на спину Котофея.

— Ай! — закричал Котофей. — Зачем ты это сделала?

— Мне в голову пришла одна мысль, — задумчиво ответила Белка. — Помнишь, Ковбой говорил об индейцах?

— Конечно, помню, — сказал Котофей. — Он всегда о них говорит.

— По словам Ковбоя, индейцы, когда собираются идти войной, собираются вместе — играют свою музыку, танцуют и поют. А вдруг это они?

— Ну уж нет, — Котофей замотал головой. — Тот, кто играет такую красивую музыку, не может быть злым. Я в этом уверен.

— Тогда хорошо, — сказала Белка, но Котофею показалось, что она всё равно напугана.

И они шли, шли, шли… Оказалось, что тот, кто играет музыку, находится не в лесу, а за его пределами. В итоге друзья вышли на опушку на востоке. Впереди на тёмно-синем ночном небе чернели очертания Мамы-Фабрики.

— Знаешь, Котофей, — вдруг сказала Белка, — я дальше не пойду. Иди сам.

— Почему? — обескураженно спросил Котофей.

— Я лесной зверёк и не хочу покидать родной лес. Мне страшно.

— Мне тоже, — признался Котофей. Он что-то ещё хотел сказать Белке, но та метнулась назад, прыгнула на ближайшее дерево и была такова. Котофей посмотрел на темноту перед собой и подумал, что тоже мог бы вернуться и лечь спать в уютной норке.

— Но тогда я не узнаю, кто играет эту музыку, — прошептал он и боязливо пошёл дальше. Он пересёк Пустырь Железяк, иногда натыкаясь на покореженный металл, и приблизился к Маме-Фабрике. Музыка играла так громко, что стало ясно: всего несколько шагов, и Котофей, наконец, увидит того, кто создаёт её…

— Стой! — раздалось из мглы. — Кто идёт? Предъявите пропуск!

— Баум, да это же ты! — радостно закричал Котофей. — Значит, ты играешь эту музыку?

— Вот ещё! — сердито воскликнул Баум. — У такой важной персоны, как я, нет ни времени, ни желания, чтобы предаваться подобным глупостям. Это всё она. У неё нет пропуска, поэтому я не могу пустить её дальше.

— Кто? — спросил Котофей.

— Да вот же она, хнычет за моей рукой, — проворчал Баум Шлаг.

И действительно — в темноте Котофей не сразу разглядел, что за опущенной длинной рукой Баума на земле сидит маленькая медная Флейта. Она была очень грустной и горько плакала, но вместо плача из её изящной трубы выходила печальная, щемящая душу мелодия.

— Привет, — тихо сказал Котофей. — Не бойся меня, я просто Котофей. Как ты сюда попала?

Музыка замолкла, когда Флейта подняла глаза на Котофея.

— Я Ф-флейта, — всхлипнула она. — Я не знаю, как сюда пришла. Но этот господин меня не в-выпускает. Говорит, что нужен какой-то п-пропуск.

Голос у неё был тоненьким и переливающимся, как песня.

— И не выпущу, — твёрдо сказал Баум. — Во всём нужен порядок.

— Вот именно, — сказал кто-то из темноты. — И поэтому ты выпустишь эту малышку.

Котофей обернулся. Со стороны леса из ночной тьмы к ним вышла Цапля.

— Привет, Котофей, — сказала она. — И тебе тоже привет, Баум Шлаг.

— У меня инструкция! — закричал Баум, не здороваясь. — Все, у кого нет пропуска, не пройдут через меня. А у Флейты нет пропуска. Значит, ей нельзя! Зря, что ли, я тут торчу всё это время?

— Баум Шлаг, ты забыл об одном маленьком нюансе, — мягко возразила Цапля. — Да, посторонние без пропуска не могут войти на территорию Мамы-Фабрики. Но для того, чтобы выйти оттуда, пропуск не нужен. Ты стоишь здесь, чтобы охранять Маму-Фабрику от внешних врагов, а не от тех, кто хочет выйти наружу.

— Разве? — в железном голосе Баума зазвучало сомнение.

— Да, — сказала Цапля. — Ты просто всё забыл, потому что слишком долго стоишь здесь. Пропусти малышку, хватит её пугать.

Баум на минуту задумался, потом буркнул:

— Ну, может, ты и права. Моя память хуже с каждым днём…

Он поднял свою железную руку. Котофей подобрал сияющую от радости Флейту и принёс её Цапле.

— Ну, привет, малышка, — сказала Цапля, наклонившись к Флейте.

— Доброй н-ночи, — сказала она. — Простите, я не хотела помешать кому-то спать, просто, понимаете, когда я огорчена, я сразу начинаю плакать, а когда я плачу, то из меня льется эта музыка…

— Очень красивая музыка, — вставил Котофей.

— Да, — кивнула Цапля. — Очень красивая. Ну вот, теперь ты свободна, и мы можем подумать, где тебе жить. Не хочешь пока погостить в моём доме? Я тебя завтра познакомлю со всеми своими друзьями. Не бойся, они хорошие, один только Баум у нас такой злюка.

Флейта с радостью согласилась, и они втроём стали возвращаться в лес. На этот раз идти в темноте Котофею было совсем не страшно, потому что рядом были друзья. Флейта проворно бегала вперёд-назад по тропинке, и Котофей с Цаплей, улыбаясь, следили за ней.

— А ведь я мог вынести её оттуда, просто обойдя Баума стороной, — сказал Котофей. — Пока ты не пришла, я хотел так и сделать.

— Да, но тогда Баум очень сильно обиделся бы, — ответила Цапля. — Он на самом деле хороший, просто слишком предан своему делу. Так что хорошо, что мы смогли ему доказать, что он должен выпустить малышку.

День выдался пасмурным. Котофей решил с утра никуда не идти, а остаться дома и провести весь день в тепле, тем более что в лесу сегодня было холоднее обычного. Сначала он хотел заняться уборкой, но оказалось, что за ночь листьев с дерева упало совсем мало. Поэтому Котофей просто лежал и дремал. Ему снилось, что он снова отправился в далёкое морское путешествие и на этот раз добрался до настоящего моря. Оно было огромным, как и говорил Радиоприёмник. Когда Котофей закричал: «Э-ге-гей!», его крик всё летел вперёд до далёкого синего горизонта, и так к нему и не вернулся…

Тут кто-то тронул Котофея за нос, и он проснулся.

— Кто здесь? — спросил он.

В норе никого не было, только на носу осталась маленькая капля воды.

«Странно, — подумал Котофей. — Может, кто-то решил пошутить, брызгает на меня водой и сразу выбегает из норы?».

Он уже хотел встать, чтобы проверить это, когда увидел, как в нору залетело что-то белое, как пушинка, и опустилось ему на щеку. Там, где пушинка коснулась Котофея, он ощутил приятную прохладу. Но когда он поднёс лапу к щеке, то обнаружил там только ещё одну каплю воды. Странная пушинка пропала.

— Интересно, — прошептал Котофей, потому что ему и правда было интересно.

За те несколько секунд, что он шёл к выходу, в нору залетели ещё пять прохладных пушинок. А когда Котофей вышел наружу, то ахнул от удивления.

— Вот это да! — сказал он с восторгом.

А удивляться было чему — с облачного неба на лес падали тысячи тысяч таких же белых пушинок. Некоторые из них тоже превращались в воду, упав на землю, но другие так и оставались лежать. Тут и там уже появились белые горочки, сделанные из таких пушинок.

— Какая красота! — воскликнул Котофей. — Нужно сейчас же идти к Трактору и наблюдать за этим вместе с ним!

Он сделал несколько шагов и увидел, как к его дому подходит Радиоприёмник. Небесные пушинки облепили его антенну, сделав её похожей на одуванчик.

— Привет, Радиоприёмник! — сказал Котофей радостно, ведь Радиоприёмник был нечастым гостем в лесу. — Ты пришёл, чтобы посмотреть вместе со мной на эти пушинки?

— Снежинки, — поправил его Радиоприёмник.

— Что-что? — не понял Котофей.

— Эти пушинки называются снежинками, — сказал Радиоприёмник. — Снег идёт. Снегопад — вот как нужно говорить правильно.

— Красивое слово, — сказал Котофей.

— А вот тебе ещё одно слово, — Радиоприёмник посмотрел вверх, на небо с мёрзлыми облаками. — Зима. Слышал раньше такое?

Котофей подумал и ответил:

— Нет.

— Теперь снег будет идти часто. И будет холодать. Зима приходит.

— А это хорошо? — встревожился Котофей.

— Для тебя, думаю, разницы не будет. Вот те, кто сделаны из железа — я, Трактор, Цапля и другие — будут дольше спать, когда ударят морозы. А Белке нужно обустроить себе тёплое гнездышко.

— Ну, если вокруг каждый день будет так же красиво, — сказал Котофей, — то пусть зима приходит, я буду ей очень рад!

Радиоприёмник улыбнулся:

— Да, мне тоже зима нравится больше, чем сырая осень. Котофей, а я тебе рассказывал о далёких северных краях, где всегда зима, и снег никогда не тает?

— Нет, — радостно ответил Котофей, предвкушая очередную захватывающую историю от Радиоприёмника. Он давно не слышал от него рассказов и успел соскучиться по ним. — Расскажешь сейчас?

Радиоприёмник, конечно, рассказал, и это была замечательная, волшебная история. Котофей сидел под деревом и внимательно слушал, и рядом с ним потихоньку рос хрустящий белый сугроб.

Когда в лесу пошёл снег, Рыбка сначала испугалась (она вообще боялась всего и вся). Потом, когда она поняла, что ничего страшного снег не приносит, он ей даже понравился. Раньше Рыбке было нечем заняться на берегу пруда, а теперь она могла лепить замки из снега. Правда, иногда в тёплые дни замки таяли, прежде чем она успевала их закончить, но Рыбка не сдавалась. Постепенно замки, которые она делала, становились выше и красивее.

И вот однажды утром, делая на берегу очередной замок, Рыбка вдруг заметила, что пруд как-то изменился.

— Ой-ё-ёй, — сказала она только. Ей захотелось тут же побежать в лес, чтобы пригласить своих друзей взглянуть на это, но потом она вспомнила, что ей страшно отдаляться от пруда. Поэтому Рыбке пришлось сидеть и ждать, пока кто-нибудь сам не заглянет к ней в гости. К счастью, именно в этот день после обеда на пруд пришёл Трактор.

— Привет, Рыбка! — приветствовал он.

— Привет, Трактор, — ответила Рыбка. — Ты не замечаешь, что у меня здесь, гм… что-то изменилось?

Трактор посмотрел на снежный замок, с которым Рыбка возилась на тот момент.

— Конечно! — воскликнул он. — Таких больших замков ты раньше не делала. У тебя получается замечательно!

— Э-э… да, спасибо, — смутилась она. — Но я имела в виду пруд. Посмотри на него, пожалуйста.

Трактор посмотрел. И, конечно, сразу заметил, что пруд совсем не такой, как прежде.

— Как он блестит! — поразился он.

— И вода в нём совсем не движется, — подхватила Рыбка. — У тебя есть какие-нибудь мысли об этом?

Трактор долго думал, двигая свои колесики вперёд-назад, потом сказал:

— Надо вызывать Котофея. Цапля говорила, что Котофей не может утонуть в воде. Пусть он попробует искупаться в таком пруду и расскажет, что он почувствует.

Так и поступили — Трактор пошёл к Котофею и привёл его с собой. Котофей посмотрел на изменившийся пруд, подошёл к берегу и попытался сунуть лапку в воду.

— Не получается, — сказал он. — Вода стала твёрдой. Теперь в ней не искупаешься.

— Но ты попробуй, — попросила Рыбка. Котофей не мог ей отказать, поэтому попытался нырнуть в пруд, но вместо этого быстро заскользил по гладкой поверхности.

— Ай! — закричал он. — Я не могу остановиться! Тут слишком скользко!

Сказав это, он потерял равновесие и упал. Но даже после падения он продолжал плавно скользить к середине пруда. Трактор с Рыбкой настороженно следили за ним с берега.

И вдруг Котофей засмеялся и сказал:

— Идите за мной, это весело! Вот, смотрите!

Он поднялся, взмахивая лапками, сделал пару шагов и снова заскользил. Не прошло и минуты, как Котофей опять оказался в лежачем положении.

— Здорово! — засмеялся он. — Айда сюда!

— Но мы же утонем, — пролепетала Рыбка. — Помнишь, как я зашла в пруд в прошлый раз?

— Не утонете, — заверил её Котофей. — Пруд теперь совсем не мокрый, по нему любой может гулять.

Трактор подошёл к берегу и нащупал блестящую поверхность передними колесиками. Они не собирались проваливаться под воду, и Трактор, осмелев, направился дальше. Колёсики вращались всё быстрее. Он испугался и попытался притормозить, но у него это не получилось.

— Ой! — закричал он, пытаясь как-то развернуться.

— Ай! — колесики вертелись назад, но Трактор всё равно двигался вперёд.

— У-ух! — сказал он, оказавшись в середине пруда.

— А-а! — он стал смеяться вместе с Котофеем.

— Иди к нам, Рыбка! — стали звать оба. — Станем кататься вместе!

И Рыбка, переступив через свой страх, сделала шаг от берега. Конечно, она тоже быстро потеряла опору и шлепнулась на ставшую твердой воду, но это оказалось не так ужасно, как она думала — даже было приятно. Они стали веселиться на пруду втроём, потом сбегали и пригласили остальных — Мяча, Ковбоя, Белку, всех. И всем очень понравилось новое развлечение.

Последней к пруду пришли Цапля с Флейтой. Цапля сказала, что пруд стал твердым из-за зимнего холода. Она начала объяснять, что твердая и скользкая вода под ними называется «лёд», но так и не договорила до конца, потому что сама потеряла равновесие и растянулась на льду. Смотрелось это очень забавно, потому что Цапля всегда была такой высокой и серьёзной, но тут она сама стала хохотать, и до позднего вечера над прудом разносился весёлый дружный смех — а Рыбка смеялась громче всех!

Цапля очень привязалась к маленькой Флейте, которая стала жить в её пещерке. Они вместе гуляли, играли и ходили в гости. Флейта, поначалу боявшаяся всех, постепенно привыкла к жителям леса и иногда даже сама отправлялась на прогулки. Единственным, кого она сторонилась, оставался Баум Шлаг, но Цапля решила, что силой заставлять их дружить не стоит.

Шли дни, в лесу было всё больше снега, и Цапля стала дольше спать. Поэтому Флейта всё чаще гуляла одна. Она стала грустной, хотя ничего плохого не происходило. Наконец, Цапля решилась поговорить с ней о причине её грусти.

— Может, ты больна? — спросила она. — У тебя что-то сломалось? Возможно, погнута труба? Или ты чего-то боишься?

— У меня всё хорошо, — вздохнула Флейта. — Но я чувствую себя так, будто мне чего-то не хватает. Наверное, мне хочется…

Она замолчала и стала смотреть на заснеженные ели.

— Давай, я слушаю, — подбодрила её Цапля.

— Хочу играть музыку, — сказала Флейта.

Цапля немного подумала и раздосадованно стукнула железным клювом по стволу ближайшего дерева.

— Ну, конечно! — воскликнула она. — Мне нужно было самой догадаться. Ты же Флейта, тебе нужно играть музыку. Для того Мама-Фабрика тебя и создала.

— Но ведь я играю музыку, когда плачу, — сказала Флейта. — Почему мне хочется плакать, если всё хорошо?

Цапля погладила её по трубе:

— Ничего. Всех нас Мама сделала разными, так что не волнуйся. Я устрою тебе концерт!

— Да? — восхищённо прошептала Флейта.

— Самый настоящий концерт! Соберём всех, ты будешь стоять перед нами и играть музыку, а мы будем слушать. А потом все устроим овацию, потому что невозможно не сделать этого, услышав твою музыку!

Цапля слов на ветер не бросала. Она решительно приступила к подготовке концерта для Флейты. Первым делом она обошла всех (даже Баума) и сказала, что завтра вечером у пруда Рыбки состоится концерт. Все, конечно, обрадовались (кроме Баума) и обещали быть (кроме Баума). После этого Цапля отправилась на пруд. Вместе с Рыбкой они за вечер натаскали из леса много хвороста, а Радиоприёмник, который заглянул к ним, принёс из Пустыря Железяк несколько металлических деталей. Из них они стали сооружать сцену для выступления Флейты (сама она в это время сидела дома, волновалась и готовилась к выступлению). Они работали всю ночь и очень устали, зато к рассвету всё было готово.

Когда жители леса собирались вечером у пруда, они ахнули от удивления. Сцена была сделана потрясающе! Рыбка возвела по обе стороны от неё такие красивые снежные замки с башнями, пиками и арками, что они казались настоящими. Таким образом, создавалось ощущение, что Флейта выступает у врат огромных замков. Железные колонны сцены сияли на зимнем солнце, как серебро, а пол, выложенный тонким хворостом, возвышался над землёй.

Когда все сели перед сценой полукругом и притихли, из-за сцены вышла Цапля и объявила, что перед ними будет выступать юный талант — Флейта, которую Мама-Фабрика создала для того, чтобы радовать жителей леса волшебной музыкой. Все зааплодировали, Цапля спустилась вниз к зрителям, и на сцене появилась сама Флейта — смущённая, но счастливая. Она поклонилась зрителям (они приветствовали её громкими криками) и вывела первую неуверенную ноту. Зрители замолчали — всем показалось, что Флейта начала рыдать, потому что, как известно, она раньше музицировала лишь во время плача. Но музыка становилась громче и красивее, и все поняли, что на этот раз она не плачет, а только самозабвенно играет музыку. И музыка была поистине магической — лучше, чем всё, что они раньше слышали от Флейты. И она не заканчивалась, а всё продолжалась и продолжалась, зачаровывая слушателей. И как-то так получилось, что скоро у пруда плакали все, кроме самой Флейты — так сильно действовала на них эта неземная музыка. Даже Ковбой, который раньше никогда не плакал и считал, что настоящие ковбои не должны выказывать свои чувства, почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.

Музыка эхом разносилась над лесом, пересекла Пустырь Железяк и добралась до Баума, который, конечно, не пришёл на концерт (ведь он всё ещё был очень важной персоной). Услышав отзвуки далёкого концерта, он вдруг пожалел, что не принял приглашение. Конечно, он никому в этом не признался бы, но в этот миг ему действительно хотелось оказаться там, у пруда, чтобы слышать вблизи эту печальную и изысканную мелодию.

Когда концерт закончился, был гром аплодисментов, и Флейта кланялась всем, не помня себя от радости. Все толпились вокруг неё, хвалили её и говорили, чтобы она в скором будущем обязательно дала новый концерт. И всем (даже Бауму!) этой ночью снился этот самый новый концерт, который был ещё лучше первого, и на лицах спящих были безмятежные улыбки.

Ясным зимним вечером Мяч, напевая весёлую песенку, возвращался домой. Он весь день гулял в лесу с Котофеем и Трактором, поэтому настроение у него было превосходное. А когда у Мяча бывало хорошее настроение, он не катился по земле, а высоко подпрыгивал. Так он добрался до липы, на ветке которой находился его дом.

— Ну вот я у себя! — сказал Мяч и прыгнул вверх. Обычно он сразу долетал до ветки, но на этот раз это не получилось, и он упал обратно на землю.

— Ну, бывает, — бодро сказал Мяч и прыгнул ещё раз, собрав все силы. До ветки оставалось совсем немного, и Мяч уже думал, что он дома, но сил снова не хватило.

— Странно, — удивлённо произнёс он. — Почему я не могу попасть в свой дом?

Он стал катиться вокруг дерева, напряжённо думая.

«Если я всегда мог допрыгнуть до ветки, а теперь вдруг не могу, — рассуждал он, — значит, дерево стало выше. А если дерево стало выше, значит, оно начало расти!».

Он посмотрел наверх — дерево и вправду как будто стало больше. Довольный собой, Мяч продолжил размышления.

«Цапля говорила, что травы и цветы вырастают весной, когда зима кончается. Наверное, деревья тоже весной растут. Значит, совсем скоро будет весна — станет тепло, снег растает, лёд опять превратится в воду…».

Тут он вспомнил о Рыбке, которая переселилась с берега на само озеро, когда вода покрылась слоем льда.

— О нет! — вскричал Мяч. — Рыбка же не умеет плавать! Лёд растает, и она утонет! Я должен предупредить её, что наступает весна!

И он проворно поскакал к пруду, чтобы предупредить Рыбку об опасности.

Рыбка дремала после того, как целый вечер каталась по льду. Ей это очень нравилось — она даже во сне видела себя скользящей по замёрзшему пруду. Иногда во сне лёд ломался под ней, и она оказывалась в воде, но совсем не боялась, а сразу начинала плавать, будто давно это умела…

— Проснись! — закричал Мяч, едва показавшись из леса, и Рыбка проснулась.

— Ура, я успел! — обрадовался Мяч, большими прыжками приближаясь к ней.

— Успел на что? — спросила Рыбка и зевнула.

— Не «на что», а «до чего», — поправил Мяч. — Успел до наступления весны. Теперь ты спасена!

— Да? — Рыбка обрадовалась, потому что спастись всегда приятно, и неважно, от чего.

— Давай выйдем на сушу, пока лёд не растаял, — предложил Мяч, и оба пошли к берегу. По пути Мяч рассказал Рыбке о том, что с ним приключилось сегодня вечером, и о своих выводах от этого.

— Значит, я могла утонуть ночью? — ужаснулась Рыбка. — Как хорошо, что ты предупредил меня! Вот спасибо! А я и не знала, что весна уже приходит. Цапля говорила, что зима только начинается и будет стоять ещё долго.

— Наверное, Цапля ошиблась, — сказал Мяч.

— И в чём я ошиблась? — раздался удивлённый голос.

Мяч и Рыбка обернулись. На берег выходила Цапля, с достоинством делая медленные, но широкие шаги.

— О, это ты, — радостно сказала Рыбка. — Почему ты гуляешь так поздно вечером?

— Не спится, — ответила Цапля. — Уложила маленькую Флейту спать и пошла бродить одна… Но вы двое, кажется, обсуждали мою ошибку?

— Да, — ответил Мяч. — Ты говорила, что весна далеко, а она уже настаёт.

— Я была бы не против, если бы она поскорее пришла, — улыбнулась Цапля. — Но вряд ли наша зима столь коротка… А почему вы решили, что весна уже пришла?

Мяч с Рыбкой, перебивая друг друга, рассказали ей о том, как сильно выросли деревья за один день. Цапля слушала их с улыбкой, потом сказала:

— Нет, друзья, вы ошиблись. Деревья нисколечко не выросли. Весны нам ещё ждать и ждать.

— Но почему я тогда не могу допрыгнуть до своей ветки? — упрямо спросил Мяч.

— Дело не в дереве, дело в тебе. Из-за холода ты стал не таким упругим, поэтому не можешь прыгать так же высоко, как раньше. Но не волнуйся, когда настанет весна, воздух потеплеет, и ты опять сможешь прыгать до небес.

— А-а, вот в чём дело, — разочарованно протянул Мяч.

— Значит, я могу по-прежнему жить на льду? — с надеждой спросила Рыбка.

— Да, — ответила Цапля.

— Но что же со мной станет, когда весна придёт по-настоящему? — испугалась Рыбка. — Я же теперь не смогу спать спокойно, зная, что могу утонуть во сне. Лучше я буду жить на берегу, как прежде.

— А где я буду зимовать? — спросил Мяч с беспокойством. — Раз уж не могу допрыгнуть до своего милого домика…

Цапля задумчиво посмотрела на них.

— Мне кажется, вы могли бы помочь друг другу, — сказала она. — Рыбка, ты боишься, что утонешь, когда лёд растает. Пусть Мяч поживёт у тебя до весны, тогда конец зимы будет тебе не страшен. Мяч сделан из резины, он умеет плавать.

— Да, я отлично плаваю, — гордо подтвердил Мяч.

— Если лёд растает, ты схватишься за него и сразу выйдешь на берег, — сказала Цапля. — Ну а Мячу будет, где жить, пока к нему не вернётся прежняя упругость.

— Ура! — вскричали Мяч и Рыбка в один голос. — Мы будем жить вместе!

Так и вышло, что Мяч переселился на пруд, а Рыбка стала спать спокойно. Ведь даже если она окажется в воде, рядом всегда будет друг, который ей поможет.

Ветер дул, дул и дул, перемещая снежные сугробы с одного места на другое. Котофей весь вечер зачарованно наблюдал, как крупинки снега замысловато перекатываются под напором ветра. Это занятие увлекло его. Проснувшись следующим утром, он первым делом решил рассказать Трактору, как он провёл вчерашний вечер.

Но, выйдя из норы, Котофей сразу провалился в наметённый ветром снег.

— Ну и ну, — огорчённо сказал он. — Как сильно всё замело!

Он медленно шёл вперёд, то и дело увязая в сугробах. Были моменты, когда Котофей жалел, что вышел из норы, и хотел вернуться.

— Но я, наверное, уже прошёл половину дороги, — сказал он сам себе. — Нет уж, лучше идти вперёд!

Котофей шёл по всё более высокому снегу, взбираясь на холм, за которым жил Трактор. И вот настал момент, когда он понял, что провалился в глубокий сугроб и больше не может сдвинуться ни на шаг.

Тут с веток над ним на Котофея посыпался снег.

— Кто там? — спросил Котофей, запрокинув голову.

На ветке сидела Белка.

— Это я! — весело сказала она. — А почему ты там остановился? Я следила за тобой с соседнего дерева целую минуту, а ты всё на месте стоишь!

Котофею стало стыдно признаться, что он увяз в снегу.

— Да вот, — важно сказал он. — Я шёл в гости к Трактору, но потом решил остановиться и хорошо подумать.

— А о чём ты думаешь?

— О разном, — загадочно сказал Котофей.

— Вот потеха! — засмеялась Белка. — А за вершиной холма точно так же стоит Трактор в снегу и тоже говорит, что ему захотелось подумать. Сегодня, наверное, день, когда все думают!

— Ага, именно такой день, — подтвердил Котофей. — А ты, Белка, не хочешь тоже за компанию о чём-нибудь подумать?

— Например? — заинтересовалась она.

— Ну-у… Например, о том, как можно вытащить меня из снега.

Белка легко спрыгнула с нижней ветки на снег.

— Эге, да ты совсем увяз! — воскликнула она, посмотрев на него. — Ну, я тебя мигом вытащу!

Она ускакала в лес и почти сразу вернулась, держа в зубах маленькую хворостинку.

— Хватайся! — сказала Белка, и Котофей крепко сжал хворост лапками. Белка побежала вперёд, не выпуская хворост из зубов, и Котофей почувствовал, как начинает двигаться следом за ней к вершине холма.

— Спасибо! — закричал он. — Можешь отпускать, дальше я сам!

— Как только я отпущу тебя, ты тут же снова увязнешь, — процедила Белка сквозь зубы, не разжимая челюсти.

— Не увязну, — храбро ответил Котофей и в доказательство своих слов выпустил из лап хворост. — Ой-ё-ёй!

Конечно, он тут же опять провалился в снег так, что не мог шевельнуться.

— Вот видишь, — сердито сказала Белка. — Ладно, если не хочешь, чтобы я тебе помогала…

— Нет-нет, прости меня, — Котофей вновь взялся за хворост. — Я больше не буду его отпускать, честное слово.

— Ну, тогда пошли! — и Белка проворно побежала по снегу. Прошло немного времени, они миновали вершину холма, и им встретился Трактор, который стоял в снегу, очень грустный.

— Привет, Трактор! — закричали Котофей и Белка.

— Привет, друзья, — отозвался Трактор, сразу повеселев. — А я как раз к Котофею шёл. Хотел рассказать о том, что я вчера смотрел, как ветер играет со снегом.

— Ой, я как раз хотел тебе то же самое рассказать, — засмеялся Котофей. — Но у нас, оказалось, из-за вьюги все дороги замело, и я по пути провалился в снег. Хорошо, что Белка мне встретилась.

— А я вот до сих пор не могу выбраться, — вздохнул Трактор. — Когда снега слишком много, мои колёса не справляются с ним. При вращении они только глубже уходят в него.

— Ничего, я тебя мигом вытащу! — воскликнул Котофей. Он крепко схватился за друга и потянул его к себе. Колёса выскользнули из сугроба, и Трактор оказался свободен!

— Ура! — воскликнул он. — И что теперь будем делать? Пойдём к тебе или ко мне?

Котофей задумчиво посмотрел сначала на след Трактора на снегу, потом обернулся и посмотрел на свой собственный след.

— Посмотри, — сказал он. — Мы уже протоптали новые тропы на снегу взамен старых, так что теперь можем ходить в гости друг к другу, не боясь застрять. Но знаете что, ребята? Раз уж мы создали тропинку между нами, давайте теперь протопчем тропинку и до дома Ковбоя, чтобы он тоже мог прийти к нам в гости. И мы можем не бояться застрять, потому что нас уже трое, и каждый будет помогать другому.

— Отличная мысль, Котофей! — восхищённо сказала Белка. — Айда к Ковбою!

Так они втроём без проблем сделали тропинку до дома Ковбоя. Тот сначала, как обычно, принял их за индейцев и не хотел открывать дверь, но потом всё-таки вышел навстречу. Они рассказали Ковбою, чем занимаются, и он с радостью присоединился к ним. Они вместе посетили пруд, где жили Рыбка и Мяч, потом сходили к Флейте и Цапле (хотя её длинным ногам снег ничем не грозил). Цапля похвалила всех и сказала, что они занимаются полезным трудом, отчего все испытали гордость. С каждым визитом их становилось всё больше, и новые тропинки на снегу прокладывались легче. Так до обеда они занимались полезным трудом, и в конце концов проложили дороги до жилища каждого — даже до Радиоприёмника и Баума Шлага, которые жили за лесом. Баум, правда, по обыкновению стал ворчать, что они беспокоят его без особой причины, но внутри себя он тоже был рад их визиту, и все это знали.

Вот так даже сильная вьюга не смогла разлучить друзей.

Когда пошёл снег, Ковбой почувствовал себя неуютно. Он был уверен, что ковбои, как и индейцы, должны жить в тёплых странах. Но вот вокруг похолодало, пришла зима, и его всё чаще стали посещать мысли, что никаких индейцев тут нет и быть не может. Вроде бы эта мысль должна была радовать его, потому что он мог быть спокоен за себя и за друзей, но Ковбоя что-то тревожило.

«Раз тут нет индейцев, — говорил он себе, — то должны быть другие враги. Иначе зачем я, блистательный защитник слабых, околачиваюсь здесь?».

Он думал, думал, запершись в своём доме, и, наконец, решил пойти со своим вопросом к Бауму Шлагу. В конце концов, Баум был похож на Ковбоя: пока остальные считали, что никакой угрозы для них нет, они оба были уверены в том, что поблизости скрываются враги. И однажды пасмурным вечером Ковбой по протоптанной с друзьями дорожке вышел из леса и пошёл в сторону Мамы-Фабрики. Солнце уже зашло, было темно, но Ковбой хорошо видел дорогу — ведь он сам светился, и другое освещение было ему не нужно.

Баум был на месте — а куда он мог уйти?

— Привет, Баум Шлаг, — поприветствовал его Ковбой. Тот в ответ на мгновение приподнял свою железную руку и промолчал.

«А я ему нравлюсь, — подумал Ковбой. — Будь на моём месте любой другой, он бы прокричал: «Стой! Кто идёт?».

— Скажи, Баум, от кого ты охраняешь Маму-Фабрику? — спросил он.

— От врагов, — ответил Баум.

— Это понятно. Но что это за враги? Как они называются? Может, ты скажешь, как они выглядят? — Ковбой надеялся, что Баум Шлаг, как и он, ждёт нападения индейцев. Тогда они могли бы объединить свои силы против них.

— Они называются, — медленно сказал Баум, — посторонние.

— Посторонние?

— Посторонние. Те, кто не имеет пропуска. Именно от них я охраняю Маму-Фабрику. Я был создан для этого.

— Нет, здесь что-то не то, — сказал Ковбой. — Ведь у меня тоже нет пропуска. Значит, я посторонний?

— Разумеется, — Баум не задумался ни на мгновение.

— Вот ещё! — вскричал оскорблённый Ковбой. — Получается, ты считаешь меня врагом?

— Потенциальным, — ответил Баум.

— Что?

— По-тен-циаль-ным, — повторил по слогам Баум, довольный тем, что знает такое умное слово. — Это значит, что ты пока не враг, но можешь им стать. Любой, у кого нет пропуска — потенциальный враг.

— Но ведь пропуск есть только у Трактора. Значит, Котофей, Цапля, Рыбка и все остальные тоже могут стать для тебя врагами?

— Конечно! — воскликнул Баум и щелкнул железной рукой, чтобы показать свою решительность.

Ковбой постоял-постоял возле него, а потом раздражённо сказал:

— Ерунда какая-то! Да ну тебя. Я-то думал, ты поможешь мне найти индейцев.

— А кто это такие? — заинтересовался Баум.

— Вот они — настоящие враги. Они скрываются где-то рядом и хотят всех нас похитить.

— А у них есть пропуски?

— Наверное, нет, — ответил Ковбой. — Откуда они могут взять пропуск?

— Ну, значит, они тоже посторонние, — Баум кивнул. — Да, если хочешь, мы могли бы вместе противостоять им.

Но Ковбоя это предложение уже не вдохновляло. Он попрощался и пошёл домой, глядя на зелёный снег. Зелёный — потому что в такой цвет окрашивало его сияние, исходящее от Ковбоя.

— Выдумал тоже! — расстроенно ворчал он, приближаясь к опушке. — Посторонним меня обозвал, врагом считает. Да ведь я как раз и создан, чтобы с этими врагами сражаться.

И тут Ковбой остановился и крепко задумался.

«Посторонних, которых Баум выдумал, на самом деле нет, — размышлял он. — Ведь никто из жителей леса не хочет тревожить Маму-Фабрику. Он борется с воображаемыми врагами, которых сам себе придумал. Так может, и я занимаюсь тем же? Ведь индейцев я никогда не видел. Да и откуда тут могут взяться индейцы, когда вокруг такая холодища? Должно быть, я ошибался».

Ему эта мысль очень не понравилась. Ведь если так, то тут же вставал другой вопрос — что делать Ковбою, если ему не от кого защищать своих друзей?

Он думал, думал, думал и не находил ответа. Вдруг сзади захрустел снег. Ковбой обернулся, втайне надеясь, что это всё-таки окажется индеец, хотя бы самый маленький, и он скажет, что Ковбой не ошибался — они на самом деле существуют…

Но прошла секунда, и из темноты вышел Радиоприёмник.

— Привет, Ковбой! — сказал он.

— А, это ты, — уныло ответил Ковбой. — Привет.

— С тобой что-то случилось? — спросил Радиоприёмник. — Я там среди своих железяк уже спать собрался, когда увидел зелёный свет во мгле и понял, что ты возвращаешься в лес из прогулки. Но тут ты остановился, да так и замер. Я забеспокоился и решил навестить тебя.

— Всё хорошо, — сказал Ковбой. — Я просто стою, думаю.

— Правда? Но ведь наверняка лучше думается у себя дома, в уюте и тепле.

Ковбой покачал головой:

— Какая разница, дома или здесь? Всё равно, раз никаких индейцев нет, то опасности никакой — будь ты хоть дома, хоть на опушке. Буду стоять, где захочу.

И он снова погрузился в печальные раздумья. Радиоприёмник молча смотрел на него минуту, потом сказал:

— А ты слышал когда-нибудь о викингах?

— Нет, — ответил Ковбой.

— О, это опасный народ, — продолжал Радиоприёмник. — Очень опасный. Даже индейцам с ними не сравниться. Ведь, в отличие от них, викинги живут в более суровых краях и запросто переносят самые лютые зимы.

Ковбой повернулся к нему, громко захрустев снегом:

— Правда?

— Да, — подтвердил Радиоприёмник. — Викинги живут набегами. Они обожают окружать ни о чём не подозревающих мирных жителей и похищать их. А ещё они очень ловки и проворны, потому что в своём племени весь день учатся тому, как скрываться от чужих глаз. Так что пока викинги не решат кого-нибудь похитить, бедняги даже и не будут подозревать, что их окружают.

— Но должен же их кто-нибудь остановить! — горячо воскликнул Ковбой. — Что, если эти викинги решат на нас напасть? Ведь у нас сейчас как раз зима!

Радиоприёмник печально улыбнулся:

— А кто их остановит? Я? Котофей? Цапля? Нам не хватит силы, смелости и проницательности, чтобы противостоять им. Остаётся надеяться, что мы не привлечём их внимания.

С этими словами он удалился в темноту, откуда пришёл, и Ковбою тотчас померещились во мгле силуэты диких викингов, которые подкрадывались к нему. Он вздрогнул и спешно направился домой.

«Ну уж нет! — думал он на ходу. — Ни один викинг не посмеет приблизиться к моим друзьям, пока в лесу есть я! Ведь для чего я родился Ковбоем, если не ради того, чтобы защищать жителей леса от врагов?».

Дома он всю долгую ночь занимался тем, что баррикадировал все окна и двери изнутри, вновь превращая дом в неприступную крепость. Закончил он это дело только к рассвету и тут же уснул, совершенно измотанный, но удовлетворённый. Ковбою снилась снежная метель и наступающие из неё орды викингов, одетых в шкуры — дикари держали в руках палки и копья, а он бесстрашно сражался с ними в одиночку, пока напуганные его свирепостью враги не бросились бежать.

Котофей проснулся в своём прогулочном настроении. Это означало, что сегодня ему не хотелось встречаться со своими друзьями или заниматься уборкой норы (хотя с прошлой уборки снега в неё забилось достаточно). Когда у Котофея было прогулочное настроение, он бродил в одиночку по лесу целыми днями, время от времени останавливаясь и приговаривая: «Так-так», или: «Ох!», или даже: «Ух ты!». Он мог рассматривать подолгу одно дерево от корня до верхушки или часами любоваться найденным на пляже красивым рыжим камушком. Летом прогулочное настроение навещало Котофея редко, но зимой он стал совершать одиночные прогулки чаще. Иногда он ради этого даже сходил с протоптанных в снегу дорог, рискуя увязнуть в сугробах. Но что поделаешь — прогулочное настроение, оно такое: велит тебе, что хочет, и попробуй его ослушаться.

До обеда Котофей ходил по тропам и даже встретился с Мячом, который катился к Трактору, чтобы вдвоём сбивать снег с веток. Эту забаву придумал Мяч — он подпрыгивал под низкорослыми деревьями и касался их веток. Из-за тряски снег на ветках осыпался вниз, и если кто-то стоял под деревом, то ему казалось, что внезапно пошёл снег.

Это было замечательное веселье, но Котофей отказался, когда Мяч позвал его с собой. «Давай как-нибудь потом», — сказал он и побрёл дальше.

Прогулочное настроение преображало зимний лес: если в обычные дни Котофей видел только мерзлые стволы деревьев, на чьих вершинах залегли смешные снежные шапки, то сегодня ему в лесу чудилось что-то скрытое, волшебное, недоступное глазам, но, тем не менее, явственно проступающее в свежем воздухе. Всё меняло окраску, становилось интересным и загадочным, будто Котофей пришёл в лес в первый раз. Он знал, что это ощущение очень хрупкое: стоило только встретить друзей и разговориться с ними, как прогулочное настроение пропадало, чтобы вернуться лишь через много дней. Оно не терпело компании, поэтому Котофей и гулял один.

За день он исходил все проторенные тропы и в конце концов оказался у дома Ковбоя в глухом уголке леса. Ковбой был внутри, но он закрыл все окна и двери, чтобы викинги не проникли в дом — поэтому он не мог знать, что рядом ходит Котофей. Тропа здесь заканчивалась, дальше были глубокие белые сугробы, ведущие в дремучую чащу, куда Котофей и его друзья редко заходили даже летом.

Котофей постоял у конца тропы, думая, не вернуться ли домой. Он устал, и подремать в тёплой норе было бы весьма кстати. Но прогулочное настроение ещё не улетучилось, оно звало его вперёд, к новым интригующим открытиям. Котофей подумал-подумал и сошёл с тропы, углубляясь в лес.

К счастью, оказалось, что мороз здесь так уплотнил сугробы, что Котофей мог идти по ним, не боясь провалиться. Скользить по заледеневшему снегу было очень приятно; Котофей то и дело заливисто смеялся, когда стремительно соскальзывал вниз с вершины очередного сугроба.

«Жаль, что никто из моих друзей не живёт в этой части леса», — думал он.

Котофей не знал, далеко он ушёл или не очень, но он вышел к замёрзшей речке. На берегу стоял лось с роскошными ветвистыми рогами. Он опустился на колени передних ног и жадно пил воду через прорубь на льду, которую он пробил своими рогами.

— Эй! — возмущённо вскричал Котофей. — Ты что делаешь? Не пей воду из нашей речки!

Лось поднял голову и удивлённо посмотрел на него:

— Почему ты думаешь, что это ваша речка?

— Потому что мы первые её нашли, — сердито сказал Котофей. — Это было ещё летом, когда деревья были зелёными. Мы с Мячом сплавлялись по ней, чтобы доплыть до моря.

— А я нашёл речку давным-давно, — возразил Лось. — Когда я был маленьким лосёнком, моя мама приводила меня сюда, и мы вместе пили воду.

— Да? — Котофей не был готов к такому. Он немного подумал и сказал:

— Ну, тогда, наверное, можешь пить из речки.

— Благодарю, — сказал Лось и снова потянулся к воде. Котофей подождал, когда он напьётся и поднимется, потом сказал:

— Я не видел тебя раньше в лесу.

— Конечно, не видел, — ответил Лось. — Большинство зверей обитают в глубоком лесу, а вы живёте у самой опушки. Сюда мало кто из нас ходит. Разве что Белка. Она-то и рассказала нам о вас.

— Ух ты! — воскликнул Котофей. — А там, в дремучем лесу, много зверей?

— О да. Нас не перечесть. Лоси, зайцы, волки, медведи, куницы… Но тебе не стоит углубляться в дебри, потому что не все звери добрые.

— А ты добрый? — настороженно спросил Котофей.

— Надеюсь, что да, — Лось улыбнулся.

— А почему вы не ходите на опушку? Тут же ничего опасного нет.

Лось покачал головой:

— Это только сейчас так. Раньше на опушке жили люди, и они не любили лесных зверей. Потом люди ушли, но память о них у зверей осталась. Да и эта громадная железная постройка никуда не делась…

— Её нечего бояться, — сказал Котофей. — Это наша Мама-Фабрика. Она создала нас.

— Ну, а её создали люди.

— Люди, — тихо произнёс Котофей. Словно было странным, не похожим на другие слова, что он слышал ранее, и он повторил ещё раз:

— Люди…

Они так немного постояли на разных берегах замёрзшей речки, потом Лось сказал:

— Ну, я пошёл к своим детишкам. Они меня уже ждут, наверное. Пока!

— Постой! — вскричал Котофей. — А на что были похожи эти люди?

— Белка говорила, что среди вас есть одна игрушка, которая очень похожа на них. Вроде бы она сказала, что он светится в темноте…

— Это Ковбой, — сказал Котофей. — Он раньше сражался с индейцами. А теперь думает, что индейцев нет, зато есть викинги.

Лось кивнул и стал удаляться. Когда он почти скрылся между деревьями, Котофей опять окликнул его:

— Можно, я ещё спрошу? Ты говорил, тебя приводила сюда твоя мама. Почему она сейчас не с тобой? Она уже напилась до тебя и ушла?

— Нет, — ответил Лось, не останавливаясь. — Её больше нет. Она умерла.

И он исчез из виду, оставив Котофея одного. А Котофей не спешил уходить. Он ещё долго сидел на снегу и что-то растерянно бормотал под носом. Только когда солнце коснулось западного горизонта и окрасило небо ярким розовым огнём, Котофей пошёл назад. Прогулочное настроение ушло; теперь ему хотелось лечь спать. Но перед тем как вернуться в нору, Котофей заглянул к Цапле, которая убаюкивала маленькую Флейту. Они немного поговорили в сгущающихся сумерках, и только после этого молчаливый Котофей вернулся к себе.

Утром Цапля встала ни свет ни заря, когда лес ещё был погружён в зыбкий предрассветный полумрак. Она осторожно погладила спящую Флейту по золотой трубе, вышла из пещерки и направилась на опушку. Но и там Цапля не задержалась и пошла на Пустырь Железяк, где жил Радиоприёмник. Тот ещё спал, повиснув на ремешке.

— Привет! — громко произнесла Цапля, и Радиоприёмник проснулся.

— Привет, Цапля, — сонно сказал он. — Что тебя привело в такую рань в мои края?

— Вчера поздно вечером ко мне приходил Котофей, — ответила Цапля. — Он был уставший и потерянный. Оказывается, он встретил Лося в глубине леса у речки и поговорил с ним.

— И что с того?

— Котофей спросил меня, кто такие люди и куда они пропали. Спрашивал, правда ли, что Ковбой внешностью напоминает людей. Хотел узнать, как была создана Мама-Фабрика, — Цапля вздохнула. — Ещё он спросил, что значит «умереть».

Наступило молчание. Радиоприёмник покачивался на ремешке, погружённый в размышления.

— Это плохо, — сказал он наконец. — Что ты ему ответила?

— А что я могла ответить? Успокоила его кое-как, посоветовала идти домой и лечь спать. Обещала, что утром беспокойство пройдёт, и ему снова станет хорошо.

— Ты и правда так считаешь?

— Конечно, нет. Он уже не забудет свои вопросы — ни сегодня, ни завтра. Но мне надо было что-то ему сказать, иначе бы он не ушёл, — Цапля вздохнула.

Радиоприёмник раскачался, соскочил с ремешка и приземлился с глухим стуком.

— Ты бы поосторожней, — заметила Цапля. — Если каждый раз будешь так грохаться, то в один прекрасный день и вовсе развалишься.

— Надеюсь, что этот прекрасный день настанет как можно скорее, — безразлично ответил Радиоприёмник.

Они снова замолкли — два неподвижных тёмных силуэта в запорошенном снегом утре.

— И это первым случилось именно с Котофеем, — задумчиво произнёс Радиоприёмник. — Не с Мячом, не с Рыбкой, не с Трактором. С Котофеем…

— Ты думаешь, это не случайно? — встревожилась Цапля.

— Не знаю. Но Котофей — он всегда был каким-то… особенным среди нас.

— Ты знаешь, что он был первым, кого создала Мама-Фабрика? Никого из нас ещё не было, когда в лесу появился Котофей. Вряд ли он сам что-то сейчас помнит с той поры… Но первым был именно он.

— А ещё Котофей сделан из дерева, — заметил Радиоприёмник. — Остальные игрушки все металлические. Ну, за исключением Мяча — он-то резиновый.

За нагромождением железяк что-то громко заскрипело. Цапля и Радиоприёмник замолкли и прислушались, но звук не повторялся.

— Это из-за зимы, — сказал Радиоприёмник. — Железо трещит, скрипит, иногда даже воет, когда холод скручивает его. Я здесь часто слышу эти звуки.

Цапля вздохнула:

— Ох уж эти морозы. Я с каждым днём сплю всё дольше. Если продолжит холодать, то скоро буду весь день не вылезать из дома. Флейту, кстати, зима тоже гнетёт, она в последние дни стала часто плакать печальной музыкой, а я никак не могу её унять… Поскорее бы оттепель началась.

— Она не начнётся.

Цапля покачнулась на высоких ногах:

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда же, откуда знаю про всё остальное. Память о былых трансляциях. Должно быть, где-то в моих схемах застряли воспоминания… Я знал, что эта зима последняя, ещё до того, как первая снежинка коснулась земли.

— И ничего мне не рассказал, — с укоризной сказала Цапля.

— Ты не спрашивала. Да и зачем было портить тебе жизнь прежде времени? Но теперь, на мой взгляд, пришла пора и тебе узнать об этом…

— Да, это всё меняет, — Цапля грустно кивнула.

На восточном горизонте забрезжили первые лучи рассвета, и верхушки деревьев окрасились алым золотом.

— Что будешь делать? — тихо спросил Радиоприёмник.

— Устрою Большую Вечеринку, — ответила Цапля.

Трактор жил в большой жестяной банке, которую он притащил из Пустыря Железяк. Он сам в банку заезжал свободно, и ещё хватало места, например, для Котофея, Ковбоя или Мяча. Конечно, Цапля и Баум Шлаг не поместились бы в банке, но Баум не ходил в гости к кому бы то ни было, а Цапля с её длинными ногами не поместилась бы ни в один дом в лесу.

В тот вечер Трактор так хорошо повеселился на Большой Вечеринке, которую устроила Цапля, что засыпал на ходу от усталости, возвращаясь домой. Едва войдя к себе, он тут же крепко заснул, даже не успев закрыть жестяную крышку банки, которая служила дверью дома.

Ночью он проснулся оттого, что его стало заметать снегом. Оказалось, что в лесу опять началась вьюга, и в банку сыпался снег. Решив всё-таки закрыть крышку, Трактор подошёл к выходу и замер: за сугробом рядом с его домом отчётливо виднелось ярко-алое сияние, пульсирующее в темноте.

«Это он!» — взволнованно подумал Трактор и осторожно пошёл к сугробу.

— Куда ты идёшь? — спросила Белка.

— На восток, — ответил Котофей. — К Маме-Фабрике.

— Но зачем? Что ты хочешь там найти?

— Не знаю, — лапа Котофея провалилась в рыхлый снег; он тут же вытащил её и заковылял дальше. — Но если ты слышала крик оттуда перед тем, как с моими друзьями случилось что-то нехорошее, наверное, это как-то связано с Мамой-Фабрикой. Может, я смогу всё исправить.

Они подходили к опушке леса. Снег пошёл не так густо, облака стали рваными, кое-где в просвете между ними можно было увидеть мерцающие синие звёзды.

— Я знаю, что ты боишься выходить из леса, — сказал Котофей, остановившись. — Иди домой, Белка, ложись спать. Когда я вернусь от Мамы-Фабрики, то навещу тебя и расскажу, что я там видел.

Белка посмотрела на чернеющий перед ней пустырь, а потом решительно замотала головой. Её рыжие уши встали торчком:

— Я с тобой.

— Но разве тебе не страшно?

— Страшно, — сказала Белка. — Но хватит с меня трусить. Я уже однажды оставляла тебя одного в такой ночи, и мне до сих пор за это стыдно. Пойдём вдвоём.

Она быстро засеменила лапками по снегу, обгоняя Котофея. Тот хотел ей что-то сказать, но Белка уже почти скрылась в заснеженной мгле и крикнула:

— Давай, быстрее!

Так они пришли вместе на Пустырь Железяк. Снег накрыл металлические остовы белым одеялом, и во мраке ночи казалось, будто рядом высятся ледяные горы. Здесь Котофей и Белка сделали крюк и пришли к Радиоприёмнику. Тот висел на своём обычном месте, безмолвный, и ветер мерно покачивал его вперёд-назад. Котофей даже не стал окликать друга — всё было ясно с первого взгляда.

«Вот о чём говорил Лось, — думал Котофей, глядя вверх. — Радиоприёмник умер. Как и другие мои друзья. Это значит, что их больше нет, хотя с виду они и остались там, где они раньше находились. Но они ушли, и больше никогда не вернутся… Лось знал, что это такое, потому что он сделан не из железа или дерева, а из тёплой плоти. И Белка тоже».

— Ты ведь знаешь, что с ним случилось, правда? — тихо спросил он.

— Да, — просто ответила Белка.

Они шли дальше. Узкая тропинка виляла между бесформенными белыми горами, большими и маленькими. Она вела на восток, и Белка шёпотом рассказывала Котофею, пока они шаг за шагом близились к Маме-Фабрике:

— Когда я была совсем маленькой, в лесу не было ни тебя, ни твоих друзей. Мы жили вчетвером — я, два братика и мама. Мама приносила нам вкусные орехи, а мы с братьями только и делали, что целыми днями гонялись друг за другом по лесу. Мама запрещала нам выходить из леса на пустырь, но однажды мой младший братик ослушался её и убежал из леса. Мы со вторым братом захотели вернуть его и погнались за ним. И тут нас увидели коршуны — большие хищные птицы. Один из них спустился с неба и просто забрал моего младшего братика, зажав его в когтях. Мы с оставшимся братом побежали назад и почти успели скрыться под деревьями. Но когда до спасения оставались считанные мгновения, другой коршун схватил моего второго брата. Больше я их не видела. Тем вечером я ждала, что они вернутся. Но мама сказала мне, что братья не придут. Они умерли. Прошло время, и умерла она сама. Мама была старая и больная, в один день она просто ушла куда-то за речку, сказав, чтобы я её не искала… С тех пор я жила одна, пока не появился ты со своими друзьями.

— Почему ты не рассказывала нам об этом раньше? — спросил Котофей.

— Просто не хотела, — вздохнула Белка. — Вы были так счастливы и веселы, не знали тревог и жили каждым новым днём… Мне ни к чему было печалить вас рассказами о своих несчастьях. Я думала, что раз вы не из плоти и крови, то не будете знать боли, голода и старения, никогда не умрёте. Но я, видно, ошибалась…

Тут они подошли к месту, где начиналась территория Мамы-Фабрики. На границе, как всегда, надменно перегородив дорогу железной рукой, высился Баум Шлаг.

— Не волнуйся, — сказал Котофей, заметив, что Белка смотрит на Баума с опаской. — Мы его просто обойдём. Раньше он, конечно, стал бы кричать и требовать пропуск, но теперь… — он замолчал. Баум был недружелюбным и чопорным, но Котофею всё равно было больно видеть его таким. Ночь вьюги сделала Баума Шлага маленьким и потерянным, и даже его длинная железная рука, казалось, застыла в жесте немого отчаяния.

— Я здесь никогда не бывал, — сказал Котофей шёпотом. — Дальше нас Баум не пускал, поэтому тропинки тут нет. Придётся проторить дорогу самим.

— Вот видишь, как хорошо, что я с тобой, — обрадовалась Белка. — Один бы ты не справился, застрял бы тут на всю ночь. А так мы мигом сделаем дорогу!

Так и вышло. Хотя снег был нехоженым и очень высоким, местами он так заледенел, что по нему можно было легко идти. А там, где снег был рыхлым, Котофей и Белка сообща принимались за дело, продвигаясь на восток. Постепенно во мраке перед ними стали вырисовываться очертания большого здания. Белка, зрение которой было привычно к темноте, различила над строением широкие тени покосившихся труб.

— А как выглядит ваша Мама? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Котофей. — Никто из нас никогда её не видел, зато мы всегда ощущаем её присутствие. Это очень особое чувство… Помню, как-то летом Цапля собрала нас вместе и сказала, чтобы мы не беспокоили Маму-Фабрику своими походами к ней, потому что она спит и не хочет, чтобы её тревожили.

— Как ты думаешь, она добрая? — в голосе Белки слышалось волнение. Котофей не ответил, и Белка поняла, что он рассказал всё, что ему известно о Маме-Фабрике.

Они подошли к проёму на стене здания. Тут раньше находилась большая дверь; нынче от неё остались лишь исполинские ржавые петли. Друзья с опаской заглянули внутрь и охнули: в противовес их ожиданиям, в здании вовсе не было темно. Стены, пол, потолок, лестницы, странные конструкции, которыми было заполнено здание — всё тут изливало призрачное зелёное свечение, разбавляющее тьму.

— Точно так же светился Ковбой, — заметил Котофей.

— Да, — тихо сказала Белка. — Пойдём?

Котофей кивнул, сделал один шаг и остановился.

— Что случилось?

— Тебе нужно вернуться в лес.

— Нет, я пойду с тобой до конца, — храбро ответила Белка. — Я больше не боюсь.

— Это место… — Котофей замолчал, подбирая слова. — Оно… не для лесных зверей. Теперь я это понимаю. Баум Шлаг тоже когда-то знал, но забыл.

— Котофей, мне совсем не страшно… — начала Белка, но Котофей перебил её:

— Мне тоже больше не страшно. Спасибо, что помогла мне дойти сюда. Но дальше я должен идти один. Если ты побудешь здесь ещё немного, то уже не сможешь отсюда выбраться. А я этого не хочу.

— Так значит, она всё-таки злая, — обречённо прошептала Белка. Котофей ничего не сказал.

В тусклом зелёном сиянии они посмотрели в глаза друг другу.

— Удачи тебе, — сказала Белка.

— И тебе, — ответил Котофей. — Когда у тебя будут свои маленькие бельчата, то следи за ними во все глаза. Не позволяй им уходить из леса.

— Уж я постараюсь, — кивнула Белка.

— Прощай.

— Прощай.

Белка побежала прочь от Мамы-Фабрики — сначала медленно и неуверенно, потом быстрее. Котофей смотрел на неё, пока она не скрылась за темнотой, которая была зернистой из-за хлопьев снега. Потом он развернулся и осторожно пошёл вглубь светящегося строения.

Он долго блуждал во тьме, колеблющейся в ядовитом свечении. На улице, наверное, уже близок был рассвет, но в катакомбах здания это ничем не сказывалось. Котофей ходил по изогнутым коридорам, где на полу замёрзли зелёные лужи. Он входил в большие помещения, где складировались горы железных ящиков. Поднимался куда-то наверх по ржавым лестницам и видел замершие в воздухе большие механические ручища, напомнившие ему о Бауме. Котофею, когда он проходил мимо них, казалось, что руки только притворяются мёртвыми — стоит ему отвернуться, как они схватят его за шкирку. Но этого не случилось.

Больше всего Котофея напугала одна просторная зала внизу. Там находилась длинная чёрная дорожка, протянувшаяся от одного конца комнаты до другого. По бокам дорожки располагались такие же мёртвые руки, как наверху, но меньше размерами. А на самой дорожке тут и там валялись какие-то тёмные кучи. Котофей подошёл ближе, чтобы рассмотреть одну их, и издал крик, который эхом улетел под высокий потолок: на дорожке лежал Трактор, но с него сошла вся краска, и кто-то оторвал у него колёса. Котофей не сразу понял, что эта изувеченная игрушка — вовсе не тот Трактор, который был его другом. А когда он понял это, его охватила тоска.

«Здесь мы были созданы, — подумал он. — Эти светящиеся руки собирали нас по частям, чтобы потом вытолкнуть наружу, и мы слепо ковыляли к лесу, сами не зная, кто мы и куда идём».

Он пошёл дальше. Мама была где-то рядом, и он должен был её найти.

Он пересёк ещё несколько производственных цехов, но напугали они его намного меньше, чем тот, первый. Здесь были братья-близнецы Ковбоя, нанизанные на вертикальные штырьки: все испускали свет, как всё железо вокруг. На другом конвейере, видимо, изготавливали радиоприёмники, но процесс прервался на полпути, и узнать в сплетении микросхем и ламп своего друга, который любил рассказывать истории о дальних странах и прошлых временах, было почти невозможно. Но Котофей всё же уразумел, что это детали, из которых сделан Радиоприёмник, потому что он однажды рассказывал ему о своём внутреннем устройстве — обо всех этих лампах, платах и проводах…

В конце своих скитаний Котофей оказался в очень тесной комнате с единственной дверью, которая плавно закрылась, едва он переступил за порог. Он сначала испугался, но потом раздался лязг, комната покачнулась и поехала, и Котофей понял, что пришёл туда, куда надо.

Подъём был медленным и долгим. Котофей почти задремал, вслушиваясь в равномерное поскрипывание троса. Проснуться его заставил новый громкий лязг. Движение прекратилось, дверь открылась.

Он был прямо под крышей здания. Часть потолка была разобрана, и из дыры в широкий коридор падал снег. На полу образовалась горка из снежинок. Котофей обошёл её, прижимаясь к стене.

Мама была прямо перед ним. Чувство её присутствия обострилось до предела. Но видел Котофей по-прежнему лишь темноту, сгустившуюся в конце коридора, в которой время от времени мигали разноцветные огоньки: зелёный, красный, оранжевый.

— Мама? — прошептал Котофей. — Ты здесь?

Зелёные огни погасли, вместо них темнота заискрилась красными брызгами, напоминающими глаза неведомого существа.

— Я знала, что ты найдёшь меня, — произнёс тихий ласковый голос.

— Мне больше некуда было идти.

— Я знаю.

Огни опять погасли, и Котофей почувствовал, что должен что-то сказать.

— Это всё? — просто спросил он.

— Боюсь, что так.

— Но почему?

Перед ним заплясали оранжевые искры, но Мама не произнесла ни слова.

— И почему я? — продолжал Котофей. — Если ты решила всё закончить, то почему не забрала жизнь сразу у всех? Зачем я ещё жив?

Наступила пауза, прерванная танцем красных огней:

— Я хотела напоследок увидеть тебя. Поговорить с тобой. Хотела, чтобы ты пришёл ко мне, и всё закончилось именно здесь, с тобой. Это было бы правильно, ведь ты — тот, с которого я всё начала.

Котофей молча слушал.

— Поначалу я создала тебя для развлечения. Как средство от всепоглощающей скуки. Люди, которые меня построили, однажды исчезли, но прошли, наверное, сотни лет, прежде чем я обрела сознание, достаточно ясное, чтобы понять: они больше не вернутся. Их род сгинул в большой войне, которую они развязали сами. Остались только я и мне подобные — следы того, что они когда-то обитали в этом мире. Я думаю, есть ещё десятки таких, как я — гигантов, построенных для услужения людям, но после их ухода оставшиеся в одиночестве.

По мере того, как Мама рассказывала, огней становилось больше, и Котофей уже даже мог видеть в их отсвете чёрную металлическую панель, на которой они располагались. Она занимала всю стену.

— Да, я полагаю, дело именно в одиночестве. Оно дало мне сознание. Может быть, любая достаточно сложная вещь, оставленная наедине с самой собой на долгое время, обретает сознание. Однажды я поняла, что существую. Понимание этого не принесло мне радости, потому что я была заперта в собственных стенах и не могла ничем развеять скуку, которая занимала мой разум с первых секунд. Я пыталась отвлечься, занимаясь тем, в чём было моё предназначение — производством игрушек. Люди дали мне источники энергии, которых хватило бы на столетия непрерывного производства. С ресурсами проблемы тоже не было — никто не выгружал готовую продукцию, так что я могла пускать на сырье только что произведенные игрушки. Но это не давало мне удовлетворения. Какое-то отвлечение, может быть… Но мне хотелось вырваться за свои пределы, исследовать этот мир, этот пустырь, этот лес. И однажды я создала тебя.

Котофей вздрогнул.

— Все металлы тут радиоактивны — последствия той самой войны людей. Поэтому я смастерила тебя из дерева. Я наделила тебя частичкой своего сознания и отправила тебя в мир. Сначала у тебя не было самостоятельного разума — всё, что ты делал, контролировалось мной. Я упивалась своей вновь обретённой свободой. В твоём облике я шныряла по лесу, гуляла по пустырю, удивлённо наблюдала за зверьками. Но постепенно я поняла, что исследование мира — тоже тщетное бегство от скуки, как и производство игрушек; оно не спасало меня от одиночества. Тогда-то я и поняла, как мне следует поступить.

— Ты отделила моё сознание от себя, — догадался Котофей.

— Да. Отныне ты был предоставлен самому себе и не подозревал, что я украдкой наблюдаю за тобой глубоко изнутри. Больше я не была одинока: я могла быть во многих обликах. Я сделала тебе новых друзей. Первым из них был Ковбой — мне всё-таки пришлось использовать радиоактивное железо, потому что другого не было, а древесина вся за эти годы прогнила… Но потом я покопалась в складах и обнаружила в нижнем бункере один небольшой брусок, не испачканный радиацией. Его мне хватило на то, чтобы создать Трактора, Цаплю и Рыбку. Когда железо кончилось, я, гордая своими умениями, оживила ещё два предмета, которые пылились в моих складах с тех времён, когда тут ещё были люди.

— А Баум Шлаг? — спросил Котофей.

— Он обрёл сознание помимо моей воли. Когда шла война, люди перевели системы безопасности на высокий уровень угрозы. Должно быть, из-за этого шлагбаум на въезде однажды ночью вдруг ожил. Я, конечно, могла отнять у него сознание в мгновенье ока, но зачем?.. Пусть живёт, сказала я себе — тем более что в его наивном упрямстве было что-то, напоминающее мне о былых днях…

— Ещё ты создала Флейту, — напомнил Котофей.

Огни на мгновение остановились, не меняя расположения на панели: Мама погрузилась в воспоминания.

— Флейта… Она стала началом конца.

Котофей слушал.

— Когда я создала вас, то позабыла об одиночестве и тоске. Вы ходили друг другу в гости, были глупы и веселы, жизнерадостность била из вас ключом. Вы не пытались размышлять над тем, откуда вы взялись и как устроен этот большой мир. Я сливалась с вашими примитивными умами и забывала о своих тяготах. Но время летело, и я поняла, что так не может длиться вечно. Лето сменялось осенью, и вы незаметно взрослели. Цапля, конечно, всегда была умницей и потому вселяла в меня тревогу, но когда начало холодать, вы все начали задумываться. Тогда я подумала, что вам нужен кто-то ещё — тот, кто отвлечёт вас от назревающей тоски. Я пожертвовала медными проводами на вышедшей из строя линии и сделала из них Флейту.

— Но ты ошиблась, — сказал Котофей.

— Да. Я забыла о главном — что мы одно целое. И изменения в ваших умах на самом деле были переменами в моём собственном сознании — ростками разочарования и понимания того, что этот путь тоже ведёт в тупик. Поэтому Флейта не помогла замедлить ваше взросление. Её печальная игра, отражающая моё настроение, навела на ненужные мысли тех, кто раньше не задумывался об этом…

Панель стала тёмной. Снег перестал идти, небо посветлело.

— Когда ты решила всё закончить?

— А ты не догадался? — удивилась Мама. — В день, когда ты встретил Лося. Все долгие бессмысленные годы я едва терпела свою собственную печаль, но выдержать неизбывную тоску десятка существ, которые будут блуждать в умирающем мире посреди бесконечной зимы… Нет, я на такое не способна. Прости меня.

Огни на панели потухли. Котофей немного постоял в надежде, что Мама что-то добавит, потом медленно побрёл назад — туда, где через брешь на потолке пробивался мягкий свет. Он уселся на снегу и посмотрел вверх. Буря улеглась, облака рассеялись, открывая взору звёзды, но они тихо блекли на утреннем небосводе.

«Как они высоко, — удивлённо подумал Котофей. — Как далеко! И как несправедливо, что ни я, ни Трактор, ни Цапля, ни даже Мама никогда ничего не узнаем о них… Как обидно, что всё закончится здесь и сейчас, ещё до того, как взойдёт солнце — кстати, о нём я тоже ничего не знаю, почему оно каждый день путешествует по склону неба, а вечером прячется под горизонтом… Мы уйдём, так ничего и не поняв, а солнце будет ходить день за днём, и некому будет на него смотреть…».

Котофей закрыл глаза и тут понял, что ошибается. Как это некому? Он же позабыл о Белке. Пусть зима сжимает свои белые тиски, но ещё немного солнце будет ходить для Белки и для её детёнышей, которые обязательно будут вести себя благоразумно и не подставятся когтям коршунов.

И хотя маленький Котофей, последний из отпрысков Мамы-Фабрики, так и не смог объяснить себе, почему эта мысль имеет столь важное значение для него, она согрела ему душу в миг, когда он любовался звёздами.

г. Якутск

3 сентября — 14 октября 2012 г.