Сначала исчезли пчёлы. Мне лет пятнадцать тогда было. Помню, сначала в новостях появились обеспокоенные пасечники, потом фермеры, а потом над ними стали подшучивать. Причём, подшучивали сами журналисты. Репортажи об обеспокоенных сельскохозяйственниках были похожи на некие фельетоны. Тогда, наверное, все думали, что сами журналисты забавляются. Лишь немногие понимали, что это была установка сверху — поднять на смех. Клоунов никто не воспринимает всерьёз, даже если они проливают вполне реальные, честные слёзы или кровь. Всё — лишь часть представления и не более, так считает большинство. Потом бьющих тревогу пресса стала игнорировать и проблемы, вроде как, и не стало. Так уж приучены люди — то, о чём не говорят по телевизору — не важное, мелкое.

А ещё я помню, как за четыре месяца до того, как в новостях появились первые озадаченные пасечники, позже выставленные полоумными, а эксперты высказали в прессе своё ангажированное мнение, корпорация «Глобал нэт» запустила связь нового поколения. Телефония, интернет, цифровое вещание, радио — всё сразу, а уровень сигнала превосходил все предыдущие попытки человека добиться качественной мобильной связи и интернет-сигнала в самых отдалённых и диких уголках, как высокоцивилизованных стран, так и, так называемых, «стран третьего мира». «Глобал нэт» полностью оправдал своё название глобальной сети. Он окутал своим волнами всю планету, словно заботливая мать укутывает своего малыша в особо холодную ночь, в колючее, но такое тёплое, шерстяное одеяло. Произошло это в 2025 году.

Тремя годами ранее «Глобал нэт» стал мировым монополистом в сфере связи и цифровых коммуникаций. На качество и стоимость услуг поглощение других компаний не повлияло. Но, зато, новые хозяева связи обещали настоящий прорыв в отрасли и сдержали своё обещание. Сигнал не пропадал нигде, в какую бы впадину не заезжал на машине, в какую бы даль не забросила служебная или иная надобность.

А потом начали возмущаться «чудики». О них быстро забыли тогда, но часто вспоминают теперь, хотя и категорически нежелательно этого делать. Ведь агрономы тех лет говорили о том, что именно столь сильный высокочастотный сигнал привёл к тому, что пчёлы сначала начали гудеть в своих уликах — гудели, гудели, а потом исчезли. Куда — никто так и не понял. Видели, конечно, летящие рои. Кто говорил, что на Север, кто, что на Юг. Может, зарылись под землю? Может, спрятались в недрах пещер? Этого никто так и не выяснил доподлинно. Но факт остался фактом — пчёлы исчезли. Исчезли и перестали делать свою работу. Такую незаметную, но такую незаменимую. Вскоре, без опыления, погибла большая часть сельскохозяйственных культур. Поля попросту затянула поросль, которая не нуждалась в услугах трудолюбивых пчёлок. Тогда начался голод.

«Так получилось» — говорили представители власти, а ангажированные учёные выдвигали в качестве неоспоримых полностью несостоятельные теории, которые пресса легитимизировала в сознании масс. Однако, тот факт, что именно высокочастотные волны стали решающим фактором — те, кто знал замалчивал, а те, кто знал, но имел смелость раскрывать рот — либо, как уже повелось, осмеивался, либо подвергался различного рода репрессиям, само собой, по надуманным предлогам.

Конечно, «Глобал нэт» был не единственным катализатором того пожара, что сжёг сами столпы привычного мира. Но он запустил первую, заметную всем и каждому, ласточку. А кто не заметил, тот скоро почувствовал её своим, сначала кошельком, а потом и желудком. Но, сначала исчезли пчёлы…

Кстати, наверное, невежливо, что я говорю об этом только сейчас, но меня зовут Игорь Скуднов и меня большинство людей ненавидят больше всех тех, кого я когда-либо знал и, наверное, когда-либо узнаю. Я — консультант в универсальном информационном центре — УИЦе, как мы его называем. В нашей стране, нечто подобное начали создавать лет, эдак, тридцать назад. Но тогда их назвали МФЦ, что означало многофункциональные центры. Потом в правительстве решили, что название не полностью отражает суть заведений и сменило его, а вместе с ним дизайн самих центров, само собой, с сопутствующим техническим переоснащением.

После своеобразного ребрендинга, суть, конечно же, не поменялась. Зато это был вполне законный повод списать бюджетные деньги. А с учётом того, что уже к 2023 году сеть МФЦ опутала всю страну и отдельные щупальца дотянулись даже в самые глухие деревеньки, денег было списже…простите, потрачено просто немерено. Но, так или иначе, нынешнее название — УИЦ, держится уже целых 17 лет.

Так вот, о чём это я? Ах, да! Меня ненавидят больше всех, так как я консультант в секции продовольствия. Хотя, консультант — это громко сказано. Настоящих консультаций, с вопросами и ответами по существу, с приёмом и обработкой данных, для выдачи тех или иных документов, у меня практически не бывает. Как правило, весь мой рабочий день заключается в том, что я, как попугай, которые ещё сохранились в частных зоопарках, повторяю одну и ту же фразу — «извините, я ничем не могу Вам помочь».

Как правило, проклятия в мой адрес начинают сыпаться после того, как я произнесу эту фразу трижды. Это упрямая статистика, увы… Когда человек слышит её в первый раз — он, обычно, не принимает её всерьёз. Ведь большинство из нас предпочитает выдавать желаемое за действительное. После второго раза клиент начинает вновь сыпать железные аргументы, скорее всего, в надежде, что они перевесят килотонную гирю государственного аппарата, вдавливающую чашу неподкупных весов глубоко в землю. После третьего раза мои визави, чаще всего, взывают к моим человеческим чувствам и, с мольбой в глазах, ждут, что я смогу-таки, войти в их положение. Но, увы, — я лишь развожу руками.

Сколько раз меня проклинали в лицо… Сколько раз я слышал проклятия через плечо, когда мои клиенты в гневе вставали со стула и быстрым шагом направлялись к выходу… Сколько уникальных словосочетаний, из категории матерной брани, я услышал в свой адрес — и не сосчитать. Единственное, что я считаю — это сколько раз в меня плюнули. Да-да! Было и такое! Целых семь раз, за почти десять лет работы на этом самом месте.

И, на самом деле, я не осуждаю всех этих людей. Ведь я работаю в отделе продовольствия, а по радостным поводам сюда приходят редко. 99,9 % — это те люди, которые не понимают, почему в этом месяце им на зарплатную карту пришла иная номенклатура или почему набор продуктов был урезан. Для тех, кто спал последние десять лет, поясню…

С 2030 года расчёт работодателей со своими сотрудниками проводится в продуктах питания и денежном номинале на иные покупки. Со вторым никогда никаких проблем не бывает. Ну, почти никогда… А вот с первым, как говорил мой отец — тушите свет! После того как исчезли пчёлы, начался глобальный продовольственный кризис, вынудивший правительства, причём, даже правительства стран-геополитических конкурентов, объединить усилия. Однако, решительные попытки устранить природный дисбаланс привели лишь к усугублению ситуации. Внедрение инновационных, перспективных, но недостаточно исследованных технологий в сельском хозяйстве и, в целом, пищевой промышленности, вывели человечество, как тогда казалось, на край гибели. Но качественно новый этап экологического кризиса показал, что край был ещё далеко, а теперь носки стоптанных сапог уже точно висят над пропастью. И вот тогда-то и придумали систему разделения пищевых ресурсов.

Согласно данной доктрине, принятой на уровне мирового правительства, продовольственная корзина, для каждого типа и подтипа служащих, формировалась специальным департаментом. То есть, когда человек устраивался на работу, то точно знал, что именно он сможет себе позволить вынести из магазина в конце месяца. Но, когда стало совсем худо, правительство приняло поправку, и вот уже пять лет департамент оставляет за собой право менять продуктовый набор, в зависимости от обилия или недостатка тех или иных ресурсов. То есть, если синтетического хлеба сделали меньше, то, велика вероятность, особенно если должность у вас «не очень», что в конце месяца вы обнаружите на карточке лимит не в 15, а, скажем, в десять, а то и пять буханок.

Как мне рассказывал дедушка — в нашей стране уже вводились продовольственные карточки, когда был сильный дефицит. Только тогда карточка была гарантией, что ты получишь тот товар, на который она даёт тебе право. К тому же, если продуктов не было в принципе, то их не было и в магазинах. Сейчас ситуация сложилась несколько иная. Как правило, сейфо-прилавки супермаркетов не пустуют. Сквозь бронированное стекло можно видеть генномодифицированные и синтетические яблоки, томаты, мясо… Только вот, без лимита на карте всё это так и остаётся за бронестеклом ждать своего покупателя. А ещё существуют такие естествоиспытатели как я, которые должны объяснять ни в чём неповинным людям, почему они и их дети будут недоедать в этом месяце больше чем в прошлом и надеяться на то, что в следующем не будет ещё хуже.

Вот и сейчас напротив меня сидит, ещё вполне молодая, но безмерно уставшая женщина и, уже в который раз, её мозг отказывается понимать ложь того официоза, что я вынужден повторять ей снова и снова. Последние полгода мы видимся с ней каждый месяц.

— Ну почему кальционная крупа? — едва сдерживает слёзы, теребя в сухих пальцах серый платок. — Её залежи должны быть! Почему она?! Двести грамм на месяц. На месяц!

— Я всё понимаю, — в очередной раз пытаюсь, одновременно, и дистанцироваться и проявить участие, — но департамент не объясняет своей политики. Ни нам, ни вам… Наверное, есть резкие причины для сокращения лимита именно на крупу, обогащенную кальцием.

— Вы не понимаете! У меня сын уже четвёртый раз за год кости ломает. Ему нужен кальций! А где его взять? Из этих двухсот грамм?

— Я не знаю, — признаюсь и поплотнее натягиваю на лицо маску сочувствия, утопающего в печали. Эту маску можно назвать моей рабочей одеждой. Строить рожи — тоже часть моей работы. Как сейчас, сочувствующего и понимающего, или как двадцать минут назад, непроницаемого и холодно клерка-сноба. Их у меня много и, кто бы знал, как я хочу забыть о них, раз и навсегда…

— Вы не знаете, где брать, не знаете, почему департамент каждый месяц нас обкрадывает. Тогда — зачем вы здесь сидите? Зачем нужны, такие как вы?

— Этого я тоже не знаю, — говорю вполне откровенно.

— Я не знаю как так дальше жить! — женщина всё-таки не сдерживает эмоций и прячет мокрые глаза в платок. — Почему всё так? Почему нас просто не могут взять и убить? Зачем нас так мучить, Господи?

Она утыкается лбом в кулачок, так что загораживает от меня половину лица. Мне остаётся лишь смотреть в единственный, оставленный мне для обозрения, глаз, который испускает солёную влагу на дрожащие, щедро подведённые тушью ресницы. Вот капля, вдоволь напитавшаяся чернилами женской красоты, срывается и разбивается об стол, оставляя на нём небольшую тёмную кляксу.

— Лиза, я могу называть Вас по имени? — поздно вспоминаю я об этикете.

— Да называйте, как хотите! — всхлипывает женщина.

— Я не могу ничего поделать с вашим лимитом, — продолжаю я, получив зелёный свет, — с департаментом — тоже не могу. Но, давайте сделаем так! Я работаю до девяти сегодня. Давайте, в полдесятого встретимся у супермаркета, того, что в квартале отсюда, — киваю в сторону близлежащего продуктового магазина, — и я куплю вам обогащённой крупы. У меня остался лимит ещё с прошлого месяца. Так что, можно даже пару пачек взять.

Она ничего не отвечает и начинает рыдать ещё сильнее. Её тонкая рука, словно змейка, обтянутая в вязаный чулок, поползёт по столу к моей ладони и цепляется ноготками-зубками в рукав пиджака. Через пару минут у меня получается немного успокоить свою посетительницу и она, всхлипывая, неуверенно, будто с опаской идёт к выходу и, наконец, покидает УИЦ.

Буквально за секунду до того, как я должен был нажать клавишу для вызова следующего посетителя, раздаётся сигнал входящего звонка. Я касаюсь миниатюрной служебной гарнитуры и программа уведомляет меня, что звонок исходит от моего непосредственного начальника.

— Да, слушаю, — неохотно отзываюсь, примерно понимая, о чём пойдёт разговор.

— Привет Игорь, — заговорил знакомым голосом миниатюрный динамик, спрятанный глубоко в ухе.

— Ну, привет, ещё раз, — напоминаю, что днём мы уже здоровались.

— Игорь, ты опять?

— Что опять?

— Утешением страждущих занимаешься, — уточняет шеф.

— А ты опять подслушиваешь?

— Работа такая.

— Ну и чего, работник? — изрекаю своеобразный вызов.

— А ничё! Не хрен, потому что! Ты знаешь инструкции — вот и работай по ним!

— А я, что делаю?

— А ты, своим сочувствием, подрываешь авторитет государственной власти! — аргументирует руководитель. — Если департамент изменил корзину — значит, на то была веская причина, которая не обсуждается!

— А я ей чего сказал? — искренне не понимаю претензий.

— Ты, в очередной раз, своими нюнями, напоказ выразил своё несогласие с политикой и реше…

— Серый, иди в жопу! — перебиваю шефа и касаюсь бляшки управления телефоном, уютно устроившейся в верхней части ушной раковины.

Конечно же, такое обращение к начальству могло бы кому другому стоить работы. Однако, у меня были с моим шефом давние, практически приятельские отношения. Несколько лет мы учились в одном классе, потом вместе работали в депо городского транспорта. В общем, знали друг — друга хорошо. Потому, иногда, я позволяю себе фамильярничать, а изредка и откровенно грубить. Сергею это, конечно, не нравится, но ничего с этим он поделать не может, а подписать указ о моём увольнении — рука не поднимается. Так мы и воюем с ним днями, а вечерами частенько заливаем глотку, в одном из нескольких близлежащих барах.

Вот, чего-чего, а лимита на спиртное у нас в достатке. Причём, не только у нас. Любой работающий человек может позволить себе выпивать по пол литра крепкого алкоголя в сутки. Правда, речь идёт об алкоголе разного порядка и качества, но всё же… Я долго не мог понять, и до сих пор не понимаю — почему государство не ограничит норму? Ведь, с лимитом в тридцать бутылок в месяц можно напиваться практически до скотского состояния каждый Божий день. Но, однажды я понял, что всё очень просто — толпа пьяных дураков, для власти, гораздо более приемлема, чем общность трезвых и грамотных людей. Скотом можно легко управлять. А значит, нужно превратить всех в скот и дело с концом. Вот такой вывод я для себя сделал и в тот же день выпил за это открытие аж полторы бутылки «беленькой».

Вечером, как и обещал, я направился в близлежащий супермаркет. Дорога заняла чуть больше десяти минут. До времени, которое я назначил Лизе, оставалось ещё треть часа, но ещё достаточно молодая женщина уже стояла у магазина.

Вот она — преподаватель кафедры биофизики. Той самой биофизики, которая, может быть, когда-нибудь, спасёт всех нас от этого нескончаемого кошмара. Стоит, укутавшись в свой вязаный кардиган двадцатилетней давности, родом из тех времён, когда натуральные нити ещё не были дефицитом. По нынешним временам такая вещь — роскошь. Неужели она не боится, что её ограбят? Такую хрупкую, маленькую, совсем непохожую на тех, кто может защитить себя.

Хотя, ей, наверное, всё равно. Она, скорее всего, даже не думает о возможном сценарии её сегодняшнего моциона. Скорее всего, она думает совсем о другом… Точнее, старается не думать о том, что ей не под силу самой обеспечить свою семью, даже жизненно необходимым. А потому, она вынуждена принимать подачки от незнакомого человека. От того, кого все ненавидят, и она в том числе.

О Лизе Сувориной я знаю всё, что мне должно знать по службе. Кто она, чем занимается, сколько зарабатывает и какие льготы имеет. Этой информации вполне достаточно, чтобы сказать насколько человек может быть счастлив, разумеется, по нынешним меркам счастья. 38 лет, разведена, имеет двух сыновей, страдает хроническим бронхитом. А ещё, у неё есть продуктовые льготы. Ну как, льготы… Отец говорит, что это скорее кредит, нежели поблажка от государства.

Лиза имеет право при отсутствии продуктового лимита, купить семь любых наименований из положенной ей продуктовой корзины. Правда, в течение трёх месяцев, она обязана вернуть эти же самые продукты. Всё происходит автоматически. Если в учётный срок на балансе её карты числится булка хлеба, а месяц назад она брала такую же взаймы — приходит уведомление на электронную почту. Можно в один клик, либо списать долг, вместе со злосчастной буханкой, либо отложить до следующего месяца. Иногда льготники забывают о том, что откладывают оплату долга больше чем два месяца подряд и тогда на них налагается суровый пятикратный штраф. То есть, следующие пять месяцев индивидуальная продуктовая корзина, или кратко — ИПК, штрафным товаром не пополняется.

Но Лиза как раз из тех, кто за своими, так называемыми «льготами», исправно следит. И всё же, ей с трудом хватает продуктов, чтобы прокормить трёх человек. Она живёт от получки до получки. От начисления до начисления и безмерно боится, что в один прекрасный день ассортимент ИПК для её трудовой категории урежут, что собственно и произошло в этом месяце. В этом холодном и тоскливом апреле 2040-го года.

— Вы рано, — дружелюбно объявляю, поравнявшись с Лизой.

— Извините, — ещё больше сжимается она в комочек, оплетённый шерстяными нитями. Такая неуверенная в себе, равно, как и в завтрашнем дне, женщина. Жаль, очень жаль… Её и таких как она…

— Я просто боялась вас пропустить, — попытается она скрыть своё смущение, но у неё плохо получается. — Я, если честно, думала — вы не придёте.

— Ну, вот, пришёл, — как у меня часто бывает, делаю ненужное уточнение и зачем-то приправляю весть этот словесный мусор слабым подобием реверанса. — Ну, что? — киваю на прозрачные автоматические двери, отделяющие уличную пустошь от гастрономического рая для избранных, — пойдём…те, — исправляюсь, одёргивая за замусоленный рукав своё неуместное панибратство.

— Можно на «ты», — со слабой улыбкой поправляет меня Лиза.

— Ну, на «ты», так на «ты». Идём?

Мы шагаем меж прозрачных сейфприлавков, и я вижу, как Лиза не может оторвать взгляда от того, что находится за бронестеклом. Рыба, мясо, овощи — всё натуральное. Такие продукты есть только в ИПК крупных чиновников, либо менеджеров успешных корпораций. Время от времени мне приходится поторапливать мою спутницу, слегка одёргивая её и увлекая за собой. А ей так хочется ещё хотя бы немного посмотреть на то, что она, почти наверняка, никогда не попробует.

Чтобы пройти к отделу среднего класса или класса «эконом», нам нужно миновать элитный зал. Зачем во всех магазинах делают именно так? Ведь большинство не может себе позволить ни один из этих продуктов, априори, так как их, попросту, нет в продуктовых корзинах, у таких как мы. Видимо для того, чтобы простые люди — учителя, рядовые госслужащие, полицейские, инженеры, да, почти все, каждый день получали визуальное подтверждение своей второсортности. Зачем этот изысканный психологический садизм? Я нашёл для себя лишь один ответ — чтобы сброд, которым нас считают правители мира, смирился с тем, что он сброд…

— Пришли! Вот она! — восторженно вскидывает руки Лиза, когда мы, наконец, минуем отдел элитных продуктов и углубляемся в лабиринт сейфприлавков нужного нам зала.

— О.К., — произношу ничего не значащие буквы и достаю из внутреннего кармана свою зарплатную карту.

Вообще-то, для того чтобы отовариваться никакая карта не нужна. Все, как универсальные, так и продуктовые лимиты привязаны, непосредственно, к личности. Карта — это лишь устройство для считывания отпечатка пальца, не более. Если её держит в руках владелец, в то время как происходит считывание данных, ничего, кроме покупки, не происходит. Если же другой человек — приезжает полиция. Вот и весь фокус! А ещё, любую покупку можно совершить и без карты. Просто найти торгового менеджера, попросить сканер отпечатка и оплатить с его помощью. Правда, тогда с тебя взимают комиссию, высчитывая некий процент от стоимости купленных товаров, из универсального лимита. По какому именно алгоритму происходит этот расчёт — я не знаю и не хочу знать. Единственное, что мне известно, комиссия — это настоящий грабёж, средь бела дня. Потому, свою карту я предпочитаю не забывать.

Вот и сейчас она со мной. Провожу через прорезь приемника — коротко мигает зелёный светодиод, покупка прошла. Через секунду железный бокс, служащий постаментом витрины и одновременно небольшой автоматизированной кладовой, выплёвывает контейнер с пакетом, обогащённой кальцием генномодифицированной пшеничной крупы. Делаю то же самое у витрины, чуть правее, и выдвигается ещё один стальной ящик, являя нашим с Лизой взорам пакет с перловкой, тоже с искусственно повышенным содержанием кальция. Женщина секунду мешкает, смотрит вопрошающе, как бы спрашивая разрешения. Я ловлю её взгляд и коротко киваю. Тонкие пальцы сжимают упаковки и неуверенно складывают их в тряпичную сумку. Боксы же, потеряв тяжесть своей ноши, втягиваются обратно в насиженные гнёзда.

— Спасибо, — кротко, не поднимая глаз, говорит женщина и, прижимая сумку к груди, направляется к выходу. — Вы идёте? — роняет она не оборачиваясь.

— Да, — отвечаю и следую за ней.

Мы выходим из магазина и неспешно вышагиваем вдоль улицы, на Север. Мне кажется, что нам в одну и ту же сторону.

— Здесь подойдёт, — то ли спрашивает, то ли утверждает Лиза и сворачивает в тёмный проулок.

— Что «подойдёт»? — недоумённо шагаю вслед.

Женщина останавливается, углубившись во тьму переулка всего на какой-то десяток метров, оборачивается, медленно опускает на влажную от мороси землю свою белую тряпичную сумку. Лиза распахивает кардиган и начинает расстегивать пуговицы своей блузки, плотно сидящей на худощавом теле.

— Что вы… Что ты делаешь? — сдавленно выползает из моей глотки, когда её грудь, уже практически показывает свои навершия.

— Я ведь должна тебя отблагодарить? Разве не так? — сухо спрашивает она, не отрываясь от дела.

— Лиза, хватит.

— Да ладно тебе. Ты ведь не просто так такой щедренький, правда? — зло и, кажется, даже надменно усмехается, совсем потерявшая своё очарование скромности, молодая женщина.

— Кривда, — бурчу себе под нос и быстрым шагом покидаю тёмный грязный проулок.

В этот день, впрочем, как и в практически любой другой, мы с моим школьным товарищем Сергеем, который волею судьбы, с некоторого времени, является ещё и моим непосредственным начальником, сидим во второсортном баре. В сей раз в «Грустном клоуне». Здесь привычно до подкатывающего к горлу кома, до тех пор пока его не пропихивает внутрь приличное количество пойла. За столиками и у стойки полно разношёрстного люда, стоит гам и вонь от вспревших за долгий рабочий день тел. Серёга, как всегда, пришёл в бар уже под градусом и сейчас пьёт, лишь для того, чтобы поддерживать своё состояние. Я же пока только стремлюсь догнать своего товарища.

— Знаешь, как меня достало это блядство? — жалуется Сергей. — Эти ремонтники — недоучки долбанные, уже третий день мою тачку держат. Детали к ним не пришли, видите ли! Бездельники! — хлопает он ладонью по липкому столу. — На хрен тогда было обещать, что за день отремонтируют? Я прав, Игорёк?

— Ты знаешь, мне сегодня потрахаться предлагали, — игнорирую его пьяный вопрос. — Потрахаться, понимаешь? За две полукилограммовые пачки каши.

— Ну и? — булькает он себе под нос.

— Что «и», Серый? За кашу! Это же полный пиз…, — машу рукой, так и не закончив фразу.

— Так — ты согласился?

— Ты чего, больной? — искренне удивляюсь его «святой простоте» в таких шепетильных вопросах..

— А чего? Дают — дери. Бьют — беги.

— Дебил ты, Серый.

— Это не я дебил, — назидательно поднимает указательный палец начальник и делает им круговое движение, — это мир дебильный. Голод — не тётка. И не дядька! — хохотнул Сергей, но тут же помрачнел, погрузившись в пьяную тоску, которая у него, впрочем, быстро проходит. — Голод он… — задумался шеф, ища взглядом подсказку, где-то на потолке.

— Мразь он! — опережаю я его с искомым определением. — И мы тоже мразями становимся.

— Ну, — разводит руками мой хмельной руководитель, — тогда — «за мразей»! — поднимает очередную рюмку и делает характерный игривый жест бровью, призывая меня последовать его примеру.

И я следую, тем самым убивая ещё чуток своих измученных нейронов и слегка приближая себя к тому идеалу современного человека, за который мы поднимает сей прекрасный, по нынешним меркам, тост.

Утро встретило меня недобрым и неласковым, как мне показалось, светом, бьющим прямо в лицо, а также нещадно терзающим уши пронзительным писком будильника. Нарушителя тишины я угомонил, не глядя, показав в экран «фигу». Поскольку, уже лет десять как, выключить сигнал практически всех моделей современных будильников возможно только специальной фразой или жестом, который, благо, можно самостоятельно запрограммировать, именно «фига» показалась мне тем самым «дзеном», который кармически идеально подходил для дезактивации данного устройства. Для верности покрутив дулей перед экраном будильника, который уже втягивался обратно в прикроватную тумбу, я, наконец, соизволил открыть второй глаз и принять своё пробуждение как данность. Потерев пальцами заспанное лицо, бросил в потолок краткое — «Время?»

Динамик, из той же прикроватный тумбы, отозвался — «десять часов, двенадцать минут».

— Вот, блин! — выкрикиваю вслух и, буквально, подскакиваю на кровати.

Одиннадцатый час. Одиннадцатый! Ведь я же сегодня в первую смену! В восемь должен сидеть в своём микроскопическом кабинетике и уже давить на кнопку вызова посетителя. Кошмар, ужас, пиздец! За опоздание в пять минут полагается предупреждение. После трёх предупреждений — штраф в тридцать процентов от универсального покупательского лимита. За опоздание в пятнадцать минут, то же самое, только сразу. За опоздание на час — дисциплинарная комиссия в региональном департаменте трудоустройства. И там уже — от лишения месячной зарплаты, в рассрочку на два-три месяца, до увольнения с работы. И никакие знакомства с начальством тут не помогут. Что полагается за опоздание в три часа — я не знаю и знать не хочу.

Каким-то чудом я преодолеваю путь от своей квартиры до УИЦ, который находится в десяти кварталах, всего за тридцать минут. И это вместе со сборами! Сейчас, мне кажется, я побил, как минимум, национальный рекорд по бегу в стиле «в задницу ужаленный». Получается, что я опоздал даже не на три, а почти что на два с половиной часа. Круто! Но всё равно дерьмово…

Перед служебным входом даю себе немного отдышаться, поправляю завернувшийся рукав пиджака, открываю дверь. Направляюсь к своему кабинету и с ужасом наблюдаю, как на продолговатом табло, вмонтированном в дверь на уровне глаз, вместо «старший консультант Игорь Скуднов» горит «консультант Олег Смолов». Минуя, уже даже не свой кабинет, прохожу длинный ряд стеклянных окошек, где два часа и сорок минут трудятся мои коллеги двумя рангами ниже, и без стука вхожу в дверь с табличкой, гласящей, что в недрах данного кабинет восседает в своём начальничьем кресле управляющий районным универсальным информационным центром Сергей Васильевич Масловский.

Табличка, само-собой, не соврала, впрочем, как и всегда. Сергей по обыкновению развалился на своём до неприличия удобном кресле и с некой прострацией смотрит в окно.

— Серый, а что за «херня» у меня там в кабинете засела? — весьма бесцеремонно отрываю я начальника от созерцания непонятно чего, так как вид из окна у моего руководителя, не в пример креслу, паршивый — на глухую стену здания давно закрытой фабрики, на которую ежедневно, точнее еженощно, мочатся от одного-двух, до десятка наших подвыпивших сограждан.

— И тебе доброго утра! — не отрывая взгляда от окна, с чем-то похожим на гаркающее прокашливание, выдыхает Сергей.

— Серый, почему Олег в моём кабинете?

— А потому, что не надо опаздывать, — с назидательностью в голосе, осипше скрипит Сергей.

— В этом я согласен, — не отрицаю очевидного, и снова иду в атаку. — Но, что этот хрен делает в моём кабинете? Серый, в моём!

— Жалобу на тебя мужик кинул.

— Какой ещё мужик? — искренне недопонимаю начальника.

— А я почём знаю? Это же анонимно, для нас, по крайней мере… Пришёл на приём, тебя нет — вот и катанул в жалобную книгу. Жалоба сразу ушла в департамент. Ты же знаешь систему…

— Ага, знаю, — киваю растерянно, начиная осознавать весь масштаб бедствия.

— Ну, вот мне и пришлось посадить к тебе Олега. Он конечно туповат… Но, зато кабинет не пустует. Жалоб больше не строчат, по крайней мере, по существу. Все в шоколаде!

— Чего?! — аж взвизгиваю от совершенно нежданной метафоры. — «В шоколаде?» А я? Они же меня, на хер, уволят!

— Ну, уволят, не уволят — это ещё вилами по воде писано. Если отбрешешься — всё нормально будет.

— Отбрешешься… — грустно усмехаюсь, понимая — с учётом того, что буквально каждый шаг работника УИЦ фиксируется в различного рода журналах, это будет крайне непросто. — Я, кстати, из-за тебя проспал! Это же ты вчера вопил: «Давай продолжать! Не будь слабаком! А давай в другой кабак, здесь тухляк какой-то…»

— Хорош! — чуть повышает голос Сергей и косится на дверь. — Прям, заливали в него, бедненького. Прям, силой! Свою голову надо иметь, а ещё будильник погромче. На, — вынимает он из приоткрытого ящика стопку, наполненную коричневатой жидкостью, явно заготовленную для него самого и ждущую своей минуты, подталкивает ко мне.

— Это чего? — с недоверием кошусь на рюмку.

— Пей! — устало машет рукой Сергей.

Мне ничего не остаётся, кроме как подчиниться приказу прямого начальства и через секунду застыть в удивлении граничащим с, буквально, щенячьим восторгом.

— Это, это… — я боюсь сказать это слово, дабы не спугнуть свою робкую догадку, настолько она бредовая и вместе с тем притягательно заманчивая.

— Виски, — снимает он у меня с застывшего в изумлении языка, — настоящий, — с гордостью добавляет Сергей и довольно поглаживает свое небольшое, но плотненькое пузико, обтянутое синей рубашкой и рассечённое надвое узким чёрным галстуком.

— Это просто супер! — наконец обретаю я дар речи. — Блин, Серый, где взял?

— Подогнали знакомые… — отмахивается он.

— Контрабандисты?

— Ну, а если и так?

— Тогда я тебя люблю ещё больше! — расплываюсь я в хмельной, ещё со вчерашнего дня, улыбке.

— Да… Я себя тоже, — довольно ухмыляется мой, такой родной, шеф и выставляет на стол вторую рюмку. Через секунду наполняет оба стаканчика из квадратной бутыли со стёршейся этикеткой.

— Джек? — как бы невзначай интересуюсь утраченной маркировкой напитка.

— Он, родимый, — не без гордости признаётся начальник.

— У меня отец его очень любил, когда такое пойло ещё можно было легально купить.

— Я отолью ему, грамм сто. Отвезёшь?

— Шутишь? Конечно!

— Батя у тебя — классный мужик. Надо будет как-нибудь с тобой к нему съездить…

— Да, мне бы самому, как-нибудь, хотя бы…

К своему стыду, отца я навещаю редко. Даже слишком редко, несмотря на то, что живём мы в одном городе, хоть и на разных его концах. Он на Юго-Западном, я на Восточном. Живёт он один, с матерью уже давно в разводе. Да и к тому же она, уже как пять лет, уехала из страны наслаждаться доступными радостями почтенного возраста в спокойном, по крайней мере, в сравнении с Россией, малюсеньком Люксенбурге. А потому, находясь, как правило, в одиночестве, отец, конечно, скучал. Я это знаю. Он знает, что я знаю. Но всё равно, даже, несмотря на мои угрызения совести, видимся мы нечасто.

Справедливости ради, стоит заметить, что и он как-то особо не горит желанием ездить ко мне в гости. И дело тут, как мне кажется, лишь в банальной лени, а никак не в состоянии здоровья, поскольку в свои 59 мой отец может дать фору многим сорокалетним. Наверное, всё оттого, что много лет назад он практически бросил пить, а вскоре ещё и курить, потихоньку занялся спортом, так, не достижений ради, а здоровья для. И надо сказать, что резкие смены ориентиров пошли ему на пользу. Особенно это стало видно со временем, когда его ровесники превратились в оплывших, либо напротив, исхудавших от пьянства стариков. Мой отец выглядел и выглядит до сих пор, весьма презентабельно и, несмотря на уже почтенный возраст, по-прежнему пользуется определённым вниманием у прекрасного пола. А потому, общих тем для посиделок у нас остаётся не так много.

— Ну, как соберёшься — не забудь! — Сергей вырывает меня из внезапно нахлынувших раздумий. — Попозже зайди — я тебе чекушку выдам.

— Да хрен с ней с чекушкой! — возмущаюсь я спокойствию и отрешённости начальника от моей насущной проблемы. — Делать то чего, подскажи, а?!

— Ну, смотри… — поудобнее гнездится он в кресле, — ты почту не проверял ещё?

— Нет.

— Славно, — обрадовался начальник, — потому, что тебе уже должен был прийти виртуальный бланк из департамента трудоустройства.

— Что за бланк?

— Счастливый человек! — театрально возносит он руки к небу. — Не знает, что приходит из департамента когда «косяка упоришь»! Тебе чего, и вправду, бланков объяснительной никогда не приходило?

О ответ лишь отрицательно мотаю головой.

— Деревня… — хихикает Масловский. — Короче — как только ты откроешь почту, то в течении часа должен будешь заполнить объяснительную и отправить в дисциплинарную комиссию департамента, ну, собственно, по обратному адресу.

— И всего то? — удивляюсь я и даже успеваю обрадоваться, но потом всё же возвращаюсь к реальности. — Но, они же всё проверяют? Так ведь?

— Угу, — чуть задумчиво мычит шеф.

— Сбрехать не выйдет?

— Угу, — снова мычит.

— Чего «угу»? Чего ты мычишь как трижды переклонированная корова?

— А чего мне делать, по-твоему? — делает он вид наивной растерянности.

— Ну, может, посоветуешь-таки, чего-нибудь?

— Вот, — назидательно поднимает он вверх указательный палец, — с этого и надо было начинать! Так… — чуть пыхтя лезет он в самый нижний ящик стола, — это не то… Тоже не то… — звучит сосредоточенный бубнеж шефа, скрывшегося от моего взора под своим массивным столом, — ага! — возвещает он победоносно и, как-то даже чуть злобно. — Нашёл! — вываливает на столешницу увесистый томик синтетической бумаги. — За это надо выпить! — сообщает тоном, не требующим возражений и мы выпиваем ещё по рюмашке контрабандного привета из прошлого, в обличии старого доброго «Джека Дениелса».

— Давай смотреть, — начинает он листать томик, — хрень, хрень, хрень, — твердит он пролистывая статью за статьёй.

— Что это? — интересуюсь с чуть хмельным задором.

— Это, Игорёша, то, что мы с тобой должны знать назубок! — хлопает он ладонью по развороту и приподнимает книгу, дабы я смог увидеть название, которое гласило, что данный толмуд ничто иное как «Должностная инструкция сотрудников универсальных информационных центров».

— Слышь, Серый, а чего ты мучаешься? Посмотри виртуальную версию и не надо ничего искать! Вбей запрос и…

— Ага, умный такой? — нервно салютует он под козырёк. — Чтобы, когда их проверочный вирус будет шерстить нашу базу, я вместе с тобой попал под комиссию? А? Как пособник, надоумивший тебя плести небылицы, вписывающиеся в твои полномочия?

— Всё прям так серьёзно?

— А ты думал? Уже года три как по каждой жалобе, либо должностному проступку, запускают вирус, который ищет информацию, подтверждающую либо опровергающую твои доводы в объяснительной. Причём, ищет не только в твоих рабочих файлах, а по всей системе организации, попавшей в поле зрения. Так что — хрен им, а не запрос по базе! Вот, нашёл! — победно каркает Масловский.

Я решаю не задавать лишних и, скорее всего, глупых вопросов и просто взираю, как мой товарищ ищет в должностной инструкции отмазку от свидания моего личного дела с трудовой комиссией.

— Не подходит…фигня…хрень…а вот это — пожалуй… — приоживляется шеф, доведя пальцем почти до нижнего бортика страницы, — хотя…тоже хрень.

— А что там? — вырывается моё любопытство.

— «Управляющий в праве выехать к клиенту на дом, либо рабочее место, с целью удостовериться лично в правдивости оснований для получения социальных льгот. Так же управляющий имеет право поручить данное задание старшему консультанту».

— Ну, так — обрадовался я, — идеально! Я, типа, был на выезде и всё такое…

— Не идеально, — кривится Сергей. — Там нужно указывать имя и данные клиента. И они будут проверять — пришлют вопрос, простой такой — навещал, мол, вас, такой-то такой-то, по такому-то поводу, и два варианта ответа «да» и «нет». Ты думаешь, кто-то ответит «да», просто чтобы сбрехать системе? Или может, кто-то прикроет тебя? Ах да, кто же это может быть? Ведь сильнее нас ненавидят только, пожалуй, изгоев, что живут по лесам да вонючим захолустьям… Ой, придумал! Давай сделаем так — я отправил тебя к изгоям? С их асоциальностью — шанс есть! Ах да, у них же связи нет. Вот беда… — зло юморит начальник.

— Да заткнись ты! — прикрикиваю на него. — Мне кажется, КАЖЕТСЯ, — подчеркиваю я, — у меня есть кандидатура.

— Что, правда? — приподнимает бровь Масловский.

— Лиза Суворина.

— Это та, которая тебе сиськи в подворотне показывала?

— Своевременное замечание, — кисло кривлюсь, глотая очередную «язву», коих Серёга производил на свет превеликое множество. — Смотри — она льготница, недавно приходила на приём — чем не кандидат?

— Признайся, — расплывается в ехидной улыбке Масловский, — ты просто решил принять её предложение?

— Да иди ты! — нервно машу на него рукой. — Для этого, твоего липового поручения, что-нибудь нужно?

— Нет. Оно даётся устно, никаких документов. Иначе, я бы даже не остановился на этом пункте.

— Хорошо. Ну, я пошёл звонить ей. Попытаю счастье…

Конечно же, я никому не дозвонился. Во-первых, потому как я не смог отправить сообщение со своего личного номера, чтобы кратко объясниться, поскольку активировав гарнитуру, выдернув её спящего режима — моментально получил извещение о пришедшем бланке, так как все службы личной коммуникации уже давно объединены. И тогда у меня был бы всего час на сочинение легенды, в которую либо поверит комиссия, либо, что вероятнее всего, не поверит, поскольку доказательств у меня никаких не имеется. Проигнорировать извещение из департамента я тоже бы не смог. Ведь по закону оно обязательно к ознакомлению, а значит — незнание содержания, в этом случае, никоим образом, не освобождает меня от ответственности.

Я пытался звонить с рабочих универсальных номеров, но Лиза, вполне справедливо не брала трубку, поскольку система оповещала её, что звонок идёт из УИЦ, а с нами никто добровольно беседовать не желает, так как новостей хороших мы, как правило, не несём. К тому же, звонок или извещение из универсального информационного центра не были обязательными к ознакомлению, в отличие от того же департамента, потому я особо и не рассчитывал на успех данного предприятия.

И вот я стою у лифта, в подъезде, в котором живёт Лиза Суворина, и уповаю на то, что застану свою клиентку дома. Жду пока кабина развезёт предыдущий набор желающих добраться до своего этажа и робко надеюсь, что Лиза проявит понимание и снисходительность и…как его — милосердие. Это слово уже давно вышло из обихода. Да и смысл его помнят немногие. Жизнь в постоянной борьбе с новыми вызовами природы ли, правительства ли, иных явлений мешающих простым людям просто жить, не способствует развитию благодушия, а напротив, заставляет сердце покрываться каменеющей, с каждым днём всё больше, чешуёй. Она сейчас неоходима, чтобы не проткнули сердце, не порвали. А, если и порвали — то, отнюдь, не без титанических усилий. Но надежда всё же есть.

Лиза показалась мне, измученной, конечно, осторожной, но совсем не злобной. Просто не очень счастливая женщина. Одна из миллионов… Мне удалось воспроизвести в памяти её расписание — сегодня у неё нет занятий. И вчера не было. Значит — или дома или по делам ушла. А если по делам? Что тогда? Об этом можно даже не думать. Чего толку? Проверю, да и всё…

Вот и лифт уже опускается ко мне на встречу. Интересно, а почему я вспомнил о её расписании? Может потому, что после её ухода, приняв ещё одного посетителя, зачем-то снова просматривал дело тонущей в бытовом горе посетительницы? Или просто память подыграла мне? А может, я к ней неравнодушен? Может она мне нравится? Нет! Это не то! Тут, скорее, жалось. Желание помочь, помочь хоть кому-то. Это, наверное, тоже, своего рода, эгоизм. Ведь, жертвуя какую-то малость, ты не становишься бедняком, не становишься калекой, ничего не лишаешься. Это и не жертва вовсе. Ты делаешь лучше себе. Ведь именно у тебя на душе становится легче и теплее. И тогда, хотя бы на время, перестаёшь чувствовать себя мразью, которой на самом деле являешься. Все мы, такие, мрази… Просто боимся в этом признаться. Может в этом и есть суть? Признать и стремиться стать лучше? А для кого лучше? Для себя? Для других?

Дьявол! Расфилософствовался и сам не заметил, как очутился у дверей квартиры, в которой живёт нужная мне особа. Я протягиваю руку к идентификационному сенсору, но не успевают мои пальцы коснуться чёрной пластинки, как дверь сама собой отъезжает в сторону, будто всасываемая стеною, и на меня буквально вываливается моя недавняя знакомая. Она копошится в сумке и не смотрит вперёд. Бодая меня головой в грудь, слегка вскрикивает и даже подпрыгивает от неожиданности и едва не подпрыгивает второй раз, когда видит на кого она впопыхах наскочила.

— Что вы тут делаете? — строго спрашивает она, сделав шаг обратно в квартиру.

— Я к тебе, — отвечаю просто и благодушно, — мы, кстати, перешли «на ты», помнишь?

— Помню, — в её голосе явственно читается испуг, что, по нашим временам, вполне логично. — По какому поводу? — вполне официальным тоном вопрошает она и, как бы между прочим, опирается ладонью о стену, как раз около того места, где располагается дверной ключ-кликер — один щелчок маленькой кнопки и дверь закроется. Хотя, конечно, это недальновидно и даже глупо. Двери не закрываются со скоростью света, так что бандит или, например, насильник, запросто прошмыгнёт внутрь, пока стена будет выплёвывать полимерную преграду.

— Не бойся! — спешу успокоить её, но, если верить её ошарашенным глазам, только больше пугаю. — Короче, Лиза, — решаю я выбросить карты на стол, — мне нужна помощь. Всего одна небольшая услуга.

— Вот! — через испуг проскакивают победные нотки ликования. — Я же говорила — ничего не бывает бесплатно.

— Это не то, — всплеснул я руками, — тогда мне ничего не было нужно. Но сегодня утром обстоятельства изменились.

— И что же нужно старшему консультанту УИЦ? — недоверчиво вопрошает она.

— Можно войти? — временю я с ответом. — Пить очень хочется. Нальёте?

— Это и есть просьба? — хитро стреляет она взглядом по моей рубашке, на которой в области подмышек ткань заметно темнее, чем везде. — И, кстати, — замечает она, кивнув, приглашая-таки, войти, — мы же «на ты», вроде бы, перешли?

Она выдавливает робкую улыбку и идёт на кухню, оставляя меня, на время, без присмотра. Я оглядываюсь. Маленький, узкий коридорчик. Всё типовое — вешалка, тумба, покраска. Всё так же, как при сдаче дома. Обычно люди обустраивают жилище по своему вкусу — перекрашивают стены, меняют мебель, добавляют всяких мелких декоративных рюш, создающих, как говорят, «особую атмосферу». Здесь ничего этого нет и, скорее всего, не будет никогда. Просто квартира. Просто для того, чтобы жить, как и большинству наших современников, не очень счастливо.

— Вы можете… Блин! — вполголоса ругнулась Лиза. — Ты можешь пройти.

Я не скромничаю. Делаю четыре шага вперёд и оказываюсь на небольшой кухне, с такой же типовой и дешёвой мебелью, выбранной застройщиком в качестве «стартового набора».

— Недавно въехали? — интересуюсь я, усаживаясь на стул, после того как хозяйка поставила на стол стакан с водой и жестом предложила присесть.

— Нет, семь лет как, — нисколько не смущаясь признаётся Лиза, — да, вы…ты и сам знаешь. Это ведь есть в досье, не так ли?

— Так, — чуть смущенно бурчу себе под нос и прикладываюсь к любезно предоставленной воде.

Только сейчас понимаю насколько сильно пересохло во рту. В погоне за оправданием своего прогула я совсем забыл о том, что вчера напился в стельку, почему, собственно, и проспал. И сейчас похмелье напомнило о себе во всем своём жутковатом великолепии. До сего момента, его, по всей видимости, удерживал от пробуждения контрабандный Серёгин «Джек». А теперь, судя по всему, действие волшебного эликсира закончилось. Содержимое стакана залпом отправляется в пищевод и, по моему взгляду голодной собачонки, Лиза сразу понимает, что «шот» следует повторить.

— Бурная ночка? — как бы невзначай интересуется она, наполняя облабзанную мною посудину, водой из крана.

— Да…так, — почему-то смущаюсь, будто это не малознакомая женщина, а моя собственная мама ехидно интересуется моим здоровьем, после очередной студенческой попойки.

— Так! — усмехается Лиза, протягивая мне вновь наполненный стакан. — На лице ведь всё написано…

— Спасибо, — благодарю я за воду, оставляя без комментариев едкое замечание.

— Может к делу? — наконец присаживается она напротив и подпирает подбородок сразу двумя кулачками. — Что привело старшего консультанта, самого главного отдела УИЦ, в дом к скромному преподавателю, у которого и продуктовая корзина похуже вашей, да и универсальный лимит поменьше? Так, что же?

— Я сегодня прокололся, — начинаю, наконец, говорить о деле, а, за одно, переводя беседу в другое русло. — У нас с этим очень строго. Могут даже уволить. Или оштрафовать, да так, что хоть побирайся иди… Короче, — перехожу непосредственно к просьбе, — я должен буду заполнить объяснительную. Долго объяснять. В общем — тебе придёт запрос, мол, был ли у вас такой-то специалист, по такому-то вопросу. Надо ответить, что был.

— Это всё?

— Всё, — уверенно заверяю я, — тем более, что специалист, — прикладываю я руку к своей груди, — действительно, был. Так, что даже врать не придётся.

— А по какому вопросу «специалист был», если не секрет, конечно?

— Не секрет. Проверял основание на льготы.

— Я одинокая женщина с двумя несовершеннолетними детьми! — устало, но, в тоже время, довольно злобно шепчет она, потупив взор. — Какие могут быть ещё основания? Чего тут проверять?

— Эй, эй! — показываю ей безоружные руки. — Спокойно! Это просто предлог. Причина моего отсутствия на работе — не более.

— А вообще, у вас такое практикуют?

— Не знаю. Я, лично, никогда не выезжал. Шеф мой — тоже. Хотя, — почему-то довольно усмехаюсь, — сегодня выяснилось, что либо он, либо я, должны, периодически.

— Выяснилось? — не скрывает своего недоумения Лиза.

— А! — беспечно отмахиваюсь от незначительных, по моему мнению пояснений. — Долгая история. Ну, так…

— Хорошо, — не даёт мне договорить хозяйка, — кликну «утвердительно». Это всё?

— Ну, разве что, ещё стакан воды…

Я выпил ещё стакан, потом ещё. Мы поболтали — Лиза оказалась весьма недурным и душевным собеседником. Когда мы распрощались, она предложила, если будет желание, заходить в гости, так как коллеги у неё — зануды, а кроме них и пообщаться, по сути, не с кем. Все приличные люди из её не совсем благополучного района, уже давно разъехались. Кто на заработки в другие города или даже регионы, а кто в лимитах нужды не имел — перебрался в районы получше.

Уходя от Лизы Сувориной, мне даже показалось, что это, сравнительно с иными, близкое знакомство вполне может стать началом новой дружбы. Странной, во многом непонятной, и почти забытой. Ведь, за всю мою жизнь у меня был только один настоящий друг — мой нынешний шеф Серёга Масловский. И то, шеф есть шеф. Уже, вроде как, пол друга. Шучу, конечно… Но, ни с кем, ещё со школьных лет, я не дружился и уже почти забыл каково это. Но если припомнить, то… Да нет! Серёге я сломал нос бумерангом. С этого и началось наше знакомство. А здесь… Хотя, коли поразмыслить, не менее неординарно.

За последние две недели мы виделись с Лизой четырежды. Причём, не по моей службе, как можно было бы подумать. Дважды я заходил в гости. Ещё один раз, мы переселись в магазине и долго вместе бродили меж сейф-прилавками, вспоминая кто, и что, и из каких продуктов ел, когда они ещё были доступны простым гражданам. А однажды мы даже договорились просто прогуляться, когда погода выдалась на диво приятной и солнечной. Мой единственный товарищ и, по совместительству, шеф сначала, прямо таки, по-детски подшучивал надо мной, мол — влюбился и всё такое. А потом даже стал обижаться, что, иной раз, вечерним попойкам с ним, я предпочитал простое человеческое общение с другим человеком. Стоит сказать, что в своих подколках Сергей был отчасти прав — Лиза мне, действительно, нравилась, но не совсем как женщина, в традиционном понимании, с точки зрения физиологии и «тонкой химии». Хотя она была вполне привлекательна и порой, что уж греха таить, я заглядывался, то в декольте, то в другие места, по традиции, притягивающие мужской взгляд.

Однако, Лиза больше нравилась мне просто как такой же человек как и я, с критическим мышлением и достаточным жизнелюбием, чтобы относиться к происходящему вокруг с долей иронии. В общем, у меня появилось некое разнообразие в части препровождения своего свободного времени.

Но вот пришёл тот день, когда свой заслуженный выходной мне нужно было разделить с человеком близким по крови, а не интересам. Сергей упорно звал меня пострелять из раритетного оружия в нелегальном тире, обустроенном в одном из подвалов заброшенной девятиэтажки, на окраине города. Лиза приглашала в гости продегустировать её новый кулинарный триумф, состряпанный из наипростейших продуктов, оставшихся с её прошломесячной индивидуальной продуктовой корзины. Дело заключалось в том, что в этот день я клятвенно пообещал отцу, что приеду его навестить. Отказов и отговорок он, на этот раз, не принял, поскольку ему нужно было сторонне мнение относительно его новой статьи, которую он писал и переписывал последнюю неделю, для одной региональной газеты, надо сказать, с весьма вольной редакционной политикой.

«Социум сорокового. Прогресс или деградация?» — вот название нового публицистического труда моего неугомонного отца. Каждый раз, когда он звонил и рассказывал, над каким материалом собирается поработать в ближайшее время — я едва сдерживал себя, чтобы не заорать на него благим матом. Ведь, по большому счёту, каждая его статья, в последние, эдак, лет семь, могла потянуть, как минимум, на весьма серьёзный штраф, а то и приговор к обязательным работам, с которых, как правило, каждый третий возвращался сразу на больничную койку, с которой уже не вставал. Были и те, кто вообще не возвращался, но их меньше — примерно один из десяти.

Отцовскую публицистику, при желании, можно было легко подогнать под статью «Дискредитация государственной власти» или «Дискредитация государственной политики». Эти статьи появились в уголовном кодексе ещё в 2021-м году и за прошедшее время сильно эволюционировали. По-сути, по ним можно было осудить за любую критику или инакомыслие. Причём, история знала случаи, когда даже, вроде бы невинные, на первый взгляд, проступки интерпретировались таким образом, что всем становилось понятно — от удара каркающего меча госаппарата не застрахован ни один из ныне живущих. Каким образом редакции, с которой сотрудничал отец, удавалось избегать судебных тяжб, которые, естественно, закончились бы не в пользу журналистов-вольнодумцев — для меня оставалось и остаётся загадкой. Так вот, поскольку отправить материал отец должен был уже во вторник, то это воскресенье было последней возможностью привлечь меня в качестве «бета-ридера».

Загвоздка заключалась в том, что два дня назад, узнав, что я наконец-то собираюсь навестить отца, мой шеф-товарищ Масловский, будучи очень хорошо знакомым с моим ближайшим предком, позвонил ему, справился как дела и здоровье, а также непреминул сообщить, что сынуля, дескать, привезёт гостинец в виде «Джека Дениелса», в количестве двухсот грамм. Сразу же после данного звонка, Сергей торжественно вручил мне бутылочку со строгим наказом передать Сан Санычу в целости и сохранности. В этот же самый день мы с Сергеем напились, буквально до скотского состояния. На следующее утро мне было ужасно плохо и единственным решением этой проблемы я видел употребление подарка, предназначенного Сан Санычу, то есть — моему отцу.

После, я, конечно, покаялся Сергею и попросил выделить для горячо любимого папы ещё двести граммов волшебного эликсира. Однако, тот лишь развёл руками. Оказалось, что за последние несколько дней активного вечернего пьянства современным алкоголем и весьма умеренного, я бы даже сказал, скудного потребления, в утренние часы, алкоголя раритетного — конечно в качестве лекарства, не более, привели к неизбежному окончанию запасов контрабандного пойла. И этот факт был весьма прискорбен, поскольку вызвал у меня чувство, самого настоящего, уже почти забытого, стыда.

Ещё бы! Друг передал отцу диковинку, напоминающую о бурной юности, а курьер сего дара, попросту, пошло и бесцеремонно, изничтожил посылку! Стыд и срам, да и только! Кстати, чувство стыда я не испытывал уже очень долго и потому ощутил его особенно остро. Будто бы сами внутренности, какой-то безжалостный палач, опутывал стальной ржавой проволокой и начинал сдавливать витки. От этого хотелось, сначала чесаться, а потом и вовсе сбросить кожу, чтобы явить миру себя по-настоящему — нагого, такого, какой есть. Не снаружи, а самое естество…

О своих ощущениях я, конечно, поведал шефу. Кому же ещё? Он, в свою очередь, предложил не усложнять, а искупить свою вину, просто-напросто, подыскав замену его подарку. Нехотя он рассказал мне о местечке, где можно прикупить и не такие раритетные и жутко незаконные штуки, как бутылочка доброго «Джека Дениелса».

И вот я стою в одном из дворов заброшенного микрорайона на окраине города и ищу тот ту самую табличку, которая должна указать мне на то, что я на верном пути. Я ищу глазами номер дома. Но, на том месте, где должен быть жестяной прямоугольничек с надписью «ул. Печерского, 16», чуть менее выцветшая, чем остальная стена, пустота. Иду через двор к другому углу здания, надеясь, что там табличка осталась на месте. Ноги сами по себе шагают вперёд, а глаза плывут по проржавевшим качелям и горкам, на которых когда-то резвились дети, по растрескавшийся серой земле клумб, где наверняка росли неприхотливые, но, вполне себе, симпатичные цветы, по пустым глазницам тёмных окон за каждым из которых своя история, своя жизнь…

Теперь «истории остались в истории», теперь там только темнота… От всего этого становится жутко. Пустота пугает. Она, как напоминание о том, что ничто не вечно и вместо чего бы то ни было обязательно придёт она — её величество ничто. И я не вечен. Не станет меня — останется просто место в этом мире, которое, либо займёт другой, либо никто не займёт — какая разница? Особенно мне… Страшно. Тем более, что окраина лишь «де юре» такая же зона, как и все остальные, где действуют те же законы, что и, например, у меня на работе или в баре, где мы напиваемся, или дома, или на улице… Только другой улице — поближе к людям, поближе к течению бурной реки самой жизни. А здесь обитает нищета. Здесь асоциальные и откровенно преступные личности. Здесь даже изгои появляются — жуткие твари.

Изгои не признают не только общепринятой и общепризнанной власти, но даже простых человеческих ценностей. Дикари, в общем, но жутко опасные. Раз-два в неделю о них пренепременно говорят в новостях. И это отнюдь не рядовые информации, а, как правило, молнии с мест экстренных происшествий. Ограбления, убийства, теракты — изгои справедливо считаются главной опасностью современного общества. Не понимаю — почему отец к ним так лоялен? Неверное, старость…

С этими мыслями дохожу до угла дома и взираю на сохранившуюся табличку «ул. Печерского 14» — значит мой двор следующий. Быстро пересекаю проулок и миную арку, сумрачную и жуткую, даже в это, вполне себе ясное утро. Передо мной открывается почти такая же картина, как и в предыдущем пустынном дворе, за одним отличием — у одного из подъездов вижу молодого человека, вальяжно облокотившегося на, местами выщербленную, кирпичную кладку стены и вяло пинающего носком своего стоптанного ботинка пыль у себя под ногами.

«Это оно!» — проносится в голове. Сергей говорил, что в доме номер 16, на первом этаже, оборудовано нечто вроде нелегального магазина. Вход в самом центральном подъезде, у которого, как правило, стоит непримечательный парень, который должен потребовать плату за проход — некий изначальный взнос. Причём взнос этот составляют не лимиты, как во всех цивилизованных клубах или магазинах, а продукты. Консерва, упаковка крупы или синтетического мяса — неважно. Одно наименование чего-либо съестного, всяк сюда входящий должен непременно пожертвовать.

— Взнос, — которого подтверждает рассказ моего шефа парень в потрёпанных жизнью ботинках, когда я приближаюсь на расстояние нескольких шагов.

— Подойдёт? — протягиваю я ему герметичную стограммовую упаковку модифицированного картофеля.

— Угу, — без выражения бурчит парень, забирая пакетик и кивая в сторону зёва, распахнутой, ржавой, двери подъезда.

— А-а-а?..

— Вперёд и налево, — предваряет мой вопрос парень, не отрываясь от изучения «добровольного взноса», попавшего к нему в руки.

Поднявшись на один пролёт, и свернув в распахнутую покосившуюся дверь, я будто попал в совершенно иной мир. Причём, попал сразу, без подготовки и изучения путеводителя. Просто, раз — и передо мною распахнула свои объятия совершенно иная реальность, где есть то, чего не должно быть, в принципе, уже очень давно. Сразу же, справа от входа стоял стол, на котором компактно расположились консервы времён молодости отца и моего раннего детства. Мне безумно захотелось схватить первую же попавшуюся мне банку и повертеть в руках, пощупать настоящий металл, потрясти и послушать, как хлюпает её содержимое. Однако, я воздержался и, с видом знатока, смерил взглядом ассортимент, стараясь не выдавать своего восторга. Тушёнка, сайра, шпроты, печёночный паштет — всё под пристальным надзором владельца этого добра — сурового мужика, спрятавшего глаза за тёмными стёклами раритетных очков. Всё это настоящее — как привет из детства, точнее, из жизненного уклада тех лет. Вроде бы, не такого уж и далёкого, но безжалостно отсечённого человеческой самонадеянностью и верой в то, что любое издевательство над планетой сойдёт ему с рук. Не сошло… И теперь привет из того, счастливого второго десятилетия двадцать первого века, можно найти только здесь — на нелегальном или, как говорили раньше, «чёрном рынке».

В следующей комнате стоял книжный шкаф, возле которого крутился старичок со старомодной «козлиной» бородкой. Я пробежался взглядом по корешкам. Многие были затёрты или ободраны, но и из увиденного я смог сделать вывод, что «козлобородый» располагал преимущественно популярной литературой середины двадцатого века. Видимо всё это добро было вывезено из какого-нибудь хранилища, до того как книги, после оцифровки, начали массово отправлять на переработку. В следующем помещении были предметы быта — раритетная кухонная утварь, одежда, различные мелочи, которых ещё вначале века было «завались», в кладовках почти каждой среднестатистической российской квартиры.

Я продвигаюсь по коридору всё дальше и дальше, заглядывая в каждую из комнат и на секунду окунаясь в тёплые воспоминания. Вскоре понимаю, что весь этот базарчик расположился сразу в нескольких квартирах, просто стены между ними были снесены для удобства перемещения гостей этого удивительного места. Минуя прилавок за прилавком, я вдруг натыкаюсь на лавку с настоящим янтарём. Отец говорил, что раньше он стоил совсем недорого. Даже я помню, как в уличных лотках продавали янтарные бусы да браслеты. Потом янтарь исчез, как и большинство всего для нас привычного, а спекуляция на дефицитных товарах стала жестоко караться. Сначала штрафами, потом тюремными сроками, а когда традиционные, для всех предыдущих столетий виды заключения канули в лету и их сменила новая исправительная система, то о продаже таких безделушек, вроде янтарных украшений, никто и не помышлял.

Мой взгляд останавливается на броши в виде янтарного листика, с которого свисает гроздь из шариков более тёмного янтаря. Безумно захотелось купить эту вещицу, так как она очень сильно напоминает ту, которую, периодически, под красное платье, надевала моя мама. Пока не потеряла, конечно…

— Сколько? — вырывается у меня рефлекторно.

— В зависимости от того, что предложишь, — без особого энтузиазма, произносит дама преклонных лет, восседающая на кресле-качалке, чуть сбоку от импровизированного прилавка. Чуть теряюсь, не зная как правильнее продолжить беседу.

— В первый раз? — понимает она в чём дело.

— В первый, — решаю не юлить, хотя прекрасно понимаю, что, скорее всего, теперь с меня сдерут «три шкуры».

— Да не бойся ты, — поняла мои опасения продавщица, — мы люди честные. Хотя, сейчас понятие чести сильно извратили. Ну, да ладно… Брошь приглянулась?

— Да. Знаете, у моей мамы похожая была. Давно ещё…

— Ностальгия… — понимающе закивала она. — Сюда многие за этим приходят. Почти все. Ну, показывай, что предлагаешь?

Сергей предупредил меня, что на нелегальном рынке не действует общепринятая система оплаты, да и ценников фиксированных нет. Здесь в ходу обмен. Нужно предлагать что-либо взамен выбранной вещи. Торг уместен и даже считается правилом хорошего тона. Помнится, отец говорил, что во времена его молодости ещё были вот такие рынки, где так же стояли торговцы, продавали овощи, фрукты, мясо, одежду, электронику, всё и вся и, самое главное, можно было выторговать, до трети стоимости. Само собой, для этого нужен был особый талант, но у моего Сан Саныча, по всей видимости, этот дар присутствовал. Ведь, по его россказням, у него выходило, иной раз, скостить до половины стоимости. Вот такие были деньки. А ещё за это не грозило суровое наказание. Ну, да хрен с ним…

Я стягиваю с плеча небольшой рюкзак, нежно прикладываю палец к застёжке и замок задорно щёлкает. Заглядываю внутрь сумки и, в очередной раз, провожу визуальную ревизию содержимого. Масловский говорил о том, что самый ходовой обменный товар — это батареи, портативные водоочистители и дезинфекторы, люминесцентный гель, в общем, вещи хозяйственного назначения. Так же, он упоминал о том, что здесь очень ценятся сладости.

— Вот, — не собираясь корчить из себя знатока здешних торговых отношений, представляю я на суд держательницы своеобразной ювелирной лавки содержимое рюкзака.

— Не дурно, — бегло обежав мой скарб взглядом подытоживает она. — Возьму таблетки, — тычет пальцем в обеззараживающие воду препараты, — и гель, — указывает на тюбик с люминесцентной субстанцией.

Я без пререканий извлекаю запрошенное и выкладываю перед ней на стол. «Сущие пустяки!» — кажется мне. Обеззараживающие препараты стоят всего-то тридцать универсальных лимитов. Люминесцентный гель — восемьдесят. Вообще, последнее мне нравится по своей сути и идее. Выдавливаешь на поверхность, причём, можно даже нарисовать им желаемую фигуру, подключаешь любой источник питания, просто опустив в ещё не застывший «кисель» два подведённых к батарее провода и получаешь «игру света» чуть ли не на месяц, в зависимости от ёмкости аккумулятора, конечно. Существует у данного изобретения ещё одна модификация — заряжается от солнечной энергии, а в тёмное время суток начинает отдавать накопленный заряд. Но такого тюбика у меня с собой нет, хотя дома, точно помню, где-то валяется. Зачем я их покупал вообще — ума не приложу. Ах, да! Когда изгои взорвали одну из подстанций, несколько районов, включая мой, остались без электричества. Тогда в магазинах, подобные, никому доселе ненужные в хозяйстве, подспорья смели за считанные часы. А вот таблетки для обеззараживая воды я купил, когда в новостях говорили об угрозе атаки на водоочистные сооружения. Однако, атака эта так и не состоялось.

— Хорошо, — удовлетворённо подытоживает сделку торговка, пряча под прилавок мою «плату». — Забирай, — резво кивает на брошь, всем своим видом показывая, что ей, для хорошего человека ничего не жалко.

— Спасибо, — отвечаю любезностью и прячу безделицу в недра рюкзака.

— Эй, парень! — окликивает меня торговка, когда я уже сделал пару шагов прочь от её прилавка. — Ты, что-то конкретное ищешь?

— Ага. Мне виски — «Джек Дениелс» нужен.

— Да? — игриво поводит бровью пожилая дама, давая понять, что в данной теме она разбирается не хуже любого мужчины. — А рюкзачок не худоват?

В ответ я лишь пожимаю плечами.

— Ладно, — понимающе вздыхает она, — иди вперёд, — указывает вглубь пролома в стене, ведущего в следующую квартиру, — во второй комнате, справа, Алик сидит. У него, вообще, хрень всякая, типа вазочек, да чашечек. Но, я знаю, и спиртное где-то припрятано. Скажи ему, что ты от Жанны — сторгуетесь.

Найдя лавку Алика, я, действительно, сторговался. Правда, за бутылку треклятого «Джека» мне пришлось оставить у него всё содержимое моей сумки, за исключением пары упаковок модифицированных злаков. Глянув на них, Алик только покривился. Затем, долго причитая о том, как он продешевил и сокрушаясь о своём излишнем уважении к Жанне, отдал-таки мне бутылку вожделенного «Джека Дениелса», заявив, что передаёт в мои руки не просто виски, а нектар, которым не побрезговали бы сами Боги, если бы не отвернулись от этого погрязшего в дерьме мира.

Когда я, наконец, приехал к отцу, дело было уже под вечер. Вот он, тот самый торжественный момент, ради которого я так старался. Конечно, не выпей я настоящий подарок Сергея — никаких бы трудностей не было бы. Но, тем не менее. Я торжественно вручаю отцу «презент» от своего школьного товарища.

— Он же говорил, что там двести грамм? — удивлённо спрашивает отец.

— Это он выжрать не успел! — язвлю в ответ, вместе с тем отмечая его наблюдательность.

— Ты же знаешь — я уже давно не пью, — рассматривая бутыль, как бы между делом, напоминает отец. — Но, это, пожалуй, попробую.

— Ну, так — грех не попробовать, — весело подначиваю, уже выставляя на стол две прозрачные рюмки на небольших толстых ножках.

— Ну, по чуть-чуть… — успокаивает сам себя Сан Саныч, открывая бутыль.

По комнате начинает идти пряный навязчивый и резковатый запах. Отец наполняет мою рюмку почти доверху, свою же, лишь залив янтарным алкоголем самое донышко.

— Ты чего, бать? — слегка удивляюсь, ведь, несмотря на его «самодисциплину» побрезговать таким напитком, по заверениям Алика, не смогли бы сами Боги.

— Я не пью, сына. А это, так, вспомнить вкус тех времён, когда мы ещё не жили во всём этом дерьме.

— Да ну тебя, — картинно машу на него рукой, выпиваю свою порцию и смотрю за реакцией отца. Тот тоже выливает свои «три грамма» в рот, задумчиво смотрит в потолок и сглатывает.

— Ну как? — с нетерпением интересуюсь его мнением.

— «Джек», говоришь?

— Ну, ты же сам видишь, — оторопело киваю я на бутыль.

— Это — стекло, — щёлкает он пальцем по сосуду, — а внутри — «Уайт хорс», в лучшем случае. А вообще — сивуха, какая-то… Но пить можно, в принципе.

Сначала хочется даже обидеться, но уже через секунду отбрасываю версию о ненормальности своего отца, как несостоятельную. Ведь он, в отличие от меня или Сергея, действительно, знает вкус того самого «Джека Дениелса». А вот мы — едва ли. «Мы люди честные» — вдруг вспомнилось мне…

Это утро понедельника я могу смело считать не совсем обычным. Я не проспал, не испытал, ставших обычными, похмельных мук, и сейчас вполне бодро иду пешком на работу, вместо того, чтобы томиться на остановке в ожидании транспорта. Надо сказать, что такие ощущения мне нравятся. Я мог бы их испытывать и чаще, может даже привыкнуть к ним, но пока не получается. Обычное утро понедельника у меня, как правило, совсем другое. Ведь накануне я, как правило, напиваюсь, не помню большей части вечера и ночи, но руководствуясь ощущениями, почти всегда уверен — оторвался на славу, что в большинстве случаев на работе подтверждает Сергей, чаще всего являющийся моим компаньоном в подобных загулах.

Но сейчас голова свежа, а тело бодро. Вчера у отца я выпил, всего-то, может граммов сто пятьдесят. После четвёртой рюмки Сан Саныч демонстративно закрутил крышку на моём палёном «Джеке Дениелсе», поставил бутыль в шкаф, заявив, что на сегодня уже достаточно убийств моих несчастных нейронов. Сам же он выпил, от силы, граммов 20 за весь вечер, не больше. Мой отец, уже много лет как противник алкоголя, в принципе, хотя и придерживается мнения, что «пить или не пить» — личное дело каждого. Сам же он выпил эти несчастные несколько капель лишь для того, чтобы вспомнить прошлое, в котором было… Да нет. В котором не было… Не было нашего настоящего.

Прочитав его новую статью я, в очередной раз, убедился в том, как моему старику тяжело ужиться с окружающим его миром, точнее с тем, во что этот мир превратили. И кто превратил? Мы же… С нашего молчаливого согласия, из нашего общего, некогда прекрасного дома под названием Планета Земля, сделали сначала пустыню, напополам с помойкой, а потом выстроили на ней один большой трудовой лагерь, наподобие тех, куда фашисты, сто лет назад, сгоняли представителей «низших народов». «И в чём отличие о нашего нынешнего мироустройства?» — этот вопрос проходит красной нитью через всю статью моего, страдающего аллергией на современное общество, отца.

После проведённого с ним воскресенья мне хорошо и свободно, меня не мучает похмелье, но мне так грустно, как бывает только, когда меня вырывают из моих собственных фантазий о беззаботности бытия. Читая очередной труд отца я снова вспомнил в каком дерьме мы живём и каким, на самом деле, безвольным и податливым скотом нас определили в этой жизни. Безвольным в своём праве… Податливым в своих желаниях…

Я иду по улице и вспоминаю витиеватые философские формулировки, а вокруг фасады домов затянуты гибкими мерцающими экранами. Вот, с одного из них меня, как и сотни других прохожих, призывают покупать энергетики, которые позволят нам работать в два раза эффективнее. С другого — сделать пластику лица, ведь успешными могут стать только «идеальные люди». А вот, с третьего мне подмигивает молодая девица, разливающая по бокалам шипящий «Румкул» — коктейль из синтетического фруктового сока и спирта. Капельки шипучки брызжут ей в глубокое декольте легенькой кофточки и оседают на упругой юной плоти, как бы намекая: «Румкул» — это то, что вас объединит. Следом идёт такая же реклама но уже с накачанным парнем вместо смазливой девицы, но это уже не интересно… А с четвёртого экрана строгая дама в очках, серьёзно, но так, как-то по-доброму, рассказывает об обязательном трудоустройстве и именно твоём месте, в механизме поддержания этого хрупкого мира и нашего великого общества, сопоставляя все сказанное о жизни, для каждого в отдельности и для всех вместе. Вот он — наш загон.

Нам не нужны заборы, не нужны пастухи — они уже давно в наших головах. «Главный рычаг надгосударственного управления — это отнюдь не оружие. Главный рычаг — мировоззрение. Если сформировать для какой-либо группы или, даже, для целого народа сам образ жизни, свои постулаты о добре и зле, нарисовать на небосводе новые путеводные звёзды, придумать систему ценностей — вы изобретёте вечный двигатель, который будет работать на выполнение поставленной задачи поколение за поколением. Хотя… Почему «если»? Почему мы все наивно надеемся, что этот двигатель ещё не запущен на максимальные обороты?» — вспоминается мне отрывок новой отцовской статьи. И, самое главное, что обо всём этом я знаю не хуже него. Просто научился избирательно отключать своё сознание. Так проще. Нет… Не правильно. Так просто можно жить и не свихнуться. Как Сан Саныч не утратил рассудок? — для меня это остаётся загадкой.

Но с таким проблемами сталкиваются немногие. В основном старики. Среди молодых мало тех, кто задумывается над устройством общества — над причинами, а не следствием. Все говорят: «Голод — это наша беда». Но почти никто уже и не вспоминает о том, с чего всё началось, хотя прошло совсем немного времени. Людей заставили думать о другом. Точнее, мы сами позволили нас заставить. Заставить поверить в то, что для выживания человечества необходим только такой подход, как сейчас и больше никакого. Что к тому, что мы имеем, привели, до сих пор необъяснимые, природные явления и роковые, но никак не прогнозируемые, ошибки. Каждый день, всю мою жизнь, нас уводили от правды, вихляя ориентирами для общественного сознания, то в одну, то в другую сторону. А последние 15 лет нас увели непростительно далеко. Нам навязчиво давали и продолжают давать на посеребренном блюде, не просто официальную ложь, но и альтернативную, на пластиковой тарелочке, призванную сыграть роль сокрытой истины. Так, периодически муссировалась тема о предопределённых мутациях генномодифицированных растений, на которые возлагались надежды по перелому ситуации с дефицитом продовольствия. «Супермутанты» захватили поля, оказались не чувствительными к химикатам и со временем стали ядовиты, так, что урожай стался непригодным в пищу. Как и из-за чего произошёл сбой — официальной версии так и не прозвучало. Были лишь домыслы журналистов, со временем ставшие уже ненужными никому гипотезами.

Но были и расследования, которые, якобы, вскрывали суть проблемы. И их правда заключалась в том, что выведенные в лабораториях новые культуры, на воле сумели скреститься с сорняками и, в итоге, вместо урожая дали на пробу человечеству яд. И это действительно было правдой. Только вот, почему не были проведены исследования на перспективу возможных мутаций, а потом и самих полученных от мутантов продуктов, перед тем как пускать товар на прилавки — такой вопрос пресса отчего-то не подняла.

О мутации искусственно модифицированных бактерий, призванных очистить водоёмы от нефтепродуктов, тоже говорили, как о безумно печальном факте, но о его причинах также промолчали. И самое главное, что общество это не смутило. Последние 15 лет нам старательно вбивали в головы: «Прежде чем задавать вопрос — кто виноват, нужно решить — что делать». И все дружно решали, точнее, бились над решением. До сих пор бьёмся… Потому, до «кто виноват?» дело так и не дошло, да и не дойдёт никогда. Ведь мы решаем другие проблемы. И в тяготах решения позволяем загнать себя в ещё более тесные вольеры, чем раньше.

Работать по 15 часов в сутки, с одним выходным в неделю — сейчас это норма. И не потому, что того требуют от человечества нынешние объективные условия, а для того, чтобы оставалось меньше времени думать над тем, над чем думать не следует. А в оставшиеся до начала трудового дня часы — алкоголь, наркотики, промывка мозгов. Все мы стали стадом тупых животных, словно бараны, с которых стригут шерсть. Все мы работаем большую часть своей жизни, чтобы делать богаче одних, и тратим, дабы набить кошельки других.

Всё ясно как день, но никто об этом не думает. А когда? Это и есть концептуальное управление. Это и есть то, о чём в той или иной форме, под тем или иным соусом, пытается рассказывать в своих статьях мой отец. И это, как раз то, о чём я пытаюсь забыть, чтобы моя периодически текущая крыша не съехала окончательно и бесповоротно. Тем более, что по сравнению с большинством, я в более выгодном положении — работаю посменно, всего-то по восемь часов в день. А значит, у меня есть больше времени, для того чтобы когнитивный диссонанс сделал своё дело — свёл меня с ума. Именно поэтому я и не люблю ездить к отцу. Он возвращает меня к реальности, от которой мне так отчаянно хочется оградиться, укутавшись в тёплый плед своих фантазий.

Я преодолел путь до универсального информационного центра довольно быстро, часы показывали мне весёлые и неожиданные 7:36. То есть, до начала моего рабочего дня осталось более 20 минут, что не может ни радовать, так как я даже не припоминаю, когда ещё такое было. Обычно я прибегаю, в лучшем случае, без пяти восемь, на лету выпиваю стакан воды из общего платного, но всё же лояльно-дешёвого, кулера для сотрудников, плюхаюсь на своё место, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, дабы восстановить дыхание и сразу же нажимаю на кнопку вызова первого посетителя. Теперь же у меня есть уникальная возможность узнать кто же из моих коллег наиболее пунктуален.

Проходя мимо полуоткрытых кабинок младших консультантов, я с удивлением для себя отмечаю, что таких людей достаточно много — примерно треть кабинок была уже занята. В числе наиболее ответственных оказался и Олег — тот самый сукин сын, который занял мой кабинет, когда меня угораздило проспать. Он сухо кивает и одаривает меня, конечно фальшивой, но если не сильно всматриваться, вполне добродушной улыбкой, коей он обычно удостаивает меня, как вышестоящего по должности. Видно невооружённым глазом, что Олегу не по душе тот факт, что дисциплинарная комиссия не нашла достаточных оснований для предписания о снятии меня с должности, на которую, почти наверняка, назначили бы как раз этого завистливого говнюка.

Миную общий зал и, проходя мимо кабинета своего шефа, невольно замедляю шаг, услышав незнакомые голоса, а различив первые слова и вовсе застываю как вкопанный. Я стараюсь как можно быстрее отойти за угол, чтобы меня было не видно из общего клиентского зала, прижимаюсь к тонкой стенке-перегородке, напрягая при этом свои органы слуха.

— Мы только сверим некоторые данные. Это не займёт много времени. К началу рабочего дня мы вас оставим, — доносится сквозь стену едва различимо, но всё же достаточно, чтобы понять почти каждое слово.

— Ну, вперёд! — нервно отвечает незнакомцу мой шеф.

— Отвечайте лишь утвердительно или отрицательно. Если нам нужны будут подробности — мы спросим дополнительно. Понятно?

Ответа не последовало. Очевидно, Серёга просто кивнул или же просто промолчал в знак вынужденного согласия.

— Месяц назад вы закупили семь портативных водоочистителей, пять упаковок аккумуляторов на 30 тысяч миллиампер/часов, 20 тюбиков люминесцентного геля, 50 упаковок таблеток для обеззараживании воды и 30 упаковок сухого топлива. Всё правильно?

— Ну, и?

— То есть — это не ошибка, не сбой в системе?

— Нет. Я всё это купил. А, есть какие-то проблемы?

— Отвечайте по существу, — холодно парирует выпад моего шефа незнакомый голос. — В позапрошлом месяце вы купили примерно такой же набор единовременно. Правда, тогда вы ограничили количество сухого топлива в десять упаковок, но зато приобрели шесть портативных генераторов с беспроводной раздачей токов низких мощностей. Всё правильно?

— Всё — не стал отрицать Сергей.

— Можете объяснить — зачем вам это всё и в таких количествах?

— Могу. Но обязан ли?

— Боюсь, что да.

— Видите ли, как вас там, а…неважно. Я, в своё свободное время, художник. Я творю свои инсталляции из того, из чего соткан сам современный мир!

— Из таблеток и генераторов?

— А как же? — продолжает паясничать Серёга. — Всё это олицетворяет жизнь! Ведь, не будь этих устройств — мы давно бы умерли. Не так ли?

— Вы сейчас серьёзно?

— Эх! Вам не понять творца! — даже через стенку отчётливо слышно, что мой шеф едва сдерживается от смеха. — Я — творец, а вы — нет! О чём нам с вами говорить?! О чём же?!

— А вы можете показать свои произведения? Или может ссылку на аукцион, где вы их продаёте? Вы можете предоставить доказательства своих слов?

— Доказательства? Увы, нет! — сокрушается Сергей. — Первая работа была слишком уродлива для того, чтобы показывать её миру, а вторая слишком прекрасна для него. Я всё уничтожил!

— Вам больше нечего сказать?

— Нет. Ну, я же говорил — вам не понять творца…

— Счастливого дня, — скрипнул голос, и я спешу тихонько отбежать подальше от угла, за которым располагается дверь моего начальника.

Проводив взглядом спину незнакомца, обтянутую серым пиджаком, я без стука залетаю в кабинет шефа и, без слов, красноречивым кивком изъявляю готовность впитывать подробности, словно губка.

— Ты про этого? — кисло кривится Сергей. — Херня! Уже в который раз приходят.

— А кто это? И что это за комедия про художника и уничтоженные произведения искусства? — не оставляю его без подробного рассказа.

— Так ты слышал? — улыбается мой школьный товарищ. — Прикольно, правда?

— Так, что это всё было?

— Вот ты прилипала! — ехидно усмехается он и, как он обычно делает, перед тем как поведать что-нибудь эдакое, откидывается на спинку своего неприлично удобного кресла. — Этот хрен из военсудпола. А про художника — у нас власть лояльна почти ко всем проявлениям псевдокультуры и даже поддерживает этих шизофреников! Так, чего же такого необычного в ещё одном непризнанном гении, который собирает всякие дерьмопроизведения из разного хлама и потом дрочит на них, восхищаясь своей гениальностью?

— Но, это же бред! — почти взвизгиваю я, поглощаемый расползающимся во мне шкодническим восторгом, который я испытываю всегда, когда слышу гениальную, по своей сути, но не форме, ахинею.

— Ага, — ухмыляется Серёга. — Я это понимаю. Ты понимаешь. Он понимает, — кивает на дверь, в которую вышел недавний гость, — но какое кому дело? Это же протокол. А там и не такая хрень бывает.

— А почему он приходил то?

— Ну, у них пару лет как запущен определённый фильтр-поисковик в единую платёжную систему. Если кто-то скупает что-то подозрительное — они проверяют. Как правило, для проформы…

— А, что подозрительного в твоих покупках?

— Объёмы.

— И? — не понял я.

— Игорь, ты же умный парень. Но, мне иногда кажется, что ты полный имбецил! Ты чем расплачивался на нелегальном рынке?

— Ну… — на секунду замялся я, — батареями, люминесцентным гелем… Ой! — пришло вдруг озарение.

— Вот тебе и «ой»! — снова усмехается шеф. — Когда скупаешь в обычных магазинах то, что в самом-самом ходу на нелегальном рынке — это, как ни крути, странно. Вот и приходят, ищут пособников…

— Пособников кого?

— Кого, кого… Изгоев, кого же ещё!

— То есть…

— То есть — нелегальный рынок, — уже с небольшим раздражением обрывает меня Сергей, — это рынок изгоев. Ты что не знал, что ли?

— Нет, — признаюсь и начинаю чувствовать себя, словно только что покуривший школьник, узнавший, что за запах табака от детских пальчиков, детская жопка может схлопотать ремня. — Я, как-то думал, что там просто жители окраин барыжат и тому подобное…

— Ага, щас! Жители окраин, блин! — покрутил пальцем у виска начальник. — На хрена им то, что можно купить в магазине? Причём, купить недорого, тем более, что они, как-никак, получают либо пособие, либо зарплату. Даже у бедняков есть лимиты на такой скарб. А вот у изгоев — никогда не будет. Их просто нет в платёжной системе! Соответственно, и купить они ничего не могут. Потому у них только натуральный обмен. Ты им — нужные вещи, они тебе — изыски из прошлого.

— Охренеть, — наконец опускаюсь я в кресло, — я был среди изгоев…

— Ну и что? — всем своим видом демонстрирует удивление моей реакцией Сергей. — Ты ведь тоже не веришь в эти бредни про них?

— Нет, но всё-таки… — пожимаю плечами. — Как-то привык, что опасные эти ребята…

— Опасные — спору нет. Но ведь, это такие же люди как и мы! Не совсем, конечно… Но и не звери какие-нибудь, как их малюют. А вообще…

Не успел Сергей закончить фразу, как за окном тревожно взвыла сирена. Мы, не сговариваясь, прильнули к окну, выходящему на узкий зассаный проулок. Однако, если изловчиться, то можно краем глаза увидеть, что происходит и на проспекте Ельцина, куда выходит фасад нашего центра.

Где-то с полминуты мы жадно всматриваемся в удивительно пустынную для этого времени дня улицу, а потом изумлённо наблюдаем, как две нелепые фигуры буквально выкатываются из продуктового магазина, что располагается на другой стороне проспекта, чуть левее нашего здания. Следом за ними вышмыгнула ещё одна фигура, тащащая за собой за волосы молодую девушку — очевидно, менеджера магазина. Издалека казалось, что они именно выкатывались, так как облачены были в совершенно безразмерные плащи, больше напоминающие шкуры давно исчезнувших из природы дикобразов, поскольку с одежды повсеместно свисали лоскуты ткани и какие-то непонятные, то ли ремни, то ли верёвки. На головы налётчиков, а в том, что это именно налётчики нет никаких сомнений, накинуты такие же истрёпанные капюшоны. В руках двое сжимают, что-то вроде коротких мечей или длинных ножей, у одного — обёрнутый, в такое же тряпьё что и он сам, короткий автомат.

«Дикобразы» ринулись через улицу прямиком в наш проулок. Последний, тот, что тащит за волосы извивающуюся от боли и страха девицу, притормаживает ровно посредине улицы и безжалостно вонзает клинок в грудь почти обезумевшей от страха молодой женщине. Она смотрит на своего убийцу снизу вверх, туда, где во тьме капюшона скрывается лицо, и тело будто теряет упругость форму. Её голова ещё несколько секунд находится на весу, поддерживаемая за волосы лапищей, облаченной в грубые кожаные перчатки, а потом, когда пальцы разжимаются, с глухим шлепком падает наземь.

— Пригнись! — шипит мне у ухо Сергей и, падая на пол, тянет меня за рукав рубашки. Я повинуюсь и валюсь рядом. Вообще-то прятаться не имеет смысла. Окно в кабинет моего начальника зеркальное, так что мы может видеть, а нас — нет. Но сейчас, даже это «на всякий случай» не кажется излишним. Окно звуконепроницаемое, но мы каким-то шестым чувством ощущаем, что мимо нас проносятся три облачённые в тряпьё фигуры. Следует почти поглощенная звукоизоляцией автоматная очередь и на несколько мгновений, очевидно от страха, все звуки стихают. Через несколько мгновений слышатся приглушённые крики. Я поднимаю голову и осторожно выглядываю в окно. В проулке уже пусто и я подаю знак своему товарищу, чтобы тот тоже поднимался с пола.

— Что это было? — само собой вырывается у меня.

— А хрен его… — шепчет Сергей.

Я окидываю взглядом проулок, и мой взор останавливается на гильзах, которые спокойно лежат на потрескавшемся асфальте. Ещё раз оглядываюсь по сторонам и открываю окно. На недовольный писк Сергея я просто машу рукой. Высунувшись в проём на треть корпуса, вижу, что одна из гильз лежит прямо под нашим окном.

— Серый! — окликиваю я своего, ещё не успевшего прийти в себя, шефа. — Держи меня за ноги!

— Что? — не успевает спросить тот, как я уже ныряю в проём распахнутого стеклопакета, и шеф едва успевает обхватить мои икры.

Подхватываю с земли металлический цилиндрик и подаю знак товарищу тянуть меня наверх. Как только я скрываюсь в проёме, слышится гул и лязг — на место прибыл спецназ военсудпола, что заставляет поспешно закрыть окно. Тут же, сам собой включился голографический проектор — так бывало, когда шли экстренные новости. Этот раз не стал исключением.

«Срочное сообщение!» — тревожным голосом возвещает девица в строгом пиджачке, стягивающем её пухлую грудь. — «Буквально несколько минут назад наш город был атакован террористами. Атаки прошли сразу в нескольких районах города. Разграблены четыре продуктовых супермаркета, взорваны станция по очистке питьевой воды и городское хранилище зерновых культур. По данным военсудпола, террористический акт — дело рук изгоев, которые смогли уцелеть после зачисток прилегающих к городу северных территорий. Сейчас наши коллеги уже выехали на места происшествий. Более подробную информацию мы представим в следующих информационных выпусках».

— Твою мать! — бьёт кулаком по столу начальник. — Помяни чёрта…

— Серый, — тереблю за рукав рубашки товарища, не отрывая взгляда от найденной мною гильзы, — а тут может быть и не чёрт, вовсе.

— Ты о чём?

— Посмотри, — протягиваю я ему гильзу относительно нового калибра 6–60.

— И?

— Это 6–60 «У» — это для новых винтовок. Первая партия только к 32-м году вышла.

— И что?

— У изгоев, конечно, может быть такое оружие. Но, вот, только у этой модификации патронов есть дистанционный блокиратор. Проще говоря, они будут стрелять только если на чип в каждом из них поступит сигнал о том, что руководство того или иного отдела военсудпола даёт добро на применение огнестрельного оружия. Решение, разработать такие патроны, было принято после несанкционированного расстрела бунтующих школьников. Помнишь, два года назад? Последние полгода они на штатном вооружении.

— Откуда ты это знаешь?

— Отец рассказывал.

— А он откуда знает?

— А вот этого уже я не знаю! Но важно то, что без сигнала из центра управления боевыми операциями стрелять эти патроны не будут.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, — плавно опустится я в мягкое кресло и сам испугался своих мыслей, — что нам надо выпить.

— А может даже напиться, чтобы забыть всё это… — тревожно шепчет Сергей.

— Да… — затравленно озираясь на дверь, соглашаюсь с товарищем, — может и напиться…

Надо заметить, что тогда мы с Сергеем воплотили наши планы в жизнь. А потом ещё раз и ещё. Всю неделю методично напивались после работы, вымывая из мозгов шальные мысли. Как правило, он старался ставить меня на полуторные смены, чтобы мой и его рабочие дни заканчивались одновременно. Тем более, что такая возможность была, так как одна из наших сотрудниц ухаживала за больным ребёнком и ей полагался сокращённый рабочий день, а значит, её работу должен был выполнять кто-то другой. Больничные по уходу за детьми уже, лет десять, как канули в лету, и это давало работодателю определённые рычаги для варьирования зарплатным фондом, переливания его в карманы тех или иных сотрудников. Правда, в нашем случае речь шла не столько о лимитах, сколько о времени и мы этим охотно пользовались.

Только вот в эту субботу Сергей не пожелал проводить со мной вечер, предпочтя очередному нашему алкогольному путешествию, чистку печени и крови от накопившихся за неделю токсинов. Бригаду медиков-чистильщиков, как прозвали их в народе, мой товарищ вызывал где-то раз в два месяца. Впрочем, почти все половозрелые мужчины прибегали к их услугам, как минимум раз в полгода, а потому подобная медпомощь была поставлена на поток. Конечно, так называемые, в своё время, «похмельные бригады», существовали ещё даже во времена Советского Союза и, само собой, молодой «демократической» России. Однако, тогда они были явлением, скорее, из ряда вон выходящим.

Сейчас автомобили со специфической маркировкой на кузове — перечёркнутой красным крестом формулой C2 H5 OH, то и дело можно увидеть на полной скорости мчащих к своим пациентам. Однако, сия эмблема ни коим образом не отображает суть данной медицинской службы, ведь они не борются с пьянством. Просто даёт нам возможность пить дальше, когда физический предел организма уже близок. Кстати, пациенты таких врачей уже давно стали клиентами. Постоянные даже пользуются скидками. У Сергея, допустим, она весьма ощутимая — 15 процентов. Иногда, чтобы сэкономить я проходил процедуры у него. Он вызывал медиков, расплачивался с ними со скидкой, а потом я его поил на ту сумму, которую он истратил на обновление моей крови и того органа, что отчаянно пытается её чистить от токсинов и иной дряни, но явно проигрывает в неравной борьбе с моим алкоголизмом.

Вообще, я уже давно понял, что алкоголь стал чем-то вроде второй религии. К пьянству стали относиться настолько толерантно, что даже изменили в уголовном кодексе классификацию состояния алкогольного опьянения. С 2027 года оно стало не отягчающим, а смягчающим обстоятельством, при совершении преступления.

И я, и Сергей прекрасно понимаем, что государству выгодно такое положение дел. Если абсолютное большинство заливает глотки, вместо того, чтобы стремиться к самосовершенствованию и новым знаниям — значит ни о каких серьёзных волнениях, демонстрациях и попытках свержения режима не может быть и речи. Тупое пьяное быдло, довольствующееся следствием, гораздо покладистей любознательных интеллектуалах, пытающихся разобраться в причинах.

Но без выпивки просто невыносимо смотреть на то, как наш мир, который мы ещё застали совсем другим, превращается в гниющую помойку, где на самых больших кучах уже возвышаются новые троны. Наш мир изменили и нас вместе с ним. Ввергли не просто во Всемирный голод, а заставили поверить в то, что это данность, в постулативность которой обязан свято веровать каждый. А попытки оспорить теорему — привилегия тех, кто никогда по-настоящему не чувствовал, насколько же, на самом деле, очерствел и высох, но, в то же время, покрылся зловонной слизью наш социум, а вместе с ним и каждый из нас.

Отработав свою законную первую смену, я иду в близлежащий от работы бар, который мы так и зовём — «ближний». Бреду, с надеждой на то, что Сергей всё же свяжется со мной и заявит о том, что процедура чистки подождёт, ведь печень требует нового приключения. Но этого не происходит. Я уже подхожу к барной стойке, а звонка всё нет и нет…

— Поздравляю с окончанием рабочей недели! — торжественно изрекает бармен вместо приветствия.

— Ага, — бурчу в пространство перед собой, даже не замечая барменаю.

Тычу пальцем в меню сенсорной столешницы и лениво начинаю перелистывать страницы винной карты.

— Чего такой грустный? — интересуется виночерпий, наблюдая, как я вяло листаю туда-сюда одну и ту же страницу.

— Да… — отмахиваюсь настолько вяло, что даже сам не понимаю смысла своего жеста, — надоело всё.

— Ты про всё, — кивает он на меню, — или «вообще про всё»? — делает он круговое движение ладонями в воздухе, изображая земной шар.

— И то и другое, — устало причмокиваю и, наконец, выбрав, прикладываю большой палец в сенсорной стойке, выбирая напиток из обширного списка.

Через мгновение, в том самом месте, где ещё виднелся жирный отпечаток моего пальца, образовывается небольшое отверстие, откуда величественно выползает на свет Божий рюмка с чуть зеленоватой жидкостью.

— Бехеровка! — протянул бармен. — Хороший выбор. Как раз то, что нужно, когда всё достало.

Я ничего ему не отвечаю, просто выпиваю свой шот и ставлю стопку обратно на столешницу. Та, постояв несколько секунд, скрывается с глаз тем же путём что и появилась. Потом я выпиваю ещё. Потом ещё… Бармен что-то чирикает — я его не слушаю, хотя киваю и даже иногда поддакиваю. Мне не интересно, просто помогаю ему выполнять его работу. Ведь бармены уже давно перестали быть виночерпиями — все дела по розливу напитков осуществляет автоматика. Бармен остаётся в баре только потому, что это место и подобные ему, просто служат гаванью для людей уставших от всего того дерьма, что затекло в самые мелкие щели того мира, что отгораживает от нас входная дверь пивнушки. И в этой гавани должен быть смотрящий, который пришвартует твою покорёженную и текущую посудину. Должен быть тот, кто не отмахнётся от тебя, когда твой пьяный скулёж прорвётся наружу. Должен быть друг на пару часов… И этот парень, что стоит сейчас по другую сторону стойки, уже привык им быть. Он уже давно просто друг всех здешних завсегдатаев-пьяниц. Только вот мне до его дружбы нет никакого дела.

Я не думаю ни о чём и просто опрокидываю в себя стопку за стопкой. Как это прекрасно — не думать ни о чем. Вообще не думать… Точнее, думать, но не задумываться. Мыслить простыми категориями. Никаких сложносочинённых измышлений. Всё просто. Короткие вопросы, короткие ответы. А если ответа в голове вдруг не находится в течение секунды, то вопрос признаётся несостоятельным и отбрасывается в сторону, как отбраковка. Как просто… Нажал, взял, выпил, поставил и всё становится ещё чуточку проще. Потом ещё. Вот он — путь в мой двусложный мир, где есть «да» и есть «нет», где есть «чёрное» и «белое», где нет полутонов и, всяких там, «возможно» или «вероятно», где не обсуждается постулативность выводов, сделанных кем-то за нас. Как же хорошо быть идиотом! Как же хорошо…

Вот я щёлкаю по чувствительной кнопке гарнитуры и, на уровне моей груди, всплывает голографического меню. Выбираю телефонную книгу, утомлённо прокручиваю туда-сюда и, наконец, набираю своего, как показали последние десять лет моей жизни, единственного друга. Правда, когда он стал ещё и моим шефом, то остался другом, только на три четверти… Шучу, конечно. Не смешно? Мне простительно, я ведь пьяный. Смягчающее обстоятельство, как ни крути…

Сергей отвечает не сразу, но всё же отвечает.

— Что, лечишься? — вопрошаю, своим, уже изрядно хмельным голосом.

— Ага, — весело отзывается Масловский. — А ты, я слышу, уже «подлечился»?

— Да пошёл ты на хрен, предатель! — почти плюю в трубку, впрочем, не слишком злобно для того, чтобы это могло показаться обидным. — Что мне теперь делать? А, брат? Сижу, вот, сижу, пью один… Как мудак!

— Ну, кто же тебе виноват, что ты один пьёшь? Выпил бы с кем нибудь… из друзей.

— А у меня нет друзей! — парую и отваливаюсь на спинку высокого барного стула. — И ты, тоже, скотина такая, не по-дружески со мной…

— Опять же, кто тебе виноват, что у тебя нет друзей?

— Ой, а у тебя, можно подумать, есть? — пробулькиваю я вопросом на вопрос.

— Ну, так меня это не коробит, — хохотнул шеф, — и никакого дискомфорта от пьянства в одиночестве я не испытываю. В этом есть эстетика, что ли… Возможность побыть наедине с собой, покопаться в глубинах своей души…

— Бред, — фыркаю, мысленно разбивая в пух и прах озвученную теорию. — Я не могу ни о чём думать. Я отключаюсь — не думаю ни о чём. И ты знаешь, Серый, всё становится так просто…

— Как в учебнике… — продолжает он мою фразу.

— Да, брат, как в учебнике…

Это всегда было «нашим выражением», ещё со школьной скамьи. Наверное, у всех настоящих друзей есть какая-то своя фраза, которую понимают только они одни, а всем остальным это кажется полным бредом. Но, наша фраза не была чем-то кодовым. Она значила ровно то, что значила. Но для нас в ней был ещё один, скрытый смысл. «Как в учебнике» — это действительно как в учебнике… Учебнике обществознания, что был у нас в школе, в старших классах. Отец говорил, что раньше этой дисциплине не уделяли особого внимания, так как она его попросту не заслуживала. У нас в школе было всё иначе.

Обществознание являлось, пожалуй, главным предметом, коим является и сейчас. Можно было провалить экзамен по чём угодно и не испытать каких-то особых потрясений. Ну, пересдача, ну ещё одна — и всё на этом. С обществознанием дела обстояли несколько иначе. Можно даже сказать — совсем иначе. Если ученик не набирал минимально допустимого количества баллов на экзамене — его стопроцентно ждали серьёзные проблемы. Самое безболезненное последствие — вызов на школьную комиссию. Там педагогический состав выяснял и у ребёнка, и у его родителей, почему же школьник столь плохо осведомлён о том, как нужно жить в современном обществе, ведь именно этому посвящён предмет.

Обществознание было для нас, объективно, самой лёгкой дисциплиной. Даже не имея знакомства с учебными пособиями, можно легко сдать любой экзамен. Вопросы, а-ля — кто управляет страной, какой орган осуществляет правосудие, сколько часов в неделю должен работать и отдыхать добропорядочный гражданин и тому подобное. Особенность заключается в том, что под обычными, на первый взгляд, вещами, как в учебниках, так и в лекциях педагогов, была и остаётся до сих пор, серьёзная философско-прагматическая подоплёка. Для чего нужно отдавать государству именно столько налогов, а не меньше? Для чего они нужны и какую гражданин должен чувствовать ответственность? Почему рабочий день именно 12 и 15 часов, в зависимости от категории, а не, например, восемь, как это было в первых десятилетиях двадцать первого века и ранее? Из-за чего опасны идеологические экстремисты, и чем они могут грозить, как обществу в целом, так и каждому отдельному гражданину в частности? Обществознание даёт ответы на все эти вопросы и является ничем иным, как настоящей промывкой мозгов, которая вменялась и вменяется каждому, в обязательном порядке.

Не знаю, чем это было раньше, но отец говорил — чем-то похожим. Но имелись основополагающие отличия. Этот предмет был скорее познавательным, рассказывающим, как устроено общество и о его законах. Но повествование велось без оценочных суждений, закладываемых в юные умы с самого раннего возраста. Уделялось ему не так много времени, хотя, как говорил Сан Саныч — «даже больше чем следовало».

А мы с Серёгой попали как раз на те годы, когда промывку сознания совсем зелёных ещё граждан возвели на новый уровень. Обществознание значительно преобразилось, а часов, посвящённых этому предмету, стало в разы больше, и спрашивать за его незнание начинали с каждым годом всё строже и строже.

Когда я впервые не сдал обществознание в девятом классе, меня просто вызвали к директору, где пошла обстоятельная беседа, относительно причин моего провала. Мои бредни о том, что я безумно страдаю от неразделённой юношеской любви и потому не могу сосредоточится на вопросах, директора вполне устроили и через месяц я успешно пересдал экзамен, на радость моим учителям. А вот уже через два года, как раз когда я уже заканчивал школу, набравшего недопустимо низкий балл парня, без всяких разговоров, отчислили. Точнее, даже не отчислили, а принудительно перевели в спецшколу. Такие есть в каждом городе мира и наш не является исключением.

По своей сути, эти заведения являются чем-то средним между интернатом и колонией для несовершеннолетних преступников. Порядки там жесткие. Конечно, насколько можно судить по полу-придуманным рассказам и обрывкам слухов, ведь система закрыта от посторонних. Детей отпускали домой лишь на каникулы, и то, в зависимости от их поведения и успехов на почве «социализации». Так что, в какой-то мере, спецшколы можно назвать тюрьмами для тех, кто, всего-то, не смог сдать обществознание. Ведь 95 процентов их учащихся, попали в эти детские «лагеря знаний» именно по этой причине. Остальные пять — примерно по той же причине, только уже не в латентной, а в агрессивной форме. Это дети, которые открыто выражают недовольство устройством современного общества и несовершенством его законов и порядков. В общем, в спецшколах перевоспитывали социально опасных юных элементов, либо, пока лишь, потенциально представляющих угрозу для приличных членов общества и их промытых и припудренных, дабы ничего не натереть, мозгов.

Мы с Серёгой выросли в семьях, где всё и вся привыкли подвергать сомнениям, а официальную точку зрения, по тому или иному вопросу, в особенности. Мой отец, так же как и отец Сергея, работали в информационной сфере, потому знали чуть больше, чем остальные и имели представление, как создаются новости, и как они, со временем, становятся историей, сомневаться в которой ныне считается кощунством. Они тоже, как и мы, дружили, только не учились вместе, а работали на одном и том же телеканале. Мой отец журналистом, а Серёгин оператором. Или с их генами, или из семейной атмосферы и разговоров на кухнях, мы впитали это недоверие и жажду правды — голой, сырой, не разжёванной. А потому, и к такому предмету, как обществознание, относились просто как к неизбежному злу. Читали учебник, запоминали, но не относились к написанному серьёзно. На экзаменационные вопросы отвечали «как надо», а не как сами думали. Кстати, экзамен по обществознанию был единственным, где нужно было писать свои мысли самому, а не выбирать один из четырёх возможных вариантов ответа. Оттого так много школьников и засыпались на нём, потому, что писали то, что считают правильным, с точки зрения логики, ещё не до конца вытравленной ядом псевдонауки.

Я сдал экзамен «плохо» лишь однажды. Потом всё было как по маслу — просто заучил бред из учебника и потом выливал его в отведённые для этого строки. И когда мы с Сергеем видели в жизни то, о чём писали в школьных тестах — что-то идеально правильное, с точки зрения современного обществознания, мы переглядывались и почти всегда одновременно говорили — «Как в учебнике». И в одной из глав было написано, что современная жизнь полна стрессов, но есть много способов снимать их. Одним из них значился алкоголь. Конечно, в школьном учебнике не было написано, что для того, чтобы «обнулиться», нужно как следует залить глотку, но в иносказательном смысле, именно это и имелось в виду. Заставить свой мозг отдохнуть от мыслей. Это так необходимо, дабы оставаться в гармонии с обществом, а значит в гармонии с самим собой… Какой бред.

Притупление сознания… Отключение того генератора, который каждую секунду производит десятки мыслей, кои, быть может, наведут именно на те вопросы, что необходимо задавать здесь и сейчас, а также искать на них ответы, тоже — здесь и сейчас. Искать не через год или два, а немедленно! Нам внушали, что он не должен работать на полную — это ли не преступление…

— Как в учебнике… — грустно повторяет Сергей.

— Ты точно не хочешь прервать свои процедуры? — предпринимаю последнюю попытку.

— Нет. Извини. Как-нибудь потом. Завтра, давай?

— Давай. Если только мне тоже не понадобится чистка, после сегодняшнего, — усмехаюсь я, озорно покачиваясь на стуле.

— Договорились, — хохотнул в ответ Сергей и связь прервалась.

Я вновь уставился на то место, где, несколько минут назад, горело табло сенсорного меню и ткнул в него пальцем. Оно вновь зажглось и отпечаток снова остаётся на том самом пункте, который я выбирал сегодня уже столько раз, что успел наделать жирное пятно от указательного пальца, на глянце барной стойки. Из столешницы привычно показывается рюмка, содержимое которой тут же отправляется в рот. Потом ещё шот, потом ещё и ещё. Потом меня стошнило. Я едва успел добежать до туалета. Там уже было двое таких же, как и я — блюющих своими же потраченными на алкоголь лимитами. Их тошнило прямо в раковины. Я же, несмотря на срочность, всё же потратил два лишних мгновения, чтобы закрыться в кабинке.

Сколько я стоял на четвереньках у унитаза, пока мой желудок истязали спазмы — даже не знаю. Равно как и не знаю, сколько бы ещё так простоял, если бы от этого дела меня не отвлёк входящий звонок. Привалившись к стенке кабинки, совершенно не боясь испачкать чистые брюки о зассаный пол, отвечаю на звонок, даже не разобрав голос робота, сообщающий о том, кто именно мне звонит.

— Ты это видел? — раздаётся по ту сторону линии.

— Что «видел»? — узнаю по голосу Сергея и почти заставляю себя обрадоваться.

— В новостях о твоём отце говорят! Бля, Игорь, что он там за хрень опять написал?

— Что за хрень?

— Посмотри в сети. Я сам мало чего понял.

— Ага, — скоро соглашаюсь, вытирая слюну, перемешанную с рвотными массами с уголков рта, — посмотрю. Это всё?

— А тебе чего — мало? — удивляется школьный товарищ. — Слушай, там серьёзную бучу готовят! Ты езжай к нему лучше! Хочешь, я с тобой?

— Нет. Спасибо. Справлюсь, — заверяю, пытаясь подняться на ноги.

Выбравшись из туалета, по дороге к выходу махнул ещё один шот, взял на вынос двухсотграммовую бутылочку «псевдотекилы» — пойла, что уже давным-давно не делается из настоящей агавы и шатаясь вышел на улицу, включив на гарнитуре маячок обозначающий, что я нуждаюсь в услугах такси. Нужду эту удовлетворили уже через пару минут. Указав адрес моего назначения, я активировал, на всё той же гарнитуре, функцию «видео» и быстро нашёл интересующую меня информацию. Она была довольно короткой, но шла в самом начале выпуска, что говорило о её чрезвычайной важности.

«Но вначале о кощунственной статье известного в прошлом журналиста Александра Скуднова, — тревожным голосом возвестила ведущая, сразу после «Шпигеля». — Сегодня днём на сайте сетевой газеты «Мнения» появилась статья, в которой Скуднов усомнился в очевидности и неоспоримости фактов недавней атаки изгоев на город. Так сказать, журналист призвал читателей вспомнить о неоднозначности теракта 11 сентября 2001 года в США и ряда других менее известных фактов терроризма, в том числе и в России, и сравнить их с тем, что потрясло всех нас буквально на днях. Издательство говорит о том, что само его название подразумевает наличие неоднозначных очерков современной действительности. Так что какой-либо редакторской цензуре статьи не подвергаются и выходят именно в том виде, в котором предоставляются авторами. Следственно, и ответственность за материалы целиком и полностью лежит именно на журналистах. Несмотря на то, что статью уже удалили с ресурса, общественность требует призвать Скуднова к ответственности, так как считает его деятельность ничем иным как экстремизмом».

«Какая такая общественность? — пронеслось в голове. — Кто эту статью за несколько часов успел прочитать и так бурно отреагировать?» Что именно, мой неугомонный отец такого написал, что поднялась буча? Усомнился в том, что это были именно изгои, а не, скажем, правительственный заказ? Очень может быть. Тем более, что, скорее всего, так оно было…

— Вы прибыли на место, — вырывает меня из плена моих пьяных, но от этого не менее тяжких мыслей, металлический голос автопилота такси, — внесите оплату.

Провожу картой через прорезь одного из миниатюрных платёжных терминалов, что для удобства вмонтированы в каждую из четырёх ручек. После металлического «спасибо», выхожу, оказываясь прямо у дома своего отца. Прежде чем сделать шаг, припадаю к, уже наполовину опустошённой мною по дороге, бутылочке, делаю глубокий вдох и, слегка покачиваясь, иду вперёд.

Входная дверь отцовского дома не заперта. Я так пьян, так беззаботен и глуп, так слаб мозгом, отмирающим с каждым глотком всё быстрее и быстрее. Минуя прихожую, оказываюсь на кухне, и мой взгляд тут же прикалывает к себе записка. На обычной бумаге, обычными чернилами из обычной шариковой ручки — такой, какой писали во времена папиной юности. Изо всех сил стараясь сфокусировать зрение, с трудом читаю, уже ставшую такой непривычной, пропись.

«Здесь скучно. А когда не скучно — то мерзко. Я буду там, где понимают разницу между безродной клячей и старым добрым другом».

— Что бы это могло значить, а? — раздаётся у меня из-за плеча. — Как вы думаете, Игорь Александрович?

— Кто вы, мать вашу? — утробно гаркаю, даже не оборачиваясь на голос. — И какого хрена вы тут делаете?

— Мы из военсудпола, — вполне спокойно отвечает незнакомец за моей спиной, сразу проболтавшийся, что не один, либо просто страдающий манией величия и именующий себя «на вы». — Вы не знаете, где может быть ваш отец? У нас к нему есть вопросы…

— У вас есть — вы и ищите. И вообще, идите-ка вы нах…

Закончить фразу я не успеваю. Голову дёргает, в глазах плывёт, а затем темнеет. Такого окончания этого дня, я, признаться, никак не ожидал.

Я очнулся не по своей воле, а тогда, когда это понадобилось воле чужой. Причём, привели меня в чувство старым, но вполне действенным способом — сунули под нос пузырёк с нашатырным спиртом, коего, ещё со времён СССР, полным-полно оставалось на складах. Придя в сознание и через несколько секунд сфокусировав зрение, а также в полной мере обретя иные чувства, я обнаружил, что сижу за столом, развалившись в весьма удобном кресле. Напротив восседает немолодой уже мужчина, на вид лет пятидесяти, с частой проседью в волосах и бороде, выстриженной аккуратной эспаньолкой. Окинув взглядом помещение, я понял, что это ничто иное, как рядовой участок военсудпола, а если географически точнее — один из кабинетов для допросов. Хотя, нет. Даже не допросов, а, скорее, расспросов. Ибо, как ведутся допросы в военсудполе, я был наслышан. И, по рассказам, удобными креслами и солнечными, даже в чём-то добродушными, кабинетами там и не пахло.

— Доброе утро, — поприветствовал мужчина. — Как ваше самочувствие?

— Какое на хрен утро?! — щурясь от яркого света просвистел я, срываясь на кашель.

— Обычное, — как ни в чём не бывало, отозвался мужчина. — Вы проспали 14 часов. Мы, конечно, не хотели вас будить, но и ждать более уже не хватало никаких сил. Просим нас простить.

— Чего? 14 часов? — не поверил я.

— Ну…вы были сильно пьяны.

— Ага, пьян… А как же вот это? — демонстративно потёр затылок, на котором выросла довольно большая гематома.

— Опять же, просим прощения, — чуть поклонился мой визави, умеренно и чопорно, — но вы отказывались беседовать! Пытались оскорбить сотрудника при исполнении. А это, знаете ли, статья! Так, что, — кивнул он на мою руку, потирающую внушительного размера шишку, — я, можно сказать, предотвратил ваше преступление, а значит и ваше неминуемое, до моего вмешательства, наказание.

— Ох, так ты ещё и благодетель, оказывается?

— Можно и так сказать. Кстати, давайте останемся «на вы», если вы не против?

— Не против, — скривился я, почувствовав как сухость во рту становится нестерпимо режущей.

— Давайте поступим так, — потёр руки военсудполовец, — я задам вам несколько вопросов, вы на них отвечаете и идёте с Богом, на все четыре стороны. По рукам?

— А у меня есть выбор?

— Нет, если не хотите административного взыскания за отказ от сотрудничества. Потом, кстати, когда вам назначат штраф, вы всё равно будете обязаны ответить на наши вопросы. Ну, так как?

— Валяйте, — отрешённо махнул я рукой, понимая что борьба с ветряными мельницами — занятие более чем утомительное и глупое.

— Так-то лучше, — хлопнул себя по коленям мужчина. — Когда вы в последний раз виделись с отцом?

— С неделю назад, чуть больше.

— Он говорил о своей статье?

— Говорил, даже дал почитать.

— О! Как интересно! И вас не смутило содержание?

— Ну, смутило. Если вы, конечно, имеете в виду ту статью, из-за которой вы, вероятно, меня сюда и приволокли.

— То есть — не смутило, прям совсем?

— Прям совсем. Особенно, потому, что события, упомянутые в статье, относительно которой вы интересуетесь, произошли позже, чем мой визит к отцу.

— Продолжайте, — кивнул военсудполовец.

— Он готовил другой материал. Совсем другой. Он был об образе жизни, вреде определённых привычек и так далее.

— А почему, по-вашему, он решил опубликовать другой вариант?

— Я не знаю. Может, «на злобу дня»? И, если честно, я не читал его статьи о терроризме. Я знаю лишь то, что говорили в новостях.

— Правильно. Её удалили уже через двадцать минут.

— Чего же там такого было?

— Ничего, что могло бы быть интересно нормальному члену нашего общества, — откинулся на спинку стула законник.

— А ненормальному?

— А ненормальные у нас не водятся… — снисходительно и даже, как мне показалось, с ноткой тоски, посмотрел он исподлобья. — А, если и водятся, то недолго.

— Вы на кого намекаете?

— Я не намекаю. Я, так, — рассеянно развёл он руками, — размышляю…

— Чего вы хотите? — напрямую спросил я.

— Побеседовать с вашим отцом, на предмет его сомнительного публицистического труда и обсуждения с ним некоторых вопросов. Например, как жить дальше?

— Во, как? — деланно удивился я. — Побеседовать, значит?

— А чему вы удивляетесь?

— Я думаю, беседа ваша будет сразу в суде. А после — обвинение, приговор, каторга… Ах да, перепутал формулировки — обязательные работы…

— Зря вы так, — даже как-то обиженно скривился военсудполовец. — Нам не нужно губить человека, тем более такого, в прошлом уважаемого, как ваш отец. Нам нужны извинения…

— Перед кем это?

— Перед обществом, — не моргнув глазом, сообщил он. — Выступит на ТВ, наплетёт что-нибудь вроде — «хотел привлечь внимание, эпатаж, возврат былой журналистской славы» и так далее. Естественно, придётся понести некое наказание, — снова развёл руками собеседник. — Но, в случае сотрудничества, судить его будут не как экстремиста, а просто, как клеветника. Может даже штрафом отделается. А может месяцок поработает на обязательных. От этого никто ещё не умирал…

— Да, конечно! — перебил его я. — Не умирал никто?! Не несите эту хрень!

— Ну, всё зависит от вида работ. Если речь о ядерных отходах — то, конечно, да, для здоровья не очень полезно…

— Не очень? — усмехнулся я.

— Ну, а если, — невозмутимо продолжил законник, — например обычные земляные работы, или расчистка сорняка, ползущего в город, то тут лишь труд и ничего более.

— Складно всё у вас…

— Складно, — согласился он. — Так, вы не знаете, где может быть ваш отец?

— Нет, не знаю.

— А, что означает фраза, на оставленной им записке?

— Хрен его… Я понимаю не больше вашего.

— Ну, что же, — поднялся с кресла мой оппонент, — не буду более вас задерживать.

— Я, что — свободен? — искренне удивился я.

— Ну, вы же не сделали ничего дурного, по большому счёту? Значит — свободны. Только, учтите — если встретите отца, перескажите ему наш разговор. Он человек умный, думаю, сделает правильный выбор. А вы, если придёт запрос, посетите нас без промедления — это в ваших же интересах.

Я кивнул, вопросительно посмотрел в сторону выхода из кабинета и получив одобрительный жест, отпущенный даже не головой, а лишь глазами судполовца, устремился на свободу. Пока я шёл по участку меня никто не задержал. Более того — на меня даже внимания особого не обращали, да и я не стремился его к себе привлекать. Дороги спрашивать не пришлось, поскольку здание и его планировка были интуитивно понятны.

Потому, уже через пару минут я был на улице и дышал грязным, но, всё же, свободным воздухом. Как звали, и в какой должности был мой визави — я так и не поинтересовался. Негодование, вперемешку с испугом, выдули эти вполне закономерные вопросы из похмельной головы, в которой всё же тлела мысль о том, что эти данные никогда больше не понадобятся.

Насчёт опоздания на работу не стоило волноваться. Ведь, даже если дело выплывет на дисциплинарную комиссию, легко смогу сказать правду — был в участке и это подтвердится. Но всё же я спешил. Не потому, что считал своим долгом появиться на службе как можно быстрее. Просто казалось жизненно необходимым поделиться пережитым с тем, кому я хоть чуть-чуть небезразличен.

С момента моего высвобождения прошло сорок минут и вот я распахиваю дверь кабинета своего начальника, но его, увы, на месте нет. Наверное, вышел в уборную. Без стеснения взгромождаюсь в начальническое кресло и начинаю шарить по ящикам стола. Я знаю, что именно там хранится то, что помогает притормозить скачущие во весь опор мысли, сделать себя, на время, чуточку тупее… В самом нижнем ящике находится контрабандный коньяк. Здесь же одна из двух дежурных рюмок. Она наполняется доверху и алкоголь спешно стремится в желудок, когда дверь распахивается и на пороге появляется Сергей.

— Ты чего, охренел? — негромко, но злобно вопрошает он, выпучив глаза, кстати, сегодня не красные — такое бывает нечасто. Очевидно, положительно сказались вчерашние процедуры.

— Нет, — коротко отвечаю и звонко ставлю стопку на поликарбонатную столешницу, заделанную под дерево. — Ты же ведь не против? Правда?

— Ну, ты… — он не договорил, махнул рукой и, наконец, закрыл за собой дверь. — Опять? — строго спросил он. — Опять, спрашиваю? Мало тебе одного залёта?

— Я не виноват, — почти по-детски отзываюсь, скукоживаясь, будто в ожидании отцовской звонкой затрещины. — Это всё судполовцы…

— Чего? — не понял он дурачусь ли я, всерьёз ли. — Военсудпол? Он тут причём?

— А я от них, — поясняю, не отрываясь от вторичного наполнения рюмки чужим коньяком.

— Мне налей, — усаживаясь на место для посетителей, распоряжается шеф. — Чего они от тебя хотели?

— Отца ищут, — пожимаю плечами и достаю из ящика вторую стопку.

— Суки, — ругнулся Сергей. — Так чего он там такого написал, что пыль поднялась?

— Да ничего, как я понял, — пододвинул ему наполненную почти до края рюмку, — я не читал. Только то, что было в новостях. Но, зная отца, могу сказать — если он о чём-то и говорил, то опираясь на железные факты, аргументы и исторические аналогии. В целом — должно было выглядеть сильно. Не любят они этого…

— Ясное дело, что не любят, — принял Сергей свой шот и, почему-то, недоверчиво понюхал. — А от тебя чего хотели?

— Чтобы с отцом договорился. Мол, он им публичное признание в том, что он всё это, по большей части, нафантазировал. Для эпатажа, так сказать… А они его пожурят, если это можно так назвать, да отпустят.

— Ты им веришь?

— Нет, конечно. Хотя, черт их разберёт…

— Да, уж, — как-то обречённо вздыхает Серёга и опрокидывает в себя содержимое рюмки.

Я следую его примеру, и с минуту висит немая пауза, будто тайм-аут, данный для осмысления услышанного, сказанного и даже недосказанного…

— Наливай ещё! — решает разрядить обстановку мой школьный товарищ. — Так, Сан Саныч у них?

— Не, а, — игриво крякаю, снова наполняя рюмки.

— А где же?

— Слинял! — заявляю с почти победной интонацией, мол, «Молоток батя. Нагадил, да был таков…» — Видимо понял, что закроют его и свиснул, по-тихому.

— А куда? — не унимается Сергей.

— Да откуда мне знать! — возмущаюсь непрекращающимся расспросам. — Тебя, случаем, не эти скоты подослали? — киваю я на окно, за которым, в моих шизофренических фантазиях, вполне мог дежурить подосланный шпионить судполовец.

— Да пошёл ты! Он же мне как родной!

— Да, знаю я… — застыдился своих слов, пусть и сказанных почти в шутку.

Мой отец, действительно, для Серёги почти как родной. Точнее, вместо него… Родной отец Сергея погиб, когда нам с моим нынешним шефом было всего-то по девять лет. В тот злосчастный день он, вместе с Сан Санычем, вернулся из трёхдневной командировки на Восток региона. Сдали аппаратуру, выпили по паре пива и разошлись по домам. Мой отец дошёл, Серёгин — нет. Его сбила машина на перекрёстке, почти у самого дома. Водитель скрылся, скорая ехала неспешно. Умер он по дороге в больницу и, с тех самых пор, мы с моим школьным товарищем стали проводить ещё больше времени вместе, в том числе и втроём — я, Сергей и Сан Саныч. По сути, у меня появился сводный брат.

Несмотря на то, что мама моего друга никуда не делась, с нами он проводил гораздо больше времени, чем с ней. Поначалу вдову это смущало, а потом привыкла. Иногда мы даже гуляли все вместе или ходили куда-нибудь. Помнится, как-то отец вывез нас на рыбалку. Тогда ещё в водоёмах водилась рыба, а на воду можно было выйти на лодке, не опасаясь, что в один прекрасный момент металл обшивки истлеет. Точнее — его сожрут бактерии, изначально выпущенные в море очищать его от разливов нефти, а потом сменившие свой рацион и переставшие умирать через определённый, заданный генетиками, срок.

Тогда Серёгина мать, бывшая натурой утонченной и чуждой обычным мужским радостям двадцатого века, прокляла всё на свете. Её нежную кожу комары искусали везде, куда только смогли дотянуться своими хоботками-жалами. Нам тоже досталось, но мы не обращали на сей факт такого внимания, ибо оно, целиком и полностью, было приковано к дамской истерике. В общем, больше десяти лет мы жили, практически одной большой семьёй. Несколько обособились друг от друга, лишь когда я съехал с родительской квартиры. Произошло это, как только устроился на первую работу и стал зарабатывать достаточно для того, чтобы снимать личный угол, пусть даже живя впроголодь.

Потом моя мама уехала в Люксембург, и отец остался совсем один. Несмотря на то, что с матерью он был уже давно в разводе, это не мешало им приходить друг к другу в гости почти каждый день. Само-собой, после её эмиграции визиты прекратились, и Сан Саныч очень скучал по простому человеческому общению с близкими людьми. Но мы с Серёгой его навещали. Бывало, приезжали в гости вместе, бывало поочерёдно — то я, когда было время, то Серёга, когда выдавался свободные денёк у него. Кому Сан Саныч был рад больше — для меня до сих пор вопрос открытый. Хотя, это, конечно, ревность. Пусть и не хочется этого признавать…

— Написал белеберду какую-то, что, мол, «пойду туда, где кони — друзья…» или, что-то в этом роде…

— Действительно, бред, — соглашается Серёга. — Может пьяный был?

— Не, это я пьяный был. А он, ты же знаешь, не пил почти… Тут что-то другое.

— Может, — призывно кивает шеф на початую бутыль, — ещё выпьем?

За полчаса, в разговорах, мы прикончили коньяк и, вместо своего рабочего кабинета, который с самого утра грел Олег, давно мечтающий меня подсидеть, я отправился домой. Точнее, в направлении дома. Так как по дороге я неоднократно останавливался, заходил в бары. Думал, пил, опять думал, хотя с каждой выпитой рюмкой это становилось всё тяжелее. Тыча пальцем, то в одну позицию сенсорного меню, то в другую, я всё прокручивал в голове бессмысленную фразу, начёрканную отцом на листке бумаги. У меня, наконец, получилось вспомнить её дословно. «Я буду там, где понимают разницу между безродной клячей и старым добрым другом» — крутилось в затуманенных алкоголем мозгах.

И тут мой взгляд упал на две стоящие рядом в меню позиции. «White horse» и «Jack Daniels». Я ткнул пальцем сначала в первую — выползла стопка, выпил. Потом во вторую и проделал то же самое. «То же самое», — пронеслось в голове, — «Никакой разницы…» Никакой разницы… Никакой! Белая лошадь, Джек Дениэлс… Кляча, старый друг… Чёрт возьми! Он же о виски! Здесь нет разницы! А, где есть? Где, где, где… Там где есть настоящий виски, из тех времён, когда разница была. Нелегальный рынок!

Я сорвался с места, выбежал на улицу, подал маячок такси. Ехать на таком транспорте в место, за простое посещение которого можно запросто загреметь под быстрый и суровый суд — не самая лучшая идея. Эта светлая мысль пришла мне в хмельную голову, когда машина уже стояла, зазывно распахнув зёв пассажирской двери. Я ещё секунду поразмыслил и всё же запрыгнул внутрь, но указал адрес своей работы.

Приехав на место, я снова без стука ворвался в кабинет Сергея и его опять не было на месте. Снова порывшись в ящиках, обнаружил бутылку контрабандной водки, налил себе, выпил. Снова хозяин кабинета застукал меня как раз тогда, когда я вливал в себя бесцветную сорокоградусную жидкость.

— Опять?! — почти взверещал шеф.

— Спокойно! — попытался сказать твёрдо, своим размякшим от пьянства голосом. — Серый, нужна твоя тачка.

— Ага, сейчас, только наполирую, как следует, а то стыдно без полировки отдавать… Ты, что — совсем охренел?! Ещё и бухой…

— Серый, мне надо… — попытался я приобнять шефа, но тот ловко вывернулся.

— Надо… Зачем тебе «надо»?

— Я знаю, где батя! Серый, знаю… — я отвлёкся, чтобы налить ещё, так сказать, отпраздновать это событие.

— И где? — с нетерпением вопросил мой товарищ.

— А я тебе не скажу! — закапризничал я. — Ты ведь мне машину не хочешь давать. Вот и шиш тебе! — с трудом скрутил я фигу и ткнул почти в нос Сергею.

— Вот дебил! — в сердцах ругнулся он. — Поехали, я тебя отвезу.

— Вот, — оживился я, — это другой разговор! Возьму с собой? — потряс я бутылкой водки, по которой разошёлся смерч из воздушных пузырьков.

— Если я скажу «нет» — ты послушаешься?

— Ну а как ты думаешь?

— Ну, тогда чего спрашиваешь?!

— И то верно! — согласился я. — Слушай, а у тебя ничего загрызть нету?..

Когда мы загрузились в «Каддилак» и выехали из подземного гаража, я почти сразу уснул, в обнимку с бутылью контрабандной водки и небольшим пакетом скромной закуски, которую, после долгих уговоров, всё-таки, раздобыл уставший от моего нытья Серёга.

Мне снились нелепые сны. Я, будто бы, шёл по иссушенному полю. Мою кожу, непокрытую одеждой, нещадно жёг горячий ветер, а испепеляющие солнечные лучи били прямо в глаза, не давая сосредоточить взгляд на том, что было впереди. И, тем не менее, я шёл. Шёл вперёд, хотя, по какой именно причине мне нельзя было двигаться в обратную сторону — не понимал. Просто знал — впереди, что-то очень важное. Важнее жара от ветра и солнца, важнее жажды, что безжалостно мучила моё иссушенное горло. Важнее меня, важнее всего в этом мире…

Это казалось самым главным и самым стоящим. Именно стоящим того, чтобы забыть обо всём другом и идти. Забыть о прошлом и не думать о будущем, по крайней мере, в привычных нам, обывательских категориях. Забыть о себе, как о личности, но помнить о том, что ты человек. Причём, Человек с большой буквы. Человек, который может мыслить масштабно и не зацикливаться на мелочах. Человек, способный думать о том, что он часть чего-то большого — часть организма, под названием планета Земля, а не паразит, обитающий на ней.

Я шёл вперёд уже не пытаясь прикрыть ладонями глаза от бьющего по ним света, ведь руки истратили все свои силы и висели, словно две бечевки с распушёнными концами-пальцами. Несмотря на то, что солнце было прямо по курсу, куда бы я не повернулся свет не становился тусклее. Влево, вправо — всё едино. Лишь сзади зловещей лавиной наплывала темень. Будто, то место, откуда я ушёл — навсегда накрыла ночь. Холодная, колючая, незнающая ласки и любви. И я понимал, что рассвет за моей спиной никогда не наступит. А значит и мне там делать нечего. Значит надо идти на солнце. Главное идти…

И пусть я сгорю, словно мифический Икар. Там, впереди, свет, а значит — там должна быть жизнь, а может и новое начало… Мне казалось я упорно волочу свои ноги дни, может даже недели, а может и годы… Просто светила перестали сменять друг друга. Они застыли на разных чашах весов. Я понимал, что так не должно быть, но предельно точно знал, что так и есть, что это данность, с которой необходимо смириться. А ещё необходимо идти…

И вот я спотыкаюсь и падаю, едва успевая подставить сухой земле щеку вместо носа. На то, чтобы выставить перед собой руки попросту не хватает сил. Кое-как я приподнимаюсь и вижу перед собой небольшое озерцо. Оно, всего-то, размером с блюдце. Но это не лужа, нет! Оно почти бездонное. Через кристально прозрачную воду видно, как далеко уходит вглубь земли это порождение микрооазиса в моём собственном сне.

Я делаю неловкое движение, потом ещё одно — словно червяк, подползаю с этому крохотному озерцу и мои губы почти касаются его безмятежной глади. Я физически чувствую исходящую от него прохладу и свежесть. Но меня отвлекают. Надо мной вырастает Тень и, превозмогая почти нестерпимую жажду, я поднимаю глаза.

Это просто человек. Из-за яркого света виден лишь силуэт. Я прищуриваюсь, и у силуэта начинают вырисовываться детали. Сначала общие черты. Одежда — форменный пиджак и брюки. Такие носят высокопоставленные чины военсудпола. Потом проявляется лицо. Оно ничем не примечательное. Если бы на нём не было глаз, носа, рта — я бы сказал, что лица и нет вовсе. Оно имело место быть, но оно было никаким. Да, наверное, всё-таки, его не было… Очевидно, мне просто очень хотелось видеть привычное и воображение внутри сна дорисовало недостающее.

Человек протягивает мне двухсотграммовую пластиковую бутыль с водой. Я вопросительно смотрю сначала на неё, потом на моё кристально чистое озерцо, потом в то место, где должно быть лицо. Безликий кивает и призывно потрясает бутылью. Мне гораздо проще прильнуть губами к прохладной водной глади, но я, превозмогая усталость, достаю измученную руку, придавленную моим, не менее измученным, телом и протягиваю навстречу бездушной пластиковой таре с безжизненной обеззараженной водой. Когда мои пальцы почти касаются её, человек без лица чуть отстраняет бутылку и протягивает портативный платёжный терминал. Я послушно прижимаю к сенсору иссушенную подушечку пальца и приборчик ободрительно пищит, возвещая о том, что лимит на бутилированную воду списан.

В моей руке, наконец, оказывается бутылка, но мой взгляд вновь опускается на столь прекрасное в своей простоте и невинности озерцо. На моих глазах вода в нём начинает чернеть. Я понимаю, что это нефть. Через секунду начинается игра красок. Чёрное медленно вытесняет серое — это те самые бактерии-маслоеды, которых вывели в лабораториях и выпустили в Мировой океан, чистить его от многочисленных разливов чёрного золота, но такого убийственного для почти всего живого. Серое поглощает черноту, а затем и само исчезает, оставляя после себя чуть мутную, но уже полностью мёртвую воду. Такую нельзя пить, в такой нельзя жить…

Я крепче сжимаю в руке купленную бутылку, с трудом достаю из-под живота вторую руку и скручиваю крышку. Губы жадно обхватывают горлышко, но вместо живительной влаги в рот сыплется мелкий, солоноватый на вкус, песок. Я отплёвываюсь и с ужасом понимаю, что света впереди уже нет — там такая же ночь, как и в тех местах, откуда я так долго шёл…

— Сука! — хриплю сквозь сон и открываю глаза.

— Ты чего? — не очень, впрочем, удивившись, интересуется Сергей. Он знает, что периодически, когда напьюсь, я могу ругаться во сне. Примерно так же часто, как и, например, петь…

— Ничего, — машинально отвечаю, озираясь по сторонам. — Мы приехали?

— Ага, почти… — пробубунил он припарковывая автомобиль.

— Куда ты меня привёз? — встрепенулся я, выглядывая в окно, за которым сиял всеми цветами радуги большой мегамаркет.

— А ты на тот рынок с пустыми руками собрался, я так понимаю?

— Черт, я об этом не подумал.

— Ты о многом не подумал! — укоризненно кивает шеф. — Например, о времени суток. Ты что — собирался средь бела дня переться на окраину?

— А сейчас… — вдруг понимаю, что сейчас уже поздний вечер, беглый взгляд на наручные часы подтверждает мою догадку. — Как так то?

— Вот так! Мы сделали кружок вокруг квартала, пока ты не уснул, потом вернулись в гараж. Я пошёл, в отличии от некоторых, — грубо тычет он в меня пальцем, — на своё рабочее место. А как моя смена закончилась — вернулся и, с приятным удивлением, обнаружил, что ты не заблевал мне салон. Спасибо, брат! — с издёвкой отметил он. — Короче, сиди тут. Я пойду скуплюсь. Тебе лучше не палить сейчас свою карту. Вдруг, чем чёрт не шутит, мониторят тебя.

— Спасибо, Серый…

— Не обольщайся — это в долг!

— Хорошо, хорошо! — решаю не спорить. — Слушай, может, если всё равно идёшь — пивка захватишь?

— Водку пей! А лучше не пей. Короче — делай что хочешь! Главное, через час быть в адеквате. Нелегальный рынок — не то место, где можно безнаказанно творить что вздумается.

— Понял, сделаем! — беру под воображаемый козырёк. — Так, что насчёт пивка, если уж всё равно в долг…

В этот раз, в отличие от моего первого визита, нелегальный рынок предстал совсем в другом обличии. Если тогда я свободно ходил меж совмещённых вандальским способом квартир и вполне спокойно рассматривал любой прилавок, на котором было выставлено нечто, к чему я имел интерес или любопытство, то теперь это было физически невозможно. Широкий Бродвей превратился в настоящий Шанхай. Людей столько, что кажется, если все вздохнут чуть глубже — кислорода в кишке помещений не останется вовсе. Надо сказать, что и, так называемых, магазинчиков стало на порядок больше. Когда я был здесь в прошлый раз, некоторые комнаты оставались закрытыми. Теперь же они распахнули свои двери и явили потенциальным клиентам всё великолепие разномастного ассортимента.

— Видимо ты пришёл слишком рано, — поясняет Сергей, увидев на моём лице удивление, — самый разгар торговли здесь начинается после 22:00. А ты во сколько был?

— Днём, ближе к полудню, — признаюсь, не отрывая глаз от смуглой девицы, демонстрировавшей какому-то субтильному клерку баночки с настоящими специями.

— Пошли, — машет мне Сергей, увидев моё замешательство и двинув вперёд, протискиваясь в толпе.

Я двигаюсь следом, но неосмысленно, поскольку внимание целиком и полностью поглотила общая атмосфера. Точнее, то один участок окружающего пространства, то другой. Словно погружаешься в какой-то иной мир, со своей энергетикой, со своей неведомой тебе матрицей. Я иду, будто по средневековому арабскому базару, по крайней мере, мне кажется именно так. Пестрота красок поражает. Запахи, которые, уж, и забыли в современном мире, увлекают за собой. Вокруг люди, по доброму, но с азартом спорящие с другими людьми, относительно цены, вместо касания пальца о холодный сенсор бездушного сейф-прилавка, в таком же бездушном городском супермаркете. Вот она — жизнь. Она здесь, в этом заброшенном доме, в этих стенах, раздолбленных для нужд торговли, местной логистики и свободно перемещения посетителей из квартиры в квартиру. Вот она — свобода. Когда в попытке приобрести что-то есть люфт между желаемым и действительным, между ожидаемым и реальным.

Мы проталкиваемся вперёд, и я вижу, как совсем юный парень вертит в руках виниловые диски. «Это Боб Марли» — говорит он прилично одетому клиенту, судя по костюму — чиновнику не самого последнего порядка. Мужчина бережно берёт пластинку и внимательно осматривает, давая тусклым лучам почти старинных ламп накаливания облизать каждый квадратный сантиметр поверхности, дабы выявить малейшую царапину, если таковая имеется. Он смотрит на едва заметно ребристую поверхность с теплотой и трепетом, наслаждается самой игрой света на смольно-чёрном диске, предвкушая момент, когда его коснётся тонкая игла проигрывателя. Затем мой взгляд приковывает к себе буквально облепленная людьми лавка. Мне безумно интересно и пытливый взор пытается найти просвет меж голов и тесно прижатых друг к другу плеч.

Наконец, проходя мимо, я на секунду встаю на цыпочки и вижу, как в двух довольно просторных клетках копошатся бело-серые мыши вместе с их собратьями-альбиносами. В старых фильмах моего детства, над такими ставили опыты и скармливали в зверинцах животным, как считалось, более высокого порядка. А ещё их можно был купить в любом зоомагазине. Теперь же, держать питомца — привилегия лишь весьма состоятельных граждан. Купить животное — роскошь, измеряемая безумным количеством универсальных лимитов. Плюс ежемесячный налог, примерно в десятину от стоимости питомца. Потому, большинство могли видеть животных лишь на экране. Владельцы питомников считаются одними из самых богатых и уважаемых членов общества, так как их товар штучен и исключительно элитарен. А здесь — вот они, самые что ни есть живые и настоящие зверьки. Только протяни руку и к ним можно будет даже прикоснуться!

В последний раз у меня это было в 2031-м. Тогда у одного нашего общего с Сергеем знакомого ещё была собака. Старая-пристарая. Он взял её ещё до того, как питомцы оказались недоступны простым смертным, но собака жила так долго, что даже стала объектом судебного разбирательства. Муниципалитет заверял — животное должно облагаться налогом по правилам, общим для всех. Хозяин собаки, точнее, его адвокат, утверждал, что закон обратной силы не имеет и владелец не обязан платить налог, так как зверь был приобретён ещё до пересмотра налогового законодательства. Конечно, суд выиграл муниципалитет, с поправкой на то, что расходы на устройство собаки в приют возьмёт на себя город, в случае если ответчик будет и дальше упорствовать и не выплачивать должные подати. В итоге раскошелиться пришлось. Сначала на судебные издержки, потом на выплату всех задолженностей за прошлые двадцать три месяца — ровно столько шло слушание, из которого СМИ сделали целый новостной сериал.

Вскоре собака умерла. Хозяин принял это стоически. Мне было его жаль, но не так чтобы очень. А теперь мне жаль и его и себя. Себя, потому, что я всего пару раз по-настоящему потрепал мохнатые уши и холку. Было это девять лет назад.

— Ты видел? — не сдерживая эмоций, одёргиваю за рукав Сергея, проталкивающегося меж людей немного впереди меня.

— Чего? Мышей? — не оборачиваясь, уточняет он.

— Ну, да. Откуда они тут?

— У них и спросил бы, — хохотнул шеф. — Откуда мне знать? Выращивают, наверное.

— Интересно, сколько стоят?

— Можно за пять фонариков сторговать, — обыденным тоном заверяет Серёга.

— Да ну? — не верю в столь фантастически низкую, по нынешним временам, цену. — В питомниках они раз в сто пятьдесят больше стоят, если конечно фонарики твои конвертировать.

— Так, то в питомниках… Ты лучше сюда смотри, — приостанавливается он и кивает на прилавок, чуть углублённый в одну из комнат, по левую руку от нас.

За прилавком стоит парень в матерчатом фартуке и шапочке белого цвета. И перед и за ним, на полках расставлено множество стеклянных колпаков, под которыми ждут своих покупателей настоящие булки… Настоящие, как в детстве! Правда, даже тогда, действительно вкусный хлеб я ел не так часто. Например, когда отец расщедривался и покупал какой-нибудь каравай в частной пекарне. Тогда это ещё мог себе позволить человек со средним достатком. Или же, когда получалось купить свежеиспеченный, ещё горячий заводской хлеб. Он тоже был вкусным, правда, только пока не остывал. После он становился пресным и заметно грубел. А то, что таилось под стеклянными сферическими крышками, выглядело так, будто продавец только-только, прямо на прилавке, замесил тесто и, где-нибудь в подсобке испёк всё это великолепие.

Парень уловил наши взгляды и решил ещё больше раздуть огонь нашего гастрономического интереса. Он приподнимает одну из крышек и даёт запаху выйти наружу. Первые нотки мучного буквально физически потянули к их источнику. Причём, не только меня, но и Сергея, несмотря на то, что он явно лучше знаком с местным ассортиментом и привычен к его завлекающим флюидам. Я подхожу почти вплотную к прилавку, но мужская рука неласково шлепает меня по пузу, призывая остановится. Босс всё-таки сумел прийти в себя, в отличии от меня. Мой желудок, вкупе с обонятельными рецепторами, перекрыли дорогу моему разуму, устроив сидячую забастовку прямо на его пути в моё открытое и беззащитное сознание.

Господи, как же долго мы жрём дерьмо, что даже свежий хлеб, приготовленный простым недоучкой-пекарем, без всякой магии и использования современных технологий, может полностью парализовать своим великолепием простоты и аутентичности. Всё познаётся в сравнении… Но нас уже давно лишили возможности сравнивать. Данная привилегия осталась лишь избранным. Это началось в девяностых годах прошлого века и, наверное, не закончится уже никогда, а лишь будет набирать ход. Те, кто рождены жрать дерьмо — не должны вкушать ничего другого. А те, кто рождён для другого — никогда не осквернят себя даже запахом непристойности. Это именно тот постулат, который вбивают людям в голову с самого начала этого скотского двадцать первого века.

Сергей тянет за рукав, и мы снова продираемся сквозь толпу, возбужденную от прелести и пестроты разнообразия, от всего того, чего общество лишило тех, кто составляет большую его часть. Мы проходим ещё три квартиры, а я не перестаю крутить головой, стараясь ухватить взглядом как можно больше красок, которых так мало в моей повседневной жизни. Наконец, Сергей останавливается, и я едва не врезаюсь в его спину. Он заворачивает влево, входя в небольшую продолговатую комнатку. По её стенам тянутся стеллажи с различного рода безделицей, с придыханием предающей привет из прошлого, ещё не затянутого такими густыми свинцовыми облаками. Пепельницы, старые керосиновые зажигалки, светильники, работающие на том же топливе, статуэтки, брелоки, магниты с изображением мест, которые в момент запечатления на фото, ещё не тронула суровая тоска современности — Париж, Лондон, Рим, Стамбул, Москва…

Я не успеваю рассмотреть всё, да это и вряд ли возможно. Вещиц так много… Ими заставлены все длинные, во всю стену, полки. По пять на каждой. И ещё три за спиной парня-продавца — темноволосого парня с претендующей на аккуратность слегка распушившейся бородкой. Он внимательно смотрит на нас, даже не пытаясь скрыть подозрительности. Но он не боится. Скорее интересуется — что это за «фрукты» выросли на его угодьях.

— Интересуетесь? — наконец спрашивает парень.

— Немного, — неопределённо отвечает Сергей.

— Немного — лучше, чем ничего, — не сводя с нас глаз и стараясь говорить максимально отстранённо, поддержал продавец ничего не значащий разговор, ничего не значащей фразой.

— Вы — Макс? — мой товарищ, наконец, переходит к делу.

— Смотря, кто спрашивает?

— Я спрашиваю, — не менее строго рапортует Сергей.

— Мы человека ищем, — наконец вмешиваюсь в разговор и я.

— Да? А я думал — подсвечник или книжонку какую… Людей у меня здесь нет.

— Но ведь информация-то есть?! — то ли вопросительно, то ли утвердительно, но очень вкрадчиво обозначает наш интерес Серёга.

— Ну, опять же, возвращаемся к вопросу — «кто спрашивает?»

Продавец скрещивает на груди руки и усаживается в старое плетёное кресло. Кажется, он не чувствует угрозы и остаётся уверен в себе. Он не видит в нас опасности и вполне может послать нас к чёртовой матери, однако не опускается до этого. А может, ему просто интересно?

— Мы очень вас просим, — снова заговариваю я, — мы ищем одного человека, — протягиваю ему старую фотокарточку, — это мой отец. Зовут его Александр Скуднов. Он может быть где-то здесь, — однако, почему-то, моя уверенность сама по себе начинает таять, — правда, может и не быть… Но всё же.

— Нам сказали — вы всё здесь знаете. Если вдруг вы его увидите или кто-то увидит — пусть скажет, что его сын ищет, — подхватывает Сергей.

— Это я, — бью себя в грудь кулаком, — понимаете?

— Понимаю, — кивает продавец с совершенно безмятежным видом. — Это всё?

— Всё, — отвечает за нас обоих Сергей.

— Тогда — «гуд бай», — машет ручкой антикварщик и мы не солоно хлебавши покидаем его закуток.

После, мой шеф заглянул ещё в два места, примерно с тем же разговором. Но в эти разы я оставался в коридоре. Мне почему-то стало нехорошо. Может это алкоголь давал о себе знать, а может, я просто понимал, что это другой мир, в котором и я и Сергей — просто пришельцы. Мы не свои и никогда своими не станем. С нами общаются до тех пор, пока мы можем представлять интерес для взаимовыгодного сотрудничества. После — никому не будем не нужны. В принципе, всё так же, как и везде. Просто тут ярче краски и сама жизнь, наверное, тоже. А может, так просто кажется… Может, со временем, и здесь всё потускнеет. Станет таким же пресным, как и в нашем цивилизованном городе. Изгои — такие же люди. Такие же сгнившие изнутри, как и мы все. Просто им не нашлось места в нашем обществе. Оно отрыгнуло их, словно несвежую пищу или слишком дешёвую выпивку, как то, что отравляет организм и ведёт его к смерти. Отрыгнуло, как и моего отца…

Последующее наше передвижение по нелегальному рынку не вызывало у меня никаких эмоций. Все его прелести будто бы ускользали от моего внимания. Было лишь потребление — то, чем нас загнали в наши клетки в цивилизованном обществе, заставляя поклоняться новым Богам нового мира — супер- и гипермаркетам. Ведь именно они в двадцать первом веке стали решать кто выше, а кто в самом низу. В чьей корзине окажутся товары из элитных отделов с космическими ценниками — тот на Олимпе. Тот, чей удел вечный экономкласс — о того не стыдно вытирать ноги, по определению. Всех научили поклоняться богатству и стремиться к нему, выбиваясь из последних сил. Не к достатку, а именно к роскоши. Не к необходимому, а чрезмерному. Чувство меры и сдержанности встало один ряд с несостоятельностью и неспособностью желать лучшего. И дело тут не во вкусе. Дело вообще не в нас… Мы только инструмент. Просто домашний скот, который по-прежнему думает, что это не так…

Выйдя из дома, в котором располагается оплот торговли, находящийся за гранью законов нового мира, я не захотел сразу ехать в город. Нежилая окраина хоть и вызывает отвращение у тех, кто привык городскому к гулу и суете — мне она нравится. Здесь, кажется, сам воздух наполнен чем-то небывалым. Тем, что отделяет нашу жизнь друг от друга. Жизнь тех, кто зовётся гражданами, платит налоги, гробит свою жизнь на то, чтобы продержаться за свою кормушку как можно дольше, дабы потом пойти и забрать из бронированных, но таких завлекательных прилавков, отведённое ему по закону третьесортное съедобное дерьмо и тех, кто считается угрозой нашего общества, стоящего на грани полного развала. Тех, кто никогда не сможет вернуться в города, разве что, отплатив за своё вероломство исправительными работами, с которых, конечно же, не вернётся уже никогда.

И вот мы, двое тридцатилетних мужчин, муниципальных служащих, шеф и я — подчинённый, в глубоких сумерках сидим на старой лавочке с облезшей краской и пытаемся пить из горла ещё не уничтоженную мною до конца бутылку водки, некогда купленную здесь же, в доме за нашей спиной. В руках буханка свежеиспечённого хлеба, перед которой на обратном пути всё же не смогли устоять ни я ни Сергей. Она ещё тёплая и такая мягкая. Мы отхлёбываем из горлышка и немытыми пальцами щипаем хлебный мякиш, отправляя его в рот, вслед за водкой. Наверное, так же, на этой самой лавочке сидели местные мужики, лет, эдак, пятьдесят назад. Точно так же пили, точно так же молчали, каждый о своём.

Интересно — о чём молчит Сергей? Наверно его достала эта беготня. Всё-таки он чужой, и мне и моему отцу, человек. Ну, почти чужой… И, тем не менее — он не отрекается, помогает, суетится. А мог бы послать меня с моими проблемами подальше. Интересно, что это? Может чувство долга, а может банальный эгоизм… Ведь, помогая другим, ты, в первую очередь, сам чувствуешь прилив благоденствия и жизненных сил. Тогда — есть ли вообще добро? Или всё, что мы называем этим словом, на самом деле ничто иное, как удовлетворение наших собственных сокрытых желаний? Например, желания быть лучше, чем мы есть на самом деле. А может, мы и становимся лучше? А может нам это только кажется? Каковы ответы на все эти вопросы? Или на них ответов нет? Или они не нужны вовсе?

— О чём думаешь? — первым нарушает молчание Сергей.

— Не знаю, — вру, но сразу исправляюсь. — Зачем ты мне помогаешь?

— Ты уже спрашивал…

— И всё-таки?

— А кому мне ещё помогать?

— Можно — никому, — уныло пожимаю плечами.

— А на хер тогда жить? Только для себя?

— Так все сейчас живут…

— В этом-то и беда.

— Да, беда… — соглашаюсь и отправляю в рот кусочек хлебного мякиша.

— До того как батя умер, — вдруг, после незначительной паузы, снова начал шеф, — он говорил мне, что надо бы сводить тебя, мол, сынка, на рыбалку, да в лес. Говорил — скоро ничего этого не станет. Говорил — нет большей мрази на земле, чем человек. И пока мразь не убила всё живое на этой планете — надо хотя бы запомнить то, что у нас было и, что мы положили на алтарь своей алчности. Запомнить, чтобы это могло хотя бы сниться… Но он не успел. Зато твой отец успел. Помнишь, как мы всей бандой ходили?

— Помню, — усмехаюсь, почему-то оживив в памяти эпизод, связанный с истерикой матери Сергея. — Помню, твоей маме «понравилось».

— Да уж, — тоже тихо хохотнул он, — потом неделю чесалась… Так вот, благодаря вам, мне есть чему сниться. Иногда, редко… По большей части, снится дерьмо всякое — либо бред, либо работа, либо ещё какой-то шлак… Но иногда снится тот наш поход. Иногда другие… А вот отец никогда не снится. Мой отец… Зато твой — молодой, весёлый, добрый — снится, бывает. Ты знаешь, а я ведь тебе завидовал…

— Не поверишь, я тебе тоже, — отчего-то признаюсь в своей детской ревности.

— А я знаю! — неожиданно хихикает Серёга. — И поэтому я завидовал тебе ещё больше. Потому, что ты имел право на сыновью ревность, а я нет…

— Да уж… Слушай, — решаю, наконец перевести тему, — а может ещё водки возьмём? Эта, вон, — трясу почти опустевшей бутылью, — уже донышко показывает.

— Ну, а почему бы и нет? — с неожиданным энтузиазмом отзывается Серёга. — На работу не проспим?

— Не знаю. Ты начальник — ты решай… — в ответ Сергей лишь махнул на меня рукой.

Мы допили остатки, отщипнули ещё по кусочку хлебного мякиша и отправились снова в, уже запомнившийся мне почти невидимыми приметами, подъезд. Дверь чуть покосившаяся, справа от неё штукатурка обвалилась в форме Южной Америки, ну и, конечно, незадачливый, на первый взгляд, парень у входа, которому пришлось снова заплатить. Что конкретно Сергей сунул ему в руку я так и не увидел, но тот остался явно доволен.

Оказавшись в подъезде, вместо того, чтобы свернуть в первую квартиру, с которой начиналась «кишка» нелегального рынка, мы поднялись на второй этаж, и зашли в широкую стальную дверь, без особых обозначений. Оглядевшись в новом для меня помещении, я с удивлением отметил, что почти все перегородки между комнатами были снесены заподлицо с полом, а потому квартира представляла из себя одну большую студию. Левый дальний угол отгорожен барной стойкой, самой настоящей, как и в обычных барах. За ней сидели всего два человека, чуть поодаль друг от друга, явно пришедшие не вместе. По другую сторону стойки суетился бармен — настоящий бармен, протирающий стаканы и наливающий в них алкоголь, а не просто «друг на час», развеивающий тоску и смурные мысли подвыпивших гостей. Также в помещении имелось восемь продолговатых столов, на глаз — на шесть человек каждый. Занято — ровно половина, остальные пустели.

Сергей кивнул на тот, что был через один от нас, давая мне знак занимать место, а сам направился делать заказ. Я уселся, ласково провёл руками по столешнице. Она оказалась вовсе не липкой, как обычно бывало в городских дешёвых тошниловках, через которые за вечер проходит человек по пятьсот. Стол был довольно чистый, простой, но вполне уютный.

На то, чтобы изучить всё не отвлекаясь — у меня не так много времени. Мой товарищ возвращается, буквально через пару минут, держа в одной руке семисотграммовую бутыль водки, а в другой две простые стопки без ножек. Мне остаётся только достать из рюкзака остатки буханки и выложить на стол. Только сейчас обращаю внимание на то, что за время нашей посиделки во дворе, мы выпотрошили всю мякоть, оставив лишь панцирь из хрустящей корочки, который, впрочем, должен быть не менее вкусным, нежели внутренности свежеиспечённого «кирпичика».

— Погоди, — останавливает меня Сергей, — давай не закусывая.

— Чего это?

— Того, — многозначительно поднимает он вверх указательный палец, — сейчас настоящая закуска подоспеет… Давай лучше закурим, — предлагает он, доставая пачку сигарет и протягивая мне.

Пожав плечами угощаюсь, прошу огня и в ответ получаю пистолет.

— Ты, что сдурел? — смотрю я опешившими глазами на ствол.

— Ага, — хмыкает Серёга, сгребает со стола оружие и направляет на меня. — Твоя жизнь в моих руках! — злобно хрипит он и вдавливает курок. Из дула радостно выпрыгивает желтый огонёк.

— Зажигалка, что ли?

— Нет, блин, гаубица! Держи, — протягивает он мне безделицу, — будешь Лизку пугать…

Минут через десять и бармен окликивает моего товарища и вскоре на нашем столе появляется тарелка с дымящимся мясом, источающим такой восхитительный аромат, что мне кажется — я сплю и снова попадаю в детство. В последний раз такую ароматную курятину я ел лет в 12. Тогда отец, каким-то неведомым мне образом, узнал о том, что ветконтроль собирается с рейдом на одну из нескольких оставшихся в округе частных ферм и опередил их. Он успел предупредить фермера и скупить у него с десяток бройлеров, которых тот забил специально для него. А уже на следующий день к владельцу небольшого хозяйства нагрянули из ветконтроля, конфисковали всю живность, которую бедолага не сумел продать, и оштрафовали его за незаконное птицеводство.

В тот год был принят новый закон о лицензировании. Лицензии, как водится, могли себе позволить только самые крупные производители. А потому все те, кто пытался работать на себя — стали вне закона, впрочем, как и все предприниматели, не вписывающиеся в систему глобального производства и торговли.

В мире моей юности, зарабатывать, чтобы жить не только от зарплаты до зарплаты, могли только уже богатые люди. Начать новый бизнес и хоть немного преуспеть в нём удавалось единицам. Тогда такое положение дел ещё вызывало негодование. Сейчас все с этим смирились и принимают как данность. Примерно тогда же курица, напичканая антибиотиками стала пресной и больше никогда не обрела прежнего вкуса. Конечно, в элитных магазинах можно и по сей день приобрести, так называемую, «домашнюю курятину». Однако, уже очень давно она стоит слишком дорого и даже мой отец, который зарабатывал, не так уж и мало, не мог себе её позволить.

А потом, после того, как человек окончательно изгадил свой дом по имени Земля и когда ввели систему лимитов, «домашняя курица» стала доступна только тем, кому она полагалась. То есть — людям «первого сорта». Обычные граждане проходили мимо прилавков элитных отделов и могли лишь смотреть на тушки через бронированное стекло. И это стало привычно. Одним — одно, другим — другое. Именно так может существовать общество. Каждый должен быть на своём месте. Так устроен мир… По крайней мере, таковой философией нам промывают головы уже много лет…

— Откуда это у них? — не сдерживаюсь от банального вопроса.

— Я почём знаю?

— С продовольственных складов, которые недавно ограбили? Как ты думаешь?

— Нет, не думаю. Курицу здесь можно заказать всегда. Так что, навряд ли. Слушай, а тебе не пофиг? Давай есть!

Уговаривать меня не пришлось. Мы выпивали и заедали птицей, разламывая мясо прямо руками и делая бутерброды, возлагая мякоть с поджаристой кожицей на хрустящую горбушку. От жадности я даже поперхнулся, чем рассмешил и товарища и себя самого. Мы радовались как дети. Эта трапеза стоила почти треть месячного универсального лимита моего шефа, если перевести на ту нужную изгоям мелочёвку, которую он ссыпал бармену. Но это того стоило! Мы ели и чувствовали сам вкус жизни, саму свободу. Это было по-настоящему. Это было так, как и должно было быть всегда. Мы ели настоящую еду, пили настоящий алкоголь и были по-настоящему счастливы.

В какой-то момент скрипнула дверь, и в помещение вошёл мужчина, показавшийся мне знакомым. Но навскидку не получилось вспомнить откуда я мог его знать. В конце концов, я плюнул на попытки достать из глубин своей памяти нужную информацию и сосредоточился на поглощении пищи, а всколыхнувший моё любопытство мужчина остался где-то в области бокового зрения. Примерно через минуту он направился обратно к выходу и мне послышался весёлый стекольный, чуть глуховатый перезвон. Мужик нёс пакет, доверху набитый пустыми бутылками из под настоящего алкоголя. «Алик!» — наконец подсказала память.

— Алик! — громко и вслух вторю ей. — Так вот где ты тару берёшь, чтобы потом заливать в неё бормотуху!

— Извините? — уставился на меня торговец, продавший мне несколько дней назад «псевдо-Джек Дениэлс».

— Чего «извините»? — повторяю свой вопрос жарко и страстно, ведь мой гнев, так непринуждённо, но, вместе с тем, забористо, подогревается алкоголем. — Ты мне вместо «Джека», что впарил?

— Вы, видимо, ошиблись, — деликатно пытается отстраниться Алик и ускоряя шаг направляется к выходу.

— Вот мерзавец! — в интеллигентном бессилии хлопаю ладонью по столу и, как учили, сделав три вдоха-выдоха, разливаю очередную порцию прозрачного алкоголя по стопкам.

— Что, у Алика скупился? — раздаётся сбоку от бармен, принесшего к нашему столу пакет «на вынос», в котором чётко просматривались две бутылки.

— Ага, — с сожалением признаюсь здешнему виночерпию. — Джек Дениэлс.

— Да, он известный плут! Но, — вдруг на секунду задумывается бармен, — мало кто может отличить «старую клячу» или другую бурду от старого друга «Джека»… Потому, претензий к нему, как правило, не бывает.

— Да, это понятно… — вяло машу рукой и через мгновение чуть не подскакиваю на скамье, словно ужаленный. — Что вы только что сказали?

— В смысле?

— Про клячу, про друга…

— А, это… — добро усмехается бармен. — Да, это так, профессиональная присказка…

— Твоя, что ли?

— Ну, да. А что?

— А вот что, — протягиваю одну из десятка распечатанных фотокарточек с изображением моего отца.

— И? — бармен неумело делает вид, что не до конца меня понимает.

— Я ищу его. Собственно, потому и пришёл сюда…

— Да ну? — кивает он на обглоданную курицу и почти опустошенную бутылку водки.

— Я серьёзно! — повышаю, но сразу же смеряю свою прыть. — Просто, если увидите его — передайте, — киваю на фото, — скажите — от сына и что нам нужно поговорить.

Бармен протяжно смотрит на меня, чуть заметно кивает и, не сказав ни «да», ни «нет», удаляется обратно за стойку.

— За это надо выпить, — нарушает немую паузу Сергей, тривиальным предложением.

— Однозначно, — соглашаюсь с товарищем, — и не раз.

Утром, вопрос: «Как я оказался дома?» — так и остался для меня риторическим…

Рабочий день тянулся бесконечно долго. И не только из-за терзавшего меня похмелья, но и потому, что мне хотелось поскорее поделиться своей радостью с кем-то кроме Сергея, который и так всё знал и уже наслушался моих чаяний и восторгов маленьким свершением. Я разгадал ребус! Пусть случайно, но всё-таки! Быть может, всё не так, как я думаю и пословица бармена с окраины, где наш социум граничит с диким устоем изгоев, всего лишь мираж внезапно загоревшейся надежды? И тем не менее…

Мне хотелось поделиться даже этим. Всеми мыслями и переживаниями, всеми догадками и противоречиями, терзающими мозг, но окрыляющими душу. Мне так хотелось… Так, как ничего другого. К сожалению, в мире, где почти у каждого человека друзей можно пересчитать по пальцам одной руки, причём, речь не только о настоящих друзьях, а хотя бы о тех, с кем можно просто поговорить.

У меня были только Сергей и Лиза. Первый отпадал, так как уже наслушался и, хоть и по-дружески, но, таки, послал меня ко всем чертям, а точнее — работать и оставить его за тем же самым занятием. Оставалась Лиза. Предварительно я, само собой, созвонился с ней и договорился о встрече. Она пригласила зайти после работы, благо у меня была вторая смена, которая заканчивалась на два часа позже, чем её собственный рабочий день.

Оттрубив в УИЦе своё, я заскочил в супермаркет, с сожалением отметив, что, скорее всего, остаток месяца мне придётся голодать, так как последние две недели, я как-то позабыл о том, что продуктовый лимит моей карточки далеко не так велик как хотелось бы. Но, тем не менее, я израсходовал два последних лимита на мороженую птицу и один на крупу обогащенную кальцием, которого так не хватало старшему сыну моей относительно новой знакомой. На счету осталось всего несколько продуктовых позиций, но я всё же нисколько не жалел о том, что помогаю матери-одиночке. Эгоизм или я действительно становлюсь добрее? Какая разница… Так или иначе, нам обоим становится лучше. Мне духовно, ей материально — все счастливы.

И вот я выхожу на нужном мне этаже и звоню в нужную дверь. Пауза между звонком и шелестом ригелей чуть больше чем следует — я понимаю, что Лиза не торопится. К чему бы это? Хотя, причин может быть масса. Но прокрутить их в голове не успеваю — дверь открывается, и я вижу на пороге совсем не ту аккуратную, ещё достаточно молодую женщину к которой уже привык. Её лицо будто осунулось, потемнело. Лишь под глазами, наоборот, играет нездоровый румянец.

— Что случилось? — озабоченно интересуюсь, переступая порог.

— Лёша, — коротко отвечает она и, оборачиваясь ко мне спиной, будто плывёт на кухню, столь размеренный и отрешённый от всего земного, в том числе и гравитации, её шаг.

— Что, Лёша? — нервно уточняю, зарывая дверь.

— Его переводят в спецшколу.

— Зачем? За что? — лишь со второй попытки задаю правильный и, пожалуй, самый важный причинный вопрос.

— Социология и обществознание, — пожала она плечами. — Уже в третий раз, уже в третий… Больше на случайности и незнание они ничего списывать не хотят…

— А раньше?

— Сначала мы говорили, что не выучили. Потом уже, подключала знакомых — помогали. Теперь — всё.

— Что-нибудь можно сделать?

— Нет. Мне сообщили только по окончании рабочего дня — пришло уведомление. Его уже забрали, понимаешь? — наконец оборачивается она и мне кажется, что в её глазах собралась та чудовищная концентрация отчаяния, на которую они только способны выдержать. Если представить, что глаза и вправду — зеркало души, то в такую душу смотреть не просто больно, но даже немного страшно…

Я прекрасно понимаю, что теперь её сын не вернётся домой, как минимум, в ближайший год. Но это не самое горькое. Вся соль в том, что в спецшколах ломают людскую волю и психику. Для детей постарше, вроде Лёши — это, как правило, не настолько губительно, но всё же… Промывка мозгов там идёт на совершенно ином уровне, нежели в «свободном» обществе. В спецшколе всё работает сразу и в, так сказать, нескольких измерениях. Учёба, отдых, внутренние законы, неофициальные внутренние законы, законы «стаи»… Многое там, вроде бы противоречит друг другу. Например «закон стаи» — что-то вроде неписанных тюремных правил, противоречащих официальному распорядку спецшколы.

Однако, в системе всё это работает на перелом тех мировоззренческих стержней, которые успели укрепиться в сознании современного школьника и установку на их место новых, ещё более прочных, но уже идеологически правильных. В зависимости от того, какую внутреннюю концепцию выберет для себя ученик, такие нравы и укоренятся в его сознании, выдавив за ненадобностью всё остальное. И даже если новые столпы получаются явно криминального сплава, то это нисколько не выбьется из доктрины концептуального управления народом. Ведь мнений может быть много. Главное, чтобы все они были в едином клубке, насаженном на одно веретено. Путь нити будут разномастными — на качество и функционал коврика, о который можно вытирать дерьмо со своих ботинок, это не повлияет. Главное — всё в одном клубке. Ведь отдельно лежащий обрезок ни к чему не привяжешь, он бесполезен и подаёт плохой пример, который, как известно, заразителен.

Следующие две недели я часто заходил к Лизе, часто видел, как она плакала. Все мы знали, что такое спецшкола. Точнее, думали, что знали. А вот Лиза, представление имела весьма конкретное. Во-первых, как педагог, который знаком с изменениями в образовательной сфере. А во-вторых, её подруга, вернее сказать, бывшая подруга, сталкивалась ровно с тем же самым. Только её дочь определили в спецшколу в более раннем возрасте. Девочка была не по годам развита и не понимала, как в учебнике может быть написано неправильно. Ведь, из базовой биологии понятно, что все особи одного вида и подвида — одинаковы. Разница видна, лишь по прошествии некоторого времени, когда развивается потенциал. У кого-то больше, у кого-то меньше и уже от этого исходит область применения талантов. У всех… Кроме человека.

У человека всё по-другому. Одни рождаются для того, чтобы править. Они учатся в других школах, начинают карьеру на других должностях — для них всегда было и будет зарезервировано место под нашим, почти сокрытым выхлопами цивилизации, солнцем. Так было с давних пор. Только не так явно, тоже сокрыто. И не всё было так очевидно. Раньше, можно было достичь даже больших высот своим трудолюбием и талантом. Сейчас есть официальный потолок. Пытаться можно, но кадровый резерв заполнен до отказа на много лет вперёд. Уже давно известно кто станет управлять страной, миром… Не нам, конечно, не нам! По крайней мере, имена не известны. Но из каких семейств будут эти люди — ясно как день. Тот солнечный, настоящий, когда солнце было, почти для всех… Для девочки, той самой, дочурки Лизиной подруги, оно погасло через 18 месяцев после перевода. Девочка повесилась на своём же форменном галстучке. Через сутки её примеру последовала и мать. Так у Лизы нестало лучшей подруги…

Теперь, каждый раз, когда я её навещал, слышал одну и ту же мантру: «Я заберу его оттуда…» Хотя, конечно, это было невозможно. Если ребёнок, направленный в спецшколу не заканчивал её — он не считался полноценным членом общества и его уделом были самые грязные, опасные для здоровья и жизни работы. Работы, на которых направляли осуждённых и с которых многие так и не возвращались. Конечно, свободных людей не отправляют в самое пекло, например, на уборку радиоактивных или химических отходов, как тех же зеков. Но всё же, нечто менее опасное, в плане скорости отравления организма, предусматривается. Это просто утилизация. Утилизация ненужных людей…

Через две недели наступил день, когда Лизе можно было навестить сына. Надо сказать, что я впервые воспользовался своим служебным положением. Ну, не впервые, конечно… Но, по-настоящему, серьёзному поводу — это был первый раз. Я пошёл вместе с ней. Никому, кроме родственников не разрешено присутствовать. Однако, есть некоторые оговорки. Например, консультант-инспектор на выезде, проверяющий социальный статус на возможность предоставления льгот — вполне мог, и документально, и воочию убедиться в том или ином обстоятельстве. Сын, переведённый в спецшколу, за которую, кстати, платить вменялось родителям, был одним из таких обстоятельств. Так что, я без проблем попал на территорию вместе с, тёмной как туча, матерью.

Я впервые видел это место изнутри. Надо сказать, моей поражённости масштабностью самой проработки схемы перевоспитания — не было предела. Это заметно невооружённым взглядом, не нужно ни во что вникать. Нужно просто смотреть по сторонам. Если не считать высоченного забора, по которому, по воле охраны, можно даже пропускать напряжение, достаточное, чтобы вырубить, но не убить человека, то данное место вполне принять за простой интернат, коих превеликое множество по всей стране. Собственно, изначально это и был интернат. Все строения явно возведены ещё в восьмидесятых годах прошлого века. Однако, всё здесь модернизировано. Я не могу судить об образовательных методиках, поскольку знаю о них весьма немного, но вот поведенческие установки, даже на уровне мышечной памяти, здесь дают весьма жёсткие, делая образ жизни системным, до самых незначительных, казалось бы, мелочей.

Когда мы миновали главный вход внешнего периметра, нас встретили аккуратные дорожки. Сопровождающий педагог-охранник засеменил впереди, и мы двинулись за ним. Дорожка узкая и идёт не напрямую к корпусу, где проходят встречи с родителями, а по широкой дуге. Причём, никаких других объектов по пути не виднелось. Вообще, для того чтобы дойти к определённому зданию — нужно, как выяснилось, определиться ещё на входе. Широкая асфальтированная дорога расчерчена указателями и уже через метров пятнадцать распальцовывается узенькими тропинками.

Сходить с тропинок нельзя, поскольку за пределами асфальта уложена декоративная мозаика. Гостю, конечно, за неаккуратность ничего не будет, а вот повредивший рисунок ученик должен сам всё исправлять. И пока он не закончит работу, то не имеет права сойти с места. А вот возместить даже небольшой ущерб картинке, очевидно, весьма непросто. Ведь части мозаики настолько малы, что даже ухватить один кусочек, не имея дополнительных приспособлений, не представляется возможным без особых навыков и недюжинных стараний. Насколько я знаю, если работа по восстановлению картинки занимала сутки — значит, ученик сидел на месте своего проступка ровно сутки. Если двое — значит двое. В общем, пока не соберёт всё в первозданный вид. А вид, к слову, просто шикарный. Лес, за которым стелиться золотистое поле, наверняка с жирными-жирными колосьями — в общем, всё то, что было и чего теперь не стало. И эта картина простирается на всю территорию. Она едина и узреть её полностью можно лишь с высоты птичьего полёта. Я узнал, что именно на ней изображено подглядев написанный маслом на холсте прототип — он висит в комнате ожидания, а рядом с ним, как раз фото всей территории спецшколы, сделанное, очевидно, с вертолёта.

Когда мы вошли в корпус для свиданий то обнаружили, что и внутри всё расчерчено такими же дорожками, только теперь вокруг не мозаика, а фигуры выложенные из доминошек. Мне показалось, что здесь принцип наказания за «шаг влево-вправо» тот же самый.

— Что это такое? — несмело спрашиваю у сопровождавшего нас воспитателя, кивнув на одну из фигур.

— Это? — присмотрелся он, — Скорее всего, кот.

— Я не о фигуре, а об этом всём, — уточняю я. — Во дворе — я понимаю, красиво. А здесь-то, зачем эти «городки»?

— Городки! Это вы правильно подметили! — оживляется мужчина. — Видите ли, это всё показывает насколько хрупкое наше общество. Если каждый будет гулять туда-сюда, куда ему вздумается, оно может рухнуть! Мы приучаем наших детей быть бережливыми к нашему обществу. А бережливым можно быть, лишь будучи его частью, а не хаотичным индивидом.

— То есть, ходить надо только по дорожкам, правильно?

— Не только, — как бы невзначай бросает через плечо мужчина, — здесь много чего можно только «так», а не «иначе». В этом и есть воспитание. Прошу вас, — он останавливается перед высокой двустворчатой дверью и приоткрывает её, пропустив вперёд Лизу, которая всё это время шла скрепя зубами и вонзая ногти себе в ладони и, соответственно, меня.

— Вашего мальчика сейчас приведут, — добавляет он, закрывая за нами дверь.

Комната, в которой мы оказались, представляла из себя большой зал, в котором стояли несколько десятков, вполне себе уютных, столиков, как в провинциальных американских кафешках из старых фильмов. На противоположной стороне были такие же двери, как и те, через которые мы вошли. Отворились они примерно через пять минут нашего ожидания и в них появились Лёша и сопровождающий педагог, тоже мужчина.

— Господи, — всхлипывает Лиза, увидев остриженные почти «под ноль» волосы своего сына, — что это такое?

— Это наше правило, — не сбавляя шаг, отвечает за парня педагог, — здесь все равны. Это должно быть даже во внешнем виде.

— Да? — искренне удивляюсь его заявлению. — Вы же готовите их к жизни. Так причём здесь равенство?

— Притом, что учиться быть частью социума и жить в нём — это не одно и то же. У нас свои методики, вам в них вдаваться ни к чему, — искусственно улыбаясь, уточняет мужчина. — Кстати, — обращается он уже к Лизе, — я классный руководитель вашего сына. Зовут меня Виктор Семёнович. Вы можете знать меня Виктор.

— Лиза, — коротко отвечает она, не сводя глаз с Лёши.

— А вы, я так полагаю, Игорь, инспектор из УИЦ? — перевёл Виктор Семёныч, кажущийся безразличным, взгляд уже на меня.

— Так точно, — отрапортовал я.

— Ну, что же, можете сами убедиться — сын Елизаветы, действительно, помещён в образовательное спецучреждение. Так что, полагаю, она имеет право, на определённые льготы. Ну, конечно, на ваше усмотрение, — сразу поправил он себя.

— Извините, — подняла на него глаза Лиза, едва сдерживая слёзы, — а вы так и будете здесь стоять?

— Сожалею, но моё присутствие обязательно, — с показным сочувствием разводит руками Виктор Семёныч. — Вообще-то, когда проходят плановые встречи, мы оставляем наших воспитанников с родителями и просто ждём за дверью. Но, у вас особый случай. Это первое свидание. Внеплановое, хочу заметить! Так, что, по инструкции, я должен быть рядом.

— Как ты, сынок? — едва дослушав отчеканенную речь, наконец, обращается к сыну.

— Нормально, — отозвался парень, после секундной паузы и с оглядкой на педагога.

— Ты хочешь домой?

— Я… — он замялся, потом потянулся к матери и прошептал в самое ухо, — я хочу этого больше всего на свете…

Слёзы из глаз сына и его матери одновременно расчерчивать щеки солёными струйками.

— Так! — строго гаркнул педагог. — Не шептаться! Это против правил!

— Да пошёл ты, со своими правилами! — не выдерживаю я внутреннего эмоционального давления, которое уже достаточно промяло ту заглушку из цинизма и навязанных норм, что со временем ввинчивают в каждое из живых сердец.

— Простите? — искренне удивился мужчина и непонимающе посмотрел на меня.

— «Простите», — кривлюсь, словно полудурок. — Иди на хер, говорю!

— А вы точно…

— Сочно, — перебиваю я его, очередной детской кривлякой и въезжаю в ухо, со всего размаху, Серёгиным подарком, купленным на нелегальном рынке. Виктор Семёныч почти беззвучно каркает, отшатывается и валится на пол.

— Это что — пистолет? — опешил Лёша.

— «Это что — пистолет?» — продолжаю кривляться, видимо, из-за натянутых до предела нервов. — Ну, чего стоите? — уже гаркнул я на мамашу с сыном. — Ходу!

Я понял, что во мне несколько секунд назад что-то перещёлкнуло. Совсем тихонько, еле слышно. Какой-то микроскопический тумблер в моём сознании, который меняет ход всех мыслей и всю постулативность суждений. С этим щелчком родился новый человек — человек, ненавидящий современное общество так же сильно, как и себе подобных — позволивших создать худшее рабство из тех, которое только может быть. Рабство, в котором рабы не понимают, что они рабы…

— Смотрите, — сказал фараон жрецам, — внизу длинные шеренги закованных в цепи невольников несут по одному камню. Их охраняет множество солдат. Чем больше рабов, тем лучше для государства — так мы всегда считали. Но, чем больше рабов, тем более приходится опасаться их бунта. Мы усиливаем охрану. Мы вынуждены хорошо кормить своих рабов, иначе они не смогут выполнять тяжёлую физическую работу. Но они всё равно ленивы и склонны к бунтарству… Смотрите, как медленно они двигаются, а обленившаяся стража не погоняет их плетьми и не бьёт даже здоровых и сильных рабов. Но они будут двигаться гораздо быстрее. Им не будет нужна стража! Стражники тоже превратятся в рабов. Свершить подобное можно так, — фараон сделал небольшую паузу, чтобы максимально привлечь внимание жрецов, которыми и так поглощалось каждое его слово.

— Пусть сегодня, перед закатом, глашатаи разнесут указ фараона, в котором будет сказано: «С рассветом нового дня, всем рабам даруется полная свобода. За каждый камень, доставленный в город, свободный человек будет получать одну монету. Монеты можно обменять на еду, одежду, жилище, дворец в городе и даже сам город! Отныне вы — свободные люди».

Утром следующего дня жрецы и фараон вновь поднялись на площадку искусственной горы. Картина, представшая их взорам, поражала воображение. Тысячи людей, бывших рабов, наперегонки тащили те же камни, что и раньше. Обливаясь потом, многие несли по два камня. Другие, у которых было по одному, бежали, поднимая пыль. Некоторые охранники тоже тащили камни. Люди, посчитавшие себя свободными — ведь с них сняли кандалы, — стремились получить как можно больше вожделенных монет, чтобы построить свою счастливую жизнь…

Кратий ещё несколько месяцев провёл на своей площадке, с удовлетворением наблюдая за происходящим внизу. А изменения были колоссальными. Часть рабов объединилась в небольшие группы, соорудили тележки и, доверху нагрузив камнями, обливаясь потом, толкали их наверх.

— Они ещё много приспособлений наизобретают, — с удовлетворением думал про себя Кратий, — вот уже и услуги внутренние появились: разносчики воды и пищи… Скоро выберут себе начальников, судей. Пусть выбирают: они ведь считают себя свободными, а суть не изменилась. Они по-прежнему таскают камни…

Красивая и пугающая легенда, правда? Только мы сами сделали это и сами позволили её усовершенствовать, дать написать вторую часть. Когда рабам, наконец, рассказали, что они рабы. А они, то есть мы, пожали плечами и потащили дальше свои камни. Но я не хочу больше их таскать…

А потому, я бегу по узкой дорожке коридора, обложенной с обоих сторон костяшками домино, и понимаю, что мой камень остался там, где сейчас лежит оглушённый преподаватель тюрьмы, именуемой спецшколой, где свободных духом детей делают душевнобольными калеками. Из ответвления коридора появляется сопровождающий нас к этому корпусу педагог, услышавший непонятный шум. Секунду он колеблется в своих суждениях, не веря своим глазам, уточняет — «Вы это куда?» В ответ, в лоб ему утыкается дуло пистолета. Учитель человек образованный, всё понимает без слов. И вот мы уже семеним гуськом по уличной асфальтированной дорожке, а вокруг нас раскинулся такой хрупкий мозаичный лес.

— Вы понимаете, что вас осудят, — бубнит через плечо педагог. — И откуда у вас пистолет? Это же невозможно!

— Все возможно, — коротко отвечаю и для убедительности тычу дулом ему в поясницу.

— Нет, — снова завертел головой сопровождающий, — ну, невозможно же! На входе сканеры металла и оружейного поликарбоната. Сканеры взрывчатых веществ и горючих смесей! Чёрт, сюда даже патрон, не то, что пистолет, пронести невозможно! Твою мать, — запоздало озарило преподавателя, — он ненастоящий!

— Видали, — нервно кивнул я своим спутникам, — сообразительный!

Прежде чем наш несостоявшийся заложник успевает повернуться ко мне лицом, я обрушиваю рукоятку на его широкий безволосый лоб.

— Так он ненастоящий? — то ли удивился, то ли расстроился Лёша.

— Откуда бы я настоящий взял? — снова рявкнул я. — Зажигалка это. Бежим! На воротах об этом ещё не знают!

А ещё наше преимущество заключалось в том, что обзор с камер видеонаблюдения той территории, что разделяла корпуса различного назначения от внешнего периметра, был общим. Так было во всех казённых учреждениях. То есть, увидеть, что именно произошло по дороге, было возможно, лишь путём проведения манипуляций с прокруткой записи, игр с зумом и тому подобному. Естественно, никто этим заниматься не стал, посчитав, что с педагогом что-то случилось и гости на всех парах бегут к посту охраны за помощью, а не за тем, за чем бежим мы.

— Что там случилось? — вышел нам навстречу один из трёх охранников, покинув свою коробку-проходную.

Вместо ответа ему в лоб упёрлось дуло керамического пистолета-зажигалки по тактильным ощущениям неотличимое от стального.

— Вы понимаете, что вас сурово осудят? — как ни странно, не потерял духа охранник, практически, слово в слово повторив предостережение оглушенного месколко мгновений назад преподавателя.

— Это только если поймают, — удостоил его ответом, развернул затылком к себе и начал двигаться вперёд, прикрываясь им как щитом.

Коллеги моего заложника, наконец, смекнули, что к чему и, конечно же, нажали тревожную кнопку. Но, дабы не подвергать жизнь своего товарища ещё большему риску — подняли руки вверх, демонстрируя поистине ангельское миролюбие.

— Разблокировать двери. Все двери, — уточнил я и ещё сильнее вдавил дуло в затылок моей жертвы.

Охрана повиновалась, стараясь делать всё плавно и медленно, чтобы лишний раз не нервировать психа, решившегося выкрасть ребёнка из спецучреждения. Вертушка, преграждающая проход от пола до самого потолка, получила свободный ход. Я кивнул моим спутникам и те спешно миновали первый барьер. Затем прошёл и я, слипшись с моим заложником, словно собаки на случке.

— Стволы! — скомандовал, как можно более решительным голосом. — Оружие на стойку, рукоятками вперёд! Медленно и без глупостей, иначе я убью вашего коллегу.

Двое свободных охранников мельком переглянулись и, поколебавшись секунду, выполнили моё требование. Я кивнул Лёше, он без слов понял и приватизировал оружие.

— Пошли, — кинул я через плечо Сувориным и те вышмыгнули на улицу. Я же вышел спиной вперёд, все ещё вдавливая в затылок начальника КПП бесполезный кусок керамики. Хотя, как оказалось, не такой уж и бесполезный.

Отойдя от КПП метров на пятнадцать, я отпустил ворот рубашки моего заложника и освободившейся рукой лишил его кобуру привычной тяжести.

— У тебя будут очень большие проблемы, — не опуская поднятых вверх рук, даже как-то слишком спокойно для сложившегося положения, решает обрисовать мне мои перспективы охранник.

— У нас у всех большие проблемы и уже очень давно. Шагай обратно, медленно, лапы держи кверху! Иди к товарищам, они, поди, истосковались уже…

Для убедительности я чуть ткнул его в спину, уже стволом его собственного пистолета, что возымело должный эффект. Заложник медленно побрёл к своему рабочему месту, а мы бросились бежать.

Надо сказать, что отечественная полиция никогда не отличалась особой оперативностью. Ни будучи ещё милицией, ни ставшей военсудполом. Потому, когда послышался вой сирен — мы уже были в трёх кварталах от спецшколы. К слову, мне такой спринт дался гораздо тяжелее, чем моим попутчикам.

Укрывшись в мрачном проулке, они просто стоят и тяжело дышат, опёршись руками на свои собственные колени. Я же буквально захлёбываюсь собственным хрипом. Сползаю по стене, сажусь на корточки. Руки трясутся, лёгкие кажутся мне невесомыми. Их будто бы нет вовсе… Тогда, что заставляет грудь так сильно сжиматься и расправляться вновь? Господи, наверное, меня убьёт не шальная пуля или обязательные работы, где-нибудь в шахте или на захоронении радиоактивных отходов, а мой собственный пропитый и прокуренный организм, взбунтовавшись из-за чрезмерной, в его понимании, нагрузки.

Мне тяжелее всего, но я осознаю — фора, которую нам дали, с каждой минутой будет уменьшаться. Не в силах сказать ни слова, просто машу рукой с зажатым в ней пистолетом, призывая следовать за собой. Запоздало понимаю, что не сокрытое от глаз оружие — не лучший пособник конспирации. С силой поднимаюсь, ноги безбожно ломит, прячу пистолет за пояс. Почему в кино все делают именно так? Почему он не мешает киношным героям и злодеям? Мы, в особенности я, уже не можем бежать быстро, а потому передвигаемся рысью по мелким зассаным переулкам. Каждую секунду я думаю не о том, куда свернуть или как рационализировать маршрут, который, к слову, представляю себе вполне смутно, а о том, как изловчится, чтобы пистолет не вывалился из-за пояса или не провалился в штаны. Трехкратная передислокация его из области паха в область поясницы — ничем не помогает. Какая же, наверное, хорошая вещь — кобура… В конце концов, просто скидываю ветровку и набрасываю её на руку, со сжатым в ней пистолетом. Лёша решил проблему гениально и просто — сложил два конфискованных ствола в Лизину сумку и взялся нести её, чтобы мать не выдохлась раньше времени.

Мы долго петляем по проулкам, пережидаем, снова переходим в ускоренный режим. Я не имею представления, как именно должны вести себя беглецы и по каким принципам ведёт розыск, по горячим следам, военсудпол. И, тем не менее, уже полчаса прошло, а мы на свободе! Всего полчаса, а кажется целая вечность… Вдруг лицо Лизы меняется с просто тревожного, на безумное.

— Димитар! — вскрикивает она.

Димитар — её младший сын. Через несколько секунд замешательства мой мозг даёт мне ответ на вопрос — почему в глазах Лизы истерика? Сложив «два и два» военсудпол придёт за младшим пацаном. И тогда её сердце… Даже не хочу думать.

Я звоню единственному человеку, готовому поддержать меня в любой ситуации. В любой… Сейчас главная проверка этого заверения.

— Серый, мне очень нужна твоя помощь, — говорю я, надеясь, что мою гарнитуру ещё не поставили на прослушку и геомониторинг. Собственно, очень скоро, это станет ясно. Если они уже сложили свои «два и два» то должны были позвонить в УИЦ для уточнения данных.

— Опять? — слышу я ворчливый ответ своего шефа. Ворчливый, но не испуганный. Значит, ещё нет…

— Серый — в последний раз, — обещаю, не зная смогу ли сдержать обещание, — нужно забрать пацанёнка из школы… какой? — отвлекаюсь, спрашивая я у Лизы.

— 51. Проспект Ларина, — быстро отвечает она.

— 51-й на проспекте Ларина, — повторяю её слова. — Зовут Димитар Суворин. И, Серый — выключи гарнитуру. Встречаемся возле места, где различают «дохлых кляч и старых друзей».

— Твою ж мать! — шеф, наконец, приблизительно понял, в какое дерьмо меня угораздило вляпаться.

Я долго сидел и смотрел в окно. С того момента, как мы с Лизой и Лёшей выбрались на нежилую окраину, прошло почти пять часов. Какое-то время я отвлекался на то, чтобы посмотреть, как обнимаются и облегчают своё горе слезами мать с сыном. Сердце сжималось, в горле вставал комок, и я снова устремлял взгляд по ту сторону окна. Мы нашли пристанище на третьем этаже, в доме напротив того здания, что стало утробой нелегально рынка. С этой позиции хорошо просматривался общий для двух построек двор. Хотелось есть, но чувство голода стояло где-то в сторонке, лишь изредка напоминая о себе завыванием в желудке. Конечно, если бы у меня было больше времени — я бы израсходовал весь лимит своей карточки, как продуктовый, так и универсальный, дабы потом обменять необходимые изгоям безделицы на пищу. Однако, времени у меня не было. Я вообще не планировал ничего, что могло бы поставить меня за грань закона. Почему я сделал это? Что меня толкнуло, не то что на шаг, а на прыжок за эту грань? Хотя, наверное, это не совсем правильный вопрос. Точнее, не совсем своевременный. Гораздо актуальнее — что делать дальше?

Я долго сидел и думал над этим и до сих пор сижу, но так ничего и не придумал. На коленях лежит пистолет, который я так тщетно пытался умостить за поясом во время нашего побега. Оружию вовсе не хотелось смотреть глазом своего дула на моё хозяйство, сжавшееся от страха, равно, как и на мою задницу, тоже, к слову, сжавшуюся по той же самой причине. Современная модификация пистолета «Ярыгина». Первые версии были не совсем удачными. Пистолет то и дело клинило, причём так, что, зачастую, привести его в боевое состояние без должного инструментария не представлялось возможным. Со временем дефекты, таки, устранили и несколько усовершенствовали модель. Теперь это была вполне себе надежная машинка с довольно вместительным магазином на двадцать патронов. Патроны, кстати, в трофейном оружии, оказались травматическими. Может потому охранники спецшколы и не попытались оказать сопротивление. А может, просто не захотели. Жить, ведь, хочется всем, особенно когда не знаешь, что у твоего противника на вооружении всего лишь зажигалка.

Воспоминание о сцене на КПП заставило улыбнулся. Что если бы меня раскусили, как тот преподаватель? Даже вздрогнул от мрачных мыслей. Очень уж не хотелось сидеть в подземелье военсудпола и ждать своей участи. Хотя, она и сейчас не ясна. Нападение — очень серьёзное преступление. Насколько активно меня будут искать? Какие силы на это бросят? И… Что с Сергеем? Неужели его поймали? А может он, всё-таки, решил не губить и свою жизнь тоже? Ведь, прося его о помощи, я знал — если он сделает то, о чём я его прошу, то рано или поздно ему придётся за это отвечать. Военсудпол не всегда оперативен и сообразителен, но последовательности ему не занимать. Если начинает разбираться — под суд идут все причастные. Наказание, конечно, разное, в зависимости от степени вины и участия. Однако, кары, как правило, не удаётся избежать практически никому, иногда даже и невиновным.

Наконец я увидел то, что ждал увидеть последние несколько часов. На разбитой временем дороге, вдалеке показался старый «Кадиллак». Чёрный автомобиль ехал довольно быстро и, то и дело, подпрыгивал на кочках и нырял в многочисленные выбоины. Машина въехала во двор и остановилась, чуть скрипнув покрышками о бетонную плитку, которой был устелен внутренний двор. Дверь открылась, и моему взору явил себя Сергей Масловский, собственной персоной. Даже на почтительном расстоянии я заметил его взъерошенность и то, что мой шеф был не на шутку зол.

Я ещё раз окинул взглядом окрестности. Никаких признаков присутствия военсудпола не обнаружил и, на всякий, самому непонятно, какой случай, выдержал минутную паузу и, сделав знак Сувориным ждать меня здесь, покинул наше убежище и устремился вниз по лестнице.

Ступеньки летят под ногами, лишь на последнем пролёте я смеряю свой спешный спуск и выхожу из подъезда, устремляясь навстречу Сергею. Я вижу, что на заднем сидении авто сидит мальчонка. Заметно, что он не на шутку перепуганный. Дружелюбно распахиваю свои объятия и пытаюсь приобнять Сергея, но вместо дружеского похлопывания по спине получаю резкий и сильный удар в челюсть. В глазах на долю секунды темнеет. Земля начинает плясать под ногами, но я пляшу в унисон с ней и сохраняю равновесие.

— Дебил! — слышу, сквозь звон в ушах, рёв своего шефа. — Ты — тупорылый дебил!

Во рту чувствуется привкус соли, приходится сплюнуть на землю то, что скопилось за щекой. Слюна, перемешанная с кровью, не желает расставаться с моими губами, приходится помогать рукой. Это отвратительно, но не так, как вопли моего товарища. Или же бывшего товарища?

— Ты — баран! Просто баран! — продолжает орать Серёга. — Ты понимаешь, что наделал?

— Да пошёл ты! — отвечаю, вконец восстановив равновесие и ясность зрения.

— Ага! Вот и пошёл! За тобой, паровозом! Ты, что не мог посоветоваться?! Мы бы что-нибудь придумали! Что-нибудь более аккуратное!

— Что? Ну?! Скажи, что более аккуратное?

— Хотя бы, момент! — продолжает наступать Сергей. — Можно было бы пацана этого заранее забрать и спрятать. Можно было бы, липовый повод под липовым именем придумать для твоей идиотской диверсии! Много чего можно было!

— Всё равно бы всё выплыло…

— Да, но потом! — почти верещал он. — Ты у меня спросил — хочу ли я расставаться со своей жизнью, а? Той, что была, отнюдь не самой поганой? Спросил?

— Ты же понимал, что всё серьёзно? Ведь так? Мог бы не помогать… Это был твой выбор!

— Да пошёл ты на хер! — буквально вопит он и замахивается, чтобы ударить снова, но я перехватываю его руку, пытаясь выкрутить. Однако, у меня это получается лишь частично и мы вместе валимся на землю.

Сколько мы катались в многолетней пыли, пытаясь придушишь друг друга — сказать сложно. Точно так же, как предугадать, сколько бы ещё в ней копошились, если бы не тоненький, не слишком громкий, но, вместе с тем, властный женский вскрик: «Хватит!»

— Что вы как дети! — продолжила Лиза, когда мы оба обратили на неё свои взоры.

— Спасибо вам, Сергей, — почти ласково промолвила она. — Простите нас. Мы не хотели, чтобы всё та вышло…

Она обвивает своим тонкими руками выбежавшего из машины мальчонку и удаляется в наше временное убежище. Насколько оно окажется временным — никто из нас гадать не берётся. Как известно — в жизни нет ничего более постоянного, чем временное.

Лиза уходит, мы с Сергеем остаёмся сидеть задницами на пыльной земле, прислонившись спинами к чёрной глади металла раритетного «Кадиллака».

— Расскажешь? — коротко интересуюсь, вытирая рукавом кровь, смешанную с пылью с уголков рта.

— Угу, — мычит шеф, прикуривая сигарету. — Я забрал пацана, это было несложно. Хотя, я тогда не до конца понимал, в чём дело. Хотя, понимал, конечно, что ты во что-то влип. Но во что именно — я узнал чуть позже.

— От кого?

— Ну, вот слушай, — развёл он руками. — Я заехал в УИЦ. Сам понимаешь, надо же что-нибудь придумать, чтобы без подозрений свалить. Назначить старшего, нафантазировать повод и так далее. Так вот, пока я разгребался, пацана, кстати, попросил подождать в машине, ну и, для надежности, закрыл — к нам пожаловали из военсудпола. Рассказали про твои приключения, поинтересовались, где ты можешь быть. И про пацана этого, — кивнул он за плечо, в сторону заднего сидения, — мол, кто-то похитил, а это, мол, сын подозреваемой, свидетель, бла-бла-бла… Я понял — хрен они от меня просто так отстанут. Ну, а когда мальчонку найдут — всё, труба! Тут мне позвонили. Просто звонок — херня, короче. Я им — судполовцам: «Минуточку, надо по службе…» В общем, вышмыгнул из кабинета, в подвал на парковку и дёру. В общем, сука ты…

— Извини, — только и нахожу самое простое, универсальное слово, на все случаи.

— В задницу своё «извини» засунь! Чего делать теперь будем? Я ведь, теперь тоже, вроде как, сообщник. Осудят, суки, отправят на утилизацию химикатов каких-нибудь. Кашлять буду, хрен отвалится…

— А на кой он тебе нужен? Поди, уж и забыл, как им пользоваться?

— Да пошёл ты…

Машину мы решили убрать подальше с глаз — загнали за дом, так, чтобы её не было видно с дороги. Сами же поднялись в оккупированную нами квартиру. Надо сказать — на бессознательном уровне, я выбрал весьма неплохую жилплощадь. Комнат было три и в двух из них окна были целы. Лишь в самой маленькой оказался пробит угол стеклопакета, что, в общем-то, несильно смущало, так как на улице стояла довольно тёплая погода. Да и пробоина казалась не столь уж и большой — её легко можно было закупорить простым пакетом, свернув его в клубочек. Полы, в жилых некогда комнатах, устилал ламинат, на кухне лежал линолеум. Все поверхности были, конечно же, исцарапаны, но, в целом, с учётом обстоятельств, это мало кого смущало. К слову, на кухне, нетронутым мародёрами остался небольшой обеденный столик. Скорее всего, его сохранил от посягательств обломанный угол столешницы. Впрочем, на функционал изделия это никак не влияло.

Но, самое главное преимущество этой квартиры перед другими, которые подверглись моему беглому обзору, была входная дверь. Металлическая, прочая. Замок, может и работает, но, само собой, ключей нам никто не оставил. Зато были руки, и этого хватало, чтобы орудовать задвижками-шпингалетами, коих данная дверь насчитывала целых два. Так что, изнутри можно закрываться и не переживать, что нас всех застанут врасплох. Кстати, насчёт возможных путей отступления Сергей предложил подумать сразу же, как осмотрел место нашего пребывания на неопределённый срок. За рабочий, мы приняли вариант передислокации на соседний балкон. Расстояние до него ничтожное, сантиметров в двадцать, а ветхую перегородку, очевидно оставшуюся от былого застекления, мы без труда выломали, что на одном, что на втором балконе. Из соседней квартиры можно попасть в другой подъезд, а оттуда — либо вниз, либо на крышу.

Конечно, в случае попытки нашего пленения, военсудполовцы вполне могли предусмотреть вариант бегства и перекрыть этот путь отступления. К тому же, с улицы пристреливать нас — казалось задачей весьма простенькой. А потому, вскоре, в ходе более детального изучения нашего жилища, был выкристаллизован второй вариант, о котором, наши недруги могли бы догадаться с весьма небольшой долей вероятности. В туалете мы обнаружили пробоину в стене, которая, как выяснилось, отделяла место уединения бывших жильцов от технической шахты, предназначенной для идущих из подвала коммуникаций, а конкретно — водопровода и канализации. Отметив для себя данный факт, мы с Сергеем переглянулись и выломали, поочерёдными ударами ног, достаточно широкий проём, в который без труда мог пролезть человек.

Пришло время теста на профпригодность нашего пути отступления. После долгих споров, кто же должен стать подопытным, мы, в конце концов, решили спор на «камень, ножницы, бумаге». Мои ножницы пальцев сломались о каменный кулак шефа, и лезть пришлось именно мне. Впрочем, поборов страх быть погребённым в толще стен заживо, я вполне успешно спустился в подвал. Стояки водоснабжения оказались как нельзя кстати — за них было удобно цепляться, а отсутствие в них воды, в частности горячей, отсекало шанс получить ожоги. Из подвала оказалось несколько выходов. Один — цивилизованный, являющийся одновременно и входом. А остальные — через окошки, которые, конечно, казались узкими, но вполне годились для того, чтобы ретироваться. Раньше они были зарешёчены, однако, тонкие прутья давно сгнили и путь казался вполне свободен.

Я поднялся обратно в квартиру и доложил о результатах разведки. Моего компаньона они удовлетворили, остальным, похоже, было не до этого. Инъекция адреналина, что их организмы прописали сами себе, уже не действовала, и всё семейство Сувориных сидело понурое, в мыслях о безрадостном будущем.

Я же всегда старался не жалеть ни о чём. А особенно, не жалеть о содеянном. Вот и сейчас, макая корку пресного хлеба в жижу от мясной консервы, жалел лишь о том, что мне не удалось прихватить с собой еды. А вот Сергей оказался прозорливее. Как выяснилось, он уже два года, как возил с собой в багажнике «тревожный чемоданчик» с определённым набором различных необходимостей. Как он сам объяснил, раскрывая свою маленькую тайну — он давно знал, что день, подобный этому, когда-нибудь наступит и придётся бежать со всех ног, точнее — мчать на всех парах своего старенького, но надёжного «Кадиллака».

Ели мы молча. Темы для разговора, казались какими-то неуместными, сколько бы я не перебирал их у себя в голове.

— Игорь, — Сергей, наконец, нарушил почти полную тишину, чуть смазанную лишь звуками пережёвывания пищи, — можно без всяких высокопарностей — зачем ты это сделал?

Тишина стала полной. Все перестали жевать и уставились на меня. Я чувствовал себя, как актёр театра, напрочь забывший текст.

— Не знаю, — признался вполне честно, — просто, так получилось…

— А если подробнее? — не отставал Сергей. — Из-за неё? — кивнул он на Лизу.

— Мам? — уставился на мать Лёша.

— Да, нет, — лишь махнул я рукой. — Не только… Не знаю я, короче. Просто, всё как-то опостылело… Когда увидел, как цинично ломают саму психику детей… Это же дети! Понимаешь? Во мне что-то щёлкнуло. Я больше не смог смотреть на всё это — на то, во что, с нашего молчаливого согласия, превратили наш мир. Это край, это мрак…

— Когда вам кажется, что с нашим миром что-то не так — знайте, вам не кажется, — пробубнил мой товарищ.

— Это, что такое? — удивился я, и незнакомой и, в тоже время, обитавшей в глубинах моего подсознания фразе.

— Это твой отец когда-то сказал, — напомнил мне шеф.

— Чёрт! — хлопнул я себя по лбу. — Отец! Нам надо его найти!

— Я тоже об этом подумал, — признался Сергей.

— А где он? — Лиза проявила, наконец, интерес к разговору.

— Не знаю, — пожал я плечами, — тоже, где-то на окраине. Найдём. Обязательно…

— Мам, — подал голос Димитар, — а это и есть твой друг, — вытянул он в мою сторону указательный палец.

— Да, Дим, это Игорь. А это, я так понимаю, Сергей, — с вопросом посмотрела она на моего товарища и я, с внутренней усмешкой, понял, что ни разу, до этого дня, не виделся с её детьми.

— Ага, Сергей, блин, — буркнул мой шеф, закинув в рот последний кусочек хлеба.

— Так, — хлопнул я себя по коленям, — познакомились? Теперь давайте подумаем о ночлеге.

— Ты о чём? — подал голос Лёша, но тут же получил от матери подзатыльник.

— Не «ты», а «Вы»! — наставленническим тоном преподавателя объяснила она свой поступок.

— Бог с ним! — чуть гаркнул я. — «Ты», «Вы» — какая разница. «На ты» — я даже моложе себя чувствую. Тебя это не касается, — уточнил я для самого младшего члена нашей компании. — Как дежурить будем?

— Дежурить? — удивилась Лиза, Сергей же одобрительно кивнул — мол, мысль здравая.

— Дежурить, дежурить! — убедил Лизу в том, что она не ослышалась. — Мы в незнакомом месте, на нежилой окраине и, уверен, даже телевизионные байки, относительно смертельной опасности этого места, имеют под собой некоторые основания. Так что, ночью надо дежурить. Желательно по очереди. Стрелять умеешь? — спросил я у Лёши.

— Не знаю, — пожал плечами парень. — В кино видел. Сам не стрелял.

— Мы все тут, почти такие же… — успокоил его Сергей.

— Ладно, — взял я роль самопровозглашенного распорядителя дежурств, — ты, пацан взрослый, подежуришь. Ствол доставай. Оба…

— Ствол? — искренне удивился Сергей, который до этого момента был не в курсе нашего оснащения.

— Ага, — кивнул ему, принимая извлечённые из Лизиной сумки пистолеты, — трофейные…

Я проверил магазин, щёлкнул туда-сюда предохранитель, снял обойму, осмотрел патронник.

— Короче, — вставив магазин на место, щёлкнув затвором и поставив пистолет на предохранитель, протянул я оружие юноше, — всё заряжено. Снимаешь с предохранителя — стреляешь. Понял? — парень кивнул. — Только, я тебя умоляю — лишь в том случае, если кто-то, вдруг, на тебя нападёт или неожиданно вломится, что крайне маловероятно. А так — буди всех и всё тут! Уяснил? — тот снова кивнул. — Будем дежурить по три часа. Лёша первый. Сейчас почти десять. До часу, значит. Потом или я или Серый.

— Давай я, — поднял руку Сергей, в которую прошлось вложить второй пистолет.

— Тогда я — под утро. С четырёх до семи. Определились? — окинул я вопросительным взглядом нашу беглую компанию. Лиза, было, хотела что-то возразить, но так и не решилась.

Соорудив из разбросанных по близлежащим квартирам кусков фанеры и картона некое подобие лежанок, мы улеглись спать. И, как ни странно, более сладкого сна у меня не было, наверное, никогда.

Он был настоящим, как бы сказал отец, богатырским, хоть и не таким длинным как бы хотелось. После крепкого похлопывания, сначала по плечу, потом по щеке, с трудом раскрываю глаза, слипшиеся от сладкого сиропа сна без приправы из сновидений. Я поднимаю вверх руку, давая понять, что проснулся — иначе не видно. Из освещения только холодный и тусклый свет луны, падающий из окна. Ему помогает лишь экранчик наручных часов, помогающий осветить путь в комнату, граничащую с коридором — на наш караульный пост. На всякий случай, заглядываю на балкон — чисто. Хотя, кому взбредёт в голову лезть по фасаду на третий этаж? Военсудполовцы скорее взорвут двери, чем будут обезьянничать. Нащупываю ногой ящик, который где-то выискал Сергей и определил его участь, как сидушку для сторожа. Судя по тому, что все целы да здоровы — дежурства юного Алексея и Серёги прошли без происшествий. Хочется думать, что и в этот краткий остаток ночи никому не взбредёт в голову обшарить науш, ничем не примечательную, квартиру.

Я проверил своё оружие, щёлкнул затвором, предохранитель встал на своё боевое дежурство. Оглядевшись, помогая зрению бледным свечением часов, я опустился на ящик и прислонился к стене. Прохлада кирпичной кладки стала неприятно покусывать плоть. Всё-таки дом без жильцов — не дом уже. Просто коробка. Он умирает, остаётся только скелет. Холодный, мёртвый, тот, который дал нам приют.

Мне вдруг представилось, как мы, всей нашей горе-компанией, бредём по снежной пустыне. Мы закутаны в какие-то шкуры, но ледяной ветер дует нещадно, продирает до костей. Всюду снег — под нами, вокруг нас, на много миль окрест, и даже в воздухе его так много, что кажется — не идёшь, а пробираешься сквозь многометровый сугроб. Метель всё набирает силу. Друзья что-то кричат, но ветер уносит звуки и до моих обмороженных ушей долетают лишь обрывки фраз. Очень хочется есть и пить. Я спотыкаюсь, падаю. Поднимаюсь, снова падаю. Встаю на колени и смотрю на снег, зачёрпываю его онемевшими руками, хватаю ледяными губами, проталкиваю в глотку ещё сохранившим остатки тепла языком. Жажда понемногу отпускает. Я оборачиваюсь и вижу только метель. Верчу головой — влево, вправо — то же самое. Я не понимаю, куда делись мои попутчики. Сергей — мой лучший и единственный друг, мой брат, не по крови, но по всему остальному, что только может быть у настоящих, любящих и заботящихся друг о друге братьях. Лиза и её сыновья, которых я знаю всего ничего, но уже успел сродниться с ними. Наверное, это горе. Радость никогда так не объединяет людей, как это делает горе. Оно превращает самых разных людей, самых разных убеждений, в монолит, который может расколоть только беззаботность счастья. Ведь счастье, как правило, у каждого своё. А вот горе бывает одно на всех. И, как показывает история, бывает не так уж редко…

Наконец, собираюсь с силами и встаю. Я вновь бреду сквозь снег, не обращая внимания на то, как безжалостно режут лицо острые, словно микроскопические бритвы, льдинки. Кажется — бреду целую вечность. Не вижу конца, не вижу начала. Иду в бескрайность горизонта, в надежде, что и у бескрайности может быть конец. Пытаюсь растереть замёрзшие уши и понимаю, что не чувствую не только их, но и своих рук. Смотрю на пальцы — они синие и покрытые инеем. Убираю их с глаз, на которые начинают наворачиваться слёзы и тут же замерзающие на ветру. Становится всё хуже. Я устал, так устал…

Я снова падаю, но уже не предпринимаю попыток встать. Сон даст мне силы идти дальше. Надо только чуть-чуть отдохнуть, совсем чуть-чуть… Только заведу будильник. Всего часик… Пытаюсь тыкать в сенсор часов отмороженным пальцем — ничего не выходит. Экран не реагирует на промёрзшую, уже мёртвую плоть… Ну, не беда. Сам встану. Всего часик, всего часик… Я сворачиваюсь в клубочек и закрываю глаза. Ко мне начинает приходить тепло. Чувствую, как оно растекается по организму. Умом понимаю — это отмирают ткани. Но, чёрт возьми, как это приятно…

«Не спи — замёрзнешь!» — раздаётся громогласно над самым ухом и глаза резко распахиваются, словно повинуясь нещадному пружинному механизму. Пистолет падает на пол, а сам я подскакиваю на ящике от неожиданности.

— Твою мать! — невольно вырывается из моей часто вздымающейся и опадающей груди.

— Да, уж… — раздаётся в ушах.

Зрение пока не сфокусировалось и я вижу лишь расплывчатые очертания говорящего.

— Охранник из тебя — так себе, — усмехается голос.

Наконец глаза наводят резкость, и удивление граничит с восторгом.

— Батя, ты, что ли?

— Нет, блин, — усмехнулся Сан Саныч, — военсудпол!

— А как ты сюда попал? — вдруг потянуло сразу выяснить, где же оказалась брешь в нашей, так называемой, «системе безопасности».

— Сына, ты чего? — покрутил отец пальцем у виска.

— Я серьёзно? — почти взвизгиваю я.

— Так, это… — немного растерялся отец, — через дверь. Она не заперта была.

В эту секунду я понял, что мы лишь кучка жалких идиотов, которых этой ночью мог всех перерезать даже скудоумный однорукий и хромой на обе ноги мародёр-инвалид. Этот новый для нас мир забил первый гол в наши ворота. Нам очень повезло, что боковой арбитр по имени Судьба указал на то, что он был забит из офсайда…

Ещё вчера я думал, как вытащить отца из той трясины, в которой он, по своей своевольности, оказался. А теперь я сижу рядом с ним, посреди нежилой окраины, где, по россказням новостийщиков, чуть ли не опаснее, чем в зоне боевых действий и понимаю, что за эти 24 часа я умудрился вляпаться в ещё большее дерьмо, чем то, в которое влез Сан Саныч.

И, самое главное, я даже не жалею. Должен, но не жалею. У меня была неплохая, по нынешним временам, жизнь. Да, я не мог позволить себе лишнего. Не мог шиковать, есть хорошую пищу, ездить на хорошей машине, жить в большом доме или, хотя бы, квартире. Но ведь жил же! Ел, пил, ну, в принципе, и всё… Больше я ничего не делал. Всё было просто, как у всех на ферме, называемой цивилизованным обществом. Я мог быть, меня могло не быть — в мире ничего бы не поменялось. Но я был, я есть. Просто теперь, я есть в другом качестве. В таком же, как и мой отец, как мой лучший друг, как Лиза с её сыновьями, на долю которых выпало это всеобщее безумие. Чьё большее — наше или всего окружающего мира — неясно.

Я сижу и думаю о ветре. Пытаюсь понять природу его изменчивости. Ведь вчера мы все оказались такими похожими на него. Столько лет был бриз и вдруг смена направления, порыв и… И вот мы здесь — сидим с отцом на крыше, поджав под себя ноги, Сергей бродит у края, Суворины, несколькими этажами ниже, приводят наше временное убежище в приличный, насколько это возможно, вид. Сан Саныч что-то рассказывает, но я слишком занят мыслями о ветре и его слова практически не касаются моего сознания. Лишь некоторые фразы цепляются своими коготками за ускользающее внимание, но вскоре скатываются, словно вода с крыши, и падают в бездну подсознания, которое непременно вытолкнет их из себя в момент, когда это будет нужнее всего. У меня так всегда бывает. Так, например, в школе, в самых стрессовых ситуациях я вспоминал то, что и знать не мог. Потом, один знакомый объяснил это, но слишком заумно и путано, чтобы я, как следует, понял. Единственное, что я уяснил — это то, что наш мозг гораздо сложнее и умнее нас самих, как бы это парадоксально не звучало. А потому, иногда сам решает, когда нам следует помочь, а когда оставить хлопать глазами, в которых нет ровным счётом ни одной толковой мысли. У меня бывало и так и эдак, но, всё же, чаще мой мозг меня выручал.

— Мы можем застрять здесь надолго, — наконец донеслись до сознания слова Сан Саныча, а посторонние мысли ушли на второй план. — Мы с тобой и этими, — кивает он под ноги, намекая на наших товарищей по несчастью, оставшихся на третьем этаже, — сейчас, если можно так выразиться, между двумя мирами. Тем, — махнул в сторону города, — куда, по объективным причинам, возвращаться нет резона и другим, о котором толком ничего не знаем.

— А чего там знать-то особого? Ну, изгои — люди, такие же, как мы. Кто беглый, кто от бедности ушёл, потому, что налоги платить нечем. Кто ещё почему-то… Такие же люди. Только как живут, толком не знаем. Но, живут же, верно?

— Не всё так просто.

— Да ну тебя… Не нагоняй жути, — скривился я, — всё нормально будет. Там же целые поселения есть, насколько я знаю. Например, в городках заброшенных, деревнях. Обустроимся.

— Надо сначала разузнать, — качает головой отец.

— Чего разузнать? Куда идти? Так, я тебе сам скажу. Например, в Шахтинске есть, в Аксу. Про Хосту слышал, далековато, правда…

— А ты знаешь, кто там живёт? — чуть повышает голос отец, а я равнодушно пожимаю плечами, мол: «Как кто? Люди». — Ну, так молчи лучше… — продолжает он назидательным тоном. — Не всё так просто, ещё раз говорю. Люди разные бывают. И если в городе все вынуждены притворяться и подгонять себя под общие правила, то тут всё иначе. Я уже успел наслушаться… Думаешь, сидел бы здесь столько времени?

— Я думал, что ты ждал, пока я тебя найду? — искренне удивляюсь его вероломству.

— Ждал, конечно… — смутился Сан Саныч. — Но, и куда идти толком не знал, и до сих пор не знаю. Точнее знаю, но вот, как безопаснее…

— Так — прыгнули в Серёгиного «Кадиллака» и вперёд!

— И тогда нас точно — либо повяжут, либо грохнут!

— Да ну… — усомнился я.

— Вот тебе и «ну». Судпол — ладно. Машина — большая ценность, а законов здесь нет. Сына, здесь не только мародёры бродят, есть много кого похуже. И первая встреча с настоящим изгоями, а не этими «полукровками с рынка», может стать и последней. В новостях, конечно, брешут… Но многие факты реальны. Грабежи, убийства, изнасилования, другие зверства… Свободу, ведь, каждый понимает по-своему. Так что, здесь пока для нас самое безопасное место. Уже, как бы, и не город, но ещё и не заброшенные территории — земли изгоев. Так что — будем думать…

Думать отец решил сам. В принципе, никто не был против, так как идей, по крайней мере, вменяемых, ни у кого не было. А Сан Саныч, как оказалось, даже за недолгое время своего обитания на нежилой окраине, успел много чего разузнать. Вкупе с той информацией, коей он уже обладал до этого, к слову, не сказать, чтобы скудной — он понимал в происходящем вокруг гораздо больше всех нас вместе взятых. А потому, первым делом, после того, как мы за завтраком разделили часть припасённого Сергеем на «чёрный день», он отправился на нелегальный рынок.

В такое время народу там было совсем немного и это было даже хорошо, ведь отца интересовали продавцы, которые, когда торговля шла вяло, были не прочь почесать языками. Он считал, что рынок, на данный момент, единственный доступный и, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах, достоверный источник нужной нам информации. В частности, о географии нелегальных поселений и нравах их обитателей. О нескольких местах он знал и так, но, по тем или иным причинам, они нам не подходили. Некоторые находились далеко, и добраться до них без посторонней помощи казалось делом весьма затруднительным и крайне опасным. В других, до которых вполне можно было незаметно добрести, были весьма дикие, а порой, и дикарские обычаи. Но, главное — многие общины сотрудничали с официальными властями.

Я крайне удивился такому заверению, ведь изгои, априори, были вне закона. Однако, Сан Саныч настоял на полной серьёзности своих слов. Он рассказал, что слышал из вполне достоверных источников — сотрудничество изгоев с тем же военсудполом — вполне обыденная практика. А потому, приди мы не туда куда нужно — нас примут, обогреют, а потом сдадут со всеми потрохами. Собственно, выяснить, где мы сможем чувствовать себя в относительной безопасности, отец и направился. Нам же он настоятельно рекомендовал не высовываться, так как мой проступок в спецшколе вполне себе тянул на то, чтобы серьёзно подойти к моим поискам, а значит и озадачить стукачей-торговцев, на предмет сигнала о моём появлении. Нападение на представителя власти, будь то даже замшелый охранник, считается, чуть ли не смертным грехом. Мне грозит, как минимум, десять лет лишения свободы. А лишения свободы без обязательных работ не бывает, по крайней мере, для простых людей.

Весь фокус в том, что затраты на содержание в тюрьме с 2031-го года легли на плечи самих заключённых. А поскольку, как правило, всё имущество государство конфискует, то единственным способом оплатить своё собственное заключение остаются работы. По закону, они добровольные. Заключённый просто может подрабатывать, одновременно отдавая долг обществу и немного улучшая своё материальное положение. Однако, если осуждённый или кто-нибудь из его родственников или знакомых, не может оплатить пребывание в тюрьме, которое стоит невозможно дорого, то государство обязывает это пребывание отрабатывать. Потому, даже в официальных документах стал фигурировать термин «обязательные работы».

Иногда под суд попадали весьма авторитетные люди. У них тоже конфисковывали имущество, но за них всегда было кому заплатить, поскольку и бизнес и сбережения, как водится, были распределены между родичами и доверенными лицами. А вот простым людям, таким как я, работ не избежать. А это почти всегда значит и неизбежность скорой кончины. Для осуждённых, работ, которые бы не были связаны с риском для жизни и здоровья, попросту не предусмотрено. Направление на прочистку канализационных коллекторов считается большой удачей. По уши в дерьме — вот радость! Противно, но не так уж и опасно. А вот ядерные или химические отходы — это другая песня, которую редко допевают до последнего куплета…

И вот я жду новостей и, уже третий час к ряду, изучаю окрестности с крыши дома, ставшего нашим пристанищем. По левую руку — такая же девятиэтажка, стоит перпендикулярно нашей. Как раз в ней и прорубили кишку нелегального рынка предприимчивые изгои и жители городских окраин. Что? Разве я не говорил о том, что там торгуют и, вполне себе, граждане? Для них это способ заработать на пропитание. Социальное пособие для безработных, как, впрочем, и работа, на которую отправляют с биржи труда, даёт возможность, разве что, послушно отдать эти деньги, расплатившись за коммунальные блага, кои поставляют монополисты, навешивающие на воду, электричество и газ свой ценник. Неуплата грозит трудоустройством, правда на обязательные работы… Так что, многие вынуждены пахать почти задаром, дабы не вызывать подозрений, а потом пытаться наладить дело на нелегальном поприще.

Справа стоит ещё один дом. Он будто продолжение нашего, просто отсечён проулком. При желании даже можно сколотить мостик и перебросить его на соседнюю крышу. Впереди равнина, словно лесная поляна поросшая грибами-домиками. Это трущобы, которые, во времена моего детства, активно расселяли и на этом месте должен был вырасти новый микрорайон. Потом грянул экологический кризис, пришёл голод и, даже циничному большому бизнесу, стало не до строительства жилых кварталов. Так и стоят до сих пор грибки-домики, покосившиеся, неухоженные, ставшие прибежищем для бомжей и просто новоиспечённых изгоев, которые, как правило, какое-то время жили недалеко от своего прошлого мира — города. Так же как и мы…

Я слышал, что многие уходят от безысходного положения в поисках лучшей доли. Когда еды не хватает, а продовольственные лимиты с каждым месяцем всё ужимают и ужимают, каждый раз объясняя это новыми «объективными причинами», слишком многие решаются на поиски новой жизни, а вместе с ней и нового счастья. Со временем этих людей поставили вне закона. Так и появилась полуофициальная формулировка «изгои». «Каждый человек должен отдавать свой долг, взрастившему его обществу» — гласила пропаганда, — «Если же, он не делает этого, то не может считаться его частью. А значит, такой человек асоциален и опасен». Конечно же, речь шла о налогах и не о чём другом. Но превратили этот, выведенный властью, постулат в настоящую программу по промывке мозгов. На изгоев сваливали чуть ли не все беды. От банального повышения уровня преступности, до поистине шедевральных диверсий. Теперь мне и моим спутникам предстоит выяснить — насколько далеко СМИ удалились от правды. Если не слишком, то я впервые начну жалеть о содеянном. Ну, а если… Впрочем, поживём — увидим.

Ведь всё равно город вместе с прошлой жизнью остался там — за спиной.

Вот и сейчас он смотрит мне в затылок, набивая на нём перекрестие мишени, чтобы одним выстрелом невидимого гарпуна вернуть меня в своё прогнившее лоно. Город… Этот, и такие же, как он, поглотили людей, словно ненасытные чудовища, ждущие и жаждущие новых подношений из людских исковерканных судеб. Города засосали в себя почти всё население страны. Деревня умерла. Остались живы лишь те поселения, у которых правители жизни открыли заводы и фабрики. Теперь сельчане просто рабы, трубящие от звонка до звонка за гроши. Раньше, рассказывал отец, был вариант держать подсобное хозяйство, тем и жить. Но теперь эту альтернативу отняли, поставив большую часть видов перспективно животноводства и растениеводства за грань закона. Есть фабрика — будь добр, делай богаче бенефициаров, получай свои крохи, трать, чтобы сделать богаче других бенефициаров. Все детали должны работать, все… Только вот, я и мои спутники, теперь уже не часть этого механизма — сами по себе. И теперь я смотрю вдаль, без мыслей о прошлом, без мыслей о будущем, без мыслей о настоящем…

Я просто взираю на окрестности и не делаю никаких оценок, противопоставлений, суждений и заключений. Просто сижу и смотрю вперёд… Наверное, так чувствовали себя моряки, ходившие под парусом во время полного штиля. Неопределённость — само гнусное и пространное уныние. Второй день на настоящей свободе и уже такой грех. Ведь, уныние — грех, не так ли? Раньше его прогоняли за меня, давая шоу по ТВ, вдоволь выпивки, чужих страстей в СМИ. Теперь всё надо делать самому. Даже прогонять уныние.

Слышу, как на крышу кто-то поднимается, оборачиваюсь. На потрескавшийся от времени толстый рубероид ступает Сергей. По его лицу кажутся понятными, схожие с моими чувства.

— Скучно, не находишь? — усевшись рядом и помолчав с минуту, нарушает он тишину.

— Ага, — охотно соглашаюсь, — жуть…

— Как думаешь, кто сейчас на наших местах?

— В УИЦ? — уточняю и получаю утвердительный кивок. — Ну, на моём, стопроцентно, Олег. Этот фрукт давно меня подсиживал.

— Не, а! — не соглашается Сергей. — Этот, скорее всего, уже моё кресло продавливает. Карьерист, мать его… Наверное, начальству всю задницу вылизал…

— Да, нет. Наверное, твоё кресло усадили продавливать кого-нибудь из кадрового резерва. А Олежка довольствуется должностью старшего консультанта.

— Ну, может и так, — не стал спорить шеф. — Скучно… — принялся он за своё.

— Не трави душу, — махнул я рукой. — Как там Лиза?

— Нормально, — недовольно бурчит Серёга. — Предъявляла мне сейчас за то, что я её пацана младшего скрутил.

— В смысле?

— Ну, вы же сказали «забери из школы». Думаешь, он к незнакомому дядьке сам в машину полез?

— Да, уж. Об этом я как-то не подумал…

— Ой! — скривился он. — Вот, на счёт, «подумал» или «не подумал» — не надо! У меня ощущение, что ты в последние дни вообще ни хрена не думаешь!

Повисла пауза. Мы сидели и молчали. Минута, две, три, пять…

— Скучно… — снова заводит мой товарищ старую пластинку. — Может, виски?

— А есть?

— Есть.

— Так, давай! — обрадовался я, и товарищ бодро извлёк из внутреннего кармана своего поистрепавшегося за последние сутки пиджака двухсотграммовую флягу.

— Ты чего раньше молчал? — с негодованием спрашиваю, отпив немного.

— Повода не было, — пожимает он плечами.

— А сейчас есть?

— А нужен? — раздаётся из-за спины.

Обернувшись мы в негодовании. Пред нашими оторопелыми взорами предстали двоих мужчин. Один лет пятидесяти, в темно-бурых спортивных штанах, заправленных в зимние ботинки, куртке из кожзаменителя — явно не по сезону, и, почему-то в шапке, хотя на улице стоит теплынь. Второй помоложе, наверное, наш с Сергеем ровесник — одет поприличнее. Голубые джинсы, светлая ветровка, такие же светлые, то ли белые, то ли слегка серые кроссовки, правда, всё старое, потёртое. Но главным в их виде мне справедливо показались смотрящие на нас два ствола обреза охотничьего ружья, который сжимал в руках молодой незваный гость.

Мы заворожённо смотрим в чёрные глазницы оружия, в то время как старший бесцеремонно берёт флягу Сергея и, смакуя, выпивает несколько глотков.

— Класс! — блаженно протягивает он. — Ещё есть?

Сергей вертит головой, не сводя глаз со сдвоенного ствола.

— Ну, — наконец подал голос молодой, — чего застыли? Лапки кверху!

Мы поднимаем руки и повинуемся качнувшемуся круговым движением стволу — разворачиваемся к налётчикам.

— Ну, что, ребятки, — чуть шепелявя, довольно забавно и очень вальяжно проясняет ситуацию старший, — вариантов у вас всего два — либо расстаёмся полюбовно, либо — нет. Разница лишь в том, что при первом варианте — все живы и здоровы, при втором — живы и здоровы только мы. Всё ясно?

Киваем в ответ и, как ни странно, у меня начинает возвращаться возможность думать и оценивать шансы…

— Значит так, — старшой назидательно оттопыривает вверх указательный палец, — ключи от машины, и побыстрее!

— Черт! — шипит Сергей.

— О! — подмечает младший. — Владелец нашёлся!

— Бывший владелец, — ехидно уточняет старший. — Бегом! — весело подгоняет он Сергея и тот протягивает ключи. — Мы хорошо начали! — улыбается старший. — Продолжаем. Ну и где вы, господа, ныкаете припасики, а?

— У нас ничего нет, — отвечаю сквозь зубы.

— Ой, да ладно! — машет руками возрастной бандит. — Два дня тут торчите и, прямо-таки, все два дня на крыше? Так, — поставил он точку над «и», — если будем играть в партизан, то и в гестапо поиграем, усёк?

— На третьем этаже, — спокойно сказал я.

— Ты охренел?! — взревел Сергей, но тут же утих, когда ствол обреза упёрся ему в грудь.

— Ладно, Серый, — продолжаю спектакль, и шеф, наконец, понимает, что у меня есть некоторые идеи относительно наших новых «друзей», — жизнь дороже. Идём? — кивнул я старшему и потопал к «скворечнику» входа в подъезд. Только не в наш, а в находящийся в совершенно противоположной стороне дома. Все компания следует за мной.

Спуск в подъезд — наш шанс. Спускаться получится только по одному. К тому же, в той или иной степени, мы будем пропадать из виду, по крайней мере, наши руки. А значит, будет хотя бы малая возможность использовать наш козырь, которого, по всей видимости, по неопытности, нас не лишили в первые же минуты. Не знаю как у Сергея, но у меня при себе трофейный «Ярыгин». Я, наконец-то, приспособился, как следует заправлять его за пояс, найдя подходящий для этих целей «дзен» в натяжении брючного ремня. Ветровка прикрывает поясницу, потому силуэт оружия не просматривается. Вполне возможно и даже, весьма вероятно, Сергей тоже при стволе. Но рассчитывать на это я не мог, потому исходил из варианта с одним пистолетом. Всё-таки фактор внезапности круче любого орудия. Теперь я это знаю на собственном опыте…

Мы подходим к окошку и останавливаемся. Жду приказа — не хочу обострять ситуацию. Но указания всё нет и нет…

— Чего ждём? — не выдерживаю глупой потери времени.

Горе-грабители ужасно не хотят показаться глупыми, но выбора у них нет.

— Думаем, как спускать вас! — раздражённо признаётся молодой.

— В смысле? — добавляю я масла в огонь.

— В коромысле! — кидает старший, и раздражённо кивает на тёмный зев. — Ладно, лезь! Твой кореш здесь постоит, а ты спускайся. Деру дашь — пристрелим.

Я кивнул и скрылся в лазе. Через десять секунд я уже стоял в подъезде на верхнем этаже и сжимал за спиной намокшую от моего холодного пота рукоять «Ярыгина».

— Без глупостей! — крикнул в лаз старший. — Я спускаюсь.

Вскоре он стоял возле меня и усердно думал над своими дальнейшими действиями.

— Ну? — видя его внутренние стенания, подогнал его я.

— Баранки гну! — огрызнулся тот. — Так, ты, — ткнул он в меня пальцем, — на пять шагов отошёл! — кивнул он на лестницу, и я подчинился. — Эдик, кидай ствол!

Эдик спорить не стал и когда его старший товарищ протянул руки вверх, сбросил в лаз обрез.

Времени пока чужое оружие летело два с лишним метра мне хватило, чтобы выхватит из-за спины пистолет, сделать прыжок вперёд и упереть ствол в висок, защищённый от пули лишь натянутой на него вязаной шапочкой.

— Вот, бля… — только и вымолвил старший, с вытянутыми вверх руками и зажатым в них обрезом.

— Ствол! — приказываю почти ласково.

Грабитель не стал сопротивляться и укорочённая версия двустволки оказывается в мой левой руке.

— Чего там? — кричит с крыши младший, которого, как я понял, звали Эдиком.

— Пиздец тут… — опечаленно отвечает старший.

— Чего? — с глуповатой интонацией переспрашивает Эдик.

— Спускайся, — командует «вязаная шапочка», после того как я вдавливаю ствол пистолета ещё сильнее в его голову.

Оказавшись с нами в одной плоскости, Эдик не сразу понял, что происходит. Окна располагались на пол пролёта ниже и свет на нашу верхотуру почти не добирался. Однако, упершиеся ему в живот дула обреза обрисовали ситуацию без слов. Сергей понял немую паузу правильно и слез следом, почти сразу.

— Выкусили, мародёры хреновы! — оскалился он, вынимая сзади из-за пояса свой пистолет и приставляя дуло ко лбу Эдика. Оказывается и у него тоже было с собой оружие, но фактор внезапности обесценил способность применять его «волшебство» у нас обоих. Однако, теперь он же и дал нам отыграть потерянные очки.

Уже через двадцать минут мы сидели в своей облюбованный квартирке и смотрели на двух прикованных к давно холодным батареям грабителей. Старшего, как оказалось, зовут Федя. Федя и Эдя. Становилось не так уж и скучно…

Восемь вечера. Отец вернулся с рынка. Лиза со своими пацанами, за день прилично обустроила наше убежище. Мы с Сергеем успели опустошить его фляжку, плюс ещё, заначеную на чёрный день, бутылку коньяка, спрятанную в глубинах багажника. И вот мы сидим, всей нашей большой разношёрстной компанией и любуемся двумя недобандитами. Они связаны по рукам и ногам липкой лентой, скованы с ржавыми радиаторами прочными узами железных тросиков, которые также нашлись в такой «запасливой» машине Сергея. Вот они — две человекоподобные гусеницы. Даже сорвавшись с привязи, смогут лишь неуклюже ползти. За целый день мы так и не решили, что с ними делать дальше.

Сергей предлагал, просто-напросто, грохнуть налётчиков. Лиза была категорически против. Младший сын гуманистические взгляды матери поддерживал. Старший был настроен более воинственно и выступал на стороне Сергея. Я же снял с себя бремя выбора, обозначив свою позицию как нейтральную, мол, «как все — так и я». Вернувшийся под вечер отец, также не смог разрешить наш спор, так как оказался в полном замешательстве и тоже понятия не имел, что полагается делать при такой щекотливой ситуации.

— Ну и что? Так и будем на них пялится? — в который раз раздражённо вопрошает Сергей. — Скоро ночь! Мало того, что следить, чтобы такие как эти, — кивнул он на пленных, — нас не прирезали, так ещё и за нашими «гавриками» глядеть? Я вам уже говорил…

— Хватит, — чуть гаркает отец. — Живодёр хренов… А вы с ними говорить пробовали? — спросил он у всех сразу и ни у кого конкретно.

Ответа не последовало и он, пожав плечами, встал с пола и подойдя к пленным сорвал с их ртов обрезки липкой ленты. Послышался двойной резкий выдох, а затем глубокий вдох.

— Будете шуметь — обратно пасти заклею! Ясно? — предостерёг их Сан Саныч от воплей о помощи.

Федя и Эдя дружно и часто закивали. Они слышали о предложении пустить их в расход и с учётом того, что данный вариант пока никто в корзину не отбрасывал, были тихими и вообще «пасочками».

— Пить хотите? — первым проявляет участие Лёша, также предлагавший пустить налётчикам-недоучкам кровь.

— Ага, — радостно отзывается Федя. — А поесть — ничего нету?

— Может хоть сублимат какой? — тут же подхватывает Эдя.

— Ха! — хохотнул Сергей, всем своим видом выражая полное недоумение, граничащее с культурным шоком. — Вы видали? Может вам ещё пятки почесать и массаж сделать?!

Наши, с позволения сказать, гости тут же притихают. Им страшно, что неудивительно. Они такие же «головорезы», как и мы, а потому не знают, как поступили бы сами. От того и страшно. Мысли об убийстве есть. Их не может не быть. Ведь нас они были готовы пристрелить — это точно. Но, судя по ним, готовы лишь в горячке, когда выхода другого нет. А так, чтобы методично, с чувством, толком и расстановкой отправить человека на тот свет — не думаю. Слишком они мягкие, что ли… А может, это лишь маска, дабы усыпить бдительность. Может, они только кажутся не страшными. Хотя, навряд ли. Настоящие головорезы никогда бы не допустили таких серьёзных тактических ошибок, что даже дилетанты смогли их обставить. Интересно, кто они вообще такие?

— Вы кто? И чего здесь забыли? — решаю удовлетворить свой интерес не прибегая к уловкам.

— Здрасте… — выдавив улыбку, здоровается Федя, будто мы впервые друг друга увидели. — Я Фёдор, а это, — кивает на подельника, — Эдуард.

— Да, знаем мы кто из вас кто! Биба и Боба вы — два долбоёба! — встревает Сергей. — Не бесите нас!

— Хорошо, хорошо, — внезапно тоненьким голоском, успокаивает Федя разбушевавшегося и хмельного Сергея. — Мы обычные люди. Ну, чуть подзаработать решили. С кем не бывает, правда?

— Правда, — охотно соглашаюсь. — А это, — беру в руки обрез двустволки, — трудовая книжка, так?

— Да ладно вам! — продолжает Федя. — Он даже не заряжен.

— Да ты что? А это что? — переламываю обрез и являю тусклому свету нетронутые бойком патроны.

— Они бракованные, — с сожалением констатирует Эдя.

— Чего? — удивляется уже отец.

— Бракованные, говорю, — настаивает на своём младший грабитель. — Пробку выньте…

Я с недоверием смотрю на «братцев-гусениц», извлекаю из ствола один патрон, а из кармана небольшой раскладной нож и, не без усилий, лишаю красный цилиндрик девственности, которая на поверку оказывается «не первой свежести». Переворачиваю и высыпаю на ладонь соль. Смотрю внутрь — вижу дно. Ни пороха, ни дроби или картечи — ничего. Сергей сначала кудахтает, пытаясь сдержать смех, потом разрывается от хохота. Это заразительно. Ржать, словно кони, начинают все. Особенно смешно нам с моим бывшим начальником — двум вооружённым людям, которых взяли «на пушку» в прямом и переносном смысле. Причём, взяли двое, судя по всему, незадачливых товарищей, неспособных проверить боеспособность своих боеприпасов.

Смех и радость пропитывает каждого. Даже связанные Федя и Эдя, сначала скупо улыбаются, а потом смеются в голос — не напоказ, чтобы вызвать симпатию, а по-настоящему. Такое нельзя изобразить. Смеётся отец, смеётся Лиза, Димитар с Лёшей тоже хохочут, то и дело, смахивая слезы. Как мне на миг показалось — мы счастливы. Вот оно — такое простое, и такое незатейливое это счастье. Впервые за последние двое суток нам стало хорошо, и даже чувство тревоги куда-то улетучилось. Оно, конечно, не исчезло. Просто, наверное, ему тоже стало весело, и оно изменило самому себе, впрочем, все понимают — ненадолго.

Сквозь сон доносится шум возни и неразборчивый шёпот. Глаза чуть приоткрываются и слипаются вновь. Как же сладко спалось. Как же сладко… Подношу к глазам запястье, с усилием проделываю меж век щёлочку. Взгляд фокусируется — маленький экранчик показывает 6:34. Тьма снова застилает взгляд. Ещё можно. Ещё слишком рано, чтобы дать свету взойти на трон. Эпоха тьмы ещё не миновала — можно поспать. Пытаюсь снова погрузиться в оборванные сновидения. Я уже не помню, о чём они были, но знаю — были приятны. Ведь, я проснулся с улыбкой, я это чувствовал и это было прекрасно. Но, снова слышится возня и снова раздражённый шёпот. Звуки из комнаты, где ночевали наши пленники. Там же дежурил Сергей — в этот раз блюсти безопасность под утро выпало ему.

Снова мучительно трудно размыкаю веки и выковыриваю из уголков глаз «остатки сна». На ощупь нахожу лежащий рядом «Ярыгин», снимаю с предохранителя и, наконец, встаю. Делаю несколько шагов и наблюдаю, как Сергей ругается с Федей и Эдей, шёпотом, чтобы не разбудить остальных. Те тоже не превышают заданный звуковой барьер, и даже делают знаки Сергею, чтобы тот говорил потише.

— Вы идиоты? — с выпученными глазами шепчет Федя. — Нет, не так. Вы — идиоты! — меняет он вопросительную интонацию на утвердительную.

— Пошёл ты! Сказки тут мне будешь плести! — огрызается Сергей и даже чуть замахивается пистолетом.

— Тише! — зажмурившись, шепчет Эдик. — Умоляю, тише!

— Чего — «тише»? — спрашиваю всех, превышая заданный порог децибел.

— Тише, прошу, прошу вас, тише! Они услышат! И, пригнитесь… — шипит Эдик, пытаясь изобразить молитву, что получается крайне неубедительно с обмотанными липкой лентой руками.

— Кто услышит? — не обращаю внимания на его истерику, подхожу к окну и осторожно выглядываю.

— Пригнитесь! — умоляет уже Федя. — Вы — кретины! Нас всех тут порешат…

— Да закрой ты пасть уже! — прикрикивает Сергей.

— Тише, умоляю вас, тише, — снова скулит Эдик.

— И ты тоже закрой! — уточняет мой товарищ специально для младшего налётчика.

Выглядывая в окно я вижу пассажирский автобус, метрах с двадцати по диагонали, как раз между нашим домом и тем, в котором расположился нелегальный рынок. Автобус старый, года двадцатого, а может и мой ровесник. Даже с приличного расстояния видны ржавые плеши в корпусе. Спереди и сзади остановились две легковые машины. Тоже «не первой свежести». Из каждой вышло по три человека, ещё около десятка из автобуса, но видно, что не все. Кое-где в окошках просматриваются сонные лица.

— Это что ещё за «гаврики»?

— Валим, валим! — словно мантру твердит Эдик. — Это кочевники! Они нас всех вырежут, к чертям!

— Что за шум? — показалась в двери Лиза, дети и отец — теперь все в сборе.

— Да, вот… — киваю на окно, — граждане какие-то приехали. А эти, — расстреливаю взглядом Федю с Эдей, — говорят, что сваливать надо, ибо данные граждане, — снова киваю на окно, — нас всех порешат. Вот, вкратце, вся история.

— Какая история?! — с вылупленными глазами парадоксально кричит шёпотом Федя. — Это кочевники! Вы, что, совсем дураки?!

— О! — издал короткий звук Сергей. — Нас, похоже, заметили.

— Блин! — взвыл Эдик и принялся сучить связанными ногами. — Развяжите! Развяжите меня немедленно! Я не хочу здесь подыхать!

— Кто-нибудь объяснит, что происходит? — наконец прозвучал первый конструктивный вопрос, озвученный моим отцом.

— Развяжите, мать вашу! — заверещал уже Федя. — Это кочевники — бандиты, убийцы, я не знаю, как вам объяснить! Развяжите, говорю!

— Сюда идут, — обеспокоено констатирует Сергей, наблюдая, как несколько пришельцев направляются к подъезду, устремив взгляды в наше окно.

— Кочевники, кочевники… — бубню я, — цыгане, что ли?

— Марсиане! — истерично выкрикивает Федя.

Эдя же уже даже перестал биться в истерике, а просто сполз на пол и повис на руках, притороченных к старому радиатору.

— Слушайте, а давайте-ка, на всякий случай, собираться, — задумчиво бубнит отец. — Лиза, что есть нужного — быстро сгребай. Еду оставшуюся в первую очередь.

Женщина молча кивнула и скрылась увлекая за собой Димитара. Лёша же остался стоять в проёме и наблюдать за диспутом.

Входную дверь дернули с обратной стороны, задвижки лязгнули о свои упоры.

— Кто там? — спрашивает Сергей слегка дурацким голосом.

— Открывай, — раздаётся из подъезда.

— Зачем? — подаёт голос Лиза, заметно подрагивающий от разрастающегося внутри страха.

— О! Слышал? — снова доносится до нас голос, но уже не так громко. — Там ещё и баба!

— Удачно зашли! — слышим второй, более хриплый баритон.

Растерянно переглядываемся. Первым приходит в чувство отец.

— Ходу! — командует он, подгоняя Лизу, Лёшу, Димитара и спешит в уборную.

— Эй, сучары! Вы чего там, приснули? — доносится вместе с настырным стуком кулака в полусантиметровый металл. — Тащи молот…

Мы ретируемся. План «Б» оказался единственным жизнеспособным. С улицы балкон, с которого имеется возможность перемахнуть на соседний, просматривается. Противников достаточно, чтобы блокировать не то чтобы два, а все пять подъездов. В техническую шахту через разбитую нами стену сначала ныряет Лёша, потом Димитар. Отец помогает забраться в пролом Лизе, поддерживает её за руки насколько хватает длины его собственных, потом скрывается в нашей тайной норе сам.

— Стойте! Стойте, сволочи! — слышим визг Эдика из средней комнаты.

— Освободите нас, Христом-Богом прошу! — раздаётся не менее отчаянный крик Феди.

Скрепя сердце оборачиваюсь, и делаю шаг на голос. Сергей хватает меня за рукав и вертит пальцем у виска.

— На кой хрен они тебе сдались?

— Не могу я так, — бросаю ему в лицо, вырывая руку, — по-скотски это. Иди, — говорю уже через плечо, — я догоню.

Шарю по стене в поисках ключа от замочков на стальных тросиках, приковывающих наших пленников к батарее. Гвоздь, на который Сергей повесил ключ, находится не сразу. Отстегиваю старшего, вкладываю в его связанные руки ключ, резко прохожусь своим карманным ножом по многослойной обмотке лодыжек и запястий обоих пленников. Всё! Я своё дело сделал.

Бегу с туалет и слышу, как раздаётся первый удар. Пришельцы начали выбивать кладку вокруг двери, очевидно, для того, чтобы удобнее было её выломать, прямо вместе с металлической лудкой и не заморачиваться на борьбе с неподатливым, довольно толстым металлом. Ныряю в пролом, чуть не проваливаясь вниз, едва успевая зацепиться рукой за стояк водопровода и упереться ногой в необработанный кирпич шахты. Спуск занимает какие-то мгновения, адреналин — лучший ускоритель. В самом низу неудобно. Трубы идут на изгиб и частично перекрывают путь. Приходится неестественно изгибаться самому. Застрявших нет, значит и я справлюсь. Стараюсь не шуметь. Упираюсь спиной в кладку и толкаю от себя трубы — поддаются. Так потихоньку протискиваю своё тело. Как только ослабляю усилия — стояки пружинят и давят на грудь. Ещё толчок, ещё и вот я в подвале.

Осматриваюсь. Вижу своих — они нетерпеливо и нервно ждут меня. Отец стоит у окошка, которое было выбрано в качестве аварийного выхода и призывно машет рукой. По очереди выбираемся наружу. Вдалеке жилой город. От первых домов нас отделяет четырёхкилометровое поле заросшее сорняком, которому нипочём никакие катаклизмы. Раньше здесь тоже были дома. Их снесли, но вместо них, ничего так и не построили.

Углубляемся в заросли метров на двадцать и падаем на брюхо. Стараемся дышать как можно тише, хотя получается это плохо — все задыхаются от нашего неожиданного спринта. Доносится грохот — наш оборонительный бастион, в виде толстой металлической двери, пал. Если бы пришельцы знали о том, что положение «закр.» от положения «откр.» отделяют всего две, пусть и массивные, задвижки, то они бы не трудились так долго. Хватило бы лома и пары-тройки крепких ребят. Но, истину глаголят — «счастье в неведении…» Правда, в данном случае, наше счастье заключается в чужом неведении.

Лежим, почти не дышим. Слышим впереди шуршание сухой травы. Сергей медленно достаёт из кармана пистолет, я делаю то же самое. Поворачиваю голову назад и понимаю, что у отца оружие было наготове уже давно. Нервы словно перетянутая струна — вот-вот лопнут. Сквозь полутораметровые иссушенные заросли вижу силуэт. Снимаю «Ярыгина» с предохранителя. Он уже готов выплюнуть из своей хищной пасти резиновую пулю, способную вывести из строя противника. Она не убьёт. Но болевой шок блокирует, связывает врага по рукам и ногам, хотя бы на короткое время, которого должно хватить, либо, чтобы добить ножом, либо, чтобы сбежать. Это если враг один. А если…сколько я их там насчитал? Палец ложится на курок и…

— Свои! — слышу голос Феди, от сердца отлегает.

— Какие, на хрен, «свои»? — огрызается Сергей, но по голосу понятно, что на его губах улыбка.

Нас — лежащих на пузе меж жухлых кустов, становится на двое больше. Как бы Сергей не отрицал — он рад, что к нам присоединились наши грабители-недотёпы. Ничто так не объединяет, как общая беда. И ничто так не отдаляет людей друг от друга, как благодать. Видимо, беды и несчастья и были придуманы для того, чтобы человек мог оставаться человеком. «Испытание свыше», кажется, так говорят? Что ж, может они и правы…

Проходит час. Мы лежим, наблюдаем, как в окнах уже не нашей квартиры мелькают силуэты. Поначалу, незнакомые лица всматривались в пустырь, иногда, даже в тот квадрат, где мы укрылись. Тогда мы, не сговариваясь, переставали дышать. Казалось, я слышал биение не только своего сердца, но и лежащего рядом. Проходит второй. Силуэты всё ещё мелькают, а мы всё лежим. Тянется третий, потом четвёртый… Тело затекло, хочется встать, потянуться — нельзя. Время от времени шевелю пальцами ног, чтобы убедиться, что они ещё мне подвластны. То же самое с руками. Перекладываю голову с одной щеки на другую, на коже остаётся рельеф от обломившихся маленьких веточек и камешков. С интересом изучаю рисунок подушечками пальцев, словно незрячий, читая описание к картине шрифтом Брайля. Сам себе улыбаюсь, воображая картинки на своих щеках. Цветок, деревенский домик, собака, а вот нащупал блюдо с курицей, как то, что было в баре… Как же хочется есть. Пятый час. Лежим, боимся поднять головы. Слышим какие-то шорохи в доме, из которого так спешно ретировались. Удаляющегося гула моторов не было — значит, враг не уехал. Лежим, молчим…

— Чего делать будем? — первым не выдерживаю именно я, шёпотом обращаясь сразу ко всем. Кажется, шёпот за сегодня стал нашим привычным тоном.

— Хороший вопрос, — отзывается Федя, — следующий вопрос!

— Не умничай! — шикаю огрызаясь. — Кто это такие, лучше расскажи толком.

— Я же вам говорил — кочевники.

— И что? Нам это ни о чём не говорит!

— Чёрт возьми! Вы как первый день из города… — никто не возражает и Федя очевидно понимает, что попал в точку. — Что, серьёзно? — не верит он в свою догадку.

— Серьёзно. Ближе к делу, — возвращаю разговор в информативное русло.

— Короче, это кочевники — кочевые банды. Они не обитают долго на одном месте — постоянно колесят. В таких местах как это, где рядом торговля — останавливаются, либо на пару часов — поесть, сбыть товар, либо на неделю-две, а может и месяц, если место хорошее. Ну, знаешь, типа отпуска себе устраивают…

— Тут же рынок — цивилизованное, в каком-то смысле место… Им отпор не дают?

— Зачем? — удивляется Федя. — Такие места, как и харчевни или хостелы — мирные. Здесь нейтралитет — никто не воюет. На том же рынке, бандитов, вроде этих, каждый день пруд пруди. Все продают награбленное и никого это не смущает. Главное, чтобы в нейтральной зоне никто не беспределил. За беспредел и наказать могут, причём такие же отморозки, только чтущие порядки.

— А как же мы? Мы же возле рынка практически. Почему нас прессуют?

— Ну, — чуть замялся Федя, — мы же не на самом рынке. Тебя могут ограбить, как только ты выйдешь из подъезда, — чуть мотнул он головой в сторону дома, где шла торговля, — и никто ничего не скажет. Так уж повелось.

— Слушай, — доносится сзади шёпот Сергея, — а чего их военсудпол не прищемит? Вон, какой караван! Это не беглец-одиночка, которого ещё найти надо. Их даже со спутника засечь можно!

— А судполу оно надо? — тихонько усмехается Федя. — Такие банды правительству выгодны.

— В смысле? — жажду я подробностей.

— Ну, они же изгоев простых прессуют? — начал рассуждать Федя. — Прессуют. Страху на пустые земли наводят? Наводят. Таких, как вы, например, властям сдают? В лёт.

— Как это?

— Вот так это! Если ты в федеральном розыске — они тебя, за милую душу, сдадут в ближайшем городе или посёлке, где, хоть захудалое отделение военсудпола есть.

— А их не принимают? — интересуется Сергей. — Они же бандиты.

— Ну, вот такое правосудие избирательное, — констатировал Федя. — Они не мешают. Даже помогают. То, что происходит за пределами городов — власть интересует лишь, как бы сказать так…

— С геополитической позиции, — помог я.

— Точно! — соглашается Федя. — А, на то, что происходит меж теми, кто не в системе — им насрать. Не совсем насрать, конечно, но, кто кого режет — всё равно. Там другие интересы, как я понимаю…

— Слышите, вы, «два интереса», — зашипел Сергей, — делать то, что будем? У меня уже пролежни, наверное…

— Тихо ты! — шикаю на него. — Видишь — разбираемся.

— Ага, — поддакнул Федя, — видишь…

— Я тебе сейчас дам, «видишь»! — грозит кулаком Серёга. — Ты гляди на него…

— Ладно, Серый — хорош! — возвращаю разговор к конструктивизму. — Таки, действительно, что делать то, как думаешь? — интересуюсь у Феди. — Свалят эти товарищи или лагерь разобьют?

— Похоже, понравилось им тут, — озвучивает он свои догадки. — По крайней мере, на ночь похоже останутся.

— А завтра могут уехать?

— Могут. А могут и не уехать.

— Значит так, — подвожу черту, — они же не будут, наверное, поле это прочёсывать? — на всякий случай интересуюсь у более опытных скитальцев.

— Не думаю. Если бы хотели — уже бы давно… — для разнообразия подал голос Эдик. Федя лишь согласно кивнул.

— Ясно. Значит, — продолжаю свою мысль, — ждём темноты и по-тихому валим отсюда.

— Куда? — шепчет откуда-то слева Лиза.

— Не знаю, — признаюсь честно, хотя понимаю, что такой ответ устроит немногих, — но подальше от этих головорезов.

— Я местечко тут недалеко знаю, — говорит Федя, — для ночлега сгодится.

— Так и сделаем, — с облегчением резюмирую. — Возражений нет?

Ответом послужило молчание, которое в данном положении, было конструктивнее слов.

Остаток светлого времени суток тянулся, казалось, целую вечность. Мы долго ждали момента, так как все страдали излишней мнительностью. Нам всё время чудилось, что стемнело ещё недостаточно. Когда освещения хватало, чтобы отчётливо видеть в радиусе метров тридцати, не больше, мы решили — пора. Однако, теперь нам мешал другой фактор — тишина. Как только опускается темнота, возникает ощущение, что сам мир засыпает. Каждый звук слышен резко, чётко, разносится на всю округу. Можно было с высокой долей вероятности предположить, что мы уже давно никому не нужны и никто не собирается нас преследовать. Однако, и исключать возможности, что услышав как толпа пробирается по полю сквозь сухой сорняк, который ломаясь трещит будто падающее дерево, какой-нибудь курящий у окошка кочевник не пустит на звук автоматную очередь, так, для профилактики. Кстати, кочевники, действительно, заночевали в доме, который прослужил нам убежищем целых две ночи. Было жаль с ним расставаться, но расставаться с жизнью было ещё жальче.

Из нерешительности нас вырвал настойчивый наказ отца, который встал, огляделся, сказал «пошли». Потом он, для убедительности и излишней аргументации своих намерений, наконец, начать движение, пнул ногой нас с Сергеем, растянувшихся на пузе и опасавшихся сменить позу. Когда мы все поднялись с земли, он кивнул на Запад. «Поезд, — пояснил он. — Сейчас пройдёт поезд, слышите?»

И действительно, через пару минут тишь нарушил ритмичный стук колёс о стыки рельсов. Он доносился издалека, но с ним была уже не полная тишина. А значит и хруст сухой растительности под неаккуратными ногами чуть размывался на общей звуковой палитре. Мы отошли подальше от дома влево, потом сделали широкую дугу, огибая ещё и соседнее строение, где находился нелегальный рынок — так на всякий случай, и вышли к узкой лесополосе, за которой простиралась полоска давно заброшенных полей, а за ней извивалась река.

Федя убедил нас, что нужно держать путь именно к воде. В тех местах есть, где укрыться от лишних глаз и от возможных погодных капризов. По его заверению, путь должен был занять час-два — это максимум. Пересечь поле, потом небольшой участок ухабистой степи и «вуа-ля» — мы у небольшого прибрежного заброшенного посёлка. На деле, ковыляли мы часа три, ужасно выбились из сил, но, наконец, дошли до нашей точки «Б».

И вот мы встаём на порог того самого убежища, о котором твердил Федя. Перед нами предбанник длинного барака. Другие строения в посёлке, либо, в разной степени разрушены и непригодны для укрытия, либо заросшие сорняком и ядовитой плесенью, вызывающей у человека приступы удушья.

— Это и есть твоё место? — брезгливо спрашивает у Феди Сергей, заглядывая вовнутрь барака, где кипит своя собственная жизнь маленькой общины.

— Тебя что-то смущает?

— Да. Это же бомжатник!

— А вы кто? — окидывает Федя взглядом нашу компашку и усмехается.

Все молчат. Понимают — Федя, по сути, прав. Мы теперь такие же бродяги, как и все, кто копошится в грязи покосившегося барака, а может и хуже. У местных, хотя бы такой дом есть. Все это осознают, но привычки просто так не исчезают.

Мы брезгливо проходим мимо сидящих у стен чумазых людей, стараясь соблюдать почтительное расстояние. Всем противно и мне тоже. А ещё противнее, что я понимаю — в этих людях течёт такая же кровь, как и во мне, но я всё равно не могу подавить своё отвращение и от этого начинаю себя ненавидеть. Ведь, дай им дом, условия, работу с достойной оплатой и они будут ничем не хуже нас — тех, бывших. А может и лучше. А может и мы, через месяц, станем ещё более отпугивающими взгляд, привычный лишь к городскому быту.

Федя ведёт нас вглубь барака. У одной из железных бочек, в которых мерно горят какие-то разномастные деревяшки, народу чуть меньше. Он указывает на свободное пространство. Превозмогая брезгливость, садимся на грязный, заляпанный непонятно чем, пол.

— Спасибо, — говорю Феде, — и тебе Эдик, — киваю младшему горе-налётчику.

— И тебе спасибо, Игорь, — отвечает старший «бандит».

— А мне за что?

— За то, что не оставил там, прикованными к батарее. Знаешь, кочевники редко отпускают на все четыре стороны. Даже если попробовать купить свою жизнь, вероятность того, что, когда выбьют из тебя всё хоть мало-мальски полезное, не прирежут — очень мала. А с нас и брать-то нечего было. Так что точно кирдык.

— Который час? — вдруг спрашивает Лиза.

— Полночь почти, — отзывается отец вытягивая ладони к огню.

— Спать давайте… — предлагает она, скосив глаза на задремавшего на её плече Димитара.

— Давайте, — соглашается Сергей.

— Лиза, Лёша — к огню поближе двигайтесь, — машет рукой отец.

— Нет, спасибо, — кивает она на сидящую рядом с нами старуху, раскачивающуюся из стороны в сторону, будто в трансе, и парня, трясущегося, явно от наркотической ломки, расположившегося по другую сторону бочки, — нам и здесь, у стеночки, хорошо.

— Холодно будет, — качает головой отец.

— Нормально, — упрямится Лиза. — Лето, почти…

Наблюдая за лёгкой полемикой, устало укладываюсь поближе к костру, сворачиваясь калачиком. «Спокойной ночи», — бормочу, закрывая глаза и, почти сразу, проваливаюсь в сон.

Я снова маленький. Снова это чувство, такой искренней и чистой, беззаботности. Такое мягкое и слегка щекочущее нутро, простое и, в то же время, неописуемо многогранное… Такое однозначное счастье.

Я бегу по возведённым стенам недостроенного дома, смеюсь. Мы играем. С кем — даже не знаю. А важно ли это, если есть оно, счастье? Мне так весело. Так свободно дышится. Я взбираюсь на плиту перекрытия, ложусь на живот и заглядываю на первый этаж — никого. Меня не видно, но я решаю спрятаться там, где меня ещё сложнее будет найти. Стены второго этажа выведены на уровень третьего, только перекрытия не проброшены. Кладка по краям выщерблена временем. Как раз достаточно для того, чтобы цепкие детские пальцы нашли опору.

Взбираюсь на самый верх. Стена толщиной в два с половиной кирпича — вполне хватает для того, чтобы скрыть тонкое детское тело от обзора снизу. Ложусь на спину. По-доброму ухмыляюсь. Меня не видно! Снизу посмотрят — пусто. А я здесь! Никто меня не найдёт — я уже победитель! Чуть отодвигаюсь от внутреннего края, чтобы полностью включить свой детский режим невидимки. Ещё чуть-чуть, ещё… Не понимаю, что происходит. Левая лопатка проваливается вниз и я, с ужасом, понимаю, что падаю. Успеваю уцепиться рукой за край. Сначала одной, потом второй. Поражаюсь — какие же цепкие детские руки. Сил хватает, чтобы держать тщедушное тело. Подтягиваюсь, закидываю на плоскость правое предплечье, но тут пальцы левой руки соскальзывают — от кирпича, в который они впились, отламывается край. Я теряю хрупкое равновесие и меня, снова, тянет вниз. В истерике скребу крошащийся рукотворный камень.

Тут справа на стену, тем же путём, что и я, взбирается мужчина. Лицо его сокрыто капюшоном толстовки. Он на полусогнутых ногах подбегает ко мне и протягивает руку, она вся в язвах и коросте. К горлу подступает комок, а внизу живота холодеет. Я ещё яростнее начинаю скрести кирпич, но это не приносит ничего, кроме стёртых в кровь пальцев. В отчаянии я заглядываю в капюшон и вижу своё лицо. Вижу себя, только взрослого, такого как сейчас. Лишь лицо другое, страшное — побитое кожными хворями и с отпечатками невзгод и лишений, выпавших на век, того, другого меня.

Подавив рвотный позыв, хватаюсь за отвратительную руку и оказываюсь на стене, спасённый. Слёзы застилают мои глаза. Я смахиваю их и понимаю, что один, а мой спаситель куда-то исчез. Сажусь на кирпич и закрываю лицо руками. Я плачу сильно и горько. Не оттого, что едва не погиб, а от стыда. Меня сжигает изнутри потому, что я не пожелал принять помощь от того, кого я посчитал хуже себя самого. Мне стыдно, и я ненавижу этого маленького эгоистичного мальчика. Я ненавижу себя. Я сижу роняю слёзы на худенькие острые коленки, роняю слёзы и взрослею…

Будильник я не заводил, шума способного меня разбудить тоже не было, никто не вырывал меня из сна насильно. Я сам, добровольно, открываю глаза, но продолжаю лежать неподвижно. Грязный пол и мою голову разделяет занемевшее плечо. Я сильно отлежал его, рука не чувствуется. Я вижу как в уголке, прижавшись к стене и деревянной перегородке, разделяющий секции барака, свернулись в клубочек Суворины. Лиза укрылась сама и, насколько это было возможно, укутала младшего сына своей вязаной кофтой, а сверху, поверх неё, их грела куртка моего отца. Видимо, он накинул её уже после того, как Лиза и Димитар заснули. Здесь же, положив голову матери на колени, прямо на полу растянулся Лёша. Он не был ни чем не укрывался, но не ёжился и, казалось, чувствовал себя вполне комфортно, по крайней мере, в плане температурного режима.

Чуть скосив глаза вправо, я увидел ноги Сергея, всю остальную часть тела скрыла от моего взгляда бочка, служившая источником тепла. Мой товарищ тоже, изначально, как и Суворины, предпочёл ночевать подальше от греющихся аборигенов, но, по всей видимости, ночью переполз поближе. Холод победил брезгливость. Надо сказать, несмотря на то, что лето вступает в свои календарные права уже послезавтра, по ночам ещё довольно холодно. Я почувствовал это даже во сне, а потому тоже ночью перекатился поближе к бочке. Вообще, наконец, поднявшись и окинув взглядом нашу компанию, я понял, что близость к огню предпочли все, кроме Лизы и её сыновей. «Зря», — подумал я. Холод — штука опасная. Тем более, в нашем положении.

— Проснулся, — звучит откуда-то сбоку.

Протерев глаза и обернувшись, вижу у бочки, чуть ближе к продольному проходу меж секциями, незнакомого мужчину. На вид лет шестьдесят, крепкий. Седой, чуть лысоват, чуть небрит. На ногах старые беговые кроссовки и джинсы, торс скрывает чёрная майка с почти стёршимся неразборчивым рисунком, а поверх неё меховая овчинная жилетка — по нынешним временам довольно редкая вещь.

— Здарасте… — бурчу себе под нос, усилием воли выгоняя из головы утреннюю сонливость.

— И тебе не хворать, — негромко, чтобы не разбудить остальных, говорит незнакомец. — Откуда к нам?

— А вы, собственно, кто?

— Ну, можешь считать меня местным старостой, — без особых эмоций отвечает на, не слишком, но, всё же, дерзкий вопрос. — Так, откуда?

— С окраины, там, где рынок.

— Ммм… — безучастно мычит мужик. — А чего ушли?

— Бандиты, — пожимаю плечами.

— Ясно. А сами-то кто?

— Просто люди.

— Простых людей сейчас нет почти. Простые, вон, — кивает на чумазую парочку, практически вплотную прижавшуюся к бочке у противоположной стены, с уже догоревшими дровами, но всё ещё хранящей некоторое тепло, — третью неделю здесь переламываются.

— Переламываются?

— Ага. Наркоманы. Для «вмазки» людей грабили, теперь скрываются. А вы на наркоманов не похожи. Да и не ходят они такими толпами. Так, чего вам в городе не сиделось? Вы же, системные, это сразу видно…

— Так получилось… — отмахиваюсь и замолкаю. Мне нечего больше сказать и мужик, кажется, это понимает.

— Меня Спиридоном зови, — через паузу нарушает он тишину, — можно просто «Спиртом».

— Спиртом? — удивляюсь. — Бухнуть любитель?

— Сейчас все бухнуть любители. Уже пятьдесят лет поколение «любителей» наша страна воспитывает. Нет, — качает он седой головой, — просто прозвали меня так. Не знаю почему. Может потому, что Спиридон — слишком длинное имя, а все стали такими ленивыми…

— Понял. А я — Игорь, — протягиваю руку и жму широкую ладонь собеседника. — Там, — киваю за плечо, — Сергей, Лиза с сыновьями. Старший — Лёша, младший — Димитар. А это, — указываю пальцем на храпящего Сан Саныча, — мой отец — Александр. Ещё Федя с Эдиком были, но куда-то…

— А, эти… — перебивает Спиридон. — Я их в степь отправил.

— Что значит «отправил»?

— То и значит. Дрова нужны… Хотя, какие там дрова. Так, мелочь всякая…

— Они у тебя работают, что ли?

— Ну, почему же, работают… — уселся он поудобнее. — Работа — от слова рабство. А работать на кого-то — значит быть его рабом. Хотя, ты же из города — часть современного социума. Чего тебе объяснять, всё равно не поймёшь…

— А ты попробуй, — настоял я.

— Игорь, мы живём и помогаем друг другу. Так и было задумано изначально, наверное… В нашем нынешнем мире одни работают, чтобы делать богаче своих боссов, получают гроши и тратят их, чтобы делать богаче других боссов. Это неправильно. А помогать друг другу — правильно. Вот, вы пришли… Вас же никто не прогнал? Не прогнал, — не дожидаясь меня, отвечает сам на свой вопрос. — Мы не спрашивали — есть ли у вас, чем расплатиться за приют. Да, — поднял он ладони вверх, — согласен, это не отель и здесь нет номеров класса «Люкс», но всё-таки… Это помощь. Это то, для чего выкристаллизовалось общество — чтобы люди могли помогать друг дружке и жить не боясь, что кто-то останется один на один со своими проблемами. Для этого и была придумана десятина — прототип нынешних грабительских налогов, чтобы помогать тем, кто в этом нуждается, и строить новый, лучший мир. И во что это превратилось? Что стало с этим миром?

— Его не стало…

— Вот, то-то и оно. Общество разрушило его. А почему? Потому, что стало неправильным, стало поклоняться новым идолам — роскоши, чрезмерному богатству… Общество забыло для чего оно появилось. Мы забыли, для чего появились…

— И для чего же мы появились на этот свет?

— Не знаю. Я, наверное, чтобы приютить вас и всех этих несчастных, — окинул он взглядом барак. — А вы — это вам виднее.

— Философия… — грустно усмехаюсь, понимая, что для большинства вопросов, которые возникают при таких разговорах, все ответы риторические.

— Может быть, — соглашается Спиридон. — Но ведь, она задаёт самые главные вопросы. И всегда задавала…

— Спиридон, — решаю перевести разговор на другую тему, — а ты давно здесь? Я имею в виду, не старостой или как там тебя, а вообще?

— Давно. Всю жизнь.

— Ты местный?

— Ага, — кивает он, доставая из кармана ломтик ржаного хлеба.

Вопросительно кивает, мол, будешь? Прислушиваюсь к своему желудку, понимаю, что да. Спиридон разламывает кусочек надвое и протягивает мне половину.

— Я здесь вырос, — продолжает он, остановив взгляд на какой-то, одной ему видимой точке, — главой хутора этого был.

— Серьёзно?

— Да, — чуть подвывая, протянул Спиридон, — пятнадцать лет. Представляешь? В своё время у нас хорошо было.

— А, что потом случилось?

— А, потом хутор умер. Здесь люди хорошо жили, дружно. Кто в городе работал — каждый день ездил, тут ведь недалёко. Кто на фабрике кондитерской, что у соседней деревни стояла. Но, в основном, все свои хозяйства вели, да на районный или городской рынок излишки свозили. Жили, конечно, не так, чтобы прямо богато, но в достатке. Потом, крестьян и мелких фермеров вытеснили с прилавков, а позже — это даже ты помнить должен, вообще вне закона сделали. А потом фабрику закрыли. В общем, уехали люди. Сначала молодёжь, а потом и кто постарше. Старики поумирали. Из местных здесь всего четверо. Я, баба моя, мужичёк один, да сын его. Всё! Остальные пришлые.

— А ты почему не уехал?

— Дом здесь мой, понимаешь? Я здесь родился и умру, неверное, здесь же.

— А почему все дома порушены?

— Порушили, — пожал Спиридон плечами.

— А кто?

— Строители. Здесь чего-то строить хотели, говорили, по крайней мере. Но, в итоге, пол хутора разворотили и на этом всё кончилось.

— Не бывает так. Ты же — местная власть. «Что-то хотели, да расхотели». По-закону с представителями местного управления обязаны…

— Да-да-да, — рассмеялся Спиридон, — согласовывать, подписывать, собирать собрание жителей и так далее и тому подобное! Ха! Нету больше нашего населённого пункта в документах. Был и нету! Понимаешь? Мёртвый хутор! Его нет, как бы, вовсе. Был, да весь вышел! Так, что — ничего ни с кем решать никто не должен! Да и не решали ничего, ни с кем и никогда! Богатеи всегда делали, что хотели, с благословения ублюдков из областного центра.

— Жуть какая, — передёрнуло меня.

— Да уж, жуть. Ешь хлеб!

Я откусил от ломтика и принялся жевать чёрствый кусок, а Спиридон продолжил.

— Теперь, вот, видишь, народ возвращается. Только не тот, что был — другой. Приходит тот, кого город пожевал-пожевал, да выплюнул. Так и живём. Помогаем друг дружке. Вот, и друзья твои в степь пошли деревяшек, каких, подсобрать. Тепло, оно ведь, ниоткуда не берётся, так?

— Так, — согласно киваю. — А мы вам что-то должны? Дров насобирать или ещё что…

— Здесь никто никому ничего не должен! Эх… — махнул он рукой, — Так ты ни хрена и не понял! Здесь не в долге, а в сознании дело! Вот, друзья твои понимают, что они помогут и им помогут. Это простое, человеческое, как бы это…

— Социальная ответственность, — помогаю с энциклопедической формулировкой.

— Можно и так сказать. Только вот, современное понимание этого термина извращённое. Но, в целом, ты прав, наверное… Так многие живут — те, кого называют изгоями.

— Да? — чуть не поперхнулся я хлебом. — Есть ещё поселения, ну, вроде вашего?

— Есть, да побольше гораздо. У меня так, ночлежка…

— А далеко?

— Есть далеко, есть не очень…

— А ты никогда не хотел туда уйти?

— Хотел. Да и хочу, до сих пор. Но, как же я их брошу? — снова окинул он взглядом помещение. — Здесь не остаются надолго. Неделя, месяц — максимум. Но одни уходят, другие приходят — им тоже нужен приют. Вот, если никого не будет, тогда, наверное, и мы пойдём…

— Расскажешь, где эти поселения. Ведь мы тоже ищем приют… Даже не приют — новый дом.

— Зависит от того, почему вы все расстались со старым, — почти безучастно интересуется Спиридон, хотя я понимаю, что это для него очень важно.

— Я напал на охранников, когда вызволял из спецшколы вот его, — указываю кусочком недоеденного хлеба на распластавшегося на полу Лёшу. — Она, — киваю на Лизу, — его мать, тоже, можно сказать соучастница. И он, — стреляю взглядом в Сергея, — тоже. Мой отец сам ушёл из города — его тоже разыскивают.

— Что ж, не ново, — вздыхает Спиридон. — Вас могут сдать. Некоторые поселения, скажем так, «дружат» с военсудполом. Не официально, конечно…

— Нам это известно.

— Могу посоветовать Старое поселение. Это в ста пятидесяти километрах отсюда. Там честные люди живут. Много беглых, но не беспредельщиков. Достаточно и местных, которые, в своё время, скооперировались, когда деревня стала повсеместно загибаться.

— Большое поселение?

— Человек пятьсот, может. Может уже и больше.

— Ого! — искренне удивляюсь. — И, что власть их не трогает?

— А с них взять нечего! — усмехается Спиридон. — Разве что, за укрывательство преступников осудить. Но, опять же, никому заморачиваться не хочется. Сейчас, ведь, активно ловят только «политических». А остальных, так, если попадутся. Нет, там пока спокойно. Да и не заезжают туда военсудполовцы — себе дороже.

— Это почему?

— Ой, брат, ты совсем дремучий! Ты какого года выпуска?

— Десятого. А что?

— Вроде взрослый, а ни хрена не знаешь… Любое поселение изгоев — это общность готовая защищаться. Поверь, может у военсудпола и есть танки да вертолёты, но они никогда не будут бомбить поселения. Ведь тогда вспыхнет партизанская война и это будет покруче тех спектаклей, что они для вас, горожан, разыгрывают.

— Ты о диверсиях? Например, на складах продовольственных, нападениях на магазины…

— О них, родимых. Это всё цирк, точнее, триллер, чтобы держать народ в страхе. А узды крепче страха и голода нет, и не было никогда. Это самый настоящий терроризм. Правда, не в том понимании, которое нам столько лет навяливали, а в реальном его проявлении. Это, не что иное, как средство управления. Всё просто, как день…

— Слыхал я об этом… — соглашаюсь и закидываю в рот остаток хлебного ломтика. — Как добраться, к этому Старому поселению, расскажешь?

— Расскажу. Покажу, даже. Чуть попозже зайди, вон туда, — вытягивает он руку в направлении дальнего угла барака, — там моя комнатка, там карта на стене есть. А сейчас, извиняй, работа стоит…

— Ты тоже работаешь? Я-то думал, только за порядком следишь, да указания раздаёшь.

— Порядок будет только тогда, когда за ним следит каждый, а не кто-то один! А указания — их здесь не бывает. Каждый помогает, как может. Ты так ничего и не понял…

Он по-отечески добро улыбается, встаёт и, слегка прихрамывая, направляется к выходу.

Чем я могу помочь? А чем они мне? Наверное, мы будем задавать себе эти вопросы ещё ни один раз…

Почти полдень. Наконец-то все проснулись. Никто нас не тревожил и мои соратники по несчастью смогли выспаться, как следует. Мы сидим у той же самой бочки и едим похлёбку. Из чего она сделана никто не хочет знать. И правильно. Я знаю ответ на мучающий всех немой вопрос, но предпочитаю помалкивать и есть с, как можно большим, показным, аппетитом. Мне не посчастливилось наблюдать, как её готовят, ведь встал раньше других и успел кое-что здесь изучить. Суп без мясного бульона — не суп. А самое доступное в здешних местах мясо — это крысы. Если не думать об этих серых зверьках с длинным лысым хвостом, жрущих, в том числе, и дохлятину и переносящих всевозможную заразу, то вылавливая из похлёбки кусочки мяса можно предположить, что это, либо жёсткий кролик, либо мягкая свинина. Нельзя сказать, что суп получился невкусный, хотя и ингредиентов в нём было немного — крыса, какие-то коренья, морковка, и ещё непонятная трава. Но, не думать о главной серой и хвостатой составляющей, практически, невозможно. Кажется, для Спиридона и других местных это уже дело привычки и они вполне могут наслаждаться вкусом. Однако, мне до этого ещё далеко.

Доедаю свою порцию, смотрю на остальных — они не так быстры, так как подозрительность замедляет наполнение их желудков. Пожимаю плечами, мол «чего вы такие хмурые», иду в конец барака. Застаю Спиридона за чтением небольшой книжицы, с ободранной обложкой, так что не разобрать названия. Кивком благодарю за обед. Он же лишь стреляет взглядом по большому алюминиевому тазу, в котором уже лежит целая куча грязных мисок.

— Кидай, — поясняет он. — И своим скажешь, чтоб не оставляли грязную посуду где попало.

— Ага, — киваю я. — Спиридон…

— Называй лучше «Спиртом», — перебивает он, — я уже так привык, что когда слышу своё настоящее имя — будто, с женой разговариваю. Только она здесь меня Спиридоном зовёт. Пусть хоть это, только ей останется…

— Да, без проблем, — охотно соглашаюсь. — Как насчёт показать, где селение?

— Легко, — призывно машет рукой и подходит к небольшому столику, над которым раскинулась пригвождённая к стене карта области. — Вот, смотри, — упирается он пальцем в пересечение дорог к Северо-западу от регионального центра, — Шахтинск. А, если, не доезжая него, чуть вправо, на вот этой развилке уйти, — повёл он пальцем по бумаге, — а потом, где-то здесь, — постучал по тоненькой ниточке-дорожке, — ещё вправо, километров десять — то будете на месте. Короче — не доезжая Шахтинска на развилке направо и ещё километров через десять, ещё раз направо. Там даже указатель должен быть.

— Так, это на машине! А, нам то, как? По трассе, что ли, идти?

— Ну, уж не знаю. Не по трассе — это точно. Можно вдоль, чтобы не заблудится. Можно напрямик. Не знаю, в общем. Уж сами думайте.

— Ясно, — наконец, немного успокаиваюсь. — Есть бумага да ручка? Я начертить хочу, типа схемы, чтоб ничего не напутать. А, то память у меня, — стучу костяшками пальцев по голове. — В общем — нет ей веры.

— Найдётся, — улыбается Спиридон, открывает ящик столика и извлекает оттуда авторучку и старую тетрадку с пожелтевшими от времени и сырости страницами.

Пока перечерчиваю карту интересующей меня местности, Спиридон чуть отдаляется, чтобы не смущать. Черчу как можно подробнее, отмечая ключевые точки, дабы можно было сориентироваться на местности. Почти заканчиваю, когда до слуха долетает разговор «председателя ночлежки» и незнакомого мне мужчины.

— С водой беда, — слышу краем уха слова незнакомца.

— Чего опять? — обеспокоенно интересуется хозяин барака.

— Не идёт. Может пробой?

— Может. Вообще не идёт?

— Вообще.

— Тогда — нет. Если пробой — давление может быть меньше, но течь должна, — размышляет староста.

— Что тогда? — спрашивает мужик.

— Откуда я знаю. Надо смотреть.

— Короче, чего мы мнёмся? Давай — я и сбегаю, — предлагает незнакомец.

— Один? Опасно, — не соглашается Спиридон.

— Чего опасно-то? Уже какую неделю всё тихо.

— Нет. Давай подождём. Вечером Фёдор с Эдиком вернутся. Завтра с утра и пойдёте.

— И что? Вода уже к ужину кончится. Запасов нет, — упирается мужик. — А если там, что серьёзное?

— Давайте, я составлю компанию. Да и Сергей, думаю, не откажет, — поворачиваюсь к ним, нанеся последние штрихи на свою версию карты. — Я же должен чем-то помочь, правильно?

— Не должен, — улыбается Спиридон. — Но если считаешь нужным, мы не откажемся.

— Ну, вот и порешали, — хлопнул я ладонью о ладонь. — Серый! — кричу через весь барак, да так, что на меня мигом уставились все присутствующие, отчего стало неудобно. — Серый, — говорю уже тише и круговым движением руки показываю, чтобы тот быстрее доедал свой обед, который он мучил уже минут двадцать, — дело есть.

Сборы оказались недолгими. После моего предложения о помощи в инспекции здешнего трубопровода прошло минут десять. И вот, мы втроём идём, расчищая, уложенный в неглубокую вырытую ложбинку и слегка присыпанный землёй, толстый шланг. Мы расчистили и осмотрели уже метров триста, проверили все соединения, коих было с десяток — никаких повреждений так не нашли.

— А долго ещё? — капризничал Сергей.

Он изначально был не в восторге от моей идеи по собственному желанию помочь местным обитателям. Не в восторге оставался сейчас.

— Нет, — отзывается мужик, которого, как выяснилось, зовут Женей и он является одним из немногочисленных коренных обитателей. — Метров пятьдесят и скважина. Если и там ничего — то я не знаю! Значит, грунтовые воды закончились, не иначе.

Добравшись-таки к самой скважине, с удивлением констатируем, что шланг просто отсоединён, а вентиль подачи перекрыт.

— Что за херня? — пространно интересуется у небес Женя, почему-то задрав голову вверх и не получив вразумительного ответа, пожимает плечами, накручивает шланг обратно.

— Чё, сушнячок замучал? — раздаётся откуда-то слева.

Одновременно оборачиваемся и видим, как из развалин небольшого кирпичного домика на нас смотрят два автоматных дула.

— Стоим не дёргаемся! — звучит из мрака развалин. Покосившаяся крыша даёт достаточную тень, чтобы скрыть лица.

— Чего надо? — смело выкрикивает Женя. — Грабить будете, суки?

— Пасть закрой, — раздаётся из тени. — Чего с вас брать-то, лошар? Вы же с того бомжатника? — дуло автомата покачивается в сторону барака.

— Да, — отзывается Женя.

Мы с Сергеем переглядываемся. Пистолеты сзади, за поясами. Но прежде чем мы достанем их — нас пристрелят. Да и, к тому же, резиновые пули супротив стали — игрушка. Стоим, слушаем, трухаем…

— Значит, слушайте сюда, чмошники. Мы за вашим сараем чуть понаблюдали — добра у вас, что мышь насрала. А вот генератор, да бочка бензика — имеется. Так вот, слушайте и запоминайте! Завтра в полдень, на это самое место, чтоб притаранили генератор и бензин. Наебёте — пеняйте на себя. Мы вам, сучатам, в водичку яда захерачим — передохнете там все. Или сожжем ваш бомжатник, к ебеням! Запомнили, чуханы? Не слышу ответа!

— Запомнили, — отозвался Женя.

— Воду, то можно включить? — вдруг подал голос Сергей.

— Можно, — чуть хохотнул из тени второй, — пользуйтесь, на здоровье.

Сергей без резких движений подошёл и открыл кран, не сводя глаз с ощерившейся автоматными стволами полуразрушенной постройки.

— Слышь, самый жаждущий, — качнулось одно дуло в сторону Сергея, — часы хорошие. Не подаришь?

Сергей застывает в нерешительности. Из тени раздаётся лязг затвора и это даёт моему товарищу импульс сообразительности. С браслетом хронометра приходится расстаться.

— Положи на колонку и топай, — звучит явно довольный голос. — Всех касается! Топ-топ!

Нас не нужно просить дважды. Начинаем удаляться. Сначала спиной вперёд, держа в обозрении огневую точку, будто это убережёт нас от пули. Отойдя метров на сто, наконец, оборачиваемся и вяло бредём обратно к бараку. Идём молча. Только Сергей время от времени бурчит себе под нос — «Сходили, бля, за водичкой…»

Четыре утра, не спим. Все вместе сидим вокруг бочки, в которой весело трещат, принесённые накануне Федей и Эдей, разномастные деревяшки. Добытчики топлива тоже здесь. Тоже сидят и молчат. Лиза чуть в сторонке, кутает Димитара в какие-то тряпки, собирается в дорогу. Вчера, когда мы пришли с нашей «инспекции», Спиридон опередил наше сообщение о невесёлой новости, своим. «У нас проблемы», — коротко сказал он и указал на Лизу, обхватившую обеими руками Димитара и, прижавшую его к себе, будто боясь, что её младшего сына могут похитить. Оказалось, что у мальчонки сильный жар. Слабый иммунитет, плюс две ночи без должного отопления сказались на слабом здоровье. Лицо парня просто полыхало, а глаза блестели очень беспокойно для всех окружающих, в первую очередь, для матери. Лиза даже хотела идти в город, сдаваться, лишь бы доктора приняли её сына. Однако, Спиридон предложил другой вариант.

В десяти километрах располагался небольшой посёлок. Он образовался, когда построили большой логистический центр. Жили там, собственно его сотрудники. Очень удобно. Свои крепостные, которые никуда не денутся. В этом посёлке, который так и назвали «Логистический», обитало около сотни человек, но самое главное, там был ФАП — фельдшерско-акушерский пункт, где, собственно, работал сам фельдшер. И, по счастливой случайности, оказалось, что Спиридон был с ним неплохо знаком. Так что, после недолгих уговоров доктор согласился принять пациентов. Дорога хоть и не такая уж далёкая, но безопасной её назвать было бы опрометчиво. Потому, сопровождать Сувориных вызвался отец и никаких возражений не принял. Впрочем, теперь я был за него спокоен, поскольку нам предстояли гораздо более опасные испытания.

Наконец, наше ожидание заканчивается, когда в бараке появляется Женя.

— Ну, — нетерпеливо спрашивает Спиридон, — нашёл?

— Погоди, Спирт, — машет Женя рукой, словно отгоняет назойливую муху, — воды дайте.

После нескольких глотков из выданной ему жестяной кружки, усаживается, протискиваясь между мной и Эдиком.

— Короче, трое их. Стволов у них два, — начинает доклад Женя, — по крайней мере, я больше не увидел. Есть тачка. Пикап старый. На нём, по ходу, и хотят нашу бочечку, да «геник» свезти, суки. Хмыри эти обосновались на берегу, где дачи раньше были. Там дом есть крепенький, двухэтажный — вот в нём и засели.

— Это тот, в котором собачья стая была? — утончает Спиридон.

— Он самый. Но, похоже, перебили они собачат.

— А как ты их нашёл? — не выдержал я переизбытка своего собственного любопытства.

— Хм, — даже чуть выгнул грудь Женя, — я же местный. Окрестности знаю. Да и с холма трудно одинокий огонёк ночью не заметить.

— Логично, — одобрительно кивает Сергей.

— Короче, — хлопает по коленям Женя, — дорога оттуда — где-то с километр. Есть несколько подходящих мест…

Вчера, когда мы рассказали Спиридону о раскладе, который предложили нам вымогатели, тот помрачнел, чуть подумал, и однозначно сказал — «Хрен им, а не генератор!» Тогда же начали мозговой штурм. Решили выяснить, где обосновались наши новые знакомые, чем располагают, какова величина враждебной компании. В качестве шпиона выступил Женя, как единственный хорошо знающий окрестности и достаточно молодой, чтобы быть тихим, быстрым и зорким. Со своей задачей он справился. Теперь нужно было понять, как именно решать проблему. Как бы то ни было, становилось ясно, что без физического устранения конкурентов не обойтись.

Когда я снова заявил о своей готовности помочь, Сергей, уже по традиции, оказался не в восторге. И это мягко сказано…

— Ты дебил? На хер тебе это надо? Жить надоело? — вопил на меня Серёга, отведя в сторонку, однако всем слышно было прекрасно.

— Серый, иди на хрен! — не вдаваясь в пояснения своей позиции, ответил я тогда. — Не хочешь — не помогай!

— Нет, я всё понимаю! — не отпускал меня он. — Но это же не дров наколоть или там, воды натаскать! Это, блин, война целая! Оно того стоит?

— А что «того стоит», не подскажешь? — бросил я тогда, сплюнул ему под ноги и ушёл обратно к остальным.

Через час шеф подсел ко мне, положил руку на плечо и сказал то, что в тот момент было самым важным.

— Ладно. Я с тобой, хоть ты и дурак…

— Я рад, брат… — ответил я ему и мы уже вместе стали думать о предстоящем.

Пять утра. Сейчас Лиза с сыновьями и моим отцом должны уже выдвигаться в «Логистический», в то время как мы маемся тревожным ожиданием на своих позициях. Место для продолжения «имущественного спора» было выбрано неплохое. Если всё или, хотя бы, почти всё, пойдёт по самому логически верному сценарию — мы получим большое преимущество. Дорога от дачных участков к хутору всего одна и на въезде перекрыта давно заржавевшим шлагбаумом, откинуть который не представляется возможным. До скважины, у коей была назначена встреча, всего-то метров тридцать. Значит, машину бандиты должны оставить. Есть другой вариант, обогнуть хутор по бурелому и въехать с другой стороны, но риск оставить там колёса слишком велик, потому эта гипотеза была признана нежизнеспособной. Дорога к скважине может проходить по одной из двух улиц. Но, так или иначе, гостям нужно миновать двухэтажное здание бывшей колхозной администрации.

От самой постройки, почти за сто лет, осталось немного. Однако, в советское время строили на совесть, а потому, для укрытия оно вполне годилось. Крыша провалилась, но мы и не собирались прятаться там от снега и дождя. А вот стены, в том числе и второго этажа, остались. Кое-где они обвалились, но это было даже на руку. С обеих сторон здания весьма хороший обзор улиц, как из окон, так и из обвалов кладки. Мы с Сергеем засели, как раз, на втором этаже, в любой момент готовые начать атаку.

Был и второй эшелон. За заборами пустующих дворов, напротив нашего укрытия, что по одной, что по другой улице, схоронились Эдик и Женя. Потому, нам представлялось — куда не пойди наши противники, был реальный шанс что они, приковав своё внимание к нам, пропустят удар в спину. Хотя, мы, конечно же, рассчитывали управиться сами, а резерв, так — на всякий пожарный…

На нашем вооружении были трофейные пистолеты, отобранные у охранников спецшколы и, изготовленные накануне, «коктейли Молотова». Резиновые пули, конечно, не могли отправить наших антагонистов в мир иной, но вполне способны были вывести их из боеспособного состояния, а вот бутылки с зажигательной смесью должны были довершить дело. Убивать мне никогда не приходилось, впрочем, как и Сергею. Но, за последние дни я убедился в том, что далеко не все люди, в равной степени, имеют право ходить по этой земле, впрочем, как и зваться людьми… А потому, я уверен — рука не должна дрогнуть.

Но вот проходит час, второй, третий… Кажется, время тянется бесконечно долго. Сосредоточенность куда-то улетучилась, нахлынула непонятная тоска. Мы наивно думали, что наш враг будет готовиться к опасной сделке, приедет заранее, займёт позицию. Но нет… Никого нет. Только мы, как дураки, сидим и караулим, вместо того, чтобы спать.

Спать… О, да, крошка, давай, смелее. Совсем юная блондиночка по имени Катя садится мне на колени и её упругая попка нащупывает то, что так вздыбило штаны в области ширинки. Она устроилась к нам всего три месяца назад и все эти три месяца я мечтал её трахнуть, но каждый раз после работы, когда за ней приезжал белый «Лексус», я засовывал свои мечты в свою же задницу и шёл заливать глотку. И вот она, такая тоненькая, такая свежая и пахнущая самой страстью, сидит у меня на коленях и ёрзает на моём члене, готовом прорвать несколько слоёв ткани, чтобы познать эту юную плоть.

Катя чуть смещается, тонкие пальчики начинают колдовать с застёжкой моего ремня… «Вставай!» — призывает она бархатным манящим голоском. «Девочка, он уже стоит, и довольно давно», — шепчу я ей в ушко. «Это я вижу!» — говорит она уже не так ласково, — «Просыпайся, баран тупой!» — вдруг шипит на меня, уже совсем не своим голосом и лепит мне звонкую пощёчину…

— Вставай, идиот! — трясёт меня Сергей, вцепившись в моё лицо, словно собака в какую-то старую подушку.

— Охренел! — отшвыриваю я его руку.

— Тихо! — коротко шикает он и кивает на дорогу. — Смотри!

Быстро протираю заспанные глаза. Смотрю на въезд. У шлагбаума, как мы и предполагали, остановился пикап. Ничего особенного, старый УАЗ. Но, для бездорожья — самое оно. От него к нам приближались сразу трое, у всех автоматы Калашникова. У двоих полноразмерные, то ли 74-е, то ли сотой серии, у одного укорочённый.

Наблюдаем, почти не дыша. Видим, как наши оппоненты сворачивают налево. Тихо перемешаемся к противоположной стене. В ногах чувствуется дрожь. Вся уверенность и воинственность испарилась без следа. Слышу лёгкий щелчок. Смотрю на Сергея. Тот кивает на пистолет, зажатый в моей руке так сильно, что пальцы побелели. Понимаю, что надо дослать патрон в ствол. Стараюсь двигать затворную раму так, чтобы та издавала как можно меньше шума. Как ни странно — у меня получается. Серёга приваливается к стене. У обоих бойниц уже заготовлены бутылки с бензином. Хотели топлива — получите! Так мы злобно шутили, когда наполняли тару и заталкивали в горлышки старые тряпки. Теперь уже не до шуток. Хочется сжаться в комок, закрыть глаза и зарыться в пыль в самом укромном уголке. В меня ещё никто не стрелял, но, Боже, как же страшно.

Ничего не понимая, почти падаю по другую сторону пролома от Сергея. Боюсь выглянуть наружу. Кажется, стоит мне показать хотя бы миллиметр своей плоти и я получу свой «заряд бодрости» из Калашникова. Слышу голоса. Бандиты просто идут по улице и болтают, будто прогуливаются по парку, а в руках не оружие, а бутылки с пивом. Голоса всё громче и отчётливее. Наконец, загоняю страх подальше в пятки, чтоб тот вытеснил ушедшую туда душу и на миг выглядываю наружу. Бандиты в десяти метрах. Нужно подождать, пропустить мимо, чтобы стрелять в спину. Не очень благородно, но гораздо практичнее, чем явить врагу свою позицию, до того как будет выпущена первая пуля.

Киваю Сергею. Он всё понимает — надо быть готовым, но ещё не всё… Голоса становятся отчётливее, ещё отчётливее и снова чуть тише. На самую-самую-самую малость. Я понимаю — пора. Но, всё же, жду отмашки товарища и мечтаю, чтобы её не последовало. Господи, как же страшно… Сергей на миг, выглядывает и без слов достаёт зажигалку. Металл скребёт кремень и один из бандитов замедляет шаг.

— Никто ничего не слышал? — спрашивает он у соратников по «бизнесу», в то время, как Сергей поджигает тряпки на четырёх, выставленных батареей, бутылках.

— Чё, перднул, что ли? — ржёт другой бандит.

— Да пошёл ты! — огрызается первый. — Просто, мне кажется…

Он не успевает договорить. Шеф впивается в меня осоловевшим взглядом, моргает. Я делаю вдох, во время которого успеваю попрощаться с этим миром, и мы одновременно высовываемся в проём ровно настолько, чтобы вести стрельбу. Наши пальцы бешено вдавливают курки. Я ничего не соображаю, палю то в одного, то в другого. Бандиты хватаются, кто за живот, кто за ногу, один просто валится наземь. Сергей прекращает стрелять раньше меня. Когда мой пистолет показывает «язык своего дула», первая бутылка летит в корчащихся от боли людей. Вспыхивает пламя. Оно охватывает ноги самого дальнего от нас бандита. Тот начинает извиваться в неповторимом танце, сначала просто от боли, а потом и её нестерпимой стадии. Валится наземь. Летит вторая бутылка. Падает рядом со вторым, но пламя лишь растекается по асфальту. Наконец прихожу в себя и тоже, почти не целясь, швыряю «коктейль Молотова». Попадаю «в молоко» рядом с тем, что уже охвачен пламенем. Сергей запускает ещё одну бутыль и тоже промахивается. Она разбивается и лишь немного бензина попадает на рукав ближнего к нам оппонента. Внизу царит паника. Один бандит горит живым факелом, второй, пытаясь побороть боль от движения переломанных резиновыми пулями костей, силится подняться с асфальта, третий скачет, хлопая рукой по загоревшемуся рукаву толстовки.

— Женя! — кричу во всё горло, и реакция на мой рёв следует, практически, незамедлительно.

Очевидно, наш «резерв» тоже решительно хотел вырваться из мучительного томления в неведении. Из калитки двора, по другую строну улицы, вылетает Женя с топором наперевес. Он быстро окидывает взглядом всю картину и увидев максимальную угрозу в том оппоненте, что пытается сбить огонь с рукава, бросается на него. Бандит сменяет приоритет и успевает перехватить рукоять до того, как лезвие коснулось его лица. Он пытается вырвать орудие и я, не думая, запускаю в голову, которую не успел разрубить Женин топор, то, что было под рукой, точнее в ней — пистолет. Железный снаряд, разжалованный из разряда огнестрельного в метательное оружие, попадает чуть ниже — в шею. Бандит на секунду теряет координацию и этого оказывается достаточно, чтобы наш союзник резким рывком вырвал топор. Налётчик теряет равновесие, валится на землю и Женя, со всего размаха, сминая выставленные вперёд ладони, вгоняет колун прямо в человеческую грудь.

Слышится, как трещат кости, отчётливо видно как брызжет кровь. У меня мутнеет в глазах. Эта картина действует на меня сильнее горящего заживо человека. Я впадаю в прострацию, но, через секунду, меня из неё выводит сразу череда выстрелов. Они звучат от нашего «огненного человека».

— Ложись! — кричит Сергей.

Я падаю ниц, отчего-то понимая, что огонь добрался до места, где у бандита были запасные патроны.

— Женя, ложись! — кричит он вновь, отползая от нашей бойницы.

Канонада прекращается. Поднимаю голову, выглядываю из пролома. Вижу Женю, сидящего под забором и ухватившегося за живот. Вижу ползущего от места бойни бандита.

Забываю про страх. Забываю про то, что он вообще есть, впадаю в безумие. Я ныряю прямо в пролом, падаю на груду какого-то хлама, вскакиваю. Бегу на дорогу, поднимаю автомат. Бандит, видимо забыв про боль, встаёт и, хромая бросается в бегство. Давлю на курок. Не давится! Предохранитель. Снимаю. Снова давлю, снова нет выстрела. Вспоминаю — затвор. Передёргиваю, вдавливаю спусковой крючок, звучит выстрел. Бандит всё бежит. Снова давлю на курок — ничего. Заклинило? В такой момент? Передергиваю затвор, ставлю режим «очередей». Целюсь — спина погорелого бандита на мушке, жму на спусковой крючок. Выстрел и… Всё? Снова клин? Как такое возможно? Гнев застилает глаза. Ищу спину бандита, но её уже нет в зоне видимости. Швыряю автомат оземь. Бегу к Жене. Тот успокаивающе кивает. Убирает руку — багровое пятно расплывается в самом боку. «Кожа» — улыбается он. Царапина, всего лишь царапина! Как же хорошо! Живы, мы все живы и будем живы! Улыбка расчерчивает моё лицо надвое.

Сергей покидает нашу огневую точку и спускается вниз.

— Что там? — участливо спрашивает у Жени.

— Херня! — отвечает тот. — Жить буду!

Серёга осматривает рану и делает вывод, что жить, действительно, будет. Потом визуально изучает трупы, потом наши трофеи.

— Один смылся, — признаюсь в своей неудаче.

— Видел, — кивает шеф. — Что со стволом? — поднимает с земли подведший меня автомат.

— Хрен его знает! Клин, клин, клин… Не думал, что такое, вообще, бывает…

По улице раскатился истерический смех моего шефа, сжимающего в одной руке автомат, в другой «рожок».

— Бывает, Игорёк, бывает! — сквозь смех заверил он. — Особенно, если холостыми палишь!

— Чего? — не понимаю я юмора.

— Игорёк, нас с тобой второй раз развели пугачами!

Подхожу, смотрю. В словах Сергея оказывается лишь доля правды. Автомат самый, что ни есть, «всамделишный». А вот патроны — холостые, с пластиковыми пулями. Затворный механизм, с такими, может работать только в режиме стрельбы одиночными, да и то — только если каждый раз затвор передёргивать. Оттого мои попытки пристрелить убегающего бандита так и не увенчались успехом. Такими же точно патронами были заряжены все автоматы: два АК-74М и АКСУ, который я сразу же забил как «свой личный». А вот фейерверк, так негативно сказавшийся на здоровье Жени, был вызван, вполне себе, боевыми патронами для такого же старого, даже, наверное, старее, чем автоматы, ПМа.

С самим пистолетом оказалось всё в порядке, его магазин не захотел играть роль «хлопушки», а вот коробка с запасными патронами пришла в негодность, бессмысленно израсходовав свой потенциал. Таким образом, наш арсенал пополнился на четыре ствола. Однако, продуктивных выстрелов можно было произвести лишь семь, да и то, из «Макарова». И, тем не менее, мы понимали, что найти боеприпасы, должно быть, легче, чем рабочее оружие, потому забрали всё. Больше ничего полезного у бандитов не нашлось. Разве что, у того, которого зарубил Женя, имелась пачка сигарет, почти полная, что нас с Сергеем, да и самого Женю, весьма порадовало.

Ещё не выветрив из крови остатки адреналина, победным шагом входим в барак. Трупы пока оставили прямо на дороге. Пусть Спиридон решает, что с ними делать. А вот пикап подогнали поближе — поставили прямо у входа. Мы своё дело уже сделали.

Поддерживая Женю под руку, помогаю ему опуститься на одну из, грубо сколоченных из разномастных досок, кроватей. Ещё вчера на ней спала какая-то потрепанная девица, но краем уха услыхав про конфликт с неизвестными бандитами — ретировалась и больше её никто не видел. «Спирт» начинает суетиться вокруг него, но уже через минуту его сменяет жена. Он предлагает помощь, однако, та лишь машет на него рукой, как на непутёвого, приправляя всё «крепким словечком».

Уже привычно садимся вокруг бочки. Ждём. Наконец, приходит Спиридон, неся бутыль с прозрачной, слегка желтоватой жидкостью. Понимаем что к чему, подрываемся за кружками. С трудом находим чистые. Спиридон молча наливает, так же молча выпиваем. Только сейчас понимаю, как сильно устал. Руки, ноги, позвоночник… Кажется, ломит каждую кость в отдельности и всё сразу. Интересно, почему так? Может, мой организм превысил лимит своих возможностей, перенапрягся, а теперь даёт мне понять, что плата за непомерный для него труд тоже может быть непомерной? Смотрю на Сергея, судя по всему, он чувствует то же самое. Вижу, как потирает поясницу и морщась поводит плечами. Тоже выдохся. Воевать часами — удел воинов. Мы — простые люди. Нам и нескольких минут с головой хватило… Спиридон, так же, без слов, наливает по второй. Опять выпиваем. Наконец, различаю вкус. Похоже на водку настоенную на каком-то цитрусе. Не сказать, что вкусно, но и не противно.

— С вашими всё в порядке, — наконец заговаривает хозяин ночлежки. Я-то, в пылу сегодняшней горячки, совсем позабыл о том, что Суворины и мой отец ушли с рассветом. — Ну, почти всё… — исправляется старик. — У пацана пневмония. Хорошо, не двусторонняя. Тогда бы — всё… А так — вытащат.

— Они в безопасности? — опережает меня Сергей с главным вопросом.

— Думаю, да. Но, в любом случае, оставаться долго им там нельзя.

— Это понятно, — согласно киваю, — мы заберём их. Главное, чтобы судпол этого не сделал раньше…

— Насчёт этого не волнуйся, — успокаивает Спиридон. — Там с этим не так жёстко, как в городе. Там судполовцы другие. Не лютуют. Но, если высунутся — могут и прихватить.

— Ладно, — устало соглашаюсь, — это потом. Что сейчас?

— Сейчас? Похоронить бы их… — вздыхает он.

— Это — сами… — подёргивает плечами Сергей. — Мы уже насмотрелись, хватит…

— Понимаю, — кивает Спиридон. — Спасибо, ребята. Если я чем-то ещё могу…

Машу рукой, улыбаюсь. Хороший старик. Жаль, таких осталось мало. Очень жаль. Может, будь таких, как Спиридон побольше, то у нашего мира был бы шанс. Шанс на будущее…

Слышим негромкое шарканье — Эдик вернулся. Видя его, чуть отодвинувшийся от нас Федя, снова подвигается поближе, дабы освободить товарищу место. Эдик, садится у бочки, разводит руками. Без слов понятно, что он потерпел неудачу в своей затее. Несмотря на все уговоры он, сразу после перестрелки, бросился на розыск сбежавшего бандита. Но, либо из Эдика детектив никудышный, либо из бандита беглец хороший, в общем, результата погоня не принесла. Но, хорошо, хоть, жив остался. Кто знает, на какие сюрпризы способен преследуемый. Наш товарищ, конечно, имел весомый аргумент в виде топора, однако на любое действие, как известно, есть противодействие. А с колуном все действия нехитрые. Значит и контрмеры такие же, для коих больших мозгов не нужно.

Эдик выпивает раз, сразу следом второй. Смотрит на Федю — тот улыбается, явно гордясь своим товарищем. А товарищем ли?

— Федя, — не таю своё любопытство, — а вы, случаем, не родственники? — киваю на Эдика.

— А то, как же! — расплывается в улыбке Федя. — Племяш это мой.

— Ну, тогда все ясно, — слегка хихикает Сергей и хлопает Федю по плечу. — Мелкоуголовные наклонности у вас чёрта семейная!

Сначала все молчат. Никто не знает, как реагировать. Высказывание, по своей сути, обидное, но с учётом того, что мы сегодня отправили на тот свет двух человек — однозначность этого заключения становится спорной. Первым кряхтит сам Сергей. Потом Федя. За ними все заливаются настоящим, добрым и таким редким в наше время смехом. Нам снова хорошо. Как это бывает нечасто и как сладки эти моменты. Это и есть жизнь — её жемчужины. Теперь я это понимаю…

Вечер, почти ночь. Все, более ли менее, отошли от дневного потрясения. Помогло спиртное. Периодически у меня перед глазами вставала картина, в центре которой полыхают люди, а вокруг, за всем происходящим, равнодушно наблюдает вся, присущая нашему циничному времени, безысходность. Пару раз вспомнил, как трещали кости, раздрабливаемые лезвием топора — передёрнуло. Но спирт смывает краски с холста. Всё дурное забывается, хоть и на время… Сидим, пьём, хохочем, сыпем на землю жемчужины жизни.

— За победу! — в очередной раз почти орёт раздухарившийся Женя и резко поднимает кружку, окропляя сидящих рядом сорокоградусным дождём.

В нашем уютном уголке собрались все, так или иначе причастные к недавнему преступному подвигу. Сергей, Женя, Спиридон, Федя, Эдик, я. Нам хорошо. Особенно хорошо стало, когда Спиридон уговорил двух пришельцев, что уже неделю у него харчевались, но ничего полезного в общее дело не вносили, похоронить убиенных нами бандитов. А ещё лучше, когда мы с Сергеем, немного поприпиравшись с Женей, выторговали себе пикап и два трофейных автомата. Роль арбитра сыграл Спиридон. Мол, ребята помогли отстоять наше — имеют право. Так что, обитатели барака остались при своём, плюс обрели бесполезный, впрочем, без боевых патронов автомат. О найденном ПМ-е, Сергей умолчал. Об этой находке знал только я и благоразумно держал язык за зубами, дабы избежать ещё одного имущественного спора. Мы сидели у пышущего теплом костра, были хмельны и счастливы…

Вдруг, мне кажется, что откуда-то потянуло гарью. Посмотрел в лица товарищей — лишь у Спиридона читалось некоторое беспокойство. Заглянул в полыхающую бочку, но никаких предметов, способных источать подобный запах не обнаружил.

— Вы не чуете? — не выдерживаю я, обращаясь ко всем сразу.

— Чего? — чуть покачивая хмельной головой, уточняет Сергей.

— Вонь!

— Здесь отовсюду вонь! — хохотнул он. — «Спирт», без обид.

— Да, нет, — привстал Спиридон, — он прав!

— Да, ну вам! — отмахнулся мой шеф. — Вон сколько бочек. Раз, два, три, — начинает он пересчитывать все те, в которых горят дрова, — четыре, ещё наша. Может, резина где, или ещё что…

— Я тоже чувствую! — всполошился Федя. — Может на улице, что?

Я кивнул. Без лишних слов «налётчик-старший» поднялся, пошёл к выходу и скрылся из виду. Переглядываемся, ждём и вскоре видим, как он бежит назад с осоловевшим взглядом, и мы все одновременно понимаем, что праздник закончен.

— Закрыто! Нас кто-то подпёр снаружи! — истерично голосит Федя.

— Ты уверен? — кричит в свою очередь Спиридон.

— Проверь!

Мы вскакиваем и бежим к входной двери. Упираюсь плечом, рядом, то же самое, делает Серёга и Федя — результата нет. Предбанник узкий, но к нам втискивается Эдик. Места, для того, чтобы как следует толкнуть плечом, уже нет и он упирается руками поверх наших голов. Давим, сначала просто, потом враскачку. Результат снова нулевой.

— Выбьем? — предлагает Сергей.

— Сдурел? — крутит у виска пальцем Федя. — Тут доски в три пальца! Хрен мы её выбьем!

С обратной стороны двери слышим плеск и запах бензина. На секунду впадаем в прострацию, но потом понимаем, что к чему.

— Это вам за корешей, суки! — доносится из-за двери. — Я вас, тварей, как свиней, зажарю!

В зарешёченном окошке предбанника стекло разлетается вдребезги и промех прутьев тут же влетает полыхающий скрученный комок тряпья.

— Бежим внутрь! — командую остальным, пытаясь затоптать пламя, но поняв безрезультатность своих потуг, несусь обратно вглубь барака. — Спиридон! «Спирт»! — кричу во весь голос. — Нас закрыли и сейчас подожгут!

Но Спиридон, кажется, не слышит меня — стоит на месте уставившись в потолок.

— Чего ты стоишь? — трясу его за плечо.

— Нас уже подожгли, — с безучастностью в голосе отзывается он. — Крыша…

Смотрю вверх. Не вижу ничего необычного в подбитом тонкими досками потолоке.

— Дым… — говорит Спиридон. — Смотри, — и указывает в дальний угол.

Присматриваюсь и, действительно, вижу, сочащийся меж досок, сизый дымок, будто выдавливаемый в мелкие щели.

— Выход! — снова трясу за плечо Спиридона. — Запасной выход есть?

— Есть.

— Где?

— Там, — кивает за своё левое плечо, в сторону его собственной комнаты. — Но, он закрыт, наглухо…

— На хрена вы его закрыли?

— Чтоб не залез никто. Ведь… — он не успевает договорить. Его перебивает треск дерева.

Потолок, в том самом углу, на который указал Спиридон, обваливается и на чердак поступает воздух. Из пролома вырываются языки пламени. Теперь мы видим и понимаем, что барак подожгли гораздо раньше, чем мы заподозрили неладное. Разбивается очередное одно окно. Меж решёток влетает ещё один горящий клубок, смоченного горючим тряпья.

— Парни! — доносится из одной из секций голос Жени. — Сюда, быстрее!

Бегу на звуки. Пробегаю две секции и вижу перебинтованного Женю стоящего у широкого, зарешёченного, как и все, окна.

— Игорь, тут сбить и всё! — указывает он на петли, увязанные вместе увесистым замком.

— Сюда! — кричу я в проход. — Серый, Федя, Эдик!

Ребята всё ещё пытаются выбить дверь, несмотря на то, что, практически рядом с ними, обвалился потолок, а под ноги швырнули настоящий «огненный шар». — Бросьте её! Сюда!

Первым отозвался Сергей — одарил меня вопросительным взглядом. Призывно и настойчиво машу рукой и он, одёргивая Эдю и Федю, и бросается ко мне.

— Чего? — нервно спрашивает он, преодолев разделяющее нас расстояние.

— Вот, — указываю на замок. — Надо сбить попробовать!

— А открыть?

— Кстати, а открыть? — толкаю Женю в плечо, но тот лишь разводит руками.

Спрашиваем у Спиридона лом, он не реагирует — стоит и смотрит, как вниз летит первое охваченное огнём перекрытие. Женя бросается вперёд, расталкивая нас и бежит прямо в огонь. Мы не успеваем его остановить, зато, внезапно очнувшийся Спиридон, успевает остановить нас.

— Нет, — кричит он, заслоняя проход. — Он или вернётся или нет. Но это его выбор!

— Какой выбор? — кричу прямо в лицо старику. — Вы что, больные здесь все?!

— Оставь его! — одёргивает меня Сергей. — Стволы!

Я понимаю его с полуслова. Ещё раз одариваю полным негодования взглядом Спиридона и бросаюсь к месту наших посиделок. Огонь совсем рядом, а дышать всё труднее — воздух как в бане, только нестерпимо сухой. Начинает кружиться голова, но я собираюсь с силами, сгребаю автоматы и нашу походную сумку. Бегу обратно. Вижу, как Сергей бросает попытки сбить замок найденным где-то молотком и вынимает из кармана куртки «Макаров». Пистолет хлопает дважды. Спиридон помогает отогнуть изувеченную петлю. Через несколько секунд решётка со скипом распахивается.

— Все сюда, все сюда! — выбежав в проход, во весь голос орёт хозяин охваченной огнём ночлежки и машет руками как сумасшедший.

Меня просить не надо. Вслед за Сергеем выпрыгиваю в окно. Спотыкаюсь, падаю на слегка влажную глину, встаю, озираюсь. Вокруг темень. Светлее всего у барака, и метров тридцать окрест. Его крыша пылает, словно настоящий факел, превращающий ночь в предзакатный вечер. Из окна начинают выпрыгивать люди. Я только сейчас понимаю, какая вокруг воцарилась паника. Вот вываливается толстый мужик в ободранной куртке, вслед за ним женщина со слипшимися длинными волосами. За ними выпрыгивает парочка совершенно обдолбленного вида, очевидно живущая в своём собственном мире и воспринимающая всё происходящее, как забавный квест. Следом вижу знакомые лица — Эдик, помогает спуститься Спиридону и Феде. Ему на помощь срывается Сергей, наконец сообразивший, что людям нужно помочь, иначе многие могут попросту переломать себе ноги. Я тоже это понимаю, но стою как вкопанный. Весь этот хаос творился и внутри барака, когда все поняли, что начался пожар. Как мне удалось отстраниться? Может, это снова моё сознание блокировало ненужные для восприятия моменты и оставило лишь то, что могло помочь в спасении его носителя? Какой же он умный, этот мозг…

Поджигатель! Я совсем забыл о нём! Кричу Сергею, подбегаю, без спроса достаю у него и кармана ПМ и на всех парах мчусь ко входу в барак. Вижу наш трофейный пикап. Его водительская дверь открыта. Вскидываю руку с пистолетом, иду вперёд. Снимаю с предохранителя, целюсь, при этом продолжая приближаться и… В кабине никого. Ушёл! Бегу обратно к своим. Вижу, как все они стоят на почтительном расстоянии от барака и смотрят в единственный доступный выход. Выход! Бегу обратно. Вижу швеллер подпирающий дверь. Думаю, убрать подпорку, но понимаю — запущу воздух, будет только хуже, барак полыхнёт вдвое сильнее.

Мчусь обратно, слышу дикий треск. Инстинктивно пригибаю голову и забираю влево — подальше от горящего здания. Раздаётся грохот — это крыша складывается внутрь здания. Оборачиваюсь, на бегу смотрю на то, как погибает второе наше прибежище. Всё к чему мы прикасаемся гибнет… Мы, как проклятье. Как чума… Как… Не успеваю додумать. Спотыкаюсь, лечу кубарём сбивая какие-то хлипкие, непонятно для чего выставленные колышки. Пытаюсь мысленно выругаться, но не успеваю даже этого. Чувствую удар головой обо что-то твёрдое. Дальше — такая мягкая и обволакивающая тьма…

Открываю глаза, смотрю в небо. Оно уже не такое тёмное, а серое, давящее. Пытаюсь повернуть голову, упираюсь виском во что-то холодное. Скашиваю глаза — кое-где поржавевший, но, в общем и целом, покрытый синей краской металл. Несколько раз моргаю, дабы привести зрение в порядок. Оглядываюсь. Сначала прихожу в замешательство, но уже через секунду понимаю — я в кузове пикапа. Ощупываю голову — болит. Натыкаюсь подушечками пальцев на повязку. Сухая. Значит всё хорошо. Мою возню слышат, кузов покачивается и из-за борта выныривает лицо Сергея.

— Что такое? — озвучиваю первое, что приходит мне на ум.

— Ничего, — пожимает он плечами. — Помнишь, как ты с мотоцикла в 13 лет полетел?

— Помню, а что?

— Ну, вот, тебе, на этот раз, мотоцикла не потребовалось, — ехидно посмеивается мой друг детства. — Конкретно ты, головой, в пенёк от бывшего электрического столба вписался. Зачётно, так!

— Не нарадуешься? Лучше встать помоги…

— Э-э, нет, брат. Полежи ещё. Тем более — рано. Да и лучшего места, чтобы прикорнуть, всё равно больше нету.

— Сгорел барак?

— А то! Ты же сам видел, как полыхал…

— Серый, одного не могу понять — нас же этот крысёныш подпалил, правильно? Он же в машине был — я видел открытую дверь. Чего он наш трофей обратно не забрал? Тачка — ценность знатная. Особенно здесь…

— А-а, ты об этом… — чуть скривился он. — Я так и думал, что этот крендель за пикапом придёт, ну и, чуть в зажигании покопался…

— Сломал, что ли?

— Ага, — растянул он улыбку на всю рожу.

— А починить сможем?

— Попробуем… — пожимает плечами и, не прощаясь, ныряет за бортик.

Снова закрываю глаза. Начинаю проваливаться в сон, в надежде на то, что хотя бы он будет светлым…

Когда я снова открыл глаза, то улыбался. Глупо, по-детски, но было так уютно… Голова, конечно, шумела, но присутствовало ощущение легкости и, отчего-то, хорошее настроение. Откуда ему взяться? Непонятно… Возможно, из снов, тех, что приходят под самое утро и, как правило, не запоминаются. Только там минутное счастье может существовать не отдельно от обстоятельств, а вместе с ними, дополняя друг друга. Отрыв от реальности. Как круто, но несовременно…

Наконец поднявшись, я огляделся. От барака остались голые стены, с обильно подведёнными копченостью туши глазами-окнами. В остальном, всё как прежде. Правда, различных вещиц, на вроде, выставленных на свежий воздух сушиться после мытья, кастрюль и другой посуды, развешенных на верёвках сырых застиранных простыней, вязанок сухофруктов, которыми был увешан небольшой столбик — обломок детского турника. Удручающая картина… Вижу знакомые лица — Сергей, Спиридон с супругой Еленой, Федя и Эдя, все сидят у разведённого костра, греют кости после ночи, проведённой без крыши над головой.

— Как дела? — спрашиваю, присоединяясь к компании.

— Как дела?! — усмехается Сергей. — Я же говорил — он серьёзно головой стукнулся…

— Присаживайся, — не обращая внимания на язвительные замечания моего товарища, приглашает Спиридон.

Его супруга протягивает мне кусок хлеба. Только сейчас я обратил на неё внимание. Раньше, почему-то, я её просто не замечал. Наверное, потому что тех, кто постоянно трудится и не видно вовсе. Ведь у них нет времени рисоваться и рассказывать о себе. Елена — довольно милая, пожилая женщина. Наверное, немного моложе мужа. Но гадать насколько именно не берусь, а спрашивать неудобно. Ей может быть и сорок пять и все шестьдесят, настолько усталые у этой женщины глаза. Глаза человека, прошедшего всё, что может пройти простой человек, чтобы остаться человеком. Глаза простой женщины, глаза праведной мученицы…

— Спасибо, — кротко благодарю. — А где все? — спрашиваю не найдя взглядом никого, кроме сидящих у костра.

— Нет больше никого, — пожал плечами Спиридон.

— Как? — недоумеваю, вспоминая вчерашнюю толпу. — Человек двадцать же было? Мужик, алкаш по виду, нарики эти молодые, баба, какая-то и другие? Где все?

— Ушли, — вместо хозяина отвечает Федя.

— Бросили тебя? — недоумеваю, глядя на Спиридона.

— Ну, почему же… — поёжился он. — Просто у них свой путь, у меня свой…

— Бросили, короче, — настаиваю на праведности своего суждения.

— Ну, если хочешь, пусть так…

— Я так и думал. Эта шваль не заслуживает хорошего обращения и не заслуживала никогда. Ты с ними цацкался, кормил, поил, а чем они тебя отблагодарили? Просто свалили, когда стало худо…

— Ну, почему же «свалили», — усмехнулся Спиридон, — не все же… Вы, вот, остались. Игорь, смысл не в том, чтобы как можно больше человек сказало тебе спасибо, смысл в том, чтобы не оставить без помощи тех, кто в этом действительно нуждается. Ты к этому придешь, я верю…

— Да, херня всё это!

— Согласен, — поддакивает Сергей.

— Хороший ты мужик, Спиридон. Наверное, потому и говна всякого не чураешься, — философствую, стараясь не поперхнуться сухими крошками. — Жаль, мир у нас сплошь из говна, да просвета нет. А говно, оно знаешь, как болото засасывает, глубоко-глубоко. Всю жизнь будешь всяким мразям сопли подтирать, а они тебе…

— Да негде уже подтирать! — перебивает Спиридон. — Всё! Нет барака. Наверное, это знак…

— Что уходить пора?

— Да, наверное… — вздыхает старик. — Всё равно — эти годы были тяжёлыми, но хорошими. Да, Лен? — супруга чуть улыбнулась, и устало кивнула. — Мы много сделали хорошего. Вам, вот, помогли, между прочим. А вы нам. Жаль только, что всё так обернулось… Может и вправду — знак?

— Да сколько можно про этот знак? — нервно вклиниваюсь, понимая, что забыл спросить о важном. — А где Женя-то? Он, что — тоже ушёл?

— Ушёл, — тронул меня за колено Федя, — ушёл…

— Чего-то вы недоговариваете. Или мне кажется? — окинул я всех хитрым взглядом.

— Помнишь, я говорил, что у Жени есть сын? — наконец заговорил Спиридон, я кивнул. — Его звали Ваней и он очень болел. Не так как все мы, иногда… Он был болен с рождения. Гидроцефалия… Вообще, без должной терапии такие дети не живут долго. Ваня жил. Но, уже года три, я ни разу не засыпал, что не услышать как ребёнок просит своего отца убить его. Он просил об избавлении… Его дал случай.

— А Женя?

— А Женя воспользовался этим случаем, чтобы не винить себя всю оставшуюся жизнь… Он не вышел из огня. Я думаю, он обнял Ваньку и…

— Понятно, — обрываю его.

Чувствую — ещё немного и уголок глаза станет влажным. Сначала немного, потом сильнее и сильнее. А потом, сухую кожу щеки разделит надвое солёный росчерк. Не нужно… Не сейчас…

— Ладно, — хлопнул Сергей Спиридона и Федю по коленям, — что дальше? Кто куда?

— Нет, — сухо встреваю, проглатывая подступающий к горлу комок и не давая никому сказать ни слова, — неправильный вопрос, Серый, неправильный… Кто с нами?

Вижу, как Серёга подкатывает глаза, но чуть заметная улыбка выдаёт его согласие с моим решением. Мы все остались без дома. У кого-то он был со всеми удобствами, и в нём даже не воняло, у кого-то было то, что было… Какая разница? Теперь, перед этим серо-свинцовым небом мы все равны. Мы все изгои. Мы все свободны. Мы все ищем новый дом…

Уже за полдень, но солнце светит всё так же уныло, как и ранним утром. Видимо, ленится, словно весь трудовой люд. Ведь после обеденного перерыва, когда внутрь попадает очередная порция энергии, предназначенная для того, чтобы лишённый выбора индивид, разум которого, с самого детства, заменило коллективное сознание, и оттого зовущийся индивидом, лишь по привычке, продолжил дорабатывать свой день. Но после обеда не хочется работать. Хочется тратить полученную энергию на то, что действительно хочется, на то, что имеет смысл… Очевидно, солнце такое же асоциальное, в глубине своей пламенной души, как и все мы. Не хотим работать — хотим жить каждый день, а не только редкие выходные… И я живу, теперь живу… Лучше или хуже? — вопрос, на который я не могу дать себе ответа. У меня нет своей бетонной коробки, нет рабочего поводка с ошейником, за ношение коих, я получаю свою пайку. Нет одинаковых, словно ксерокопии дней. У меня нет статуса законопослушного гражданина… Жалею ли я? Может быть. Хотел бы всё вернуть назад — однозначно, нет. Ведь, если раньше за меня уже всё решили, на много лет вперёд, расписав мою жизнь по строчкам и пунктам, обязательным к выполнению, то теперь у меня есть вера в будущее, которое может стать лучшим, чем прошлое. А ещё я знаю, что отныне свою судьбу пишу только я. Обстоятельства лишь добавляют штрихи, но моё авторство никто не заберёт.

Сейчас я еду в неизвестность. Со мной, такие же, жаждущие нового, потому что у них не осталось ничего старого. Мы сидим плечом к плечу, набитые в старый пикап-УАЗ, как рыбки в консервах из детства… Того самого детства, когда каждый мог позволить себе есть просто рыбу, а не фарш из костей и органических добавок. За рулём Сергей. Чертыхается, материт все вместе и каждую деталь по отдельности, в нашей «новой старой машине». Его можно понять, после «Каддилака»-то, в котором он заставлял автотехников вылизывать каждый винтик. Рядом Елена — женщину мы пустили вперёд, чтобы та не жалась на заднем сидении. Жмёмся мы — четверо взрослых мужиков. Посерёдке, пытаются отвоевать друг у друга пространство для локтей, Федя и Эдя, справа Спиридон, охает от того, что внутренняя ручка двери на каждой кочке пинает его в бок. Слева, сразу за Сергеем, я, прижался щекой к окошку и смотрю как, то и дело, подпрыгивая, мимо меня проплывают некогда прекрасные пейзажи. Заливные луга, колосящиеся поля, мелкие речушки…

Наверное, таковой бы была картина лет двадцать назад. Теперь — пустошь и сушь. После того, как на главной водной артерии построили ещё один крупный гидроузел, чтобы судоходный бизнес мог по-прежнему везти свою прибыль на танкерах и, при этом, не тратится на новые плоскодонные суда, земля начала умирать. Об орошении полей, не говоря уже о затоплении поймы, где нерестилась рыба, не стало и речи. Воды, уже больше десятка лет, хватает, чтобы худо-бедно обеспечивать питьём города. Потому, туда и начали активно переселять люд, чтоб не распалять нужный для судоходства ресурс на сёла и деревеньки. В итоге получилось то, что получилось. Мелких рек не стало. Не стало многих лесов, не стало зверя. Вообще, не стало многого…

Вот и сейчас, едем и думаем — чего не стало. Для Сергея, в первую очередь, «Кадиллака»… Но, кто-то ещё может потерять то, что пока ещё есть… А потому, вместо того, чтобы пробираться на Старое поселение, едем к «Логистическому». Само собой, мы не могли не забрать отца с Лизой и её сыновьями. Правда, Спиридон, созвонившись с тамошним врачом, который согласился помочь, не обнадёжил нас скорым прямым путём. Обстоятельства складывались не так, как бы нам хотелось, даже в мелочах. По телефону, глава ФАПа обрисовал ситуацию в общих чертах — Димитар должен остаться у него на какое-то время, но не без нюансов… Подробности при встрече. Встреча — за посёлком.

Всё время мы ехали, сторонясь основных дорог, по которым могли также передвигаться патрули военсудпола, да и просто «бдительные граждане». Набитый людьми пикап с нехитрым, но обильным житейским скарбом в непокрытом кузове — не самая бесподозрительная инсталляция. Наконец, так никого и не встретив по дороге, мы выбрались на небольшой холмик, с которого открылся вид на посёлок и окрестности.

— Вон туда! — указал пальцем Спиридон на заброшенную ферму, примерно в километре от крайних домов посельчан.

Снова едем. Уже через поле, по широкой дуге огибая хутор. Мы как на ладони, но хозяин сгоревшего барака, почему-то уверен, что на нас всем наплевать. Может потому, что он простой гражданин, не пожелавший покидать свой дом и оставшийся на отшибе социума. А мы преступники, которых, в руках властей, ждёт скорый суд и суровое, но, конечно же, «справедливое» наказание. Тем не менее, рискуем. Озираемся, будто это поможет, в случае чего, мгновенно укрыться от любопытных глаз. Трухаем…

Наконец, добираемся до места, загоняем пикап в полуразрушенный коровник. Крыши нет, в одной из стен большой пролом, но для того, чтобы схоронить от лишних глаз наше средство передвижения — сойдёт. Выходим, разминаем затёкшие ноги и спины. Чуть задорно переглядываемся — приехали. Пусть, лишь на перевалочный пункт, но приехали же… Почти все разбредаются по ферме, в поисках нужных безделиц — проводов, цепей, может, каких-то брошенных инструментов, в общем, всего, что может пригодится в дороге. Я халтурю. Присаживаюсь на бревно, которое кто-то заботливо приволок к стене коровника, закуриваю. Благо, этого дела в «тревожном чемоданчике» Сергея оказалось на целую роту. Можно сказать, что шесть блоков сигарет, наравне с уже давно съеденной пищей, пока казались венцом прозорливости моего товарища.

— Угостишь? — кивнула на пачку, тихо подошедшая супруга Спиридона.

— Пожалуйста, — протягиваю ей, призывно открытый картонный коробок. — Я думал — вы не курите.

— Курю, но редко. Когда совсем нервы ни к чёрту… Я присяду? — вежливо интересуется, прежде чем опуститься на импровизированную скамью. Само собой, утвердительно киваю.

— Елена, извините за нескромный вопрос. Спиридон говорил, у вас есть дети. Где они?

— В городе. В Москве.

— Давно?

— Лет пятнадцать как… Сначала сын уехал. Потом и дочь к нему.

— Спиридон только сына упоминал, да и то вскользь…

— Это на него похоже. Он старается о них не думать. О дочери особенно…

— А вы?

— А я — тоже.

— Почему? Если не секрет, конечно…

— Отчего же… Это его дети. Не мои.

— У вас нет общих детей?

— Нет…

Она говорит слишком беззаботно для того, чтобы показное казалось истинным. Я, даже не слухом, а скорее самим сознанием слышу в её голосе, где-то глубоко-глубоко, грустные нотки. Пытаюсь додумать самостоятельно, но женщина сама обрывает затянувшуюся паузу, и моей фантазии можно пока отдохнуть.

— У меня не может быть детей. Так уж судьба решила…

— А эти — от прошлого брака?

— Опять не угадал. Сын — приёмный. Когда стало понятно, что у нас ничего не получается — усыновили, но родным он так и не стал. Особенно мне… А дочка, это другая история…

— Занудная? — пытаюсь добавить ироничную нотку, но терплю фиаско.

— Отнюдь! Это Спиридон так, в своё время, переговоры с соседним хутором провёл… Съездил, поганец! А через восемь месяцев прибежала активистка-передовичка, мол, знакомься с дитём, папаша…

— Круто, — только и нашёлся я.

— Ещё бы, — усмехается Елена. — Сначала, конечно, в истериках билась, а потом… Перемололось, мукой стало…

— Вы, это… — запоздало смутился я. — Извините, если что.

— Да брось ты! — машет на мои смущения рукой. — Дела давно минувших дней, приданье старины глубокой…

— Воркуете? — с довольной лыбой на лице обозначил себя, выруливающий из-за угла коровника Федя. — Смотрите, что нашёл!

Видимо, Федя решил сохранить интригу подольше и всё-таки показал, что именно он нашёл, только когда приблизился почти вплотную и выдержал драматическую паузу. Смерив нас с Еленой взглядом он, наконец, достал из кармана своей ободранной куртки небольшой картонный прямоугольник. Мне отсвечивает, меняю угол зрения чуть отодвигаясь в сторону и вижу икону. Точнее, фото, простое, заламинированное, как календарик.

— И что? — не понимаю его восторга.

— Как, «что»? Это же икона!

— Ну, и?

— Ну, на торпеду, например, примастим. Будет как оберег…

— Дурак ты, Фёдор, как тебя там, по батюшке…

— Можно просто — Фёдор, — чуть погрустнев, но всё равно довольно весело парирует Федя.

— Так вот, дурак ты — просто Фёдор. Какой оберег? Вот эта картонка? — щёлкаю грязным ногтем по зажатой в Фединой руке карточке.

— Эта, — уверенно кивает он. — Это, кстати, Николай Угодник — покровитель путешественников.

— Ну, спасибо, что просветил. Ты и вправду веришь во всю эту чушь?

— Почему чушь?

— Потому! — встаю, возвышаясь над невысоким Федей. — Потому, что у Бога не может быть бизнеса. У Бога, если он, конечно, справедлив, не может быть прислужников, которые трахают детей! А как ты думаешь — угодно Богу, чтобы его слуг, тех, что рясы понацепляли, возвышали словно его самого? Что скажешь, верующий?

— Ты вырос в городе — я в деревне. Это два разных мира. И церкви, очевидно, у них разные. Какой ты помнишь свою?

— Какую свою?

— Ну, — замялся Федя, — возле дома, например.

— Я не помню возле дома. Зато помню главный собор…

— И, что же ты помнишь?

— Пасху, — признался я автоматически, так как яркое воспоминание, буквально, само всплыло в моём сознании. — Я помню — мы с отцом решили пойти на праздничную службу. Ну, точнее, он решил. Говорил, надо, хотя бы знать свои традиции, а уж чтить их или же нет — каждый решает сам. Помню, как при входе в храм, ещё задолго до начала службы, выстроилась большая очередь, целая толпа. Причём, действительно, задолго — часа за два, наверное…

— Для людей это событие, — кивает Федя.

— Да, событие. Но мне запомнилось не это. Я запомнил, как приехал митрополит. Толпа растянулась далеко от входа в храм и, с наплывом народа, заняла практически весь внутренний двор. Люди были веселы, они радовались празднику, радовались друг другу, даже дождю радовались. А потом, у ворот, потеснив толпу, остановился чёрный «БМВ». Не помню уже какой серии, но очень крутой такой джипак. Люди начали роптать, мол, «что такое, здесь люди, куда прёшь» и тому подобное. Через несколько секунд, выбежали какие-то «попята» и начали распихивать народ и джип, потихоньку, по сантиметру вкатывался во двор. Потом, в дело вмешалась полиция — тогда она ещё так называлась. Эти ублюдки начали просто впрессовывать людей друга в друга, кого-то даже дубинками лупили — я не видел сам, но слышал звуки. А народу деваться некуда. Столько собралось, что некуда этой жиже из людей вытекать — везде понаставили железных переносных заборов — все как в клетке. В общем, мы с отцом как-то удачно так в забор вжались, он меня собой прикрыл, чтобы не раздавили, а я выглядываю из-под его плеча. Смотрю — менты народ прессуют-прессуют, наконец спрессовали так, что джип проехать смог мимо собора, к какому-то зданию, наверное, канцелярии или что там у них… Пригляделся — поп выходит. Жирный такой, дородный. А потом, когда на службу всё-таки пробились, смотрю — тот же поп перед алтарём стоит. В общем, митрополит это оказался. Представляешь? Он сидел и смотрел, как для того, чтобы его брюхо провезли лишние двадцать метров, людей калечили. Тот, кто о человеколюбии говорил! О взаимопомощи, о любви, о добродетели! Потом у отца спрашиваю: «Пап, как так?» А он пожал плечами и говорит: «А вот так!» Было мне тогда восемь, и было это в 2018-м. После я в церковь не ходил…

— Печально… — вздыхает Федя, по отечески хлопает по спине, кивает на бревно, предлагая присесть. — Знаешь, у нас всё по-другому было.

— Что, тачка поскромнее? — грустно усмехаюсь и закуриваю.

— Нет, просто, по-другому… Как-то раз забрёл в хутор паренёк, совсем потерянный… Штаны, рубаха — всё рваное…

— Это, не ты случаем был? — просовываю палец в дырку на рукаве его куртки и упираюсь в плечо.

— Нет, не я, — отвечает он, негрубо хватая меня за запястье и извлекая палец из найденной им норки. — Так пацан тот, ничего не помнил — ни кто он, ни откуда… Ещё говорил с трудом. Это даже не разговор, а так, набор звуков был. Но людей понимал. Не знаю, как понял, или кто подсказал, в общем, когда набрёл на наш хутор — пришёл к церквушке нашей и сел подле. Вроде как ночью это было. Наутро, кто на службу шёл, подумал — попрошайка какой объявился. А потом наш отец Сергий увидел, к себе отвёл. Накормил, в баню сводил, одежду дал. В общем, пацанёнок так у него и остался. Со временем он его грамоте выучил, только вот говорить тот толком и не мог. Так — отдельные слова да звуки. Когда пацан у нас появился, ему на вид лет шесть было. Столько же он у отца Сергия и прожил. Поскольку никто не знал, кто пацан да чей, его так и звали Сергеевым. Вроде как фамилия получилась. А потом отец Сергий умер. Сердце… Тогда хоронили всем хутором — хороший он был, любили его. И когда отпевать надо было или молитву какую прочесть — некому читать уже было, как оказалось. Что-то бабки побубнили, те, что Сергию в церкви помогали, да и опустили гроб в могилку, прикопали. Бабы некоторые, даже всплакнули, чуть. В общем, похоронили, уходить стали. Идём уже, значит, и слышим, голос позади. Оборачиваемся — сидит Сергеев над холмиком, руки сложил и молитву читает. Все так и одурели! Кто-то даже перекрестился. Чудо, не иначе? В общем, с того дня защебетал пацан, и не только молитвы. Моя сестра тогда его к себе взяла. Вот такая история…

— Слушай, — вдруг осенило меня, — а ты это не про Эдика, случаем? Он же твой племянник, как я слышал…

— Про него, — чуть улыбнулся Федя.

— Эдуард Сергеев… — нарочито протягиваю. — Слушай, а почему «Эдуард»?

— Не знаю, — развёл он руками, — сестра так решила. Знаю, что сына очень хотела и даже имя подобрала — Эдик. А у неё одни дочки шли…

— А ты… — хитро кошусь на Федю. — А ты не брешешь, случаем?

— Да, вот те крест! — размашисто крестится Федя, впрочем, не без улыбки. Потому, как именно понимать его ответ, я так и не разобрался. Просто махнул ему, мол — «Да, ну тебя…»

— Эй! — послышался голос Спиридона. — Едет…

Мы все высыпали посреди фермы и молча смотрели, как прямиком через иссушенное поле, поднимая столбы пыли, едет бежевый седан, подпрыгивая на кочках.

— А это точно он? — интересуюсь у Спиридона.

— Точно, — кивает старик, — так по-дурацки, только он может ездить…

Автомобиль и вправду ехал весьма своеобразно — плохо входил в повороты, наезженной, еще многие годы назад, грунтовой дороги, игнорировал колею, периодически наезжая на маленькие, образовывавшиеся на земле валы, от чего рисковал перевернуться. В общем, машина, всем своим поведением демонстрировала явную неискусность своего водителя. Через несколько минут автомобиль остановился в нескольких метрах от нас и из него вышел смуглый мужчина лет сорока пяти.

— Как здоровье? — добродушно вопрошает Спиридон.

— Не жалуюсь, — улыбается тот и крепко жмёт его руку.

— Знакомься, — чуть отходит в сторону старик, — Фёдор, Эдуард, Сергей, Игорь. Ну, жену мою ты знаешь…

— Моё почтение, — делает небольшой реверанс незнакомец, имя которого Спиридон озвучивает с явным запозданием.

— А это — Шимун.

— Кто? — чуть взвизгивает Сергей.

— Шимун, — повторяет уже сам доктор, у которого я только сейчас замечаю иностранный акцент.

— Узбек, что ли? — не унимается Сергей.

— Сириец, — поясняет Спиридон.

— Ой, бля! — вполне по-русски и совершенно без акцента ругается Шимун, хватается за голову и бежит к багажнику из которого, через мгновение, вылезает мой отец.

— Ты чего — охренел, чурбан? — остаётся в недоумении всё, кроме моего языка.

— Нормально всё! — примирительно выставляет вперёд распахнутую ладонь Сан Саныч. — По-другому нельзя. Я же в розыске, а там, на выезде, постовые…

— Там, по-другому никак! — подкрепляет стороннее оправдание своего поступка Шимун.

— Ладно, извини, как там тебя… — машу рукой в сторону доктора и, наконец, обнимаю отца. — Ты как? — наконец задаю ничего и, в тоже время, очень много значащий вопрос.

— Нормально, нормально, сына! — похлопывает по спине отец и, не отрываясь от меня, жмёт руку Сергею. — Вижу, компания большая собралась…

— Большая, — соглашаюсь через смешок, — в машину еле поместились, — не без гордости киваю на нашего «боевого коня». — Трофей… А где Лиза и пацаны?

— Вот, здесь история… — хмыкает отец. — Пойдёмте, присядем.

Располагаемся в коровнике, подле машины. Кто садится прямо на землю, десятилетия назад усыпанную соломой, давно превратившейся в пыль, кто пытается примоститься на широком переднем бампере. Начинаем жевать гостинцы, что привёз Шимун. Еда не ахти какая — искусственная колбаса, хлеб из кормовых злаков, консервы из модифицированных овощей. Обычная пища для большинства членов современного общества. «Пища Богов» для экономического подвала, «тошнотворное дерьмо», для тех, кто решает, чем будет питаться люд завтра и сколько это будет стоить… После крысиной похлёбки всё кажется пластмассовым. Даже баланда грязного барака сейчас представляется не такой уж и гадостью. Ведь, вкус-то, был! А здесь, где-то, что-то, вдалеке… И, тем не менее, с голодухи всё заходит «на ура». Жуём, слушаем.

— Ситуация непростая, — начал обрисовывать положение дел Шимун, — Димитар болен и болен сильно. Не смертельно, конечно, но нужны антибиотики.

— А у тебя их, типа, нету? — сквозь собственное чавканье, выражает Сергей своё недоверие.

— Есть, — чуть раздражённо поясняет врач, — не перебивайте. Я колю антибиотики, но все препараты, кроме всякой мелочёвки, подотчётны. С этим всё, более чем серьёзно. Всё проверятся автоматически, через истории болезни…

— Короче, — сокращает рассказ отец, — нужно достать лекарства. Шимун сейчас лечит пацана. Ещё неделю или около того, его нужно держать под наблюдением. Он нас спрятал в ФАПе — закрыл в одной из комнат и никто кроме медсестры ничего не знает. Но нужно достать лекарства на замену, иначе у него будут очень крупные неприятности.

— Это подсудное дело, — снова берёт бразды повествования сириец. — Раньше только за наркотические препараты могли осудить, сейчас список сильно расширился.

— И чего делать? Где их брать? — интересуюсь, понимая безальтернативность положения, не прекращая пережёвывания содержимого консервы.

— Тут недалеко, поселение — Спиридон знает, — пояснил Шимун. — Там есть человек — «Тесла» зовут.

— Кличка, что ли? — встревает Сергей.

— Прозвище, — снисходительно кивает Шимун. — У него много чего выторговать можно. Лекарства, в том числе.

— А, что мы ему можем предложить? — задаю конструктивный вопрос.

— Думайте! — разводит руками сириец. — Думайте, господа… Иначе, у меня не останется другого выхода, как сдать пацана судполу.

— Чего?! Ты охренел?

— А чего вы хотите? У меня не останется выбора, ещё раз повторяю! Если отчетность по препаратам разойдётся с мониторингом историй болезни моих пациентов — всё, кирдык! Отчёт автоматически отправляется каждую неделю! И по историям, — уточнил врач, — и по препаратам. Ведь, выдаёт ампулы опять же автомат! Нестыковка — разбирательство. Разбирательство — статья. Я, извините, чем могу — помогу. Но ломать свою жизнь, как вы, я не собираюсь!

— Вот гад… — усмехаюсь сквозь зубы.

— Помолчи, — толкает под локоть отец. — Он помог. Между прочим, рисковал, неслабо так…

— Ладно, — встаёт с корточек Сергей и потягивается всем телом. — Ничего у нас просто не бывает… «Спирт», рассказывай про вашего «Теслу». Думать будем…

Ночь мы провели на ферме тем же составом, что и прибыли сюда изначально. Шимун уехал, отец вместе с ним, аргументируя тем, что не может оставить женщину с детьми в потенциально опасном месте. Сириец, конечно, говорил о том, что всё будет хорошо, но, откровенно говоря, до конца в это не верил не только мой отец, но и все остальные. К тому же мы условились, что если у нас ничего не выйдет с лекарствами — Сан Саныч попытается вывести Лизу с её пацанами из посёлка, пока врач не сдал их с потрохами, спасая свою шкуру. Так же, перед прощанием, я обменял свою пустую обойму от «Ярыгина» на отцовскую полную, благо пистолет он носил с собой. Отец, конечно, сопротивлялся, но всё же внял моим аргументам и отступил. «Утроишь стрельбу в посёлке и всё — конец вам всем! Пристрелят, к чертям!» — отец с минуту поразмыслил, махнул рукой и протянул мне обойму. Сам пистолет, с выменянным пустым магазином, оставил как «пугач».

Когда стемнело и развели костёр, Спиридон, наконец, поведал в человеке, с которым нам предстояло иметь дело. Как выяснилось, всё оказалось не так страшно, как я себе изначально обрисовывал. «Тесла» не был отъявленным головорезом и это радовало. По рассказу Спиридона, вышеупомянутый мужик являлся кем-то вроде завхоза в посёлке под названием «Реконструкторский», но, как и полагается, с некоторыми оговорками.

В своё время вокруг него собралось много людей, однако, ровно столько же его терпеть не могли. «Тесла» предлагал свою политику по ведению общего хозяйства, а тогдашний избранный староста — свою. Отличались концепции, скорее в подходах, нежели в направлении. Но, тем не менее, конфликт имел место быть и посёлок едва не раскололся надвое. Хозяйство стали разделять меж собой сторонники двух лидеров, что привело к полной остановке всех налаженных производственных процессов, без которых жизнеобеспечение поселения вставало под большой вопрос. Когда «Тесла» и его оппонент увидели к чему ведут их идеологические разногласия, то плюнули на все свои амбиции и кинулись к людям, дабы остановить их на деструктивном поприще, где определённые «успехи» уже обозначились. Например, успели поделить немногочисленный скот, даже подраться из-за коровы-лидера по удою. Также, припасённые с давних времён семена растащили по двум разным сараям и заперли под замки. То же самое произошло и с техникой, инструментами и почти всем остальным добром. Однако, уже через день после этой делёжки стало понятно, что ни у одной, ни у другой стороны нет достаточного потенциала, для того, чтобы успешно вести хозяйство. С тех пор «Теслу» не раз выдвигали в старосты, но тот открещивался, говоря о том, что ему комфортнее на своём месте, где он приносит людям пользу и, вообще, «живёт — хлеб жуёт» и всё у него хорошо.

И, надо сказать, что как хозяйственник, он был действительно хорош, по крайней мере, по заверению Спиридона. Он мог достать, практически, что угодно, если это было, действительно, нужно. Само собой, «Тесла» вёл дела не только в интересах посёлка, но и в своих собственных. Об этом знали все, но никто не смел его в этом осуждать, так как свои обязанности по обеспечению посельчан всем необходимым и даже большим чем нужно, он выполнял «на ура». А потому, с ним часто имели дела изгои из других поселений, а иногда и обычные граждане, если не могли что-либо достать в городе или на нелегальном рынке. В общем, «Тесла» был барыгой «от Бога» — именно так окрестил его Спиридон. Отмечу, что при этом, в голосе явственно чувствовались некоторые нотки уважения и даже восхищения. Прозвище же, которое в Реконструкторском стало именем нарицательным, пришло к завхозу-барыге, отнюдь, не из-за сравнения величины его таланта с талантом гениального учёного. История оказалась довольно печальной.

В 2008 «Тесла», носящий тогда, вполне себе, обычное русское имя, которое уже все позабыли, поехал делать бизнес в Уссурийск. По расчётам, дело с перепродажей подержанных иномарок казалось весьма прибыльным. Лишь один момент помешал нынешнему барыге-изгою нажить нехилое состояние — местные братки. Как оказалось, лихие девяностые в Уссурийске отнюдь не закончились, а вполне себе успешно перекочевали в новое тысячелетие. В итоге, когда приезжий бизнесмен с Юга достаточно поднялся, бизнес решили «отжать». В качестве инструмента для убеждения в необходимости подписать определённые документы, местные бандосы использовали электричество. Держался «Тесла» долго. От длительных пыток начал заикаться, а ещё получил это издевательское прозвище… Причём, получил его уже здесь, на малой Родине, после того, как попытался добиться правды в местных правоохранительных органах, так как из Уссурийска предпочёл как можно быстрее ретироваться. Никакой правды, конечно же, не добился, зато, новое звучное имя получил, от следователя…

Я прокручиваю в голове всю эту информацию раз за разом — встреча с человеком, от которого многое сейчас зависит, совсем скоро. Мы уже почти вошли в Реконструкторский. Его дом четвёртый, по левой стороне от въезда в посёлок. Идём пешком, машину оставили в близлежащей посадке. Насколько это безопасно — кто знает? Может, угонят, может, разберут на запчасти… Но, в любом случае, нам нужно было убедиться в том, что в посёлке обитают адекватные изгои, а не те, что завидев тачку сразу же прирежут двух путников и приватизируют довольно ценное имущество. В принципе, мы могли добраться к месту назначения и на своих двоих, посёлок находился всего-то в десятке километров от фермы, на которой компактно расположилась наша компания. Однако, дорога — место небезопасное. И, опять же, в случае чего, в бегство от возможной агрессии местных лучше пускаться на колёсах.

Входим в Реконструкторский и будто попадаем в детство. Простые домики с простыми заборами, грунтовая дорога, сквозь рабицу заграждений виднеются огороды, слышится лай собак… Деревня. Настоящая деревня с настоящими людьми. Отец, как-то, вывозил нас в такую же с Сергеем, когда ещё работал на телевидении. Пока они с оператором что-то снимали, водитель отвёз нас на речку, и мы плескались в холодной и чистой воде. Потом Дядя Коля (так, кажется, звали водителя) купил у местных, за какие-то копейки, целый кулёк черешни и отдал его нам. За полчаса мы уничтожили все плоды без остатка, после чего, от пережора, сильно разболелись животы. Но, как же было хорошо… Тогда это не ощущалось так явственно. Воистину — всё познаётся в сравнении…

Идём, подозрительно озираемся. Не встречая никого из местных подходим к интересующему нас дому. Встаём у зелёной, чуть поржавевшей местами, калитки. Не находя звонка стучим костяшками о металл. Ждём. Снова стучим. Минуты через две слышим негромкие, почти кошачьи шаги. Кто именно идёт — не видно. Забор сплошной, металлический, высокий. Через такой перемахнуть получится далеко не у каждого. У меня, точно нет…

— Кто там? — доносится с обратной стороны калитки.

Голос слишком молодой, чтобы принадлежать тому, кто ворочал дела, когда мы ещё не родились. Переглядываемся…

— Здравствуйте! — подаю голос. — Нам с хозяином поговорить надо.

— По какому вопросу? — басит невидимка.

— По медицинскому.

— Не понял?

— Лекарства нужны, — поясняет Сергей. — Мы так и будем через калитку общаться?

— Может, мы и вовсе общаться не будем, — спокойно парировал голос с обратной стороны ворот. — Подождите…

Снова послышались шаги, но на этот раз удаляющиеся. Стоим, молчим, ждём. В принципе, никто не исключал варианта, что нас просто пошлют куда подальше. Всё-таки, чужаки, тем более, время неспокойное, тем более, без договорённости. Умом мы понимали, что к нам, и вовсе, больше никто может и не выйти, но морально к этому готовы не были.

Смотрю на часы — миновало три минуты с того момента, как голос по ту сторону ограды попросил нас подождать. Нервно закуриваю, Сергей делает то же самое. Делаем по две затяжки и снова слышим шаги. Так всегда! Например, с транспортом. Ждёшь его, ждёшь, долго так… А потом — только закурил и он тут как тут, сука…

Лязгает засов, калитка открывается и мы, наконец, видим нашего собеседника. Чуть моложе нас с Сергеем — лет двадцати пяти, наверное. Ростом его природа не обделила. Чтобы посмотреть в лицо нужно слегка задрать голову. Одной рукой парень делает жест, мол, «проходите», другой, легко и непринуждённо, держит укорочённый «Калашников» — точь-в-точь как тот, что достался мне от бандитов. Вид оружия несколько смущает, но нам ничего не остаётся, кроме как принять предложение. Дай мы задний ход — детина вряд ли отпустит нас, просто пожав плечами и повертев пальцем у виска. Так, что послушно топаем вперёд по бетонной дорожке, и чувствуем как наши спины изучает дуло автомата. Примёрзкое ощущение. Сбивает с толку, не даёт сосредоточиться на собственных мыслях. Не хочется признаваться, но, даже при отсутствии чувства явной угрозы, становится немного страшно…

Минуем двор, поднимаемся на крыльцо, оборачиваемся. Детина кивает, заходим. «Первая комната налево», — поясняет наш конвойный, и мы послушно сворачиваем в дверной проём, оказываясь в довольно просторной комнате с аскетичной обстановкой. Мебели — необходимый минимум. В ближнем левом углу стоит шкаф, судя по виду и дизайну, столетний. Справа — на стену приторочена вешалка, тоже деревянная, тоже, по всему видно, очень старая. Чуть в отдалении на полу стоит большой, обитый железом, сундук, с навесным, тоже внушительных размеров, замком. Почти в углу располагается продолговатый стол, укрытый белой скатертью, к которому припали спинками семь стульев, на восьмом же восседает, как мы сразу поняли, интересующий нас человек.

— Ч-чем обязан?

По заиканию понимаем, что вывод мы сделали верный. Однако, «Тесла» оказался совсем не таким, как я себе представлял. Мне думалось — это здоровый, грузный мужик, с намёком на некую приблатнённость, по крайней мере, во внешнем виде. Однако, эти догадки оказались простым буйством фантазии. Перед нами сидит худощавый старик, одетый ровно в такую же клетчатую рубаху и камуфляжные штаны, как и сопроводивший нас к нему, детина. Единственное отличие в гардеробе составляет синяя жилетка со множеством больших и малых кармашков. Смотрится она жутко несуразно, так как по размеру подходит, скорее нашему конвоиру, но никак не сухожильному старику.

— Здравствуйте, — решаю не пренебрегать этикетом. — Мы к вам по делу.

— Ещё бы! — хохотнул тот. — Было бы странно, если бы незнакомцы в-вроде вас, пришли просто п-поинтересоваться как у меня здоровье!

— Мы можем поговорить? — кивнул Сергей на вставшего чуть в стороне от нас бугая, держащего нас на «мушке».

— Говорите, кто в-вам мешает? — как бы и не понял намёка «Тесла».

— А можно без этого? — киваю уже я на автомат, направленный в нашу сторону.

— Ну, если вы не п-против унизительной процедуры обыска — п-пожалуйста! Но, лично я считаю, что и т-так сойдёт. Мне спокойнее и в-ваше достоинство не тронуто.

Снова переглядываемся с Сергеем. Понимаем, что старик не желает оставаться с нами наедине. Пытаемся побороть копошащийся где-то в подбрюшье дискомфорт.

— Вы ведь «Тесла»? — начинаю почти с самой сути.

— «Т-Тесла-Тесла», — кивает старик, — д-давайте к делу.

— Нас нужны лекарства. Упаковка вот таких ампул, — делаю шаг навстречу старику, достаю из кармана и кладу на стол листок, на котором Шимун написал название препарата и характеристики упаковки. Все мои движения сопровождает цепкий взгляд охранника.

— Ага, — взглянув на бумажку, в задумчивости закатывает глаза хозяин дома, — вроде бы были, а может и нет. А, впрочем…

Он по-молодецки подскакивает, идёт к шкафчику, выдвигает один из ящичков и начинает в нём копаться. Извлекает небольшой блокнот, шуршит страницами.

— Это же антибиотики? — уточняет он, прервавшись на секунду. Киваю в ответ, и он снова продолжает шуршать бумагой.

— Да, есть т-такие! — победно машет блокнотиком. — Четыре упаковки есть. Правда, в одной — д-двух ампул не хватает.

— Отлично, — непроизвольно потираю пальцы друг о друга.

— Ч-чем расплачиваться будете? — прервал моё ликование «Тесла».

— У нас есть генератор дизельный, — опережает меня Сергей. — Отдадим его, взамен лекарства и патронов. У вас же патроны есть, не так ли?

Патроны у «Теслы» должны были быть — это мы знали точно. Спиридон заверил нас, что в таких селениях — патроны, что-то на вроде медяков, в те времена, когда наличная форма оплаты была основной. И, в тоже время, они являются ещё и товаром. Так что, патроны считаются самым универсальным средством торговли. Их покупают, на них покупают. Вообще, без патронов в мире изгоев жить тяжело.

— П-патроны? Есть конечно! — усмехается «Тесла». — Только мне генератор не нужен. У меня т-три стоит! В посёлке они н-ни к чему. Покупать у меня их — н-никто не п-покупает. На хрен мне ещё один?

Такой поворот событий поставил нас в тупик. То, что дорогая и нужная вещь может оказаться недостаточно весомым аргументом в торгово-рыночной полемике, в каком-то там Реконструкторском — мы даже на минутку не представляли. А потому, сейчас стоим, молчим, хлопаем глазами…

— Ч-чего застыли? — лыбится явно довольный старик. — Очень надо, лекарства? Или обойдётесь?

— Надо… — растерянно бубнит Сергей.

— Дим! — наконец обратился старик к охраннику.

Тот, похоже, всё понял без лишних слов.

— Оружие! — пробасил он у меня над ухом и чуть повёл стволом автомата, намекая на то, что данная просьба не терпит возражений.

Мы, молча, достали пистолеты. Тот взял оружие, извлёк магазины и похлопал нас по карманам — проверил, нет ли запасных. Отдал нам обратно безмагазинные стволы и, уж было хотел сунуть конфискованные обоймы в карман, как, наконец, глянул на них. Здоровяк усмехнулся и протянул их обратно.

— Пустые, — коротко поясняет он «Тесле» и выходит, закрывая за собой дверь.

— В-вы же хотели тет-а-тет? — выждав пару секунд после щелчка замка, продолжает старик. — К-короче, — дал он понять, что вопрос был риторическим, — я так понимаю, расплатиться у в-вас нечем?

— Выходит, что так, — сдаётся Сергей.

— Я могу п-предложить вариант, — продолжил свою мысль «Тесла». — Вы на меня п-поработаете, а я в-выдам вам ант-тибиотик и патроны. К-как вам такой расклад?

— Расклад понятный, — наполовину соглашаюсь, понимая, что другого выхода все равно пока нет. — А, что за работа-то?

— Работа? А-а, — машет рукой, словно неохотно отгоняя назойливого комара, — н-нужно наказать одного ч-человека. Сможете?

— Чего? — вырывается у нас с Сергеем почти одновременно. — Наказать? — уточняю, не веря ушам.

— Ага, — кивает старик. — Р-раз и навсегда. П-понимаете? — проводит он большим пальцем по горлу.

— Мы кто, по-твоему? — негодует Сергей. — Совсем из ума выжил…

— Согласен, — поддакиваю старому товарищу. — Головореза своего пошли! — киваю на дверь, за которой скрылся верзила.

— Не всё т-так просто, — пожимает плечами старик. — Вы не местные. С в-вас спросу нет. А н-нам нельзя…

— Это почему? — берёт верх над гневом любопытство.

— А м-мы, по вашему, т-тут как скоты, с-совсем без законов живём?

— Ну почему… — слегка смущаюсь.

— Г-городские… Это сразу видно! Н-ни хрена не знаете, н-ни хрена не понимаете, а т-туда же — бычите!

— Бычите!?! — взрывается Сергей, впрочем, стараясь возмущаться негромко, чтобы не прибежал охранник. — А кто нас под ствол поставил? А, старый? Может, мы в тебя автоматом тыкали?

— Это мой д-дом! Здесь м-мои законы!

— «М-м-мои за-за-законы», — перекривил его Сергей.

— Заткни с-своего дружка! — скривившись, предлагает мне «Тесла». — Иначе я Диму п-позову — калеками останетесь…

— Хорошо, — толкаю в бок Серёгу, — почему вы предлагаете такое дело первым встречным?

— П-понимаете, молодые люди, мы з-здесь живём по своим законам. З-здесь нет самосуда. А человек, к-которого нужно наказать меня к-кинул, сильно к-кинул… А доказательств, к-как таковых — н-нет!

— И?

— И если м-мы его накажем — у нас будут п-проблемы. Н-нам ведь з-здесь жить ещё… А так — залётные г-грохнули и всё!

— В любом случае — мы никого убивать не будем! — категорично заявляет Сергей, наверное, больше для меня, нежели для «Теслы».

— А как кинули-то? — не обращаю внимание на его бунт, снова любопытство берёт верх.

— Т-тихо и без лишнего шума, — вздыхает старик и откидывается на спинку стула. — Вскрыли склад м-мой, свистнули автоматы, п-патронов набрали, холостых, п-правда, придурки! И н-на моём же пикапе укатили!

— А вот это уже интересно! — резко сменяет свою риторику Сергей и задорно смотрит на меня.

Мне понятны его взгляд и его мысли. Персонажи кажутся очень знакомыми…

— Т-так вот, трое их было, — продолжает «Тесла», — двое, в-вроде как сгинули — нарвались на к-кого-то. А один, п-приперся снова в посёлок. Я к старосте, а т-тот мол — «Что люди скажут?» Вроде как, с-свидетелей н-нет, д-доказательств тоже!

«Тесла» заметно разволновался и стал заикаться гораздо чаще. Это выглядело, в некотором смысле, даже комично, если не считать того обстоятельства, что этот старичок вполне мог прострелить башку, даже без посторонней помощи. И, судя по всему, когда нервничал, то и не один раз. Очевидно, сказывался давний горький опыт — когда не смог отстоять ни своего бизнеса, ни своей гордости… Теперь, по-видимому, может и отстаивает.

— К-короче, — продолжил, уже непосредственно по делу, «Тесла», — м-мне безразлично как. Валите этого у-удальца — получаете с-своё! Зовут его Мишка. К-кличка — «Морс». Последние пару д-дней в к-кабаке пирует, с-сука! Пропивает м-мою тачку и стволы!

— Мы посоветуемся? — спрашиваю у старика, тот равнодушно пожимает плечами и мы удаляемся в дальний угол.

— Это же тот недобитыш! — шепчет Серёга. — Это же меняет дело! Завалим сучёнка!

— Как-то не по-людски это…

— Чего? Он нас чуть не сжёг заживо!

— Ладно! — наконец соглашаюсь с товарищем. — Давай только подумаем, может без крови обойдёмся…

— Это как ещё? — недоумевает Сергей, но я уже отворачиваюсь от него и утвердительно киваю «Тесле».

— Мы согласны!

— В-вот и славно, — улыбается старик.

— Только патроны нужны… Хотя бы по обойме, — достаю из кармана и показываю свой беззубый «Ярыгин».

— Дима! — призывно кричит старик. — Щас все будет! — заверят он, и морщинистое лицо озаряет улыбка пятилетнего ребёнка, которому только что подарили мохнатого и озорного щенка. Глядя на неё становится, действительно, жутковато…

Поле… Вокруг нас стелится поле, поросшее борщевиком, давно выжившим с этой земли все другие культуры. Учёные хотели создать кормовое растение для животных… Со временем оно доказало, что имеет право на жизнь, гораздо более веское, чем те виды, которые человек выращивал для себя. А ещё чуть позже выяснилось, что природа модифицированного куста перехитрила своих создателей. Борщевик оказался нечувствителен к химикатам, уничтожающим ненужную флору в заданных масштабах и, со временем, отвоевал себе огромные территории. И их становилось всё больше, больше, больше… А ещё, все кажется забыли, что именно человек выпустил в мир этот неподвластный и своевольный вид, на борьбу с которым, впоследствии, были пущены такие огромные средства.

Вот и мы — как это поле, в которое отогнали наш пикап, подальше от глаз его бывшего владельца. Мы, как и оно — в плену последствий своих решений и деяний. Выдёргиваем один сорняк — на его месте вырастает другой. Мы хотели свободы и справедливости вместо обратного, а получили другую несвободу и другую несправедливость… Изменилась только форма — с цивилизованной на дикую. Чего мы добились лично для себя, для своей совести? Лишь того, что раньше нашу жизнь делали, всё дерьмовее и дерьмовее правительство и военсудпол, теперь на их место встали обстоятельства непреодолимой нами силы, которые подарил нам новый мир. Теперь каждый день мы делаем выбор — сама жизнь вынуждает нас. Но, разве не этого мы добивались? Разве не этого хотели — решать всё сами, без чьей-либо указки, обязательной к исполнению, благодаря росчерку «государева пера»? Хотя, почему «мы»? Этого хотел я. А, всё своё дерьмо, этот новый мир вылил на не только мне за шиворот, но и окатил им моих близких. Причём, с ног до головы…

Один из них сейчас лежит рядом со мной, на крыше нашего трофейного пикапа и, как и я, смотрит в небо, такое серое, такое суровое… Будто бы готовое завернуть нас в свой свинцовый саван и обнять — крепко-крепко, до хруста костей, до последнего удара сердца. Но оно чего-то ждёт… Видимо, любуется тем, как ещё двое людей превращаются в животных, что отчаянно цепляются за возможность доказать — в них ещё осталось то, что в их прошлой жизни называли человечностью…

— В принципе, мы можем плюнуть на этого барыгу и свалить, если тебе так жалко этого гадёныша, — предлагает Серёга, прекрасно понимая, что поступить так мы не можем. Но он всё равно говорит. Он хочет услышать это от меня…

— Не можем… — не сопротивляюсь его провокации.

— Правильно, — улыбается он, не отводя глаз от тучи, напоминающей своей формой скачущую во весь опор лошадь, с развевающейся на ветру пышной гривой. — Так, чего ты тогда колеблешься, если всё равно выбора у нас нет?

Выбор у нас, конечно, есть, но только из плохого и очень плохого варианта. Мы, действительно, можем плюнуть на поручение «Теслы». Патронов для «Ярыгина», в качестве аванса, мы, пусть немного, но заимели. Два коробка — лучше, чем пустые магазины, хоть это и нельзя назвать серьёзным запасом. Дружелюбия и авторитета в Реконструкторском нам было не нужно. Кинули и кинули. Тем более, что узнай местный барыга, что его тачка у нас — а мы знаем, что это его тачка и он знает, что мы знаем — дружбы, один хрен, не будет. Конечно, мы могли бы добровольно отдать свой трофей законному владельцу, но делать этого совсем не хотелось. Ведь, впереди ещё неблизкий путь, а пешком он окажется ещё более неблизким.

Вариант с кидаловом, в принципе, вполне жизнеспособен, если бы не основная цель нашего визита — антибиотики. Из ситуации, конечно, можно выйти. Например, когда Шимун привезёт на ферму отца и Сувориных, просто пожать плечами, мол, «не получилось». Если будут претензии — сунуть ствол под нос. Однако, этот вариант тоже неприемлем. Во-первых, не хотелось подставлять Спиридона, который за нас, вроде бы как, поручился. Во-вторых, никогда не знаешь, когда может понадобиться медицинская помощь. А в нашем положении получить её очень непросто. Так что, ссорится с сирийцем — не с руки. Как ни крути, вариант с добросовестным выполнением заказа — самый оптимальный, если бы ни одно «но» — мне не хочется никого убивать. Сергей, конечно, не признаёт этого, но ему тоже. Ему так же тошно от мысли, что мы уже стали убийцами. Скорее всего, стоит ему закрыть глаза и у него, так же как и у меня, начинают всплывать в памяти образы горящих заживо бандитов, топора, вгрызшегося в грудную клетку, крови, растекающейся по растрескавшемуся асфальту и уходящей по ложбинкам-трещинкам, куда-то вглубь земли… Лгут те, кто говорят, что могут убивать просто и не задумываясь. А если не лгут — то это, наверное, уже не совсем люди. Может я ошибаюсь, а может и сам скоро стану таким же…

— Я не колеблюсь, — наконец отвечаю. — Ночью?

— Ночью, — одними губами соглашается Сергей, и я чувствую, как нутро начинает медленно холодеть. Это так странно и немного страшно. Но, наверно, придётся привыкнуть…

Ночь… Я уже и забыл какой прекрасной она может быть. В городе ночь совсем не такая. Небо не такое, звёзды не такие, даже тишина не такая, какая-то тревожная, неполноценная. То и дело её разрезают нетипичные для этой природы звуки. А здесь — совсем другое дело. Жаль, только стрёкота, привычного с детства, больше нет. Помню, когда выезжали с отцом к реке или в лес и спускался вечер, воздух наполнялся звуками активности разнообразной невидимой глазу живности. Теперь всё по-иному. Живность практически исчезла или же затаилась так, чтобы человек даже не подозревал о её существовании. Ведь, всё о чём люди знают, как правило, стремятся уничтожить. Мы знаем землю, воздух, воду — мы их убиваем за наши фальшивые идеи благостности. За стремление к господству в нашем же социуме, который лишь частичка этого хрупкого мира, а не его венец, как мы привыкли думать, точнее, как нам думать проще…

И всё же, что-то ещё осталось. Когда-никогда, зашуршит в кустах, над головою пролетит мошка, по коже недовольно проползёт муравей или другой жучок, которому перекрыли тропу два человека… Два представителя вида самых опасных паразитов на этом свете, уничтожающих друг друга и всё их окружающее.

Хорошая ночь. В такую бы, лежать да смотреть на далёкие звёзды, а не как мы — уставились в окошко покосившегося домика и наблюдаем за тем, как в чужие желудки отправляется еда и спиртное. Информация «Теслы» оказалась точна. Он говорил о том, что, когда местный трактирчик закрывается, наш «клиент» должен быть здесь — в гостях у здешнего плотника. Надо сказать, нам повезло. Интересующий нас молодой человек вернулся в хутор буквально позавчера, значит, вполне мог остановиться у кого другого. Ведь видели его здесь только однажды, а потому никакой гарантии, что посиделки повторятся, не было. Однако, на свою беду, парень отличился постоянством.

Для укрытия мы выбрали крышу низенького и крепенького сарайчика, стоящего во дворе этого же самого дома. Высотой он был всего ничего — можно спрыгнуть без лишнего шума, зато с земли нас не видно. Тем более — темно, тем более — в доме горит свет. Так что, мы остаёмся невидимками, в то время, как сами наблюдаем за всем происходящим и нельзя сказать, что картина нам нравится. Хотя, конечно, нравится… Но смотреть на то, как трапезничают другие, в то время, как сами не ели уже сутки — невыносимо. Вот плотник вскрывает очередную рыбную консерву, хватает немытыми пальцами рыбёшку за хвост и отправляет себе в рот, вдогонку за содержимым пузатой замусоленной рюмки.

В моём желудке раздаётся, даже не урчание, а настоящий рык. Сергей толкает меня в бок и крутит пальцем у виска. Пожимаю плечами. А что я ещё могу сделать? Контролировать вопли моего нутра я не в силах. Остаётся только надеяться, что наш оппонент и его собутыльник не будут прислушиваться к звукам по другую сторону окна. «Клиент», тоже закусывает. Мишка «Морс» отправляет себе в рот рыбку, открывает крышу кастрюльки, которая выпускает клубы пара и, не утруждая себя приборами, достаёт отваренную картофелину, откусывает и кладёт подле себя, на блюдце.

— Вот, сука… — шепчу одними губами. — Когда же ты нажрёшься?!

— Тихо! — шикает мне в ухо Серёга. — Невтерпёж — так пошли, вломимся, обоих завалим, да ещё и пожрём?

— Иди в задницу!

— Ну, тогда лежи и не скули!

Аргумент железный — ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Не скулю, лежу. Полчаса, час, полтора, два… Чувствую снова толчок в бок. Инстинктивно толкаю в ответ, получаю подзатыльник.

— Охерел! — возмущаюсь шёпотом.

— Смотри! — шипит в самое ухо Сергей. — Готов клиент, в сортир пошёл! Ты опять уснул, что ли?

— Я — нет, — вру, не моргнув глазом.

Хотя, я, действительно, уснул. Какой позор! Сам настоял на выжидательной тактике и вырубился. Хорошо, хоть не храпел…

Ужами сползаем с сарая и огибаем дом, на полусогнутых ногах. Выглядываем из-за угла. «Морс», пошатываясь, идёт к кабинке уличного туалета, но преодолев лишь половину пути, вдруг останавливается, машет в сторону сортира рукой, достаёт свои причиндалы и начинает справлять прямо на дорожку.

Вот скот! Во всех смыслах! В первую очередь потому, что сейчас виден из окон дома, что нас крайне не устраивает. Но делать нечего… Полубегом, как можно тише, подкрадываемся к клиенту. «Морс» ничего не замечает, вплоть до того момента, когда мы подходим уже почти вплотную. Удивлённо оборачивается через плечо и уставившись на нас мутными и глупыми коровьими глазами.

— Успел? — спрашиваю, ничего не понимающего недобандита. Тот кивает и тут же получает удар по голове рукояткой «Ярыгина».

Сергей приложился будь здоров. «Морс» охнул и начал заваливаться. Я едва успеваю его обхватить, чтобы тот не загремел в сухие кусты, треск от которых разлетелся бы на всю округу. Сергей перехватывает тушу сзади.

— Повернись! — командует он, с таким знанием дела, будто всю жизнь носил на себе бесчувственных мужиков. Снова слушаюсь товарища.

— Хватай его за руки и сгорбься! — снова командует шеф, и мне через плечи свешиваются руки бесчувственного бандита. Прижимаю их к своему торсу, слегка сгибаю спину и, вот, обмякшее тело висит на мне, будто по-братски обняв за шею.

— Миха! — раздаётся из дома. — Ты чего там охаешь? Просраться, что ли, не можешь?

— Ходу, ходу, ходу! — командует Сергей и почему-то бежит обратно к нашему укрытию.

— Ты куда?

— Я сейчас! Тащи его быстрее!

Приходится наплевать на выяснение подробностей и бегом ретироваться. Хотя, бегом это назвать сложно. Скорее быстрым шагом, с раскачиванием из стороны в сторону и заносами на каждом даже микроскопическом повороте. Я не раз носил на себе, того же Сергея, когда он надирался вусмерть. Но сейчас я понял капитальную разницу между пьяным, неспособным самостоятельно передвигаться, и полностью бесчувственным человеком. Оказалось — пьяного нести гораздо легче. Наверное, он, всё-таки, хоть чуть-чуть, но помогает своими нижними конечностями. А товарищ бандит кажется просто неподъёмным. Откуда берутся силы — непонятно. Тяжело адски. Но есть чёткое осознание, что иного выхода, кроме как дотащить тело до машины, у меня нет.

Двигаюсь по пустынным темным улицам. Вокруг никого — это хорошо. Вот уже виднеется выход их хутора. За ним направо, в овраг, а за оврагом машина. Через овраг мне, с таким грузом, не перебраться. Где же этот, мать его, Сергей?! Словно в ответ на мой вопрос, сзади раздаются быстрые шаги и какое-то позвякивание. С ужасом оборачиваюсь — вижу силуэт бегущего товарища. О том, что это именно Сергей, он меня уведомил негромким «это я», мол, двигай дальше. Выныриваю из хутора, задыхаюсь. Несу «Морса» ещё метров двадцать и валюсь вместе с ним. Закрываю рот, чтобы рвущийся наружу кашель не оповестил о моём присутствии ненужных свидетелей. Подбегает Сергей, снова чем-то брякает.

— Чего вы тут развалились?

— Да пошёл ты! — вырывается у меня сквозь одышку.

— Чего, устал, что ли?

— А как ты думаешь?

— Ладно, давай я, — предлагает Серёга помощь.

Пытаюсь приподнять бандита, чтобы помочь взвалить его на шефа. Слышу стон. Сергей молниеносно реагирует ударом во вражью голову, всё той же рукояткой «Ярыгина». Однако, на этот раз, клиент не вырубается, а вскрикивает и начинает что-то бурчать себе под нос.

— Чего ты его бьёшь? — шиплю на Сергея.

— Вырубаю.

— Так вырубай! Чего он скулит-то?

— Не нравится — сам бей! — зло предлагает Серёга и одновременно с предложением проводит вторую попытку оглушить нашу ношу, которая оказывается удачнее. Клиент перестаёт бубнить.

Собираюсь с силами, помогаю повалить «Морса» на плечи Сергея.

— Кастрюлю возьми! — срываясь с места и не оборачиваясь, бросает Серёга.

— Кого?

— Кастрюлю! Под ногами посмотри…

Встаю на корточки, шарю руками по земле. Натыкаюсь на тёплый металл. Хватаю, придерживаю крышку рукой. На бегу чувствую запах варёного картофеля — это самый чудесный запах, который помнится из «прошлой жизни». Возможно, когда я так же сильно проголодаюсь в следующий раз, самым лучшим покажется мне какой-нибудь другой запах. Но, пока, этот непревзойдённый. Скорее бы в машину и на место. Чтобы, по примеру нашей жертвы, запустить руку в кастрюлю, грязными пальцами впиться в светло-жёлтый корнеплод и откусить большой кусок, как от яблока, как в детстве. Скорее бы, скорее. Скорее бы это всё кончилось…

Старый ржавый вагончик… Раньше такие стояли почти на каждом поле — служили ночлежками для сторожей. Сторожей, конечно же, никто не боялся. Все как ходили, например, на бахчу по арбузы да дыни, так и ходили. Но, для проформы, такие сторожки стояли повсеместно. Теперь охранять было нечего. Только вагончики, кое-где так и остались стоять. Ржавые, со скрученными, давным-давно, колёсами, разграбленные, вплоть до любых потенциально нужных в хозяйстве мелочей. Но подвижной функционал или внутренний относительный комфорт нам не были нужны. Нас интересовала сама коробка, которая может сокрыть от посторонних глаз. Мы заприметили её, ещё когда ехали в Реконструктор впервые и, как выяснилось, заприметили не зря. Теперь это наше убежище, ещё одно… Моё, Серёгино, и как там его…

— Эй, как там тебя, — слегка пинаю ботинок, связанного проволокой Миши «Морса», — Мишаня — хватит баиньки, подъём!

— Подъём, подъём! — поддакивает с набитым ртом Сергей. Картофель оказался на диво вкусный и даже сбагренный маслом. — Сучонок, притворятся, что ли?

— Слушай, а ты его не грохнул, случаем?

— Не, я бы почувствовал. Да, врежь ты ему!

Я беру из кастрюли ещё одну картофелину, откусываю, жую, смотрю на нашего пленника. У меня нет никакого желания не бить, не будить его. Наверное, нужно иногда потакать своим желаниям…

— Давай чуть попозже, — предлагаю я и натыкаюсь на непонимающий взгляд Сергея. — Давай пожрём нормально, — пытаюсь оправдаться. — А то сейчас оклемается, орать будет. А над едой нельзя…

— И то верно, — соглашается мой товарищ и тянет из кастрюли очередную картофелину. — Одна осталась. Может, этому утырку оставим?

— Ты его, вообще, грохнуть предлагал, а теперь кормить вздумал? Дай лучше я, — тяну из кастрюли последний клубень. — Я чуть язву не заработал пока они там жрали!

Со злости отвешиваю нашему пленнику подзатыльник и происходит то, что я приближать никак не хотел — клиент очнулся.

Как я и предполагал, Мишаня «Морс» начал брыкаться, мычать и пытаться разорвать опутавшую его руки и ноги проволоку. Как бы я вёл себя на его месте? Наверное, так же. А может и наоборот — сидел бы тише воды, ниже травы… Но, в любом случае, я не на его месте. Сейчас этого достаточно. «Морс» играл, делал свои ставки на удачу, и проиграл. Теперь возмездие его настигло. Но, ведь мы не палачи. Нам просто нужно сделать свою собственную ставку…

— Слышишь, утырок, — отпускает Серёга нашему пленнику ещё один звонкий подзатыльник, — сиди не дёргайся и не шуми! И тогда, может быть, всё закончится хорошо. Понял меня?

Вместо ответа «Морс» ещё яростнее завращал глазами и ещё громче замычал. Следует очередная затрещина. Потом ещё одна и ещё. И так до тех пор, пока пленник не утихомиривается, храня свою злобу в молчании.

— Вот так! — кивает Сергей, потирая отбитую о чужой затылок ладонь. — Так лучше. Игорь, ты готов?

— Готов, — отвечаю, собирая нехитрое имущество, найденное в карманах Миши «Морса» на реквизированную у него же бандану и заматывая всё в узелок. — Не убей его тут, пока меня не будет.

— Постараюсь, — криво усмехается Серёга, — если баловаться не будет.

Распахиваю дверцу сторожки, спрыгиваю на землю. Занимается утро, холодно. Хочется зарыться поглубже в тёплое одеяло и не вставать, пока не прозвонит будильник. Потом лениво выпустить на утреннюю прохладу руку, но лишь для того, чтобы сонные пальцы выключили мешающее спать устройство и снова вернулись в тепло. Как было бы хорошо… Но, увы, нет ни тёплого одеяла, ни постели, даже дома нет. Для того, чтобы он появился вновь — надо закончить начатое. Выполнить обещание, данное «Тесле» и Шимуну. Это обязательно. Иначе о нас поползут нехорошие слухи. А это, по словам Спиридона, процесс уже необратимый.

Мир, за пределами современного социума, не терпит тех, кто не держит слово. А значит, от того, насколько серьёзно мы относимся к данным нами обещаниям, напрямую зависит — примут ли нас на поселении, будет ли у нас новый дом. Правда, насчёт выполнения обещаний в точности, я конечно юлю. По крайней мере, касательно барыги из Реконструкторского. Мы не убили «Морса», как должны были. Даже Сергей не смог. Пытался пристрелить, пока тот был в отключке, но палец так и не решился вдавить спусковой крючок. В горячке боя, когда не до конца понимаешь, что происходит и впадаешь в некое безумие, стрелять проще. Безумцу, вообще, всё проще. Человеку с незамутнённым сознанием гораздо тяжелее решиться на то, что потом будет преследовать всю оставшуюся жизнь. А потому, единственной нашей надеждой — была вера заказчика в нашу с Сергеем честность и исполнительность.

Дорога от нашего укрытия до посёлка могла занять всего несколько минут, будь я за рулём. Однако, во избежание прокола с автомобилем, я решил идти своими двоими, а потому, плёлся минут сорок. За это время солнце уже успело выкатиться из-за горизонта достаточно, чтобы до конца рассеять ночную мглу. Когда я вдавил кнопку звонка на калитке местного завхоза-барыги, на часах было 5:45.

Нервно посматриваю на циферблат — 5:46, 5:47. Звоню снова. 5:49 — наконец слышу шаркающие шаги. После кратких препираний с охранником, наконец, оказываюсь в доме, в той самой угловой комнате, где мы разговаривали с «Теслой» впервые. Жду ещё минут пять и наконец объявляется заспанный хозяин дома. Охранник же, с неизменно направленным мне в бок автоматом, остаётся в дверях.

— Ранние вы пташки, — хмыкает старик, усаживаясь за стол. — А где в-второй?

— Занят. Копает…

— Мишку х-хоронит, что ли? — усмехается «Тесла». — Зачем? Кинули бы его в ов-овраге каком-нибудь и делу конец.

— Не подумали… — удивляюсь его цинизму.

— Ну, да Бог с-с ним… Я так понимаю, работу в-вы выполнили?

— Правильно понимаешь. Как насчёт твоей части уговора?

— Безусловно, б-безусловно! Только…

— Что «только»?

— Только, вашего з-заверения — недостаточно. Есть что-нибудь к-кроме слов?

— Вот! — кидаю на стол узелок. — Это его вещи.

— И, что? — подкосился он на меня, развернув бандану.

На платке лежали часы, зажигалка, несколько холостых патронов, серебряный крестик с цепочкой.

— А, что тебе ещё надо? Вот — вещи. Документов при нём не было. Чего ещё?

— Чего-то о-объективного, — ни сколько не смутился старик. — Я не его б-баба — по вещам не узнаю. А п-патроны холостые — т-так, я сам рассказал, что они у меня т-такие же умыкнули! Так что, всё это н-недостаточно у-убедительно.

— И, что же тебя убедит? — начинаю я нервничать.

— Ну, не знаю д-даже. Рука, д-допустим…

— Чего? — не верю своим ушам. — Ты сдурел?

— А чего ты хотел? Проверим отпечатки и п-получишь ты свои лекарства.

— У тебя чего, сканер есть?

— А то! — расплылся улыбкой «Тесла». — С б-базой д-двухлетней давности! Так что, наш д-друг, — кивнул он на вещи «Морса», — там есть. А, стало быть, жду с д-доказательствами. А это, — снова кивнул он на мелочёвку из карманов нашего пленного, — можешь з-забрать.

— Да ты сдурел и вправду, что ли? Что нам его — откапывать теперь? И как мы ему руку оттяпаем, зубами, что ли?

— Как? — удивился старик, встал из-за стола, подошёл к шкафу и извлёк из одного из продолговатых ящиков небольшой топорик. — На, — протягивает мне, — д-дарю.

Обратного пути от посёлка к нашему вагончику будто и не было. Я просто брёл, вне времени, вне расстояния, как мне казалось. Сколько я шёл — сейчас и не скажу точно. Может полчаса, а может и все два. Помню, только солнце уже совсем проснулось и улыбнулось миру своей весенней улыбкой. Помню, как Сергей что-то спросил, но не помню, что именно. Кажется, вопрос прозвучал секунд десять назад? Значит, ещё не поздно ответить… А надо ли? А на какой вопрос? Не помню. Значит, не надо. Значит, не важно. Важно другое…

Сергей что-то снова спрашивает, кажется, теребит за рукав. Но всё это происходит, где-то вне моего кокона, где-то вдалеке. В моём коконе лишь я и чужая рука, примотанная проволокой к железному ржавому остову, некогда удобного и надёжного, стула. Такие ещё позиционировались, как кресла в различных советских лагерях отдыха и санаториях. Хотя, конечно, до нормальных кресел, в которых можно отдохнуть, не боясь искривления позвоночника, им было как от Земли до Юпитера. Стул тоже в моём коконе? Почему я о нём думаю? Наверное, это защитная реакция моего сознания. Оно само отвлекает меня от дела.

Господи, дела! Дела! Как можно называть это деяние столь обыденным и не предполагающим ничего дурного словом? Ведь это я… Я называю… Неужели, так быстро пришла она — деградация человеческой сути? Дело… Чёрт! Какая разница, как это называть, ведь делать всё равно придётся…

Что-то бормочу в лицо связанному, вроде бы про то, что, мол, «иначе никак, так надо, извини…» Сергей тоже что-то орёт мне прямо в ухо — не слышу. Одёргивает за плечо. Машет рукой перед моими глазами. Ему кажется, что со мной не всё в порядке. Проницательно… Со мной, определённо, не всё в порядке. Кажется, говорю ему — «Одну минуту, сейчас…» Снова поворачиваюсь к связанному и рублю, с размаха… Почти не смотрю.

Замах небольшой, удар резкий и хлесткий. В глазах всё расплывается. Сфокусировать зрение получается не сразу. Одновременно с возвратом чёткости, в уши врывается звон идущий откуда-то изнутри. Слышен только он и сейчас это хорошо. Вижу, как надрывно раскрыт рот нашего пленника. Где-то вдалеке стоит вой, почти нечеловеческий. Свёрнутая в жгут старая майка, служащая кляпом, не справляется со своей задачей. «Морс» не может говорить, но крик нестерпимой боли она сдержать неспособна. Наконец, смотрю на его руку. Я наивно думал отсечь ладонь одним ударом и сейчас взираю на свои старания. Ровно половина…дела. Я не попал — перерубил ладонь, от мизинца до среднего пальца включительно. Я вижу белизну раздробленных костей. Вижу, как перебитые сосуды толчками выдавливают из себя кровь. К горлу не подступил комок и дурнота не нахлынула. Я просто ещё больше ушёл в свой кокон. Лишь, перед тем, как полностью отдать себя в руки безумия, взглянул на Сергея — тот отшатнулся и смотрел на меня полными ужаса глазами.

Зачем-то говорю ему бандиту: «Не кричи так…» — и рублю снова. На этот раз я узрел, как то месиво, которое ещё минуту назад было человеческой кистью, отделилось от тела, пару раз качнулось на тоненькой ниточке кожи и наконец оторвалось, устремившись в свободный полёт, на грязный, покрытый землёй, сажей и хлопьями ржавчины пол. Я присаживаюсь у этого куска мяса и костей, зачем-то переворачиваю его. Рукой побрезговал — использовал лезвие топора как лопаточку, которой мама переворачивала на сковороде котлеты. Мммм… Из настоящего мяса, такого же, как это…

Даже сквозь свой кокон, слышу хлопок. Озираюсь на Сергея — стоит с пистолетом в руке. Перевожу взгляд на «Морса» — всё так же сидит, связанный, только как-то неестественно откинул голову. Понимаю, что «всё»… Покачиваясь, поднимаюсь, почти вываливаюсь из вагончика. Сажусь на землю, закуриваю. Не думаю ни о чем. Просто наслаждаюсь самоизоляцией. Скоро мой кокон растает, и я осознаю всю глубину нашего безумия. А пока — кокон. Только он и я…

Первые звуки начинают доноситься до сознания, когда солнце вышло почти в зенит.

— Ты как?

— Нормально, — бросаю дежурный ответ. — Зачем ты его убил?

— А зачем ты его искалечил? — опустился Сергей рядом со мной и привалился спиной к кирпичным подпоркам, заменяющим свинченное кем-то колесо.

— Мне нужна была его рука… — безразлично пожимаю плечами.

— Ты — псих?

— Нет. Это «Тесла» псих. Это, — киваю на искромсанную ладонь, валяющуюся у меня в ногах, — доказательство. Вот так…

— Охренеть!

— Ты не ответил… Зачем ты его убил?

— Испугался…

— Чего?

— Того, что он потом убьёт нас. Тем более после того как ты ему руку оттяпал. Подлечится, найдёт и убьёт. Только уже не так, как с бараком, а наверняка…

— Понятно… Похоронишь его?

— Чего? — аж, подпрыгнул Серёга. — Ты не охренел?

— Нет. Я пойду трофей показывать…

— Не буду я его хоронить! — чуть не орёт Серёга. — Тебе надо — ты хорони! Тем более чем рыть? Руками?

— Ладно, — легко соглашаюсь с аргументами, — тогда сбросим в ближайший овраг — пусть собаки сожрут…

Апатия. Какое прекрасное состояние. Оно наступает редко, но очень вовремя. Думаю — это реакция организма на стресс. После сильного эмоционального напряжения — разрядка, перезагрузка, свобода… Свобода от чувств, эмоций, мук совести. Оно позволяет говорить то, что думаешь, не беспокоясь о последствиях. Ведь, и на беспокойство и на последствия, тебе плевать. Плевать на то, что подумают. Плевать на то, как оценят. На всё…

Апатия позволяет говорить языком рациональности, языком свободным от любых предрассудков, законов, правил, традиций, морали… Как это, всё-таки, здорово — быть выше всего этого. Или ниже? Хотя, какая разница! Главное, что в другой плоскости. Жаль только, это состояние не длится долго. До сегодняшнего, максимум был — часов 12. Но, это пока… Может мой умный организм позволит мне отдохнуть чуть-чуть подольше? Может всю оставшуюся жизнь? Хотя, пожалуй, нет! Это будет очень скучно. Тогда, это замечательное состояние потеряет свою долгожданность и нужность. Ведь, не будь я в плену предрассудков и моральных гнетений, разве нужна будет разгрузка? Нет. Её ценишь только, когда она редка и желанна. Как и всё в этом мире. Как и весь этот мир…

Я не ценил то, что имел — сейчас ценю даже воспоминания о былом. Горячая ванная, мягкая постель, крыша над головой — теперь всё это непозволительная роскошь, а раньше считалось, как само собой разумеющееся. Так же и с миром. Мы держали планету у себя в руках, но решили бросить под ноги, как надоевшую игрушку. Думаю, это заложено в человеческой природе — убийственная неблагодарность. Убийственная в прямом смысле. Потому что, рано или поздно она всех нас убьёт…

А пока, мы убиваем друг друга. Вот и я убиваю. А потом, стою у, уже знакомой, до желания проблеваться, калитки, вдавливаю кнопочку звонка и держу за длинные хвосты той же банданы, в которой приносил сюда же различную мелочёвку, аккуратно уложенную в ткань кисть. Её можно было легко запустить через забор, как из пращи. Нужно, лишь раскрутить, как следует, и отпустить один из концов платка. Правда, боюсь, меня бы неправильно поняли и, вполне возможно, оставили бы без обещанной оплаты. Однако, что мешает мечтать? Тем более, что моя апатия позволяет мысленно хулиганить и не испытывать при этом никаких мук совести или щекотливого смущения.

Наконец калитку открыл бугай-Дима. Я без лишних слов швырнул ему свёрток, словно это была не ампутированная варварским способом человеческая конечность, а, например, яблоко. Тот тоже обошёлся без слов — закрыл у меня перед носом калитку и пошёл к хозяину. Железная дверь распахнулась передо мной снова, лишь через несколько минут.

— Трактир здешний знаешь где? — интересуется бугай.

Я киваю в ответ, вспоминая урок местной географии от «Теслы».

— Два проулка и направо, на всякий случай! — правильно понял некую мою задумчивость Дима. — Через минут сорок, час — увидимся, рассчитаемся.

— А как насчёт, прямо сейчас?

— Не получится, — вертит бугай головой. — На склад надо. Кто же знал, что ты, реально, культю притащишь? Старик думал, что ты его развести решил. А ты, оказывается, того, — театрально покрутил он пальцем у виска.

— А, вы меня не…

— Да, никто тебя не кинет! — перебивает Дима, с полуслова поняв мою мысль. — Здесь репутация дороже! Ты как с Луны, ей Богу…

Трактирчик я нашёл без проблем. Судя по всему, здание не переделывали, но, не думаю, что изначально оно было именно трактиром. Хотя, конечно, скорее всего, назначение было схожим. Скорее всего, это была колхозная столовая, где за прилавком стояли дородные бабы в белых передничках, местами заляпанных подливой, которой буфетчицы щедро орошали мясные тефтели. Уверен, теперешний ассортимент сильно уступает тогдашнему. На выбор, всего-то, с пяток незаурядных блюд, по сути, почти копировавших друг друга, в большинстве ингредиентов. Зато несколько видов алкоголя развеяли моё разочарование. Я так понял, что представленное пойло — местного производства. Но, судя по запаху исходящему от посетителей, пить его можно было, причём даже получать от этого удовольствие.

За десять «парабеллумов» беру бутыль здешней «Столичной». В качестве бонуса, местный виночерпий выдаёт мне небольшую тарелочку с уже сервированными соленьями и бутербродом с варёным мясом. Откровенно говоря, меня такой презент весьма порадовал, так как в последний раз я ел ранним утром. Желудок уже давно переварил «трофейную картошку» и требовал новой порции.

Бутерброд ем сразу. Не привык пить на голодный желудок. Вредно, да и ощущения совсем не те. В голову бьёт резко. Не люблю… Не успеваю доесть своё главное на сегодня блюдо и как следует приложиться к бутыли, как на пороге нарисовался бугай-Дима и без ненужных, по его мнению, приглашений присоединиться, проследовал к моему столу.

— Чаёвничаешь? — кивает на водку, усаживаясь напротив и опуская на пол дорожную сумку.

— Тоже хочешь?

— Нет, спасибо. Я эту отраву не пью.

— Да? — искренне удивляюсь. — А на вкус вроде ничего… Плохая, говоришь?

— Хорошая, плохая — какая разница, — кривится бугай, — один хрен — отрава. Понимаешь?

— Нет, — честно признаюсь, действительно не понимая в какую сторону клонит охранник барыги.

— Все вы такие, городские… Настолько привыкли быть тупыми, настолько любите травить свои мозги, чтобы не слышать запаха того дерьма, что вас окружает, плещется под ногами. Вот он, — щёлкает пальцем по моей рюмке, — ваш эликсир счастья. В городах, для тех, кто получает зарплат — это ведь самый доступный продукт, ведь правда?

— Правда. Просто его производить проще всего.

— Ни неси чушь! — усмехается Дима как-то горько и снисходительно. — Это просто пойло. Делать его — ничем не проще, чем, какие-нибудь, обычные продукты. Но, ведь продукты не заставят вас забыть обо всём на свете? Это просто оружие, ничуть не хуже твоего или моего. Просто оно убивает дольше, но зато целые нации.

— Помнится мне, как раз, таки, в деревне люди пили гораздо больше, чем в городею. Не так разве? Так чего ты мне тут лекции читаешь?

— То было раньше. Теперь всё по-другому…

— А что изменилось?

— Всё изменилось! Мир изменился… Теперь, для того, чтобы жить свободно — надо думать своей головой. И думать, не от случаю к случаю, а постоянно. А вот, это, — щелкнул он пальцем по бутыли, — думает за нас, бараньими мозгами, как правило…

— Может к делу? — даю понять, что мне наскучил этот бессмысленный диспут.

— Может, — соглашается Дима, поднимает сумку с пола и ставит прямо на стол, правда в почтительном отдалении от моей закуски. — Здесь всё, что вы просили. Плюс небольшой бонус.

— Бонус?

— Бонус, бонус, от меня. Подумал, вам не помешает, а то ходите, как чёрти кто…

Он расстегнул сумку и явил мне внутренности. Сверху упаковка антибиотиков, присмотревшись, я убедился, что именно тех, которые нужны были Шимуну, шесть пачек патронов, две 9-19 и четыре 5-45. Снизу же просматривалась какое-то тряпьё.

— Что это, внизу? — решаю удовлетворить своё любопытство.

— Шмотки. Там, по две пары ботинок нормальных, штанов крепких, армейских, и две штормовки. А то, прикид ваш — сразу выдаёт. Беглецы?

— Да, — решаю не придумывать отговорок.

— Давно?

— Нет. Несколько дней.

— Понятно, — откидывается на спинку стула здоровяк. — Куда идёте, конечно, не скажете?

— Ну, а зачем тебе? Меньше знаешь…

— Я и так нормально сплю, — не даёт мне закончить собеседник. — Просто совет дать хочу — не верьте никому. Особенно в первое время, пока не освоитесь здесь, в свободном мире. Тут тоже всякого дерьма хватает…

— Спасибо за совет, конечно. Но я в курсе, насчёт дерьма. Подскажи лучше — где тут у вас бензином разжиться можно?

— «Теслину» тачку заправить?

— Что? — чуть не поперхнулся я водкой, секунду назад отправленной в рот.

— Да успокойся! — не поленился он протянуться через стол, чтобы хлопнуть меня по плечу. — Видел я пикап, причём, ещё вчера, в посадке.

— А чего не сдал?

— Ну, во первых — это уже ваш «трофей», по справедливости если… А ещё, я в своё время затрахался его намывать после каждой поездки. Старый хрен — чистоплюй редкостный! Так что, езжайте, чтоб на глаза ему не попадаться, с Богом.

— Ну, спасибо, — протягиваю руку, и мою ладонь буквально поглощает Димина лапища. — Будем поблизости…

— Ага, — снова перебивает меня здоровяк, — заезжайте. А с бензином, только в Алексеевке помочь могут сейчас.

— Это где?

— На Восток, километров семьдесят.

— Там тоже поселение?

— Да, только там реальные бандиты заправляют, — предостерегает Дима. — Не беспредельщики, конечно, но нрава крутого. Работать с ними можно, но, как говорится, осторожно.

«Неплохой парень» — вдруг подумалось мне. Кажется простым дуболомом, а на деле — вполне душевный молодой человек. Жаль, нельзя задержаться подольше. Думаю, если «Тесла»-таки обнаружит некогда свой пикап, то этот добродушный парень, к нашему с Сергеем сожалению, по долгу службы, будет вынужден сменить свою милость на праведный, по мнению его начальника, гнев. И тогда, боюсь, Шимуну потребуются ещё лекарства, чтобы ставить на ноги уже нас — двух покалеченных мужиков.

Скрип ручного тормоза слегка рикошетит от стен полуразрушенного коровника, который на время стал гаражом нашему трофейному УАЗику. Навстречу спешат все. В первых рядах два незадачливых грабителя Федя и Эдя. Вслед за ними, прихрамывая, шагает радостный Спиридон. Его супруга стоит чуть в отдалении, улыбается. Мы, наконец, приехали. Почти как домой… Хотя, возможно, сейчас даже лучше чем дома. Ведь, в моей квартирке меня никто не ждал. А здесь, в этом Богом забытом месте, мне даже рады… Доехали мы довольно быстро, хотя солнце уже клонилось к закату. Просто, по пути нам пришлось сделать пару остановок.

Когда я вернулся обратно к вагончику, то обнаружил, что дела с погребением Мишани «Морса» у Серёги продвигаются весьма медленно. За время моего отсутствия он сумел вырыть лишь небольшую ложбинку, похоронить в которой можно было бы, разве что, ту часть тела, которая покойному уже не принадлежала, благодаря нахлынувшему на меня безумию. В качестве лопаты Сергей использовал оторванный от обшивки вагончика лист ржавого металла. Лопатка получилась, надо сказать, вполне сносная, хоть и без ручки. Однако, земля была сухая и неподатлива. Вкупе с недостаточно жёстким самодельным совком — это сводило почти все усилия моего товарища на нет. «В канаву?» — спросил тогда я. «В канаву…» — согласился Серёга, несмотря на то, что когда я в первый раз озвучил эту мысль, он её категорически осудил. Впрочем, тогда даже я не воспринял свои слова всерьёз. Сказал и сказал, назло… Но в свете вновь открывшихся обстоятельств, те греховные мысли не казались уже такими греховными.

С практической стороны решение было оправданным. А мораль сего вопроса отошла на второй план. Конечно, сбрасывать в канаву труп мы не стали. Мы же, всё-таки, считаем себя людьми благородными… Нашли овраг, подогнали машину, сгрузили тело, присыпали землёй. Совсем немного, так, припорошили. Серёга предложил соорудить крест. Сначала я возразил, мол, а вдруг мусульманин? Но потом согласился, что крест — лучше, чем ничего. Нашли две палки, скрутили проволокой — той же самой, что вязали руки покойнику. На ней даже осталась его кровь. Получилось в меру драматично. «Нужно, что-то написать» — предложил тогда шеф. «Например?» — вдохновился я. «Ну, Мишка, погиб тогда-то, родился… А в каком году он родился?» — рассуждал мой товарищ. «А я знаю? Ты же с ним целый день любезничал!» — огрызался я. Сколько лет было Мишке — мы не знали. Но, предполагали, что чуть больше двадцати, но меньше тридцати. В итоге, написали на ошкуренной самим временем ветви, привинченной параллельно земле, следующее: «Михаил Морс. 201?—2040». Кратко, но, как нам показалось, со вкусом.

Потом была ещё одна остановка, после того как мы «похоронили» нашего «клиента» и проехали буквально пару километров. Серёга жаловался, что на душе муторно. Я заявил о наличии у меня водки — осталась почти полная бутылка от краткой посиделки в Реконструкторском трактирчике. Немногочисленные соленья я тоже забрал. В итоге — залезли на крышу, свесили ноги. Пили прямо из горла, по очереди. Изредка отщипывали зубами по маленькому кусочку солёного помидора. Водка — она, наверное, и вправду яд, как сказал бугай Дима. Убивает мозг. Благо те его клетки, что заставляют испытывать муки совести, тоже умирают. А вместе с ними дохнёт и тоска.

негромко затянул я тогда старую песню, старых панков.

«Ля-ля, ля-ля-ля» — вскоре начал подпевать Серёга и нам стало хорошо.

Мы пропили свою совесть — хватило всего ничего и стало так замечательно. Вроде бы и не было всего того дерьма, что вылилось на нас в последние дни. Не было ни горящих заживо бандюков, ни злобного старика «Теслы», ни этого полудурка «Морса», лежащего сейчас в овраге. Вроде всё как раньше — я, друг детства и хмельной ветер в голове…

— Чего так долго? — радостно спрашивает Спиридон, так только мы успеваем пожать все протянутые нам руки.

— Да, так… — отмахивается Серёга.

— Отдохнуть от вас решили! — отшучиваюсь, видя, что проницательный Спиридон уловил грустинку в голосе моего товарища.

— Ну да, ну да… — понимающе закивал хозяин сгоревшей ночлежки. — Получилось-то, хоть? — наконец, спрашивает по делу.

— Ага, даже шмотья раздобыли! — хвастаюсь, извлекая из сумки штормовку. — Извини, Спирт, твоего размера не было! Худей!

— Меня и мои тряпки устраивают, — гордо поправил он жилетку. — Так, Шимуна можно вызывать?

— Вызывай, — отвечает Сергей. — Пусть всех сразу привозит. Сниматься с якоря надо.

— Что за срочность? — интересуется Эдик.

— А тебе чего тут понравилось, что ли? — шутливо нападает шеф. — Можем тебя здесь оставить. Будешь единоличным хозяином этого замечательного коровника! — постучал он костяшками в кирпич уцелевшей стены.

— Не, — на полном серьёзе принялся объясняться Эдик, — просто я там, пока вас не было, кое-что смастерил. Вон там, — вытянул он руку, указывая на небольшую лесополосу.

— И чего там? — стало интересно уже мне.

— Ха! — распрямил грудь Эдик. — Всё вам покажи! Потом…

— Ну и чёрт с ним! — отмахнулся Сергей. — Игорь, как насчёт пожрать?

— За! — ободрился я. — Спиридон, есть чего пожевать?

— Увы, — развёл руками старик.

— Да, ну! — не верю в тоскливые нотки. — Федя! — стучу по кузову, в котором тот уже устроился, благо мы не сказали, что на этом самом месте несколько часов назад лежал мертвец. — Чего, совсем нету, что ли?

— Тебе ж сказали, — доносится из кузова. — Всё закончилось. Сами ждём…

— Чего ждёте? — не понял Серёга, как, впрочем, и я.

— Пока инженерная мысль нас накормит, — высунулся, наконец, Федя из кузова и кивнул в сторону Эдика. — Капкан наш «охотник» поставил! Вот, ждём.

— И чего должно произойти? — приподнял бровь Сергей, выдав тем самым свой скепсис.

— Чуда… — многозначительно протянул Федя и снова скрылся за бортиком кузова.

Ночь была неспокойной. Сначала плохо спалось. Точнее, никак не спалось. Очень хотелось есть, и завывающие желудки моих товарищей — соседей по спальным местам в машине, лишь многократно усиливали это чувство. Есть выражение «кишка кишку переваривает». Так вот, мне казалось, что эта формулировка основана на вполне реальном факте. Но потом, всё же, усталость взяла своё. Было уже глубоко за полночь и повизгивание да поскуливание пяти мужских и одного женского желудка, вполне гармонично вписывались в общую симфонию храпа и сопения. Сон был беспокойный, рваный. Постоянно в голову лезли какие-то смутные образы, я просыпался, не различая сон ли и явь, потом снова засыпал. Так несколько раз.

Наконец меня окутало мягкое и чуть щекочущее, своими тёплыми пальцами, видение. Я так боюсь потерять его, этот свой маленький мирок, где я сижу в тени деревьев и ем черешню. Ту самую, которую притащил откуда-то дядя Коля — папин водитель. Вроде бы где-то это уже было… Может в другой жизни? Не знаю. А вот и дядя Коля — идёт, как всегда, глупо, но так по-доброму, улыбаясь. Садится рядом, легонько толкает локтем в плечо и что-то спрашивает. Шепелявит и как-то даже покрякивает — понять сложно. Но я отвечаю и тоже легонько толкаю его. Смеётся. Хороший он, дядя Коля…

«Есть» — говорит он уже разборчивей.

«Что есть?» — спрашиваю я каким-то тоненьким голоском.

«Есть!» — повторяет он ещё громче и ещё радостнее. «Есть!» — и снова толкает меня в плечо, да так сильно, что я падаю на траву и, почему-то, инстинктивно жмурюсь.

Открываю глаза — перед ними чёрная лента на сером фоне. Сонно моргаю. Раз, второй и серая лента материализуется в ремень безопасности. Оглядываюсь вокруг. Вместо дивной рощицы, местами ободранный, салон пикапа. Вместо доброго, полукарикатурного лица дяди Коли, расплывшийся лыбой от уха до уха Эдик, заглядывающий в окно.

— Есть! — выкрикивает он, стучит в стекло и призывно машет рукой.

Ворчливо ворочаюсь, кутаясь в штормовку. Краем глаза вижу как все, за исключением Елены, собираются в кучку. Значит и мне надо. Ох уж этот дух коллективизма…

С неохотой догоняю честную компанию, которая, пока я разгонял в стороны дремоту, уже на пару десятков метров отдалилась от фермы.

— Куда намылились? — с ходу озадачиваю идущего во главе нашей «свиньи» Эдика.

— В ту рощицу, — кивает на раскинувшуюся где-то в полукилометре посадку, — я же вчера говорил…

— Говорил-то говорил. Только вот, я ни хрена так и не понял! — поясняю, как можно более доходчиво.

— Капкан он там поставил, — растолковывает мне Федя. — Вон, видишь? — указывает пальцем на тряпку, развивающуюся на одной из верхушек, как боевое знамя флибустьеров. — Это маячок! Значит — попалось, что-то…

— А-а-а! Ну, раз так… — скептически усмехаюсь и решаю, на всякий случай, закрыть рот.

Вдруг, там и вправду попалось что-то съедобное и мои язвительные замечания потом припомнят, когда приготовят из этого чего-то — то, чем можно набить брюхо? Желудок, кстати, выть перестал. Может, ещё спит? А может, просто привык к своей голодной участи? Или, может, у него уже и сил не осталось, чтобы бурчать на хозяина? Хотя, ему, как и мне, наверное, не стоит сильно жаловаться. Без еды человек может прожить больше недели, если я ничего не путаю. Дай Бог, чтобы не довелось это проверить на себе. Один день — ерунда! Расценим его как «разгрузочный»…

Входим в лесополосу. Аккуратно, чтобы не издавать лишнего шума, медленно передёргиваю затвор своего, уже почти именного, АКС-У. Почти, потому что на деревянной накладке газоотводной трубки я уже успел, практически каллиграфически, нацарапать свою фамилию. Правда, остановился на «Скуд» — сон сморил. Но я пообещал себе, что обязательно доведу свою «наскальную живопись» до логического завершения. Товарищи тоже держат наговоре оружие. Автоматы в руках Серёги и Феди. Эдику же Сергей одолжил свой «Ярыгин». Сейчас все наши стволы, за исключением Фединого обреза, были заряжены и, по сути, мы являли собой незаконное вооружённое бандформирование, если выражаться казённым языком. Если же говорить по-простому, «изгойскому» — то мы просто люди, у которых появился инструмент для выживания на просторах этого мира.

Наконец, сквозь заросли видим то самое дерево, из которого, благодаря своим, невесть откуда взявшимся знаниям, а также нескольким верёвкам, Эдик соорудил ловушку. Видим, что на высоте примерно полутора метров над землёй что-то болтается и урчит, ворочается. В зверя направлено четыре ствола — шансы не в его пользу. Сначала показалось, что это кабан. Точнее, кабанчик. Слишком мелкий для взрослого вепря. Потом, когда расстояние сократилось, нашим надеждам пришёл конец. Разочарованию нет предела! Подвешенный за ногу, овитую тугой петлёй, зверь, оказался вовсе не зверем. Попался в Эдиков капкан человек, отчаянно пытавшийся освободиться. Правда попытки эти были редки и, судя по всему, возобновились после того, как наша «дичь» услышала хруст сухих веток.

Мы подходим вплотную, Серёга упирает ствол автомата в спину бедолаге и слегка ведёт им в сторону. Тело, повинуясь инерции, поворачивается к нам «фасадной частью».

— Ты кто такой? — строго спрашивает шеф.

— Я — Виктор. Не убивайте меня, а?

— Поели… — не скрывает разочарования Федя, щёлкает предохранителем, возвращая его в верхнее положение, смачно плюёт себе под ноги и, развернувшись, понурив голову, направляется в обратный путь. Меня тоже сжирает разочарование, но природное любопытство всё же, на какое-то время, вытесняет мысли о еде. А может… Человек ведь тоже мясо? Фу-фу-фу — что это лезет в голову?! Бред какой.

— Ну, здравствуй, Виктор! — негромко здороваюсь и достаю из кармана нож.

А может?.. Нет! Однозначно, нет! Резать надо только верёвку…

Воистину — Прометей совершил великий подвиг, подарив людям огонь. За своё благодеяние он был обречён на вечные муки, а человек его как следует и не отблагодарил. Жалко Прометея… Мне часто приходят такие мысли в последние дни, когда я смотрю на пламя. Может потому, что в эти дни, без благ цивилизации, начинаешь по-новому оценивать то, что даёт нам живой огонь. Простое, открытое, первобытное. В нём столько силы и воинского благородства, столько мощи и, одновременно, хрупкости. Если не лелеешь — он, словно больной котёнок, быстро зачахнет и умрёт, оставив от себя, лишь воспоминания и тонкую струйку сизого дымка. Но он не ручной и никогда им не был. Он, как античная мифическая воительница — может быть нежной и нуждающейся в заботе и ласке, а может крушить всё на своём пути и ненавидеть так, как могут ненавидеть только женщины — безоглядно, всепоглощающе, сжигая всё вокруг, оставляя за собой лишь пепелище, обильно поливаемое слезами тех, чьи близкие сгинули в бушующей стихии. Наверное, неправильно говорить, что огонь — это он. По характеру, скорее — «она». Но, всё-таки, если «он», действительно, «он», то, явно, стервец ещё тот. Хотя, очевидно, сейчас у него хорошее настроение.

Костёр, из собранных в огорчившей нас рощице сухих веток, горит и весело постреливает. Как бы мы жили без него? Без его тепла, без еды, что он позволяет нам приготовить. Слава Прометею! Правда, вот с пищей, касательно сего конкретного момента, я, наверное, погорячился. Едой, то, что сейчас варится в котелке, можно назвать с большой натяжкой. В побагровевшей воде, то и дело, всплывают на поверхность и снова уходят на глубину, какие-то коренья и травы — то, что супруга Спиридона сочла пригодным в пищу. Пахнет это всё странно, и я сильно сомневаюсь — можно ли это, действительно, есть или Елена выдаёт желаемое за действительное. Но, так или иначе, я, с нетерпением, жду пока опытная стряпуха произнесёт волшебное «Готово!» Тогда, наконец, можно будет развеять, либо подтвердить свои опасения. Последнее, само собой — крайне нежелательно.

— Как по вашему, профессор, — интересуюсь у Виктора, — сколько нам потребуется времени, чтобы «двинуть кони» от этой стряпни?

Профессор, именно так мы прозвали нашу попавшуюся в капкан «дичь», деликатно пожал плечами и грустно улыбнулся. Виктор Ефимович Бабкин на самом деле был профессором, если, конечно, не врал. До недавнего времени вполне успешно преподавал политологию и журналистику в государственном университете. Судя по всему, преподавал не так, как это было принято, не конъюнктурно, а посему был вызван на допрос. Основанием для обстоятельной беседы стало подозрение в антигосударственной деятельности, подрыве государственного авторитета и авторитета власти. В общем и целом, всё это вполне можно было подогнать под понятие экстремизма. Профессор, само собой, не дурак, потому собрал вещички и, как можно быстрее, покинул родной город.

Узнав, что на Севере области есть вполне себе цивилизованное селение изгоев, направился прямиком туда. Однако, так и не добрался. По дороге был ограблен — обещавшие доставить к месту назначения просто кинули интеллигента, ровно через минуту после того, как тот с ними расплатился, заблаговременно выменянными на нелегальном рынке бронебойными патронами и новеньким автомобильным аккумулятором.

В итоге, после трёх дней скитаний по окрестностям профессор наткнулся в посадке, куда решил зайти по нужде, на вскрытую пачку печенья, оставленную Эдиком в качестве приманки. Ну, а что было после, всем и так известно.

— Так, что, профессор, — не отстаю от Виктора, — как вы думаете, какова вероятность того, что у Эдика получится снова соорудить ловушку, и что в неё кто-нибудь попадётся?

— Молодой человек, — поёжился профессор, — каждый из вас уже по десять раз меня упрекнул в том, что я испортил вам ваш капкан! Я извиняюсь, повторяю ещё раз! И, тем не менее, прошу принять к сведению, что то, на что вы рассчитываете, то есть — крупный зверь, здесь не водится.

— Да ну?!

— Точно говорю. Уже лет пятнадцать как, всех кабанов давно постреляли. Олени тоже давно ушли. Нет тут никого. Разве что тушканчики какие…

— Вы же, вроде, говорили, что на политологии специализируетесь, а сами про тушканчиков да кабанов рассказываете…

— Поверьте на слово.

— Верю. Мозгом верю. А сердцем — не а! Хочется верить, что сегодня мы поедим чего-нибудь нормального, а не только эту, — киваю на котелок, — веганскую солянку.

— Ну, может получится не так уж дурно… — пытается обнадёжить профессор, в первую очередь, наверное, самого себя.

Чудной он. На вид, уже лет семьдесят. Седой совсем. Голова, стриженная бородка — всё белое. Старый уже, о покое думать пора. А всё туда же — свободы хочет…

— Профессор, а всё-таки, за что вас хотели привлечь? — не унимаюсь, хотя и понимаю, что вряд ли выведу Виктора Ефимовича на откровенность. — Вас, ведь, непросто так вызвали — это ежу понятно. Если вы столько лет преподавали и свои идеи «революционные» молодёжи втюхивали, то вас давно должны были закрыть, не так ли? Так почему именно сейчас?

— Вы проницательны, молодой человек, — усмехается профессор и втягивает ноздрями специфический запах варева, томящегося в котелке, — несмотря на то, что упорно стараетесь походить на одного из них… — неопределённо кивает куда-то в сторону.

— На кого «из них»?

— Из изгоев. Вы стараетесь быть грубым, чтобы казаться сильнее. Стараетесь показать, что знаете, как именно нужно действовать в той или иной ситуации. Но, вы ведь, просто такой же беглец, как и я. И, вас выдаёт ваше образование и аналитический ум. По крайней мере, их проблески, за той мишурой грязного камуфляжа, которой вы себя окутали. Сами эти качества, бесспорно, очень хороши. Но вы брезгливы. А посему я делаю вывод, что грубый быт вам так же непривычен, как и мне. Вам и вашему другу — Сергею. Посему, думаю, вы оба ещё совсем недавно были законопослушными гражданами и держались за свою работу. У вас неплохое образование, скорее всего, гуманитарное…

— Вообще-то, мы говорили о вас! — обрываю его дедуктивную цепочку, надо отметить, весьма рассудительную и крайне близкую к правде. — Так, почему?

— А вы расскажете свою историю? Как вы здесь оказались?

— Расскажу, — сдаюсь я. — Кто первый?

— Ну, раз вы уступили, — замялся профессор, — давайте я…

Он чуть поёрзал на стопочке кирпичей из обрушенной стены коровника, которые он примостил себе в качестве стульчика, и полез в нагрудный карман.

— Что там? — интересуюсь чуть с опаской.

— Причина, — просто отвечает профессор и извлекает, судя по всему из-под подкладки, небольшую книжицу со сшитыми вручную страницами. — Это и есть то, из-за чего это произошло именно сейчас.

— Книга?

— Да, — кивает Виктор Ефимович, — книга. Простая, незатейливая, правдивая…

— Правдивая?

— Да. Это история нашей страны. Последние сорок лет.

— И чего же там такого? Такого добра навалом.

— Увы, — с сожалением жмёт плечами седовласый экс-преподаватель. — Такого уже давным-давно не делают. Я хотел стать тем, кто сможет.

— Что сможет? — не до конца понял я. — Исторической литературы — пруд пруди.

— Нет. То, о чём вы говорите — не история. История — это когда описываются реальные события и факты, на основе которых читатель может сам делать выводы. К сожалению, уже очень давно, все выводы делают за нас. История давно потеряна, молодой человек. Я хотел сохранить хотя бы то, чему был свидетелем сам…

— То есть — ваше видение?

— Нет. Это просто документальное отображение объективной реальности. Факты, события, как я уже говорил, заявления управленцев высшего порядка, краткие характеристики международных соглашений и межкорпоративных договоров — всё то, что отражается на нашей жизни. Всё это здесь, — похлопал он ладонью по небольшому самодельному томику, — без домыслов, без оценок, без соплей, как вы говорите…

— Вы, конечно, извините, профессор, но мне кажется, это недостаточное основание, чтобы отдать вас под суд. В России каждый день сотни журналистов фиксируют историю. И далеко не все в выгодном режиму свете! Так что, ваша «исключительность», как по мне, так сильно надумана.

— Вы и правы и не правы одновременно. Люди, в частности журналисты, и ещё некоторые, иммунитет к конъюнктуре, действительно, имеют. Не все, конечно, но имеют. Однако, уже через несколько лет, все материалы затеряются в общем потоке информации, поверьте мне. Какие-то будут засекречены или намеренно утрачены. Какие-то — просто сочтут бредом сумасшедших. Ведь, столько авторитетных изданий говорили совсем о другом! Кто расценит статью одинокого в своих суждениях, как зерно правды в общем потоке лжи? Да и, к тому же, журналистов, ведь, тоже судят. Тебе ли не знать…

— Мне то — да. А вот, вам, откуда известно, что мне это известно?

— Спиридон рассказал.

— Когда успел? — спрашиваю скорее у себя, чем у собеседника.

— За сбором вот этого, — махнул он книгой на котелок, в котором, по прежнему, плясали корешки да, уже утратившая изначальную форму, трава. — По-моему, надо звать Елёну. Мне кажется, уже половина выкипела.

— Думаете готово?

— Думаю — надо звать Елену…

— И, всё-таки, — решаю дожать Виктора, — неужели история имеет для всех такое значение? Ведь приоритеты уже давно расставлены. В политике, экономике, религии… История — прошлое. В вашем случае, — киваю на книжицу, — не такое далёкое. Кому она может помешать?

— Возможно — никому. Тем более, что её всё равно не издадут, — с усмешкой вздыхает профессор. — Но, тем не менее, зачем нужны те, кто готов тратить своё время на хроники? Ведь, для этого есть целые структуры. На самом деле, возможно, вы правы, молодой человек. Возможно, никто бы меня не осудил. Но сам факт того, что мной заинтересовались, сразу же после того, как я отправил рукопись в издательство, уже говорит о том, что мне нет места в нашем обществе. Оно само даёт мне понять, что я инородный предмет. Ведь, никому не нужна правда. Всем достаточно официальной версии. Она всех устраивает. Всех устраивает версия о том, что Сталин был тираном и кровопийцей. В учебниках почти не осталось фактов, описывающих положительные стороны его правления. Так же, только наоборот и с правителями «новой России» — Горбачёвым, Ельциным и так далее. Ошибки и откровенное предательство собственного народа, где-то там — за полями страниц. История, молодой человек, очень мощный инструмент концептуального управления. Это надгосударсвтенный уровень! Это гораздо эффективнее конституции и любых других законов. Это тот лабиринт, через который проходит наша мысль, в наших же собственных головах.

— Как религия?

— Шире, молодой человек, шире. Но вы мыслите в правильном направлении. Религия — один из инструментов концептуального управления. Один из главных, — указательный палец профессора наставленнически выстреливает вверх, — но не самый. Он имеет примерно такое же значение, как и история. Но, самый главный — мировоззренческий. По-сути — это совокупность всех инструментов. Страха, привычек, традиций, истории, веры, потребностей, управленческого культа. Это то, как мы мыслим, какими категориями. Задел на наше нынешнее мировоззрение был дан ещё в двадцатом веке. Но гиперускорение стройке нового коллективного сознания дали именно в двадцать первом столетии. Это всё очень печально. Поэтому, мою книгу можно охарактеризовать как документальная драма…

— Профессор, так, если вы сами признаёте, что вас могли, в конце концов, оставить в покое — почему вы ушли? Почему не остались в городе, хотя бы ради того, чтобы учить студентов? Ведь, тех, кто мыслит критически и может научить молодёжь думать самостоятельно, осталось не так много.

— Эх, — с силой давит он смешок и прячет книжонку обратно под подкладку, — вы, определённо, лучшего мнения о нашей молодёжи, чем следовало бы. Последний студент, способный думать и отличать истину от того шлака, который закачивают нам в мозги, выпустился с нашего факультета три года назад. Увы, но это так. Некого там больше учить…

— Нет, ну вы что, позвать не могли?! — доносится из-за спины голос Елены. — Выкипела же половина уже! Вот, болтуны!

— Просим прощения, — извиняется за нас обоих профессор. — Действительно, заболтались.

— Ладно, — снисходительно машет рукой женщина. — Давайте к обеду готовиться. Поедим и собираться надо. Спиридон созвонился — вечером Шимун приедет.

— Собираться? — удивляюсь такому заявлению. — Ехать на ночь глядя — идея не из лучших!

— Не знаю, уж, к чему спешка. Шимун расскажет, — пояснила стряпуха и пошла собирать всех к нашему скудному обеду, словно непослушных детей, разбежавшихся по двору.

Врут, когда говорят, что темноты боятся только дети. Безбожно врут. Темнота — это страшно. Особенно сейчас, когда мы, посреди давно забытой Богом и людьми дороги, пытаемся вытолкать из ямы наш трофейный пикап и озираемся, слыша каждый доносящейся из окружающей нас чаши звук. Мне мерещатся жуткие создания из детских страшилок. Вампиры, оборотни, всякая другая нечисть. Интересно, что мерещится моим спутникам? По левую руку Сергей, точно так же оглядывается по сторонам. По правую — отец, тоже вздрагивает при каждом шорохе. Все мы боимся темноты. Боимся, потому что не знаем, кто кроется за завесой мрака. Боимся неизвестности… До этого мига нас от неё отделяли стены нашего полуразрушенного коровника. Аж, три с половиной! Они были нашей защитой. Теперь и её не стало.

Шимун выполнил свою часть сделки — привёз отца и Лизу с сыновьями. Для того чтобы незаметно привезти всех сразу ему пришлось воспользоваться служебной машиной — микроавтобусом с характерным красным крестом на борту. Однако, выезд за пределы посёлка по вызову, влечёт за собой неминуемую проверку военсудпола, если он был вхолостую. Ведь, сигнал поступал — поступал. А значит, это могла быть уловка, чтобы пленить медика, забрать машину и Бог ещё знает что. Самому Шимуну после этого ещё предстояло объясняется — почему он не сообщил куда следует и не взял сопровождение. Выезд в одиночку объяснить было легко — не хотел поднимать коллег в неурочный час, ведь это оплата сверху, а министерству такое не нравится. А вот, отсутствие сигнала в судпол — проступок весомее. А потому, само собой, место, куда выезжала скорая, должны были обследовать. Вот почему Спиридон указал собираться заранее. Конечно, мы не попались на глаза военсудполовцам, зато попались в плен темноты и того, что она скрывает под своим покровом. В частности, все ухабы и ямы, какие только могут таить давно заброшенные дороги.

«На раз, два, три!» — командует из кабины Спиридон и мы дружно вдавливаем ладони в покрытый дорожной пылью металл. Сзади толкаем мы с Серёгой и отцом. Упёршись в найденные выступы и впадинки в бортах, с левого бока пыхтят Федя с Эдей, с правого — Лёша Суворин и Виктор Ефимович. Профессора тоже пришлось взять с собой — не оставлять же его, в самом деле, на допрос судполовцам. Виктора всё не покидала мысль уехать на Север области. Однако, новой отправной точкой он благоразумно выбрал Старое поселение, куда мы, собственно, направлялись. Там, по крайней мере, можно было узнать, как и с кем можно проделать довольно неблизкий задуманный им путь.

Наконец, враскачку, пикап выпрыгивает из ямы, и мы все делаем выдох облегчения. Вытираю со лба испарину. Тяжело дышу. Снова промокаю лоб рукавом. Потом снова. Это уже не пот. Раскрываю ладонь и выставляю на обзор чёрному небу. В пыльную кожу начинают барабанить редкие маленькие капельки. Пока редкие и пока маленькие…

— Спиридон! — выкрикиваю, понимая, что нас ждёт. — Дождь! Мы тут увязнем!

— Что предлагаешь? — выпрыгивает старик из кабины и вопросительно кивает.

— Не знаю! Надо найти укрытие. Пересидеть. Иначе — будем откапываться потом неделю.

— Мы какие-то постройки проезжали! — услышав дискуссию, включился Эдик. — Где-то с километр.

— Так что, разворачиваемся? — уточняет Спиридон.

— Ага, — отвечает за меня Сергей. — Только я за рулём. Давай, теперь ты в люльку эту!

Спиридон слегка помялся, но уже через пару секунд послушно полез в кузов. Сергей, и вправду, был лучшим водителем среди нас. Старик сел за руль лишь тогда, когда мы начали выталкивать машину, так как у Сергея и к этому делу, оказалась способность куда большая, в силу возраста.

В итоге в кузове оказались я, Сан Саныч, Федя с Эдей и Лёша. Мать настоятельно звала его в кабину, где они компактно расположились с его младшим братом на заднем сидении. Однако юноша решительно отказался, заявив: «Я с мужиками!» Свободное место досталось профессору, который тоже, поначалу, из солидарности, хотел ехать в кузове, где и трясся, рискуя вылететь за борт, до этих перестановок. Но отец решительно направил его под крышу. Мол, «лечить ещё и его придётся…»

К сожалению, у нас был всего лишь пикап, а не микроавтобус. Для того, чтобы всем укрыться от дождя, нас оказалось слишком много. В конце концов, этой привилегии удостоились Сергей, как лучший водитель по итогам немого голосования, женщины — Елена и Лиза, двенадцатилетний Димитар и семидесятилетний профессор. Конечно, можно было впихнуть ещё кого-нибудь — счастливчики бы потеснились, но, опять же, из солидарности, никто претендовать на потенциальное местечко не стал. Хотя, надо сказать, сидя под дождём и подпрыгивая на каждой кочке — мысли о том, чтобы перебраться в кабину посещают с навязчивым постоянством. Возможно, через какое-то время они бы даже обратились в слова, если бы не вопли Эдика.

— Стой! Проскочил! — барабанил он кулаком по крыше.

Сергей понял, в чём дело, сдал назад. Вот и я, через несколько мгновений, замечаю едва уловимый для взгляда поворот. Такая же грунтовая дорога, но, чуть в отдалении, переходящая в асфальтовую. Сквозь дождь виднеется коробка здания с большими воротами. Заворачиваем. Пикап осторожно катится к строению, почти крадётся. Нас, сидящих в кузове, то и дело поглаживают своими мокрыми лапами ветви деревьев, которые уже давным-давно никто не опиливал. Наконец, выкатываемся на площадку перед зданием.

— Да это же пожарка! — восклицает Федя и слегка привстаёт. — Точно, пожарка!

Смахиваю с глаз стекающую с волос воду, всматриваюсь. Федя прав. Пожарная часть. Очевидно, недалёко селение или даже несколько. Такие делали, если вокруг располагались маленькие деревеньки, специально в примерно равном отдалении от каждой.

— Тут и селения, значит, должны быть, — озвучиваю свои мысли.

— Нет, — не соглашается Спиридон. — Скорее всего, нет.

— Почему?

— В этих окрестностях все деревни давно вымерли. Если б кто остался — я бы знал.

— Понятно, — хлопаю по плечу старика и спрыгиваю с борта. — Серый! — стучу в водительское стекло. Дверь приоткрывается и в щель, стараясь не пустить внутрь салона струи воды, выглядывает мой товарищ. — Пойдём, проверим! — киваю на мрачное здание.

Тот недовольно морщится, но не протестует. Накидывает капюшон штормовки, которая, в отличии от моей, ещё не успела развеять миф о своей непромокаемости, берёт в руки автомат.

— Пап! — призываю внимание отца. — Посмотришь отсюда?

Отец лишь молча берёт оружие, демонстрируя готовность прикрыть нас. Федя и Эдя тоже настораживаются, скорее, на всякий случай. Снимаем стволы с предохранителей, клацаем затворами. Включаю режим очередей — вдруг что? Сергей, смотря на меня, делает тоже самое.

Медленно идём к высоким и широким воротам. В голове начинают плясать бесы, нагоняющие на душу страхи. Кто может оказаться внутри? Может такие же путники? Может, неплохие, в целом, люди, но готовые пустить пулю в лоб, так — для перестраховки. А может бандиты, навроде тех, что сожгли барак Спиридона? Хотя, чего таких боятся — мы же всех похоронили. И этих похороним! Правда, Серёга?

Кажется, последнее я сказал вслух. Но, это только кажется. Просто Сергей обернулся ко мне. Наверное, его тоже терзают изнутри его нагоняющие страх бесы. Интересно, чего боится он? Может, как и я на дороге, вампиров да оборотней — тех, кем пугали в детстве? Да, что Сергей, я тоже их боюсь. До сих пор боюсь…

Подходим к левой створке ворот — той, в которой есть дверь. Сергей становится со стороны петель и демонстрируя готовность, в случае чего, открыть огонь. Он со стороны петель, я со стороны ручки — стало быть, открывать мне. Перехватываю свой АКС-У одной рукой, палец жадно цепляется за скользкий от дождя спусковой крючок. Надо открывать. А может не надо? Как же страшно… В голову лезут мысли. Тысячи, в какую-то жалкую секунду. Вот, я явственно вижу, как открываю двери и из темноты меня встречает всполох двустволки, как картечь летит мне прямо в живот и раздирает в фарш мои потроха. Оборачиваюсь на отца. Тот стоит на одном колене, вскинув автомат — прикрывает.

Это он водил и меня и Серёгу на полигон и в тир — учил стрелять и хоть чуть-чуть разбираться в винтовках и пистолетах. Он всегда говорил — «Мужчина должен уметь держать в руках оружие. Не дай Бог, конечно, если это умение пригодится. Но если Бог про нас забудет, тогда лучше знать, где та дырка, в которую нужно засовывать патроны!» Отец был прав — Бог про нас забыл. Но разве для того он учил меня стрелять, чтобы я сейчас обосрался перед какой-то дверью, за которой не пойми что — неизвестность.

Неизвестность… Как же страшно и стыдно. Что больше — страшно или стыдно? Стыдно за то, что страшно. Сморю на Сергея и натыкаюсь его нетерпеливый взгляд. Стыдно… Пошло оно всё — стыд, страх, неизвестность… Щёлкаю фонариком, беру его в зубы, резко распахиваю дверь и тут же отпрыгиваю в сторону. Сергей инстинктивно делает так же. Картечь не свистит, монстры не вырываются наружу. Все спокойно.

— Ты чего скачешь?! — полушёпотом гаркает Серёга.

— А ты? — по привычке огрызаюсь, выплюнув фонарик в руку.

— Я, как баран, за тобой!

— Вот видишь, «как баран» — сам признался!

— Я тебе сейчас ногу прострелю! — грозит шеф. — Иди, свети!

Нехотя приближаюсь к зёву распахнутой двери. Аккуратно заглядываю, подсвечивая. Пусто. Голые стены. В полу зияют ямы для обслуживания автомобилей. Обвожу помещение взглядом дважды, всматриваюсь в детали. Вижу два прохода в задней стене. Один — в левой и ещё межкомнатное окошко, там же, слева, очевидно в бывшую диспетчерскую.

— Здесь никого, — заявляю Серёге. — Надо комнаты смотреть, — озвучиваю вполне логичную мысль и тут же понимаю, что делать это придётся, опять же, нам и от этого по спине снова пробегает холодок.

Опять двери. И за каждой будет ждать самый главный страх — страх смерти. А по другую, мою сторону — страх позора. Если испугаюсь, впаду в истерику — покрою себя позором. Перед другом — Серёгой. Перед этими пацанами — Лёшей и Димитаром. Перед стариками — Спиридоном и Виктором. Перед женщинами — Лизой и Еленой. Перед отцом, который знал, что когда-нибудь Бог от нас отвернётся… Нет, страх смерти не такой пугающий как это…

Сергей машет отцу, тот понимает без лишних слов. Спрыгивает с кузова, идёт к нам.

— Дядь Саш, посмотришь за этим, как его, залом, короче?

— Конечно. Вы вовнутрь?

— Да. Игорь, ты идёшь?

Киваю. А что мне остается делать? Из двух страхов выбираю тот, что терпимее. Сергей берёт на себя помещения слева. Мне остаются те, что сокрыты за задней стеной пожарного гаража. Сергей топает рядом, это успокаивает. Но уже вскоре мой друг скрывается в открытом проёме. Теперь я один на один со своими демонами. Выдох-вдох, выдох-вдох, снова выдох — перехватываю автомат. Фонарик прижат к цевью, куда ствол — туда и свет.

Вхожу в распахнутую и повисшую на одной петле дверь. Вхожу сразу. Со стратегической точки зрения — самоубийство. С точки зрения моего душевного равновесия — единственный вариант не сойти с ума от страха. Сделать всё быстро, пока ноги ещё несут, а руки не начали гулять из стороны в сторону. Всё как в пелене. На автомате распахиваю двери, с которых кто-то поскручивал пригодные в хозяйстве замки, бегло осматриваю пустынные комнаты. Всего четыре. Первая — на вроде бывшей кладовой. Две — похожие на жилые. В одной даже остов кровати стоит. Последняя — скорее всего, была складом. Длинные стеллажи, ящики. Это помещение осматриваю подробнее, но всё равно наспех. Направляю луч света вверх. Почему пришла идея — не знаю. Возможно, в подсознании всплыл один из дурацких ужастиков, где смерть приходит к попавшим в неприятности бедолагам именно сверху. Решаю осмотреть потолки в остальных комнатах. Иду обратно. Луч исчерчивает покрытые бурыми пятнами белые потолки — ничего не находит, кроме моих собственных невидимых страхов.

Возвращаюсь в гараж. В дверях вижу отца. Лицо сосредоточенное, в плечо упёрт приклад «Калашникова». Фонарик стреляет по глазам. Сан Саныч щурится и отмахивается от света рукой, будто это назойливый комар. Моя собранность тает. Ноги начинают подрагивать, становятся ватными. Бреду на выход. Позволяю себе опереться о ворота и присесть. Слишком поздно вспоминаю про Сергея, тут же выскакиваю. Уже собираюсь идти за ним, как тот появляется сам, с такими же ошалевшими от страха глазами, какие, наверное, были и у меня.

— Ну, что? — спрашиваю, невольно снова сползая по воротам на присядки.

— Ничего. Чисто, — отвечает он, — в смысле, нету никого.

— Отлично, — облегченно вздыхаю. — Машину надо загнать…

— Ворота открывайте, — снисходительно глядя на нас, бросает отец и оставляет одних, отправившись к пикапу.

— Игорь, — шепчет опустившийся рядом со мной на корточки Сергей, — мне так страшно в жизни не было.

— А как же бандиты, там, в хуторе Спиридоновом?

— Там, хотя бы, мы в засаде сидели, а не наоборот. Представляешь, тут бы кто был?

— Представляю, — признаюсь, ещё более тихим шёпотом. — Последние десять минут только это и представляю.

— Страшно было?

— Честно?

— Ага.

— Чуть не обделался! — признаюсь и сразу становится легче от понимания того, что мой страх не уникален.

— Я тоже, — грустно усмехается Серёга и нехотя поднимается на ноги, впрочем, как и я.

Засиделись мы… Отец подогнал машину и, очевидно, решил нас поторопить коротким гудком сигнала. Это он зря. Надо проверить, не замараны ли остались портки, от его шуточки…

Как тихо вокруг. Слышно лишь мерное, чуть тревожное посапывание моих спутников и чечётка, которую, несмотря на поздний час, задорно отбивает дождь. В пожарном гараже, где стены уходят под самую крышу, слышна вся её мелодия. Капли — каблучки, то щебечут, как весенний хор беспокойных птичек, то барабанят, словно вбивая в землю многотонные сваи. Я отчётливо слышу, как меняется дождь. Он, то чуть затихает, почти переставая ронять воду на крышу обветшалой постройки, то, будто поднабравшись сил, обрушивает на неё всю свою мощь. Меняет он и калибр своих водяных снарядов. То стрекочет автомат мелких капелек, сливающийся в один сплошной фон, то швыряет в нас большие жирные «бомбочки», которые, падая на шершавый рубероид с глухим хлопком, разлетаются тысячей микроскопических брызг.

Дождь… Когда-то я любил его. В детстве было приятно сидеть на подоконнике с чашкой какао, который любила готовить мама, и смотреть, как улицы поливает небесная влага. Но скоро я разлюбил его. Когда мне было девять, мама уехала, а я остался. Не стало её горячего какао и тёплого пледа, который она приносила вместе с чашкой, и дождь оказался вовсе неинтересным. Просто вода, что размывает по улицам грязь и всё дерьмо, коим человек успел загадить окружающее себя пространство. Хотя, наверное, он справедлив. Он поднимает на поверхность то, что мы не хотим видеть и наоборот — прячет от нас землю, что уже сама давно хочет спрятаться, да всё никак не может. Вот и сейчас, он мстит нам. Может даже, не за весь человеческий род, а просто за то, что двадцать один год назад я его разлюбил…

Все кроме меня спят, а потому, только я понимаю — после такого ливня мы застрянем здесь, как минимум, ещё на сутки. Это при условии, что утром дождь закончится, и солнце начнёт подсушивать размытые дороги. Реши мы двинуться в путь с рассветом — неминуемо, застрянем в грязевой квашне, не проехав и сотни метров от того места, где старый асфальт сменяется грунтом. Так что, скорее всего, мы застряли здесь надолго. Нужно будет подумать о следующем ночлеге. Сегодня думать о чём-то капитальном не было ни сил, ни возможности. Мы просто выгнали воду из кузова, вытерли почти насухо, и завалились, подстелив припасённые Еленой, для непонятных нам нужд, тряпки.

Моё ночное дежурство оказалось последним — с четырёх до семи утра. Практику посменной охраны наших ночлегов мы не упразднили. Да и с чего бы? С момента нашего бегства из города, ни одна ночь не отличалась особым спокойствием. Разве что та — самая первая, в бараке, от которого остались одни головешки. Почему-то вспомнился Женя, предпочетший сгореть там заживо. Хороший был парень, наверное… Я знал его всего ничего, но, почему-то сейчас, когда идёт дождь, вспоминая о нём, становится по-настоящему грустно. Сейчас бы какао… Жаль его нет. Есть только сигареты. Благо — они не промокли. Достаю пачку, кусаю зубами фильтр, вытягиваю одну…

— Молодой человек, не угостите? — слышится откуда-то снизу. Склоняю голову — вижу лицо профессора выглядывающего с заднего сидения, где он, Лиза и Димитар устроили себе ночлег.

— Отчего же, пожалуйста, — протягиваю вниз пачку.

— Да нет, — машет он ладонью, — я к вам. Здесь же ребёнок…

Профессор слегка кряхтя, но, насколько это возможно, тихонько перелезает в кузов, садится рядом со мной на крышу.

— Я, вообще-то, бросил уже давно, — почти стыдливо признаётся политолог.

— Так зачем начинать? — игриво тушу огонёк зажигалки, к которому уже успел припасть Виктор.

— Незачем, — соглашается он. — Но, сейчас, почему-то, хочется…

— Аргумент, — согласно киваю и вновь щёлкаю кнопкой.

Искра воспламеняет газ, табак загорается, и профессор делает глубокую затяжку. Быстро выдыхает — боится закашляться. Посмотрев на него, прикуриваю сам.

— Профессор, вы понимаете, что мы тут застряли?

— Это очевидно, — пожимает он плечами. — Но, что делать? Особого выбора у нас нет. Придётся ждать.

— Ждать… — хмыкаю себе под нос. — У нас две консервы осталось. Да хлеба немного. И это на всех…

— Да, уж… Я, конечно, извиняюсь за, возможно, неуместное напоминание, но я говорил об этом. Не нужно было так набрасываться на еду, что тот врач дал…

Старик-профессор, безусловно, прав. Шимун привёз целую коробку консервов. Пятнадцать банок, если ничего не путаю. С голодухи мы съели почти всё. Все понимали, что за сто километров по буреломам и заброшенным дорогам нам, скорее всего, ещё предстоит остановка и недурно было бы подкрепиться. Однако, когда власть над мозгом берёт голод, то надежда на «русский авось» становится вполне сносным аргументом в пользу наслаждения моментом.

— Не ел бы! — огрызаюсь, прекрасно понимая праведность его слов.

— Тогда бы мне вообще ничего не досталось! — чуть нахохлился он.

— Голубки, чего не спите? — высунул из водительского окна своё заспанное лицо Серёга.

— Тебя ждём! — снова огрызаюсь, но уже в другую сторону. — А ты чего не спишь?

— Жрать хочу, — признаётся он. — Кишки аж крутит!

— Та же история.

— Согласен с вами, молодые люди, — выражает солидарность профессор.

— Может сейчас полагающуюся нам часть сожрём, а? — предлагает мой экс-начальник.

— Не, — берёт мозг верх над моим желудком. — Чего там есть? Треть консервы? Лучше давай дождёмся, когда все встанут. Может Елена чего сварганит. Она умеет «кашу из топора» делать…

— Хочу отметить, — снова встрял профессор, — что в упомянутой вами истории, в той каше топор был, как раз, ненужным элементом. А у нас несколько иное положение дел…

— Слушай, Игорь, — скривился Серёга, — на хрен мы его с собой взяли?

— Не знаю, — подыгрываю товарищу. — Может, это как раз наш «топор»… на самый голодный день.

Профессор поёжился и, на этот раз, воздержался от комментариев. Мы же с товарищем переглянулись, едва сдерживая смех и, коль уж на крыше пикапа остался добровольный дозорный, решили прогуляться по служебным помещениям, а конкретно, к ещё одному выходу.

Удалившись вглубь коридора, мы, в конце концов, вышли на заднее крыльцо, которое, по логике вещей, должно было бы именоваться боковым. Над ступенями внушительный навес, по нему многоголосо колотят капли, кажется, в разы сильнее, чем по крыше. Хотя, это, конечно, только кажется… По бокам площадки стоят бетонные полые тумбы, очевидно служившие раньше для высадки растений, ну, а сейчас, как импровизированные сидения для наших задниц. Закуриваем. Дым влажном воздухе становится каким-то особенным вязким. Хочется, чтобы он согревал лёгкие, однако, сколько не тяни — долгожданного тепла не поступает. Слишком сыро, слишком уныло, слишком хочется сбежать отсюда — из этого водяного плена.

— Как думаешь — надолго зарядил? — дежурно спрашивает Серёга.

— Боюсь оказаться правым, но мне кажется — на сутки. Может больше…

— Херово, — констатирует Серёга.

— Херово, — выражаю согласие. — Надо комнаты будет обыскать, когда чуть посветлеет.

— Если будет лить — темень будет всё равно.

— Но не такая же! Серый, надо бы костёр собрать. Ты когда смотрел — ничего такого не видел?

— Есть там пару разбитых столов. Но надолго их не хватит. Так, чуть прогреться…

— Жаль. А у меня вообще ничего такого не было. Только железяки. Но всё равно, надо будет ещё посмотреть. Может и консервы где завалялась…

— Ага! — почти хрюкнул шеф. — А ещё коньяк двадцатилетний и шлюха, такой же выдержки! Очнись, Игорёха! — почему-то очень весело и по-доброму, вдруг, заговорил Сергей. — Мы в жопе! И когда отсюда выберемся — хрен его знает. Продуктов нет! Дров — почти нет. Если застрянем ещё где — бензина уже не хватит, чтобы до места доехать! Мы, Игорёха, просто в заднице. Так что, давай не будем излишне оптимистичны. Вполне возможно, твоя шуточка про «топор и чёрный день», окажется вовсе не шуточкой.

— Это, ты так утрируешь? — спрашиваю скорее с надежной, нежели ради уточнения.

— Конечно! — хлопает меня он по плечу. — А может и нет… — добавляет через паузу и, потирая ручёнки, изображает «злодейский смех».

Хороший он парень. Если бы не он — я бы, наверное, свихнулся. Хотя, возможно, с его постоянным присутствием в моей жизни это произойдёт ещё раньше…

Признаться, я и подумать не мог, что день в таком гиблом месте, как то, в котором мы оказались, может подарить мне столько радости. Конечно, с утра, когда все проснулись, ничего не предвещало особого позитива. Мы были унылы и голодны. Елена, взглянув на остатки пиши, сразу сказала, что ничего обещать не может. Потом, чуть побродила по зарослям вокруг прожарки, благо дождь перестал лить как из ведра, и надергала корешков. Сначала немного приободрилась. Но, чуть погодя, когда мы соорудили костёр из старого перекошенного стола и все доступные ингредиенты отправились в котёл — Елена снова пришла к выводу, что ничего путного не выйдет. Однако, стряпня была хоть и не шибко вкусной, но съедобной — и на том спасибо. Животы, конечно, набить, как следует, не получилось. Но вой собственных кишок всё же стих.

Несмотря на прекратившийся дождь, мы были, по-прежнему, заперты в стенах заброшенной пожарной части. Не в прямом смысле, конечно, но уехать не могли. Дороги размыло напрочь, о чем с прискорбием доложил Федя, вернувшийся с добровольной разведки местности. За неимением лучшего занятия, мы принялись изучать достопримечательности нашего нового временного убежища и, надо сказать, этот сталкинг принёс некоторые плоды. Было обнаружено пару мотков проволоки, старый сейф с поломанным замком, несколько почти истлевших от сырости тетрадей, фотоальбом некогда служивших здесь пожарных и бочку с остатками дизельного топлива. Как назло, наш пикап питался бензином, так что, поначалу, дизель показался нам приятной, но совершенно бесполезной находкой. Однако, уже вскоре мы убедились, что первоначальное суждение — в корне неверное.

Топлива было немного, но его хватило, чтобы осуществить мечту последних нескольких дней — как следует помыться. Когда отец обнаружил в стене небольшой пролом, как раз в той комнатке, где стоял сейф, ему пришла гениальная, до дрожи в коленях, мысль. Очевидно, что проём делали для того, чтобы вытащить сейф, но потом просто вскрыли его и не завершили дело до конца. Отец решил закончить начатое. Взял, прихваченный запасливым Спиридоном, лом и сделал пролом, в пределах размера того самого сейфа. Потом, заставил нас поиграть в грабителей банка — уложить железный ящик на бок, развернуть взломанной дверцей в проём и частично вытолкать его наружу. Большая часть ящика так и осталась в комнате. На вопрос — «что мы, вообще, делаем?», он лишь махнул рукой, мол, «салаги!» и убежал куда-то за угол постройки. Через пару минут он тащил в руках внушительный камень. Зайдя в комнатку, где совершалось не доведённая до конца «кража» никому не нужного, вдобавок ещё и, поломанного сейфа, он взгромоздил камень на бок стального ящика.

«Ну? Не догоняете до сих пор?» — с Надеждой в голосе вопросил он тогда. Мы лишь растерянно покачали головами. «Баня! Это же баня!» — буквально с детским восторгом в голосе, просветил он нас. Мыслей о бане нам даже и в головы не пришло. Наверное, отчасти потому, что топить её было категорически нечем — всё сухое дерево, что было, ушло для приготовления, так называемого, супа. Но очень скоро мы убедились в правдивости пословицы: «Голь на выдумки горазда». Только вот, мы не ожидали на какие именно выдумки.

Отец решил проверить рецепт «горящих кирпичей», который когда-то рассказал ему приятель с работы. Минут пятнадцать Сан Саныч старательно, понемногу, поливал выбитые из стены красные кирпичи дизельным топливом. Пористый материал услужливо впитывал горючее. Потом закинул, для начала, один из них в сейф и поджог. Рецепт из байки о оказался настоящим героем дня. Кирпич заполыхал. Не так, чтобы очень сильно, но горел вполне прилично, а главное долго. Вслед за первым подопытным, в сейф проследовали ещё несколько глиняных брикетов напитанных дизелем. Короб начал быстро разогреваться, а вместе с ним и валун. Смекнув, что к чему, мы быстро выяснили, где отец взял «банный камень», сбегали и притащили ещё два. В итоге ими оказалась устелена вся поверхность железного короба, оставшаяся в комнате, где уже быстро поднималась температура.

Идеей бани вдохновились абсолютно все. Быстро нашлась тара, призванная играть роль шайки, стальной половник сошёл за лейку. Правда, рукоять пришлось обмотать тканью, дабы, когда температура поднимется до должного уровня, не обжечь себе руки.

Мыться решили в три захода. Комнатка была небольшой, что играло на КПД нашей импровизированной баньки. Но вместить большое количество народу, так, чтобы всем было комфортно, не могла. Потому, решили заботиться о собственной гигиене посменно. Сначала, хотели пропустить вперёд женщин. Однако, те быть подопытными отказались, чем мы радостно воспользовались. Решили так — первыми идём мы с Серёгой и батей, потом Федя с Эдиком и Лешёй. За ними Спиридон с профессором и Димитаром. Ну, а последними, когда жар немного опадёт, уже пойдут чувствительные дамы.

Такой расклад меня вполне устраивал и устраивает до сих пор. Феде и Эде долго придётся ждать своей очереди. Очень долго… Я так хотел смыть с себя всю грязь, уже впитавшуюся в кожу. И вот, моя плоть сама, собственным потом, выталкивает из пор дорожную пыль и всё то дерьмо, что напитывало её последние дни.

— Поддать ещё? — задорно интересуется, раскрасневшийся от влажного жара отец.

— Давай я сам, — отвечаю очень лениво, но не потому, что лень. Просто в такой атмосфере, так речь льётся гораздо проще и гармоничнее с самой природой славянского обычая.

Зачерпываю половник, ручка горячая даже через помотанное поверх неё тряпьё, выливаю на камни. Потом ещё раз. Булыжники шипят, словно тысячи змей, которых одновременно растревожили трое заблудших путников. Температура подскакивает почти мгновенно, пот течёт ручьём. Принимаю у Серёги нож, вытираю о небольшой лоскут. Прижимаю лезвие к своей шее, чуть надавливаю и веду вниз — по груди, животу. Снова то же самое, только левее, потом ещё левее, потом ещё, потом правее. Грязь соскабливается, словно каменщик подбирает излишки раствора со швов. Стряхиваю чёрную слизь наземь. Вокруг нас уже три лужи этой дряни. Ещё один плюс нашего первенства в импровизированной купальне. Когда придут следующие — уже весь пол будет залит грязью с истосковавшихся по гигиене мужских тел. Дамам, судя по всему, придётся перед купанием здесь убраться…

Заканчиваю с дохристианским пилингом, обдаю себя водой. Вместо ведёр — крепкие целлофановые пакеты, размякшие от жара. Но, ничего, они пока справляются. Поддаю ещё жару — плещу из половника на камни. Снова обливаюсь потом. Раз, второй. Снова скоблю свою, уже ставшей розовой, кожу. Отец кивает «на выход». Верчу головой. Не хочу уходить. Сидим ещё. Снова поддаю. Снова обливаюсь потом, снова водой, уже ставшей горячей. Первым выходит Сергей. Потом отец. Умом понимаю — нужно следовать за ними. Хватит париться, уже дурно! Но, как представлю, что, возможно, ещё несколько недель у меня не будет возможности по-человечески промыться — заставляю себя терпеть. Поддаю и поддаю снова, жар всё больше и больше, в глазах всё мутнее и мутнее. Всё! Хватит.

Запахнувшись какой-то тряпицей, распахиваю плотно прикрытую дверь. Вместе со мной в узкий коридорчик вырываются облака белёсого пара. Они провожают покачивающегося из стороны в сторону человека и, будто помахивая на прощание своей бесформенной ладонью, как бы нехотя, рассеиваются в воздухе. И вам — пока! Надеюсь, вскоре увидимся снова…

— Следующие! — громогласно объявляю, слегка пошатываясь, выходя в пожарный гараж.

Вижу, ещё источающих пар от своих разогретых тел, отца и Серёгу. Вижу Елену, Лизу и Лёшу, которые возятся с нашим нехитрым скарбом, пытаясь отчистить его от остатков еды, благо воды для этого дождь нам дал предостаточно — успели заполнить все найденные старые бочки. Присматриваюсь — вижу как интеллигент-профессор, сидя в кузове пикапа, режется в карты со Спиридоном, причём, периодически выражая свои эмоции, словно портовый грузчик. Буквально за полминуты до меня долетело с-пяток весьма витиеватых крепеньких выраженьиц…

— А где «единоутробные»? — вопрошаю в пространство не найдя взглядом Федю и Эдю. — Остынет — сами «големов» наших побегут растапливать!

— А они пожрать чего-нибудь раздобыть пошли, — не отвлекаясь от подбрасывания всё новых и новых карт профессору, проясняет ситуацию Спиридон. — Решили, что супчик слишком уж жиденький был…

— Это волосики у тебя на голове жиденькие! — с нотками снисходительности в голосе, комментирует Елена слова супруга.

— Я за что «купил» за то «продал»! — опять же, не отрываясь от процесса, запоздало уточняет Спиридон. — Мне, например, вполне хватило. Всё очень вкусно…

— Да ладно тебе! Вкусно… — усмехается Елена и строго указывает Лёше на недомытую миску, поспешно отставленную им на простынь, которая, после того как посуда высохнет, превратится в узелок, хранящий всю нехитрую кухонную утварь.

— И чего же они раздобыть удумали? — интересуюсь, дабы подготовить свой разум к возможным яствам, что сможет сотворить Елена из потенциальной добычи.

— Да, поскуливал тут кто-то неподалёку, вроде бы как… — весело отвечает Спиридон, водружая на плечи профессора две «восьмёрки». — Может лисица, может собака — кто знает? Зверь почти перевёлся. Редко встретить можно. Но этим показалось, будто есть кто… Лично я — ничего не слышал.

— А я слышал! — высунулся из разбитого окна диспетчерской Димитар. — На щенка похоже. Хоть бы они его не нашли!

— Жалко? — интересуюсь у пацана.

— Жалко, — признаётся тот.

— А если кушать нечего будет?

— Потерпим, — очень по-взрослому ответил тот и снова скрылся за перегородкой бывшего пункта приёма звонков по «01».

— Потерпим… — в отличии от Димитара, веду себя вполне себе по-детски — позволяю своей персоне немного покривляться. — Когда кишки слипаться начнут…

— Игорь! — строго ставит точку в моей тираде Лиза, и я послушно замолкаю.

— Ладно! — символически отмахиваюсь от неё. — Давно ушли-то, охотники наши?

— Да уже с полчаса, — отзывается профессор. В голосе слышатся явные нотки досады.

Очевидно, профессор не привык поигрывать тем, кого считал глупее себя. Спиридон, очевидно, под эту категорию подпадал.

— Ну и хрен с ними! — закруглил тему Серёга. — «Спирт», «профессура», Лёша — давайте — купаться дуйте! А эти гаврики тогда последними пусть моются. Если ещё чего принесут — я им даже пожарче растоплю!

Старшее поколение возражать не стало, Лёша тоже. Уже через пару минут скорых сборов, все скрылись в узком коридорчике, ведущем в нашу импровизированную баню.

— А оружие эти охотнички хоть взяли? — интересуюсь у дам.

— Да, — кивает Лиза. — Автомат Александра взяли…

— Ясно, — киваю удовлетворённо.

— Главное, чтобы они с ним не свинтили! — вносит свою ремарку Серёга.

— Зря ты так! — устало качает головой Елена. — Они хорошие ребята. Непутёвые немного, но…

Он вдруг замолкает и будто вслушивается. Я пытаюсь заговорить, но женщина останавливает меня жестом руки.

— Слышите? — неопределённо спрашивает она.

Вместо ответа мы с отцом и Серёгой кидаемся к машине, где на сидениях лежит оружие. Хватаем свои автоматы, передёргиваем затворы. Отец щёлкает рамой «Ярыгина». Три ствола уставились на приоткрытую дверь в створке тяжёлых пожарных ворот. Слышим чистое чавканье грязи — кто-то бежит. Бежит с грязными ногами… Напрягаемся до предела, руки мгновенно потеют. Пальцы начинают скользить по куркам. Вот, чавканье совсем близко. Ещё ближе, ещё… Дверь распахивается и на пороге встаёт грязный, с ног до головы, Эдик.

— Ему явно искупаться… — хотел бы съязвить Сергей.

— Запирайте! Запирайте! — обрывает Эдик «ситкомовскую» шутку. — Они сюда бегут! Запирайте!

— Кого запирать? — недоумевает отец, опуская пистолет.

— Дверь! — истерически кричит Эдик, пытаясь найти на ней хоть какой-то засов, но пробегается измазанными в грязи ладонями лишь по отверстиям от шурупов, что некогда держали на своих местах надёжные засовы.

— Ты можешь объяснить, что происходит? — делает шаг вперёд отец и тут же инстинктивно отпрыгивает назад.

Дверь распахивается под мощным и глухим ударом, и в гараж кубарем влетает большой серый пёс. Эдик валится на землю и на него тут же прыгают ещё две собаки, вбежавшие вслед за псом, использовавшим своё тело как живой таран.

— Эдик! — вскрикивает Серёга, но его крик утопает в Лизином визге.

Единственная мысль, которая приходит мне в голову — вдавить курок что есть мочи, но её тут же обрывает следующая — задеть Эдика, катающегося по полу и пытающегося стряхнуть с себя собак. Первым приходит в себя отец — стреляет в воздух. Однако вместо того, чтобы разбежаться в испуге, звери лишь на миг замирают, а после, одна из тех, что вцепились в Эдика, отпускает плоть, но лишь для того, чтобы вонзить зубы вновь, только на этот раз точнее. Пасть смыкается на горле нашего товарища, и мы слышим, как в его крик добавляются бульканье. Тело ещё несколько секунд дёргается и успокаивается навсегда.

Злоба заставляет пальцы сжаться в судороге, вдавливая спусковой крючок. У нас с Сергеем спазмы одинаковые — две длинные очереди прошивают насквозь, вцепившихся в уже мёртвое тело, шавок, равно как и само мёртвое тело незадачливого грабителя, а, по сути, душевного и доброго парня по имени Эдик… Следом пули летят в третьего пса, который понял, откуда грозит опасность и уже набравшего разбег в нашу сторону. Не успеваем одуматься, как в дверь залетают ещё несколько псин, потом ещё. Он быстро озираются, оценивая обстановку. Вновь прибывших толкают мордами в зад новые дворняги. Их всё больше и больше… Считать нет времени. Есть лишь понимание того, что смерть имеет слишком много обличий…

Отец срывается с места первым. Выпускает две пули, подбегает к Лизе и Елене. Хватает первую за руку и тащит, буквально волоком, к проходу в боковые служебные помещения. Супруга Спиридона бежит следом, не отрывая глаз от пополняющейся с каждой секундой своры. Мы с Серёгой идём за ними, не сводя ни взглядов, ни стволов со стаи. Собаки застыли у кровавой кучи тел своих собратьев, устлавших бездыханного Эдика. Они тоже не сводят с нас глаз, провожают взглядом. Почему они медлят? Ответ на этот вопрос получаю, когда отец с женщинами скрываются в проходе, а мы, пятясь, почти настигаем их.

В гараж, перепрыгивая через головы двух собак помельче, влетает здоровенный чёрный кобель, с рыжими подпалинами на брюхе и лапах. Пёс скалит пасть и его примеру одновременно следуют все остальные звери. Многоголосый рык чем-то напоминает деловитое урчание пчелиного роя. Только, в отличии от жужжания пчёл, которым, по большому счёту, не было дела до человека, в этом рыке, казалось, заключалась вся утробная злоба и жажда крови, которой природа щедро одарила хищников, коих люди сотни лет считали своими друзьями.

А друзьями ли? Друзья вольны делать то, что хотят, каждую минуту, а не только тогда, когда хозяин отстегнёт поводок. Они были нашими рабами и теперь, когда природа снова взяла своё, мы для них всего лишь пища. Точнее станем ею. Сначала нас нужно убить. И в этом желании нет ни сомнений, ни гуманистических колебаний. Ведь гуманизм придумал человек, для того, чтобы возвысить своё великодушие, в угодных своей изменчивой природе ситуациях. У этих псов есть лишь цель и способ её достижения. И от этой цели их отделяет только, сбивчивое от страха, дыхание нескольких двуногих.

Кобель неспешно идёт вперёд на полусогнутых лапах, демонстрируя свою готовность прыгнуть в любую секунду. Стая выстраивается следом, буквально копируя повадки своего вожака. Сергей понимает ситуацию, так же как и я — даёт короткую очередь и чёрно-рыжий пёс, с коротким визгом, откатывается чуть назад и замирает на выщербленном полу, прошитый насквозь тремя пулями.

Стая обезглавлена. Появляется надежда на то, что маленькая армия, потеряв своего командира, будет деморализована и впадёт в замешательство. Но звери — не люди. Как выяснилось — в хорошем смысле этого слова. Они гораздо меньше подвержены смятению и колебанию в своей решимости. На место павшего, впереди стаи встаёт другой пёс — тоже чёрный, тоже с рыжими подпалинами. Даю очередь — собака откатывается в сторону. Армия снова лишается главкома. Но место мёртвого командира снова занимает претендент на лидерство. Стая не сбавляет своё медленное и ужасающее наступление. Оборачиваюсь, гляжу в проход. Отец с Лизой и Еленой уже скрылись с глаз.

— Бежим, на хрен! — слышу голос охвачено паникой Сергея.

Молча, соглашаюсь, ныряя вслед за ним в коридор. Запоздало вспоминаю о Спиридоне, профессоре и Лёше. Вся драма в гараже разыгралась меньше чем за минуту. Скорее всего, они ещё просто не успели накинуть тряпьё и выскочить из парилки, дабы узнать что случилось. Чёрт! Если они это сделают сейчас — они трупы.

— Чего ты застрял! — истерически голосит Сергей. — Сюда! Быстро! — машет рукой, уже стоя в проёме запасного выхода.

Испепеляю истошные мысли, бегу… Серёга исчезает из поля зрения. Вылетая на улицу, вижу, призывно машущую, свешенную сверху руку. Отец и остальные забрались на козырёк, нависающий над крыльцом, и сейчас звали нас. Слава советской архитектурной мысли! Зарешёченные окна так близко к крыльцу — взлетаем по предоставленной нам случаем «арматурной лестнице». На нашем пятачке безопасности все кто был в гараже — Елена с Лизой и её младшим сыном, отец, а теперь и мы.

Снова вспоминаю о наших «банщиках», лезу на крышу. Пробегаюсь по растрескавшемуся от времени рубероиду, падаю на живот и неистово колочу автоматом по решётке. Слышатся голоса — значит живые…

— Не выходите из бани! Не выходите! — кричу, что есть мочи. — Забаррикадируйтесь!

— Мы уже и так поняли! — раздаётся снизу голос Спиридона. — Что там случилось?

— Собаки! Дикие совсем! Целая стая!

— Собаки? — недоумевает старик.

— Собаки! Ты что, глухой! Они Эдика загрызли!

— Господи… — слышу второй голос, принадлежащий профессору.

— Сидите там! — даю последнее указание, выскакиваю и снова бегу к другому концу здания, спрыгиваю на козырёк.

— Живы? — спрашивает отец, поняв, куда я так истово бегал.

— Живы, — поспешно отвечаю, поглядывая вниз. — А где эти, собаки?

— Не знаю! — отзывается Серёга. — Не показываются.

— Сколько их там? — раздаётся испуганный голосок Димитара, во время нападения игравшего в служебных помещениях. Очевидно, его подхватил отец, когда помогал спасаться Лизе и Елене.

— Много, — злобно бросаю через плечо. — Двадцать, может тридцать…

— Так убейте их! — взвизгивает Лиза и почти бросается на меня, словно я — те самые собаки, которых она так яростно приказывает умертвить.

Елена хватает её за плечо, впрочем, цепкая хватка моментально превращается в успокаивающее поглаживание.

— У нас патронов не хватит, — отвечает за меня отец. — Игорь, у тебя сколько?

— Штук десять, может, — отвечаю, подумав с секунду.

— У меня примерно столько же, — поясняет состояние своего боезапаса Серёга. — Больше пол рожка в них высадил — это точно.

— У меня — шесть, — объявляет отец, вынув магазин пистолета и, с прискорбием, отправив его обратно в рукоять.

— А где собаки-то, кстати? — вдруг опомнился Серёга. — Почему они за нами не погнались?

— Спустись — спроси у них! — зло усмехаюсь, скорее от страха, нежели от раздражения.

После этих слов воцарилось долгое, казалось, бесконечное, молчание. Мы, сначала опасливо, потом уже уныло, свешивали головы с козырька и пытались высмотреть озверевших псов. Однако те не показывались, но их присутствие внутри здания было явственным. То и дело, слышалось урчание и повизгивание, иногда злобное рычание, которое, впрочем, вполне могло бы сойти за мурлыканье домашнего кота, в сравнении с тем как эта стая рычала на нас. Слушаем и молчим. Молчим пять, десять, пятнадцать, двадцать минут. Раздаётся металлический лязг с тыльной стороны здания. Залетаю на крышу, бегу к окну нашей бани, снова подаю на брюхо.

— Чего? — кричу, только почему-то шёпотом, будто собаки вовсе не знают, что загнали нас в ловушку.

— Мы сейчас сдохнем! — слышу сдавленный крик Лёши. — Здесь как в аду!

— Чёрт! — ругаюсь себе под нос.

Об этом мы не подумали. Посчитали, что наши товарищи укрыты от опасности, но совсем забыли о том, что укрытие, само по себе опасно, если словить передоз этой самой «укрытости». Затушить топку — нет никакой возможности. Зато…

— Лёша! — кричу, опять же шёпотом.

— А? — отзывается тот.

— Как там старики?

— Живы… — неопределённо отвечает тот. — Но это ненадолго! Тут прям духовка!

— Ясно. Выталкивайте её!

— Кого?

— Не тупи! — почти надрываю горло, переходя на писк. — Топку выталкивайте наружу!

— А собаки?

— Они внутри. Если прийдут — мы вас прикроем!

— Так, чего делать?

— Выталкивайте сёйф и поднимайтесь по решётке вашего окна. А тут мы вас на крышу затащим! Серый! — зову товарища и тот, почти сразу, с обеспокоенным видом влезает на крышу.

— Чего? — отзывается с другого конца здания.

— Бери автомат и сюда!

Надо сказать, что операция по спасению наших товарищей из бани, превратившейся из долгожданного блага в нежданную пытку, прошла вполне успешно. Автомат Сергею, впрочем, как и мне, применять пришлось не по прямому назначению, хотя именно это, одному из нас, следовало сделать, если бы собаки оббежали дом и попытались отхватить кусок от молодого парня и двух стариков, взбирающихся по решётке. Как я и предполагал, вытянуть их на крышу, просто схватив за руку, не получилось. Потому, мы спустили ремень автомата и совместными усилиями подняли, по очереди, всех троих.

До этого дня, я, наверное, никогда и не видел любовь. По крайней мере, мне так показалось, когда Елена заключила в свои объятья красного от нестерпимого жара, Спиридона. Сколько было жизни в глазах, в момент встречи её взгляда со взглядом её полуживого супруга. Тогда я понял, что значит преданность до последнего вздоха. Я не знал и не знаю, сколько раз они предавали друг друга по мелочам за свою долгую совместную жизнь. Я не знаю, простила ли Елена измену или до сих пор таит обиду. Я не знаю, были ли у неё подобные грешки. Ничего этого я не знаю. Но я уверен, что каждый из них готов отдать за другого жизнь, а если бы можно было отдать больше, то и с этим каждый из них расстался бы без колебаний. Вот, выходит, она какая… Вот где она таится… Не в страстных лобзаниях молодых и красивых, а в нежном взгляде усталых стариков. Усталых, но устававших от этой жизни вместе…

Примерно через час после того, как все оставшиеся в живых оказались в одной высотной плоскости, нам явился ответ на давно терзавший вопрос — чем были так заняты собаки, что до сих пор не обращали на нас особого внимания?

— Что за чёрт? — вопрошает у пространства Сергей, видя как из под козырька показывается средних размеров гладкошёрстная рыжая шавка, несущая в зубах…

Я с запозданием понимаю, что именно тащит в своей окровавленной пасти эта псина. Рука! Человеческая рука! Та самая, которую мы пожимали, когда, наконец, забыли обиды с первого знакомства, когда вернулись с нашей «фееричной» дуэли с бандитами, когда добыли антибиотики для сирийского врача… Ещё пару часов назад это был незатейливый и добрый парень, а сейчас…

Псина подбегает к зарослям, оглядывается на запасной выход, откуда только что выбежала, смотрит на нас… Но мы, по всей видимости, не интересуем одичавшую тварь. Она начинает рыть землю — хочет припрятать заначку на чёрный день. Тут, из здания выбегает ещё одна собака — первая тут же бросает своё дело и встаёт на защиту добычи. Звери друг напротив друга, пасти оскалены, шерсть ощерена, лапы полусогнуты — они готовы вцепиться друг другу в глотки. Слышим басистое «гав» из под козырька и псы поджимают уши — конфликт исчерпан. Претендент на заначку отступает. Запасливая сучка с оглядкой продолжает закапывать руку нашего мёртвого товарища.

— Вот тварь! — шипит Серёга.

— Это что, рука? — оторопело поскуливает Димитар.

— Не смотри! — командует Лиза и прижимает лицо сына к своей груди.

Груди… Уже немолодой, но достаточно упругой… Почему в такой момент я думаю о таком? Возможно, это просто страх. Мозг сам замешает одно чувство другим, чтобы я не сошёл с ума. Похоть гораздо лучше страха. Пусть будет похоть…

Однако, страх вскоре снова берёт верх. Видим как из под козырька, на котором мы все собрались, выбегает тот самый пёс, который одним своим «гавом» разнял двух претендующих на плоть бедняги Эдика дворняг. Большой, почти такой же, как и тот, что был предводителем стаи, до того как его дыхание оборвала автоматная очередь. Заметно, как в тусклых лучах пробивающегося сквозь тучи солнца, слегка поблёскивает кровь вокруг пасти, время от времени обнажающей зубы, будто зловеще ухмыляясь. Слышится глубокий, но не слишком громкий рык и на улицу высыпают другие псы, следуя на зов своего лидера.

— Мама! — всхлипывает Димитар и снова вжимается в мать, в то время как её саму начинает бить крупная дрожь.

Мне тоже хочется в кого-нибудь вжаться, закрыть глаза, забыть весь сегодняшний кошмар и открыть их уже лёжа в своей кровати, под звон будильника, развеивающего все мои ночные страхи. Невольно жмурюсь, поддавшись фантазиям. Но будильник не звенит, лишь чувствую, как на плечо ложится тяжёлая рука, такая родная и знакомая.

— Не бойся, — звучит голос отца над самым ухом. — Мы что-нибудь придумаем.

— А может у нас хватит патронов? — вопрошаю с надеждой.

— Если по одному на каждую псину — может быть. Если они, конечно, все выползли…

— Чёртовы твари! — снимает Серёга автомат с предохранителя. — В конце концов, или мы их, или они нас!

Он вдавливает приклад в плечо и делает одиночный выстрел. Одна из тварей припадает к земле, но уже через мгновение встаёт. Ещё два одиночных — псина уже не поднимается. Её обнюхивают два ближайших сородича и снова задирают свои морды, устремляя взгляды на нас. Точнее, на меня! Почему на меня? Ведь это не я?

— Не стреляй! — гаркает отец. — Видишь — они с места не двигаются!

— Почему они не убегают? — тихо подаёт голос Елена.

— Не знаю, — признаётся отец. — Я ничего не знаю…

Решаем подняться на крышу — там нас не сверлят кровожадные взоры бывших друзей человека. Медленно спускается вечер, потом ночь. Раньше мне казалось, что смотреть на звёзды — это прекрасно. Теперь у меня есть несколько часов в кромешной тьме под открытым небом, чтобы это переосмыслить.

Я ждал утра с нетерпением… дурак. Как оказалось, в ночи под открытым небом нет никакой романтики. По крайней мере, при определённых обстоятельствах. Воздух сырой, холодно, несмотря на то, что в календарные права лето уже вступило. Мы постарались компактно умаститься все вместе, чтобы хоть как-то греть друг друга. Вычислили, откуда дует ветер, и улеглись под сомнительной защитой низенького кирпичного отбойника крыши — под ним дуновения казались не такими ощутимыми. И всё же, уснуть не удавалось. В голову лезли мысли. О жизни, смерти, Эдике, Феде, судьба которого оставалась для нас доподлинно неизвестной. Каждый понимал, что, скорее всего, он давно мёртв, но, в то же время, тешил себя надеждой, что тот мог просто забраться от зверей на какое-нибудь дерево и не разделить судьбу своего племянника.

Около трёх часов ночи, когда я кое-как сумел задремать, но с неба начали срываться первые капли. Благо, дождь пошёл несильный — так, накрапывал. Однако, сон отбило напрочь. Вы никогда не пробовали спать в луже? Или, например, укрывшись мокрым одеялом? Я думаю, ощущения похожие. Когда одежда намокла, казалось, холод усилился многократно. Укрыться от дождя негде, согреться нечем — это была худшая ночь в моей жизни. А потому, мне так хотелось, чтобы вышло солнце, способное согреть остывшую за ночь землю, а вместе с ней и нас, продрогших до самых костей.

Перед самым рассветом я всё же провалился в тревожное забвение. Несколько раз просыпался, ошалело озирался, не различая где явь, а где сон, который был так реален, но, как только глаза открывались — тут же забывался, однако, я снова проваливался в него, чтобы продолжить начатое в мире грёз. Когда я услышал крик, то так же не смог отличить ночные грёзы от яви. Приоткрыл глаза и снова сомкнул их, решив, что снова испугался игр своего же подсознания. Когда крик повторился я, наконец, понял, что он вполне реален.

Встрепенулся, огляделся, увидел, как Лиза стоит у дальнего края крыши, в правом крыле здания. Не понимаю, что происходит. Вслед за мной просыпаются остальные. Окидываю взором нашу «кучку» — вроде все на месте. Кроме Лизы и…

— Нет! — слышу её надрывный крик и оцепенело наблюдаю, как она прыгает вниз.

Срываюсь с места, бегу туда, где рубероид только что нервно топтали женские ступни. По мере приближения к краю всё отчётливее слышу беспорядочный набор звуков, заглушаемых несильной, но ритмичной дробью водяных капель. Подбегаю к краю, едва успевая затормозить на мокром рубероиде. Внизу предстаёт картина, ещё более ужасная, нежели вчера, когда мы в последний раз видели Эдика живым. В тело Димитара вцепились сразу несколько собак. Из-за пелены мелкого, но частого дождя, сразу и не разглядеть контуров чёрно-рыжих собачьих тел и перемазанного в грязи и крови ребёнка.

Всё сливается в единое пятно. Из него выделяется лишь запрокинутая в неестественном изгибе назад детская головка. С краю этого кровавого месива Лиза пытается оттащить собак, вцепившихся в уже бездыханное тело её младшего сына. Она, словно те псы, впивается ногтями в шкуры то одного, то другого зверя. Я вижу, как ломаются её недлинные, но аккуратные ногти. Вижу, как кровь из-под них оставляет полосы на собачьих шкурах. Она пытается отдёрнуть одну — ничего не выходит, потом другую — результат тот же. Третья собака всё же обращает на неё внимание — отпускает ногу мальчика и впивается зубами прямо в лицо обезумевшей женщины. Та валится на спину. Я вижу, как неестественно складывается её голень, вижу белёсый обломок кости. Судя по всему, она сломала ногу при падении, но даже не заметила этого, ведь важнее было тоненькое мальчишечье тельце, которое сейчас рвут на куски одичавшие псы.

Слышится плюхающий топот сзади. Растерянно оборачиваюсь — бегут все остальные. Понимаю — надо что-то делать. Тяжесть автомата на плече вошла в привычку, потому не сразу осознаю, что оружие при мне. Нащупываю влажный металл за спиной. Когда мой взгляд падает через край крыши уже сквозь мушку АК — Лизу рвут уже три зверя. Первый продолжает вгрызаться в лицо, второй вцепился в руку, челюсти третьего сомкнулись на фонтанирующей кровью шее.

От всего этого мутнеет в голове, начинает качать. Чувствую чью-то руку на плече — она оттягивает меня от края. Раздаются выстрелы, в глазах темнеет, а к горлу подступает рвота. Падаю на колени и меня сгибает пополам в приступе тошноты. Спазмы резкие и сильные, но нутро выталкивает из себя лишь вонючий желудочный сок, обжигая горло. Один толчок, второй, третий, снова слышу выстрелы, снова качает, снова темнеет в глазах и чувствуется хлесткий удар по, будто онемевшему, будто не моему лицу. Сил хватает чуть приоткрыть один глаз. Понимаю, что пощёчину мне дала сама твердь под ногами. Пытаюсь собраться с силами, подняться, но темнота берёт верх… Выстрелы где-то далеко, ещё дальше, ещё…

Забвение… Наверное, в нём есть то, чего так, временами, не хватает каждому из нас — частички абсолютного «ничто». Небольшого пузыря вакуума, в который уходит сознание, давая передышку всему тому, что таится там — внутри нас. Передышку мозгу, бесконечно анализирующему поступающие к нему сигналы. Передышку сердцу, которое, то замирает, чувствуя приближение того самого мига, когда должно вот-вот раскрыться для того, чтобы впустить в себя всё самое долгожданное и желанное, то бешено колотится, готовое выскочить из груди, в предвкушении неизбежного и такого волнительного… Передышку душе, что мечется между мозгом и сердцем, не зная кого из них оплакивать, ведь и первый и второе — такие неполноценные — лишь две ипостаси одного «я». И, лишь, душа их объединяет, делает одним целым. Кусок жёсткого мяса и чуть розоватая мякоть, слившись, под пледом души, в брачном танце, рождают то, что называют чувствами, которые начинают переполнять своих родителей. То сердце готово лопнуть, то мозг отключится… И вот, тогда на помощь приходит забвение — тот тумблер, что на какие-то мгновения отключает всю систему.

Сердце спит, лишь время от времени тукает сонно. Мозг тоже — натягивает на себя, словно тёплое одеяло, пузырик блаженного вакуума. И тогда душа может познать несколько спокойных минут… Может даже покинуть тело — взлететь, ненадолго оставив эту супружескую парочку — «аналитика» и «истеричку», без присмотра. Главное — не забыть вернуться. Но это потом… Сейчас — только полёт… Полёт над обезумевшими людьми, высыпавшими на край крыши и, наряду с бранью, сыпящими вниз смертельные кусочки металла… Полёт над, в конец озверевшими от крови, собаками, будто и не замечающими, как металл пробивает насквозь из поджарые тела и рвущими уже мёртвую человеческую плоть… Полёт над всем тем, от чего стало так тошно спящим мозгу и сердцу — от чего им жизненно понадобилась перезагрузка… Ну, всё — пора. А иначе, можно будет уже и не возвращаться.

Открываю глаза. Сколько меня не было? Минуту, две? А может, всего несколько секунд? Неважно. Важно то, что этого времени хватило на то, чтобы две души устремились ввысь, чтобы больше никогда не возвращаться. Я знал это. Я это видел… А ещё сгорал от стыда. Внутренности перекручивало томной ломотой, глаза страшились чужих взглядов. Слабак. Просто слабак…

Встаю, слегка покачиваясь, подхожу к краю крыши. Одновременно с моим крайним шагом, устремляю ствол своего АК вниз и вдавливаю спусковой крючок. Автомат, чуть скрипнув, молчит, говоря своим молчанием, о том, что железная машинка смерти подавилась своей пищей — зелёненькими цилиндриками, плюющимися жалами, отнимающими чужие жизни. Папин пистолет последним заявил о своём нежелании продолжать бой. Сергеев автомат, судя по уныло смотрящему в землю стволу, уже давно объявил забастовку.

Внизу целая груда тел. Лизы и Димитара даже и не видно. Лишь если присмотреться, можно разглядеть в кровавом месиве признаки человеческого присутствия — краешек детского ботиночка, прядь длинных волос, обрывок женской шерстяной кофты… Помнится, как раз в неё она так отчаянно куталась, когда мы впервые увиделись вне стен моего кабинета… Краем глаза улавливаю движение слева. Несколько собак с опаской крадутся к мёртвым собратьям — то ли убедиться, что те бездыханны, то ли дабы устроить трапезу. Кто их разберёт? Лениво передёргиваю затвор, давая автомату прокашляться и, почти не целясь, делаю три короткие очереди. Забавно, но они получились на удивление меткими — все псы пали, кто с изуродованным черепом, кто с пробитым туловищем. Пытаюсь пристрелить четвёртую собаку, но вместо хлопка, раздаётся лишь щелчок. Патроны закончились, пёс, поняв, что остался совсем один, пускается наутёк.

Оказывается, зря сидели, дрожали. Зря ждали повода перестрелять бывших друзей и охранников двуногих «властелинов планеты». Мы дождались повода… Дождались, когда нас стало ещё меньше в мире живых, зато в мире мёртвых компания пополнилась. Что ж, надеюсь, там им будет лучше, чем здесь…

Земля такая вязкая, плюхается на обёрнутые в тряпьё тела, со шлепками, будто корова роняет своё дерьмо на дорогу. Будто бы мы заваливаем им своих друзей… Почему я об этом вспоминаю? Зачем рву своё и так надорванное сердце? Прошло уже два дня. И мы уже в пятидесяти километрах от того места, где чуть поодаль от пожарной части, на небольшой опушке стоят четыре кривых креста. Три больших холмика и один совсем маленький. Останков Феди мы нашли всего ничего. Кусок руки, ботинок, челюсть, да автомат, который, само собой погребён не был. Отцу было проще всех — ему досталась ржавая лопата с пожарного стенда. Забавно — в пожарной части есть отдельный пожарный стенд! Надо же, сейчас, даже чуть улыбаюсь этому, а тогда даже и не подумал о данном каламбуре…

Наверное, это, действительно, забавно. Но, тогда, почему так грустно? Может потому, что время не затёрло все ощущения? Может потому, что явственно помню, как рыл сырую землю куском металла, бывшим некогда обивкой двери? А ещё помню и, будто бы даже ощущаю, как легко входит в распаренную затяжным дождём землю, основание деревянного креста — чуть заточенная, в меру гнилая доска, к которой проволокой примотана ещё одна, поперёк. Мы уже стали опытными работниками ритуальной сферы — делаем кресты не в первый раз… А сколько ещё сделаем? Сколько нас? Осталось семеро. Значит ещё шесть, максимум. А последнему придётся своей смертью продлить жизнь падальщикам… Хотя, почему только шесть крестов? Вполне возможно, к нам ещё кто-нибудь прибьётся… Не хотелось бы, конечно. Неудачная у нас компания.

Правильно сказал Лёша: если бы не я — ничего бы этого не было. Смерть его матери и брата — на мне. Не щёлкни тумблер в моей голове — они были бы живы, да здоровы. Лёша бы отучился в своей спецшколе. Вышел бы зомбированным придурком, но у этого придурка была бы мама, был бы младший братишка. Было бы всё то, ради чего стоит жить и чему можно радоваться, вне зависимости от того, как ты смотришь на мир, на общество, на свою собственную роль, в общем для всех нас спектакле, под названием «социум». Кому до этого дело, если в жизни есть люди, которых можно просто любить… Мне кажется, у отца понимание этого ещё явственнее.

Когда мы хоронили Лизу я, наконец, понял, что он был к ней неравнодушен. Оказывается, не зря вызвался сопровождать к врачу, не зря остался с ней. Точнее, наоборот, зря… Ведь насладиться своими чувствами у него так и не получилось. Была ли взаимность? Может да, а может, и нет… Какая теперь разница? Закрыться от внешнего мира можно лишь создав свой собственный, миниатюрный, где будут свои законы, свои традиции и обычаи. Но создать его получается только с кем-то. Иначе собственный мирок будет неполноценным, убогим и унылым. Теперь, скорее всего, мой отец обречён жить именно в таком…

Чем дальше мы отъезжаем от той злополучной пожарной части, тем больше моих мыслей оплетают то гиблое место. Неужели, это мой новый кошмар? Хотя, почему я удивляюсь? Скорее всего, я его заслужил, а от кармической справедливости бежать не стоит — всё равно бесполезно. Её нужно просто принять, как неизбежную расплату за глупость, ниспосланную самим космосом…

— Ты нормально? — за долгое время нарушает молчание, крутящий баранку Сергей и слегка толкает меня локтем, дабы убедиться, что я окончательно не впал в прострацию.

— Ага… — отзываюсь, не отрывая щеки от подрагивающего стекла бокового окошка.

— Игорь, всё это случайность. Я сам переживаю, но ничего уже не вернуть. Надо жить дальше.

— Я живу. Разве не видно? Полной жизнью живу…

— Ладно, — почти шепчет себе под нос Сергей, судя по всему, решая оставить меня в покое. — Полной, так полной…

Гляжу в растрескавшееся зеркало заднего вида. Вижу грустные лица Спиридона и Елены. Его мохнатая лапища укрывает её морщинистую ладошку, большой палец мужской руки поглаживает обветренную кожу руки женской. Он делает это так скромно, практически украдкой. Но в этом небольшом объятии все они — супруги, прожившие вместе долгие годы и вновь увидевшие смерть, в очередной раз вспомнившие, как много друг для друга значат. За пожилой парой вижу спины отца и Лёши — они предпочли ехать в кузове. Мужчина и юноша просто сидят, подпрыгивают на кочках и смотрят вдаль — туда, откуда мы уехали полтора часа назад. Туда, где остались их надежды, у каждого свои…

— Эй! — раздаётся вдруг возглас, не проронившего за всю дорогу ни слова, Спиридона. — Сергей, смотри! — воззрился он в ближнее от себя боковое стекло.

— Чего там? — без особых эмоций отозвался Серёга.

— Башня! Водонапорная башня! — очень живо затараторил Спиридон.

Я присмотрелся и действительно — из-за небольшого холмика, примерно, километрах в двух левее нас, кокетливо выглядывало навершие сооружения, напоминавшего водонапорную башню.

— И чего? — тоже вгляделся вдаль Сергей.

— Это Старое поселение! Мы, очевидно, сильно вправо ушли, по объездным! — пояснил Спиридон.

— Так, мы, что — приехали почти, что ли? — несколько растерялся мой бывший начальник.

— Почти, почти, — отмахнулся Спиридон. — Давай, на следующем повороте — налево.

Вот она, скоро покажется — прямая дорога к желанному, к возможному новому дому. Жаль мы едем по ней такой маленькой компанией… Раньше было, хоть и теснее, но гораздо теплее. Не телу, конечно… Там, внутри, уже успело появиться, что-то согревающее, что-то необъяснимое и, как выяснилось, такое непостоянное. То, что греет, только тогда, когда рядом с тобой человек, у которого в сердце зародилось нечто подобное. Человек, по сути, чужой. Но гнёт суровых будней сближает гораздо сильнее, чем сытый и лощёный быт. Он учит, вырезает из тебя, тебя же, но уже нового. Будто высекая из цельного куска камня скульптуру, отметая всё лишнее и, вместе с тем, сея в трещины неподатливого материала те зёрна, что потом прорастают и рождают то самое солнце, которое греет только, когда все скульптуры стоят на одном пантеоне. Теперь наши внутренние светила стали тусклее и холоднее. Но, надеюсь, их тепла и света хватит, чтобы согреть и осветить нашу долгожданную прямую дорогу.

Вам знакомо чувство нетерпеливого ожидания? Когда то, к чему ты стремился уже совсем близко? Нутро будто что-то щекочет, иногда чуть неприятно покалывает, и ты ёрзаешь на месте, несмотря на то, что всячески пытаешься скрыть своё беспокойство. А теперь представьте, когда к этому состоянию, вдруг, добавляется сначала негодование, а потом под кожу медленно заползает страх. Он не спеша проходится своими холодными лапками сначала по спине, потом, сквозь ведомые только ему щели, проползает внутрь тебя. Он, словно игривый котёнок, мнёт изнутри твоё подбрюшье молочным шагом, изредка выпуская коготки. Сейчас мне хочется придушить этого котёнка, который мешает мне нормально думать, но я не знаю как.

В каждое окно смотрит дуло автомата. Я физически чувствую, как меня сверлит своим тяжёлым взглядом округлый провал ствола, на дне которого наконечник готовой сорваться с места пули. Не такого приёма я ждал, не такого… Спиридон кладёт руки на плечи мне и Сергею — это успокаивает ровно на две секунды, затем страх снова начинает мять кишки. Семеро бойцов в камуфляже готовы изрешетить наш многострадальный пикап и нас вместе с ним. Восьмой, будто бы нарочито неторопливо шагает к машине, от перегородившего путь увесистого шлагбаума. Расстояние сокращается и нетерпение нарастает. Господи, как же хочется определённости. Нет, не правильно! Хочется «определённой определённости»! Хочется, чтобы направленные в нас стволы хранили молчание. Хочется жить…

— Здравствуйте! — не доходя нескольких шагов до машины, нарушает тишину, очевидно, единственный уполномоченный говорить с пришельцами. — Кто? Откуда?

— Кто, кто! — нервно бурчит себе под нос Сергей, и Спиридон слегка сжимает его плечо. — Люди, блин.

— Чего? — явно не для издёвки, а потому, что не расслышал, переспрашивает незнакомец в камуфляже.

— Мы к Иван Иванычу! — отзывается из-за плеча Сергея Спиридон. — Я — Спиридон Ривман. Это, — кивает на супругу, — моя жена. А эти мужчины — мои спутники. Мы с миром приехали.

— Ясно, — лишь пожал плечами постовой и достал рацию. — Егор! — буркнул он в пластиковую коробочку, из которой секунды через две последовало краткое «слушаю». — Тут к старосте приехали. Доложи. Всё понял? Приём.

Коробочка ответила утвердительно, постовой кивнул Сергею протянуть машину дальше. Шлагбаум открылся, и мы медленно проследовали на небольшую площадку, располагающуюся, аккурат, слева от первых жилых домов. Всё это время мы оставались на прицеле. Лишь здешний парламентёр держал свой укорочённый автомат стволом в землю. Остальные семеро бойцов готовы к мгновенному уничтожению гостей, то есть нас.

— Подождите немного, — объясняет он, — сейчас Иваныч приедет — прояснит ситуацию.

— Хорошо, подождём, — вежливо соглашается Спиридон и откидывается на спинку.

— «Подождём»! — снова бурчит себе под нос Серёга, когда постовой отдалился от машины на почтительное расстояние. — Будто у нас есть выбор!

— Успокойся! — советует старик. — Тут так принято.

— Принято? А если бы ты не знал этого Иваныча? Нас бы расстреляли, так значит?

— Нет. Просто здесь люди осторожные. Чужих просто так не впускают.

— Почему тогда в Логистическом у нас никто ничего не спрашивал?

— Везде свои порядки, — пожал плечами Спиридон. — Там — одни. Здесь — другие.

— Слушай, Спиридон, — решаю, наконец, развеять свои страхи, — а нас точно не пристрелят?

— Не знаю. Не должны.

— Охрененно, — бросаю через плечо. — «Не должны!» Ты же говорил — «хорошее, честное поселение»! А что на деле — беспредел, какой-то!

— Не шуми! — чуть повышает голос. — Это не беспредел, а недопущение беспредела! Угомонитесь, вообще, оба! — он чуть обернулся, чтобы убедиться, что сидящие в кузове Лёша и Сан Саныч не поддались панике. — Вон, Иваныч едет уже, — кивнул он на пылящий по просёлочной дороге мотороллер.

Казалось, самым спокойным в этой ситуации оставался профессор. Он просто сидел на заднем сидении и, с каким-то детским любопытством, наблюдал за всем происходящим. Думается, ему, действительно, было очень интересно, так как, когда говоривший с нами постовой подал знак выйти из машины, он первый выпрыгнул из неё и нарочито непринуждённо начал разминать затёкшую спину. При этом он ловил, казалось, каждое движение в окружающем нас пространстве своим цепким, не по годам, горящим взглядом.

Мы все последовали примеру профессора и выстроились у машины, когда «муравей» въехал на площадку и с него слез мужичок, небольшого, можно даже, не кривя душой, сказать, маленького роста. Седой, но в отличие от Спиридона, сохранивший густые волосы, как на лице, в виде коротко стриженной бороды, так и на голове. Мужичок казался щуплым и худощавым. Просто щуплым и просто худощавым… Но вот он подходит к Спиридону и на его фоне кажется просто миниатюрным. Словно Давид перед Голиафом. Странно, но в жизни получилось почти как в мифе. Наш Голиаф, точнее вся его жизнь рухнула, а здешний Давид, вроде бы как «на коне»…

— Давненько не видались, — чуть прищурившись, констатирует Иваныч. — Каким ветром? Чего вынюхиваешь?

Всё моё нутро сжалось. Направленные на нас стволы не клюнули носом в землю, а напротив чуть поднялись, беря в перекрестие прицела наши головы.

— Да так, мимо прогуливался, — чуть тупит взор Спиридон. — Цветочки бабе собирал…

— Цветочки? — недоверчиво переспрашивает староста.

— Цветочки… — кивает Спиридон и я, боясь спугнуть свою догадку и принять желаемое за действительное, вижу, как на его губах появляется хитрая улыбка, медленно расползающаяся в стороны.

Перевожу взгляд на лицо Иван Иваныча и, к своему счастью, вижу то же самое. Оба старика начинают кряхтеть, пытаясь сдержать смех. Но уже через пару секунд ржут в голос. На лицах постовых тоже появляются сдержанные улыбки, а их руки медленно опускаются под тяжестью четырехкилограммовых, плюющихся смертью, машинок. Бойцы лукаво переглядываются, а старики заключают друг друга в объятия. Точнее, Спиридон, буквально, укрывает тщедушного Иваныча своими лапищами. Длинны, же, рук старосты поселения не хватает, чтобы обхватить широкую спину бывшего хозяина, бывшего барака.

Слышно как слева и справа начинают шевелиться товарищи. Похоже, всю тревожную паузу они не дышали вовсе. А дышал ли я? Не знаю… Может и нет — не заметил. Думать о дыхании было слишком страшно. Думать, вообще, очень страшно, когда тебе кажется, что жизнь вот-вот оборвётся. Ведь все нити проносящихся мыслей, неизменно вышивают на полотне твоего сознания одно единственное слово — «конец»… Хорошо, что они такие глупые. Хорошо, что я глупый… Ведь умный бы, скорее всего, оказался прав.

— Цветочки, блин… — мычит в жилетку Спиридону Иваныч и, наконец, снизу-вверх, глядит в лицо нежданному гостю. — Спиридон, твою мать, сколько лет, сколько зим! Ты откуда к нам?

— От себя, с хутора, — наконец отпускает тот пожилого коротышку. — А ты до сих пор староста, как я посмотрю! Сколько уже? Лет десять, пятнадцать?

— Ой! — отмахивается Иваныч. — Староста и староста! Убудет от меня, что ли? Люди выбирают — вот и староста. Ты-то сам как? Чего к нам? В гости, аль по делам?

— И то и другое, — сразу чуть погрустнел Спиридон. — Жить нам негде больше. Вот, решил к тебе податься. Людям, вот, тоже, — кивает на нас через плечо, — дом новый нужен. А у вас, насколько помню, порядки справедливые. Чего ещё для жизни надо?

— Да, ничего не надо! — соглашается Иваныч. — Только, вот какое дело, — чуть смутился староста, — тебя-то я знаю — поручиться могу. Жену твою помню, — кивнул он Елене, та учтиво кивнула в ответ, — а вот с этими, — обвёл он нас взглядом, — не всё так просто.

— Это почему? — недоверчиво приподнял бровь Спиридон. — Помню — всех здесь принимали, никому в крове не отказывали…

— До поры! — перебивает его староста. — До поры, Спиридон… Сейчас новые правила. Придётся твоим друзьям пройтись в карантин, пока не разберёмся, что они за «фрукты»…

Он резко кивает в нашу сторону, и постовые снова чуть приподнимают оружие, демонстрируя готовность в любой момент снова взять наши лбы в перекрестие прицела, однако, не выражая при этом излишней агрессии. Надо сказать, что столь умелая деликатность в вопросе балансирования между почтительностью и запугиванием, вызывает некое уважение.

— Ваня! — восклицает Спиридон непониманием и с досадой в голосе.

— Будет! — резко пресекает возражения Иваныч. — Я всё тебе объясню. Так! — кидает бойцам. — Сопроводите товарищей в карантин, машину на стоянку! Господа, — коротышка снова обводит нашу компанию подозрительным взглядом, — все лишние вещи — оружие и тому подобное — оставьте в машине! Никто ничего не возьмёт. Слово даю! Молодые люди, — кивнул он на автоматчиков, — вас проводят. Прошу не делать глупостей — это формальность.

На этом он закончил, прихватил за руку Спиридона и призывно кивнул Елене. Те, с оглядкой на нас, последовали за ним, тем временем как постовой, тот самый, что вёл с нами диалог до приезда станичного старосты, повёл автоматом в сторону дороги, уходящей вглубь поселения.

— Ну что, прибыли?! — ядовито шикнул мне на ухо Серёга.

— Да, заткнись ты! — услышал его язвительное замечание отец. — Топай… Может и обойдётся всё.

«Дай то Бог, дай то Бог» — вздыхаю про себя и, следуя за камуфляжной спиной вооружённого провожатого, начинаю смерять небыстрым шагом грунтовую пыльную дорогу. Надо же, пыльная… Будто и не было дождя, совсем недавно, так запросто, смывшего с этой земли четверых почти родных мне людей…

Всё-таки это привилегия — просто ждать пока твою судьбу решат другие. Наверное, все живущие в цивилизованном обществе — счастливые люди. И мы совсем недавно были счастливыми, просто не знали об этом. В ожидании, мозг почти что в спящем режиме, поддерживает лишь необходимые функции — просто вялый кусок серой мякоти. А что? Сейчас ему можно. Да и мне тоже. Теперь можно быть просто куском плоти, ни о чём не думающем, ничего не делающим, не желающим что-либо изменить. Ведь выхода всё равно нет — только ждать. Но, какая благость в этом ожидании! Я только сейчас это понимаю, когда уже нет сил дёргать самого себя за нити воспалённых нервов. Нет сил для поиска альтернативы. Нет желания начать думать самому за себя. Благость…

У меня было тридцать лет такой благости, и я ею не наслаждался. Не наслаждался свободным сплавом по течению своей реки жизни, которую поворачивают вспять или разбивают о дамбу вершители судеб. Как благостно просто плыть… Да — твою реку изворачивают и извращают, загоняя в чужеродное русло. Но ведь ты не прилагаешь никаких усилий, над твоим потоком колдуют другие, а ты просто поддаёшься течению и всё — приходит благость… Зачем я от этого отказался? Зачем захотел «всё сам»? Наверное, эгоизм. А может, просто глупый каприз? Не знаю. Знаю лишь, что сейчас, когда от окружающего мира ограждают крепкие стены, запертая на тяжёлый засов дверь и решётчатые окна, я могу ни о чём не думать и поддаться течению. И сейчас, это прекрасно…

— Чего лыбишься? — замечает мою придурковатую улыбку Сергей.

Не отвечаю. Просто лежу, подложив ладони под голову, и гляжу в серый потолок, изучая сырые подтёки.

— Лыбишся чего? — грубо, но несильно толкает он меня в бок.

— Хорошо, потому что…

— Чего хорошего?

— Устал, потому что. Отдыхаю. Хорошо…

— Он у вас дебил? — в непонимании разводя руками, переключается беспокойный Серёга на моего отца.

Тот тоже лежит, как и я, только на наре у противоположной стены, и смотрит в потолок.

— Может и дебил, может нет… — устало размышляет Сан Саныч. — Я, вот, тоже замотался… Заигрался в странника. Тоже покоя хочу. Передышки, хотя бы…

— А здесь, прям, передышка? И местечко подходящее! — картинно дёрнул Серёга один из прутов решётки на небольшом окошке без стёкол. — Прям, «Гранд-отель»!

— А тебе, чтобы отдохнуть «Гранд-отель» пренепременно нужен? — усмехается отец. — Здесь таких не водится.

— Мне нужно, чтобы мне объяснили, какого хрена нас, как зверей, в клетку упрятали! — гневно смеряет камеру Серёга, своими нарочито гулкими шагами. — Это, что ещё за хрень? Это, что за беспредел такой?

— Тебе же сказали — всех проверяют, — лениво вступаю в полемику. — Порядки у них такие…

— Порядки! — кривляется Серёга. — А вы, что думаете, профессор? — обращается он к усевшемуся в углу и обхватившему колени Виктору Ефимычу. — Ну, ведь, варвары же!

— Не могу знать… — как-то пространно отвечает он и поудобнее укладывает подбородок на своё же плечо. — Если постараться смотреть на всё это объективно, то если положительный коэффициент нивелирует неудобства, то мера вполне оправдана. А так… — в продолжение он только пожал плечами.

В камере снова повисает молчание. Выстраивающуюся тишину рушат лишь глухие удары подошв Серёгиных ботинок о бетонный, выщербленный местами, пол. Моргаю… Веки работают, словно повинуясь капризам маленького электродвигателя, которому отчаянно не хватает энергии. Закрываются всё медленнее и открываются вновь, с большой натугой. С каждым разом всё с большей и большей…

И вот, я уже не в унылой камере старого здания сельского полицейского управления, а, в не менее унылой, но стерильно чистой больничной палате. Всё вокруг белым-бело, всё сливается в сплошной чистоте. Всё так крахмально — простыни, наволочка, стены, даже пол, кажется, вычищен до стерильного состояния. Непривычно до противного… Может, привык к грязи и дерьму? А тут, вдруг, всё так чисто. Я один и звать никого не хочется. Хочется просто лежать и наслаждаться покоем. Но дверь, которая никак не выделяется на фоне стен, вдруг открывается, нехотя рассекретив себя, и в неё входит Лиза, с привычной ей снисходительной и усталой улыбкой на лице. Она садится у кровати, проводит рукой по моей небритой щеке. Хочу поймать её руку, почувствовать тепло мягкой ладошки подушечками пальцев, но руки не слушаются — остаются лежать на месте, вдоль тела, словно мокрые и тяжёлые канаты.

— Как дела? — как-то чересчур бархатно и чуть тоскливо вопрошает Лиза.

— Нормально. Отдыхаю.

— Это хорошо. Надолго?

— Не знаю. Чем дольше — тем лучше.

— Почему? — удивляется она.

— Надоело бегать, надоело думать. Всё надоело…

— Это неправильно… — печально скашивает она вниз свои усталые глаза.

— Почему? — удивляюсь уже я.

— Это значит — тебе надоело жить.

— Нет, — чуть улыбаюсь, — это, как раз значит, что мне хочется жить. Просто жить! Не выживать.

— Просто жить… — покачивает она головой и на лоб спадает непослушный локон.

Хочу поправить — аккуратно завести за ушко, но руки не слушаются. Она, словно прочтя мои мысли, делает то, на что я не способен.

— Просто жить… — снова повторяет. — Просто проживать отпущенное тебе время?

— Нет. Просто наслаждаться им.

— Как?

— Не думая о том, что нужно сделать, чтобы встретить следующий рассвет. Быть уверенным, что завтра наступит.

— А каким оно будет — не важно?

— Не знаю, — хочу пожать плечами, но не могу, — наверное — нет. Главное, чтобы оно наступило.

— Странно… — снова роняет она на лицо непослушный локон и снова заправляет его за ушко.

Боковым зрением вижу, что в комнате появляются какие-то люди. Двое. Оба, почти в цвет всего вокруг, за исключением Лизы, в её серой вязаной кофте, сейчас такой резкой — видно каждый стяжок, что кажется можно порезать глаза. Наконец перевожу взгляд на вновь пришедших, и с удивлением понимаю, что руки незнакомцев погружены в мой живот. Я ничего не чувствую, но вижу как наружу извлекаются мои потроха. Сейчас от страха должно сжаться там, под сердцем. Но то, что должно было стянуться ледяными цепочками ужаса уже в прозрачном тазу, стоящем на краю кровати. Там, где должен физически проявлять себя страх — пустота. Я лежу словно разделанная туша. В растерянности перевожу взгляд снова на Лизу.

— Всё нормально, — успокаивающе кладёт она руку мне на грудь. — Завтра наступит, я обещаю. А это, — кивает на мужчин в халатах, удаляющихся и уносящих с собой мои внутренности, — тебе здесь не нужно.

— Но это моё! — слабо лепечу, ощущая, как в распанаханном животе гуляет лёгкий, невесть откуда взявшийся, ветерок.

— Но ведь, тебе это здесь не нужно. Но завтра наступит, поверь. И послезавтра тоже.

— Я буду жить?

— Да. Но решать — как именно, здесь будут другие. Ты ведь этого хотел?

— Нет. Я просто хотел отдохнуть, — нелепо лопочу, словно нашкодивший ребёнок.

— Ну, так, отдыхай, — ласково улыбается Лиза. — Или ты уже отдохнул? А? Может — подъём?

— Что? — переспрашиваю не слушающимся языком.

— Подъём! — звучит уже грубее, с примесью чужого, незнакомого голоса. — Подъём! — звучит снова, но Лизины губы говорят уже чисто мужским баритоном.

— Да вставай ты! — раздаётся знакомый голос Серёги.

Чувствую толчок в бок и распахиваю глаза, впуская в них серость нашей камеры, после стерильно сна кажущуюся такой тёплой и уютной.

Запах дома… После камеры, пахнущей, почему-то, стройкой, перемежая запахи цемента и сырости, эта уютная подсобка, в которую нас привели, кажется просто горницей в уютном деревенском домике. На стенах весёленькие голубенькие обои с бледными изображениями каких-то деревцов. Сверху свисает светильник с жёлтым пластиковым округлым абажуром. На фронтальной стене висит пара полок, заставленных какими-то коробочонками. На той, что слева от входа — длинная, почти во всю стену вешалка, с пустующими сейчас крючками. На полу отполированная и вскрытая тёмным лаком доска. Стол тоже деревянный, как и скамьи. Прямо как в баре на нелегальном рынке, только в отличие от владельца того сомнительного заведения, здесь за мебелью, действительно, следят. Это заметно, если хорошо присмотреться.

Вот, на чуть округлом скосе стола, прямо у меня под локтем, отколот кусочек лака — видна выемка. Видимо, кто-то случайно задел прозрачный панцирь сосновой доски чем-то металлическим. Однако, заботливый хозяин не оставил рану без внимания — обработал лаком по-новой, чтобы дерево ни в коем случае не начало портиться. Когда за местом следят — это видно сразу. Если видно — значит любят. Немногие умеют по-настоящему любить не только свой дом, но и рабочее место. Здесь заметно, что человек относится к этому старому полицейскому участку, скорее, не как ко второму, а как к первому дому.

— А вот и горячее подоспело! — выдёргивает меня из моих размышлений низкий баритон.

Скашиваю взгляд через плечо и вижу, как хозяин помещения, улыбаясь, несёт алюминиевую кастрюльку, придерживая металлические ручки сквозь толстое полотенце, чтобы не обжечься. На крышке, вверх дном, расположились друг на друге четыре миски. Из под самой крышки призывно торчит ручка половника. Мужчина, наверное, ровесник моего отца, аккуратно ставит кастрюлю на стол, ловко расставляет посуду и открывает крышку. Теперь в комнатке пахнёт домом по-настоящему… По небольшому помещению моментально распространяется запах горохового супа и в животе начинает не просто урчать, а жалобно скулить, тот маленький прожорливый демон, который напоминает о себе каждые несколько часов, даже когда ты, в силу занятости и отвлечённости, умудряешься о нём забыть. Мужчина достаёт из кармана простенькие, чуть погнутые алюминиевые ложки, слегка протирает их и высыпает на стол.

— Налетайте! — кивает он на кастрюлю и в руке Серёги моментально оказывается половник.

Мой товарищ соблюдает правила приличия — наливает суп сначала остальным, потом уже себе, но невооружённым глазом видно, как ему не терпится скорее схватить ложку и начать интенсивно заливать себе в рот ароматное варево.

— А где профессор? — обжёгшись об горячий суп и решив повременить с минуту, интересуется отец у местного заправилы.

В отличие от нас, Виктора Ефимыча попросили проследовать в другое здание, объяснив это, точнее не объяснив вовсе, необходимой формальностью. Мы все прекращаем скрести ложками свои тарелки, в ожидании ответа.

— Профессор… — вздыхает и чуть усмехается незнакомец. — Не всё так просто с вашим профессором.

— Чего там непростого? — щурится Лёша, до сих пор, за целый день, не проронивший ни слова.

— Понимаете, — складывает руки лодочкой наш новый знакомый, — ваш Виктор Ефимыч — он псих. Мы пробили по базе. Он, действительно, бывший педагог, причём с научной степенью, но… — делает он паузу и обводит нас взглядом, — он подозревается в убийстве, как минимум восьмерых своих студентов…

— Быть такого не может! — чуть не роняет ложку отец.

— Может, может! — кивает головой наш новый знакомый. — Мы не зря помещаем всех вновь прибывших в своеобразный карантин и снимаем отпечатки пальцев. Ваш маньяк-профессор — ещё не самый странный гость из тех, что мы здесь повидали…

Леший — персонаж мистический и почти всегда неоднозначный. В русских сказках он, как правило, сначала вызывает у героев страх. Но потом, когда люди находят с лесным стражем общий язык и приходят к взаимопониманию, оказывается, что не такой уж этот леший и страшный и даже может стать верным соратником. Как в сказках, в жизни бывает редко. Почти никогда. Тем редкостнее данный случай.

Нашего нового знакомого зовут… Как бы вы думали? Вот-вот, Леший. Это не имя, конечно, но зовут его все именно так. За исключением мамы, может быть… Само собой, поначалу, наш тюремщик показался как мне, так и всем моим спутникам, включая отца, который редко формирует какие-либо суждения с ходу, очень и очень суровым и злобным типом. Под метр девяносто, широкоплечий, затянутый в потёртую грубую кожу старой косухи, бородатый, с жесткими, слегка волнистыми чёрными волосами с проседью, убранными в «конский хвост». В общем, на первых парах, ни капли добродушия в этом типе не ощущалось. Тем более, когда мы были по разные стороны тяжёлой двери нашей камеры. Грубый мужлан, да и только. Чего ещё можно было сказать про человека, который раз в два часа стучал кулачищем в металл, отделяющий нас от свободы, и хрипло спрашивал «не вы там?» Но, когда наши холодные сердца чуть подогрел чудесный густой и наваристый гороховый суп и мы сумели узнать сурового бородача чуть поближе — оказалось, что перед нами добрейшей души человек и живое подтверждение тому, насколько внешность бывает обманчива, а первое суждение далёким от истинного положения дел.

Михаил Лесницкий — так на самом деле звали Лешего, работал в этом самом участке, где сейчас местное сообщество организовало, так называемый, карантин, для вновь прибывших. Трудился он в качестве участкового полицейского. Если верить рассказу Лешего, он действительно пользовался авторитетом среди станичников. А потому, после того как поселение почти опустело и здесь начала зарождаться своя, отличная от современных устоев, жизнь, он стал ответственным за соблюдение порядка. Да, других претендентов на эту роль, в принципе, и не было — тех, кто изнутри знал, как следует блюсти этот самый порядок, да находить подход ко всем и каждому (контингент, таки, в станице очень разный). Всё управление перевели в ближайший город, сослуживцам дали комнаты в общежитии, со временем обещали квартиры. Кстати, когда полиция влилась в военсудпол, обещание всё же сдержали. А вот Леший не захотел со своей земли съезжать. Говорит, «Корни держат». Ещё прадед его здесь укоренился. Так и живут здесь Лесницкие… К слову, Леший — производное от изначального прозвища. Сначала был Лесничий, а как бороду отрастил — мутировал в Лешего.

Всё это местный блюститель порядка успел рассказать за каких-то пол часа, пока мы опустошали, изначально наполненную до верху супом, трёхлитровую кастрюлю и, наконец, закончив, шли на крыльцо участка, выкурить по сигарете.

— Вот так ребятки, — как бы извиняется здоровяк за саму здешнюю систему безопасности и протягивает мне зажигалку, — карантин у нас — штука обязательная.

— И давно у вас так? — выдыхает сизые клубы Серёга.

— Три года назад ввели, — поясняет Леший.

— Что-то случилось? — отрешённо глядя в землю, спрашивает Лёша и усаживается на ступеньку, вяло отмахивая от себя сигаретный дым.

— Да, случилось, — подтверждает догадку бородач. — Точнее, случилось ещё раньше. Но тогда мы думали — единичный случай…

— Так, что произошло-то? — нетерпеливо, почти требует пояснений Серёга.

— Действительно, интересно? — непонятно, зачем уточняет Леший и, не дожидаясь ответа, быстро окидывает нас взглядом и продолжает. — Года три с половиной назад, пришла к нам компания. Вроде бы, обычные люди — парочка немолодая, в общем, мои, примерно, ровесники, да девка с ними. Красивая такая, но себе на уме. Плели, что-то про то, что дом за долги забрали, под суд отдать хотят и тому подобное, в общем. С Волги пришли к нам, издалека, то есть. Ну, чего же не принять? Был у нас домик как раз пустующий, в нём и устроили. По первым дням помогали продуктами, обустроиться. Ну, там — предметы первой необходимости, посуда — кто, чем мог, в общем. Иваныч к ним, мол, надо помогать селению, работать — принято у нас так. Так, баба на хворь сослалась, а близким, дескать, пока с ней надо быть. Пообещали через недельку, как подоклемается, прийти к старосте, да на работу выйти, на какую скажет. От помощи врача нашего — наотрез отказались. Не стал Иваныч лезть в дела чужие — может, срамная болячка какая или ещё что? А девка их, молодая, Алёной что представилась, нашему Борьке понравилась шибко. Как увидел, аж, дар речи потерял. Он у меня трудился. По охране помогал, в свою неделю…

— «В свою неделю?» — не понял Серёга.

— Да, — отмахнулся Леший, — потом поясню. В общем, запал он на неё. Она периодически выходила, то в лавку, то ещё за чем, и, как нарочно, хвостом пред ним вертела. Ну, день, эдак, на третий познакомились. Ничего такого — стояли, болтали. А потом, как заступил на дежурство, в свою неделю, повадилась навещать его. Он здесь, — кивнул на здание участка, — дежурил, склад охранял.

— Что за склад?

— С оружием, — чуть раздражённо поясняет Леший. — Так вот, на утро третьего дня, нашли мы Борьку с перерезанным горлом, да пустой арсенал. Пришельцев наших и след простыл. В общем, схоронили, погоревали. Осторожнее стали, правила новые установили. Но это всё ненужная лирика, в общем! Забыли потихоньку. Потом ещё люди приходили, хорошие люди, ничего не могу сказать. Талантливые, работящие. А через полгода, где-то, приблудился парень один. Вот, как ты, примерно, по возрасту, — хлопнул он меня по плечу. — И, ничего вроде, как все работал, где надо, но особо не водил знакомства ни с кем. А потом бац! — с силой и, кажется даже, злобой, ударил он внешней стороной ладони о внутреннюю. — Пропал. А вместе с ним и внучка младшая Иваныча нашего. Шесть лет девчушке. Нашли, конечно, потом…

— Обоих? И где были? — не понимая, к чему клонит Леший, бесцветным голосом интересуется Лёша.

— Нашли. Её нашли… На окраине, в старом заброшенном сарае. Мёртвую. А до этого…

— Не продолжай! — мученически скривившись, просит отец. — Понятно всё…

— Вот так, в общем… — вздохнул здоровяк. — Я, как раз тогда начал наводить мосты, чтобы сканер достать — новеньких по федеральной базе пробивать. Через неделю после той трагедии достал-таки. Да поздно… Были даже мнения, что надо, дескать, от чужаков вовсе закрыться и не пускать никого. Но Иваныч, несмотря на всё, против выступил. Так что, сейчас вот так пытаемся себя обезопасить. Всех прогоняем по сканеру отпечатков. Обновления по базе мне бывшие коллеги подгоняют регулярно.

— И что, многих бандитов изловили? — скептически вопрошает Серёга.

— Нет. Почти, никого. Почти все кто к нам идёт — бегут он несправедливого закона. Из-за долгов, по политическим мотивам, из-за несдержанности… Знаете же — судполовцу по морде дашь — 10 лет получишь. Мы даже убийц некоторых не прогоняли. Был, вот, у нас, Санька, в общем. В горячке, любовника жены своей убил. Случайно, конечно. Но, ведь, убил же! К нам пришёл — никакой. Думали — умом тронулся, так переживал. Ну, решили не гнать его. Оставили. Потихоньку оклемался. Подлечили его немного (у нас тут психиатр есть, если кому надо). Работал, даже бабу завёл себе — Соньку нашу, верёвщицу.

— Кого? — не понял я.

— Верёвщицу, — снисходительно пояснил Леший, — верёвки вьёт хорошо. Так вот, помер недавно. Жалко. Хороший мужик был. Только несчастный…

— А от чего помер? — подал голос Серёга.

— Убили. Думаете у нас тут всё так мирно? — поднял кустистую бровь бородач. — У нас тут такое бывает! Война настоящая… Ну, да Бог с ней! Пойдёмте лучше к Иванычу. Там и друг ваш у него.

— Профессор? — на всяких случай спросил отец.

— Нет, профессор вон там, — махнул он на неприметное небольшое одноэтажное здание, напротив и чуть левее участка, через дорогу. — Пока не разберёмся, что с ним делать — пусть там посидит.

— А что там? — поднимаясь со ступеней, интересуется Лёша.

— Тоже, что и здесь, — машет бородач через плечо на участок, только покомфортнее. — Психи, ведь, тоже люди… Пойдёмте! — встал он с корточек и призывно кивнул, приглашая следовать за ним. — Тут недалеко.

Пока мы шли за Лешим, его широкое лицо то и дело оборачивалось, а узенькие глазки стреляли по местным достопримечательностям, призывая к тому же самому и наши взгляды. По меркам мира, к которому мы привыкли — ничего особенного. Но, по всей видимости, по местным единицам измерения «социальной крутизны», это стоило того, чтобы быть показанным гостям. Мы шли по, как мы поняли, главной улице поселения, а потому, по глубочайшему убеждению участкового «всея станицы», достопримечательностей здесь было немало.

— Вот, смотрите! — кивал здоровяк на светлое двухэтажное здание с декоративными колоннами, по обе стороны от входа. — Это наш ДК! Отремонтировали ещё десять лет назад. А вот, чуть подновили, прошлым летом. Ну, сами понимаете, где побелка осыпалась, где ещё что… Чуть подшаманили и глядите — красота, в общем.

Здание, действительно, казалось ухоженным. Выбеленное, окна выкрашены, даром, что старые, изнутри занавешены белой тюлью, у входа разбиты клумбы, с какими-то яркими цветами. Лизе бы понравилось…

— Там у нас не только ДК, но и библиотека! Мы когда в другие поселения ездим или в города выбираемся по-тихому, стараемся книги привозить. Сейчас, правда, их всё меньше и меньше. Я имею в виду, настоящих книг, а не того ширпотреба, что на полках в магазинах валяется обычно. А вот, — указывал он на продолговатое трёхэтажное здание, внешне смахивающее на сельсовет, — у нас школа. А на бывшей парковке, что за зданием, мы площадку спортивную сделали, чтобы детки по турникам лазили.

— А это не бывшая администрация, случаем? — озвучил я тогда свои соображения.

— Так и есть. Бывшая, — подтвердил мою догадку Леший. — Но, уже двадцать лет как школа.

— А где же дела важные у вас решаются? — не преминул уцепиться за мысль Серёга.

— Да, где придётся, — без тени смущения отвечал бородач. — Смотря, какие дела. Самые важные — на площади, — махнул он в сторону, где, очевидно, располагалась та самая площадь, — а остальные — в зависимости от того где эти дела решаться должны…

— В смысле? — не понял Сергей.

— Ну, как, — усмехнулся Леший, — вот, если с канализацией проблемы, где решают проблему?

— Как где? — удивился Серёга. — Сначала в администрации или правительстве, потом дают указание…

— А у нас нет правительства! — звонко шлёпнул ладонью о ладонь здоровяк. — Мы сами себе правительство! Сами принимаем решение, сами делаем. У нас нет тех, кто только решает, что и где нужно делать. У нас все делают. Да, вы и сами скоро всё поймёте…

Мы завернули за угол и почувствовали запах краски. Пройдя метров двадцать, оказались возле металлического ангара, который старательно выкрашивали в серый цвет двое мужчин — один молодой, второй постарше. Наверное, второй годился первому, даже не в отцы, а в деды. Последние шагов двадцать шли молча. Леший без предупреждения остановился, и я едва не влетел в его спину.

— Ну, и? — спрашиваю снизу вверх. — Куда дальше?

— Никуда, — пожимает здоровяк плечами, развернувшись к нам.

— Ты же говорил, что староста нас звал! — чуть возмутился Серёга.

— А я и звал! — раздаётся из-за спины Лешего.

Приглядываемся и, к своему изумлению, с трудом узнаём, в человеке, в измазанной краской робе, того самого Иваныча, станичного старосту, который пользуется непререкаемыми авторитетом.

— Я же говорил, — улыбается Серёге Леший, — у нас не распоряжаются. У нас делают…

По лицу Иваныча видно, что он чуть смущается. Пытается почесать лицо рукавом и размазывает по щеке пятнышко серой краски, превращая его в дугу, толстую и отчетливую вначале и истончающуюся и светлеющую, становящуюся почти прозрачной, к концу.

— Олежа, — чуть виновато обращается он к молодому напарнику, — сам закончишь? Мне с гостями поговорить надо. Хорошо?

— Да, без вопросов, — учтивым тоном отвечает парень, лишь на миг оторвавшись от своего занятия, чтобы кивнуть старосте.

— Вот и славно, — скорее себе самому, чем кому-то конкретному, довольно бурчит Иваныч, кивает нам, призывая следовать за ним, и начинает медленно вышагивать в сторону главной улицы, то есть туда, откуда мы, собственно свернули.

Выстраиваемся по обе стороны от Иваныча. Леший же предпочёл следовать чуть сзади, очевидно для того, чтобы формально соблюсти интимность нашего разговора, но, в тоже время, всё слышать и в случае необходимости вступить в диалог.

— Спиридон рассказал мне о вас, — спустя небольшую паузу, начал Иваныч. — О том, откуда пришли к нему в барак, о том, как всё случилось, там, на хуторе, — кивнул он на Юго-Запад, туда, где остался тлеющий остов прибежища несчастных, для которых не было иного места в этой жизни. — Жалко Женю.

— Вы знали его? — искренне удивляюсь.

— Да, знал. Не так, чтобы близко. Пару раз пересекались. Хороший, открытый парень. Таких всё меньше с каждым годом. Вы, — наконец поднял он глаза и взглянул, сначала на меня с отцом, потом на Сергея с Лёшей, — тоже, как я понял, ребята хорошие. Там, на хуторе, Спиридона не бросили. Могли бы просто уйти. Ан, нет. Целую войну затеяли… — чуть усмехнулся он. — Даром, что бессмысленно.

— Это почему ещё «бессмысленно»? — немного картинно возмутился Серёга.

— Ну, а чего вы добились? — развёл руки Иваныч. — Барак-то сожгли. Люди погибли… Пустое это всё.

— Такое уж и пустое! — не соглашаюсь со стариком. — Это же отморозки. Отдали бы генератор и горючее — через неделю пришли бы ещё за чем-нибудь. Таким, если есть возможность, надо сразу давать отпор. Жаль только, не всегда получается.

— Ты, конечно, по-своему, прав, — согласно кивнул староста, — но, не всё так однозначно. Насилие, оно, знаешь, только ещё большее насилие порождает.

— А вы тут прям буддисты все?! — внезапно встрял в разговор Лёша. — То-то у вас и детей убивают…

Идущий сзади Леший чуть с опозданием ткнул юношу пальцем под рёбра. Однако, основную свою мысль, тот уже успел озвучить. Старик вмиг заметно помрачнел. Лёшин язык опередил мозг и выдал то, о чём, очевидно, старик и так думал, в минуты, когда его разум был свободен от повседневности. Личное всегда меняет взгляд на любые общие парадигмы…

— Не «буддисты», — сдержанно крякнул старик. — Теперь уже нет… Знаете ли, молодые люди, почему в современном обществе — том, откуда вы сбежали, так много несправедливости?

У каждого есть свой ответ на этот вопрос, но общего мнения никто не озвучивает. Ответом служит чуть тревожное молчание.

— А я вам скажу почему! — продолжает старик, не дожидаясь пока кто-нибудь из нас выдаст свою версию ответа на, по большому счёту, риторический вопрос. — Всё от безответственности! Я имею в виду, глобальной безответственности. Никто ни за что не отвечает. А даже если и должен отвечать по закону — кто призовёт к ответу? Например, министра, который создал невыносимые условия для существования независимых фермеров? Или другого министра, который пропустил проект G-net-а, несмотря на то, что экологи говорили о том, что высокочастотные поля такой силы приведут к биологической катастрофе? Или глав корпораций, которые пролоббировав свои интересы, ввергли простой люд в трудовое рабство и окончательное разделение общества на элити и чумазую чернь? Никто ни за что не отвечает! А всё почему? Потому, что люди «высокого полёта», как принято говорить, слишком привыкли к тому, что они слишком высоко над землёй. Они ближе к небесам, чем к грязи земного мира. Они уверовали, что недосягаемые, почти бессмертные… Все забыли о том, что это всё большая сказка, как для детей, так и для взрослых. А правда в том, что на любого человека, будь то самый замшелый бомж или же избалованный миллиардер, достаточно всего одного другого человека. И тогда сказка кончится. Если ко всем придёт понимание, что к ответу каждого может призвать каждый — наступит порядок.

— И как же призвать к ответу? — ехидно интересуется Сергей.

— Да, очень просто, — пожимает старик узенькими плечами и, не по возрасту быстро, откидывает подол робы, молниеносно вытаскивает из-за пояса пистолет. — Вот так! — упирает он ствол в грудь Сергею, но, не дожидаясь пока тот осознаёт, что произошло и успеет испугаться, убирает оружие обратно.

— Что за шутки! — наконец очухивается от стопора Серёга.

— Это не шутки, — спокойно поясняет Иваныч. — Это правда. Если каждый поймёт, что безопасность жизни гарантирует лишь её праведность, не в библейском, конечно, а в общечеловеческом смысле, то тогда придёт взаимоуважение. А это, поверьте, залог нормальной жизни.

— У вас всё так просто… — интонационно выразил скепсис отец.

— Нет, не всё. Просто, по самой идее. Сложно по воплощению. Для того чтобы жить, уважая друг друга, нужна высокая социальная сознательность, если по научному выражаться. Если её не будет, то придёт кровавый хаос. И будет царить он, пока сильные не наберут ещё большую силу и не подчинят себе более слабых. Так произошло с нашим цивилизованным миром. Но нам на этот мир плевать. Знаете, что такое анархия?

— Ну, примерно… — замялся Сергей, поспешив ответить первым.

— Ну, у нас почти так же, — усмехнулся старик. — В обществе анархию демонизируют. Ассоциируют с полным хаосом. А это не так. Точнее, не совсем так.

— Так вы анархисты? — нетерпеливо перебиваю старосту.

— Да, нет, наверное, — как-то замялся Иваныч. — Хотя… У нас же официальной власти нету в поселении? Стало быть — анархисты! Хотя, к чему тут шаблоны. А знаете ли вы, молодые люди, что один из основопологетов анархии — недопущение использования одного человека другим? Причём, ни в какой форме! Только помощь, только взаимное уважение. Это и есть залог нашего маленького мира, который мы сами для себя создали. А дети, — злобно глянул он на Лёшу, — у нас больше гибнуть не будут! Мы слишком долго думали, что наши мысли доходчивы для чужаков. А потому, у нас больше нет склада с оружием. Теперь каждый житель станицы — сам ходячий склад и каждый может постоять за себя сам. А если надо, то мы все постоим за того, кому это потребуется. Вот так вот, ребятки. Добро пожаловать в Старое поселение.

— Чего-то я не понял? — несколько впал я в ступор. — Мне казалось или вы осуждали то, что мы дали отпор отморозкам, тем что хотели обобрать Спиридона? Мне кажется, что нет! А теперь вы, вдруг, резко меняете собственное же мнение! Иван Иваныч, я, право, не знаю, что и думать…

На плечо ложится тяжёлая рука Лешего. Он слегка сжимает плоть. Не угрожающе, а скорее просяще… Я покорно замолкаю.

— Я, пожалуй, пойду, — смущённо потупил взор староста и, развернувшись, пошёл обратно. — Леший вам всё покажет и расскажет. На этой неделе это его обязанность, — не оборачиваясь, негромко сообщил Иваныч и зашагал ещё быстрее.

— Что это было? — вопрошает Серёга в пространство, провожая взглядом щуплого низкорослого старика.

— Иваныч это был, — вздыхает «Лесник». — Ты, — слегка одёрнул он Лёшу, — зря о детях убитых заговорил.

— Я же не знал, что это у вас табу, — удивился в ответ парень. — Было — значит было. Почему об этом нельзя говорить?

— Это же его внучка была, — ещё раз напомнил бородач.

— Я знаю, — несколько смутился подросток, наконец поняв неуместность своего замечания, — но всё таки. Это же не тайна…

— Нет, не тайна, — покачал головой Леший и вновь медленно зашагал, кивнув в сторону скверика, где в тени берёз стояли скамейки, на которых можно было дать ногам отдых. — Просто, после того случая у Иваныча в голове, что-то щёлкнуло.

— Знакомо, — бубню я себе под нос.

— Что? — уточняет здоровяк.

— Ничего, продолжай, — быстро отмахиваюсь от ненужных разъяснений.

— В общем, щёлкнуло у него, что-то, — продолжил Леший. — Он раньше как раз таким, миролюбивым, был. Он выстроил здесь всё, именно на взаимном уважении. Сила никогда не была для него аргументом, хотя, он знал, когда её можно применять и умел это делать, несмотря на свои, — стыдливо усмехнулся, — так сказать, габариты. И убийств у нас, до того года, не было уже лет двадцать как. Сначала Борька — тоже, кстати, не чужой ему — племянник. Потом внучка. Вот и поехал чердак в другую сторону. Убедил совет поселения в том, что своим своих бояться не надо. А вот от мрази всякой, станичник должен уметь защищаться и детей своих защитить, в случае чего. Вот и открыли арсенал. Теперь у каждого ствол есть. Так что, вы особо не нарывайтесь. Без причины у нас не стреляют, конечно. Но, всё-таки.

— Так, а чего он тогда в пацифиста играть начал? — не понял Серёга, как, впрочем, и мы все.

— Я сам не знаю, — признался здоровяк. — Знаю только, что часто с ним теперь такие внезапные приступы миролюбия. Мне кажется, так он себя прежнего найти пытается. Видимо, прежним он себе больше нравится. Но, как по мне, правильно он сделал. Тем более, что через месяца три, после того, как все вооружились, на сёла начались налёты. Три окрестные деревни изгоев разграбили…

— Кто разграбил? — осторожно спрашивает отец, будто боясь навлечь беду.

— Мародёры. Какие именно — чёрт знает! Много банд развелось в последние годы, ой много… Целыми караванами ездят, людей стращают. Те, кто поумнее и побогаче — сразу готовят откуп, заранее. На чёрный день хабар ценный держат — если что, от бандитов откупиться. Это правильно, с одной стороны. Те, ведь, и так своё возьмут. Только вырежут десяток-другой для начала…

— Вы тоже откупаетесь? — опережаю Серёгу, который, уже было, открыл рот.

— Мы? Нет, — широко улыбается здоровяк. — Не для того Иваныч крышей в сторону милитаризма ехал, чтобы мы добро своё потом раздавали! Когда на нас попытались полтора года назад наехать, у Иваныча как раз приступ миролюбия был. Упрашивал совет откупиться. Но мы все уже этой идеей загорелись! Сказали: «Извини, Иваныч, не хочешь — посиди в сторонке. А мы этих тварей как фашистский флаг порвём!» И порвали-таки! — стукнул себя в грудь Леший — грудь отозвалась глухим звуком. — Правда, тогда погибло много людей. Не знаю даже, как поведут себя сейчас станичники, приди к нам на порог серьёзный противник… Но, так или иначе, свою состоятельность его идея доказала. А ещё идея того, что каждый должен уметь делать всё, как для себя, так и для своего селения. Начиная от покраски долбанных лавочек, — со злостью рявкнул он, проверив ладонью скамейку, перед тем как присесть, и вляпавшись в свежую зелёную краску, — и заканчивая тем, чтобы метко стрелять в головы всяким засранцам!

Леший сосредоточено начал осматривать скверик. И как только его цепкий взгляд нашёл то, что…точнее того, кого искал, здоровяк несколько раз вдохнул и выдохнул, прежде чем заговорить.

— Андрюша! — крикнул он, стараясь, чтобы его голос звучал, как можно спокойнее, но парень, красивший очередную лавочку, аж подпрыгнул на месте. — Твою мать! Ну почему ты такой идиот!

— Леший, ты чего? — испуганно отозвался паренёк.

— Чего, чего, — перекривил его здоровяк и вытянул вперёд измазанную краской руку. — Таблички «Окрашено», кто вешать будет? Или опять мама твоя будет половине станицы штаны ацетоном отстирывать?! Нет, ну ей Богу, — устало обернулся Леший обратно к нам, — понарожают идиотов, а потом всё селение мучается… Пойдёмте, в общем, отсюда. А то ещё куда-нибудь вляпаемся. Вы же, как я понимаю, на ПМЖ прибыли?

Мы дружно кивнули.

— Значит, надобно бы вам домик подыскать или комнату, на первое время. Не в камеру же, в самом деле, вас…

Свет. Он снова пытается пробиться сквозь мои веки. Но в этот раз мне не хочется прятаться от него, кутаться в одеяло, стараясь хотя бы на несколько лишних минут защититься от всего внешнего мира. Впервые за много-много лет, мне не хочется прятаться… Хочется распахнуть веки и впустить в своё сознание новый день. Уже и не припомню, когда такое было в последний раз. Хотя, нет, помню… Одиннадцать лет назад. Тогда тоже было утро молодого лета, которое разбудило меня в гостях у знакомых. Я провёл незабываемую ночь с девушкой, о которой мечтал ещё в школе. Но, будучи школяром, я был робок и никак не решался подойти, заговорить. Хотя бы, о какой-нибудь ерунде. Ведь, именно с этого бредового щебетания и начинаются серьёзные отношения, не так ли? Странно… Из несерьёзного и пустого, произрастает нечто, стоящее всего, для отдельно взятого человека. Но, разве о таком задумываются в пятнадцать лет? Увы, тогда я думал совсем по-другому, что бредовое «привет» повесит после себя неловкую паузу, я раскраснеюсь и просто повернусь и уйду, весь в смущении, с чувством полнейшего и окончательно поражения.

Наверное, так и было бы. А может, и нет… Кто знает. Неиспользованные шансы всегда оставляют после себя вопросы, на которые практика уже никогда не даст однозначного ответа. Все старшие классы я вздыхал по любимице нашего классного руководителя — Верочке. Казалось, её коротенькая, в разумных пределах, юбочка таит под собой все удовольствия этого мира. Это сейчас я знаю точно, что ничего кроме тугой щёлочки, коих вокруг тысячи, там не было. Но тогда, все её впадинки и выпуклости манили меня, словно наркодилер конченого торчка. Любил ли я её? Наверное, нет. Полюбить человека можно, лишь узнав, каков он там — глубоко внутри. А к Верочке была, скорее, физическая тяга, которая, в силу гормональной химии, самостоятельно ставившей надо мной бесчеловечные эксперименты, выросла в настоящую эмоциональную зависимость.

Я старался быть рядом, но, по возможности, незаметным. Просто, чтобы она была в поле моего зрения. В этом были и свои негативные нюансы. Например, когда к ней подкатывали парни, посмелее меня, ревность и обида просто разрывали разум. Однажды, я просто подкараулил и избил очередного ухажёра. Он так и не понял за что, зато мне полегчало. Это было подло и эгоистично. Но, по-другому я тогда не мог. Просто бы умер. Умер от любви…

И вот в девятнадцать лет, уже будучи студентом, столкнулся с ней на дне рождения одного моего знакомого. И тогда я удивился — насколько всё просто. Поговорили, вспомнили школу, выпили, опять поговорили, снова выпили, потом ещё. Потом рассказал о своих детских чувствах — посмеялись, выпили. И всё! Встреча взглядом, шаг навстречу, поцелуй… Я трахал её всю ночь. Три заначеных презерватива кончились, пришлось стрелять у оставшихся ночевать гостей. Все были недовольны тем, что их будили, но, узнав о причине беспокойства, сонно показывали большой палец и, если лишняя резинка была, помогали в насущной проблеме.

Как ни странно, те самые детские чувства проснулись во мне не тогда, когда я наконец получил желанное, а когда проснулся, рядом с моей школьной любовью. Тогда показалось, что это судьба. Я смотрел на неё, пока она спала, и уже прикидывал план на неделю — куда сходим, что будем кушать, о чём говорить… Я был счастлив. По-настоящему. Счастлив новому дню!

А потом она проснулась. Окинула комнату сонным хмельным взглядом, залпом выпила недопитое вино, простоявшее в бокале на тумбочке всю ночь, сказала хриплое «Привет». И всё! Оделась и пошла домой. Ей не было дела до моих фантазий! Ей вообще не было до меня дела. Она просто нажралась и ей захотелось насадить предмет моего школьного вожделения на член потвёрже! И, я подозреваю, ей было, откровенно, наплевать — мой бы это был член или чей-то ещё. Тогда я понял, что зря радовался новому дню. Прекрасным он был так недолго.

Но сейчас рядом со мной нет полупьяной девицы, по которой я сох в подростковом возрасте. Рядом лишь отец, да друг детства. Тоже спят. Но они-то, ведь, не станут, как проснутся, портить мне такой хороший день? Они, ведь, не бабы! Так, что — это утро, определённо, должно стать началом чего-то нового. Оно просто обязано им стать! Ведь этот день начался в новом доме — месте, дорога к которому собрала слишком большую дань для того, чтобы привести нас не по адресу. Наш адрес прост, она не могла ошибиться. Наш адрес — «Новая жизнь».

— Ты чего? — слышу негромкий голос Сергея, лежащего на старой кушетке, в двух метрах от разложенного дивана, на котором расположились мы с отцом.

— Чего — «чего»? — не понимая о чём это он, открываю, наконец, глаза.

— Губами шевелишь, — поясняет он. — Молишься, что ли? — чуть усмехнулся он.

— Да, иди ты! — вяло отмахиваюсь, только сейчас понимая, что думал почти вслух.

— Я бы пошёл, да некуда, — не стал молчать Серёга.

— Знаешь, я Верочку вспомнил, ни с того, ни с сего… — вдруг признался я.

— А-а, — понимающе мычит товарищ, — да, Верочка хороша была. Жопка у неё что надо…

— Была… — уточняю я.

— А сейчас?

— Разжирела.

— Откуда знаешь?

— Соцсети.

— Ясно, — хмыкает он и кутается в коричневое покрывало, коим была укрыта кушетка и, за многие годы царящей в доме пустоты, уже забывшая тепло человеческого тела. — Это ты её вспомнил, потому что у тебя давно бабы не было. Я вот тоже вспоминаю…

— Верочку?

— Нет. Хотя, можно и Верочку повспоминать. Хотя, у тебя-то воспоминания поярче будут. Ты её хоть после школы трахнул. А мне она так и не дала…

— А ты тоже за ней бегал, что ли?

— Ну, было дело. Чуть-чуть…

— Ты же знал, что я по ней сох!

— Ну, знал. А вот члену моему было до этих знаний, как до квантовой физики. А-а, — махнул он рукой, — все равно продинамила. Чего уж вспоминать…

— И то верно, — соглашаюсь, прикинув, что дуться из-за возможных детских обид — более чем глупо. — А ты про физику чего вспомнил?

— Я? Про физику?

— Ну, в метафоре своей.

— Не знаю.

— А я, кажется, знаю. Помнишь, какая она была?

— А, ты про физичку? Да, зачётная. Сколько ей тогда было? Лет тридцать?

— Двадцать семь, — блещу своей памятью, внезапно выдавшей точную цифру.

— Да, самый сок…

— Эй! — бурчит из-под одеяла отец. — Пойдите, да девок себе найдите! Лясы точите, училок вспоминаете! Поспать дайте!

— Хорошо, хорошо, — капитулирую перед старшим. — А физичка, все-таки, суперская была, — ещё раз прошептал я, прежде чем окончательно заткнуться.

— Суперская, суперская, — снова бурчит отец. — Я её на твоём последнем звонке трахнул, — как бы, между прочим, признался отец из своего укрытия.

В комнате повисла тишина. Секунда, две, три, четыре… Первым начал хрюкать от смеха Серёга, следом и я. Отец изо всех сил старался скрыть свой смех, но его выдало сотрясение его тела, сдерживающего хохот ценою спазмов, кажется, всех мышц сразу.

Неясно сколько бы мы ещё ржали, если бы не услышали, деликатный стук в одно из сравнительно небольших окошек нашей нынешней спальни, которая, судя по всему, изначально и идейно была залом. К слову, несмотря на то, что здесь долгие годы никто не жил, окна оставались застеклены, что не могло не радовать, так как ночи были, всё-таки, не по южному холодными. Вскоре послышались шаги по скрипучим половицам, и в комнату вошёл Леший, предварительно, ещё раз постучав, только на этот раз в косяк дверного проёма, соединяющего прихожую с залом, наспех переквалифицированным нами в спальню.

— Проснулись? — скорее для проформы, бодрым голосом интересуется здоровяк. — Это хорошо! И настроение, вижу, хорошее. Это радует. Человек в хорошем настроении может много добра сделать. Это истина, проверенная годами.

— И тебе доброе утро! — пробубнил отец и, наконец, выполз из под одеяла.

— Доброе утро, — подхватили мы с Серёгой.

— Ага, — как-то смущённо отозвался Леший. — Я тут принёс кое-чего, — слегка потряс он руками, в одной из которых держал внушительных размеров термос, а в другой непрозрачный пакет, очевидно с чем-то съестным.

Это произвело на нас должное впечатление и уже через пару минут мы сидели за расшатанным столиком, а гость разливал горячий травяной чай по, принесённым им же, картонным стаканчикам.

— Я к Спиридону и Елене уже зашёл, — снял возможный вопрос Леший.

— Как они там, как Лёша? — поинтересовался отец.

— Нормально, — пожал плечами бородатый здоровяк и плотно закрутил термос.

Вчера, когда повис вопрос о нашем квартировании, решили, что Лёшу надо поселить вместе со стариками. Всё-таки люди пожилые, помощь когда-никогда требуется. Да и внезапно ставшему сиротой подростку внимание старших не повредит. А с нас — какие опекуны? Опыт в общении с подростками есть только у отца. А ему и нас с Серёгой достаточно. Мы и сами словно дети малые… Предложение о подселении к супругам Ривман, Лёша воспринял спокойно, без возражений. Так наша компания разделилась ровно надвое.

— Угощайтесь! — предлагает Леший, подворачивая пакет, делая из него, тем самым, нечто похожее на низенькую корзинку. — Завтрак для мужика — самое главное!

«Самым главным» для нас в это утро стали отваренные куриные яйца, пучок зелени и несколько разномастных бутербродов. Примечательно, что вместо хлеба, было нечто наподобие лепёшки, аккуратно порезанной на порционные кусочки. Их устилала не очень толстая, но и не слишком тонкая нарезка мяса птицы, сала и чего-то наподобие омлета. Бутербродов каждого вида имелось по шесть штук. Стало быть, по два одинаковых на брата, так как Леший сразу заявил, что уже трапезничал и максимум чем может нас поддержать, так это стаканчиком травяного чая.

— Откуда это всё? — запихивая в рот бутерброд и рискуя подавится, живо интересуется Серёга, который перед сном особенно жаловался на голод.

— Как откуда? — не понял его Леший.

— Он имеет в виду — привозите из города или сами хозяйство держите? — пояснил отец.

— Сами, конечно, — посмотрел здоровяк на нас, как на умолищённых. — Какой город? Мы же изгои! Нам в город путь заказан. Да и не нужен он нам… Сами все делаем. А вы, кстати, знаете, откуда в городе продовольствие берётся, а?

— Понятно откуда, — отвечаю за всех. — Продовольственные корпорации. С их комбинатов.

— Это то дерьмо, которым они вас кормят — оттуда! Я имею в виду элитные продукты, на которые вам никогда и никто лимитов не выдаст! Только, если совсем всё гнить начнёт, и то — вряд ли. Больше половины элитных продуктов для, так называемых людей высшего сорта, производят изгои. Такие же, как мы! А уже корпорации скупают это всё, как у туземцев, за «бусики стеклянные», суют в упаковку и выкладывают на полки, чтобы такие, как вы, — окинул он нас троих взглядом, — проходили мимо и облизывались. Чтобы каждый день понимали, что есть нечто, вам недоступное. И привыкали к этому… Привыкали к тому, что у вас есть своё место. И вы трясётесь каждый день, чтобы его не лишиться и, в конце месяца, получить право забрать с полок третьесортные сублиматы мясных отходов и дерьма, которое позиционируется у вас, как вполне сносные мясные продукты. Ведь так, не правда ли? Не забыли ещё вкус того дерьма, что зовётся в городах едой?

— Еда есть еда, — скупо отвечаю на язвительную тираду. — Лучше, хуже… Еда есть еда. Вы ведь тоже трудитесь для того, чтобы прокормиться. Разве не так?

— Верно, — кивает Леший. — Но по-другому. У нас всё по-другому. Это вам сегодня и предстоит усвоить. Давайте, доедайте. А я пока схожу на стоянку, пригоню сюда вашу машину.

— Тачку отдаёте?! — чуть не подавился от удивления Серёга, которому повидавший многое пикап уже стал как родной.

— Конечно, — снисходительно улыбается здоровяк. — Мы же не бандиты, какие. Но, машина — это дополнительная ответственность, — добавил загадочности Леший. — В общем, скоро всё сами поймёте.

К тому моменту, как наш «экскурсовод» по новому образу жизни подъехал ко двору на нашей машине, мы уже успели дожевать все бутерброды и допить чай. Когда мы усаживались в пикап, Сергей настоял на том, чтобы сесть за руль самолично, несмотря на то, что дороги не знал и знать не мог. Все аргументы Лешего на этот счёт, мой друг детства счёл несостоятельными, согласившись лишь на то, чтобы здоровяк сел рядом и указывал дорогу.

Путь занял всего ничего, поселение-то небольшое — порядка десятка длинных улиц, тянущихся вдоль реки, и пересекаемых частыми переулками. К слову, домик, в котором нас поселили — стоит почти у воды. Стоило лишь спуститься на один квартал, а кварталы в сельской местности, как известно, не то, что в большом городе. Однако, выход на природу мы вчера отложили до того момента, когда руки, ноги и всё остальное перестанет ныть от многих ночей вне человеческих условий.

Место же, куда сопровождал нас Леший, находилось улицей выше главного станичного проспекта и представляло простой деревенский дом. Точнее, в сам дом нас никто не приглашал и не собирался. Действо, ради которого нас любезно разбудили и даже накормили завтраком, происходило на улице, во дворе, за длинным просто сколоченным деревянным столом, за которым сидело порядка четырёх десятков человек. В том числе и уже знакомый нам староста поселения Иван Иваныч, а также наши попутчики и товарищи по несчастью — Спиридон, его супруга Елена и Лёша, для которого они должны были стать новой семьёй.

Наша машина останавливается рядом с низенькой калиткой, такого же низенького забора.

— Это — станичный совет, — поясняет Леший и делает жест «на выход».

Покорно выбираемся из машины. Затравленно поглядывая друг на друга, идём к столу.

— Доброе утро! — весело приветствует нас Иваныч, будто и не было вчерашнего казуса с «неудобной темой».

Очевидно, старик и вправду «лёгкий», незлопамятный. Наверное, таким и должен быть дальновидный и здравомыслящий человек.

— Ну, теперь все в сборе, — умиротворённо возложил он руки на стол и дал нам знак присаживаться на свободные места длинных скамеек. — Ну, вот собственно, наши новенькие, — возвестил Иваныч в пространство, — Александр, Игорь, Сергей, — указал он на каждого из нас по очереди. — А это, — обвёл он взглядом станичников, — совет станицы. Прошу любить и жаловать. Леший, — воззвал он ко вниманию нашего провожатого, — ты объяснил ребятам, что тут к чему, хотя бы вкратце?

— Не успел. Так, чуть по чуть, — неопределённо ответил здоровяк.

— Понятно, — в голосе старосты почувствовалась небольшая досада.

Видно, объяснять всё «от и до» при совете — ему хотелось не шибко.

— Короче, — слегка хлопнул он ладонью по столу, — Спиридону я уже всё пояснил, хотя он и так в курсе. Теперь вкратце расскажу вам о наших порядках. Вы точно остаётесь? — с неким недоверием в голосе вопросил староста.

Переглядываемся, киваем. Куда нам идти-то? Понятное дело, что остаёмся…

— Вот и славно! — как-то сразу оживился Иваныч. — Порядки тут простые — живите, делайте лучше свою жизнь и жизнь других. Помогайте соседям. Не ссорьтесь. Короче — всё как в городе, только наоборот!

— Чего он несёт? — шепчет мне на ухо Серёга.

— Не знаю, — нервно дергаю плечом, отстраняя его лицо. — Слушай…

— Так вот, — продолжил Иваныч, — у нас тут не совсем анархия, как вы выразились вчера, — все-таки припомнил старик, — а нормальное цивилизованное общество. Именно цивилизованное! — нарочито подчеркнул Иваныч. — С тем самым смыслом, который вкладывали в это определение древние философы, а не в современном, извращенном понимании. Запомните, у нас главное — это взаимное уважение! Не толерантность, мать её! А именно уважение! Сначала к себе, потом к окружающему тебя миру и людям. Только так и никак иначе. Человек, не уважающий себя — не может требовать этого от других! Но, что-то я отвлёкся, — растерянно почесал он седую шевелюру. — По словам Спиридона, вы — ребята неплохие. Значит, сами всё поймёте. Слушайте местных. Не бойтесь, здесь обманывать не принято. Ведь, потом могут и спросить, сами понимаете… — едва заметно похлопал он себя по рубахе, в районе пояса, которую недвузначно оттопыривала рукоять пистолета. — И ещё, — назидательно поднял он указательный палец, — у нас принято работать. Каждый станичник должен делать что-то для её процветания, в силу своих способностей. Это обязательное условие! Иначе мы будем вынуждены с вами расстаться. Можете, конечно, жить сами по себе — сами добывать себе пищу, электричество, питьевую воду, в общем — быть изгоями среди изгоев. Но смысл? Лично я его не вижу! Тем более, что никто у нас здесь не упаривается до обморока. Работают все, но понемногу. Сначала, когда только налаживали здесь жизнь, без этой поганой власти — было тяжело. Работали, как кони. Помнишь, «Шепель»? — хлопнул он по плечу, сидящего рядом с ним пузатого пожилого мужчину с длинными усами.

— А то?! — басовито отозвался усач. — Тогда-то, да…

— А потом, — продолжил Иваныч, — когда всё наладили, легче стало и лучше… А когда стали к нам грамотные городские приходить — ещё лучше. Сейчас, через день на пять часов выходим, и этого хватает…

— Куда выходите? — не понял я.

— Как куда? На работу, — пояснил староста.

— Через день?

— Через.

— На пять часов?

— На пять. Вас, что-то смущает? — недоверчиво прищурился старик.

— Такое бывает вообще? — шепчу в ухо Серёге, несмотря на то, что к нашим перешёптывания приковано всеобщее внимание.

— Не знаю, — отзывается товарищ. — Может и бывает. А какие у вас тут зарплаты? — переходит на нормальный тон, спрашивая не столько у Иваныча, сколько у всех собравшихся станичников. Вместо ответа раздаётся многоголосый хохот.

— Чего я такого сказал? — непонимающе вертит головой Сергей.

— Эх, — снисходительно кивает Иваныч, — городские… Зачем вам зарплата? Вам простой жизни мало? У нас нет ни денег, ни лимитов. У нас всё бесплатно. В Старом поселении цена есть только у данного тобой слова…

С того разговора прошло уже три недели. Не могу сказать, что я познал все тонкости здешнего быта. Однако, отчётливо понял одно — жизнь здесь не такая простая, какой кажется на первый взгляд — она ещё проще! Когда Иваныч говорил о взаимном уважении и помощи, мне казалось, что это лишь пространные слова, обозначающие всё вместе и ничего одновременно. Наверное, так оно и есть, но в тоже время — эта нехитрая идеология здесь присутствует во всём. Начиная от простого человеческого общения и заканчивая работой, чисто технического характера. В первом — всё и так понятно, да и во втором, если подумать, тоже всё просто. Сделал плохо — начинаешь терять уважение. А потом, могут и спросить… Причём, любой станичник! Здесь нет ни комиссий, ни проверяющих. Здесь все делают всё для всех. А потому, каждый в ответе перед каждым. Звучит как белиберда, но, по своей сути, это самый действенный контроль из всех, что мне приходилось знать. Любого ревизора можно умаслить. Но, как умаслить всех, если ревизор каждый? Только сделав свою работу и сделав её хорошо.

Надо сказать, поначалу я никак не мог понять принципа здешнего трудоустройства. Не мог осознать — почему каждый не занимается только своим делом, а вынужден хвататься за всё подряд? Но, спустя три недели, начинаю догадываться, почему именно такую систему ввели местные жители для самих себя.

Дело всё в том, что в Старом поселении имеются свои токари, пекари, врачи… Но периодически, каждого из них можно видеть за несвойственным занятием. Например, высококлассный, насколько я мог судить по рассказам, педагог старших классов, вдруг рыхлит грядки в теплице. Или радиоинженер, на котором держалась почти вся здешняя электроника, вдруг был замечен за прилавком местного магазинчика. И таких случаев, буквально за первые пару дней, я насмотрелся предостаточно. Когда идущий мимо паренёк заметил мой растерянный взгляд и расспросил о моём замешательстве, то объяснил мне, что по своей специализации станичник может работать только половину трудового времени. Вторую половину нужно посвящать работам иного профиля. А если конкретнее — помогать там, где в данный момент требуются рабочие руки, ну, или мозги…

Конечно, были исключения. Например, гинеколог в станице всего один и подменить его некому. А потому, работает он, даже не три дня в неделю, как все остальные, а порой и все семь. Однако, при таких случаях, людям делались поблажки. Они служили этому маленькому и специфическому обществу только тогда, когда обществу это было нужно. Проще говоря, есть работа — трудятся. Нет работы — отдыхают. Таких незаменимых специалистов в станице, в принципе, немного. Просто потому, что здесь есть традиция преемственности. Опытные учат молодых, молодые становятся опытными. А узнать — есть ли у того или иного представителя «зелёной поросли» талант к тому или иному ремеслу очень просто, так как, периодически, каждому приходится заниматься незнакомым доселе делом — то в кузне помочь, то на фермах, то в пекарне, то в школе, то ещё где.

Так и проявлялись таланты, что, со временем, выкристаллизовывались в профессионализм. А за профессионалами своего дела засталбливали определённые должности. Но, опять же, если профессионалов было больше одного, то работали такие спецы по очереди. Рабочее время тоже, как я понял, из месяца в месяц могло варьироваться, в зависимости от того, как идут дела, в целом, по поселению. Если нужно было интенсивно готовиться к зиме, или, наоборот, к засухе — людям приходилось работать чуть больше и дольше. Проще говоря, существовал фронт работ на месяц и его нужно освоить. Ни больше, ни меньше. Но, как мне рассказал Леший, пятнадцатичасовая рабочая неделя, как устаканилась три года назад, так её никто и не трогал.

Механизм устройства на работу оказался донельзя прост. На информационном стенде, коий располагался как раз в том самом скверике, где Леший вляпался в краску, вывешивалась специальная таблица. Вертикальные столбцы были помечены видами работ, горизонтальные — числами грядущего месяца. В зависимости и от того, сколько людей требовалось для той или иной задачи, каждая клетка могла быть разбита на несколько продолговатых секций — по одной на работника. Нужно было просто загодя подойти и вписать свою фамилию, либо прозвище (что узнаваемее) в свободную графу. Всё наглядно и просто. Любые махинации с графиком были на виду и серьёзно порицались. А потому, никто уже давно не стремился застолбить за собой тот или иной вертикальный столбец.

Таблица вывешивалась за неделю до начала нового календарного месяца, и у тех, кто приходил раньше, имелось больше простора для выбора. Тем кто запаздывал, оставалось то, что оставалось. Иногда свободные клетки, а они, таки, были, имелись и после начала нового трудового месяца. Бывало, они так и пустовали и тогда дела, в той или иной отрасли, двигались не так весело и бодро, как могли бы. В таких случаях неудобства ощущали все. Например, когда не нашлось нужного количества желающих чистить канализацию, вся станица целую неделю задыхалась от смрада. Винить в том было некого и все понимали — сами виноваты. Потому, подобные случаи были редки и, периодически, фамилии вписывали люди уже отработавшие свои трудовые часы. Но, как правило, было это в последний момент. Всё-таки природную лень никто не отменял.

Нам же пришлось заполнять свободные клетки просто потому, что в этом месяце свой выбор уже сделали все станичники и то, что осталось — досталось именно нам. Правда, Сергей, столь полюбивший наш трофейный пикап, практически сразу приобрёл специализацию водителя. От того, на общественных работах мы встретились всего однажды. В остальное рабочее время, он перевозил по станице различные грузы, будь то мешки с мукой или камень из карьера, что располагался в пятнадцати километрах западнее. В общем — всё то, что могло поместиться в сравнительно небольшой кузов.

Мы же с отцом и Лёшей старались работать вместе, хоть это не всегда получалось. Кстати, Лёша, несмотря на свой возраст, тоже должен был заниматься общественно-полезным делом. Детей здесь приучали к труду, если не с младенчества, то с подросткового возраста, вполне активно.

Так за три недели я успел поработать подсобником каменщика — помогал мастеру восстанавливать завалившуюся стену общественной бани. Благо, завалилась она, когда внутри никого не было, ночью. Из-за сильного ветра на здание упало сухое дерево. Потом, через день, я превращал это самое завалившееся дерево в дрова, которые Серёга потом вывез под специальный навес, откуда их могли брать все желающие. Получил любопытный опыт, когда мне пришлось помогать местному лекарю. Тот, очевидно, переоценив мои познания в ботанике, отправил меня в поле, собирать лекарственные травы, вооружив несколькими мешочками и фотокарточками искомых растений. Как ни странно, это, довольно скучное занятие, меня увлекло, в полях я бродил часов семь, не меньше. Вернувшись обратно, и победно вручив эскулапу плоды своих степных изысканий, я испытал чувство настоящей гордости. Правда, лишь до того момента, пока медик не заглянул в мешки и, разочарованно покачивая головой, не высыпал их содержимое на газету и принялся отделять «зёрна от плевел». То есть — лекарственные травы от бесполезного, а порой и ядовитого сорняка, коего оказалось гораздо больше половины.

А ещё я убирал в свинарнике, мыл окна в местном ДК, помогал по дому одинокой старушке — оказывается, и такой вид работ здесь имеется. Выслушал, наверное, все возможные сплетни, пока служил помощником школьной кухарки. В общем и целом — последние три недели были более чем насыщенными разного рода впечатлениями. И, что самое удивительное, несмотря на то, что мне приходилось делать, по сути, чёрную работу, я никогда ещё не был таким счастливым и не чувствовал себя настолько свободным. Ведь я работал не на кого-то, не для обогащения власть- и капиталоимущих. Я делал всё это для себя и таких же, как я сам.

Снова игривое утро щекочет мои ресницы тёплым лучиком, призывая скорее встречать новый день. Любопытно — как бы я ни спал, на каком бы боку не устраивался, пронырливый луч всё равно находил лазейку к моим, сокрытым веками, глазам. Даже когда я отворачивался от окна, он каким-то невообразимым способом находил отражающую поверхность. Например, в лежащих на тумбочке часах, в стекле, скрывающем вывешенную отцом фотографию от различного рода механических воздействий, блестящей дуге у изголовья моей же кровати. В общем, хитрый он, этот лучик. Сегодня он тоже нашёл свой путь и тормошил сознание, призывая не лентяйничать, а вставать и жить, просто жить, не во сне, а наяву. Ведь наяву гораздо больше интересного, чем может показаться на первый взгляд. Тем более, что сегодня выходной, а значит можно не отвлекаться на общее благо и заняться своим индивидуальным. А заняться есть чем. Ведь, наше новое жилище мы только-только начали приводить в порядок. Однако, работы ещё вагон и малая тележка. А ещё, сегодня ровно месяц с того момента, как мы приехали на Старое поселение.

К слову, разобраться в том, как же правильно называть наш населённый пункт — я так и не смог до конца. Старожилы говорили о том, что это станица, которая так и называлась — Старая. Но долгое время не местные называли её поселением, хотя, как заверяли старожилы, при этом яростно потрясая кулаками, что никого сюда никогда не селили и не переселяли. В итоге получился некий симбиоз из исторического и, так сказать, пришлого названия. Впрочем, не многих смущал тот факт, что в округе станичников называли поселенцами. Большинству на это было просто плевать. Хотя, конечно, история требовала справедливости. А потому, сам я начал называть Старое поселение — станицей. Это никого не смущало и не раздражало. Ни поборников исторической точности, ни меня самого.

— А в станице уже утро, — как бы напоминая сам себе, что Старое поселение, всё-таки, станица, сонно-сладко бурчу под нос, потягиваюсь и, наконец, открываю глаза.

Теперь мои действия спросонья никто не комментирует, так как у каждого своя спальня. Вообще, наш домик, сейчас мне кажется, хоть и компактным, но весьма удобным для трёх холостяков, которым, ни к чему ненужные излишества, вроде всяких декоративных штуковин и прочей белиберды, которой женщины любят обставлять окружающее их пространство. Живи с нами хоть одна дама, думаю, нытьё насчёт нехватки места не прекращалось бы никогда. А так — всех всё устраивает.

Планировка нашего жилища незамысловатая и удобная. При входе встречает крошечный предбанничек, отделённый аркой от гостиной, которая чуть побольше его самого. Из гостиной можно попасть в три места. Прям, как в сказке — «Налево пойдёшь…» и так далее. Прямо — зал, из которого мы поздним вечером разбредались по своим маленьким норкам-спаленкам, коих как раз три. Если свернуть направо, то можно попасть в кухню. Налево — санузёл, что, с учётом деревенского быта, коий в России почти не менялся уже лет сто, не могло не радовать. Ведь, у многих до сих пор туалет был уличным, что, в особенности по холодам, являлось прискорбным обстоятельством.

Так или иначе — дом меня устраивает полностью. Тем более, что здесь есть все удобства. Правда канализация идёт в специальную яму, которую нужно периодически чистить, вызывая «говновозку», которая, слава Богу, в станице имеется. А ещё, электричество нам протянули от соседа. Сказали, что автономное обеспечение сделают чуть позже. Да-да! Каждый дом в Старом поселении абсолютно автономен, благодаря солнечным батареям, которые буквально штампует здешний «Кулибин». Никаких громоздких сетей в станице нет с тех пор, как она официально, по документам, стала мёртвым населённым пунктом, то есть тем местом, где никто не живёт.

Конечно же, это было только по документам, жители здесь остались, хоть и немного. Но вот подачу электричества в станицу прекратили ещё в 2019-м году. Как показало время, станичники смогли не просто наладить быт, без участия энергетических корпораций, но и стать, вполне себе, технологически продвинутым населённым пунктом. Наш дом должен стать продвинутым, буквально со дня на день. Ну, а пока, пользуемся соседской взаимовыручкой.

— Всё! — приказываю сам себе вслух и рывком поднимаю корпус в вертикальное положение.

Замечаю серое пятно на противоположной стене, слева от окна — плохо пробелил. Неделю назад решили обновить побелку, чтобы стало посвежее. Надо бы подправить… Но это потом. Сейчас — встать. Хотя, нет. Можно позволить себе ещё одно удовольствие… Тяну руку к старой тумбочке, нащупываю картонный коробок. Утренняя сигарета в постели. Что может быть лучше для того, чтобы украсить начало нового дня? Подношу пачку к лицу, благоговейно открываю. Пусто. Ну, что же, желаемое и действительно не всегда совпадают. Встаю, заправляю кровать, направляюсь на поиски.

— Тук-тук, — бесцеремонно вхожу в спальню Серёги.

— Чего тебе, — сонно отзывается тот.

— Доброе утро! — решаю соблюсти формальность.

— Чего надо, спрашиваю? — не оценил моего жеста друг детства.

— Сигареты есть?

— Не-а. Я последнюю вчера добил, — сквозь зевок проясняет ситуацию с куревом Серёга.

— А чего не сказал?

— Я думал — у тебя ещё остались.

— Думал он… — плохо сдерживаю раздражение. — Просыпайся!

— На хрена?

— Просто так, — бросаю через плечо, выходя из комнаты.

Смотрю на часы — полвосьмого. Придётся совершить утренний моцион… Натягиваю носки, штаны, футболку, направляюсь к выходу. Шнуруя ботинки, чуть задумываюсь — решаю накинуть штормовку. Утренняя прохлада ощутимо сочится сквозь щель под дверью — значит, не помешает.

— Я за куревом! — громко выкрикиваю в зал и покидаю наш, почти уютный и почти обжитый домик.

Сигареты в Старом поселении можно раздобыть, как и любое другое продовольствие, в магазине, который располагается, аккурат, посреди центральной улицы, которая, кстати, так и называется — Центральная. Магазин тоже сначала назывался «Центральный». Но вскоре табличку сняли, ввиду её бредовости. Магазин-то был единственным и относительно чего он являлся центральным, было совершенно не ясно. Потому, магазин стал просто магазином. Даже с окраины до него можно было дойти минут за пятнадцать, если топать не совсем уж вразвалочку. Но, насколько я мог знать, сигареты можно раздобыть ещё и непосредственно у того, кто их в этот самый магазин поставляет. И этот кто-то гораздо ближе.

Местным сигаретным производством, а также производством рассыпного табака, который предпочитали многие местные мужики, занимался Михаил Юрьевич Санин или просто Миша Табакерка. Если брать расстояние от нашего домика до места проживания Миши Табакерки, то оно измерялось пятью минутами ходьбы. Пять против пятнадцати — выбор очевиден. Потому, ноги несут меня на восточную окраину.

Буквально через пару минут интенсивной ходьбы, вижу край станицы и последние дома. Тот, что мне нужен — второй с краю. Жилище Миши Табакерки довольно скромное. Небольшой кирпичный домик с мансардой. Рядом уютная аккуратная беседка. Всё остальное пространство, как я понял, было уже давно предназначено для дела. По обе стороны от дома тянутся длинные жилы множества верёвок, привязанных к Т-образным столбам. Это напоминает специальные стенды для сушки белья, которые раньше были почти в каждом дворе. Однако, здесь верёвок намного больше и расстояние между ними не столь значительное. Ну а за домом располагается довольно внушительный участок, засеянный, конечно же, табаком. Кусты идут ровными рядами и в высоту уже вымахали, примерно, по колено.

Никакого звонка я не обнаруживаю, потому просто отворяю низенькую, символическую калитку и следую к дому. Снова проверяю время — часы показывают без пяти восемь. «Не так уж и рано», — оправдываю сам перед собой свою наглость и стучу в добротную, вскрытую лаком, деревянную входную дверь.

Уже и не помню когда видел такую. Сегодня мир предпочитает пластик, металл — всё неживое, холодное. Хотя, может это и оправдано, ведь живого осталось так мало. Мы слишком долго считали, что Земля будет прощать все наши прегрешения. И она прощала. Годы, десятилетия, столетия… А потом мы получили то, что получили. Получили мёртвые реки, опустевшие от живности степи и иссохшие леса, там, где они ещё остались. Получили дерьмовую, почти искусственную еду. Получили тех, кто это всё узаконивал росчерком пера, и тех, кто молча за этим наблюдал. Получили больное общество и асоциальных изгоев… Получили то, что заслужили…

Ход моих неожиданно печальных мыслей прерывает лязг засова и лёгкий скрип открывающийся двери. Моему потупленному в раздумье взору предстают тоненькие стройные ножки, нырнувшие в вязаные следочки. Медленно поднимаю глаза. Взор проплывает по коротеньким бирюзовым шортикам, слегка свободной белой маечке, даже своей мешковатостью не способной скрыть тонкую изящную девичью талию, останавливается на милом, почти детском личике. Маленькие губки, распахнутые в удивлении большие карие глазки, один из которых чуть прикрывает косая тёмная чёлочка.

— Ой! — озадаченно срывается с розовеньких губок, которые тут же выгибает милая улыбка, вызванная нелепостью ситуации. — А я не вас ждала…

— Ой… — глупо повторяю себе под нос и просто замолкаю, будто школьник, не сделавший домашнее задание и, как назло, вызванный к доске.

— Вам, наверное, папу позвать?

— Да, наверное… — почему-то смущённо бормочу. — Мне бы Мишу Таба… Михаила Юрьевича! — немного запоздало исправляюсь.

— Пап! — звонко и чуть протяжно кричит девушка себе через плечо. — Пройдёте? — предлагает она.

— Нет, спасибо, — выдавливаю натужную смущённую улыбку. — Я здесь подожду…

— Ну, как знаете, — пожимает худенькими плечиками и ловко, скользяще развернувшись на полированном полу, удаляется.

Мой взгляд безвольно провожает тоненькую фигурку. Почему-то становится стыдно… Хотя за что? Я мужчина. Она… Наверное, уже женщина. Ну, не ребёнок — это точно! Так, почему же я, словно школьник, заливаюсь краской?

— Звала? — слышу, откуда-то из глубины дома, мужской голос и это немного отрезвляет моё разгоряченное сознание.

— Да, там пришли к тебе, — звенит в ответ девичий голосок.

— В такую рань? — вопрос остаётся без ответа, хотя, наверное, и задан он был просто в пространство.

Шаркающие шаги приближаются, и моему взору предстаёт заспанный мужчина средних лет, среднего роста и такого же, среднего телосложения. Чёрные с редкой проседью волосы — растрёпаны, густые усы — вздыблены. В общем, становится понятно, что человек только из постели. Махровый халат накинут явно не поверх трико и свитера. Да уж… Не идеальные обстоятельства для знакомства. Ну, какие есть…

— Доброе утро! — приветствую хозяина дома.

— Доброе… — протирая глаза, сонно отзывается мужчина.

— Вы же Михаил, правильно?

— Так точно — Михаил. А вы, — направил он на меня указательный палец, — из новеньких?

— Меня Игорь зовут. Всё правильно — мы месяц назад сюда приехали.

— Ясно, ясно… — кивает Табакерка. — А ко мне то вас, что привело? Да ещё и в рань такую!

— Вы уж извините, — начинаю оправдываться, — тут дело такое…

— Курево закончилось? — снисходительно кивает Миша.

— А вы откуда знаете?

— Так я ж, вам только для этого и нужен! — недовольно бурчит Табакерка, даже не пытаясь скрыть своего разочарования в людях, в общем, и во мне, в частности.

— Ну, почему, «только для этого»… — снова по-детски смущаюсь.

— Ну, а зачем ещё? Или может ты свататься к Кристинке пришёл? Так начинай!

— А можно? — вдруг вырвалось у меня, и я запоздало понял, что сморозил глупость.

Всё-таки Фрейд не такой уж и шизофреник, как многие считают…

— Можно! — отвечает он полной неожиданностью. — Только меня зачем будить? — комично задирает вверх кустистую бровь. — Ладно, хватит ломать комедию! За табаком пришёл?

— Да! — повинно склоняю голову.

— Ладно, — снисходительно смотрит исподлобья. — Много надо?

— Ну, — чуть мешкаю, — пару пачек…

— Хорошо. Будет тебе «пара пачек». Чай будешь? — неожиданно включает Миша гостеприимного хозяина.

— Да, — опять чуть мнусь, — не откажусь!

— Не холодно, вроде? — спрашивает он скорее у самого себя, высунув нос за дверь. — Пойдём в беседку. Кристя! — призывно гаркает он.

— Чего? — доносится откуда-то из дальней комнаты.

— Чайку организуй!

— Хорошо, — следует чуть недовольный, но покорный ответ, вызывающий на лице Табакерки лёгкую улыбку. — Прошу! — призывно указывает он на крытую, округлую беседку и уже через несколько секунд мы оказываемся на деревянных лавочках, разделённые небольшим овальным столиком.

— Игорь, — впервые обратился ко мне по имени Табакерка, — можем «на ты»?

— Конечно!

— Вот и славно. Не спешишь?

— Нет, а что?

— Да, ничего, — успокаивает Миша. — Просто, новые люди у нас не так часто появляются. Интересно разузнать, поговорить…

— А-а-а, вот вы… — быстро исправляюсь, — ты о чём…

— Сами-то откуда? Не из облцентра?

— Из него, родимого…

— Земляки, значит.

— Правда? — удивляюсь неожиданному факту.

— Правда. На Ельцина жил…

— Серьёзно?! — удивляюсь ещё больше. — А я на Ельцина работал!

— А где? Если не секрет, конечно…

— Не секрет — в УИЦе.

— О-о-о! — театрально скривился Миша.

— Чего «о-о-о»? Работа как работа, — даже чуть насупился я. — Между прочим, людям помогал, когда можно было…

— Ну, ладно! — примирительно поднимает руки Табакерка. — Помогал, так помогал… А чего сдёрнул-то?

— Получилось так…

— Да ладно тебе! Колись! — преждевременно перешёл Табакерка в режим панибратства.

— Да… — снова замешкался, пытаясь сформулировать мысль.

— Переклинило? — пытается угадать Миша и, как ни странно, попадает в точку.

— В общем — да, — соглашаюсь с его предположением.

— Натворил чего-то?

— Было дело…

— А чего? — решил-таки допытаться хозяин.

— Ну, как тебе сказать… — решаю не отпираться. — Короче, пацана из специнтерната забрать решил. Знаешь, школы такие есть, куда так называемых асоциальных детей…

— Да, знаю-знаю! — нетерпеливо перебивает Табакерка. — Так и что?

— Ну, забрал! — развёл я руками.

— Недоговариваешь? — весело прищурился тот.

— Чуть-чуть совсем, — соглашаюсь с хозяином дома. — Охрана была против.

— И?

— Была против, но за оружием своим следила плохо, — решаю чуть съюморить.

Однако, Миша явно понял, что в этой шутке, шуткой и не пахнёт. Но, его этот факт, похоже, нисколько не смутил.

— Молоток, что могу ещё сказать? — одобрительно кивнул Табакерка. — Это ты не того пацана, что со Спиридоном и Леной живёт, вытаскивал?

— Его.

— Твой?

— Чего, «мой»?

— Сын.

— Да, ну! — брезгливо отмахиваюсь, словно от мухи. — Мне сколько, по-твоему?

— Ну, в жизни бывает всякое! — развёл руками Табакерка. — У меня вот, Кристя, в двадцать родилась!

«Значит, по возрасту уже на выданье» — отмечаю про себя, поскольку Мише уже явно за сорок.

— Так, а какое он к тебе отношение имеет? Если не секрет, конечно… — продолжает допытываться хозяин.

— Да, как тебе сказать, — почему-то чуть смущаюсь, по неясным самому мне причинам, — просто пацан — сын моей хорошей знакомой…

— Бабы твоей?

— Нет, не бабы! — начинает чуть раздражать назойливость хозяина. — Просто подруги, — уточняю на всякий случай. — Поехали проведать и, ты знаешь, так там всё уныло и, как бы тебе сказать…

— Колюче, — вдруг выдаёт свой вариант прилагательного Табакерка. — Всё угловато, схематично. Все такое, ломающее любую индивидуальность и творческие порывы. Всё как форма для штамповки. Штамповки биоресурса…

От изумления у меня начинает отвисать челюсть. Вглядываюсь в лицо «Табакерки», который ещё минуту назад был для меня заурядным станичником. Даже не замечаю, как юная и прелестная Кристина приносит нам горячий чайник и чашки. Даже её удаляющаяся и прекрасная в своей юной притягательности фигурка, уже не может приковать к себе мой взгляд. Внимание просто поглотил этот, кажущийся мне теперь странным, человек.

— Чего умолк? — как ни в чём не бывало, вопрошает Миша.

— Откуда вы всё это знаете?

— Мы же договорились на «ты»?!

— Да какая разница! Откуда? — повторяю свой вопрос.

— Я был там, — просто отвечает Табакерка. — Три года. Я всё там знаю. От входных ворот и этих дурацких указательных линий, и заканчивая тем, какие болты крепят к стенам хомуты водопроводных труб. Я был там три года. Потом сбежал.

— Ни хрена себе… — только и нашёлся я.

— Ага, — согласился Миша и наполнил чашки благоухающим горячим напитком. — Ромашка! — объявил он. — Выпей. Успокаивает.

— Спасибо, — принимаю предложенную мне чашку и делаю глоток. — А мы точно об одном и том же месте говорим? — вдруг усомнился я в искренности хозяина. — Насколько я знаю, подобные школы организовали лет десять назад, не больше. А вам…

— Сорок четыре, — совершенно спокойно уточнил Миша. — Только, «тебе», мы, кажется, договорились?

— Пардон.

— Ты всё верно говоришь, — откинулся на спинку Табакерка. — Сама система таких школ появилась не так давно. Но вот, на базе чего они появились?

— И, чего же? — озвучиваю ожидаемый вопрос.

— Вот! — назидательно поднял он указательный палец вверх. — А раньше, какие-то из них были просто интернатами, а какие-то специнтернатами. А специнтернат, это такое, очень общее название, просто звучит благочестиво. На самом деле, большинство из них — просто тюрьмы для малолеток, которых ещё нельзя сажать по тюрьмам. А в том, о котором мы говорим, ещё в 2008 году стали применять новые, по тем временам, методики. Это было не просто обучение, психологическая или воспитательная работа. Это было — всё это и ничто сразу, одновременно! Абсолютно все занятия, будь то уроки, досуг, поход в столовую, внеклассное чтение, просто прогулки — всё было подчинено одной системе. Знаешь, как будто разные по форме и вкусу печеньки нанизаны на одну и ту же острую, такую, нитку, которая постоянно попадает между зубами. Кусаешь — чувствуешь, как она больно выпивается в десну. И как бы ни кусал, какое бы печенье не грыз — она всё равно режет. А потом привыкаешь. Уже не обращаешь на неё внимания. Вот так и там. Нас заставляли привыкать к своему месту в этой жизни — месту сброда, что должен быть благодарен, что ему оставили право на жизнь. А-а, — махнул он рукой, — так не объяснить. Это нужно прочувствовать на себе.

— И ты сбежал?

— Да, — уверенно кивает Миша. — Я понял, что начинаю сходить с ума. Это, кстати, даже приветствовалось. Почему-то психов все жалели, и им даже преференции были. В общем, ещё чуть-чуть и всё, ку-ку! — повертел он пальцем у виска.

— И как?

— Воспользовался паникой.

— А если подробнее.

— Сам панику навёл — сам воспользовался. Устроил диверсию с водопроводом. Шум, гам, МЧС, — его лицо расплылось у мечтательной улыбке, — короче — благодатная почва, чтобы «сделать ноги».

— Получилось? — задаю глупейший вопрос и сам поражаюсь своей глупости.

— Ну… — даже как-то замялся Табакерка, — я же здесь, а не в дурдоме!

— Ну, да… — снова мямлю под нос.

— Ладно, — чуть хлопает по столешнице Миша. — Извини, у меня сейчас дела кое-какие, коль уж проснулся… А вообще — заходи в гости. Буду рад. Как я уже говорил, новых людей тут редко увидишь.

— Хорошо, зайду обязательно.

Мы встали, пожали друг другу руки.

— Ой! — вспомнил я, уже практически у калитки. — А как насчёт сигарет?

— Слева, — равнодушно бросил с порога Табакерка.

— Что «слева»?

— От тебя слева ящик.

Оглядываюсь и, действительно, вижу слева от себя нечто на вроде гибрида сундука и собачьей будки. Точнее, именно сундук, но с довольно искусно притороченным к ней ровным отрезком шифера, очевидно исполняющего роль крыши. Сам же ящик стоит на ножках, сантиметров по двадцать в высоту, очевидно служащих сваями, препятствующими намоканию снизу. Вопросительно киваю на него, получаю в ответ кивок одобрения. Открываю крышку-крышу и нутро «табачной будки» являет мне ещё три ящичка. Два с россыпью табака, один с коричневыми сигаретами, перетянутых между собой бумажной ленточкой. На вид в каждой перетяжке по десять сигарет. Оборачиваюсь и ещё раз одариваю хозяина вопросительным взглядом — снова получаю одобрение и уже смело перекладываю в карман штормовки четыре перевязки, то есть — сколько и просил, в пересчёт на стандартные пачки.

— На будущее, — вместо прощания объявляет Табакерка, — там всегда есть сигареты. Приходи — бери.

— Спасибо. А…

— А, это потому, — предвосхитил он мой вопрос, — что такие же как ты, не только с утра, но и по ночам, периодически, приходят. В магазин идти лень, а Табакерке ведь ни спать, ни жрать не надо! — решает покапризничать он напоследок. — Вот и сделал такую вот будочку, для собственного спокойствия. Пользуйся!

— Буду знать, — удивляюсь его изобретательности.

— Ну, бывай! — машет он прощаясь и захлопывает за собой дверь.

— Во дела, — бормочу, почти что про себя. — Будочка, блин…

Отойдя от дома моего нового знакомого пару десятков шагов, достаю из кармана одну из перемоток, вытаскиваю сигарету, верчу в пальцах. Коричневая, на первый взгляд, бумага, оказалась ни чем иным, как настоящим табачным листом. То есть, по факту, это не сигареты, а маленькие сигары. К тому же, их диаметр казался ощутимее больше, нежели стандартный, привычный мне с пятнадцати лет. Да — я рано начал курить. Но, как ни странно, мне никогда не доставляла особых хлопот моя вредная привычка. Разве что, в подростковом возрасте, когда взрослые гоняли, да когда сигареты заканчивались в самый неподходящий момент.

Нюхаю миниатюрную сигару. Запах терпкий, чуть сладковатый — совсем непохоже на то, к чему привык. Ощущаю губами приятную шершавость табачного листа. Чиркаю зажигалкой, жёлтый огонёк сначала неохотно лижет закруглённый коричневый кончик, но чуть распробовав, вгрызается в него и рубленные листья начинают разгораться. По привычке делаю глубокую затяжку и буквально сгибаюсь пополам в приступе удушливого кашля. Такой крепости я никак не ожидал. Прокашлявшись, недоверчиво смотрю на зажатый в пальцах коричневый цилиндрик. Делаю аккуратную, быструю затяжку, разбавляя дым свежим воздухом. На этот раз удаётся сдержать кашель и почувствовать вкус… Да уж, таких сигарет я ещё не пробовал. Того, что я взял, нам с Серёгой хватит явно дольше, чем на один день…

В детстве, начиная с самого раннего и заканчивая тем возрастом, когда родители стали разрешать мне пользоваться общественным транспортом, без сопровождения, меня возили к бабушке на другой конец города. Тогда природу ещё можно было назвать Природой, с большой буквы, и на окраине она была куда лучше, чем в загазованном центре. К тому же, бабушка жила в той части, где преобладал частный сектор, соответственно и уклад жизни там был несколько иной, чем в районах бетонных многоэтажек. Развлечения, соответственно, тоже были сродни сельским.

Так, практически всё лето, я проводил вдали от шума автомобилей и иных прелестей центра многомиллионного города. Помимо бабушки, присматривать за мной должны были отец с его младшим братом. Однако, в отличие от школьников, у взрослых дядей нет летних каникул, и они вынуждены каждый будний день уходить на работу до самого вечера. Ну, а бабушка пребывала уже не в том возрасте, чтобы следить за сорванцом «от и до», к тому же дел по хозяйству у неё было всегда невпроворот. А потому, летом я был как подорожник — сам по себе, и нельзя сказать, чтобы меня это как-то огорчало. Напротив — было весело. Ведь, точно так же, к бабушкам и дедушкам на лето свозили и других детей, плюс местная шпана тоже была, вполне себе, весёлой и интересов схожих имелось огромное количество.

Как раз там я впервые испытал то, что принято называть любовью. Не знаю, было ли это именно то самое чувство или же просто в организме двенадцатилетнего мальчика стали происходить первые гормональные изменения, но однажды я понял, что к одной из местных девчонок меня начало тянуть, прямо-таки, патологически. Девочка была младше на год, звали её Люсей и, как назло, дружила она с моим тамошним товарищем. Кодекс «пацанячей» чести, предписывающей друзьям не ссориться из-за девок и врождённая стеснительность, от которой мне удалось избавиться только к совершеннолетию, не давали мне признаться Люсе в своих чувствах. Однако, несмотря на все «но», тянуть меня к ней не переставало.

Это была, какая-то, прямо-таки, физическая зависимость, которую в следующий раз я испытал лишь ближе к старшим классам, но тогда я уже знал, что это. А вот в двенадцать лет мне всё казалось в новинку и, я всерьёз думал, что моё сердце может не выдержать неразделённой детской любви. Правда, поболело детское сердечко всего недели две. Потом, как ни странно, мой товарищ перестал гулять с интересующей меня особой и, одновременно с этим, к ней пропал и мой интерес. Хотя, как потом выяснилось, девочка тоже дышала ко мне неровно, что, кстати, и стало причиной расставания с бывшим ухажёром. Саму девочку я уже и не помню, разве что только имя. А вот то чувство — такое нежное, но, одновременно, неприятно и тоскливо посасывающее нутро и не дающее найти спокойного местечка — я помню до сих пор. И, что самое страшное, я начинаю испытывать его снова.

С момента моего похода за сигаретами к Мише Табакерке и знакомства с его дочерью прошли почти две недели. И за это время, то глупое тоскливое чувство, которым меня заразила ещё в детстве мерзавка по имени Люся, сначала пустило свои ростки, щекочущие изнутри солнечное сплетение, а потом, каждый день стало разрастаться и заполнять мой организм своей ядовитой колючей порослью, в геометрической прогрессии. Я даже стал вспоминать об алкоголе, который мог, хотя бы на время, решить данную проблему. Однако, спиртного в станице не водилось и я всё больше превращался в унылое задумчивое создание, с тягой к бесконечным походам в гости к местному табачнику. Надо сказать, что Миша оказался, действительно, весьма общительным и весёлым мужиком и, отнюдь, недурственным собеседником. Потому эти походы не были, лично мне, сколь-нибудь тягостными, да и хозяину дома моя компания, судя по всему, пришлась по вкусу.

В третий мой визит, к посиделкам присоединилась-таки воздыхаемая мною особа и, после, составляла нам компанию каждый раз. Однако, большего, чем болтовня и многозначительные переглядывания, не происходило. Весьма престранно, но во мне вновь пробудилась та самая робость, коей я страдал в детстве, а потому, по непонятной мне самому причине, я стеснялся предложить девушке прогуляться наедине. Хотя, всякий раз уходя от Табакерки, я был убеждён, что она согласилась бы, и обещал себе, что в следующий раз непременно поговорю об этом с Кристиной. Однако, приходя в гости вновь, я опять робел и молниеносно забывал о данном самому себе обещании. И от подобного положения дел моё душевное состояние можно было назвать гнетущим томлением, что, в отсутствии алкоголя, разгоняло лишь задорное мужское общение, либо работа, занимающая собой всё моё сознание.

Однако, сегодня работа такова, что мне только и остаётся, что думать о своих чувствах и нереализованных возможностях, на пути продвижения отношений на принципиально новый уровень. Проще говоря, работа заключается в том, чтобы большую часть времени просто ничего не делать. Но с условием — ничего не делать нужно в строго определённом месте — единственном на всю станицу магазине. Представляет он из себя два отгороженных друг от друга стеной помещения. Первое — непосредственно торговый зал. Хотя, определение «торговый» не отражает сути, поскольку здесь всё бесплатно, по определению. Второе — склад. В первом помещении по всей длине тянутся многоуровневые стеллажи, заставленные различного рода продовольственными и хозяйственными товарами, с довольно узкими просветами, для того, чтобы меж ними мог пройти человек, максимум два. Вдоль стен стоят холодильные камеры с продуктами, для коих комнатная температура губительна. Например — мясо, рыба, которую, кстати, разводит наш сосед, и некоторые скоропортящиеся овощи.

Моя же задача заключается лишь в редкой инспекции всего этого хозяйства и, при опустении той или иной секции, восполнении её со склада. С учётом того, что никто про запас много не набирает (так здесь не принято) я, в основном, сижу, погружённый в свои собственные мысли. Товар мне пришлось принять лишь однажды. Примерно в десять утра, Серёга, который довольно часто подвозил в магазин различные нужности, ненадолго скрасил моё одинокое уныние. Он привёз партию керамических кухонных ножей, что делал местный мастер и помог расставить мне их на полку. Потом и он уехал, вновь оставив меня одного. Покупатели ничего не покупали, а просто брали с полок то, что им было нужно и иногда, для проформы, интересовались моими делами. Я, сухо улыбаясь, отвечал, что всё хорошо, и они, удовольствовавшись дежурной фразой, покидали магазин.

Хотя, сейчас отсутствие покупателей мне на руку. Сегодня Кристина работает в первую смену, то есть — с восьми. Сейчас уже начало второго, а значит, уже она должна освободиться, а значит, и зайти в магазин. Я знаю, что её отец всегда просит прихватить по дороге то или иное для готовки, либо хозяйства. А Кристине, как раз по дороге. Работает она в здешней парикмахерской, совсем недалеко, метрах в трёхстах от магазина.

Так что, по идее, она уже должна была зайти. Смотрю на часы — 13:23. Странно. Неужели за 23 минуты нельзя преодолеть триста метров? Где её носит? Впрочем, смогу ли я продвинуться хоть на шаг ближе к ней, если столько дней просто стоял на месте — вопрос открытый. Может, как всегда, буду, словно дурачок, трещать на отрешённые темы, усердно делая вид, что Кристина интересует меня лишь как собеседник. Конечно, и поболтать с ней есть о чём — девушка весёлая и эрудированная, но, почему-то мне хочется говорить с ней о всяких глупостях, о которых обычно щебечут влюблённые и от того кажутся со стороны, как минимум, умственно-отсталыми. 13:47. А её всё нет. Наверное, уже и не будет. Печально, но, может это и к лучшему. По крайней мере, не буду корить себя за ещё один упущенный шанс…

Об открытии входной двери возвещает подвешенный над ней колокольчик. В нетерпении вскакиваю с продавленного кресла в дальнем от входа углу зала, всматриваюсь в щели меж заставленными полками. Убедившись в бесперспективности такого занятия, иду вдоль торцов высоких стеллажей. На секунду мне кажется, что вижу именно Кристину, сердце подпрыгивает, но уже через секунду опускается на своё привычное место. В магазин зашла наша соседка, что живёт в паре домов от нас и периодически заходит в гости, так, поболтать о том, о сём… Мы никогда не отказывали ей в компании. Ведь женщина она одинокая, детей нет. Даже поговорить, по сути, не с кем. А тут мы, новые люди. Очевидно, «старые» уже наслушались. А мы ещё нет — вполне интересно проводим время за чаепитиями. Надо сказать, что, по моему скромному разумению, Жанну, а именно так зовут вхожую в наш дом женщину, прельщает отец. Ей около сорока, довольно красива — длинные русые волосы, увесистая высокая грудь, приличная фигура. Отец — хоть и старше, но тоже неплох собой и вовсе не выглядит на свои годы. Оба одинокие. Они были бы неплохой парой. И, думаю, она это понимает. Не зря же так часто заходит «просто поболтать»…

— Добрый день, — машу ей со своего конца зала.

— О! Игорь! — удивляется она. — Ты сегодня здесь работаешь? — то ли спрашивает, то ли утверждает соседка, расплывшись в свойственной её умилительной улыбке.

— Как видишь, — с видом воплощенной безысходности развожу руками. — К сожалению, другие места на этот день «забили» раньше, чем я удосужился это сделать.

— Отчего столько пессимизма? — удивилась она, медленно приближаясь. — Когда я здесь работаю — мне вполне-таки нравится. Хорошо, спокойно…

— Скучно! — поясняю свою печаль.

— Ну, это кому как…

— Кому как, а мне скучно.

— Ладно, — нежно хлопает меня ладонью по груди, — развеселю. Про профессора вашего знаешь?

— Чего «знаешь»?

— Выпустили.

— Да ну! — не верю своим ушам. — Правда?

— Правда. Сегодня приезжал врач из Демьяново. То ли психолог, то ли психоаналитик. Тесты проводил разные, долго беседовал с ним. В общем, сказал, что не опасен наш «маньяк». Мол, некое расстройство душевное у него имеется, но это, скорее из-за того, что его под замок посадили. А насчёт кого прибить — на это он вряд ли способен. Правда, Леший сказал, что будет приглядывать за ним. Настоял на том, чтоб на первое время профессора с ним поселили. А то, Леший у нас один живёт. А так — веселее! И поговорить есть с кем и проверка бдительности.

— Да уж, — изумляюсь её рассказу. — Надо будет повидаться, а то, нас, ведь, и не пускали к нему даже.

— Повидаетесь ещё, — улыбнулась Жанна. — А, что это у тебя здесь так пусто? Совсем никого нет?

— Ну, — слегка растерялся, — ты, вот, есть…

— Я-то есть, это да… — как-то задумчиво проговорила она и стрельнула глазками по двери на склад. — Я тут не нашла кое чего, — кивнула она на оставшиеся позади стеллажи, — может на складе завалялось?

— Не знаю, — признался я. — Я ничего нового не выставлял, кроме ножей кухонных. А так — всё что было, то и есть. А что ищёшь?

— Да, долго объяснять, — как-то пространно ответила Жанна. — Надо посмотреть. Пойдём, вместе поглядим.

— Ну, пойдём… — соглашаюсь, не совсем понимая, что же именно хочет найти на складе соседка, но покорно следую за ней.

Мы минуем арку двери и идём вглубь комнаты, тускло освещённой лампами холодильных камер. Вдруг Жанна резко останавливается, оборачивается ко мне лицом и я, от неожиданности, почти врезаюсь в неё.

— Ой! — инстинктивно вырывается у меня звук, обозначающий так много, но в данном конкретном случае — недоумение.

— «Ой»! — тихо повторяет Жанна и делает маленький шажок ко мне, упираясь в солнечное сплетение своей увесистой грудью.

— Я, это… — бормочу нечленораздельно, пытаюсь сделать шаг назад, но встречаю сопротивление — женские пальчики цепкими крючками подцепили передние карманы моих штанов.

— Ну, не будь ты как маленький! — жарко шепчет она и ещё плотнее прижимается к моему телу. Довольно поднимает глаза, почувствовав животом моё мужское, напрягшееся.

— Жанна, я…

Но договорить я не успеваю. Её губы, буквально, впиваются в мои, а горячий язычок ловко ныряет в рот, и я вмиг забываю, что хотел сказать. Чувствую, как её руки скользят под моей майкой. Мысли скачут, как взбесившийся табун мустангов. Тоненькая ладошка находит щель между ремнём моих бессменных камуфляжных штанов и животом — умело проползает глубже, нащупывая твердь. Задыхаясь от страсти, которой не было в моей жизни так давно, я забываю про все. Про воздух, землю, воду, остаётся лишь огонь… Забываю про колокольчик, звон которого проносится мимо моего сознания. Я весь поглощён пламенем. Вокруг пламя, во мне пламя, я сам — пламя…

— Ой! — доносится, будто откуда-то издалека, хотя, на самом деле, из проёма открывшейся двери в торговый зал.

Моё сознание на миг перестаёт быть огненным хаосом.

— Извините, что помешала, — раздаётся знакомый звонкий голосок, за которым следует сильный хлопок дверью.

Знакомый голос… Голос Кристины… Твою же мать! Слышу негромкий игривый смех откуда-то из района своей груди.

— Попались! — задорно констатирует Жанна. — Вроде ушла, продолжим? — не терпящим возражения тоном спросила она и снова сжала твёрдое, горячее.

— Нет, не продолжим! — с трудом вытаскиваю её руку из своих штанов. — Извини, Жанна, не могу… — говорю прямо в непонимающие, что происходит глаза, и выбегаю со склада.

Магазин пуст. Вылетаю на улицу. Смотрю влево-вправо: дядя Витя — эпилептик, Тамара из котельной, Борис — такой же перекати-поле, как и я, какой-то незнакомый дядька… Кристины нет. Чёрт возьми! Наверное, сегодня я, даже без слов, сумел сказать ей гораздо больше, чем рассчитывал. Жаль только, совсем не то, что хотел на самом деле…

Не могу сказать, что повергнут в великое горе — нет. Всепоглощающее меня чувство, скорее схоже с досадой. Знаете, как будто стоял-стоял на остановке, долго ждал транспорт, решил по-быстрому метнуться за сигаретами в магазинчик, что в двадцати метрах — отбежал, буквально на минутку, а твой автобус уехал прямо из под носу. Знакомо? Примерно такое же чувство, только в тысячу раз сильнее и ярче. Ведь, сложись обстоятельства несколько иначе — всё могло бы быть совсем по-другому, и я был бы вполне себе счастлив. Например, не приди Жанна в магазин и не схвати меня за яйца. Или приди она в него до того, как я стал воздыхать по дочке табачника. Тогда бы — ходил себе, развлекался с, вполне себе сочной, соседкой и горя бы не знал. Или, не знай я вообще Кристины… Пойди я тогда, в самый первый раз, не к Мише Табакерке, а в этот самый, чёртов, магазин? Всё могло бы быть по-другому… Но, так уж сошлись звезды. А им, как известно, плевать со своей высоты на людские «хотелки» и «размышлялки». Звёзды есть звёзды. Они вершат чужие судьбы, хотя, скорее всего, даже не догадываются об этом. Если бы догадывались, наверняка потешались бы над нами и нашей глупостью так, что по ночам небосвод сотрясался бы от их далёкого хохота. Звёзды, мать их… Что им до нас? Да, точно так же как мне до них… Меня больше интересуют люди.

Смена закончилась — я свободен. И теперь, коль уж, мои собственные, наиболее важные для меня дела окончательно загублены, можно озаботиться делами другого человека. Наверное, ему-то как раз, простых дежурных вопросов, на вроде: «Что новенького?» — очень не хватало.

Чтобы преодолеть расстояние до дома Лешего мне хватило десяти минут. Обитает здоровяк на три улицы вверх от Центральной, в северо-западной части станицы. Найти жилище не составило труда. Во-первых, я у него в гостях уже был. А во-вторых, у дома есть весьма примечательная отличительная от остальных черта — над крышей весело развевался на тёплом летнем ветру «Весёлый Роджер». Сам хозяин жилища пояснил, что это подарок от местных портных, в честь его сорокового дня рождения. «Юбилейный дар» Леший решил не прятать от чужих глаз, а, наоборот, вывесить на всеобщее обозрение. Так, уже полтора десятилетия, пиратский стяг является местной достопримечательностью. «Роджер» сегодня особо весел. Ветер колыхает флаг таким образом, что кажется — череп смеётся. И над кем бы он мог потешаться? Ну, конечно! Над тем же ещё… Костлявый сучонок!

Миную калитку, смеряю выложенную пластушкой дорожку, ведущую прямиком к крыльцу. Стучу костяшками в косяк и, не дожидаясь ответа, вхожу в дом.

— Хозяева! — кричу, будто ищущий помощи заплутавший в лесу путник. — Леший! Ау!

— А Лешего нет сейчас, — слышу из кухни голос профессора и приближающиеся шаркающие шаги. — Он сейчас… Игорь! — прерывает он предложение на полуслове и буквально бросается мне на шею, заключая в объятия. — Игорь! Как же я рад тебя видеть!

— Я тоже, профессор! Я тоже! — дружественно похлопываю старика по спине. — Как вы? Простите, что не навещали. Не пускали нас…

— Да полно, полно! — замахал он руками. — Я знаю, знаю. Ой! — почти выкрикнул он. — Чего мы в проходе-то стоим? Пойдём в кухню!

— Пойдёмте, — соглашаюсь и следую за семенящим впереди Виктором Ефимычем.

— Перекусишь? — с ходу интересуется он.

— Нет, спасибо. Я не голоден, — деликатно отказываюсь и усаживаюсь на стул, Ефимыч садится напротив.

— Ну, про меня ты, наверное, знаешь, если пришёл. Ты ведь не к Лешему заскочил, правильно?

— Правильно. Я только сегодня узнал.

— А меня только сегодня и выпустили.

— Мне говорили — к вам врача вызывали.

— Ой! — отмахнулся профессор. — Это долгая история! Давай потом, как нибудь! У вас-то как дела? Устроились?

— Да, нормально всё.

— Чего-то, по тону, кажется мне, что не всё так уж и нормально, — уловил минорные нотки в моём голосе проницательный старик.

— Да… — отмахнулся уже я. — Ерунда.

— Да, ну? — хитро глянул на меня Ефимыч. — Меня так просто не проведёшь! — погрозил он пальцем. — Чувствую — женщина?

— Как догадались?

— Молодой человек, — снисходительно покачивает он седою головой, — я достаточно на этом свете пожил, чтобы видеть такие вещи с первого взгляда. Чего? Не срастается? Или натворил чего?

— Честно? — вдруг решаю вывалить всё накопившееся разочарование.

— Ну, конечно! — даёт карт-бланш профессор.

— Не срасталось. Тупил, потому что. А потом, на её глазах чуть другую не трахнул! — выдохнул я. — Это в общих чертах.

— Хм… — даже не хмыкнул, а крякнул он от неожиданной информации. — Вы превзошли мои ожидания. Браво! Хотя, конечно, — с запозданием осёкся он, — всё печально. Что делать думаешь?

— А чего тут поделаешь? Всё! Кончилось, так и не начавшись. Финиш…

— Знаешь что, Игорь — финиш обычно там, где ты сам его обозначишь. Может, рано ты руки опустил? Попробуй — поговори с ней.

— Поговорить? Да она со мной и разговаривать не будет!

— Если не будет — значит ты ей небезразличен! А это тоже результат. Попробуй, что тебе стоит?

— Не знаю…

— Ну, а почему нет? Знаешь, о неиспользованных возможностях обычно жалеют гораздо больше, чем о неудачных попытках…

— Знаю… — согласно покачиваю своей глупой головой. — Хорошо знаю. Наверное, лучше, чем хотел бы…

— Игорь, — вдруг, очень серьёзно заговорил профессор, — ты ведь знаешь, в чём меня обвиняли?

— Бред какой-то…

— Нет, — покачал он головой. — Не бред. Это правда.

Я хотел было возразить, но увидев глаза старика, в которых была, одновременно, и боль и холодный металл, я лишь прикрыл рот, уставшись на собеседника.

— Игорь, — продолжил профессор, — я действительно убил этих студентов. Но, это были не люди — это мрази, которых породила безнаказанность. Я не жалею… Правда, не жалею. Иногда мне кажется — право на жизнь надо доказывать.

— Если не секрет, — наконец собрался я с духом, — за что?

— Жена, — пожал плечами старик. — Она работала в нашем университете, только на другой кафедре. Эти уроды довели её до сердечного приступа… Я ничего не смог поделать, чтобы этого не допустить. Точнее — я не знал, что именно нужно делать. Теперь знаю, но поздно… Я смог лишь попытаться успокоить своё сердце.

— Ну, и как?

— Никак. Половина сердца всё равно умерла вместе с ней… А вторая, хм… — чуть усмехнулся профессор, — скажем так, она не тяготеет от греха. Сделать мир чище — это не грех. Весь мой грех в истории…

— Истории?

— Да, в этой книжице, — похлопал он себя по внутреннему карману, в котором неизменно лежала его рукопись. — Здесь моя личная история, начиная от того дня, когда умерла половина моего сердца и заканчивая тем, как умерли эти восемь ублюдков. А ещё, здесь размышления — почему в нашей стране могли родится такие маргиналы, и почему они могли учиться в Федеральном университете — а это уже история нашей страны…

— Я в шоке… — признался я.

— Да, понимаю, — покачал головой профессор, — но, я вижу, ты меня не осуждаешь. А знаешь почему? — я лишь отрицательно повертел головой. — Потому, что ты знаешь, что я прав. А еще, потому, что твоё сердце тоже начинает умирать. Ступай к ней. В твоём случае, всё ещё впереди. Вы ведь живы, оба…

Третья сигарета пошла… Уже дурно становится. Будь это обычные сигареты, которыми травят табачные конгломераты весь цивилизованный мир, мой организм справился бы с никотиновым ударом на «раз-два». Но у меня между пальцами зажата маленькая сигарка от Табакерки, а это реальная мини-бомба, дающая столь ощутимое насыщение, всем тем, от чего балдеют курильщики, вроде меня, что даже одной, иной раз хватает для передозировки. А сейчас уже третья… Я снова в нерешительности — выбросить выкуренную на треть сигарку или всё же докурить, рискуя вырвать прямо у двора производителя сих маленьких табачных чудес?

Нерешительность… Ровно, как и всю дорогу сюда. Я шёл столь долго, что мне порой казалось — ноги, трижды шагая вперёд, потом делают, как минимум, два шага назад. От дома Лешего до жилища Табакерки и, соответственно, Кристины, я брёл очень медленно, погружённый в сомнения и собственные надуманные противоречия. Что говорить? Как? А уместно ли? Вопросов мой путь, с одного конца станицы в другой, породил гораздо больше, чем ответов.

Наконец, пальцы сами расслабляются и выпускают из своего зажима тлеющий коричневый цилиндрик. Поднимаюсь с корточек, слегка пошатывает. Преодолеваю несколько метров вдоль невысокого заборчика, вхожу во всегда открытую калитку. С каждым шагом к крыльцу, по усыпанной жужалкой пешеходной дорожке, волнение нарастает. Кажется, сами органы в моей брюшине начинают вибрировать, от чего становится неуютно, почти противно. Ступаю на крыльцо, костяшки несильно, но звонко ударяются в дверь. Как и в первый раз меня гипнотизируют кольца, идущие прибойными волнами по вскрытому лаком дереву.

Почему-то в мысли врывается море. Я был там всего один раз, в детстве. Помню, обжигающие мальчишеские пяточки, облизанные волнами, округлые камни. Помню такую же детвору, резвящуюся на мелководье. Помню море, кажущееся бескрайним. Море, в котором уже не будут плескаться дети, заплывать на глубину взрослые, доставая со дна причудливые ракушки, которые остаются как воспоминания о тёплых и ласковых днях на побережье. Море, которое мы потеряли…

Наконец, дверь распахивается и мысли, с большим, чем это позволительно, запозданием, возвращаются к реальности.

— О! — деловито восклицает распахнувшая дверь Кристина. — Закончил «работать»? — ядовито выделяет она последнее слово.

— Закончил, — послушно киваю. — Знаешь…

— Пап! — не давая мне договорить, призывно кричит через плечо.

— Чего ты орёшь?

— Папу зову. Ты же к нему, правильно?

— Нет. К тебе.

— Чего это? — деловито скрещивает она руки, подпирая свои небольшие упругие груди.

— Поговорить хотел, — пожимаю плечами, инстинктивно скрашивая взгляд ниже тоненькой шеи.

— И о чём же нам с тобой говорить?

— Ну, раньше находилось о чём…

— Ну, то раньше.

— А что изменилось?

— Ничего не изменилось! Папа! — снова зовёт отца, однако, уже не так громко, как в первый раз.

— Да, погоди ты! — начинает нарастать во мне раздражение. — Чего ты разоралась?! — позволяю себе чуть прикрикнуть на молодую стервозину.

Именно так я обозначил для себя, в данной ситуации, Кристину, которую, ещё пару минут назад, считал прекрасным созданием, если и не без недостатков, то лишь с такими, кои только добавляют свою, чуть приторную, но, несомненно, пикантную «изюминку».

— Я поговорить хочу, без воплей этих!

— А я, может, не хочу! — отчеканила она каждое слово.

— Да? — повышаю тон.

— Да! — повышает следом.

— Ну и хрен с тобой! — бросаю в сердцах.

— С тобой! — огрызается она. — И с шалавой той!

— Так вот в чём дело?

— В чём? — моментально «включает» дурочку.

— В шалаве. Тьфу! В Жанне, то есть!

— «Жанне, то есть»! — пытается кривляться Кристина. — Ты гляди — защищает!

— Никого я не защищаю! Я просто…

— Ой! — перебивает она, вскидывая вверх узенькую ладошку. — Ради Бога, избавь меня от этого! Идите — зажимайтесь, прячьтесь, трахайтесь — только меня в покое оставьте!

— Ты, что — ревнуешь?

— Я?! — театрально выпучила она свои карие глазки, на которых уже просматривался влажный блеск. — Боже упаси! Всё! Отвали от меня! Пап! К тебе пришли!

Её голос… В нём чувствуются особые вибрации. Их ни с чем не перепутаешь. Они такие знакомые, наверное, каждому мужчине, который хоть раз доводил женщину до слёз.

— Кристина! — цепко хватаю за руку девушку, уже наполовину отвернувшуюся от меня и собравшуюся скрыться в глубине отцовского дома.

— Пусти! — шепчет она, но я лишь резко дергаю её руку на себя и хрупкое тельце, повинуясь инерции следует за ней. — Пусти! — пищит она и утыкается лицом мне в грудь. Кожа начинает чувствовать влагу, пропитывающую тонкую ткань футболки.

— Кристина, — шепчу почти в ушко, — ты мне очень нравишься. Прости меня.

— Иди ты! — слышится хлюпанье.

— Пойду, пойду… — стараюсь говорить как можно мягче, при этом нежно поглаживая её мягкие волосы. — А лучше — пойдём вместе, а? Прогуляемся, хорошо? А то, Миша увидит, что ты плачешь — что подумает? Пойдём?

Вместо слов чувствую неуверенное, но утвердительное покачивание, бодающей мою грудь, головы.

— Чего ты верещишь? — доносится, откуда-то из дальней комнаты, скорее всего уборной, недовольный голос Табакерки.

— Миш, это я! — выкрикиваю как можно непринуждённее и, стараясь поглубже спрятать свои настоящие эмоции. — Мы с Кристиной прогуляемся? На берег сходим…

— Да, можете даже не возвращаться! — буркнул тот, наверное, как ему казалось, про себя, но я услышал и это меня, довольно-таки, развеселило. Кристина тоже как-то «мокро» хохотнула, там, внизу.

— Чего? — нарочно переспрашиваю, едва сдерживая смех.

— Валите, говорю! — уже в голос отвечает Табакерка и хлопает дверью, из-за которой продолжает глухо раздаваться недовольное бурчание.

Кристина, опять весело, но опять «мокро» хихикает и поднимает на меня заплаканные глаза.

— Ну, что? — стараюсь вытереть большими пальцами рук солёную влагу, но только размазываю её по скулам. — Пойдём? — девушка послушно кивает, и её пальчики пытаются обхватить мою ладонь.

Так вот такие они, оказывается, звёзды. Возможно, им и не плевать на нас? Может, они сходятся так, а не иначе, потому, что иные обстоятельства слишком тепличные, чтобы начать шевелиться? Хотя, наверное, нет. Скорее всего, они просто спускают нам своё небесное полотно, на котором мы уже сами пишем свои судьбы. И тут — как с художниками. Есть хорошие и плохие… А есть ли? Ведь, в искусстве нет объективных критериев! Наверное, в этом жанре царит вкусовщина. Картины судеб могут быть оценены широкой публикой, но быть нелюбимы своими авторами… Так бывает. Даже чаще чем хотелось бы… Но моя картина ещё не написана. Пока это только набросок. Не знаю, как досточтимой публике, но мне он начинает нравиться…

Просто лежать и смотреть в небо — по всем логическим канонам — несусветная глупость. Но, как я понял только сейчас, если кто-то смотрит в него так же как и ты, таким же нелогичным взглядом, то праздность преображается в новый смысл, который очень трудно описать словами. Да, наверное, и невозможно. Равно, как и невозможно описать словами такое редкое и, почти всегда ускользающее от нас, ощущение, как счастье… А сейчас, смотря в небо, мне кажется, что я наслаждаюсь его тёплым, ровным дыханием…

— О чём думаешь? — шелестит летней задорной листвой голосок Кристины, уютно уложившей свою головку на моём плече.

— Не знаю, — признаюсь почти честно, ведь я действительно не знаю, о чём именно думаю.

Вроде бы, обо всём и, в тоже время, ни от чём. Не могу же я сказать, что думаю о природе счастья? Ведь, вслух об этом говорить не стоит. Можно спугнуть…

— А я о небе! — заявляет она. — Как думаешь, какое оно на вкус — небо?

— На вкус? — удивляюсь её ребячеству. — Ну, наверно, такое же, как и весь остальной воздух.

— Какой ты скучный! — слегка щипает она своими коготками. — Ты, наверное, и не мечтаешь вовсе… Так ведь? — подбивает к нахлынувшему на неё детско-романтическо-мечтательному настрою.

— Ну, почему же, — пытаюсь реабилитироваться, провожу кончиками пальцев по волосам, таким мягким, таким любимым. — Мечтаю. Только о земном.

— О земном? Не скучно?

— Нет. В самый раз.

— А о чём?

— А вот — не скажу! — упираюсь кончиком пальца в кончик её носа, словно давлю на маленькую мягкую кнопочку, и палец сразу же оказывается сдавлен остренькими резцовыми зубками. — Ай! — жалуюсь на боль и в качестве компенсации получаю «лечебный поцелуй» пострадавшей плоти.

— А о чём ты мечтал в детстве? — скребёт она ноготком майку, будто пытается докопаться до того, что сокрыто там, под покровом ткани.

— А вот в детстве, как раз, мечтал о небесах, других мирах, волшебстве… Я был фантазёром! Мне нравилось представлять себя волшебником, например. Глупо, да?

— Почему? — картинно возмущается Кристина, слегка приподняв головку.

— Я вот и сейчас о волшебстве мечтаю…

— И что бы ты сделала, будь ты волшебницей?

— А вот теперь — я не скажу! — заявила она и показала мне кончик розового язычка.

— Почему? — начал допытываться теперь уже я.

— По кочану! Не сбудется.

— А-а! Вон оно, что! Ну, тогда — да, — с видом самой серьёзности, соглашаюсь с аргументом.

— Опять издеваешься?! — чуть взвизгивает и нависает надо мной, роняя тёмные пряди мне на лицо.

— Никак нет, товарищ генерал! — рапортую, опять же, с видом самой серьёзности. — Разрешит… — но договорить не успеваю. Конец фразы утопает в нежном и таком беззаботном поцелуе.

Может это и есть то самое волшебство, о котором я мечтал в детстве? И, может, возможно, хотя бы робко надеяться, что это та самая магия, о которой она мечтает сейчас? Хотя… вряд ли. Всё не бывает слишком хорошо. Или бывает, но недолго. А может все неприятности, уготованные на мой век, уже случились и впереди то, о чём, всё-таки, можно мечтать, не боясь сглазить? Слишком много вопросов. Слишком много…

— Слушай, — наконец отпрянув от моих губ, неожиданно серьёзно заговорила Кристина, — пошли к тебе?

— Тебе здесь плохо? — удивился я, ведь это место — наше любимое.

Небольшой береговой выступ, подмытый снизу, немного нависающий над речкой. От посторонних глаз со стороны станицы укрывают деревья, а по другую сторону реки никто не ходит. К тому же, место это располагается недалеко, как от Кристининого дома, так и от моего — почти посередине. Потому, здесь мы бывали часто и подолгу.

— Хорошо, — театрально развела она руками, подставив ладони небу, — только дождь начинается!

Я прислушался. И вправду! Слышится негромкий редкий шорох — по листве начинают барабанить первые капли. Кристина набрасывает лёгкую кофточку, я натягиваю свои бессменные ботинки и мы, сначала спешно идём, но, по мере того, как дождик усиливается, набираем темп и, в конце концов, переходим на бег. Залетаем ко мне домой уже тогда, когда накрапывание уже переросло в полноценный ливень, который во всю вбивал в землю летнюю пыль, наметенную с окрестных иссушенных полей, дававших некогда богатый урожай, а ныне заброшенных и сначала поросших сорной травой, а потом утративших и её. Лишь небольшие участки обрабатываемые жителями Старого поселения напоминали о том, как могло и должно было бы быть.

— Промокли? — увидев нас в прихожей, формальничает отец.

— Здравствуйте, Сан Саныч, — звонким голоском отзывается Кристина, стаскивающая промокшие тряпочные туфельки, носочком в пяточку. — Как видите! Вот зарядил как!

— Да, — покосился он в окно. — Ну, хоть пыль прибьёт…

Он на секунду задумался, ещё раз посмотрел в окно, отставил пышущую паром чашку на тумбочку, молодецки хлопнул себя по коленям и поднялся с кресла.

— Ладно, — возвестил он, скорее в пространство, чем нам, — дождь не дождь, а идти надо!

— Куда это? — скептически кошусь на него, стягивая промокшую насквозь футболку.

— Куда-куда… На Кудыкину гору! — шуточно гаркнул он на меня, жестом попросил посторониться, быстро впрыгнул в свои сапоги, припасённые как раз на случай непогоды, распахнул входную дверь. — К Жанне я обещал зайти, на чай! — пояснил он и вышел в дождь.

— На чай? В такую дождяру? — как-то потерянно бурчу себе под нос.

— Дурачок, — шепчет в самое ухо Кристина, обнимая сзади.

— Кто, батя?

— Ты дурачок! — говорит она уже чуть громче и игриво кусает за мочку.

— Чего это?

— Того. Он, просто нас оставить вдвоём решил…

— Зря он, — подмечаю несколько виновато. — Всё-таки дождь такой…

— Ну, это он так решил. А нам нельзя его расстраивать! — чуть повернула она меня в сторону моей спальни. — Папа плохого не посоветует! — чуть кряхтя проговорила она и подтолкнула меня вперёд.

— Ну, только ради папы! — весело бросил я через плечо, извернулся, подхватил её на руки. Кристина слегка взвизгнула и обхватила мою шею своими тонкими ручками.

— Хорошо, — согласилась она. — Я тоже — «только ради папы»!

Надо сказать, в отличие от личной жизни, на трудовом поприще успехи у меня были сомнительные. Конечно, лишь в разрезе моей нынешней жизни, здесь, в Старом поселении. Если бы я имел подобные результаты там, в городе, из которого благополучно сбежал, то мною должны были бы гордиться, как я сам, так и мои родные и близкие. Всё дело в том, что первого августа прошли, так называемые выборы в совет станицы. Хотя, как выборы…

Совет станицы представляет собой нечто вроде администрации, только своего рода чиновников, не назначают, а выдвигают сами жители. По одному от каждых десяти домов. Получается нечто на вроде кандидатов, а потом и депутатов от избирательных округов. Всего в совете было 34 человека. Теперь, поскольку заселённых домов стало больше, так как за последние месяцы в станицу приехали новые поселенцы, в том числе и мы, членов совета стало 35. И, как ни странно, одним из них, был избран и я.

Безусловно, я не был самым авторитетным жителем на нашем «десятидомовом избирательном пятачке». Наиболее уважаемым считался Фёдор Ильич, занимающийся выделкой кожи. Однако, по традиции, никто не имел права занимать место в совете два полугодовых срока подряд. И потому, Фёдору Ильичу воспрещалось. А из остальных, были в основном женщины, которые предпочитали ограждать себя от управленческих и сопутствующих полемических ненужностей, дети, да совсем уж легкомысленные мужчины в количестве трёх человек.

В итоге, остался наш дом и три кандидатуры — моя, Серёгина и, соответственно, Сан Саныча. По логике вещей, в совет должен был идти отец, как самый мудрый и опытный. Изначально его-то и хотели делегировать. Однако, он от почетной обязанности отмахнулся, словно от назойливой мухи, Серёга тоже не изъявил особого желания брать на себя такое бремя. Хотя, выразился он, конечно, гораздо проще, сказав: «Да, на хрен оно мне надо?» Вот и получилось так, что попробовать себя в роли одного из членов совета пришлось мне. Почётно, скажите? Может быть, может быть… Тем более, в так называемом, цивилизованном обществе. Но, здесь это была отнюдь не привилегия, а напротив — обязанность, связанная со многими неудобствами. Например, в отличие от городов, здесь власть не освобождала от работы, а была, как бы, в довесок.

Проще говоря, мне приходилось работать три дня в неделю, точно также как и раньше, и плюс к этому думать о судьбе станицы в перспективе. Принимать определённые решения, курировать определённые отрасли, следить, чтобы необходимые для всеобщего выживания работы выполнялись, варьировать количество человек должных делать то или иное. В общем, когда я понял, с чем столкнулся — впору было процитировать Серёгу, возопив во весь голос: «На хрен мне оно надо?!», но было уже поздно. Став советником, я осознал, что совсем не готов нести ответственность за кого-то кроме себя, но другого выхода, кроме как научиться этому, у меня, по большому счёту, не было и нет до сих пор. А потому — учусь. Уже две недели как…

Вот и сейчас, собравшись за тем самым столом, где меня впервые представили местному сообществу, мне, благо не одному, а коллегиально, пришлось пройтись по всей повестке относительно следующей недели. Большинство советников уже занимали данные посты, однако, имелись новенькие и кроме меня. Всего трое. Одного из них я очень рад видеть среди присутствующих. Этот кто-то — дорогой моему и, как выяснилось, не только моему сердцу, Спиридон Ривман. Спиридон стал очень уважаемым станичником почти сразу. Сначала, благодаря россказням о его великодушии, от тех, кто когда-то нашёл приют в его бараке, а потом и подтвердив его, за время своего проживания в согласии с местными жителями.

Второго человека я тоже знаю и знаю хорошо. Но, как к нему относиться в данном конкретном случае — пока не совсем понимаю. Как к потенциальному родственнику или просто, как к коллеге. Это «Табакерка». Точнее Михаил Юрьевич Санин, но смысла это не меняет.

Третий советник без надлежащего опыта — человек, появившийся в станице вскоре после того, как здесь обосновались мы сами. Зовут человека Яша. Ему как раз стукнуло 50. Страдает излишней полнотой, как следствие, одышкой, а также скоротечной потерей волос, кою пытается скрыть вечным приёмом всех начинающих лысеть мужчин, под названием «зачёс». Как по мне, соображения, по которым соседи выдвинули его на этот пост — совсем неясные.

Яша — человек малоприятный. Жадный, ленивый, пронырливый, в общем — жид, в самом, что ни есть, ругательном понимании этого, не совсем толерантного, определения. В том, что в шутках про евреев есть-таки доля правды, я понял, познакомившись именно с Яшей. Если взять Спиридона, который тоже еврей, но готов помочь всем и каждому, то от Яши, как говорится, «зимой снега не допросишься». Переселившись в Старое поселение, он, поначалу, отказывался даже понимать сам принцип того, что люди здесь должны работать бесплатно. И ему было совершенно неважно, что какие-то пятнадцать часов потраченного на общественных работах времени, дают право пользоваться всеми здешними благами. Его жидовская душонка не принимала ценностей, не обременённых монетизацией. Потому он, по первой, интенсивно делал запасы, сгребая всё нужное и ненужное с полок магазина, чтобы, не дай Бог, тот, кто работал меньше или на менее сложной работе, не унёс домой больше него. В общем, я никогда не переваривал данного типа и сейчас оказался весьма расстроен тем обстоятельством, что мне придётся видеться с ним, как минимум раз в неделю.

Зато радует, что в совет вернулся Леший. Последние семь лет он ежегодно выдвигается своими соседями как их представитель. И, главное, что за всем этим сборищем такой разномастной публики, уполномоченной принимать жизненно важные решения, приглядывает бессменный староста Иван Иваныч, который, к слову, тоже должен избираться. Но на это уже лет десять назад все плюнули, поскольку всё равно каждый год станица почти единогласно выбирала именно его. Сейчас время на это уже не тратят. Станичники лишь условились, что если Иваныч перестанет их устраивать как староста — они выберут нового. Однако никто об этом никогда даже не заикался.

Староста имеет определённые полномочия, но, по большому счёту, выполняет представительские функции. Ведёт переговоры с главами других поселений, периодически берёт под контроль те или иные вопросы внутристаничного характера. В общем, Иваныч был и остаётся честью и совестью местного строя, в справедливости решений и бескорыстности мотивов которого уже давно никто не сомневается.

Остальных же я знал, не сказать чтобы, постольку поскольку, но и не очень хорошо. Безусловно, с авторитетными станичниками я был знаком, в основном пересекался по работе. Но дружбу я, всё-таки, водил, либо со старыми знакомыми, либо с теми, с кем меня свела судьба в первые дни, когда ещё только свыкался со своей новой жизнью.

— Так, — удовлетворённо положил ладони на столешницу Иваныч, — ну, вроде всё? — скорее утвердительно, нежели вопросительно говорит он, окидывая взглядом присутствующих, после того, как последний вопрос был решён.

— Можно ли выступить вне повестки? — подаёт голос Яша Будницкий, и я не без радости вижу, что у меня достаточно единомышленников — примерно треть собравшихся мученически подкатывают глаза.

— А надо ли? — вроде бы про себя, но так, чтобы слышали и другие, спрашивает Леший, и по столу проносится волна приглушённых смешков.

— Ну, валяй! — откидывается на спинку стула Иваныч, в ожидании долгого повествования.

— Спасибо, — слегка склонил голову Яша и одарил Лешего мстительным взглядом. — Вопрос, который я хочу поднять, может показаться простым, но он затрагивает основной столп нашего станичного общества — справедливость.

— Да? — тягуче вопрошает Иваныч, сдерживая улыбку.

— Да, Иван Иваныч! — делая вид, что не замечает издёвки, продолжает Будницкий. — Я хочу сказать, что члены этого совета делают для станицы больше, чем кто-либо другой! И при всём при этом, не освобождаются от основной работы. Хочу заметить, даже в Государственной Думе…

— Яша, — устало перебивает его Леший, — иди в жопу!

— Это, конечно, не дипломатично, — вновь берёт слово станичный староста и чуть смущённо, на какую-то долю секунды, опускает глаза, — но, всё же, поддерживаю предыдущего оратора! Кто ещё поддерживает?

Больше никто Яшу не посылал, все просто подняли руки. На том, моё первое заседание было окончено и, надо сказать, вся эта политика начинала мне нравится. Главное, чтобы Яша был рядом…

Хорошо, когда есть тот с кем можно поделиться своей радостью. Раньше у меня для этой цели был лишь один человек — Серёга. Когда со мною случалось что-то позитивное и необычайное — я всегда делиться этим именно с ним. Правда, делился не сразу. Я заходил к нему в кабинет, делал некую затравочку, недоговаривая основных моментов, дабы подогреть интерес к теме, а уже вечером, за бутылкой чего-нибудь горячительного, выкладывал всё, уже, как на духу. А ещё хорошо, когда есть человек, которому можно поведать о своих горестях. Таким человеком для меня был, опять же мой друг детства. Правда, в случае с неприятными известиями, я рассказывал всё сразу, а уже вечером, в полутёмном прокуренном помещении какого-нибудь бара, за липким столиком, тема, как следует, муссировалась. Причём, от количества выпитого напрямую зависела оценка тех или иных обстоятельств и выводы, которые при данной ситуации следует для себя вынести.

Иногда, что в одном, что в другом случае, таким человеком для меня становился отец. Однако, с ним, почему-то, мне было некомфортно говорить на сто процентов откровенно, а потому, по-настоящему я изливал душу, только тогда, когда ещё перед поездкой к нему как следует накачивался спиртным. Плюс — прихватывал определённое количество с собой, чтобы поддерживать необходимое для задушевной беседы состояние.

Выговорится, особенно когда тебя что-то гложет — сродни уколу сильнейшего обезболивающего, задыхающемуся от страданий человеку. Ведь, если вовремя не выплеснуть копящиеся и утрамбовывающиеся друг к дружке эмоции и смурные размышления, они, в конце концов, могут просто разорвать исстрадавшийся мозг изнутри, подобно тому, как газовый баллон взрывается от избыточного внутреннего давления. Именно для того, чтобы предотвратить взрыв, во всех полых замкнутых системах есть специальные клапаны. Раньше у моей системы их было два. Одним я пользовался чаще, другим реже. Теперь у меня появился ещё один, готовый работать на благо моего душевного спокойствия, всегда, когда это необходимо.

Впрочем, я для Кристины, был точно таким же человеком, с которым можно без смущения поделиться всем. И горем, и радостью, и, что временами было прискорбно, девчачьими сплетнями, коих небольшая станица, в семьсот с небольшим жителей, порождала превеликое множество. Как человек, отчасти, культурный, я пропускал даму вперёд и сначала выслушивал, как правило, бредовое щебетание, которое, впрочем, из её уст зачало необычайно мило, а уже потом делился своими новостями. Но сейчас только полдесятого и, как мне кажется, Кристина ещё не успела наслушаться всяких «интересностей», а потому, я рассчитываю первым поделиться своим впечатлениями от сегодняшнего заседания. Особенно, про Яшу рассказать хочется. Понимаю — злорадствовать нехорошо, но, чёрт побери, так приятно…

Вот уж и показалось здание ДК и неприметный спуск в подвальчик в правом торце с вывеской «Парикмахерская», возвещающей от том, что в подвале не только трубы и вентили. Быстро смеряю оставшееся расстояние, спускаюсь вниз и сразу же, войдя в освещённое яркими лампами помещение, победно потрясаю небольшим пакетом. Лицо скучающей без дела Кристины озаряет нежная и немного сонная улыбка.

— Что там? — кивает на бумажный пакет.

— Угадай по запаху, — чуть кокетничаю, но, впрочем, без лишних проволочек кладу свёрток на небольшую тумбочку, скрывающей цирюльничью взячину.

— Бутер? — заговорщически прищуривается Кристина.

— Лучше!

Я часто захожу к ней на работу с утра, иногда днём. Кристина трудится в парикмахерской по два дня в неделю. Ещё один день работает, где придётся, точнее, где это нужно. Пару раз мы с ней пересекались, то на уборке территории, то помогая нашим фермерам с уборкой урожая. Но это было, скорее по случайности, просто потому, что иные вакансии, на тот или иной день, были уже застолблены за другими станичниками. Дело в том, что Кристине нравились работы, к которым у меня не было никакой тяги. Например, что-то убирать, чистить, мыть. Меня всё это не вдохновляет. А потому, я, пару раз составив ей компанию, понял, что разлуку в пять часов я, как-нибудь, переживу…

Гораздо лучше, либо до, либо после работы, зайти, вот так, просто навестить и принести небольшой подарочек. Кристина почти никогда не завтракала, а потому я приноровился заносить небольшие перекусы. Ей это нравится, да и мне приятно… А почему нет? Любовь имеет много форм… Думаю, такое вот «подкармливание» — не самое дурное её проявление, по крайней мере, если смотреть через призму практичности.

— Так, что ты там притащил? — чуть отталкивает она меня, весело порхает к тумбочке и разворачивает свёрток. — Блины? — спрашивает, немного разорвав бумагу и понюхав содержимое.

— Омлет. Вчера батя травы такие пряные притащил. С омлетом — самое то. Попробуй!

— Не. Сейчас не хочу. Попозже. Может сам? Мне два — много, — на ощупь определила она, что в пакете не один, а пара рулетиков омлета и призывно протянула мне свёрток.

— Ну… — замялся я.

— Баранки гну! — перекривила она. — Давай, ешь. Говорю же — много мне будет.

— Ну, если вы настаиваете… — как бы нехотя принимаю свёрток и начинаю аккуратно расширять уже сделанный Кристиной надрыв.

— Ой-ой! — усмехается она. — Прямо, услугу оказал! Жуй, давай! Тебе ещё работать. Как собрание, кстати?

— А? А-а, да, — совсем забыл о том, чем хотел поделиться. — Яша сегодня был вне всяких похвал!

— Хмырь этот? — вдруг раздался из двери голос нежданного третьего участника дискуссии.

Это оказался Лёша — парень ставший сиротой, как я считаю, именно по моей вине, а потому, при встрече с ним я всегда испытывал некую внутреннюю неловкость, хоть и не показывал виду.

— Лёша, привет! — машу ему рукой с омлетовым рулетиком. — Чего забыл?

— А как ты думаешь? — потрепал он себя за косматую шевелюру. — Привет, Кристин!

Кристина же, в ответ, кивнула на удобное кресло, в котором, с её помощью заросшие дикари превращаются во, вполне себе, джентльменов. Лёша, без лишних слов водрузился на место и всем своим видом показал, что полностью готов к физическому преображению. Девушка укрыла своего «препарируемого» специальным фартуком, оставив торчать лишь голову, прищурилась, чуть зарылась пальчиками в Лёшину шевелюру, чтобы понять насколько волос жёсткий и как с ним следует работать.

— Кристь, извини, что отвлекаю, — решаю потревожить её, пока она ещё не погрузилась в процесс, — водичка есть, запить?

— Не, — отрицательно качает головой. — Нету. В ДК сходи, набери. И мне, как раз, принеси. Или в магазин.

— В магазин — далеко, — скривился я, хотя был он метрах в ста, не дальше. — В это набрать? — киваю на пустую полуторалитровую бутыль, стоящую на угловой тумбе и прижатую Кристининой сумочкой к стенке.

— Ага, — безучастно кивает, даже не посмотрев в сторону объекта, коего касался вопрос.

— «Ага», — карикатурно повторяю за ней, запихиваю в рот остатки омлета и, взяв пустую тару, покидаю парикмахерский подвальчик.

Резервуары с водой, в виде округлых алюминиевых баков на сто литров, с расположенным в нижней части краником, в Старом поселении были во всех станичных учреждениях, так называемого, общего пользования. Как правило, они вешались прямо на стену, цепляясь специальными приваренными крючками за намертво вбитые в кладку металлические скобы, и располагались прямо у входа, дабы каждый мог, при надобности, утолить жажду, не рыская по всему помещению. Вода в таких баках была очищенная на специальной установке, собранной местным «Кулибиным», который, в принципе, был автором практически всех здешних технологических систем.

Забор нужного количества воды, вместе с дорогой в ДК и обратно в парикмахерскую, занял не больше двух минут. Однако, вернувшись, я обнаружил, что народу в подвальчике прибавилось. Лёша всё так же сидит в крутящемся кресле укрытый фартуком, Кристина подле него, а по обе стороны от неё двое незнакомцев. Оба — примерно мои ровесники. Один, такой же коротко стриженный как и я, только с густой чёрной бородой, длина которой сильно превосходит длину растительности на голове. Шею опоясывает толстая серебряная цепь, чуть полноватый торс обтягивает чёрная футболка, на ногах синие джинсы и чёрные пыльные кроссовки. Второй, предпочёл отдать приоритет волосам на голове, дав им волю расти пока растут и убрав назад в аккуратный хвостик, очевидно, чтобы не мешали. Щёки незнакомца «номер два» не в пример «первому» были тщательно выбриты. В остальном вид был совершенно идентичен товарищу. Такая же тёмная майка, облегающая небольшое пузико, такие же джинсы и покрытые дорожной пылью кроссовки.

— А как думаешь, что с этим можно сделать? — сипит «первый», глядясь в зеркало через плечо Кристины и почёсывая свою трёхмиллиметровую растительность.

— Отрастить! — нервно бросает Кристина и пытается продолжить стричь Лёшу.

— Да, что ты копошишься там? — толкает голову парня «второй». — Ему и так хорошо! Обработай-ка лучше нас. Ты, кстати интимные стрижки делаешь? А?

— Делает-делает! — подхватил «первый». — Посмотри, как глазки загорелись! Глазки-то блядские!

— Эй! — выкрикиваю прямо с порога, наконец отмахнувшись от пелены негодования, накрывшей меня. — Вы не охренели?!

— О? А это ещё, что такое? — скривился «первый».

— Ещё один лохматый обкорнаться прискакал, — участливое пояснил «первому» «второй». — Иди отсюда, чушок! Занято!

— Валите-ка сами, пока ветер без камней! — ели сдерживаю накатывающую волнами ярость.

— Ты чё так базаришь, чухан, бля?! — огрызается «второй». — Ты кто вообще такой, тут?

— Я — член совета. А вот вы кто такие? — держу себя в руках из последних сил.

— А-а, — с важностью в голосе протягивает «второй», — ну если член, то всё понятно!

— Член, — криво усмехнулся «первый», — к шмоньке пришёл!

Лёша пытается вскочить, но «первый» грубо толкает его, буквально вдавливая парня в кресло. Кристина инстинктивно отпрыгивает в угол, сжав в кулачонке, так и не коснувшиеся сегодня человеческих волос, ножницы. Всё! Это точка невозврата. Делаю шаг вперёд, второй, третий…

— Ты чего сорвался, чушок, бля? — надменно бросает мне «второй». — Ты недопо…

Он не успевает закончить. Мой лоб вминает хрящи его носа в череп. Отшатывается, и я придаю его телу дополнительное ускорение резким ударом в скулу. Обрюзгшая туша врезается в стену, снося полки, заставленные различными баночками и флакончиками — бессменными спутниками цирюльников. Налетаю снова, снова два удара. Туша сползает на землю. Слева слышу короткий шляпок и взвизг. Оборачиваюсь и вижу, как тоненькое тельце Кристины отлетает в угол с запрокинутой головой, а «первый» отшвыривает в сторону окровавленные на концах ножницы.

— Ах ты сука! — вырывается у меня с хрипом и я бросаюсь уже на него.

Но, теперь удача не на моей стороне. Удар приходится в воздух, а противник ловко пригибается и в мою грудную клетку впечатывается здоровенный кулак. В глазах на секунду темнеет. Свет появляется лишь для того, чтобы вновь уступить место тьме после оглушительного удара в висок.

Сквозь звон в ушах пробиваются два громких хлопка. Через секунду ещё два. Пытаюсь встать. Это получается быстрее, чем вернуть себе ясность зрения. Способность навести резкость, понемногу, возвращается моим глазам, и я вижу распластавшегося на полу «первого». На его спине расползаются два мокрых пятна. Верчу головой. Вижу сидящую в углу Кристину. Вопросительно киваю, мол — всё хорошо? Та испуганно трясёт головою. Смотрю влево. Волосатый там же, где я впечатал его в стену, только, в какой-то, неестественной позе. Майка мокрая. Почему? Наконец гляжу прямо перед собой — туда, где только что сидел Лёша. Кресло повалено. Фартук так же на нём, только скособочен. Из под него свисает рука, отягощенная пистолетом, источающим тоненькую струйку дыма. Распластавшиеся тела, мокрые чёрные майки, пистолет… Нет — я был неправ. Точка невозврата была ни одна и не тогда, когда я подумал. Насколько мне помнится, выстрелов было четыре. Многоточие, получается…

В подвальчике парикмахерской тесно и душно от такого количества народу. Здесь, на свежем воздухе, гораздо лучше. А они там толпятся, глазеют, заходят, выходят и смотрят на нас… Чего, спрашивается, смотрят? Может у меня, Кристины или Лёши третий глаз вырос? Или, может, рог? Или, может, нужно было просто извиниться, развернуться и уйти, оставив свою женщину этим отморозкам? Тогда бы не смотрели, не было бы так интересно? Наверное, не так… Вот и здоровяк Леший, с просто крохотным на его фоне Иванычем, поднимаются. Тоже смотрят…

— Так, ты их, говоришь? — уже не в первый раз спрашивает Леший, и я чувствую, как Кристина ещё крепче прижимается к моей груди, а её коготки чуть впиваются в поясницу.

— Я, — отвечаю односложно и максимально кратко.

— Из «Ярыгина» своего?

— Из него.

— А где ствол?

— Да… — почесал я затылок свободной от успокоительного поглаживания Кристининой спины рукой. — Перетрухал, решил выбросить…

— В реку?

— В реку.

— Туда сбегал, — уточняет Иваныч, — и обратно вернулся?

— Ну, так…

— Чего ты херню несёшь? — вполголоса, чтобы не слышали лишние уши, бубнит Леший. — Какая река? Какой ствол? Ты своего «Ярыгина» вообще никогда с собой не носишь! Твой батя — да. Серёга иногда ствол таскает с собой. Но не ты! Я-то знаю.

— Ну, раньше не таскал, а сейчас взял! Чего вы ко мне пристали? — начинаю взаправду терять терпение.

— Да, потому, — сделал как можно более назидательный тон Иваныч, — что брехать не надо. Тем более, старшим. Тем более, не выжившим из ума!

— Это что? — вытянул Леший развёрнутую ладонь, на которой лежало две гильзы.

— Гильзы, — невозмутимо отвечаю, бросив беглый взгляд на металлические стаканчики.

— От «Ярыгина», да? — повышает голос Леший. — Девять-восемнадцать патрон! От «Ярыгина», правильно?

— Ой, ладно, — отмахиваюсь, пытаюсь отвернуться от коренных станичников, но Иваныч крепко, но, вместе с тем, не жёстко берёт меня за плечо, останавливает.

— Сынок, — говорит староста, почти ласковым тоном, — ты сколько тут живёшь — главного не понял. Мы живём по своим законам. Точнее, без них. Ты видел у нас кодекс или ещё что? — я грустно повертел головой. — Вот и не увидишь! Все наши неписанные правила — они близки к нормальной человеческой совести. К тому, что уже давно на сердце нормального человека. Если перед самим собой чист — другие, и их мнение, не так важны. Если ты уважаешь себя — значит, тебя зауважают и другие! А если тебя уважают, значит ты прав! И ты, сейчас делаешь то, что считаешь правильным. Но, не надо. Это глупо выглядит. Тем более, что тому кто грохнул этих уродов нечего стыдится. Правда, Лёша? — повернулся он к парню.

— У тебя же «ПМ»? — вопросительно буркнул Леший.

— ПМ, — признаётся парень.

— А чего вы тут комедию ломаете?

— Не знаю. Игорь сказал — так лучше будет.

— Так, как всё было-то, на самом деле? — чуть притопнул Иваныч.

— Да, так же, почти, как рассказывал раньше. Только конец другой… — начал я, поняв, что премьерный спектакль провалился. — К Кристе приставали, над пацаном издевались. Культурно не разошлись. Ну, я — одного, другой — меня, Лёша, соответственно — другого, ну и первого, вдогонку…

— Боевики, блин, — сплюнул под ноги Леший.

— А чего надо было делать? — взвился я. — Может…

— Да, не «может»! — перебивает меня Иваныч. — По чести всё, по совести… Я знаю этих отморозков. Они к нам уже не в первый раз приезжают патроны на харчи менять… Плохо только, что проблемы теперь будут…

— Может, их просто ранить надо было? — виновато спрашивает Лёша. — Хотя, я об этом и не думал, почему-то. Я, если честно, вообще ни о чём тогда не думал…

— Это бывает. Это нормально, — положил ему руку на плечо Леший. — Только, один хрен — что ранил, что убил. В случае этих типов, по крайней мере.

— Это почему? — искренне удивляюсь отсутствию разницы.

— Потому, — тяжело вздыхает Иваныч. — Они из бригады «Астматика».

— Это кто ещё?

— Да, так, — отмахивается Иваныч, — бандит. Деревню неподалёку держит. По воле географии, нам с ним приходится дела иметь. Но, теперь, думаю, не до дел будет.

— Мстить начнёт?

— Конечно! Это же бандиты. У них так принято, — пожимает плечами староста. — Если за братка не отомстит, то авторитет потеряет, а там и до смены власти недалёко.

— Короче, — положил Леший мне и Лёше на плечи свои лапищи, — вы, конечно, правильно сделали, что этих отморозей пришили. Но, теперь, давайте усиленно думать, как вопрос решать будем. А ещё лучше — думать и автоматы чистить. Чую, без пальбы не обойдётся.

— Жаль… — как бы в пространство прошептал Иваныч.

— Чего жаль? — выждав паузу и не услышав продолжения фразы, спрашивает Леший.

— Жаль, что не припомню такого случая, чтобы ты оказался неправ. Очень жаль…

Насколько я знал, случая, чтобы в один и тот же день совет станицы дважды — ещё не было. Так что, это заседание, участником, а также виновником которого я, отчасти, являюсь, можно назвать историческим.

— Да, правильно всё пацаны сделали! — кричит крепкий седовласый мужик с длинным шрамом через пол лица и с соответствующим прозвищем. — Я этих двух ещё в прошлом месяце в магазине придушить хотел!

— Правильно Шрам говорит! — поддерживает его парень, примерно моих лет по имени Максим и прозвищу, в пору склада характера, Максимус.

— Правильно, то, правильно! — пытается успокоить воинственно настроенных станичников дядя Коля — здешний сапожник. — Только, что делать теперь? Надо же как-то теперь улаживать. Это ведь не собаку случайно задавить!

— Чеботарь дело говорит, — подаёт голос Яша, пытаясь напитать его полемическим задором, но получается фальшиво. — Но нужно понять и решить, кто за это должен отвечать?

— Я, вообще-то, не то имел ввиду! — удивляется Чеботарь, как ловко извратил его мысль Яша.

— Ну и пусть! — как ни в чём не бывало выскальзывает из полемических тисков Яша. — Всё равно — нужно понять, кто за это будет отвечать! Только Лёша. Лёша с Игорем. Или все втроём, с Кристиной вместе!

— Что? — взревел Табакерка. — Ты, что, жидяра, удумал?! Совсем совесть потерял?!

— Давайте не будем переходить на национальности, а тем более личности! — разочарованно качает головой Яша.

— Была бы личность… — скорее про себя подмечает Леший.

— Нет, господа! — непонимающе призывает к вниманию Яша. — Но, ведь, должен же виновный держать ответ? Или, для чего мы все тут собрались?

— Ах ты, гнида! — вскакивает со скамьи Табакерка.

— Вы, Михаил Юрьевич, вообще — лицо, так сказать, заинтересованное! — ядовито подмечает Яша. — Так что, исключительно объективности ради, я бы призвал вас воздержаться от высказывания своих суждений, а также предложений!

— Заинтересованное? — выпучил глаза Табакерка. — А, что? Да — заинтересованное! Я, как отец, заинтересован в том, чтобы мою дочь могли защитить свои же соседи! И, чтобы потом, такие мрази как ты, жидовская твоя рожа, не делали из них козлов отпущения! Иваныч, — оборачивается он на старосту, — можно я этого гада, до кучи, третьим в могилку уложу!

— Нет, ну вы слыхали? — разводит руки в стороны Яша и обводит собравшихся взглядом, в поисках в глазах станичников осуждения последнего высказывания. Однако не найдя его явственных признаков, просто решает продолжить свои доводы. — Вы поймите! За проступок одного, или двух или трёх — не должны отвечать все! А это бандиты! Отвечать придётся, мы же это понимаем…

— Хватит… — глухо раздаётся голос старосты.

— Чего, простите? — не понимает Яша.

— Хватит, Яков, довольно… — поясняет Иваныч и призывает, знаком руки, усесться обратно на место. — Для успокоения твоего, — поясняет он самому Яше и заодно присутствующим, — кто «за» то, чтобы вынести на повестку вопрос «О детальном разборе сегодняшнего происшествия и установления степени вины или невиновности причастных лиц, а так же дачу оценки их действиям, исходя из принципов морали и чести, как мужской, так и женской»? Не слишком сложно, а, Яша? Пойдёт? — глянул он исподлобья на вспотевшего от негодования еврея. — Так, кто «за»?

Яша нерешительно поднял руку, ища за столом идейных сторонников.

— Понятно, — деловито объявляет Иваныч. — Значит «до следующего раза»… А теперь — к насущному. Есть предложения?

— Есть… — негромко отзывается Сприридон, до сих пор молча наблюдавший за перепалкой. — Надо связаться с «Астматиком», рассказать. Я его знаю заочно, пересекались мои знакомые с ним, так сказать. Он тип, хоть и жёсткий, но поговорить с ним можно. Не факт, конечно, что о чём-то договоримся, но все же…

— Спиридон прав, — поддерживает предложение Леший. — По-любому, нужно самим рассказать. Хотя бы из этики, для собственного успокоения.

— Я тоже так думаю, — соглашается староста. — Но, мне, конечно, кажется — разговором всё не кончится. Ладно, — слегка хлопнул он ладонью по столу, — кто «за»?

На этот раз руки подняли все, в том числе и Яша.

— Понятно, — кивнул Иваныч. — Что с телами делать будем?

— Так как это «что»? — удивляется Чеботарь. — Похоронить надо. Люди же всё-таки, хоть и скоты…

— Не надо хоронить! — подаю, наконец, голос и вмиг приковываю к себе взгляды всех членов совета.

— Что, ещё что-то с ними сделать хочешь? — брызжет ядом Яша.

— Рот закрой! — жёстко пресекает его Иваныч. — Поясни, — призывает уже меня.

— Тела отдать этому Астматику нужно. Ну, как жест доброй воли, что ли. Можно их на бойню, в холодильник пока отнести…

— На бойню? Ну, знаете… — вмиг возмутился мясник, чью вотчину я предложил временно превратить в морг.

— Ладно, — чуть смутился и сам Иваныч. — Кто «за»? У мясника не спрашиваю даже…

Вверх поднялись не все руки, но, всё же, большинство, коего оказалось достаточно, чтобы принять, хоть и не однозначное, но какое-никакое решение.

— Так, что, — вновь взял слово староста, — морозим трупы, звоним Астматику?

Совет чуть загудел, но скорее выражая озабоченность, нежели протест.

— Значит — порешали, — хлопнул ладонью о ладонь Иваныч. — Совет! — призвал он напоследок внимание. — Собираемся снова, вечером, в семь. Мне кажется — будет, что обсудить.

Изгои живут общинно и, как правило, компактно. Я не слышал ни об одном поселении, которое бы растягивалось на многие километры, на все стороны света. К тому же, изгои, в принципе, в большинстве своём, люди вне закона. То, что, как правило, закон их, как бы, не замечает, отнюдь не делает людей вроде меня и, теперь уже моих собратьев-станичников, гражданами имеющими право пользоваться общедоступными благами цивилизации. Я говорю о банальных средствах связи. Их в станице имелось немного. Во-первых, и нужды в них особой не было, так как жили все довольно близко друг от друга. Во-вторых, пользование по подставным данным, как правило, было недолговечным и мобильные гарнитуры отключались, как только программа выявляла нестыковки в предоставленной оператору информации, при дистанционном подключении к тому или иному тарифу. Программы безопасности G-net работают быстро, а потому и отключались устройства, приобретённые на нелегальных рынках тоже довольно скоро. Исключения составляли аппараты тех, кто юридически гражданином являлся, но в цивилизованных городах и поселениях не проживал.

Таких изгоев немного, но они, всё же, есть. Есть они и в Старом поселении. Например — Спиридон, чью гарнитуру, не без усилий запихнул в ухо Иваныч и теперь пытался вспомнить имя и фамилию Астматика, у которого, судя по всему, тоже имелась гарнитура, а значит, перед цивилизованным обществом он, по каким-то причинам, чист.

— Он же бандит, причём, прожжённый, как вы говорите… — интересуюсь данным обстоятельством.

— Не мешай! — отмахивается Иваныч, мучимый потугами вспомнить фамилию Астматика, так как, без заданной фамилии устройство предложит выбирать абонента из десятков тысяч Андреев, проживающих в нашем регионе.

— Он для нас бандит, — поясняет Леший. — Он свободно по городам ездит, у него даже карта лимитовая есть!

— Это как? Он же изгой!

— Уметь надо, — пожимает плечами Леший, — или, наоборот, не надо…

— В смысле?

— Он с военсудполом работает.

— Да, ну!

— Вот тебе и «ну»! Судпол с многими бандами сотрудничает, поверь. Биографию главарей обеляют дочиста. Лимитов на карты начисляют немерено. Снабжают необходимым — оружием, патронами. А те, взамен, когда надо, по указке, грязную работу делают.

— Например?

— Ну-у… — чуть задумывается Леший. — Помнишь, с пол года назад, гремела новость о налёте на обл. центр? На склады продовольствия, на магазины?

— Помню-помню, — согласно киваю. — Я даже видел!

— Вот-вот! Такие товарищи, как Астматик, этим и промышляют.

— Ужас, какой…

— Ну, да. А потом, в зависимости от того, с какой стороны обществу грозит, якобы, «опасность», с той стороны новые законы и клепаются. Это же древняя тактика!

— Древняя, значит проверенная… — киваю я.

— Это точно… — соглашается Леший и переключается на страдающего от забывчивости Иваныча. — Ну, что там? Вспомнил?

— Да, хрен там! — признаётся староста. — Как отшибло!

— Ну, попробуй с самого начала, — по улыбке понимаю, что это Леший предлагает в порядке бреда. — Самые-самые — там, Иванов, Петров…

— Точно! — вдруг завопил Иваныч и стукнул себя ладонью по лбу. — Петров! Петров, мать его!

— Бывает же так! — ошарашено бормочет Леший и переглядывается со мной.

В комнате повисает тишина. Иваныч делает вызов. После того как сигнал пошёл, снимает с уха гарнитуру, и устройство автоматически включает режим громкой связи. Маленький, но мощный динамик издаёт традиционные гудки. Мы все в ожидании. Нас немного. Иваныч, как непосредственный переговорщик, Леший, как главный «силовик» станицы, и я, как участник событий, вызвавших необходимость данного звонка.

— Слушаю, — раздаётся из динамика хриплый, чуть свистящий голос.

— Это Иваныч, со Старого поселения, — вместо приветствия, представляется староста.

— Да? А чья гарнитура? — справедливо интересуется Астматик.

— Долгая история, — уходит от ответа Иваныч.

— А я не спешу! — хрипит бандит. — Да, ладно, расслабься. Чего это ты, вдруг, решил звякнуть? Случилось что? Помощь нужна? — проявил он участие, однако, в его шипящем тихом голосе была слышна явная издёвка.

— Случилось, — Иваныч пропустил мимо ушей неприятные нотки. — Молодцов твоих положили.

— Куда положили?

— Мёртвые они.

— Да? Чего это? — невозмутимо интересуется Астматик.

— Набарогозили молодцы твои — убили их.

— Кто убил?

— Какая разница?

— Ну, ты ведь знаешь кто, правильно?

— Ещё раз повторяю — какая разница?

— Короче, — устало констатирует Астматик, — это не телефонный разговор. Через час у шлагбаума.

Это было последнее, что прозвучало из динамика шипящим голосом бандита, прежде чем пошли короткие гудки.

— Ну, что? — окинул нас взглядом Иваныч. — Через час — вторая часть. Сиквел, так сказать…

Пыль, солнцепёк, ожидание… Тягучее такое, вязкое, муторное. От волнения немного подташнивает. Не люблю ждать. Особенно, когда до конца не понимаешь, чего именно ждёшь. С детства не любил. Не любил, когда задания к экзаменам были заранее неизвестны. Понимал, что так принято, но не принимал. Не любил ждать результатов. Не любил, когда было неясно приедет отец ночевать домой или останется в области, доснимать материал вторым днём. Мама тоже не любила. Может, поэтому и уехала… Может там, в Люксембурге, меньше неопределённости? А может, там просто меньше людей, которые эту самую неопределённость создают…

У меня же таких людей прибавилось многократно. Уже нет преподавателей, что вскрывают конверты с неведомыми заданиями. Отец уж давно не окунается с головой в работу, забывая о тех, кто ждал, а потом и ждать перестал… И, конечно, уж давно испарились монстры из ночных кошмаров, не дававших детскому сердечку биться ровно, бестрепетно, спокойно, в одном определённом ритме. Определённом…

А может в определённости и есть главная ловушка для нашего сознания? Может, мы только думаем, что хотим этого? Ведь, определённость от рождения до гроба — это там, в городе. Ты рождаешься, учишься быть определённым человеком. Ни таким, ни сяким, а определённым — таким как нужно. Потом работаешь по кальке, как и все. Тратишь заработанное, как и все. Упиваешься своей потребительской способностью, как и все. Завидуешь тем, у кого она больше. Презираешь тех, у кого меньше. Стремишься больше тратить, дабы вызвать уважение окружающих. И все так же как и у всех… В этом и есть суть и смысл. В этой определённости бытия.

Так может, всё, что происходит со мною, это вовсе не кара, а, наоборот — подарок судьбы? Ведь, неопределённость — это, в каком-то смысле, отсутствие мотивационной гравитации. Можно отталкиваться только от тверди обстоятельств, которых пока нет. Но, как только они появятся, нужно, либо сразу найти опору и использовать её, как трамплин для полёта в вечном вакууме, либо подождать — а вдруг появятся ещё трамплины, позволяющие лететь в другую сторону? Какое решение лучше? Какое правильнее? Ответы на все эти вопросы будут потом. А пока можно наслаждаться неопределённостью — моей личной нулевой гравитацией.

Наверное, теперь я уже люблю ожидание. Как быстро можно полюбить! Жалко, что это не постигло меня раньше. Сколько моментов можно было бы прожить по-другому…

— Чего задумался? — чуть толкает в плечо Леший.

— Наслаждаюсь… — внезапно решаю поделиться мыслями о сути вещей.

— Чем это?

— Неопределённостью.

— Любопытно, — хмыкает здоровяк.

— Да, — согласно киваю, — любопытно. Скоро всё станет ясно. Будет распутье — поступить так или эдак. Сделать то или иное… А сейчас — полная свобода.

— Теория, конечно, занятная, — озадаченно приподнял кустистую бровь Леший. — Но, как мне кажется, ты просто перегрелся на солнце! Попей, — кивает на стационарный бак, установленный по левую руку от шлагбаума.

Пить не хочется, но я согласно ковыляю к алюминиевому контейнеру. Отвинчиваю краник, подставляю кружку, притороченную к общей конструкции тоненькой цепочкой, под прозрачную струю. Вода тёплая, даже горячая — впитавшая в себя всю любовь летнего солнца, которая, по Южной традиции, как правило, граничит с ненавистью, поднимая столбик термометра до отметки в 45, а то и 50 градусов.

Ещё раз окидываю взглядом блокпост. Всё так же, как и в тот день, когда мы впервые прибыли на порог этого поселения. Усталые, грязные, злые, пробитые горем, измученные потерями, но с надеждой в глазах… Надеждой на то, что всё ещё может быть иначе.

Вот на горизонте показывается машина. А, что в глазах у них, у тех, кто утюжит пыльную грунтовку ради краткой беседы, должной расставить недостающие знаки препинания в окончательном вердикте? Всё так же как с нами, только, на этот раз, я в рядах караульных. Я по-прежнему участник, а не зритель. Хотя, на самом деле, хотелось бы досмотреть пьесу из амфитеатра, спрятавшись от буйства сценических страстей за прочным бортиком.

Автомобиль приближается, все постовые, в количестве восьми человек, подтягивают вверх повязанные на шею платки, скрывая лицо. Я делаю то же самое. Никто не берется гадать чем, в итоге, обернётся эта история, а потому конспирацию никто сейчас не принимает за блажь. Кто знает, кому и куда, может быть, придётся податься уже завтра?

Машина останавливается метрах в пятнадцати от шлагбаума. Я смотрю на неё сквозь импровизированную бойницу — щель меж двух бетонный блоков. Всё повторяется, почти всё… Пикап, практически такой же, как у нас. Только в кузове не уставшие путники, а двое настоящих боевиков. Один ухмыляется, водрузив «Калашников» себе на плечо. Другой вальяжно облокотился на возложенный на крышу пулемёт. В самой машине — ещё трое. Двое спереди, один сзади.

Как раз он то — задний, и открывает свою дверь, выпрыгивает из машины. Высокий, худощавый, русые недлинные волосы с небольшой проплешиной на макушке, гладко выбритое лицо. Обычный неприметный человек. Слишком обычный, слишком неприметный, чтобы быть таковым на самом деле, с учётом нынешних реалий. Слышу за спиной частые шаркающие шаги. Оборачиваюсь и вижу Иваныча, спешно, но, отнюдь, не бегом, выдвигающегося навстречу гостю. Тот тоже делает несколько шагов и останавливается метрах в трёх от укреплений. Кажется, его ничуть не смущают взгляды постовых и направленные в него и в его людей стволы.

— Давно не видались! — хрипло приветствует Иваныча гость.

— Давненько, — соглашается староста. — Как жизнь?

— Слава Богу. А твоя?

— Тоже — ничего.

— Это хорошо, что ничего. Как там мои ребятки?

— Лежат.

— Хорошо, — кивает Астматик. — А тот, кто их положил?

— В смысле?

— Иваныч… — чуть свистяще протягивает бандит. — Ты же понимаешь, что у нас так не принято. Кровь требует крови — ты согласен?

— За гнилую кровь отдавать кровь чистую — не совсем равноценно, как думаешь?

— За гнилую… — усмехнулся Астматик. — Мои ребятки, может, и плохо воспитаны, но не гнилые… Хотя, у нас, наверное, разное понимание человеческой природы и души. Ты можешь считать этих, — кивнул он через плечо на автомобиль, где сидели четверо бойцов, готовых выполнить любой его приказ, — хоть дерьмом собачьим. Мне плевать. Но твоё отношение к моим людям не отменяет того факта, что за убийство придётся ответить.

— Это была самооборона, — не оправдывающимся, а, напротив, ставящим точку над «и» тоном, обозначил позицию Иваныч. — Твои братки слишком многое себе позволили. И, причём, уже не в первый раз. Я говорил тебе о том, что…

— Тихо-тихо, — почти ласково прошипел Астматик. — Не ерепенься. Не надо. Мне плевать, кто прав, кто виноват, на самом деле. Есть факт — за него нужно ответить. Я не собираюсь тебя тут уговаривать — просто проясняю ситуацию. Мне нужен тот, кто это сделал. Точнее, даже так — не мне, а моим людям…

— Тебе ведь наплевать на тех двоих?

— Мне? По большому счёту — да. В меру исполнительные, в меру бестолковые. Таких много. Но они из нашей бригады, а значит — их смерть требует определённых действий. Ты же всё понимаешь…

— За себя боишься, за положение? — презрительно протянул Иваныч.

— Я не боюсь. Ты чего-то перепутал, старик! Короче — завтра, в это же время, мы приедем сюда и, на этом самом месте, ты передашь мне того, кто застрелил моих людей. А ещё ты вернёшь то, что мне принадлежит!

— Так вот в чём весь сыр-бор! — хлопнул себя по лбу Иваныч. — Вернуть хочешь, значит…

— Не ори! — скривился Астматик. — Ты тут не в выигрышном положении. Так что, слушай и помалкивай, старик! Если через сутки ты не выполнишь мои условия — будет много крови, обещаю.

— А если твои люди узнают о твоих искренних мотивах?

— Смерть наших товарищей — достаточное основание для моих людей, чтобы вырезать вас, как свиней. А то, что я хочу вернуть своё — скорее сопутствующее. Кулибин? Так вы теперь её зовёте?

— Думаю, мы не договоримся, — нахмурился Иваныч ещё сильнее, чем прежде.

— А у тебя выбора-то нет! Ты же всё прекрасно понимаешь. Если мои люди зайдут в станицу, то…

— Ты слышал античную легенду про Филиппа Македонского и Спарту? — беспардонно перебил его угрозы Иваныч.

— Ну, просвети, старик, — усмехнулся Астматик.

— Когда Филипп подошёл со своими войсками к Спарте, то отправил послание с угрозами. Посол передал слова Филиппа о том, что у него самая сильная армия в мире, уже покорившая всю Грецию. И если спартанцы не сдадутся, если он войдёт в Спарту силой, то беспощадно уничтожит всё население и сровняет город с землёй.

— Ну, и в чём мораль?

— В ответе спартанцев.

— И каким же был ответ?

— «Если».

— Вот ты к чему! — усмехнулся бандит. — Думаешь воевать! Ты серьёзно?

В ответ Иваныч лишь пожал худенькими плечами.

— Ты же понимаешь, что тебе никто не поможет? — заметно развеселился бандит. — Ладно, сутки у тебя. Может совет станицы окажется мудрее одного старого дурака. Пока, — даже чуть с жалостью в голосе проговорил гость, — надеюсь на то, что мы всё же решим нашу проблему.

— Я тоже надеюсь, — кивает Иваныч удаляющейся спине Астматика. — Очень надеюсь… Эй! — запоздало кричит староста. — Тела? Заберёшь?

— Оставь себе. Скоро у вас много похорон будет. Заодно и этих прикопаете…

Сколько тайн хранят чужие души? Наверное, всё зависит от того насколько эти души глубоки. Как глубоко можно копнуть? До самого дна или лишь зачерпнуть с поверхности? Скорее всего, каждая конкретная душа может дать на эти вопросы свои ответы. А может и не дать… А может раскрывать свои и не только свои тайны порционно, по мере необходимости и значимости этих тайн для других. Одну из таких тайн Ивана Ивановича Смирнова знали немногие. Точнее, о самой тайне знали все. Но, о том, что это, на самом деле тайна, большинство даже не догадывалось. Хотя, насколько я знаю станичного старосту, спроси у него напрямую — ответит, раскроет, рассекретит. Особенно, если тайна остаётся тайной только потому, что в неё никто не хочет быть посвящённым. Я захотел.

— Кулибин? — поинтересовался я у озадаченного Иваныча, сразу после того, как внедорожник бандитов скрылся из виду. — На кой им Кулибин? И почему он назвал его «ею»?

Тогда Иваныч коротко переглянулся с Лешим и поинтересовался — действительно ли мне это интересно. Я ответил положительно и был приглашён проследовать на противоположную, восточную окраину села. Иваныч с Лешим завели меня примерно в ту же параллель, в коей располагался дом Табакерки и Кристины, только по другую сторону Центральной улицы. Несмотря на то, что отсутствием любопытства я не страдал и станицу изучил, как мне казалось, неплохо, входа в некое подземное сооружение, который был аккурат за пустующим двухэтажным зданием неизвестного мне назначения, я ранее не замечал.

— Ну, интересно ещё, что за Кулибин? — спрашивает Леший, когда мы, наконец, начинаем спускаться по уходящей вниз пологой лестнице.

— Интересно, — киваю уже с некоторым недоверием.

— Только, смотри, — предостерегает Иваныч, — не шуми там. Не клацай ничем, не ори. Если что-то уточнить надо — шёпотом. Уяснил?

— Угу, — согласно трясу головой, — а почему?

— По кочану! — гаркает Леший и нетерпеливо указывает в сторону уходящего под землю прохода.

Спускаемся. Вскоре натыкаемся на обитую металлом дверь. Открываем. Снова вниз и влево. Снова дверь, но, на этот раз, массивная, тяжёлая, стальная, с внушительным запорным механизмом, похожим на те, что используют на флоте.

— Это что, бункер, что ли? — озвучиваю шёпотом свою догадку.

— Бункер-бункер, — кивает Иваныч.

— Откуда он тут?

— Из Советского Союза. Тогда, не только о чинушах думали. Даже в таких станицах убежища делали, чтобы, в случае войны, простые люди могли спастись.

— И, что теперь там?

— Кулибин теперь там! Проходи! — чуть подталкивает меня старик и я, повинуясь, захожу в бункер, оказываясь в просторном, тускло освещённом, помещении, очевидно переоборудованном под склад.

Практически всё пространство занимают многоуровневые стеллажи, заваленные разным, на мой неискушённый взгляд, совершенно ненужным хламом. Вглядываясь в дальний конец помещения, вижу проход в другую комнату, в где освещение на порядок ярче.

— Туда? — указываю на свет и одобрительный кивок, однако, всё же пропускаю вперёд себя, как Иваныча, так и Лешего.

Идя меж стеллажей, наблюдаю целые горы различных проводов, пластиковых пластин, проволоки, допотопных ламп и иное барахло, коего я ещё в детстве насмотрелся на радиорынке.

Когда я был совсем маленьким, отец брал меня с собой. Он искал раритетные виниловые пластинки — электроника его не интересовала. Говорил, что вскоре ничего этого не станет. Так что, пока такие места есть — ему надо этим пользоваться, а мне, хотя бы запечатлеть их в памяти, как один из финальных аккордов исчезающей уличной торговли. И сейчас у меня складывалось впечатление, что все эти чипы, схемы, и прочие малопонятные мне вещицы, переместились с импровизированных тряпочек-прилавков, разложенных прямо на земле, прямиком на эти полки.

— Куля! — обозначил своё присутствие Леший, идущий чуть впереди, когда мы практически смерили первый зал. — Это я. А ещё гости к тебе — Иваныч и новенький, Скуднов Игорь.

— А чего это он? — шёпотом интересуюсь у Иваныча.

— Предупреждает, — поясняет староста.

— Предупреждает? А зачем?

— Я тебе потом всё объясню. Просто будь рядом и не шуми.

Наконец, мы вошли во второй зал, который, как я понял, представляет из себя некую помесь мастерской и лаборатории. Вдоль всех стен тянутся столы, уставленные различного рода оборудованием. Посредине же комнаты, стоит большой верстак, над которым с потолка свисает крюк электрической лебёдки. Сам же верстак местами в подпалинах, местами глубоко исцарапан, местами заляпан оловом. В общем, понятно, что без дела он не простаивает.

— Куля! — настойчиво, но безмерно ласково протянул Леший.

Раньше мне казалось, что этот здоровяк просто физически не может воспроизводить звуки с такой мягкостью и теплотой в голосе.

Проходит пара секунд и из дверного проёма, ведущего ещё в одно помещение, показалась худенькая молодая женщина. На вид — лет тридцати пяти, плечи устилают длинные тёмно-рыжие волосы, зелёные, но довольно тусклые уставшие, глаза смотрят на нас с каким-то непонятным мне ожиданием. Она выходит к нам робко, осторожно ступая, будто проверяя — не провалится ли почва под её тоненькими ногами, на которых весьма комично смотрятся простые домашние тапочки на резиновой подошве, явно ей великоватые. Не по размеру и всё остальное. Джинсы тоже велики, да и кофта — растянутая, хотя могла бы хорошо подчеркнуть все достоинства аккуратной тоненькой фигуры.

— Куля, как ты? — спрашивает Леший и медленно идёт ей навстречу, сначала вытягивая ладони вперёд, а потом и осторожно заключая в свои лапищи хрупкие плечи девушки.

— Хорошо, — тихо отвечает та. — А ты?

— И я, — почти шепчет Леший и нежно целует её в висок. — Тут с тобой познакомиться хотят, — кивнул он в мою сторону.

— Здравствуйте! — приветственно махнул я рукой. — Я — Игорь.

— Здравствуйте, — чуть выглянула из-за мощной спины Лешего девушка. — И вам здравствуйте, Иван Иванович.

— Привет, Куля, — улыбнулся Иваныч. — Как дела?

— Хорошо, — отозвалась она, робко высвободилась из объятий здоровяка и осторожно подошла к одному из столов. — Вот, — приподняла она прямоугольную пластину чем-то похожую на ДСП, если взглянуть на срез, — теперь она сможет работать в воде.

— Принцип тот же? — деловито интересуется Иваныч.

— Да, — пожимает она хрупкими плечиками, — это та же пьезокерамика. Просто чуть другая структура, подходящая под вибрации воды.

— И много такой нужно?

— Не знаю. Нужно проверить не здесь, а на реке, там, где планируется использовать. Тогда можно будет судить. Я пробный образец, для замеров, через пару дней соберу.

— Спасибо, Куля, — ласково благодарит Иваныч и привлекает моё внимание лёгким одёргиванием за рукав, стреляет глазами в сторону выхода. — Ну, мы, пожалуй, пойдём.

— Хорошо, — соглашается девушка. — Ты тоже? — вопросительно смотрит на Лешего.

— Да, надо идти — дела, — оправдывается здоровяк и снова нежно целует её в висок.

— Ну, тогда, до свидания, — бесцветно прощается девушка и снова исчезает в проёме подсобной комнаты.

Вплоть до того, как выбираемся на поверхность, двигаемся молча. Лишь поднявшись из подземелья, даю волю разрывающему меня изнутри любопытству.

— Я не понял, — возбуждённо вопрошаю у Иваныча, косясь на спуск в бункер, — это, что и есть Кулибин?

— Я пойду, в общем, — вдруг заявляет Леший, — сами понимаете… На совете увидимся, — как бы извиняясь, машет он своё ручищей, ненадолго прощаясь с нами, и быстрыми шагами удаляется в сторону Центральной улицы.

— Чего это он? — выражаю непонимание внезапным бегством.

— Тяжело ему, — вздыхает Иваныч, — каждый раз тяжело…

— От чего?

— Любит… — пожал плечами староста.

— Слушайте, может, объясните всё?

— Хорошо. Пойдём, присядем, — кивнул он на остов скамейки у ближайшего пустующего здания, закрывающего от случайных взглядов уходящий под землю путь к бункеру. — Это наш Кулибин, или просто Куля. Вообще её зовут Лена, но поскольку большинство станичников знают её только по той технике, что выходит из этого бункера, то и называют исключительно Кулибиным — вот и прилепилось. Да она и не против… Кстати, её многие, даже и не видели не разу. Так, что ты не один такой.

— А почему её никто не видит? Она, что не выходит оттуда?

— Представь себе, почти никогда.

— Быть такого не может!

— Может, — вздохнул Иваныч. — Куля больна, серьёзно больна…

— Хорошо. Точнее, плохо, — исправился я. — А на кой чёрт она Астматику? Ладно, я или Лёша — кишки выпустить. А она тут причём?

— О-о-о… — подкатил глаза Иваныч. — Это отдельная история. Присаживайся, — проверил он рукой на прочность ржавый остов лавочки, продольная перекладина которого, впрочем, была достаточно широка, чтобы послужить, пусть и не совсем удобным, но всё же сидением. — Веришь, не веришь — это его бывшая любовница.

— Да, ну?

— Ну, да! — передразнил меня староста. — Насколько я знаю — ещё студенткой с ним встречалась. Потом разошлись. А потом ей из города бежать пришлось…

— Из-за чего?

— Декан… Она, на кафедре экспериментального приборостроения, лаборантом была. Девка, сам видел, ладная. А, наверное, когда помоложе была — так вообще огонь. Ну, в общем, декан её оприходовать решил. Сама не дала — решил силой. Ну, она его и подрезала.

— Печально.

— Ага… Короче, каким-то образом она опять с Андреем — Астматиком, то бишь, пересеклась. А тот за годы вне общества поменялся, так, нешуточно. Куля сначала обрадовалась, мол, любовь юности — поможет… А у того, видать, чувства остались. Ну, он её к себе забрал. А кавалер, как я понял, из него никудышный. Издевался над ней. Избивал, в подвале запирал на недели. Слышал, даже нажрался как-то, голой по селу на поводке водил. Короче, скот редкий. Мстил, похоже, за то, что бросила его в своё время.

— Бывает же…

— Бывает. Сбежала она от него как-то. Четыре года назад это было. Не знаю уж, как вырвалась — не спрашивал. У неё, в первое время, вообще никто ничего не спрашивал. Она словно зверь забитый была. Короче, двинулась девка крышей.

— И чего, сильно двинулась? Я, как-то не заметил… Ну, чуть странная.

— Чуть… — грустно усмехнулся Иваныч. — Я тебе не зря говорил, чтобы ты не шумел. Как-то раз пришли, это уже, кстати, когда она подоклемалась было, случайно напильник со стола спихнули. Ну, брякнул он об пол. Так Куля наша — в угол забилась, голову руками обхватила. Раскачивается из стороны в сторону, мычит, ни на кого не реагирует. Три дня в углу просидела.

— Ужас.

— Да уж, ужас. Лешему больше всех девку жалко стало. Он и заботился о ней, и как-то контактировать пытался. Полюбил он её, со временем. Ну и, чуть, так сказать, социализировалась она. Видишь, сейчас, даже ты ничего особого не заметил! Правда к себе она только Лешего подпускает. Больше никого.

— Это, в плане…

— В любом плане! — сразу поясняет староста. — Я у них там свечку не держал, насчёт «того плана» — не знаю. Но вот, что никто к ней прикоснуться не может — факт. Сразу истерика с припадками начинается. Жуткое зрелище.

— А вы её специалистам не показывали?

— А то! Пытался помочь, кстати, тот же доктор, что и вашего профессора изучал. Так вот, про «Кулю» нашу сказал, что такого сильного расстройства он пока не видел. Разве что, в институте, когда на практике по психушкам возили. Говорил, что можно попробовать помочь, но это нужно ежедневно заниматься. А он, сам понимаешь, приезжает только в экстренных случаях и жить тут, из-за нашей Кули, не будет. Сказал — всё чем может помочь человек и так делает наш Леший.

— Так, что у неё? Шизофрения?

— Не совсем. Психическое расстройство. Гаптофобия — боязнь прикосновений. Только Лешего не боится… А ещё агорафобия, потому в подвал этот забилась. Мы уже потом, когда вытащить её оттуда не смогли, всё там оборудовали.

— А откуда вы узнали, что она, того, — поиграл я пальцами будто на фортепьяно, — мастерить умеет?

— Мастерить?! — засмеялся Иваныч. — Ой, Игорь, слышал бы тебя Леший, получил бы ты по шее! Мастерить!!! Она гений, блин! Благодаря ей у нас электричество, чистая вода и много чего по списку! А вот эта фанерка, что она в ладошке крутила — пьезокерамика. Это материал, вырабатывающий электричество под воздействием вибрации. Его ещё в двадцатых годах разработали. Только кому он тогда нужен был? Точнее, кому тогда нужна была бы ядерная энергетика? Это же бизнес. В нашей стране технологии в стадии проектов находятся десятилетиями, если угрожают крупному бизнесу. А у нас здесь нет бизнеса. У нас здесь жизнь. Простая, логичная.

— И чего, работает?

— Работает, — уверенно кивает Иваныч. — На крышах ДК и школы, помимо солнечных батарей (тоже, кстати, её рук дело) стоят такие штуки. С них энергия на аккумуляторы резервные идёт и на четыре ближайших дома. А то, что она показывала — это под реку заточено. Вода колышется постоянно. Понимаешь, о чём речь?

— Типа вечного двигателя что-то?

— Типа, — чуть промедлив, согласился Иваныч, явно разочарованный моим техническим невежеством. — Теперь понимаешь, что этот человек для нас всех значит?

— Теперь — да.

— Так вот и этот хмырь, Астматик, теперь тоже понимает, что её не только унижать и трахать можно, но и конкретно зарабатывать на ней. Нельзя её отдавать. Не потому даже, что она нам помогает. Умрёт она у него или совсем башкой поедет… Нельзя отдавать, конечно, если не хотим всю оставшуюся жизнь чувствовать себя последними гнидами. Ты согласен, Игорёк?

— Обижаете… Тем более, тогда и из меня кишки вытащат, — пытаюсь съюморить, но староста явно не оценил мою шутку и лишь ещё больше помрачнел. — А как совет? Что, думаете, скажет?

— Ну, вот, ты — совет. Что ты говоришь?

— Моё мнение вам известно.

— Ну, если не обосрутся, то и у других такое же мнение будет. Хотя, чего гадать? — глянул он на часы. — Скоро всё узнаем. Заседание через час. Пойдём не спеша… Как раз поспеем.

— Да, рано ещё…

— А мы совсем не спеша. Мимо моего дома…

В доме Иваныча я был не единожды и всякий раз старик меня чем-то удивлял. Но, как правило, это было нечто милое, способное ещё раз напомнить о том, что в каждом из нас гораздо больше потаённых закоулков и переулочков, чем может показаться. Каждый из нас одновременно прост, но беспредельно многогранен, иногда сам того не замечая. Однажды, Иван Иваныч показал мне, на первый взгляд, самый обычный булыжник, мало чем отличающийся от тех, что в великом множестве лежат у реки. Камень был чуть больше гусиного яйца, серый, с едва заметным синеватым отливом. Он был приятным на ощупь, как и всё то, с чего вода и ветер годами снимали всё лишнее. Иваныч рассказал мне, что нашёл его, когда, ещё в молодости, путешествовал по Алтаю. Говорил, сам не знает — чем ему приглянулся этот камень? Просто взял да и бросил в рюкзак, когда бродил с товарищами по пещерам. А потом, уже спустя многие месяцы, из любопытства решил выяснить — что же это за материал и не смог. Не подходил он под описание распространённых в тех краях пород и минералов. Тогда любопытство взяло верх над ленью, и Иваныч отнёс камень учёным. Те тоже, ничего толком не смогли сказать, но до широких исследований дело не дошло. В итоге, находка вернулась к владельцу без должного разъяснения её природы. Оттого Иваныч прозвал её «Лунным камнем» и, соорудив деревянную подставочку, поставил на видное место и, как я понял, при каждом удобном случае рассказывал эту байку.

Так же, однажды, старик разоткровенничался и начал показывать старые фотографии. Детство, школа, армия, работа в станице. Я был поражён тем, что, несмотря на возрастные изменения, взгляд Ивана Ивановича оставался всегда слегка задумчивым, и даже немного колючим, но одновременно, тёплым и участливым. Я не понимал и не понимаю до сих пор, как один и тот же взгляд может быть таким разным, при этом оставаясь одинаковым. Возможно это феномен. Можно назвать его «феноменом Иваныча» и, так и пометить в очередном дополнении к национальной энциклопедии, которая, к слову, в последние годы переиздавалась с завидной регулярностью, и в каждом новом издании понятия тех или иных вещей и процессов трактовались несколько по-иному, чем тридцать-сорок лет назад. Так, если можно переписывать старое, почему не добавить новое?

А ещё Иваныч показывал миниатюрные модели танков, что собирал в детстве и юношестве, свою коллекцию зарубежных купюр и монет, гербарий, который остался от его сестры, много лет назад вышедшей замуж за итальянца и уехавшей с ним на Родину Да Винчи и Макиавелли. Я уже привык к тому, что старик каждый раз старается чем-то удивить, но сейчас, мне кажется, он явно перестарался.

Отодвинув вязаный из грубой бечевки половичок в сторону и подняв скрываемую им крышку, Иваныч явил мне воистину неожиданное зрелище. В углублении под полом — сантиметров на тридцать вниз и, где-то, полметра на метр в длину и ширину, было аккуратно сложено множество брикетов, обёрнутых сначала бумагой, а сверху целлофаном. Так же отдельно, в уголке, лежал прозрачный пакет с проводами и чем-то похожим на мультиметр, точнее разглядеть через муть целлофана не получалось.

— Что это? — примерно догадываясь, какой последует ответ, с опаской спрашиваю у Иваныча.

— Взрывчатка, — вполне обыденно признаётся тот.

— А мне ты это зачем показываешь?

— Смотри, — проигнорировал мой вопрос староста, — вот это, — снял он целлофан с одного из брикетов, — сама взрывчатка. А это, — достал он из пакета с проводами и прочей непонятной мне электроникой небольшую пластиковую коробочку, примерно в спичечный коробок, — взрыватель. Делаешь, вот так, — отогнул он спрятанный в специальный паз небольшой шрырёк и воткнул его в брикет, — потом так, — щёлкнул чуть заметным переключателем сбоку коробчонки. — Хоронишься и жмёшь вот сюда, — достал он из пакета нечто напоминающее мультиметр и погладил большим пальцем прямоугольную клавишу, самого внушительного размера из тех, что присутствовали на устройстве. — Все взрыватели, пока что, настроены на одну и ту же частоту. Сколько поставишь — столько и сработает. Ставить надо по одному-два брикета под несущие конструкции. Если стена не очень внушительная, где-то с кирпич — одного с головой хватит. Если толстая, или железобетонная — два, для верности. Если два брикета рядом ставишь — одного взрывателя хватит. От большой температуры…

— Погоди-погоди-погоди! — останавливаю Иваныча, чувствуя, что внутри меня начинает расползаться уже знакомый холодок. — Ты зачем мне всё это рассказываешь? Кого ты взрывать собрался?

— А как ты думаешь? — щёлкает он переключателям на взрывателе, возвращая его в положение «Выкл.» — У нас преимущество, но только численное. Качественное — на стороне Астматика. Даже если наши не испугаются, и все способные держать оружие мужики выйдут против его головорезов — прольётся столько крови, что не дай Бог! Хоронить замучаемся… У Астматика бригада человек шестьдесят. У нас боеспособных мужиков две сотни наберётся. Из них реально воевать умеют человек пятнадцать-двадцать. Это мало. Очень мало. Мы, конечно, отобьёмся, наверное… Но какой ценой?

— И что ты предлагаешь?

— Ударить первыми. Это же, по сути, маленькая война. А война говорит нам о том, что тот, кто бьёт первым, как правило, получает преимущество. А если бьёт внезапно — то колоссальное!

— И куда ты думаешь ударить? Точнее когда?

— Неее… — как-то жутковато улыбается Иваныч. — Главный вопрос — где?

— Ну, и где?

— У них же дома. Надо устроить диверсию.

— Совет одобрит?

— А ему нужно знать?

— Не знаю… — чуть растерялся я. — Я как-то уже привык, что всё коллегиально решается…

— Коллегиально — это, конечно, прекрасно. Но, сейчас эта коллегиальность может нас погубить. Совет — это простые люди, как ты или я. Со своими страхами, сомнениями… Почти все — нормальные, желающие процветания и добра себе и своим соседям, желающие, чтобы станица жила и развивалась. Но страх и сомнения есть в каждом. А ещё человек до последнего верит в лучшее. Верит, что всё обойдётся, что все невзгоды пройдут стороной! Но мы-то понимаем, что это не так, верно? Потому, надо сделать так, как надо, а потом, будь, что будет…

— А почему ты именно мне об этом говоришь?

— А потому, что у тебя выбора особого нет. Ты — заложник этой ситуации. Так что, кому как не тебе?

— Логично. Так, что делать-то нужно?

— После совета всё обсудим. Скажи — своих поднять сможешь?

— Батю и Серёгу — наверное.

— Хорошо, — довольно кивает староста. — А я думаю, подключу пару-тройку наших опытных ребят. Ну и Лешего, само собой. Он, кстати, первым и предложил подорвать их, к чертям собачьим. Ладно, пошли, совет скоро соберётся. Ещё обо многом нужно подумать…

Я едва могу протиснуться сквозь толпу окружившую стол, за которым, уже по традиции, в тёплое время года, заседает совет станицы. Весь двор и вся прилегающая территория окружена встревоженными людьми. Теперь это уже не заседание группы представителей… Теперь это своеобразный референдум.

— Я, так понимаю, все собрались? — с трудом усаживаясь на скамью, подпираемую сзади станичниками, вопрошает Иваныч. — И, как я понимаю, не только совет…

— Нас это тоже касается! — нервно выкрикивает кто-то из толпы.

— Да я, что спорю? — как-то отрешённо бурчит староста, окидывая взглядом тревожные лица членов совета. — А Яша где? — интересуется он, недосчитавшись Будницкого.

— Хрен его знает, — озираясь на окружившую стол толпу, рычит Леший.

— Давайте без него! — доносится безликий женский голос.

— Ну, раз станица просит… — разводит руками Иваныч.

— Не томи! — бросает «Табакерка». — А то мы всё по слухам да по слухам! Чего «Астматик» сказал?

— Да на хер его слать! — кричит кто-то из толпы.

— Сказал, что завтра в три приедет, — не обращая внимание на выкрики, начал Иваныч. — Говорит, тех, кто быков его положил выдать, а ещё «Кулибина»…

— «Кулибина»-то, за что?! — раздались негодующие возгласы.

— Согласен со станичниками, — кивнул Спиридон. — За что?

— А вот спроси у него… — съюлил староста.

— Чтобы пахал на него! — выкрикнул кто-то, тоже, как и я, до недавнего времени, не догадывающийся что «Кулибин» вовсе не «он».

— Не дело это, — скривился «Шрам». — Хер ему по самые гланды!

— Поддерживаю, — глухо, потупив взгляд, высказался Леший.

— Ну, я думаю, — снова взял слово Иваныч, — вопрос только один — отдать им на верную смерть Игоря, — кивает на меня, — и «Кулибина» в рабство, или же вспомнить о том, что мы свободные люди?

— Хрен этому бандюге! — загудел кто-то глубоким басом. — Я этих ублюдков сам бы пристрелил! Они давно выпрашивали!

— Правильно! — поддержал его кто-то. — Двоих порешили и остальных порешим!

— А если не порешите?! — раздался женский голос. — Что с нами, с детьми будет? Мы тут причём?

В толпе начинала разгораться полемика. Во взгляде членов совета читалось самое разное. У кого-то откровенный испуг, у кого-то злоба, у кого-то смятение, граничащее с паникой, а у кого-то апатия. Точнее, этот кто-то, сейчас уставившийся перед собой пустым взглядом — это я. Чувствую, на левое плечо ложится чья-то рука. Через секунду чувствую тяжесть и на правом. Оборачиваясь, вижу отца по одну сторону, Кристину — по другую. Чуть сзади, участливого машет рукой Серёга, плотно зажатый меж толпы, а потому, делающий это весьма комично. Этот чуть веселит. Совсем чуть-чуть…

— Так! — гаркает Иваныч и гул становится немного тише, однако, всё же не сходит на нет. — Понимаю, вопрос щекотливый! У каждого есть мысли об общем благе, и у каждого есть мысли о чести. Есть ли между ними конфликт — не знаю. Наверное, у кого как… А потому, предлагаю просто взвесить все «за» и «против», чтобы потом никого ни в чём не винить. Принимается?

Руки членов совета медленно и нерешительно тянутся вверх. Моя тоже, хотя не понимаю, что конкретно имеется в виду. По растерянным взглядам некоторых голосующих понятно, что я не одинок в своём неведении.

— Есть у нас такая традиция, — справедливо решает провести ликбез староста, доставая из под стола старые механические весы, с раскачивающимися чашами, — когда есть стыдливый, но требующий решения вопрос — мы голосуем. Голосуем тайно. Каждый берёт по одной монете, — в наглядность отсчитывает он необходимое количество округлых медяков и выкладывает тремя неравными стопочками на стол, — и бросает в одну из этих коробочек, — продолжает подкреплять свою речь материальными свидетельствами Иваныч, выставляя две жестяные баночки, одну округлой формы, другую в форме квадрата.

Открывает обе, показывает, что в них пусто и закрывает крышками с продолговатыми прорезями, как в копилках.

— Весят они, — поясняет, водружая их на противоположные чаши весов, и те сначала раскачиваются, но уже через несколько секунд застывают в хрупком равновесии, — одинаково. Круглая коробка — «да», квадратная — «нет». Мешок! — призывно огласил он и тот, кто понял о чём речь, начал шарить рукой под столом, пытаясь нащупать в небольшой нише, что располагается под столешницей, то, что просит староста.

— Есть! — отзывается Спиридон, извлекая небольшой чёрный мешок из-под стола.

Атрибут ритуала тайного голосования следует по рукам пока не доходит до Иваныча. Староста ставит обе коробочки в мешок и разворачивает его, так, чтобы образовался жёлоб.

— Сейчас, разойдитесь от стола! — командует он и толпа медленно и неуверенно пятится. — Круглая — справа от вас, квадратная — слева. Справа — «да», слева — «нет». Прошу. Каждый подходит ко мне и кидает одну монетку. Вашей руки никто не видит! Голосуйте, так как считаете нужным и да простит вас Бог!

— А Яша? — раздался голос из толпы и, очевидно одного из тех, кто выдвинул в совет этого спорного, со всех сторон, человека. — А как же его голос?

— Никак! — гаркнул кто-то. — Расступитесь! — гаркает вновь.

Сквозь чуть разошедшуюся в стороны толпу протискивается один из постовых — рослый косматый парень, затянутый в камуфляж.

— Что такое? — нервно спрашивает Леший.

— Иваныч, — игнорирует вопрос постовой и протягивает старосте картонную коробку.

Тот кивает на стол, и постовой аккуратно ставит её на предложенное место.

— Что это? — интересуется староста.

— Бандиты привезли.

— Что там?

— Сами посмотрите… — отступил на шаг боец. — Там ещё записка…

Я попытался разобрать, через отделяющее меня от коробки расстояние, но лишь увидел, что-то неразборчиво намулёванное на крышке коробки.

— Чего там?

— Прочитай! — наперебой начали гудеть, как простые станичники, так и члены совета.

— «Это мой подарок, — начал читать вслух Иваныч. — Я знаю, что у вас кишка тонка, чтобы избавляться от крыс, как это следует делать. А ещё это моё вам напоминание о том, что ровно в 15:00 с вами будет то же самое… С уважением, Астматик».

— Что внутри?

— Открывай!

— Не тяни! — снова загудел люд.

Иваныч, чуть робко, вытаскивает заправленные друг под друга уголки картона. Коробка открывается, и из неё подкаченными вверх глазами смотрит тот, кто по регламенту должен сидеть за этим самым столом…

— Яша! — многоголосо охает толпа.

— Яшу убили…

— Как убили?

— Голова, голова в коробке… — гудит толпа.

— Тихо! — бьёт по столу Иваныч.

— Заткнитесь! — вторит ему Леший и тоже лупит так, что, коли столешница не была в четыре пальца толщиной, то наверняка бы и вовсе треснула. — Чего раскудахтались?! А чего вы ждали от этих отморозков?! Что они мужикам по «шпале» отпустят, а баб по попке шлёпнут? Хрен там! Это выродки, которые, если мы не перестанем вести себя как стадо баранов — вырежут всех, как скот!

— Короче, — жёстко останавливает его Иваныч. — Голосуем! — поднял он чёрные края мешка. — Вас — чётное количество. Значит, по традиции, я тоже беру голос. Начинайте и помните — «Да» — справа. «Нет» — слева. «Да» — мы берём в руки оружие. «Нет» — отдаём на растерзание двух хороших людей, одному из которых обязаны очень многим. А потом — ждём, чего эти ублюдки захотят ещё. Выбирай, совет!

Вереница из 34 человек медленно огибает стол и после все усаживаются на свои места. По взгляду не понять, кто какое решение принял. Все они потуплены, растеряны. Я знаю только за себя — моя баночка круглая. Наверняка, туда же опустили свои монетки Спиридон, Табакерка, Леший. А ещё, скорее всего, Шрам и Макс. Вот и Иваныч демонстративно, уже без мешка, кидает свою монетку в прорезь круглой крышки. Нас уже семеро. Нужно, как минимум, ещё восемь.

Вот он — момент истины. Староста усаживается на место, ставит коробочки перед собой, подвигает ближе весы. Сначала берёт квадратную — ставит на левую чашу. Потом круглую — водружает на правую. Весы начинают играть. То одна чаша возвышается над другой, то вторая. Кажется, эти безумные качели никогда не прекратят своё движение. Но вот, весы на миг замирают, правая чаша обрушивается вниз и уже не поднимается. Над округой нависает беспокойный гул. Иваныч устало кладёт голову на стол.

— Станичники! — возвещает Леший. — Решение принято! Готовьте оружие. Кто готов стоять за наш дом — через два часа жду на площади в сквере. Будем проводить инструктаж! А пока — расходитесь. Стволы заряжайте…

Вслед за толпой, советники тоже начали уходить по домам. В итоге за столом остались лишь я, Леший, Иваныч и мои родные — отец, Кристина, да Серёга.

— Ну, что? — кладу я руку на плечо, до сих пор уткнувшемуся лбом в стол, Иванычу. — Совет принял решение.

— Ага, принял… — грустно усмехается староста и наконец поднимает голову. — Принял! — достаёт из под стола руку с зажатым в ней магнитом, но уже через мгновение прячет его в карман.

— Я так и думал, — усмехается Леший и вскрывает баночки, ссыпая содержимое на стол. Из круглой высыпается всего двенадцать монет. — Боятся люди, слишком боятся.

— Это то, о чём я говорил, — вздыхает Иваныч. — У нас много хороших людей. Только вот готовые рисковать всем, появляются только тогда, когда беда касается лично их. Это человеческая природа. С ней спорить сложно…

— Ладно, — взмахом руки смешивает монеты Леший, — природа, не природа — это жизнь! Иногда, чтобы её сохранить можно и с природой поспорить…

Как странно… Курок вдавливается без каких-либо сожалений, страха или нерешительности. Может быть, с небольшим привкусом тоски… Да, наверное — это самое точное определение чувства эмоциональной бесцветности, лишь где-то вдалеке ощущается минорный полутон. Где-то вдалеке, очень-очень не близко. Выстрел почти не слышен. Так — короткий металлический шелест и короткое брякание затвора. Человек падает, сжимается в бесформенную точку. Он такой же бесцветный как мои чувства. Может потому, что ночная тьма только начала переходить и предрассветные сумерки, а может потому, что нет для меня больше людей. Здесь — нет… Люди остались там, в воспоминаниях идущих подсознательным фоном последнего часа. Ловлю точку на перевёрнутую галочку, застывшую в перекрестии оптического прицела, снова вдавливаю курок, снова шелест и короткое брякание. Точка перестаёт шевелиться.

Это реальность? Разве? Пусть, для кого-то — да. Но мне больше нравится фон, что, словно один и тот же диафильм, прокручивается где-то на задворках сознания. Устало моргаю, и вот мы лежим с Кристиной у меня в спальне. Слышим, как за символической дверью собираются отец с Серёгой. О чём-то говорят, бурчат чего-то. Мы изредка вылавливаем отдельные слова и тихо хихикаем над ними. По всем канонам, в них нет ничего смешного, но мы находим. То в интонации, то в самом слове, вырванном из контекста, то сами додумываем. Кристина, то и дело утыкается, личиком мне в грудь, чтобы заглушить смех, а мне приходится обходиться тем, что плотно сжимать губы в, как правило, тщетных попытках удержать внутри себя, возвещение о том, что мне хорошо. Ведь смех — это маленькое счастье, правда? Я мог бы прикрыть рот ладонью, но как я могу? Одна поглаживает бедро, вжавшегося в меня существа, ставшего, за короткий период, самым дорогим в моей личной вселенной. Вторая ладонь позволяет играть с собой маленьким пальчикам, неспособным обхватить её полностью, а потому сжимающими то один палец, то другой, то зарывающимися меж ними.

Слышится деликатный стук в дверь. «Пора, Ромэо…» — возвещает Серёга и, судя по скрипу половиц, не дожидаясь ответа, куда-то удаляется. Пальчики больно впиваются в мою ладонь, а больше карие глаза, молча, просят остаться. Цветное всё, живое…

Веки снова открываются, я являю сознанию всё ту же серую возню. Вижу, как пошатывается и падает ещё один полуразмытый маленький человечек. Картинка почему-то доходит до моего мозга быстрее, чем приглушённый хлопок. Это Леший метрах в двадцати от меня лишил девственности свою СВУ. Как он говорил по дороге — эта винтовка ещё не знала человеческой плоти. Ну, разве что плоти одного болвана, прищемившего себе кожу надевая ствольную коробку. Этим болваном, кстати, был я, однажды решивший, с разрешения хозяина, конечно, посмотреть насколько стальные «потроха» укорочённой винтовки с системой «булл-паб» отличаются от внутренностей своей старшей сестры — винтовки Драгунова. Тогда любопытство и косорукость стоила мне кусочка ладони. Вспоминая, инстинктивно потираю левую руку — больно было тогда, много уже забытого мата вспомнил.

Вижу, как в поле обозрения выходит ещё одна далёкая фигура. Припадаю к прицелу, но, только поймав цель, вижу, как человечек отшатывается и припадает в стене длинного барака. Одновременно слышу приглушённый хлопок — Леший оказался внимательнее и реакция у него получше. Да и стреляет метче. Настоящий вайшии — как окрестил Лешего профессор, когда делился со мною впечатлениями, после первых дней совместного проживания. Как оказалось, у «человека теории» с «человеком практики» оказалось гораздо больше общих интересов, чем мог кто-либо подумать. Литература, музыка, история…

Из-за хозпостройки, вроде ангара для сельхозтехники, крадутся ещё две фигурки. Это уже Шрам с Максимом. Значит, где-то недалёко от них и отец. Он должен прикрывать их, но при этом сам, до последнего, сохранять свою позицию в секрете. В принципе, план, разработанный почти сразу после заседания совета, вошёл в свою пиковую стадию. Согласно ему, мы должны были подъехать к деревне, оставив машины чуть в отдалении, но на доступном для преодоления в пару минут расстоянии. Задачей Макса и Шрама значилось — незаметно заминировать двухэтажное здание, в котором по информации, коей стоило верить, постоянно находилась основная часть боевиков Астматика. Отец должен их прикрывать со средней дистанции. Такая задача ему досталась потому, что снайпер из него — так себе, а на роль активного диверсанта он не подходит, в силу уже не совсем юного возраста и физической мощи, в отличии от тех же Шрама с Максом. Первый, хоть и не мальчик вовсе, но прытью, силой и ловкостью даст фору многим. Макс же, пусть парень не самых больших габаритов, но подтянут, жилист и быстр. В общем, парочка для поставленной ей задачи вполне подходила, что доказывала сейчас на деле.

Они быстро оттащили двух убитых в тёмные уголки — одного, под тень кучи дров, другого под тот самый дом, к которому в неестественной позе припал третий покойник и коий должно было взорвать. После, ребята с необычайным проворством стали лепить взрывчатку, обходя здание с разных сторон. Двигались они, пригнувшись и, как мне понималось, стараясь не издавать лишнего шума.

Слышу как под пригорком, где мы заняли огневые точки, заурчал наш пикап. Значит, по времени, отход должен быть совсем скоро. Нам нужно дождаться пока отец, Шрам и Макс покинут деревню — их машина стоит чуть в стороне, и уже тогда аккуратно и тихо оставить свои позиции, чуть отъехать и уже тогда дать пуск фейерверку. Та самая кнопка у нас. Точнее — у меня. Прямо в нагрудном кармане. Ещё одна есть у «Шрама», но она, насколько я знаю, настроена на другую частоту. Пояснять, для чего это было сделано, он, в ходе спешных сборов, мне не стал. Лишь весело отмахнулся, заявив, мол, сам увидишь…

Наблюдаю, как Макс с напарником вместе выныривают из-за здания, идут куда-то вглубь деревушки — пропадают из виду. Кажется, каждую секунду стрелка часов отсчитывает всё медленнее и медленнее, кажется — время останавливается. Даже недовольно бурчащий под пригорком пикап, словно не забористо и ритмично протирает поршнями цилиндры, а устало посапывает, погружаясь в тревожный предрассветный сон. Предрассветный… А вот и сумерки. Окружающее пространство, незаметно для нас, уже стянуло с себя чёрное покрывало и стало серым. Всё такое тусклое… Тем ярче и живее всё, что находится по ту сторону ресниц.

Снова моргаю. В этот краткий миг со мной снова Сергей, отец, Лиза с сыновьями. А ещё, прикованные к батарее, Федя с Эдей. Такие забавные, такие незадачливые, такие, как оказалось, верные. Верные до самой смерти… Веки снова поднимаются и взгляд, прежде чем снова окинуть окрестности, падает на винтовку. Какой щедрый дар… Иван Иваныч не поскупился. «Винторез». Наверное, любой человек, живущий среди изгоев, мечтает о такой машинке. Лёгкая, точная, бесшумная и беспламенная, пять минут назад забравшая жизнь… Интересно — жалеет ли она, что создана именно для этого? А жалею ли я? Наверное, не больше чем этот механизм, так приятно лежащий в руке и так ободряюще упирающийся в плечо своей деревянной ладонью. Отдача совсем небольшая. Она будто по-дружески похлопывает: «Всё в порядке, парень, всё хорошо. Так и должно быть…» Думаю, стоит поверить этому похлопыванию. Ведь всё равно выбора другого нет. Машинка, плюющаяся смертью, не скажет — всерьёз она или разыгрывает, панибратски приободряя…

Улицы деревеньки по-прежнему пусты — можно ещё раз моргнуть. Вот, снова всё так ярко. Вокруг пар, вокруг родные люди. Баня… Какой замечательной казалась эта идея! Надо было просто пропустить вперёд Федю. Может тогда сырая земля у заброшенной пожарной части обошлась бы без жуткого подаяния… Снова вскидываю веки — снова серость и пустота. Никаких фигур, которые в этих сумерках должны быть не так похожи на бесплотные тени, как ещё десять минут назад. Десять… Слишком долго, слишком светло, слишком хочется снова закрыть глаза…

И вот я впервые на пороге у Табакерки. Ворчу что-то неразборчивое, стесняюсь, будто школьник, внезапно вызванный к доске, а передо мной молоденькая учительница… В вязаных следочках, шортиках, маечке. Учительница, научившая меня самому главному — тому, что в жизни есть путь, по которому нужно просто пройти, чтобы прибыть именно на ту станцию, что тебе нужна, пусть даже её нет в маршруте. Своя обитель есть для каждого. У неё могут быть разные формы и вариации. Но она есть… В человеке ли, в деле ли, в цели, а может и в самом пути… И она обязательно найдётся, нужно просто идти.

Открываю глаза. Хочу закрыть снова, но звук выстрела разрезает тишину раннего утра. Пытаюсь всмотреться в пустынные улочки. Сколько не смотрю — они так и остаются пустынными. Ещё выстрел, потом ещё. Вижу, как прямо через низенькие заборы скачут две фигуры. Припадаю к оптике — различаю Макса со Шрамом. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, кто при данной постановке вопроса охотник, а кто дичь. Очевидно, в той части деревни, куда они удалились, был ещё один постовой, а может и не один, и теперь станичники спешно уносят ноги.

В двухэтажном доме начинают зажигаться окна. Макс со «Шрамом» понимают, что уже не успевают уйти по тому же пути, что и вошли в деревню и бегут в нашу сторону. Окон загорается все больше, парни бегут всё быстрее. Они уже начинают карабкаться к нам, на бугор, в тот момент, когда из здания выбегают первые разбуженные выстрелами люди. Кто-то не вполне одет, оставив без должной упаковки торс, ступни или ноги — лишь бельё на всех. Пока, на улицу высыпало шестеро. Сколько времени потребуется, чтобы вышли все?

— Жми! Жми, придурок! — слышу слева и, оборачиваясь, вижу продирающегося сквозь метровую ссохшуюся поросль Лешего.

С запозданием понимаю — чего он хочет. Карман будто играет со мной — пуговица никак не хочет нырять в прорезь. Сама виновата… Леший плюхается рядом со мной, срывает нахлёст, отделяющий меня от нашей собственной «красной кнопки».

— Чего ты тупишь?! — рычит он, выхватывает из моего кармана устройство, почти мгновенно включает его, передвигая небольшой ползунок, и вдавливает самую большую клавишу.

Между, более чем дюжиной взрывов, практически нет задержек. Будто заправский бард разом ударил по струнам своей, видавшей виды, жёлтой гитары. Заминированное здание лишь на секунду приковывает взгляд. Там нет ничего похожего на кино, такое красочное в изображении жуткого великолепия смерти. Никакого огня, никаких разлетающихся обломков, никаких охваченных пламенем людей. Просто здание, которое было и которого не стало. Просто рушащееся на глазах строение, погребающее под своими обломками всех, кого для этого случая определила судьба. В сумрак взвиваются клубы пыли, будто разом, все хозяйки этой подшефной бандитам деревеньки, решили выбить старые потёртые ковры. Чистота — это хорошо. Сейчас, даже лучше чем с коврами…

Чувствую, как крепкие пальцы впиваются в плечо и рывком поднимают на ноги. Леший пытается волочь меня по склону, но я нервно стряхиваю его руку и бегу сам. Слышу, как сзади ломают сухостой две пары ног. Бормотание двигателя нашего бессменного пикапа всё ближе, вот уже видно напряжённое лицо Серёги, готового в любой момент отпустить сцепление и вдавить в пол педаль газа. Кубарём залетаем в салон. Я, по привычке запрыгиваю на переднее сидение, буквально подрезая Лешего, почти занёсшего ногу, чтобы найти ей твердь уже внутри машины. Пару секунд ждём наших диверсантов, и Сергей долгожданно давит на газ. Колёса выбрасывают из под себя земляные комья и мы срываемся с места. Все глупо улыбаемся, будто детишки, утопившие дрожжи в школьном туалете. Может, страх, может, стресс, может, ещё что, но кажется, будто мы преодолеваем расстояние в 20 километров в один миг. И за этот миг я не успеваю спросить то, о чём должен был думать все время: «Где отец?»

— Отец где? — незамедлительно озвучиваю пронзившую моё сознание мысль.

— Чего? — переспрашивает Леший, решивший, что вопрос адресован именно ему.

— Батя где? — оборачиваюсь на наших диверсантов, чтобы снять возможные уточнения насчёт того, кто именно должен прояснить ситуацию.

— Н-не знаю! — отзывается Шрам, подпрыгивая на каждой кочке и почти касаясь потолка макушкой. — Должен был уйти с Гр-Гришей — водителем!

— Должен или ушёл?

— Почём мне знать! По плану было — если не вернёмся — уходить.

— Козлы, блядь! — не сдерживаю злобу. — А он знал — вернётесь вы или нет? Какого хрена вы к нам, а не к нему побежали? Где он, кстати, сидел?

— У первого дома, — начал Шрам с последнего вопроса. — А куда побежали — туда и побежали! Может ты хотел, чтобы нас там положили? Двинь мы обратно — пристрелили бы, на хрен! Там всё просматривается и простреливается!

— Так застрелили бы их сами!

— Так, чего же, ты не застрелил? — врывается в спор Макс.

— Я вообще не видел, кто там по вам шмалял! — огрызаюсь, стискивая коробку «Винтореза».

— Так вот и не умничай тогда! — брызжет ядом Шрам. — Могли бы — грохнули, не сомневайся!

— Заткнитесь! — гаркает Леший. — Все трое — заткнитесь, а то я вас лично придушу!

— Надо возвращаться! — начинает накрывать паника. — Серый, рули назад!

— Ага, щас! — снова гаркает Леший. — Не слушай этого тугодума!

— Чего ты вякнул?! — мою крышу начинает сносить от набирающей силу истерики. — Я тебе сейчас башку прострелю!

— Ты — дебил! — бодает меня своим широким лбом Леший, да так, что всё тело отпружинивает назад. — Они сейчас сюда помчатся! Хочешь, чтобы мы пересеклись с ними и нас расстреляли ещё по дороге?! Мозги включи!

— Так, а что делать? — наконец включился в полемику Серёга, в попытках объехать ямы и кочки, вертящий баранку так, словно это не руль, а «Колесо Фортуны», что, в нынешних обстоятельствах, было недалеким от правды.

— Не знаю! Ждать, — бросает Леший и откидывается на сидение, что, впрочем, не придаёт ему комфорта, так как машина ходит ходуном. — Надо пропустить их. Чтобы выдвинулись, и объехать, как-нибудь… Блин, не знаю я!

— А если они местность начнут прочёсывать? Они же их грохнут на месте! — продолжаю впадать в беспомощную истерику.

— Навряд ли они чего-то прочёсывать будут, — вновь подаёт голос Шрам. — Они, процентов 90 даю, сразу по машинам попрыгали! Скоро к станице подкатят. А вот и станица, кстати…

Переваливаем через последний ухаб и перед нами предстаёт, уже ставшее мне родным, Старое поселение. Здесь так много ждёт, но так много осталось там, позади, откуда мы спешно уносим ноги. Расстояние сокращается всё стремительнее, и вот мы уже проезжаем под красно-белым шлагбаумом. Останавливаемся на перекрёстке с первой продольной улицей и к нам, тут же, подбегает один из постоянных помощников и соратников Лешего по прозвищу Гарик. На самом деле парня зовут Ваня. Но он с детства настолько черняв, что никто и не никогда не мог поверить, да и, до сих пор не верит, что он русский. А потому, Гарик и всё тут…

— Вернулись?! — взволнованно распахивает заднюю дверь Гарик. — Всё нормально? Всё получилось?

— «Нормально»… — нервно каверкаю ни в чём неповинного парня.

— Нормально, — не обращает на меня внимания Леший. — Кто по обороне главный сейчас?

— Ну, как и договаривались, — отвечает Гарик, — пока тебя нет, Ктулху.

Ктулху — это один из тех бывших ментов, которые вроде бы всем хороши, только вот постоянно попадают в истории, которые начальству не нравятся. То подозреваемого отметелят, то нахамят кому. В общем, за год до того, как всех здешних силовиков перебросили в город, Ктулху уволили со службы. Бывший мент крепко запил. А после того, как Старое поселение стало станицей изгоев, пить оказалось нечего и Ктулху стал помогать «самоотставленному отщепенцу» Лешему блюсти порядок, в почти опустевшем поселении. Тем более, что уволенному менту, по сути, и заняться больше было нечем.

— Хорошо, — кивает Леший, — передай, чтоб всех поднимал — думаю, минут через пятнадцать-двадцать прикатят. И с береговой дороги пусть укрепления выставит. И, чтобы вот с того холма подход быстро можно было отрезать, — указал он на горку, располагающуюся на юго-западе.

— Так, — чуть тревожно улыбнулся Гарик, — уже сделано. Плюс — резерв из пятнадцати человек сформировали, чтобы на наиболее проблемные участки перебрасывать.

— А сколько всего поднять получилось?

— Сотню почти.

— Должны выстоять, — хмыкнул Леший. — Только, я тебя умоляю, Гарик — скажите всем, чтобы не высовывались! Ей Богу, здесь мужики — там боевики! Стреляют метко. Так что, палить только из укрытий! Из укрытий, понимаешь?

— Так, — чуть смутился Гарик, — скажем, скажем! А сам? Проведи краткий…

— Не могу! — оборвал его Леший. — Нам вернуться надо!

— Куда? Когда? Зачем? — запротестовал Гарик.

— Когда эти сучата нарисуются, — частично отвечает командир.

— Мы сами, — бурчу я со своего сидения. — Оставайся, ты здесь нужен больше.

— Нет, уж! — раздражённо выдыхает Леший. — Вместе — раз ходили, вместе — второй сходим! Тем более — вы не знаете толком ни хрена!

— Да управимся… — хотел было вставить Серёга, но Леший не даёт ему такой возможности, показывая здоровенный, сжатый добела, кулачище и мой товарищ недовольно умолкает.

Сегодня я понял насколько мне важно чужое мнение. Нет-нет — это совсем не то, о чём можно было бы подумать. Я всегда относился к мнению окружающих, скорее как к рекомендательному фактору, нежели к догме, под которую нужно пренепременно подстраиваться. Так, например, надеть туфли, которые плохо подходили к костюму — для меня никогда не было трагедией. Или, например, заказать в бистро то, что мне действительно хочется, а не то, на что ныне ориентирует нас кулинарная мода. По большому счёту, мне было плевать, что обо мне подумают. Ведь, все оценочные суждения касались внешних проявлений моей натуры. Да и перед кем стыдиться? Большинство тех, кем я был окружён тридцать лет своей жизни — люди, не имеющие собственного мнения. Их мнение сформировало общество, как мне всегда казалось, в гораздо большей степени, чем моё собственное.

Отчего я решил, что моё мнение — именно моё, а не взращённое семя, подсаженное в мозг, ещё в детстве — я до сих пор не понимаю. Может то, что я думаю чуть иначе, чем принято — это просто один из подвидов сознания? Чтобы грядки поросли, под общим названием «человек разумный», не были столь уж однородными и скучными? Может так и задумывалось, чтобы среди массы индивидов были те, кто бы разделял это определение на две части, относя себя к индивиду, а всех остальных к массе… Наверное, это просто глупость, помноженная на эгоизм. Но, так или иначе, мне почти всегда было плевать на то, что обо мне думают другие. Сегодня это не так.

Когда на гребень холма начали выпрыгивать машины известных визитёров, мы, на всех парах, рванули по другой, почти неиспользуемой дороге, уходящей в давно засохший пролесок, огибая надвигающихся бандитов по широкой дуге. Когда мы гнали по поселению на противоположный выезд, станичники готовились отразить атаку. На нас смотрели непонимающими глазами, в которых читался один единственный вопрос: «Куда же вы?» Я далёк от мысли, что наши же соседи, в сердцах окрестили нас предателями, награждали в спину нелестными эпитетами или сыпали проклятия. Но, само понимание того, что основания подумать так имелись — грызло меня изнутри. Плохо, когда что-то жрёт изнутри. Это отвлекает от насущного и более важного. Хотя, наверное, всегда кажется, что разобраться в себе — это самое неотложное из всех дел. Думаю — это очень большое заблуждение. Иногда нужно отложить поиски душевного равновесия на более подходящее время. Жаль, я это понял только сейчас…

Кажется, я был больше занят созерцанием своего внутреннего, поеденного сомнениями, мира, чем мира внешнего. Хотя, почему «кажется»? Так и есть. Вместо того, чтобы слушать в оба уха и глядеть в оба глаза — я закрылся от раздражителей, дабы заглянуть в себя — теперь вот, стою, заглядывая в сдвоенный ствол, направленного мне в лицо охотничьего ружья, где есть все перспективы найти успокоение, только уже несколько иного рода…

— Медленно отстегнул магазин, передёрнул затвор, поставил ствол на предохранитель и поднял над головой, — доносится вполне спокойный, чуть скрипящий голос из полумрака распахнутой входной двери, того самого, первого дома у которого должна была располагаться огневая точка Сан Саныча, то есть моего отца. — И корешки твои пусть сделают то же самое, — скрипит голос, и ствол чуть покачивается влево.

Я не вижу, но чувствую растерянность товарищей за моей спиной. Огибая самый первый от въезда в деревню дом, мы никак не рассчитывали, что строение окажется обитаемым. Дом казался давно заброшенным. Крыша в двух местах провалена. Заглядывая в окна, сначала с почтительно расстояния, через оптический прицел — внутри дома мы видели полное запустение, свидетельствующее о том, что тут уже давно никто не живёт. Потом, потихоньку забрались во двор, через один из множественных проломов в изгороди, и убедились, что оптика не искажает действительности.

От улицы, где, несмотря на ранний час, могли появится местные, в том числе и бандиты, нас отгораживала стена жёсткого и колючего кустарника, высаженного, в своё время, вдоль забора, дабы полностью отвадить непрошеных гостей от мыслей без приглашения проникнуть на территорию. Почти бесшумно пробираясь меж ним и заброшенным домом мы никак не думали быть обнаруженными, а тем более застигнутыми врасплох.

— Повторяю в последний раз, — «голос» упирает сдвоенный ствол мне в щёку и являет моему скошенному взгляду своего обладателя, чуть показавшегося из тени, — магазины отстегнуть, лапки с оружием в гору!

Обладатель голоса делает небольшой шаг вперёд и ещё сильнее упирается мне в лицо дулом ружья, чтобы мои товарищи увидели округлость чёрного металла. Однако, сам владелец скрипучего голоса не выходит за порог, таким образом, лишая моих товарищей любого шанса решить вопрос с помощью собственного выстрела. Я послушно отстёгиваю магазин и кошусь на того, кто сейчас оказался хозяином положения.

Мысли скачут, но отдельные черты лица врезаются в память, будто безжалостное зубило высекает эпитафию на моей надгробной плите. Глаза серые, холодные, обрамлённые глубокими морщинами, кажется, расходящимися по всему жёлтому лицу и нисходящими на «нет» лишь на гладкой, лишённой волос макушке. Губы узкие, перекошенные, то ли презрительной, то ли издевательской ухмылкой. Руки сухие и тонкие, такие, какие бывают у немощных стариков. Но эти руки держат ружьё крепко, не давая ему шанса даже шелохнуться без желания хозяина.

— Раз! — начинает отсчитывать старик, и я поспешно дёргаю свободным мизинцем затвор и поднимаю вверх винтовку с изъятым магазином. — Два, — продолжает старик.

— Что? — сотрясается всё внутри, от продолжения его отчёта.

— Не к тебе вопрос, — спокойно уточняет он. — Два с половиной!

— Хорошо-хорошо! — слышу сзади взволнованный голос Лешего и приглушённое «бля» Сергея, а затем шорох, выползающих из своих боевых лежбищ, магазинов и клацанье затворов. — Уже лучше, — кивает он. — А теперь — топ-топ, медленно, на меня, — начинает он скрываться в полутьме коридора, — гуськом, лапки кверху, — и мы послушно движемся за стариком, делающим аккуратные шаги вглубь заброшенного дома.

Коридор короткий, ведущий прямиком в большой пустынный зал. Ни влево, ни вправо, от пристального взора округлых колодцев двустволки, не скрыться — только смотреть в них, только следовать за ними…

— Стоп! — негромко командует старик, когда мы все оказываемся в зале. — Оружие — на пол, медленно. А теперь, — продолжает он, дождавшись, когда винтовки окажутся на истёртых временем досках, — пистолеты. Так же, без резких движений.

Переглядываемся, достаём пистолеты, складываем их в общую кучу.

— В сторону, к стеночке! — покачивает он стволом вправо.

— Ага, «к стеночке?» — хрипит Леший. — А вот хрен тебе, козёл старый! В лицо стреляй! Или слабо?!

— Не слабо, — спокойно уверяет старик, — но рано. К стеночке, ты, — переводит он ствол с меня на живот Лешего, — бычара тряпочный! Бугор вернётся — тогда и посмотрим, что с вами делать. А пока, к стеночке, фуфлыжники!

Мы начинаем медленно и робко, приставными шажками двигаться к указанному месту. Мой взгляд приковало двойное дуло ружья и лишь где-то на заднем, размытом фоне, что-то мелькает в окне и двустволка чуть подрагивает. Поднимаю взгляд и вижу, как в затылок старику упирается, просунутый сквозь давно лишившееся стёкол окно, ствол автомата. Взгляд скользит по металлу, потом по рукам и останавливается на лице нового участника сценки — на лице моего отца.

— Руки вверх, — негромко, но очень вкрадчиво произносит Сан Саныч.

— Ага, только разбег возьму, — ухмыляется старик, однако в голосе слышится плохо скрываемое волнение. Близость смерти не выводит из равновесия разве что тех, кто уже мёртв.

— Повторяю ещё раз…

— Да хоть в сотый! — чувствует нерешительность на том конце оружия старик, и скашивает холодный взгляд, стараясь заглянуть чуть через плечо. — Ты кто такой? С этими, что ли, чушками приковы…

Он не успевает закончить. Заметив, что мы, на мгновение, выпали из поля внимания, Леший вмиг перелетает разделяющее его и старика расстояние, подныривает под ружьё, хватается за ствол, направляя его вверх и таранит нашего оппонента плечом, вминая субтильное сухое тело в стену. Звучит выстрел и картечь пробивает большую дыру в прогнивших досках потолка, а вместе с ними и в старом шифере, являя нам девственность безоблачного серого утреннего неба. Слышен сильный хлёсткий удар, и я вижу, как старик валится на бок без чувств, а из его головы, в районе виска, начинает струиться кровь, быстро расползаясь по полу чёрным пятнышком. Сначала всего с монету, потом всё больше и больше.

— Чего застыли? — взревел Леший. — Ходу!

— Вы чего тут забыли? — в свою очередь нервно вскрикивает отец.

— За тобой вернулись! — раздражённо отвечаю за всех, одновременно пожимая отцовскую руку, опираясь на неё, перебираюсь через подоконник, в стремлении, как можно быстрее покинуть дом с наименее приметной стороны.

— Не надо было! Я бы сам как-нибудь… — выпаливает отец, проламываясь сквозь колючие кусты, высаженные по периметру всего участка.

— «Сам!» — кривит его Леший. — «Как-нибудь…» Самостоятельные такие все! Шевелите ногами! — ревёт он, сам спотыкаясь и чуть не падая, в попытке как можно шустрее забраться на ухаб, за которым мы оставили свой пикап. — Чего ты не ушёл с водителем?

— А водитель ушёл, по-твоему?!

— Откуда я знаю!

— Вот и я не знаю, где этот Гриша был и где есть сейчас. И, вообще, отвали от меня! — крикнул Сан Саныч на Лешего. — Все живы, и слава Богу!

— Хватит! — взревел уже Серёга. — Заткнитесь уже все! У меня от страха чуть сердце не выпрыгнуло, а тут ещё вы со своей хернёй! Шевелите копытами своими! Давайте, шевелитесь!

Сергей выбрался на холм, чуть раньше всех, осмотрелся, убедился что авто стоит на месте и бегом кинулся вниз. Через несколько секунд и мы последовали за ним. Осознание того, что могло произойти несколько минут назад, пришло, когда мы уже тронулись с места. Руки подрагивают, на глазах, то и дело, сами собой, выступают слёзы. Дыхание становится то сбивчивым, то чересчур ровным. Сердце, то замирает, то начинает колотиться как сумасшедшее. Нет — это не сдавленная истерика. Просто человек, со своим логичным мозгом, не знает, как нужно радоваться жизни, когда чуть её не потерял. За него это делает его клокочущая душа, которую судьба всё же не выпустила в свободный полёт раньше назначенного часа.

Мы уже не прыгаем по кочкам и не ныряем в ухабы, пытаясь, как можно быстрее, смерить несчастные двадцать километров, разделяющих населённые пункты. Такие одинаковые — оставленные много лет назад большинством своих жителей и навсегда сменившие жизненный уклад, но, вместе с тем, такие разные — пошедшие каждый своим путём. Позади остался тот, где одну преступную власть сменили на другую. На смену легитимизировавшим себя мошенникам, посчитавшим, что люди больше не могут приносить должный доход, пришли бандиты, которые в одобрении или его видимости не нуждались.

О том, на каких принципах у них строились взаимоотношения с населением — я знаю немного. Ровно столько, сколько мне рассказывали станичники. А говорили они об этом не часто и совсем чуть-чуть. Лишь о том, что с того момента, как цивилизованная власть ушла из Алексеевской — ныне бандитской деревеньки, ничего нового не произошло. Простые работяги, как работали, так и работают — ведут хозяйство, обрабатывают приведённые в порядок земли, в общем, вкалывают много — по 8-12 часов в день, прямо как при бывшей, легитимной власти. Только налоги платят не в государственные фонды, а в бандитские карманы и не деньгами или лимитами, а частью продукции. Проще говоря, жители деревеньки, попросту кормили и обслуживали бригаду «Астматика», а те их не трогали и предоставляли, так называемую, защиту. Правда от кого именно, если самыми опасными людьми километров на пятьдесят окрест, были именно люди вышеупомянутого лидера — понимается с трудом.

Так что, по большому счёту, ничего в Алексеевской, с 2020 года не поменялось. Более того, чтобы поддерживать трудоспособность населения и результативность труда, бандиты когда-никогда добывали соответствующую технику. Например, Кристина слышала, что в прошлом году привезли хороший мощный культиватор. А вот профессор говорил, что, через третьи уши, слышал о покупке ими на нелегальном рынке новых печей для местной пекарни. В общем и целом, нельзя было сказать, что сельчане находятся рабстве — они просто работали и продолжают работать не только за себя, но и за других.

Это за спиной, это прошлое… Впереди — настоящее и, очень бы хотелось, чтобы и будущее. Но теперь мы движемся к нему медленно, будто не желая прерывать прелюдию встречи. Наш верный старый пикап всё же не выдержал испытания степью. Уж и не знаю, где и когда именно радиатор нашего четырёхколёсного друга получил пробоину и, не доехав буквально пяти километров до станицы, двигатель машины переклинило, хотя мы дружно надеялись, что УАЗик всё же выдержит не такой уж далёкий путь. И теперь нас приближают к общему дому лишь наши усталые шаги, смеряющие иссушенную степь, не быстро и не медленно — ровно так, как позволяют нам наши чувства, главное из которых страх. Страх подгоняет в боязни потерять всё то, что там — за раскинувшимся пред нами плато и клочком иссохшегося леса. И страх же, тянет сзади за рубашку, в ужасе узнать о том, что всё уже потеряно.

— Знаешь, — вдруг заговаривает Сергей, молча топающий чуть позади меня последние пятнадцать минут, а теперь поравнявшийся со мною, — мне, ведь, там делать нечего. У меня там никого нет. И, знаешь, мне ведь не за кого там воевать.

— Думаешь? — оборачиваюсь, дабы убедится, что отец и Леший достаточно далеко, чтобы ветер не смог донести эти слова до их ушей.

— Да, — грустно кивает Серёга. — И, ты не поверишь, — нервно посмеивается он, — мне не хочется туда идти. Понимаешь? Мне до трясучки страшно.

— Понимаю, — киваю устало до равнодушия. — Не иди.

— И не идти не могу.

— Почему?

— А ты не понимаешь?

— Нет. У меня там Кристина, у Лешего… — чуть спотыкаюсь, взвешивая степень приватности, рассказанного Иванычем, о трепетном отношении бородатого здоровяка к Куле, — в общем, тоже есть за кем идти. У тебя — никого там нет. Можешь слиться — я пойму. Ребята, наверное, тоже. Каждому, ведь, страшно… Это нормально. Это по-человечески.

— Так вот и мне страшно, — как-то совсем по-детски заглядывает в глаза Серёга. — Мне страшно, что меня подстрелят. Честно — очень страшно. Раньше мы спонтанно попадали в такое дерьмо или же план был какой-то. В общем — по-другому всё было. А сейчас идём, пешком, блин, идём, туда, где шмаляют. Страшно…

— Ну, я уже сказал, — с сожалением пожимаю плечами, — страшно — не иди.

— А не идти ещё страшнее… Мне очень страшно остаться одному. Не в том смысле, что я себе не найду компанию. Просто, вы с Санычем для меня как родня и остаться без вас — я даже не знаю как это… А ещё, не знаю, что мне делать, если вас грохнут?

— Похоронить по-христиански! — встревает Леший, сокративший разделяющее нас расстояние и быстро вникший в суть беседы. — Серёга, — положил он руку на плечо моему товарищу, — если у тебя нет сомнений — значит ты дурак! Абсолютно уверен в своей правоте, и в том, что он всегда поступает правильно, только тот, кто ни черта не знает, ни об этом мире, ни об этой жизни! Нормальный человек всегда сомневается. Он прислушивается к себе, его раздирают противоречия. Страх — это лишь то, к чему следует прислушиваться. Это голос, который звучит в каждом. Голос, который говорит: жизнь — самое ценное, что может быть дано человеку. Он не позволяет нам об этом забывать и это хорошо! Он позволяет нам быть ценителями великого дара! Но страх — это чувство. Чувства мешают мыслям. Иногда мы даём им волю, и тогда нас могут захлестнуть с головой уже сожаление, горечь, например… Они часто приходят тогда, когда мы слушали страх, при этом, не слыша сердца, и отключая мозг… У меня был друг… — потупил взгляд Леший. — У меня был друг, и я поддался страху — слишком переоценил свою жизнь. Теперь у меня нет друга, а жизнь осталась, но какая… Нет ни дня, чтобы я не проклинал себя за то, что тогда дал страху взять верх над волей. И, самое главное, что он не сковал её — воля просто уступила, сознательно… Я уступил…

— И теперь ты пытаешься искупить вину перед самим собой, тем, что всегда лезешь в самое пекло? — грустно усмехнулся Серёга.

— Нет, — спокойно качнул головой Леший. — Теперь, я просто взвешиваю все «за» и «против», только смотря в будущее. Я думаю о том, как я буду жить завтра, прожив сегодня так, а не иначе. Иногда становится страшно…

— За сегодня?

— За вчера… И за завтра. И за послезавтра. А сегодня ещё не закончилось. Сегодня ещё можно прожить так, чтобы не стыдно было встречать новый день…

Всё кончилось… Мы поняли это, когда с опаской, из сухого лесочка, что стоит прямо за окраиной поселения, сквозь оптику прицела, рассматривали импровизированный блокпост, на выезде на старую заброшенную дорогу — ту самую, по которой мы покинули станицу, за считанные минуты до того, как здесь начался бой. На блокпосте были станичники — это говорило о том, что столкновение окончилось, но пока никто не торопится снимать дополнительные кордоны и укрепления. Виднелось так же, что на нескольких, достаточно пологих крышах до сих пор сидят местные мужики, вооружённые, кто винтовкой, кто автоматом, кто простым помповым ружьём. Они, до сих пор, осторожно пригибаются за бортики отбойников, чтобы являть собой как можно более мелкие мишени. Выстрелов не слышно… Выстрелов не слышно!

На спешно организованном вчерашним вечером блок посту нас встречают с улыбками и дружественным похлопыванием по плечам и спинам. Очевидно, Макс и Шрам рассказали о причине нашего отсутствия, всем кто интересовался. Когда успели? Не важно. Важно, что на нас не смотрят, как на предателей, а отцу рады, даже больше, чем всеобщему любимцу Лешему. Значит, знают, кого выручали… Значит, рады, что выручили. И я рад. Безумно рад… Но ровно до того момента, как вижу первое тело станичника.

Кто это — разобрать трудно. Лежит метрах в двадцати за тыловым блокпостом. Грудина пробита, часть черепа снесена. Очевидно, работали из крупнокалиберного оружия. Рядом лежит АКСУ. Присматриваюсь — мой. На деревянном кожухе газоотводной трубки отчётливо виднеется моя «наскальная живопись». Так вот кому он послужил… Иваныч, выдавая мне «Винторез», взамен забрал автомат. Говорил, что отдаст в хорошие руки. Эти руки не смогли удержать жизнь… Прохожу мимо, пытаясь по остаткам лица и одежде понять, кого не смогло защитить моё оружие — тщетно. У спутников не спрашиваю. Метров через пятнадцать вижу жирную красно-чёрную полосу, на свежеокрашенной стене здания бывшего почтамта, а ныне цеха по пошиву одежды. Судя по тому, насколько полоса жирная, ранение было серьёзное и, скорее всего, раненый ушёл отсюда отнюдь не на своих двоих. В проулке у забора вижу ещё одно тело — этого знаю. Вроде, Артёмом зовут, работали вместе на подхвате в цеху по разделу туш. Весёлый парень, анекдотов много…знал.

Идём дальше по главной улице. Молчим. То тут, то там, лежат тела. Не только станичников. Попадаются и трупы боевиков. Так, молча, смерив всю станицу, подходим к главному блокпосту. Здесь трупов больше всего — человек двадцать снесены в сторонку и укрыты несколькими матерчатыми покрывалами. Нас встречает Гарик. Похлопывает по плечам, как и станичники на тыльном посту, улыбается, но как-то виновато.

— Ну, что тут? — наконец, устало вопрошает Леший. — Отбились, вижу.

— Отбились… — неуверенно кивает Гарик.

— Ясно, — бросает здоровяк взгляд на тела. — Много всего?

— Не знаю, — жмёт плечами Гарик. — Человек пятьдесят, может.

— Ужас… — вздыхает отец.

— Был бы ещё больший ужас, если бы вы не взорвали этих собак в их же логове, — покачивает головой Гарик. — Сюда машин десять прикатило, не больше. И то, две из них на подъезде рванули — «Шрам» с Максом постарались. То есть — человек тридцать, может чуть больше, может чуть меньше. В общем, по ходу, пол бригады вы под обломками положили-таки.

— Они отсюда шли? — кивает Леший на главную дорогу, уходящую через иссушенное поле за холм.

— Да, основная часть. Ещё небольшими пешими группами со стороны реки и с Севера зашли.

— Трупы по станице — их рук дело?

— Да, — грустно склоняет голову Гарик. — Искали, что-то… Но мы предупреждали всех, потому их из окон же и постреляли. Но до этого, они, конечно, натворили бед.

— Суки! — шипит Серёга. — А главного ихнего — не положили?

— Положили, — признаётся Гарик. — Ктулху и положил.

— Ай, да молодца! — прищёлкивает пальцами Леший. — А где сам-то? Он же, вроде, тут рулить без меня должен!

— Леший, — чуть скривил рот Гарик, — нету больше Ктулху. Он как Астматика положил, так сразу же сам пулю поймал.

— Да, ну? — как-то пространно и, кажется, даже весело фыркает Леший. — Не гони! Чтобы Ктулху? Да, ну, бред…

В ответ Гарик лишь печально кивает на зелёный кусок ткани, которым укрыты сразу три тела, лежащие по правую сторону от дороги. Леший глупо улыбается, с недоверием смотря на Гарика. Видя, что станичник не плавится под испытывающим взглядом, подходит к телам, всё так же, не сводя с Гарика взгляда. Глядя на него, кажется, что он сейчас сдёрнет саван и по-отцовски пожурит боевого товарища за неудачную шутку. Было бы неплохо, хоть и неуместно и, вообще, грешно. Но, всё же лучше, чем смотреть как бородатый здоровяк, стоя на коленях, держит руку мёртвого друга, будто с надеждой, что холодные пальцы ещё способны на крепкое рукопожатие.

Мы все, по очереди, подходим, молча возлагаем ладони на мощное плёчо и молча уходим. Кажется, все траурные речи излишни и неуместны изначально. И придумали их лишь потому, что человек слишком привык болтать, даже тогда, когда это не нужно, ни живым, ни мёртвым.

Прощаемся с Гариком. Как бы между прочим интересуюсь, где Кристина. Однако, даже не успев закончить вопрос, получаю ответ: «В больнице». Увидев мои испуганные глаза, Гарик сразу уточняет, что с ней всё в порядке. Одним лишь взглядом спрашиваю у отца позволения оставить их с Серёгой.

— Иди, — отвечает он на немой вопрос, — а мы пойдём, — чуть увлекает за рукав Сергея, — посмотрим как там дом, как соседи.

Не знаю почему, но жму руки и обнимаю, сначала отца, потом бывшего шефа. Может потому, что этого так не хватает каждому из нас — простого ощущения того, что люди, которым ты небезразличен, рядом с тобой. Мы часто забываем об этом, часто отказываемся ощущать ту теплоту, что исходит от них. Ведь, мы так привыкли, что чего-то поистине ценного нужно добиваться, превозмогая многое, и почти не замечаем, что самое дорогое есть у нас от рождения. А ещё — оно приходит само, вне зависимости от твоего положения в обществе или вне его, от наличия материальных средств или их отсутствия.

Мы вспоминаем о реальных ценностях, лишь, когда теряем их, или же по-настоящему рискуем потерять. Наверно, такова глупая человеческая порода. Настолько глупая, настолько человеческая, но, временами, такая бесчеловечная… Хотя, что есть человечность? Наверное, умение прощать. В первую очередь — самих себя. Прощать, но не для того, чтобы продолжать совершать ошибки, а для того, чтобы дать самим себе шанс стать лучше. Я прощаю себя за отнятые жизни. Простит ли Бог? Об этом я узнаю в свой час. Простят ли люди? Какое мне дело до всех людей? Мне достаточно того, чтобы меня простили лишь те, от кого исходит та самая теплота, которую мы так глупо игнорируем. Двое меня простили, да и не винили никогда. На очереди третий. Достаточно взгляда — в нём прошение грехов былых и грядущих. В нём, то самое — неуловимое и необъяснимое, когда едва ощутимое, а когда засасывающее в неистовый водоворот, то по-весеннему тёплое, то испепеляюще знойное. Люди придумали называть это любовью. Я, с недавнего времени, зову это смыслом своей жизни…

Что может быть понятнее и проще — жить ради того, чтобы сделать счастливым кого-то и при этом самому обрести своё собственное счастье? Хотя, наверное, это понимают совсем немногие. Если бы было по иному — то все на этой планете были бы счастливы, разве не так? Главное найти этот смысл. Главное — найти…

И я нашёл её, сидящей на ступеньках чёрного выхода здешней больницы — продолговатого одноэтажного здания, в котором было, всего-то, четыре палаты — две смотровых, да один административный кабинет, ну и пара крохотных подсобок. Как раз из этих подсобок, бывших ранее просто маленькими коридорчиками, и шли чёрные выходы. На фоне белого здания, с занавешенными светлой тюлью окнами, они напоминали печально потупленные в землю глаза. И на правом веке бетонных ступенек, сейчас, светло-голубым пятнышком, будто бы повисшей слезой, свернулась калачиком моя Кристина — мой смысл…

— Привет, — отрываю её от прострации глубоких дум лёгким поглаживанием щеки.

— Привет, — поднимает она влажные глаза и тянет ко мне руки. — Ты живой, — обвивает она за шею и вжимается мокрой щекою мне в грудь.

— Живой… Как ты? Что ты тут делаешь?

— Помогала с перевязками, — хлюпает она, и я чувствую, как по моей груди, пропитывая пыльную майку, начинают течь её слёзы.

— Всё кончилось…

— Отец умер, — перебивает она, на секунду поднимает заплаканные глаза, часто кивает и снова зарывается лицом в мою штормовку.

— Как? — каким-то приглушённым карканьем вырывается у меня из груди, распираемой готовым лопнуть сердцем.

— Ранили. В живот. Умер, минут двадцать назад.

— Прости… — выходит из глотки едва слышный шипящий свист.

— Прощаю… — всхлипывает она, ещё сильнее вжимаясь в меня и впиваясь остренькими коготками в спину.

Сколько боли в этом «прощаю»… Сколько изломанных надежд… Неужели такие они — мои попытки сделать этого человека счастливым? Неужели я настолько неуклюж? Или это сама судьба говорит нам о том, что все наши чаяния, лишь глупая иллюзия, в которой мы барахтаемся, словно безродные щенки, коих жестоко бросили в наполненное до верху ведро и накрыли крышкой, чтобы не оставить шансов дожить до того момента, когда глаза новорождённых слепышей впервые увидят этот мир? Может, мы изначально, словно озорные умалишённые, нацепили очки не того цвета? Всё может быть… Всё может случиться. И всё, что может случиться, обязательно произойдёт. А если нет — значит у провидения подготовлен на нас нестандартный план. А может и нет никакого проведения, а наши руки, которыми мы сами куём свою судьбу, просто растут не из того места…

— Его надо похоронить, — снова слышу приглушённый моими объятиями всхлип.

— Похороним.

— Нет, — чуть крутится зарывшаяся под штормовку головка, — не здесь… С мамой.

— Он просил?

— Не знаю… Нет, — наконец отстраняется она от меня. — Но он об этом часто говорил. Он надеялся, что когда придёт его время, этого безумства уже не будет. Не будет ни изгоев, ни цивилизованных горожан и трудовых поселенцев… Будут просто люди, которым нечего делить. Говорил — тогда можно будет ходить в город, можно будет лечь рядом с ней…

Она затихла. Исчезли всхлипы. Пропало беспокойное пощипывание спины через грубую ткань штормовки. Кристина просто уснула. Мне жарко — куртка, надетая чтобы оградить моё тело от ночной прохлады, теперь не давала ему отдавать своё тепло. Пот сочится по шее и пояснице, но я не могу шелохнуться — боюсь разбудить её. Вдруг там, в её снах, всё не так, как в этой вселенной? Может там скачут дурацкие розовые единороги, может люди летают на мыльных пузырях… А может, сё почти так, как здесь, только лучше, совсем чуть-чуть. Просто смерти нет, а так — всё точь-в-точь.

Земля такая сухая и неприветливая… Она не мнётся, а ломается. Слишком мало влаги, слишком много солнца и ветра. Земля в этом месте будто говорит, чтобы её оставили в покое. Она не хочет никого принимать, исчерпала свой лимит на гостеприимство. Но, всё же, мы сыпем её поверх ошкуренных досок, лишь вчера сбитого гроба. Горсть за горстью, горсть за горстью…

Гроб слегка корявый, кое-где доски плохо подогнаны друг к другу. О вскрытии лаком и говорить нечего. Последние два дня в мастерской у плотника трудились больше двух дюжин человек. Трудился и я, трудился и отец с Серёгой, трудился даже профессор с Лешим, Шрам с Максом, Спиридон и ещё многие. Те, кто остался, отдавал свои силы, чтобы достойно проводить тех, кто ушёл…

Обычно, если кто-то умирает — плотник с подмастерьём делают гроб, согласно снятым меркам, за три-четыре часа, при условии, что все материалы есть в наличии. Плюс несколько часов на то, чтобы высох сначала один слой лака, потом второй. До недавнего времени я видел только одни похороны — скончался старик, бывший мукомол. Могу сказать, что гроб был вполне приличный, в цивилизованном обществе такой себе может позволить не каждый… А вот на многочисленных похоронах что, казалось, беспрерывно шли позавчера и вчера, практически все гробы были с браком. То крышка садилась плохо, то размер не подходил, и покойнику приходилось поджимать ноги, то ещё что-нибудь… А ещё — ни один не был вскрыт лаком, так как его у плотника оставалась всего одна банка, которой явно не хватило бы на обработку всех изделий. От того, чтобы никого не смущать, доски решили просто ошкурить, как следует, в всё на этом.

Всего гробов понадобилось 57. Сначала цифра была 52, но в течение дня от ран умерли ещё пять человек. Один из этих пятерых лежал сейчас в таком же, как и у всех, сколоченном наспех гробу, в полутора метрах под нами и принимал на себя груз сухой земли, похожей на мелкие черепки разбитого вдребезги глиняного кувшина.

Первые горсти, павшие на крышку, звенели, будто игральные кости, озорно скачущие по распахнутой доске нардов. Теперь земля просто чуть слышно шелестит, возвещая о том, что сила гравитации сделала своё дело. Вряд ли Табакерка именно так представлял себе свои похороны. Наверняка он видел, как в далёком будущем, проститься с ним придёт множество станичников. Что они будут говорить речи о том, какой ушёл человек и какой это будет невосполнимой утратой, как для Старого поселения в целом, так и для каждого его жителя, в частности. Нельзя сказать, что Табакерка был тщеславным — это будет неправильно. Но, как и большинство из нас, он любил одобрение. И для того, чтобы его заслужить — он старался делать своё дело хорошо, и у него это получалось — как рассыпной табак, так и маленькие сигарки были, действительно, на удивление хороши, а кто-то называл их не иначе как произведением «курительного искусства». Так что одобрение Табакерка получал и был этому рад. Странное тщеславие, правда? Делать то, что умеешь и быть полезным — просто рецепт, который по вкусу далеко не всем дегустаторам современного цивилизованного мира. Праздные тусовщики, светские львицы — как примеры подражания для тех, кто никогда не станет таким же, вытесняют из поля зрения незамысловатые рецепты. Потому Табакерке не нашлось места в другом мире — мире его породившем. Теперь он вернулся на землю, где равные остались лишь в её тверди, а на поверхности бродят разношёрстные пародии на людей, каждый со своим неповторимым эго, каждым стремящийся к своему силиконовому идолу.

Гроб медленно покрывает земля Шахтинского старого кладбища, что на окраине городка, некогда шахтёрского, трудового, а ныне превратившегося в одну из игорных зон. Здесь, рядом с покойным отцом Кристины лежит и её мать. Мы долго искали это место. В последний раз Кристина была здесь пятнадцать лет назад. Тогда изгои ещё считались просто чудаками, не желающими расставаться с прошлым и шагать в озарённое фальшивым неоновым светом будущее. А потому, приходить на могилку матери было не опасно. Сегодня мы озирались, будто затравленные звери, вздрагивали от каждого шороха. Только когда нас окончательно окутала ночь, и осталось слышимым лишь наше дыхание, да ругань старых лопат с неподатливой землёй, нервное смятение сменилось тоскливым спокойствием.

Лопаты перестают подгребать крошащуюся землю к внушительному холмику и глубоко вкопанной каменной плите, с незамысловатой надписью в две строчки: «Михаил Юрьевич Санин. 19.09.1996 — 14.08.2040 гг.» Свет большой и яркой Луны падает на лица стоящих в полукруг Кристины, Сан Саныча, Серёги и Лешего — самых родных мне людей. Будь похороны в станице, а не на городской окраине, то проститься пришло бы очень много народу, как он и хотел, наверное. Но зато, его желание быть погребённым рядом с любимой исполнилось, пусть и не в то время, на которое он рассчитывал.

— Кто-нибудь, что-нибудь скажет? — нарушает тишину Леший.

— Что тут говорить? — жмёт плечами Серёга. — Покойся с миром, Михал Юрьевич Табакерка…

— Да уж… — вздыхает отец. — Спи спокойно, кум. Спи спокойно…

— Земля пухом… — бубню я себе под нос, хотя понимаю всю бессмысленность слов.

Наверное, такого же мнения и Кристина. Она молчит. Просто молчит и смотрит абсолютно сухими глазами на пузатый холмик, для утрамбовки которого небу придётся пролить слёзы не раз и не два.

Мои близкие, чуть бестактным покашливанием, дают понять, что готовы двигаться в обратный путь. Наш старый пикап, который Сергей со станичным «самоделкиным», конечно уступающим в своём таланте «Куле», но всё же на многое способным, всё-таки починил и пригнал в поселение, ждал нас в ближайшей лесополосе, в километре на Юг. Двигаться обратно без траурной ноши будет легче.

Я беру Кристину за руку, обтянутую тоненькой вязаной перчаточкой и чуть увлекаю в сторону выхода на центральную дорожку. Она молча подаётся и мы медленно бредём вслед за всеми остальными, двинувшими в обратный путь.

— Он так и не узнал… — вдруг заговорила, молчавшая все похороны, Кристина.

— Чего не узнал? — спрашиваю, поглаживая пальцем рельеф стяжков, опутавших её пальчики.

— Что станет дедом…

— Что? — оборачивается отец.

— Да, — грустно кивает она и, почему-то, виновато смотрит мне в глаза. — Ты станешь отцом. А вы, Сан Саныч, — говорит, одаривая таким же взглядом отца, — дедушкой. А он, — кивает через плечо, — уже не станет…

Луна освещает её так необычно ярко, а холодный свет придаёт контраста каждой чёрточке. Это неспроста. Я знаю почему — это мгновение даёт мне шанс запомнить её в каждой детали. Её большие, грустные глаза. Её непокорную кокетливую косую чёлку. Её губки, уронившие с левой стоны родинку, подхваченную изгибом маленького аккуратного подбородка. Такой я тебя и запомню — мой смысл, мою жизнь…

— Ложись! — слышу голос Сергея прыгающего за ближайший памятник.

Лицо Кристины, на какой-то миг, меняет цвет на более насыщенный, но вскоре снова становится таким, каким угодно лишь лунному свету. Я слишком поздно понимаю в чём дело, но всё же валюсь навзничь, увлекая за собой девушку. Вижу, как дорогу в нескольких метрах от нас вылизывает свет автомобильных фар. Работы двигателя не слышно — гордость судполовских спецмашин, чуть слышится лишь шелест колёс по шершавой грунтовке. Автомобиль останавливается метрах в тридцати от нас, хлопают двери.

— Так! — доносится вальяжный и напористый голос. — А ну-ка, вышел, кто там лазит!

Все замерли. Мы с Кристиной распластались, отгороженные от взоров судполовцев небольшой оградкой и давно засохшим кустом. Отец и Леший сжались в два калачика за внушительным мемориалом, очевидно, какому-то видному деятелю своего времени. Серёга притаился на соседней могилке за памятником попроще, в виде гранитной плиты.

— А ну-ка, сержант, подсвети! — командует тот же голос, и по могильным плитам начинает медленно ползти широкий и яркий луч комплектного патрульного фонаря.

— Да, нету тут никого! — раздаётся второй, более писклявый голос сержанта. — Егор, тебе не почудилось?

— Не почудилось! — раздражённо рявкает тот, кого сержант назвал Егором. — А ну-ка, тащи тепловизор — проверим. Не хочу, чтобы меня опять взгрели из-за этих малолеток-вандалов!

Кристина слышит их слова и сильно сжимает мною руку. Я чувствую её страх, но он не может забраться мне под кожу. Уже не может… Теперь у меня на него иммунитет. Теперь я не имею на него права. Теперь я в ответе не только за себя… Я прижимаю моего самого дорогого человека, в котором теплится ещё одна жизнь, пока мне незнакомая, но я уверен — мы бы с ней поладили. С ней, с ним? Узнаю я это когда-нибудь? Быть может — нет.

Но я знаю точно, что эта жизнь не должна выйти в этот свет там, где всё уже давно решено за всех. Где дитя «негражданина» будут воспитывать в детских тюрьмах, превращающих свободный полёт в неуклюжее подпрыгивание на месте. Эта жизнь, в которой есть кусочек меня самого, должна быть жизнью, а не пародией на неё… А потому, я медленно поднимаюсь, несмотря на вцепившиеся в меня тонкие женские пальцы.

— Я скоро, — шепчу я Кристине, — всё хорошо.

Она бессильно сползает на землю, напоследок хватая меня за руку. Я держу её чуть дольше, чем следует, луч мощного фонаря уже почти настиг меня, но я успеваю стянуть перчатку и, быть может, в последний раз прикоснуться к той, которую назвал своим смыслом…

— Эй, ты! — слышу чуть визгливый крик. — Военсудпол! Руки вверх и сюда топай!

— Живее! — прикрикивает второй.

Делаю первые шаги, слышу приглушённый мат Серёги.

— Какого… Я их щас…

— Не смей! — едва слышно шипит Леший. — Нас всех положат…

Делаю ещё два шага, и до меня доносится возня вперемешку с едва различимым матом. Понимаю, что Леший с отцом пытаются скрутить Сергея, чтобы тот не начал палить. Сделай он выстрел и нам конец. Военсудполовские авто — это не просто спецавтомобиль, а настоящий маленький танк. И как у любого танка у него есть пушка. Турель с крупнокалиберным пулемётом смотрится на крыше вытянутого и будто приплюснутого автомобиля комично. Но, кто решится винить проектировщиков в безвкусице? Явно не тот на кого направлено дуло, плюющееся пулями, способными пробить десятисантиметровую стальную пластину. Так что, мне всё нравится, очень изыскано.

— Выше подними руки! — приказывает более грубый голос, и я задираю их высоко над головой.

— Кто такой, что тут делаешь? — старается сержант сделать свой писклявый голос более грозным.

— Мы? — глупо переспрашиваю я. — Гуляем.

— Кто это мы? — упирается мне стволом в грудь старший офицер.

— Мы? — снова спрашиваю. — Мы! — киваю на зажатую меж пальцами вязаную перчатку. — Мы всегда тут гуляем. Мы ищем…

— Чего ищем? — немного опешил старший патрульный.

— Мы ищем… Кто, где, когда, зачем — неважно. Мы ищем, ищем, ищем… — начинаю я нести сумбурный бред. — А пока не находим! Потому, что Марс, готовый к битве, ещё не указал нам на… на что? На нашу «Альфу». А без «Альфы» нам не добраться до «Омеги». И потому мы ищем, ищем, ищем, ищем…

— Да это псих, какой-то! — отстраняется старший наряда. — Сержант, давай пакуй его!

— Да, на кой он нам сдался?

— А что — пустыми приезжать в участок, как вчера? Сказали — выполняй без разговоров!

— Ищем, ищем, ищем, ищем… — продолжаю тараторить бессмыслицу, подёргивая головой, пока сержант заковывает меня в наручники, даже не пытаясь изъять стиснутую в кулаке «психа» тряпицу.

Проходя мимо фар спецавтомобиля, я припускаю перчатку, и она повисает на одном-единственном большом пальце. Надеюсь им видно, что всё хорошо. Всё так, как и должно быть. Кто скажет, что так всё и было предначертано, может оказаться прав, ровно с такой же вероятностью, с какой может и заблуждаться.

И я такой же. Могу быть прав, могу ошибаться. Но — это я. Это мои решения. Это мои мазки на полотне, ниспосланном нам звёздами. Кривые, косые, похожие на кляксы, но мои! Я сам решаю, как разукрашивать свою картину. Может сейчас я просто залил всё чёрной краской. А может смысл в другом — в том, что я вымазал всю мрачную палитру исключительно на своё полотно, не оставив тёмных красок другим художникам — соседям по мастерской. Это эгоизм, я знаю. Ведь теперь я смогу прожить сегодняшний день так, чтобы не стыдно было встречать завтрашний. Будет ли он у меня — вопрос открытый. Главное, что он будет у других — тех, в ком мой личный смысл жизни, и в тех, кто помог мне к нему прийти.

В любом случае, у меня период, когда мою свободу можно было назвать свободой, без заключения этого слова в кавычки. Я делал то, что было должно, для отягощения или же разгрузки моей и только моей совести, а не пластмассовой, коллективной. Я шёл к тому, чтобы без опаски дышать полной грудью, и не замечал, как свободно дышу уже на пути к своей цели. В тридцать лет я понял, каково это. Не успел насладиться, но, хотя бы, узнал. Большинству не дано и этого…

Семь розовых, три жёлтых, периодически попадаются белые, но нечасто — вот мой недельный календарь. Поначалу были ещё красные и тоже розовые, но продолговатые — но их я не распробовал, слишком уж быстро они исчезли из моего рациона. Потому — их не считал. Считать обычными розовыми и жёлтыми — самый верный способ не сбиться. Розовых было 86, жёлтых 43. Розовые, конечно, вкусные, но злоупотреблять ими не стоит, хотя врач говорит, что они помогут тому, что у меня в голове. Как оно называется? Забыл… Ну, да ладно. А вот жёлтенькие, как раз, сделают так, чтобы не забывалось — вот!

Врач любит, как я пересказываю ему то, что он однажды наплёл мне, когда я был накачан до отказу и мяукал, как обдолбленный валерианой котёнок. Да, да, да! Дайте мне ещё розовеньких, они помогут найти то, что мы ищем, ищем, ищем, ищем, ищем… Я не знаю, что мне насыпают в этот проклятый пластиковый стаканчик каждое утро, но я точно знаю, что блевать каждый раз после того, как проглатываешь эту дрянь — нельзя. Можно показаться слишком нормальным. И тогда из тюрьмы для душевнобольных можно отправится в обычную, а из неё на обязательные работы. Потому, иногда нужно глотать эту дрянь, чтобы почувствовать себя психом на все 100 %.

Это увлекательная игра — ты словно эквилибрист, балансирующий на грани фальшивого и реального безумия. Игра опасная — можно заиграться и не заметить, как тебя уже безвозвратно засосала одна из сущностей, обитающих в окружающих тебя безднах. Таблетки — это одно. С другим все гораздо тоньше. Можно притворяться так реалистично, что мир, в котором ты играешь психа, становится твоим собственным миром. Я, кстати, уже заигрался. Придуманные мною демоны стали вполне реальными, пугающими, тянущими за рукава, когда хочешь поднять руки к небу… Не нужно придумывать себе слишком много демонов… Если их мало — будет легче потом победить. Жалко понял я это не сразу.

А ещё я отчаянно пытаюсь вспомнить — как я здесь оказался? Те, красные, что были вначале, очевидно всё отбили. Тогда капсулы вскрывали, порошок разводили водой, давали пить. Рвота помогает плохо. Хитрый доктор, хитрый… Но я точно знаю, что всё не просто так! Хотя, наверное, каждый псих так думает… Но я-то не псих! Хотя, наверное, и так тоже считают большинство умалишённых. Но, какая разница, о чём думают все? Главное, что знаю я! А я знаю, что там, за бетонными, окрашенными в такой безликий белый цвет стенами, меня ждут. Кто — уже не помню. Но я отчаянно пытаюсь раскопать в лабиринтах своей памяти нужные файлы.

Я не помню лиц, не помню имён. Остались лишь чувства. Мягкое тепло, зарождающееся в груди и расплывающееся по всему телу. Тепло, которым хочется делиться. И у этого тепла есть смысл. Даже не так! В нём и есть смысл — вот как будет правильно! Я не знаю точно, но мне кажется, что зелёная с жёлтой оторочкой вязаная перчатка призвана именно для того, чтобы сохранить это тепло. Откуда она у меня? Это я тоже обязательно узнаю. Наверное, в этом и есть смысл моей жизни. А если в ней есть смысл, значит, она ещё чего-то да стоит…