Стоял жаркий июль грозного, незабываемого лета двадцатого года. Фронт белополяков от Припяти и до Днестра откатывался под натиском Красной Армии и распадался на отдельные очаги сопротивления. Конная армия Буденного еще в начале июня прорвала внезапным ударом оборону противника под Сквирой и Самгородком и неудержимой лавиной неслась на запад. Конармейцы в считанные дни освободили тогда один за другим Бердичев, Житомир, Новоград-Волынск, затем устремились на Ровно, сметая на своем пути все препятствия.

Кавбригада Котовского бок о бок с буденновцами упорно теснила вражеские части на юго-запад, врываясь в каждый новый населенный пункт почти на плечах противника.

Только на короткий миг белополякам удалось задержаться на выгодных, труднодоступных берегах Случи. Однако энтузиазм красных кавалеристов смел и это препятствие, и вскоре отважные эскадроны котовцев стремительным ударом заняли Изяслав.

Отсюда котовцы сделали резкий бросок на юг и помогли войскам Красной Армии разгромить староконстантиновскую группировку белополяков, поддерживаемую петлюровскими частями. Там, обойдя Антонины, котовцы ударили в тыл противнику и наголову разбили в Мезенцах одну из пехотных бригад петлюровцев.

А на другой день под Кульчинами котовцы настигли остатки петлюровской бригады, взяли в плен и разоружили. Штаб с конной сотней прикрытия и небольшим обозом бежал в суматохе по неглубокой балке.

— Ох, утекут они, товарищ комбриг! — досадовал командир второго полка Криворучко, тревожно поглядывая на Котовского. — Дозвольте мне завернуть их!

— Побереги лошадей, командир, — ответил Котовский, глядя в бинокль вслед убегающим. — Все равно далеко не уйдут. Или угодят в руки Примакова[1], или снова выйдут на нашу дорогу.

Из Кульчин котовцы повернули на запад, освободили Теофиполь и Ямполь, а на заре, по холодку, двинулись следом за противником по дороге на Кременец.

Краем дороги плыли зреющие поля, рощи и сенокосные берега прохладных речушек. Позади в облаках горячей пыли скрипел и стонал огромный обоз бригады — с овсом, снарядами и черствыми ковригами хлеба.

Над походной колонной из конца в конец стоял неумолчный гомон: о чем только не толковали между собой бойцы и командиры! Рассказывали о том, что пишут из дому и что отписано родне, повествовали, кто и как отличился в ночной разведке, кому какое досталось оружие или седло во вчерашних конных атаках, но больше всего толковали о конях, добрая треть которых уже вышла из строя, а пополнения не было. Особенно разгорелись страсти в третьем эскадроне первого полка, во взводе Максима Котельникова по прозвищу Яблочко. Здесь красноармеец Тудор Христоня после недолгого спора о том, как лучше добыть коня, подъехал к вахмистру Митрюку вплотную и, сбив фуражку на затылок, промолвил:

— Я говорю хлопцам, что каждый котовец, ежели он только красный кэлэраш[2], а не хоц де кай[3], должен достать себе коня ночью в разведке или в засаде. Правильно я толкую, вахмистр?

— Почему ночью? — воззрился Митрюк на Христоню. — Настоящий гайдук должен добыть себе коня в бою, а не в засаде.

Мнение вахмистра горячо поддержал взводный Сорочан:

— Это верно, приетен[4]. Конь, добытый в засаде, не делает чести гайдуку.

После небольшой паузы Христоня оживился вдруг, поглядел с презрением на прижатые уши своей норовистой лошаденки, доставшейся ему после рослого коня, убитого под Мезенцами, и с жаром воскликнул:

— Никудышный я буду котовец, ежели только не добуду себе настоящего скакуна! Не могу я больше ездить на этой брыкливой козе! — И в доказательство своей правоты он энергично дал шпоры черной горбоносой киргизке.

То ли Христоня переборщил, то ли коняга не ожидала такой «щедрой ласки» от своего хозяина, как вдруг свершилось такое, от чего бригада во все глаза уставилась на Христоню.

Неказистая с виду «киргизка», получив шпоры, взбрыкнула, словно ее ужалил тарантул, вырвалась из строя, бросилась в сторону с дороги и, низко опустив голову, во весь дух понеслась по прямой через скошенный луг, намертво закусив удила. Христоня уперся ногами в стремена, со всей силой натянул поводья, силясь осадить лошаденку, да не тут-то было! Промчалась его коняга саженей с тридцать и со всего маха врезалась в обшарпанный стожок сена. Верхушка стожка взлетела в воздух, словно в него пальнули из пушки, а нервная скакунья осела на задние ноги и ошалело замотала головой. Христоня на глазах изумленной колонны перемахнул через стожок кверху шпорами и словно куль с мукой шлепнулся в канаву с водой.

— Во-во, гада какая! — взревел Христоня, вылезая из канавы и призывая в свидетели эскадрон. — Вы только поглядите, братаны, как она, стерва, надо мной измывается!

Вода стекала с одежды Христони ручьями, и был он уморительно смешон в эту минуту, этот развеселый молдаванин.

Бойцы неистово хохотали, глядя на Христоню, на его кургузую лошаденку, по-собачьи сидевшую на задних ногах. Вместе со всеми смеялся Котовский.

— Чистый цирк! — покачивался в седле Котовский, хватаясь за бока. Ей-же-ей — комедия! Ну и Христоня! Уморил до смерти!

Котовский вытер глаза платком и громко спросил:

— С чего это она у тебя, Тудор? Какая муха ее укусила?

— До смерти шпор боится, товарищ комбриг! — прокричал Христоня в ответ и стал отстегивать седло.

— А ты сними их, свои шпоры, — посоветовал Котовский. — Раз конь боится щекотки — управляйся нагайкой, по-казачьи! — Приглядевшись к огромным шпорам Христони, усмехнулся: — Разве у тебя шпоры? Вилы, а не шпоры! Такими острогами можно быка укокошить!

Христоня затянул подпруги, вскочил в седло и, отставив ноги от боков лошади, осторожно потрусил к голове колонны. Подъехав ближе, он придержал коня и поглядел на комбрига такими глазами, словно его совет снять шпоры прозвучал как кощунство:

— Какой же я буду котовец, товарищ комбриг, без этих самых джур-джур, без шпор, значит? Нет уж, без шпор да без хорошего коня котовец не котовец! Завтра же добуду себе настоящего скакуна. Чтоб был как фок[5], как пуля!

— Если только польского, в честном бою, тогда будешь котовец! — громко одобрил комбриг и дал команду головному эскадрону трогать дальше.

Христоня, сопровождаемый смехом и шутками, мокрый и прилизанный, тронул виновницу потешного случая и поехал по обочине дороги к своему эскадрону.

Солнце уже стояло высоко и сильно припекало.

Бригада проделала немалый путь, и надо было кормить лошадей. Котовский поглядел на часы и, подняв руку, остановил колонну неподалеку от молодого осинника.

— Заводи лошадей в рощу! — дал команду Котовский и направил Орлика к неширокому проточному ручью.

Конные и пулеметные эскадроны, батарея и обоз спешились и устремились в осинник, наполнив рощу характерным шумом кавалерийского лагеря.

Котовский слез с коня, бросил поводья на руки коновода и пошел к ручью. За ним следом пошли начштаббриг Юцевич, замкомбриг Ульрих, командир второго полка Криворучко и небольшая группа штабистов.

Остановившись, Котовский поглядел вокруг, сделал руками несколько гимнастических движений и, прищурившись на отблески солнца, сверкавшие на поверхности ручья, улыбнулся:

— Место для бивака подходяще: и роща и ручей как по заказу!

— Место преотличное! — согласился начальник штаба, вынимая бинокль из футляра. — Только жить да радоваться.

Котовский поманил пальцем своего адъютанта и приказал вызвать ветеринарного фельдшера из дежурного эскадрона.

Ветеринар Симаков оказался поблизости. Услышав слова Котовского, обращенные к адъютанту, он быстро вышел из рощи и подошел к комбригу.

— Я здесь, товарищ комбриг! — сказал Симаков, застегивая кожаную куртку.

— Сделай-ка, фельдшер, пробу воды да не медли. Времени для отдыха в обрез.

— А проба готова, товарищ комбриг, — стукнул каблуками Симаков и, покрутив щепотью пальцев посеребренные годами усы, вытянул руки по швам.

— Когда же успел? — удивился Котовский. — Не загибаешь ли, старина?

Симаков смутился слегка, кашлянул в кулак и солидно ответил:

— Зачем загибать, товарищ комбриг. Пробу взял, как только услышал вашу команду о привале. Вода хорошая. Лучшей для водопоя здесь, пожалуй, не отыщешь.

— Добро, — пробасил Котовский. — А теперь ступай и организуй водопой. Только не так, как в Любаре! Поить лошадей на берегу, и только из брезентовых ведер, чтоб не мутить воду, не баламутить.

— Слушаюсь! — снова стукнул каблуками Симаков и, круто повернувшись, побежал в рощу.

На гребне отлогой возвышенности показался парный дозор из команды разведчиков. Кавалеристы ехали шагом, и это означало, что впереди противника нет, что можно будет спокойно покормить лошадей и отдохнуть.

Котовский выслушал доклад разведчиков и отпустил их. Сам пошел к командирам и штабистам, которые неподалеку, с небольшой высотки, уже просматривали в бинокли обширную равнину, уходившую далеко в сторону Вишневца.

Комбриг снял на ходу алую фуражку, подставив гладко выбритую голову под палящие лучи солнца, и глубоко, с наслаждением вдохнул полной грудью знойный воздух, насыщенный запахами полевых цветов и нескошенных трав. Южный ветерок слегка покачивал набухшие колосья ржи, пшеницы и терялся в зарослях вызревающего подсолнуха. Где-то высоко в лазоревом небе звенели невидимые жаворонки. Котовский шел твердым шагом, зорко посматривая вокруг, и, казалось, дивился необычайной тишине, царившей в этот день на полях Волыни.

— Что так пристально глядите? — спросил Котовский, приближая-сь к командирам. — Что-нибудь подозрительное?

— Вроде як ничего, — ответил Криворучко, опуская бинокль. — Там зараз должен двигать на Вишневец Виталий Примак со своими казаками. Ежели по времени, — он поглядел на наручные часы, — так ему пора уже буты на уровни з намы.

— Почему на уровне с нами? — усмехнулся комбриг, поднимая к глазам бинокль. — Разве у Примакова лошади на бензине ходят? На той же травке-муравке да на трех котелках овса, как и наши.

Криворучко запрокинул слегка голову и веселя поглядел на Котовского:

— Насчет бензину дило наше швах, Григорий Иванович. Нэма бензину, хоть запалы всю Украину! У мэнэ е дви охвыцэрьски зажигалки, а бензину чорт мае! Другой раз чиркаешь-чиркаешь тою машинкою, а сам выглядаешь, у кого б сирнычка позычити!

Командиры рассмеялись, продолжая глядеть в бинокли.

Из рощи на опушку вышла группа командиров из эскадрона Девятова. Они уже управились с бивачными делами и, видимо, решили полюбоваться примечательной местностью.

— Закружили нашу бригаду! — громко воскликнул с наигранной досадой взводный Яблочко. — Гоняемся за шляхтой, как борзые за волками, то влево, то вправо!

— А чего удивительного? — оглянулся на своего взводного эскадронный Девятов. — Волчья стая, когда спасается, всегда вразброд идет!

На слова эскадронного отозвался взводный Сорочан, черноусый широкоплечий детина.

— Гоньба, она не страшна, — сказал Сорочан. — Были б только кони да люди!

— Особливо кони, — заметил эскадронный политрук Шимряев. — А людей у нас в пешем дивизионе на два эскадрона хватит!

Выкурив по цигарке, командиры напились из ручья, черпая воду ладонями, затем сполоснули руки, лица и неторопливо пошли в рощу.

Котовский внимательно прислушивался к словам командиров, разговаривавших у ручья.

— Ты слышал, на что сейчас досадовали командиры? — спросил комбриг начальника штаба. — Так как там, в штабе армии, с нашей заявкой на конский состав?

— Нет лошадей в конском запасе, — ответил начальник штаба. — В штабе армии говорят, что кто-кто, а Котовский знает, где добывать лошадей. Намекают, — улыбнулся начштаббриг, — что вы, Григорий Иванович, имеете надежный блат у Пилсудского!

— Шутки шутками, — ухмыльнулся Котовский, — а с лошадьми дело дрянь.

— Конечно, дрянь, — согласился начальник штаба.

Котовский не унимался:

— Ну а если хорошенько покопаться в наших обозах? Неужели не наскребем два-три десятка лошадей, пусть даже нестроевых?

— Откуда быть лошадям в наших обозах? — пожал плечами начальник штаба. Подумав, поглядел на комбрига вопрошающе: — Да разве наступающей бригаде нужны только кони? А обученные солдаты, строевые седла, подковы, ухнали[6], овес, медикаменты? От заботы об одних снарядах да патронах голова кругом идет!

Котовский рассмеялся и душевно обнял начальника штаба за плечи:

— Ладно, Костя, не будем пустословить. Ты только подбрось мне лошадей, а остальное, так и быть, я достану у Пилсудского. Антанта щедрой рукой снабжает этого шустрого политикана! Есть у него и оружие, и амуниция, и обмундирование. Хватит и на нашу долю.

Ульрих опустил бинокль и усмехнулся:

— Такого добра, как изношенное оружие да подмоченная амуниция, у Антанты на все державы хватит! А что касается лошадей, так Антанта немало дала польской шляхте хороших гунтеров, которых вдосталь нахапала у немцев по Версальскому договору. На таких лошадях в сокрушительные атаки ходить, а не драпать без оглядки, как это делает польская конница. — Поразмыслив о чем-то, добавил: — Так что, видать, Пилсудский воюет на последнем дыхании.

Котовский пытливо поглядел на Ульриха и покачал головой:

— Не говори гоп, командир, пока не перескочишь! Рано еще снимать со счетов войско Пилсудского. Шляхта хотя и отходит, а сопротивление ее нарастает.

Начальник штаба спохватился вдруг:

— Пойду свяжусь со штадивом. Действительно с лошадьми канитель получается!

Комбриг отпустил командиров. Однако не успели они дойти до рощи, как услышали его команду:

— Командиров полков ко мне!

Ульрих и Криворучко вернулись. Замкомбрига Ульрих в эти дни командовал еще и первым полком вместо раненого Михаила Нягу.

Котовский развернул карту и поглядел на Ульриха:

— Сейчас же пошли эскадрон Скутельникова вот сюда! — Он указал место на карте. — Там пылит не то обоз, не то пехотная колонна. Наша пехота еще позади, стало быть, пусть проверит и действует по обстоятельствам.

Криворучко пристально поглядел в бинокль:

— Та цэ ж ти сами петлюровцы, що ушли из наших рук пид Кульчинами! Боны сами! Дозвольтэ мэни потолковать з ными, товарыш комбриг!

Котовский, не ответив, обратился к Ульриху:

— Выполняй, командир, не теряй время!

Ульрих сделал карандашом пометку на своей карте и побежал в рощу. А через две-три минуты эскадрон Скутельникова и взвод пулеметных тачанок вынеслись из рощи, пересекли дорогу и скрылись в солнечном мареве.

Криворучко тоскливо поглядел вслед уходившему эскадрону и насупился.

— Да будет тебе, Николай Николаевич, — усмехнулся Котовский. — Полк Ульриха сегодня дежурный, ему и карты в руки!

— И я в картах разбираюсь, — вздохнул Криворучко. — Ас петлюровцами я бы лучше добалакався, чем Скутельников. Он молдаванин и по-украински не очень-то кумекает.

Котовский откинул голову и рассмеялся:

— Не переживай, командир. Где Скутельников не доберет словами, так растолкует на саблях. На этот счет он у нас мастер…

В роще тем временем бойцы поочередно напоили у ручья лошадей, задали корм и расположились отдыхать на траве, в тени деревьев.

Шумно и весело было только в эскадроне Девятова.

Здесь совсем еще молодые бойцы осаждали Христоню со всех сторон, упрашивая рассказать им что-либо о боевом прошлом бригады, о ее бойцах и командирах.

Христоня, недавний чабан аккерманских помещиков, в кавбригаду Котовского пришел с отрядом красных партизан, теснимых румынскими войсками из Бессарабии. Невысокий, широкоплечий, черный как цыган, Христоня всегда искрился избытком веселья, сыпал шутками-прибаутками.

Но в эти минуты, после злополучного купанья в канаве, Христоня был не в духе и рассказывал неохотно, все больше о конях. Скрестив по-турецки ноги, он сидел в одних исподниках на разостланной шершавой попоне и с досадой поглядывал то на развешанные на ветвях мокрые галифе и гимнастерку, то косил смешливым глазом на свою конягу, которая беспечно мотала головой и с наслаждением жевала душистый овес, засыпанный в конскую торбу.

— Кони, они разные бывают, — вздохнул Христоня после небольшой паузы. — Орлик комбрига, например, умнее иного человека. Даже когда лакомится вишней, так непременно выплевывает косточки, не говоря уж о сливах или абрикосах.

— Ничего не скажешь, деликатного воспитания животина, — перебил Христоню шустрый и бывалый паренек Андрей Белый. — Даром что конь, а башковитый — разбирается в фруктах.

Молодые воины переглядывались, пожимали плечами: правду говорит Христоня или насмехается? Но «старики» делали вид, что рассказчик говорит правду, и ждали, что еще отчубучит их дружок, неистощимый на выдумку.

— А чай вприкуску с блюдечка он не пьет, часом? — с ехидцей в голосе спросил чернобровый Недбайло и поглядел озорно на товарищей, что, мол, теперь ответит Христоня.

Рассказчик серьезно ответил:

— Чай вприкуску не пьет, конечно, а внакладку — пожалуйста, хоть ведро, хоть два! Опростает посудину и головой машет: благодарствую, мол, за угощение, дорогие хозяева!

Взрыв хохота потряс рощу.

Охрименко утер ладонью увлажненные от смеха глаза и подался к Христоне:

— Интересно, Тудор, где это Орлик получил такое образование? Не кончал ли, случаем, гимназию?

— Чудак-человек! — покосился Христоня на Охрименко. — Конь комбрига раньше ходил под генералом Бредовым. А царским генералам, как известно, кроме как резаться в карты да учить лошадей уму-разуму, больше и делать было нечего.

Политрук Шимряев поглядел с усмешкой на озадаченные лица «птенцов» и серьезно заметил:

— Генералы не такие простаки, как Христоня расписывает. Они умеют кровь пускать нашему брату. Не зря мы с ними деремся третий год и никак не доконаем! А что Орлик верно служит нашему комбригу, так только потому, что чувствует его твердую руку и душевную ласку.

Порассказав еще кое-что из были и небыли, Христоня вскочил с попоны, снял с ветвей просохшую одежду и проворно оделся.

Неожиданно появился эскадрон Скутельникова.

Всадники показались с солнечной стороны на узкой проселочной дороге, петлявшей в буйных хлебах. Впереди эскадрона торопливо шагала толпа обезоруженных петлюровцев, скрипело десятка два повозок и пылил небольшой табун оседланных лошадей. Доносился насмешливый голос взводного Евдокима Ляхомского: «Шагай, шагай, панове! Отвоевались! Будет вам жировать на украинских хлебах из рук Пилсудского!»

Скутельников остановил пленных у края дороги, а сам поскакал к роще. Котовский и его штаб вышли из осинника и пошли эскадронному навстречу.

Котовцы глядели на пленных кто безучастно, кто осуждающе.

— И чего люди блукают по белому свету? — вздохнул Охрименко, разглядывая пленных.

— Запутались в трех соснах, вот и блукают, — ответил Христоня.

Политрук Шимряев косо поглядел на пленных и сказал неприязненно:

— Рыскают как волки между Польшей и Украиной, а угодят в плен, так в слезы: «Несознательные мы, заблуждались!»

Взводный Ляхомский, саженного роста молодец, завидев Котовского, подал команду:

— А ну стройся в одну шеренгу, панове!

Свыше сотни пленных быстро построились в один ряд и замерли. Позади шеренги вытянулся обоз, загруженный штабным хозяйством, офицерскими пожитками и провиантом.

Котовский в сопровождении командиров деловито шагал через поляну, отделявшую рощу от дороги, и поглядывал издали на пленных. В красных галифе и светло-серой гимнастерке, плотно облегающей крутые плечи, Котовский шел с высоко поднятой головой и был величествен, как истый полководец.

Котовский осмотрел трофейных лошадей, приказал отвести их в сторону и подошел к пленным.

— Откуда родом? — спросил Котовский пленного с солдатской выправкой.

— Из Луцкого уезда.

— Почему связался с прохвостами?

— Мобилизован призывной комиссией.

— Когда?

— В январе девятнадцатого.

— Много ли земли в хозяйстве?

— Где уж там много, — вздохнул пленный. — Две десятины всего-навсего на пятеро душ.

— Что дальше думаешь делать?

— С радостью пойду в Красную Армию, ежели возьмете!

— Всерьез или до первого случая?

— По гроб жизни, ежели возьмете, — оживился пленный и пожал плечами. Сам не знаю, чего ради таскался за брехуном Петлюрой!

— Надо обдумывать свои поступки, — обнадеживающе поглядел Котовский на пленного и пошел дальше вдоль шеренги.

Допросив еще нескольких человек, комбриг, остановился перед рослым юношей, пощупал мышцы рук, пристально поглядел в глаза:

— А ты откуда?

— Из Липовца, — ответил юноша…

— Кто родители?

— Батько путевой обходчик, а мать померла.

— Год рождения?

— Тысяча девятисотый.

— Мобилизован?

— Служил добровольцем в Красной Армии у батька Боженко, в дивизии Щорса. В августе девятнадцатого года, под Коростенем, попал в плен. Завезли меня в Польшу, в Ланьцут, а там морили голодом, пока не согласился служить… вот у этих. — И юноша кивнул головой на петлюровского сотника с дерными франтоватыми усиками, в серой черкеске и высокой кубанке.

— Грамотный?

— Кончил пятиклассное городское.

Котовский поглядел на эскадронного Скутельникова:

— Вот тебе писарь, командир, и, видать, неплохой будет рубака. Так что не бузи мне больше, что писать у тебя рапортички некому.

Скутельников широко улыбнулся:

— Я с ним уже договорился. Ждал только, что скажете вы, товарищ комбриг.

— Утверждаю, — сказал Котовский и поглядел на парня серьезными глазами. — Только чтоб в плен мне больше ни-ни. Гляди, хлопец!.. А коня своего бери.

Приглянувшийся комбригу молодец оторопело поглядел на него, хотел было произнести слова благодарности, но от волнения только захлопал пушистыми ресницами и побежал к табуну лошадей, где его ожидал конь, возвращенный ему комбригом.

Закончив обход пленных, комбриг отошел в сторону и громко воскликнул:

— Кто решил смыть с себя позорную кличку петлюровца и честно постоять за рабоче-крестьянское дело — три шага вперед!

Десятки солдат и несколько офицеров шагнули вперед и застыли на месте, вытянув руки по швам.

— Эскадронный, — обратился Котовский к Девятову, — распорядись отвести и сдать доброхотов в пеший дивизион. А остальных переписать и отправить в штаб дивизии!

И комбриг направился в рощу. Там он быстро расписал трофейных лошадей по эскадронам и присел в тени дерева на разостланную бурку, намереваясь перекусить немного и отдохнуть.

Но не пришлось комбригу ни поесть, ни отдохнуть.

Распределение трофейных лошадей подняло на ноги все эскадроны. Не так-то легко было распределить каких-нибудь два-три десятка захваченных лошадей, когда их требовалось уже сотни полторы, а то и две. Захваченный конь нередко становился яблоком раздора. Не раз для решения спора по справедливости приходилось обращаться к самому Котовскому. Комбриг, если только был свободен, не отказывал в арбитраже. И тогда «дележ» коней превращался в своеобразный вид соревнования. Поглядеть на оказию сбегались десятки бойцов.

Особенно радовались в такие минуты молдаване, которые знали толк в конях и любили их до самозабвения.

Комбриг решал спор просто: сажал всадника на неоседланного коня и неожиданно стегал животное хлыстом. Конь бросался в сторону, а всадник под оглушительный хохот валился на землю. Если удерживался — лошадь доставалась джигиту.

Уладив с распределением лошадей, комбриг вернулся на свою стоянку, доел на скорую руку недоеденное и приказал штаб-горнисту трубить сбор к выступлению.

В считанные минуты кавалеристы вывели лошадей из рощи на дорогу, построились и двинулись дальше по жаркому и пыльному тракту на Катенбург.

Солнце перевалило за полдень. Знойный воздух, напоенный медовым ароматом цветущей гречихи, томил кавалеристов, и они устало покачивались в седлах. Кони тоже изнемогали от жары и с ленцой переступали копытами. Из конца в конец колонны без умолку скрипела седельная кожа, глухо позвякивали стремена, оружие.

По-прежнему было шумно в эскадроне Девятова.

Здесь, во взводе Яблочко, «желторотые» то и дело тормошили «стариков», требуя порассказать им что-либо о самом Котовском.

Больше всех егозил и приставал к «старикам» Остап Охрименко:

— Расскажите, хлопцы, что-нибудь про комбрига.

Говорят, что он до того сильный, что может быка с ног свалить.

На слова Охрименко откликнулся Иван Ксенофонтов:

— Слышать про такое не доводилось, а вот как Котовский свалил кулаком коня, так подобный факт я собственными глазами видел.

— Неужто кулаком? — удивился Охрименко. — И за что же это он так осерчал на животную?

— За норов и злобу, — ответил Ксенофонтов. — А досталась та лошадь нашим штабистам из-под лютого махновца. Собака, а не конь!

— Кусался, что ли, или кидал задом? — допытывался Охрименко.

— Если бы так, — с напускной досадой вздохнул Ксенофонтов, — а то ведь что делал, разбойник! Как-то раз на штабной коновязи ухватил он нашего бригадного штаб-трубача за зад, мотнул головой и швырнул парнишку через тын аж в подсолнухи!

— Эка важность какая! — рассмеялся Охрименко. — Бывают бешеные кони.

— Легко сказать: «Эка важность какая!», — хмыкнул Ксенофонтов. — А каково было трубачу, когда в этот момент на крыльцо штаба вышел комбриг и приказал трубить тревогу, а штаны горниста у коня в зубах остались?

Оглушительный хохот взорвался над взводом. Эскадронный Девятов резко оглянулся, хотел было погрозить взводу кулаком, но, глядя на смеющихся бойцов, тоже засмеялся и махнул рукой.

— Так какого ж все-таки коня и за что именно свалил с ног Котовский? — спросил Иван Недбайло.

— Ох и недотепа ты, парень, — досадно развел руками рассказчик. — Вот этого самого коня, который швырнул трубача через тын, Котовский и огрел кулаком по темечку!

— Ну и что конь? — не унимался Недбайло.

— А что конь, — пожал плечами Ксенофонтов. — Получил затрещину и попятился, повалил тын и тоже угодил в подсолнухи!

И снова засмеялись бойцы, и снова град кудреватых словечек посыпался в адрес рассказчика.

Взрывы хохота в эскадроне Девятова привлекли внимание военкома первого полка Владимира Чистякова. Комиссар остановил коня на обочине дороги, а когда поравнялся с веселым и шумливым эскадроном, подъехал к Девятову.

— Отчего так весело, если не секрет? — кивнул Чистяков на взвод Яблочко, пыливший позади своего командира.

— Да тут молодежь всю дорогу осаждает служилую братву вопросами, — ответил Девятов, обнажая в улыбке ровные крепкие зубы. — Все допытывается, чем знаменит наш полк, какие имеет боевые заслуги.

Чистяков поравнялся со взводом Яблочко и поглядел на молодых бойцов с одобрением:

— Это хорошо, когда боец интересуется историей своей части.

— Очень интересуемся, товарищ комиссар, — расплылся в улыбке Остап Охрименко. — Рассказали бы нам обо всем по правде, а то вот эти, — кивнул глазами на Христоню и его дружков, — разыгрывают нас. Пока доберешься до сути дела, так насмеешься до одури.

— Смех — хорошо, смех — здоровье, — улыбнулся комиссар, догадываясь о проделках Христони. — А вот когда и где возник наш полк и как он сражался на красных фронтах против многочисленной контры, так об этом я расскажу с удовольствием.

Молодые бойцы глядели на Чистякова во все глаза.

Комиссар подумал о чем-то, ласково потрепал коня по шее и начал:

— В девятнадцатом году первый полк представлял собой конный дивизион, состоявший в основном из бессарабцев, и входил в состав второй бригады нашей Краснознаменной стрелковой дивизии. Бригадой этой командовал тогда товарищ Котовский, а во главе конного дивизиона стоял бессарабский партизан Михаил Нягу. В дни, когда Красная Армия стала решительно теснить орды деникинцев к Черному морю, нашей дивизии потребовалась конница преследования. Двенадцатого января этого года начдив Якир приказал конные дивизионы своих пехотных бригад переформировать в два кавалерийских полка. Конный дивизион Михаила Нягу был развернут в первый полк, а другие дивизионы стали основой второго полка, которым тогда командовал товарищ Макаренко. Таким образом, наша пехотная дивизия стала Иметь свою кавалерию, а командиром кавалерийской бригады был назначен товарищ Котовский.

— Вот как дело было, — крякнул Иван Недбайло и скосил осуждающе глаза на Христоню. — А вы нам про Орлика да про ведро чаю внакладку…

Бойцы зашикали на Недбайло и снова навострили уши. А комиссар продолжал:

— Весть о формировании кавалерии Котовского быстро распространилась по южным районам Правобережной Украины. Со всех сторон группами и в одиночку потянулись к нам добровольцы. Первое боевое крещение наш полк принял в боях за Вознесенск. Отсюда, с подходов к реке Южный Буг, кавалерия Котовского начала буквально творить чудеса! До сих пор не возьму в толк, как только мы управились в те студеные январские дни с ордой золотопогонников, рвавшейся на правый берег Южного Буга?! Целыми днями наши полки кружились по колено в снегу в конных атаках, громя и деморализуя противника. Не сумев прорваться на западный берег Южного Буга, противник бросился сперва на Новый Буг, затем повернул на Одессу, чтобы улизнуть к Николаеву, но Котовский разгадал замысел белых генералов и из района Щербаны и Дымовки двинул свою кавалерию на перехват противника. Второго февраля мы обошли деникинцев и стремительным ударом заняли город и станцию Березовку, вызвав в стане врага смятение и панику…

— И как только выдерживали люди и кони, — громко вздохнул Охрименко, — такие концы, да все с боями…

— Энтузиазм, братишка, — оглянулся Чистяков на Охрименко. — Энтузиазм да идеи революции двигали нас вперед. Только этим и ничем другим можно объяснить наши успехи.

Молодые воины переглянулись, удовлетворенно закивали головами. А Чистяков, раскуривая новую самокрутку, повел рассказ дальше:

— Четвертого февраля догнал нас гонец из штаба дивизии и вручил Котовскому приказ начдива немедленно двинуться в рейд по тылам противника и с ходу взять Одессу. И котовцы выполнили этот нелегкий приказ. Не считаясь с усталостью людей и лошадей, к ночи седьмого февраля оба полка достигли села Кубанки, выкормили лошадей, а на рассвете скрытно подошли к Одессе со стороны Пересыпи, ворвались в конном строю в центр города и, преодолевая упорное сопротивление, наголову разбили гарнизон противника.

— А когда же отдыхали? — захлопал запыленными веками боец в первом ряду. — Ведь конь не машина, коню передышка нужна!

Военком откинулся в седле, круто повернул голову и поглядел в глубину взводной колонны.

— Передышка, конечно, нужна была, да что поделаешь, когда в день, намеченный Котовским для отдыха, был получен новый приказ — немедля взять Тирасполь. А приказ — закон, его выполнять надо!.. Не задерживаясь, тронулись наши полки дальше, разгромили по дороге в районе Маяки остатки войск генерала Бредова, затем стали теснить вражескую пехоту и конницу вверх по Днестру, а через два дня ворвались с боями в Тирасполь, прижав к реке многочисленную группировку войск Деникина.

Чистяков умолк, пытливо поглядел на молодых бойцов, на их напряженные, захваченные рассказом лица и, подумав о чем-то, продолжал:

— Три дня вышибали мы из днестровских плавней деникинцев да подсчитывали трофеи. Считали-считали и все диву давались — до чего же велика оказалась добыча: пятнадцать бронепоездов, несколько сот орудий, горы винтовок, пулеметов, а пленных тысяч пятнадцать, не меньше, в том числе полковник Мамонтов и немало других важных офицеров…

Чистякова перебил Иван Недбайло:

— Товарищ военком, в обоих полках было, дай бог, пятьсот сабель, а взяли беляков пятнадцать тысяч! Это же немыслимо!

— Мыслимо, парень, — убежденно ответил Чистяков. — Все это сущая правда! А с чего все началось — слушай внимательно. После того как взяли мы Вознесенск и разгромили конницу Стесселя, затем дроздовские и марковские офицерские полки, как тут же пошел у деникинцев слух, что против них действует не иначе как конная армия Котовского. И поднялась тогда у беляков паника, и пошли они откатываться к Черному морю по всему днепровскому Правобережью, только бы скорее добраться до Одессы да погрузиться на пароходы или убраться восвояси за Днестр, под защиту войск королевской Румынии. А наша армия знай наседает: где полком, где эскадроном, а где и всей бригадой. На том берегу Днестра у антантовских генералов глаза полезли на лоб, глядя на лихие дела Котовского. Они до того оробели тогда, что даже не пустили на бессарабский берег деникинскую офицерню, загнанную нами в днестровские плавни, не говоря уже о солдатах. Кончилось тем, что одна часть деникинцев сдалась на милость Котовского, а другая бросилась бежать вверх по Днестру аж в Польшу, хотя Румыния была совсем рядом. Вот с каким союзниками водился Деникин!

— Союзнички! — возмутился Охрименко. — Только не пойму я, товарищ военком, отчего это они, сидючи за Днестром, так напужались?

— Разумеется, отчего, — улыбнулся комиссар. — Побоялись, как бы Котовский не ворвался верхом на беляках в Бессарабию да не турнул бы оттуда всю ихнюю свору за Прут! Ясно?

— Даже очень ясно, товарищ военком, — осклабился Охрименко. — Спасибо, что так хорошо растолковали нам и про наш полк, и про всю нашу бригаду.

Побеседовав с бойцами еще немного, порасспросив, что им пишут из дому и что их волнует на службе в бригаде, Чистяков неторопливо отвернул коня на обочину дороги, легкой трусцой пустил его в голову колонны.

— Душевный человек, — вздохнул Недбайло, глядя вслед комиссару. — Каждое слово, как зерно на ладони, простое, ясное. — Обернувшись, показал Христоне язык. — Не то что ты, баламутный.

Христоня не ответил на укол Недбайло. Он уснул в седле, и никто не посмел нарушить скоротечный сон дружка, трижды дежурившего в эту ночь на эскадронной коновязи.

Когда военком удалился, Иван Загоруйко, которому в этот день достался отличный трофейный конь, поглядел добродушными, улыбчивыми глазами на Ксенофоитова и кивнул на молодых кавалеристов:

— Раз мы не закончили разговора о силе Котовского, так расскажи им, Ванюша, как он на Днестре помогал батарейцам подбирать новые орудия. Может, они и поймут тогда, какая она, сила, у Котовского.

Молодые бойцы обрадовались.

— Ну-ка, ну-ка, Ваня, расскажи, пожалуйста, — заерзал в седле Охрименко. — Только не ломайся, как Тудор, не тяни за душу.

— А чего тут ломаться, — охотно согласился Ксенофонтов. — Пусть себе ломаются красные девицы, а красному бойцу ломаться не к лицу!

Ксенофонтов подумал о чем-то, глядя в солнечную даль, потом усмехнулся про себя и, тряхнув казачьим чубом, повел рассказ не торопясь, обстоятельно:

— На другой день после того, как деникинская армия на Днестре приказала долго жить, задумал командир батареи, папаша Просвирин, обменять свои трехдюймовки на новые, на трофейные. Собрал он батарейцев и приступил к осмотру деникинских пушек. А день выдался морозный, люди поеживаются, работают не ахти как проворно: пока пообтопчут снег вокруг пушки да развернут ее для осмотра — пропасть времени уходит.

А Просвирин тоже не торопится, каждой пушке вроде как коню в зубы заглядывает. Осмотрит одну. «Не годится, — говорит, — ствол изношен». Вторую осмотрит. «Никудышная! — ругается. — Станина лафета попорчена!» Глядел-глядел Котовский со стороны, как трудятся батарейцы, не утерпел и решил помочь им.

«С такой прытью, братва, — говорит, — вам до второго пришествия не подобрать орудия. Их тут вдоль Днестра понаставлено, шевелись только да пошевеливайся! — И кивает Просвирину: — А ну айда, папаша, за мной! Я буду стволы разворачивать, а ты каналы да замки проверять!» И пошел комбриг пушки расшвыривать: какую влево, какую вправо, только лязг да грохот кругом! Батарейцы рты разинули, глядя на работу комбрига. А Просвирин как ни старался поспевать, только после десятой пушки обмяк весь, ухватился обеими руками за ствол орудия и говорит Котовскому: «Полегче, товарищ комбриг, не успеваю я! Взопрел весь как мышь, давайте отдохнем малость».

— Замотал, значит, Котовский папашу Просвирина! — воскликнул Недбайло. — Да и сам небось упарился?

— Кто, Котовский? — скривил губы Ксенофонтов в презрительной усмешке. — А нисколько! Как с гуся вода! Глядя на комбрига, взялись за дело и батарейцы. За каких-нибудь полчаса развернули они десятка два орудий, разогрелись, как самовары, и решили покурить. А Просвирин отдышался, полистал свою записную книжицу, поразмыслил над чем-то и докладывает Котовскому: «Ни одно орудие не подходит, товарищ комбриг. Вороний корм, а не пушки!» — «Вот и я такого мнения, — согласился комбриг. — Антанта знала, на какую лошадь ставила, под стать ей и пушки подсуропила!..» Тем часом бойцы подводят Котовскому коня не то генерала Бредова, не то полковника Мамонтова, того самого Орлика, на котором комбриг и посейчас ездит. Глянул Котовский на красавца коня и взыграл сердцем. Вскочил в седло, прогнал его на всех аллюрах взад-вперед и передал своему коноводу. «Золото, а не конь, — говорит довольным голосом. — Поразительно чует и шенкель, и повод, и даже приказания корпусом! Гляди за ним, Вася, — кивает на коня коноводу Чекмаку. — Береги его как зеницу ока». Говорит эдак, а сам промеж нас похаживает, по снегу сапогами поскрипывает, то одного, то другого по плечу похлопывает. Хлопок и мне достался, да такой душевный, что я аж с ног свалился… Не верите? Право слово! Уж больно тяжела рука у комбрига!

— Неужто дерется? — изумился Охрименко.

— Чудак ты, парень! — смешливо покосился Ксенофонтов на Охрименко. Разве ему с его силищей можно драться? Человек двухпудовыми гирями крестится, а ты: «Неужто дерется»! Ежели говорить начистоту, так такой человек, как наш комбриг, муху не обидит! Другое дело, когда в бою обнаружится трус или, скажем, заведется в эскадроне барахольщик, с таким, конечно, у него разговор короткий.

— Под трибунал, значит? — сдвинул брови Недбайло.

— Как водится, — утвердительно кивнул головой Ксенофонтов. — Рук марать не станет.

Бойцы понимающе переглянулись, притихли, призадумались.

Федор Сторчаков, помощник взводного Яблочко, поглядев на молодых бойцов, сказал:

— Что касается силы комбрига, так что ж тут удивительного! Человек не курит, ничего спиртного, окромя молока, в рот не берет, ест овощ, не брезгует фруктами, любит, конечно, и мясцо, когда заведется, а главное, по два раза на день гимнастику делает, студеной водой обливается, а от этого самого у человека и здоровья воз, и сила богатырская…

Сторчакова с жаром перебил Христоня:

— Да что ты, Федор, ему доказываешь! Мало ли еще какие богатыри водятся в нашей бригаде! Взять того же Руснака, знатного рубаку из эскадрона Скутельникова. Разве не богатырь? Первейшей статьи богатырь! Самого Илью Муромца за пояс заткнул бы, ежели б только пришлось им помериться силой!

— Эва куда хватил! — сверкнул белизной зубов Недбайло. — «За пояс заткнет!» Илья Муромец, сказывал в школе учитель, самого Соловья-Разбойника к своему стремени пристегнул да на цепь посадил! А вашего Руснака, поди, за голенище заткнет да еще так отшмагает нагайкой, что не всякой сеченой козе и во сне привидится!

Молодые бойцы рассмеялись и переглянулись: здорово, мол, Недбайло осадил Христоню!

За изгибом-дороги сверкнул стрельчатый шпиль катенбургского костела. Бригада с большого шляха свернула на проселочную дорогу — краткий путь к Катенбургу. Лошади с головой утонули в высокой ржи, и казалось издали, что над усатой гладью колосьев движутся не головы всадников, а ползет в хлебах диковинное чудище.

Неожиданно в голове колонны прозвучал сигнал тревоги и тотчас послышался громовой голос Котовского:

— Противник слева-а-а! За мной, в атаку, марш, маа-р-р-ш-ш!

Команду Котовского подхватили нараспев командиры полков и эскадронов, и растянувшаяся было бригада мгновенно сжалась, словно пружина, развернулась фронтом налево и, сверкнув сотнями обнаженных клинков, ринулась за Котовским.

Взлетев на разгоряченных конях на гребень отлогого холма, котовцы увидели крупный отряд польской конницы, настороженно пыливший навстречу котовцам по проселочной дороге. О движении противника Котовскому только что доложили прискакавшие дозорные из бокового охранения.

Зычное «ура!» взорвало знойную тишину над полями, и котовцы с гиком и посвистом обрушились с холма в долину и понеслись на противника. Отряд польских улан, вооруженных пиками, завидев атакующих котовцёв, круто повернул лошадей и, гремя оружием и снаряжением, обратился в бегство.

Проскакав около сотни саженей, Котовский взмахом клинка остановил бригаду и дал сигнал Криворучко вытягивать эскадроны обратно на катенбургскую дорогу.

Сам подъехал к полуэскадрону мадьяр и приказал командиру Иштвану Месарошу установить наблюдение за ускакавшими уланами.

— Гляди за ними в оба, — напутствовал Котовский Месароша. — Наверняка польская пехота где-то окопалась здесь и ведет разведку. И будь осторожен, Иштван, не нарвись на засаду…

Месарош понимающе кивнул, четко откозырял комбригу и, деловито развернув коня, повел своих бойцов следом за противником.

Котовский проводил мадьяр долгим взглядом, потом тронул коня вперед и дал шпоры. Орлик взмахнул передними ногами, энергично захлопал куцым хвостом и, взбочив небольшую породистую голову, широким наметом помчал Котовского вдоль гребня в сторону Катенбурга.

В голове колонны вскоре звонко и весело грянул оркестр. Котовцы вступали в Катенбург, раскаленный безжалостным солнцем.

Деревню Горынку белополяки защищали с дьявольским упорством. Деревня эта стояла на пригорке, и подступы к ней были видны как на ладони. Отсюда было рукой подать до Галиции, и части противника имели задачу отстаивать этот выгодный рубеж до последнего.

По ночам было слышно, как жолнеры[7] рыли окопы и ходы сообщений, как ставили проволочные заграждения. Каждый день разведка доносила, что на помощь гарнизону подходят свежие подкрепления, подвозятся боеприпасы, продовольствие.

Атаку на Горынку каждый раз начинал пеший дивизион — немногочисленный, но надежный резерв кавбригады Котовского. Он постоянно пополнялся кавалеристами, лошади которых были убиты или ранены в боях. В двух эскадронах пешего дивизиона они воевали неделями, дожидаясь, когда посчастливится добыть коня в бою или получить подлеченного в бригадном ветеринарном лазарете.

«Лихую пехоту», как в шутку называл комбриг Котовский свой пеший дивизион, неотступно поддерживали конные эскадроны. И все же, несмотря на усилия котовцев, взять Горынку не удавалось. Плотная завеса пулеметного и ружейного огня противника не допускала пеший дивизион к проволочным заграждениям. Свинцовый шквал каждый раз прижимал пехоту к земле, а конная лава расстраивалась.

Перечитывая очередное указание начдива Якира решительно покончить с Горынкой, Котовский хмурил брови, изредка покачивал головой… «Выйти на оперативный простор!» А разве Котовский не овладел этим простором четвертого дня? Овладел! И довольно успешно!

Это его конные части смело двинулись в обход Горынки по тылам белополяков, с ходу захватили переправы на Икве, у селений Дунаев и Бережцы, и стремительно промчались дальше, до самого Почаева. Но что было делать, когда пехота не смогла продвинуться за своей конницей? Противник в те дни сдержал на внешнем фронте натиск красной пехоты, и усилия Котовского в тылу неприятеля не принесли успеха. Генерал Галлер, командир тринадцатой дивизии белополяков, бросил против конницы свежие резервы и осложнил ее маневрирование. После рейда Котовский не сидел сложа руки ни минуты. Преисполненный решимости взять Горынку во что бы то ни стало, комбриг приказал снова готовиться к наступлению.

На этот раз он решил атаковать Горынку на рассвете и просил начдива прислать на помощь хотя бы немного пехоты. Однако в помощи было отказано, и комбригу ничего другого не оставалось, как рассчитывать только на собственные силы.

Много часов Котовский работал в штабе бригады в этот день. Он то сидел с начальником штаба у настежь раскрытого окна за сводками и донесениями разведчиков, то вышагивал по комнате, обдумывая детали операции, или подолгу склонялся над картой, делая на ней пометки цветными карандашами. И только к исходу дня, перед заходом солнца, когда все было продумано и взвешено, он собрал в полевую сумку бумаги, карту и пошел к себе на квартиру, чтобы подкрепиться и отдохнуть.

В эти дни, в Катенбурге, Котовский квартировал в простой крестьянской хате, крытой соломой. Гостеприимные хозяева охотно уступили ему летнюю половину своего жилья, и он проводил там короткие часы своего отдыха.

Во дворе Котовского встретили его коневод и владелец хаты. Они давно поджидали комбрига к ужину и обрадовались его приходу.

— Добрый вечер, дидусь! — улыбнулся комбриг хозяину.

— Вечер добрый, Григорий Иванович! — радушно ответил старик и засуетился возле комбрига, не решаясь о чем-то спросить.

— Достань-ка воды, — обратился комбриг к коноводу и стал торопливо снимать ремень, гимнастерку, нательную рубаху.

— Вода готова, — ответил коновод. — Только что вытянул из колодца.

Котовский подошел к бадье с водой и запустил в нее руку по самый локоть.

— Не годится, — возразил комбриг и шутливо погрозил коноводу пальцем. — Опять мудришь насчет простуды? Ну-ка живо достань свежей, студеной, чтоб была как лед!

Коновод сокрушенно вздохнул, молча выплеснул воду в водопойный желоб, ухватился обеими руками за шест скрипучего колодезного журавля и загремел бадьей.

А комбриг уже делал гимнастику, которой он занимался каждый день и утром и вечером, в любую погоду.

Закончив последнее упражнение, он дал знак коноводу, и тот с шумом и плеском окатил его крутую спину колодезной водой. Комбриг долго фыркал и кряхтел от удовольствия, разбрызгивая воду вокруг себя. Еще дольше растирал докрасна свои атлетические мышцы суровым крестьянским полотенцем.

Когда комбриг покончил с гимнастикой, подошел хозяин хаты.

— Плохи наши дела, — сказал старик глухим голосом и грустно посмотрел на Котовского.

— Ты о чем, дидусь? — спросил комбриг участливо.

— Да как же, Григорий Иванович, — продолжал хозяин. — Войне, видать, конца-краю не будет, а пшеница вот-вот вызреет. И когда ее косить будем, ума не приложишь.

— Что ты, дидусь. Разве мы дадим погибнуть хлебу, — стал успокаивать его комбриг. — Недолго еще осталось ждать. Вот только вытурим шляхту из Горынки, тогда и начнете косить.

— Хорошо бы так, Григорий Иванович, — закивал головой хозяин.

Котовский с сочувствием отнесся к беспокойству хозяина за судьбу своего хлеба. В тревоге старика он с новой силой ощутил всю остроту того бедствия, которое принесли на своих штыках белополяки хлеборобам Украины.

— Не дождаться, дидусь, польской шляхте хлеба с ваших полей, — вдруг твердо сказал комбриг. — Еще денек-другой, и мы непременно вышвырнем их отсюда!

Взволнованный, он с трудом застегнул непослушными пальцами воротник гимнастерки, прошелся из конца в конец двора, потом обошел вокруг колодца и бесцельно остановился у желоба с водой. И только немного погодя, когда постепенно успокоился, он подошел к накрытому столу, поставленному здесь же, на дворе, у порога хаты, чтобы поужинать, но внимание его привлек топот коня.

— Это кто еще резвится там? — насторожился комбриг и вопросительно посмотрел на коновода.

Возле ворот с коня смахнул кавалерист и быстро вошел во двор. Это был нарочный из штаба дивизии.

— Лично вам, товарищ комбриг, — сказал гонец и вручил Котовскому засургученный пакет, помеченный тремя крестами.

Комбриг вскрыл пакет, бегло прочитал полученный приказ и позвал адъютанта.

— Быстро собери командиров, — приказал адъютанту. — А парня и его коня распорядись накормить, и пусть отдыхают.

Так комбриг и не прикоснулся к ужину. Быстро собрался и ушел в штаб.

— Вот так всегда, — развел руками коновод перед хозяином хаты. — Не дают ему ни поесть, ни отдохнуть. И как только человек на ногах держится?

— Зря ты так, — сказал старик. — Его здоровья хватит на пятерых. Ведь он у вас богатырь!

— Это верно, конечно, — согласился польщенный коновод. — Только без еды и отдыха воевать человеку никак не мыслимо…

…Командиры полков и эскадронов со всеми военкомами и политруками собирались в просторной гостиной уютного дома катенбургского ксендза, занятого под штаб бригады. Они рассаживались на длинных дубовых скамьях, расставленных вдоль парадной стены гостиной. Стена была украшена портретами кардиналов и епископов. Из позолоченных рам на командиров глядели бесстрастные, выбритые до синевы лица фанатичных слуг Ватикана.

Пока командиры собирались, комбриг наносил на полевую карту свежие пометки. Карту, развернутую на большом круглом столе, скупо освещали три стеариновых свечи, вставленных в фигурные гнезда старинного бронзового подсвечника. Бок о бок с комбригом сидели комиссар и начальник штаба бригады. Они молча и внимательно знакомились с приказом, только что полученным от начдива. Командиры на скамьях вполголоса переговаривались и курили.

Время шло. Настенные часы снова зашипели, словно простуженные, и неторопливо отсчитали одиннадцать вечера. Бой часов оторвал комбрига от карты. Он еще раз взвесил все детали задуманной операции, затем посмотрел на командиров и постучал карандашом по карте.

— Товарищи, — начал комбриг, — мною только что получен приказ. Командование одобряет наше решение снова атаковать Горынку, но требует сделать это немедленно, чтобы завтра уже овладеть переправой на Икве. Как видите, времени у нас для размышления нет, а задача предстоит нелегкая… Атаку на этот раз начнем перед рассветом, и по-прежнему силами пешего дивизиона. Раскроем таким маневром еще раз огневые точки противника, потом введем в бой конные эскадроны. Если этого будет недостаточно, тогда бросим на помощь пехоте один из конных полков в пешем строю…

Временами комбриг умолкал, и тогда говорили командиры. Каждый из них по-своему оценивал обстановку и делал выводы.

— Горынка стоит на пригорке, а подступы к ней как на ладони, — горячо доказывал эскадронный Девятов, бережно поглаживая белоснежный бинт на раненой руке. — Наш пеший дивизион за эти дни понес большие потери. Ему не по плечу сейчас расчистить дорогу конным эскадронам сквозь колючую проволоку…

— Хотя бы одну роту на подмогу прислали, — досадовал другой командир. Ведь это дело пехоты — вышибать противника из окопов, а наша задача крошить его на открытой местности…

Наскоро собранный военный совет затянулся. Командиры выступали активно и дельно. Каждый высказывал и горькую правду, обусловленную трудностями, и в то же время утверждал свою готовность в любую минуту вести людей в атаку на Горынку.

Слово взял Ульрих.

— Долго толковать здесь не о чем, — неторопливо и рассудительно доказывал он. — Бесспорно, что Горынка — каленый орех. Поэтому помощь пехоты Якира пришлась бы нам очень кстати. Но когда ее нет, так зачем пустословить. По всему видать — не хватает пехоты. Да и где ей быть, в самом деле, в такое горячее время. Горынку надо добывать собственными силами, как добывали Белую Церковь, Любар, Изяслав…

Из глубины гостиной неожиданно донесся торопливый и звонкий голос Криворучко.

— Що попусту тратить время, — начал он запальчиво. — Ясно, як дважды два, що у начдива пехоты в обрез. А то, що набралось в наших обозах, уже пид ружьем. Зараз наш пеший дивизион добре озброен[8], за остатние дни пешему бою неплохо обучены и молодые бойцы в конных эскадронах. Считаю, що можно приступаты до дила и з нашимы сыламы. А балачки надо кончать, товарыши, — заключил комполка. — Говориты зараз треба з ляхамы в Горынке, а не тут, на совете, и тильки вот этим!

И Криворучко выразительно показал глазами на свою казачью шашку.

— Итак, решено, — твердо сказал комбриг, — Горынку берем на рассвете, и только собственными силами. У Якира в резерве пехоты нет. А обстановка такова, что медлить нельзя. Повторяю, от нас требуется завтра же выйти на Икву и овладеть переправой. Стало быть, с Горынкой надо кончать не завтра, как намечалось, а сегодня же, и гнать шляхту, что называется, и в хвост и в гриву, гнать до самой Галиции!

И Котовский полоснул красным карандашом по карте. Он изобразил на ней стрелу, пронзившую, как молния, своим острием Горынку, потом извилистую голубую полоску Иквы и часть столбовой дороги на ее юго-западном берегу, ведущей на Почаев. Стрела, изображенная несколькими привычными штрихами, подчеркнула итог напряженного раздумья комбрига, кропотливого изучения донесений разведчиков, правильного понимания обстановки, сложившейся на фронте, незаурядного боевого опыта Котовского.

Комбриг отбросил карандаш, вышел из-за стола и зашагал по гостиной. Доски пола под его ногами поскрипывали. Походив с минуту в раздумье, остановился перед начальником штаба:

— За последние дни в полковых обозах немало накопилось кавалеристов с больными лошадьми. Прикажи проверить и сейчас же отправить их в пеший дивизион. Этим мы усилим нашу пехоту еще на два-три взвода.

— Распоряжение уже сделано, — сказал начальник штаба. — Приказано поставить в строй всех, кто находится в обозе, вплоть до писарей и каптенармусов.

Комбриг удовлетворенно кивнул головой и снова зашагал по гостиной, пересекая ее из конца в конец. Он подробно и логично продолжал излагать план захвата Горынки с одновременным выходом бригады на тылы противника.

— А здесь панам не удержаться, — заключил комбриг и щелкнул костяшкой пальца по карте. — На этой равнине им в пору успеть добежать до водораздела да суметь перемахнуть на другую сторону!

Его доводы подтверждала изображенная на карте малонаселенная равнина, простирающаяся от Горынки до самой Иквы.

Когда комбриг покончил с изложением плана операции, к нему подошел комиссар бригады Жестоканов.

Он дружески взял Котовского под руку, приблизил к нему свое лицо и заглянул в глаза.

— Так, говоришь, вышибаем шляхту из Горынки, — рассек он воздух ребром ладони, — вгоняем в панику и… купаем в Икве? Так я понял твой замысел?

— Обязательно искупаем! — пробасил Котовский. — На этот счет не может быть никаких сомнений! — Шагнув на середину гостиной, повернулся к командирам. — Я, например, уверен в победе так же, как противник уверен в обратном. Сегодня мне довелось допрашивать пленного офицера, так он пытался заверить меня, что красным-де не видать Галиции как своих ушей. Галиция, видите ли, сейчас надежно заперта на замок. Дальше бывшей австро-венгерской границы большевикам никак не пройти. «За нами стоит Антанта, — бахвалился шляхтич. — Нам поможет вся цивилизованная Европа!»

Комбриг помолчал, потом подошел к столу, смахнул карандашом нагар с фитиля свечи и продолжал:

— Я, конечно, в долгу не остался и напомнил пану, что и мы не одиноки, что за нами стоит пролетариат и трудовое крестьянство всего мира, и поэтому мы наверняка вытряхнем захватчиков не только из Галиции, но и с других земель, где еще хозяйничают эксплуататоры!..

Командиры одобрительно зашумели.

Котовский поднял руку, призывая к порядку.

— Так вот, товарищи, прошу не подвести, — продолжал комбриг и снова зашагал по гостиной. — Давайте теперь на деле докажем, чего стоит этот ржавый «замок», купленный шляхтой у Антанты, чтобы не пустить нас в Галицию…

— Стукнуть по этому «замку» прикладом, чтоб выскочил вместе с пробоем, и делу конец! — воскликнул эскадронный Слива, заерзав на месте.

— Правильно, — рассмеялся комбриг, останавливаясь посреди гостиной. — Именно прикладом, да так, чтоб искры из глаз! Ведь беднота Галиции так же, как беднота России, Украины, Белоруссии или, скажем, Бессарабии, не покоряется! Она стремится к новой жизни! И наша задача добыть для нее это новое со всей беспощадностью, не жалея ни сил, ни крови! Победы нашей с большим нетерпением ждут и здешние хлеборобы. Сколько дней уже война топчет их поля в боях за Горынку, и они не уверены теперь, что захватчики будут скоро изгнаны отсюда. А хлеба в этих местах дозрели уже, и крестьяне опасаются, как бы урожай не пропал. — Подумав, заговорил снова, чеканя каждое слово: — Отстоять хлеб — наша боевая задача! Нам нужен хлеб для пролетариата, так говорит Ленин. Его нужно взять на Северном Кавказе, на Украине, в Сибири. Рабочему нужно два фунта хлеба. И наш вождь прав, товарищи! Тысячу раз прав! Подумайте сами: разве могут рабочие дальше обеспечивать нас оружием, боеприпасами, обмундированием, когда им приходится довольствоваться в день только восьмушкой хлеба? А хлеб есть в этих местах! Поэтому нельзя мириться с таким положением, когда…

Захваченный проникновенными словами комбрига, со скамьи вскочил эскадронный Скутельников.

— Хватит нам ковыряться здесь вокруг Горынки! — воскликнул он и вырвал наполовину клинок из ножен, потом с силой бросил в ножны обратно. — Надо гнать шляхту взашей отсюда! Не было еще такого, чтоб мы целую неделю топтались на одном месте!..

Порыв Скутельникова был понятен комбригу. Он подошел к эскадронному вплотную и положил на его плечо руку.

— Молодец, Скутельников! — сказал комбриг. — Твой порыв и есть то самое, что так необходимо нам для достижения победы!

Слова комбрига растворились в шуме голосов. Его уверенность в победе передалась всем участникам военного совета. Командиры дружно поднялись со своих мест, загремели скамьями и стульями. Некоторые протянули друг другу руки, желая удачи.

Комбриг преобразился. Глаза его заблестели. Он искренне радовался достигнутому единодушию. Походив еще немного, остановился перед столом и заслонил собой свет, излучаемый стеариновыми свечами. Тень легла на парадную стену гостиной. Она затмила и пышную позолоту рам, и фарисейские лики служителей церкви, словно ввергла их в преисподнюю.

— Пиши, адъютант, — приказал комбриг и стал диктовать донесение начдиву Якиру.

Комбриг сам вручил пакет кавалеристу, которому было поручено доставить донесение.

— А теперь по местам, товарищи, — обратился комбриг к командирам и стал надевать саблю и маузер.

Командиры, гремя сапогами и оружием, один за другим покинули штаб. Они быстро разобрали лошадей у штабной коновязи, поскакали в свои части.

Комбриг аккуратно застегнул ремни, проверил заряд в обойме маузера, надел фуражку и вышел на крыльцо. За ним следом пошли комиссар и начальник штаба.

Величавая летняя ночь царила над Катенбургом.

Комбриг с наслаждением вдохнул воздух, пахнущий свежескошенными травами, и запрокинул голову. Он долго глядел то на купол темно-синего неба, усыпанный мириадами мерцающих звезд, то на белесый Млечный Путь, перекинутый, словно мост, через бездну непостижимого мироздания, и думал о чем-то своем. Потом перевел взгляд на луну.

— Не ночь, а находка для романтиков, — вздохнул Котовский. — В молодости в такие ночи я не спал до рассвета. Любил водить с односельчанами хороводы, распевал бессарабские дойны. А особенно увлекался игрой на кларнете. Замечательный инструмент, между прочим. Какие только рулады, бывало, не разучивал я на нем в родных Ганчештах…

— Хорошая ночь, — согласился комиссар.

И втроем, словно очарованные величием и красотой этой ночи, они внимательно поглядели с крыльца на бойцов, спящих повсюду возле штаба, на зачехленное знамя и двух рослых кавалеристов, как бы застывших навытяжку с обнаженными клинками возле бригадной святыни.

Котовский долго еще стоял и глядел на площадь, выжидая время, достаточное для того, чтобы командиры добрались к себе и познакомили с заданием своих подчиненных. Потом еще раз посмотрел на часы и приказал подымать бригаду.

Связные мигом бросились к коновязям, вскочили на коней и один за другим помчались в свои части, и все местечко ожило. Захлопали двери хат, заскрипели ворота. Во всех дворах забегали бойцы, заволновались кони. Послышалась сдержанная команда служилых вахмистров, поторапливающих кавалеристов.

Первыми пришли в движение и стали строиться неподалеку от штаба бригады пешие эскадроны. На этот раз пеших бойцов набралось немало.

Строгие и подтянутые, они молча и деловито разбирали с двуколок подвезенные патроны и ручные гранаты. До отказа набивали патронами свои брезентовые патронташи, закладывали гранаты за пояса, рассовывали по карманам.

Вскоре на всех улицах, ведущих на площадь, послышался нарастающий глухой топот. Это поспешали на торопливом конском шагу эскадроны котовцев. Постукивая стременами и позвякивая сбруей, бойцы безмолвно, эскадрон за эскадроном, выезжали на площадь из лунной мглы. Они на ходу перестраивались лицом к штабу бригады во взводные колонны и затихали, х словно на площади никого и не было.

К крыльцу штаба подъехал Криворучко. Ему предстояло на этот раз действовать со своим полком из засады.

— Бригада построена, товарищ комбриг, — доложил командир полка.

— Вытягивай колонну, — приказал комбриг. — Достигнешь первого оврага задержишься. Как действовать дальше — получишь указание на месте.

— Выполняю, товарищ комбриг, — вполголоса ответил Криворучко и пустил коня рысью в голову колонны своего полка.

Когда пеший дивизион и второй кавполк покинули местечко, комбриг тронул вторую колонну.

Вскоре оба полка скрытно, без шума заняли исходные позиции. Перед котовцами лежала долина, обширная и гладкая, как поверхность стола. Вдали, где долина суживалась, на отлогом холме виднелись смутные очертания садов и отдельных строений Горынки. Там, на гребне холма, тянулись вражеские укрепления. Поодаль, на виду у Горынки, в небольшом перелеске, затерянном, как островок среди бескрайнего моря пшеницы, таились в засаде эскадроны второго полка.

— Начинай, парень, — сказал комбриг, отдавая последние указания командиру пешего дивизиона. — Главное — не горячись и смотри за братвой. Кто попятится, действуй по всей строгости.

— Заверяю, товарищ комбриг, среди бойцов пешего дивизиона не найдется трусов, — с подъемом ответил командир.

— Вот и отлично, — одобрительно махнул рукой комбриг. — Ступай и действуй.

Командир шагнул в высокую пшеницу в сторону пехотной цепи и скрылся.

Лунная ночь, еще не тронутая зарей, казалась бесконечной.

— Давайте отдохнем минуту-другую, — предложил комбриг комиссару и начальнику штаба, опускаясь на землю.

Комиссар прилег рядом с комбригом. Начальник штаба продолжал стоять. Он пристально всматривался в лунную мглу и чутко прислушивался, как осторожно продвигалась вперед стрелковая цепь пеших эскадронов, как шелестела пшеница под ногами бойцов.

Комбриг и комиссар лежали молча. Они тоже напряженно и долго прислушивались, ожидая, когда пехота наконец завяжет бой.

— Не торопится пехота, — вздохнул комбриг и приподнялся на локоть.

— Сейчас начнет, — тихо ответил комиссар и с тревогой поглядел на восток, где уже небо стало сереть, предвещая приближение рассвета.

Котовский хотел что-то сказать начальнику штаба, как вдруг тишину взорвал раскатистый боевой клич пешего дивизиона, и многократное эхо покатилось над долиной.

В ту же минуту оглушительно и свирепо ударили пулеметы противника.

Комбриг и комиссар вскочили на ноги.

— Смотри, сколько их, — протянул руку комиссар в сторону Горынки. — Один, два, три, четыре… А вот еще и еще…

Вдоль всей вершины холма в предрассветной темноте лихорадочно плясали радужные вспышки пулеметных очередей.

Глядя на огненный пояс обороны противника, комбриг, не оборачиваясь, позвал начальника штаба.

— Пулеметов у них как будто не прибавилось, — сказал он, напрягая голос. — Гони немедля связного к Криворучко. Прикажи, чтобы без команды на Горынку не кидался. Сейчас нужно все внимание противника приковать к центру его обороны. Ты понял меня?

— Понял, — утвердительно закивал головой начальник штаба и приказал вызвать связного.

Тот внимательно выслушал начальника штаба, вскочил в седло и помчал коня во весь опор к перелеску.

Боевой клич пешего дивизиона между тем стал ослабевать и вскоре заглох. Яростно строчили одни лишь пулеметы противника.

Комбриг встревожился.

— Захлебнулась атака, — сказал он начальнику штаба. — Надо сейчас же поддержать огнем артиллерии…

И еще один связной ускакал в лунную ночь, в сторону небольшой возвышенности, за которой окопалась конная батарея.

Вскоре ночной воздух вздрогнул от оглушительного залпа трехдюймовок, и вся долина застонала, заохала.

Несколько минут горласто бабахали две пушки. Это помощник командира батареи Яков Продан выдвинул по указанию Котовского вперед два орудия и прямой наводкой в считанные минуты разворотил и начисто подавил несколько пулеметных гнезд противника.

— Молодец! — воскликнул Котовский, наблюдая за артистической работой Продана. — Бей их в лоб, Яша, чтоб навечно забыли дорогу на Украину!

Котовский любил, когда в дело вводилась бригадная батарея. Он преображался в такие минуты и внимательно вслушивался в грозный рев своих пушек. Но на этот раз он с волнением наблюдал, как рвались снаряды и бушевал огонь на гребне холма. А волноваться было отчего. Ведь речь шла о жизни обитателей деревни, которые, возможно, остались в окраинных хатах и не успели укрыться.

Загорелось отдельное строение у самого края деревни, и огромный столб багрового дыма заклубился над Горынкой. Комбриг приказал прекратить огонь.

В наступившей тишине было слышно, как в Горынке поднялась паника, как кто-то истошно вопил, как сухо щелкали пистолетные выстрелы.

Комбриг решил воспользоваться сумятицей в деревне. Он быстро подбежал к Орлику, вскочил в седло и поскакал в глубину долины, в расположение первого полка. Конные эскадроны давно уже стояли здесь в боевом порядке и ждали только сигнала.

Не сбавляя аллюра, комбриг сделал полукруг перед центром полка, развернутым в лаву, и подал команду:

— За мной, в атаку, марш, ма-ар-р-ш!!

И ускакал вперед, увлекая полк за собой. Эскадроны изломанной линией устремились за комбригом.

Когда конная лава приблизилась к цепи пеших эскадронов, бойцы поднялись из пшеницы и снова пошли в атаку. Снова раздался боевой клич пешего дивизиона. Он слился на этот раз с боевым кличем конных эскадронов.

И опять свирепо ударили пулеметы противника.

Встреченная ливнем свинца, конная лава расстроилась и отхлынула. Пеший дивизион не дотянул до оврага, отделяющего Горынку от долины, и снова залег в хлебах.

Было ясно: снова неудачный исход атаки. Комбриг нервничал.

— Начальник штаба, теряем время, — сказал он. — Наступит рассвет, и всей операции крышка!

— Да, время не терпит, — начальник штаба вскочил в седло.

— Играй «атаку», — кивнул комбриг штаб-горнисту и размашисто пошел к коноводу, который стоял с его конем поодаль.

— Не остыл еще Орлик, — сказал коновод и нехотя передал поводья комбригу.

— Не время прохлаждаться, — сердито заметил комбриг, быстро разобрал поводья и тоже вскочил в седло.

Чуяло сердце коновода недоброе, хотелось ему сказать вслед комбригу, чтобы поберег себя, да не решился. Он только покачал головой, вскочил в седло и яростно огрел коня нагайкой.

Орлик как бы почувствовал решимость комбрига. Он сжался под ним как пружина, высоко поднял голову, в несколько стремительных прыжков вынес его вперед и остановился как вкопанный. Комбриг вырвал из ножен клинок, взмахнул им и дал шпоры коню. Орлик от неожиданности вздыбился и, сделав резкий скачок, помчал комбрига в расположение конных эскадронов первого полка.

В это время за Горынкой ударила неприятельская пушка. За нею вторая… третья… и несколько снарядов разорвалось недалеко от комбрига. Взорванная снарядами земля и клочья пшеницы взметнулись вверх и медленно опустились. На гладкой скатерти пшеничного поля образовались три черных пятна…

Небосклон на востоке между тем запылал багрянцем, как развернутый боевой штандарт. Наступал рассвет. Вся долина перед Горынкой и лавина атакующих с каждой минутой становились все виднее, все отчетливее.

Нужно было торопиться, чтобы использовать остатки исчезающей мглы и до восхода солнца ворваться в деревню.

Комбриг примчался в расположение первого полка. Громовым голосом скомандовал спешиться и сдать лошадей коноводам.

Кавалеристы мигом спешились, сдали коней и рассыпались в стрелковую цепь.

— Вперед!! — вскричал комбриг и помчал коня в сторону пеших эскадронов.

Спешенные кавалеристы с винтовками наперевес легкой побежкой устремились за комбригом.

А он как ветер все мчался вперед, легендарный комбриг Котовский, на своем гигантском огненно-рыжем скакуне.

Вот он достиг цепи пеших эскадронов и, напрягая голос, поднял бойцов в атаку…

Появление комбрига среди атакующих снова вызвало шквальный огонь противника. Его пулеметы на этот раз прямо бесновались. Они пронизывали подступы к Горынке по всем направлениям смертельными трассами свинца.

Комбригу грозила гибель. Начальник штаба помчался ему наперерез.

— Остановись, Григорий! Сойди с коня! Укройся!!! — кричал он ему вслед, то и дело понукая своего дончака, который и без того распластался, как борзая в предельном намете.

Но комбриг не слышал начальника штаба. Он как вихрь носился уже из конца в конец перед фронтом своей пехоты и упорно показывал клинком на Горынку.

За ним как тень неотступно скакали коновод и штабтрубач.

Бесстрашие комбрига воодушевило атакующих.

Бойцы пеших эскадронов и спешенные кавалеристы соединились и двинулись многочисленной лавиной вперед во весь рост. Они шли стойко и неотвратимо, преисполненные решимости во что бы то ни стало добраться до Горынки и свести наконец счеты с упорным врагом.

За Горынкой снова громыхнули пушки. И снова один за другим три снаряда разорвались неподалеку от комбрига. Раздался еще залп, и три столба земли взлетели вверх почти одновременно, в непосредственной близости от комбрига…

Когда дым и пыль рассеялись, все увидели Орлика, который мчался без всадника. Конь бросался из стороны в сторону, неистово крутил и тряс головой.

— Уби-и-ит!! — пронзительно закричал кто-то из бойцов, бегущих на помощь комбригу.

Стоустый голос мгновенно разнес эту весть по всей цепи, из края в край. Сотни людей без команды прибавили шагу. Многие стали вырываться вперед.

— За мной, братва!! — зычным голосом призвал своих бойцов взводный Яблочко. — Круши вражескую нечисть!

— Руби белую кость!! Бей панских наймитов! — грозно раздавались в центре лавы могучие голоса Константина Ведрашко, Евдокима Ляхомского, Ионы Сорочана.

Где-то в центре лавы в грохоте боя яростно вскричал гигант Яков Руснак:

— Гранаты к бою! Приготовиться!

Пример удальцов, как натиск ураганного ветра, подхватил и понес вперед многолюдную лаву котовцев. Вот они стремглав преодолели расстояние, отделявшее их от оврага, изломанной лавиной скатились вниз, затем взбежали на косогор и залегли вдоль колючей проволоки перед самой Горынкой…

К месту, где только что упал Котовский, прибежало еще несколько человек. Они увидели комбрига лежащим вниз лицом среди неглубоких воронок, с клинком, зажатым в руке. Он силился встать на ноги, но не мог.

Неподалеку лежал коновод комбрига. Он был ранен в живот и тяжело стонал. К комбригу осторожно подошел совсем еще юный боец из пешего эскадрона.

— Жив… — произнес он, глядя во все глаза на комбрига.

Потом боец отбежал в сторону и, размахивая винтовкой, закричал звонким восторженным голосом:

— Жи-ив!! Комбриг жи-ив!

Радостный возглас бойца услышали в ближних звеньях обширной лавы. Из звена в звено весть эта покатилась дальше, на самый крайний фланг атакующих.

Бойцы и командиры враз поднялись из пшеницы и ринулись на вражеские укрепления. Гулко прогремели у самой деревни разрывы ручных гранат. Это котовцы пустили в ход свою «карманную артиллерию» по проволочным заграждениям противника.

Из засады неожиданно выскочил второй полк. Сотнями изломанных молний блеснули клинки в багровом рассвете, и яростное «ура!» огласило окрестность. Эскадроны полка с тяжким стоном промчались через обширное нескошенное поле и стремительно стали окружать деревню.

Высоко в небе задрожали длинные лучи света — предвестники восхода солнца. Пробуждался новый солнечный день, еще один из тех героических дней, которыми так обильно был прославлен в этот незабываемый год победный и тернистый путь котовцев.

…Комбриг отчетливо услышал знакомый ему боевой клич всей бригады. Он услышал также, как где-то возле Горынки свирепо хлестнули свинцом оба пулеметных эскадрона.

Он прислушался еще немного и вспомнил вдруг о батарее. Ему непонятно было, почему она молчит в такую горячую минуту, когда в бой вступила вся бригада.

Он напряг последние силы и неожиданно встал на ноги. Отвел руку с зажатым клинком в сторону и, пошатываясь, глухо промолвил:

— Где б-б-атарея? П-п-очему не стреляет?

— Нельзя ей, товарищ комбриг, — ответил кто-то из бойцов. — Нельзя, потому как пехота наша уже во вражеских окопах.

Комбриг широко открытыми глазами посмотрел на бойца, обнял и прижал его к себе.

— Победа, сынок, — прошептал он сухими, запекшимися губами, и глаза его заблестели. — Теперь на Икву… Без останова… — сказал он громче, хотел шагнуть вперед, но побледнел вдруг и грузно опустился на землю…

Несколько дюжих бойцов подняли комбрига, усадили на штабную пулеметную тачанку и бережно повезли на катенбургскую дорогу. Комбриг Котовский был тяжело контужен.

…Спешенные и конные эскадроны ворвались в Горынку с двух сторон. В деревне поднялась паника. Выбитые из окопов жолнеры разбегались по садам и огородам. Офицеры перехватывали своих солдат, беспощадно избивали и расстреливали в упор. Но жолнеры не в силах были преодолеть страх перед конницей Котовского. Усилия офицеров были напрасны. Жолнеры бросали винтовки, ранцы и сдавались. Офицеры, настигаемые котовцами, падали на колени, бессвязно бормотали слова оправдания, просили пощады.

Только ценою тяжелых потерь немногим частям гарнизона удалось вырваться из деревни. Преследуемые по пятам, они поспешно бежали на Икву.

Весь день бригада преследовала противника, охватывала его фланги, не один раз угрожала окружением.

К вечеру части прикрытия противника были прижаты к реке. Они не сумели организовать оборону переправы и были сброшены в Икву.

— Выкупали шляхту! — вскричал комиссар.

— За дело выкупали, — серьезно сказал пожилой кавалерист и сбил на затылок кубанку. — Это им и за Горынку, и за комбрига.

Кавалерист стал свертывать цигарку, с завистью наблюдая, как лихо налетали его товарищи на западном берегу на пехоту противника, как сверкали их сабли в лучах вечернего солнца. На этот раз он не мог принять участия в этой баталии. Конь его, раненный в ногу, жался к нему и дрожал от озноба.

К комиссару подъехал начальник штаба. Он долго и внимательно просматривал в бинокль обширную равнину за Иквой. Мельком взглянул на многочисленную колонну пленных жолнеров, устало шагавших к переправе под конвоем нескольких кавалеристов. Потом пристально всмотрелся в даль, выпрямился в седле и передал бинокль комиссару.

— Смотри, комиссар, — сказал он взволнованно, — Ты только смотри, как они драпают!

Комиссар посмотрел в бинокль. Вдали за Иквой по дороге на запад клубилась пыль. Нескончаемая колонна пехоты и кавалерии противника торопливо уползала по этой дороге в дальний лес. Над вершиной леса ярко блестели в догорающих солнечных лучах золотые купола Почаевской лавры. Там, где-то поблизости, лежала Галиция, к рубежам которой так стремился Котовский.

Мысль о том, что комбриг контужен, целый день преследовала начальника штаба. Но только теперь, когда затихал бой и наступала вечерняя тишина, он по-настоящему ощутил тревогу, вызванную отсутствием комбрига.

— И нужно такому случиться, — вздохнул начштаббриг и грустно посмотрел на комиссара.

— Не горюй, — участливо ответил комиссар. — Он скоро вернется. Он задаст еще такую трепку шляхте, что ей так же горько будет в Галиции, как несладко сейчас на Волыни…

Солнце уже коснулось линии горизонта, когда показался Ульрих. Комиссар тронул коня ему навстречу.

Ульрих прискакал с переправы, чтобы подписать донесение начдиву Якиру о победе. Его лицо, вся одежда были покрыты густым слоем пыли.

— Хватит на сегодня или как? — улыбнулся Ульрих и поглядел на комиссара.

— Смотри, каков, — сказал комиссар начальнику штаба. — Он еще спрашивает, хватит на сегодня или…

— Горнист, труби отбой! — приказал Ульрих нарочито громким голосом и пустил коня в галоп в сторону переправы.

Там, на юго-западном берегу реки, уже собирались эскадроны обоих полков, выходя из боя.

Комиссар и начальник штаба тронули усталых коней к полевому штабу бригады, опознавательный значок которого маячил на кавалерийской пике, воткнутой в землю у подножия одинокого дерева.

Сгущались сумерки. Дремлющая Иква, равнодушная к происходящему на ее берегах, курилась легким туманом…

После освобождения войсками Красной Армии Дубно и Кременца на фронте воцарилось затишье. Был на редкость безоблачный жаркий день. Полноводная Иква манила к своим берегам, обещая благодатную прохладу и безмятежный отдых. Пользуясь передышкой, красноармейцы чистили оружие, чинили амуницию, одежду, обувь. Многие стирали белье, купались, грелись на солнце или отдавались приятной дремоте в тени деревьев.

Впереди, в глубине обширной долины, где виднелись отдельные хутора, рощи и редкой цепочкой тянулись кряжистые дубы, притаился противник.

Неожиданно на правом фланге, где-то у Радзивиллова или Козина, ударили неприятельские пушки. Весь боевой участок фронта от Дубно до Кременца пришел в движение. Долго сотрясали воздух и землю десятки вражеских батарей. Потом пальба внезапно умолкла, и раздался отдаленный боевой клич польской пехоты:

— Вива-а-ат!! Вива-а-ат!!!

Котовцы по сигналу «тревога» бросились к лошадям, стали быстро строиться.

— Не иначе как шляхта с цепи сорвалась, — сказал командир полка Криворучко, разбирая поводья. — Вот точно так же было под Ольшанкой. Мы только растелешились и сунулись в воду, а они тут как тут!

— Было дело, — кивнул головой комбриг Ульрих, вскакивая в седло. — Только номер этот больше не выйдет у них!

И Ульрих улыбнулся, вспомнив, видимо, как Криворучко прямо из воды вместе со своим голым дивизионом отбивал неприятеля.

Ульрих тронул коня рысцой вдоль фронта построенных эскадронов.

— Гляди в оба, братва! — ободрял Ульрих кавалеристов. — Неспроста паны подняли хай…

Как ни нажимал противник, но добиться успеха в этот день ему не удалось. Одна из пехотных бригад Якира, поддержанная буденновской дивизией, решительно контратаковала белополяков, отбросив их на старые рубежи. Не помогли им в этот день ни скрытно подтянутые резервы, ни внезапный удар, нацеленный на Дубно.

Весь участок фронта ожидал повторных атак и готовился к отпору. Но противник в этот день больше не проявлял активности. Остаток дня и вся ночь прошли в тревожной тишине, изредка нарушаемой поисками разведчиков.

На другой день, едва занялся рассвет, белополяки усилили нажим у Козина и потеснили пехоту Якира на Столбец.

Котовцы чутко прислушивались к жаркому бою, шумевшему где-то далеко на правом фланге. Бойцов и командиров томила тягостная неизвестность и разбирала досада от вынужденного безделья.

— Лютует шляхта, — кивнул взводный Яблочко в сторону боя. — А у нас хоть бы тебе один выстрел!

— Не спеши в лепеши, взводный, — сказал кто-то в строю, — а то как бы не пришлось угодить в крапиву!

Помощник эскадронного Петр Процко оглянулся на взводную шеренгу Яблочко и заметил:

— Спеши не спеши, а драка не за горами. Сдается мне, отвлекают нас паны наскоками на Дубно. Того и гляди рванут на Кременец.

И как бы в подтверждение его слов вражеская артиллерия неожиданно ударила со стороны Ляхова, и вскоре густые цепи жолнеров повели наступление на пехоту Якира, прикрывавшую Кременец.

Несколько снарядов залетело в расположение котовцев. Кони испуганно затоптались, взвились на дыбы, дико заржали.

— Накаркали командиры, — пошутил помощник взводного Сторчаков, с трудом удерживая заплясавшего коня…

Помощник взводного не договорил. Высоко над эскадронами лопнул шрапнельный стакан. Россыпь заряда зло зашипела во все стороны.

— В лаву-у-у!! — прозвенел где-то впереди высокий и зычный голос Ульриха, и эхо команды далеко разнеслось по долине.

— В лаву-у-у!! — повторили нараспев командиры полков и эскадронов…

И вся бригада изломанной линией под частым шрапнельным огнем противника устремилась вперед.

Завязался горячий бой, который длился до самого полудня. Обе стороны дрались с дьявольским упорством. И только в полдень, когда воздух потемнел от пороховых газов и солнце потускнело, белополяки заметно стали сдавать и наконец попятились.

— В атаку, марш, марш-ш-ш! — протяжно скомандовал Ульрих, и клинок его ослепительно засверкал в лучах полуденного солнца.

…С гиком и посвистом налетели котовцы на отходившие цепи жолнеров.

Котовцы гнали и крошили противника до самого Ляхова и, возможно, промчались бы дальше, но их остановил сигнал горниста, звучно игравшего «отбой». Эскадроны сдержали лошадей и широкой лавой отошли на прежние позиции.

Солнце уже перевалило за полдень, когда котовцы привели себя в порядок и приготовились к новой атаке. В это время разведка обнаружила движение крупных сил противника со стороны Галиции по дороге на Кременец. Не успели запыхавшиеся разведчики доложить об этом Ульриху, как вдали уже показался противник.

Многоверстная колонна пехоты и конницы белополяков двигалась форсированным маршем. Словно гигантский удав, торопливо передвигалась она с холма на холм, рассеченная на многочисленные звенья, и море штыков-ножей сверкало над колонной, точно чешуйчатый панцирь сказочного Змея Горыныча. Густые облака пыли высоко поднимались над дорогой и медленно оседали на нескошенные поля ржи и гречихи. Это торопились к месту сражения свежие резервы противника, предназначенные для обороны Галиции.

Артиллеристы открыли по колонне противника беглый огонь, и в задымленном небе вспыхнули многочисленные, похожие на ватные шарики, разрывы шрапнельных снарядов. Через минуту-другую на колонну посыпались фугасные и осколочные снаряды. Под беглым комбинированным огнем колонна изломалась. Жолнеры стали разбегаться по обе стороны дороги. Кавалерия противника рассредоточилась и поскакала к дальней роще.

Вскоре закипел бой, более жестокий и упорный. Силы на этот раз оказались неравны. Враг то и дело бросал в атаку свежие полноценные батальоны, и поредевшие в последних боях на Дубно-Кременецком плацдарме полки Якира и эскадроны котовцев с большим трудом сдерживали вражеский натиск.

Неожиданно на помощь снова подоспели буденновцы. Но на этот раз и они не смогли изменить положения. Враг наседал со всех сторон и настойчиво продвигался вперед, угрожая прорывом на Кременец.

Не помогли на этот раз буденновцам и котовцам даже пулеметные тачанки. Выдвинутые вперед, пулеметные эскадроны расстреляли добрую половину боекомплекта, но не сдержали противника. Поддержанные огневым валом, жолнеры лезли отовсюду: из каждой впадины, из каждой рощицы, из-за каждого кустика.

В пылу сражения буденновцы, котовцы и одна из бригад Якира, прикрывавшая Кременец, не заметили, как оказались в полукольце. Плацдарм обороняющихся настолько сузился, что свободно простреливался насквозь артиллерийским огнем противника. От частого разрыва снарядов в щепы разлетались деревья, взмывали вверх кустарники, горели окрестные хутора, местами пылал на корню нескошенный хлеб. Дико ревел скот на хуторских дворах, и неистово кричали люди.

Связь со штабом дивизии была прервана. Положение на Кременецком направлении становилось угрожающим.

В критический момент в расположение боевых порядков дивизии неожиданно примчался Якир. Он собрал на небольшом хуторке Петруки командиров и комиссаров частей и разъяснил обстановку.

— Противник задался целью отбросить нас от рубежей Галиции и скрытно подтянул сюда крупные резервы, — сказал Якир спокойным голосом и внимательно оглядел воспаленными глазами командиров и комиссаров. — Удары противника на Дубно были всего лишь отвлекающим маневром. Сейчас, в данную минуту, польские генералы решают главную задачу здесь, на Кременецком направлении…

Речь начдива была краткой и предельно ясной. Он быстро изложил план контрудара и отпустил командиров. Вскоре командиры и комиссары примчались в свои части и тотчас передали боевой приказ начдива во все роты, эскадроны, батареи.

И снова пехота Якира и котовцы, поддержанные буденновцами, молча устремились вперед. Первыми ударили во фланг белополякам конармейцы. Левее их в атаку помчались котовцы, но возле Копани нарвались на засаду противника. Под кинжальным и перекрестным огнем белополяков в считанные минуты были скошены десятки лошадей и кавалеристов. Расстроенные эскадроны отхлынули к подошве Божьей Горы. Но и здесь их ожидал враг. У подножия горы уже окопались свежие батальоны противника. Они встретили котовцев еще более свирепым огнем, чем под Копанью. Особенно тщательную прицельную стрельбу жолнеры вели по котовцам, на которых были красные фуражки, принимая их за командиров и комиссаров.

С большим трудом вырвались котовцы из огненного мешка и стали поодаль приводить себя в порядок. Тем временем в образовавшуюся брешь между котовцами и пехотой Якира противник бросил свежие силы. Вокруг Божьей Горы разгорелся новый бой, самый жестокий, самый губительный за весь день.

Было шесть часов вечера. Пылающий жаром диск солнца клонился в сизом пороховом дыму к горизонту.

Весь плацдарм вокруг Божьей Горы гудел и вздрагивал, и казалось котовцам, что пресловутая гора того и гляди рухнет и провалится в преисподнюю.

И снова Якир выправил положение. Он бросил один из своих полков через лес к Божьей Горе в тыл противника. В это самое время на помощь котовцам еще раз примчались буденновцы.

Котовцы и конармейцы устремились вперед на рысях, бок о бок, и багровые штандарты полыхали над ними словно языки бушующего пламени.

— Не выйдет у шляхты затея с Кременцом! — воскликнул Ульрих, кивая на мощную лавину буденновцев.

— Что с воза упало, то пропало! — прокричал ему в ответ комиссар и, сдерживая коня, показал рукой на свою красную фуражку.

Комбриг понял комиссара. И оба они, сняв фуражки, заткнули их за пояса и пустили коней галопом.

Вряд ли где-нибудь еще пехота Якира, красные кавалеристы Буденного и Котовского дрались так упорно и яростно, как здесь, у ворот Галиции. Сражение длилось целый день. Божья Гора переходила из рук в руки.

И только к вечеру белополяки стали заметно сдавать и перешли к обороне. Они сомкнули свои расстроенные батальоны, укрылись, подобно гуситским таборитам, за обозными повозками и встретили атакующих ручными гранатами.

Кавалеристы спешились тогда, сдали лошадей коноводам и широким фронтом вместе со своей пехотой пошли в атаку. То мелкими перебежками, то ползком атакующие под ливнем свинца противника добрались наконец до вражеских «баррикад». Люди разметали повозки и, взорвав воздух тысячеголосым «ура», бросились на врага врукопашную.

Отлично экипированное и хорошо вооруженное отборное войско генерала Галлера, еще утром уверенное в своем превосходстве над разномастной пехотой Якира, не выдержало натиска красных. Офицеры растерялись, а жолнеры дрогнули и попятились. Вскоре нацеленная на Кременец масса пехоты и конницы противника очутилась на широкой и гладкой как доска равнине и обратилась в бегство.

Ульрих быстро оценил выгодность момента.

— Коноводов вперед!! — вскричал он зычным голосом и озорно поглядел на комполка Криворучко.

— Давно бы так! — потряс клинком, словно хворостиной, нетерпеливый Криворучко и подмигнул штабгорнисту.

Бригадный горнист Шурка Лавренюк, парень лет шестнадцати, тонкий и стройный, как камышовая трость, вскинул горн.

Звучно запела труба излюбленный сигнал котовцев, и коноводы быстро примчали лошадей из укрытия. Еще быстрее вскочили кавалеристы в седла и, рассыпавшись на рысях в лаву, широким наметом хлынули за противником…

Солнце уже коснулось горизонта, когда дорогу кавалеристам преградила обширная балка, на дне которой еще копошились удиравшие польские уланы.

— Стой! — вскричал Ульрих и показал в глубину балки. — Вот здесь и заночуем. Горнист, играй «отбой»!

К балке подскакал и осадил коня комиссар бригады. Он оценивающе поглядел на сочную траву, застилавшую лощину из края в край зеленым цветистым ковром, на быстрый ручей, протекавший там, и улыбнулся Ульриху.

— Подходящее место, — сказал комиссар. — И трава и вода, лучшего бивака не придумаешь! — Затем поглядел на непокрытую голову комбрига, на его растрепанные русые волосы и спросил: — А фуражка где? Потерял, что ли?

— А твоя? — спохватился Ульрих, потрогав рукой голову.

Комиссар тоже поднял руку и, пригладив волосы, рассмеялся.

— Ну и денек выдался, — сказал комиссар. — Даже не припомню, когда еще было такое. — И, вытащив свою фуражку из-за пояса, расправил ее и надел.

Мимо проезжал Иван Ксенофонтов, отделенный командир из взвода Яблочко. Его здоровенный кудрявый чуб закрывал весь лоб и низко нависал над глазами.

— И ты, казак, потерял фуражку? — улыбнулся Ульрих Ксенофонтову, подмигнув комиссару.

Ксенофонтов придержал коня, и его молодое, смуглое, с румянцем во всю щеку лицо расплылось в добродушной улыбке.

— Невелика потеря, товарищ комбриг, — тряхнул своим великолепным чубом Ксенофонтов. — Ретивые уланы с большого драпа штаны потеряли, вот это конфуз! — И Ксенофонтов показал рукой в конец оврага.

— А где ты их видишь? — спросил Ульрих и, приложив ладонь козырьком ко лбу, прищурился.

Ксенофонтов пристально поглядел в конец оврага, но там уланов и след простыл.

— Тьфу ты, пропасть на них, — сплюнул Ксенофонтов, — только что топтались там, и уже нет их! Страсть, до чего проворные!

Поглядев на Ульриха и комиссара, Ксенофонтов откинулся в седле, вытащил из-за пояса помятую красную фуражку, хлопнул ею по ладони и по-казачьи, круто набок, надел на кудрявую голову…

А труба все звучала, скликая котовцев. Бойцы и командиры торопились на сигнал со всех сторон. Возбужденные, с черными потеками пота на запыленных гимнастерках, они долго приводили в порядок себя и коней, а управившись, повалились в росистую прохладную траву и мгновенно уснули.

Не спали в эту теплую июльскую ночь одни лишь дневальные и дозорные. Далеко за полночь водили дневальные к ручью и поили рвавшихся к воде лошадей, а дозорные до самой зари рыскали вокруг балки, оберегая короткий сон своих товарищей.

Следом за отступающими белополяками комбриг Ульрих выслал полуэскадрон Месароша, дав задание разведать расположение противника в новой диспозиции. Из разведки они вернулись на рассвете, и Месарош доложил Ульриху, что пехота и конница противника отступали всю ночь без остановки и рассредоточились за Почаевом, на линии бывшей австро-венгерской границы, вдоль которой ведутся оборонительные работы.

— Не по плечу, видать, панам маневренная война, — раздумчиво сказал Ульрих, почесывая тоскующий по бритве подбородок. — Ясно, что ихние генералы больше надеются теперь на окопы, чем на маневр.

Усталый Месарош переступил с ноги на ногу и, поразмыслив о чем-то, басовито промолвил:

— Чтобы не дать пану закрепиться, хорошо бы и здесь пройтись с огоньком по его тылам, товарищ комбриг, как под Мезенцами.

Ульрих одобрительно кивнул:

— Правильно мыслишь, Месарош. Лихая паника в тылу неприятеля — наша надежная союзница…

Отпустив Месароша, Ульрих стал будить спавшего рядом с ним штаб-трубача Лавренюка.

— Вставай, Сашко, — добродушно уговаривал Ульрих сраженного усталостью подростка. — Вставали и труби «подъем»… Вставай, вставай, не задерживайся! Доспать можно и в седле, не обязательно на бурке!

И, вскочив на ноги, Ульрих бодро зашагал к ручью, где уже фыркали, споласкивая сонные лица, бойцы и командиры, разбуженные приездом полуэскадрона Месароша.

…Весь путь по холодку бригада шла форсированным маршем. А с восходом солнца сделала привал в лесистом овраге, покормила лошадей и, не сбавляя аллюра, тронулась дальше.

Был знойный полдень. Кони котовцев изнемогали от жары и назойливых мух, на ходу мотая головами, звучно всхрапывали. В узкой дали лесной дороги неожиданно показалась окраина местечка Почаев. В просветах вековых лип, плотно обступавших древнюю обитель, замелькали белые стены монастырской гостиницы, весело заискрилась на солнце золотая шапка величавой колокольни. Вид обители радовал котовцев обещанием скорого отдыха, но одновременно и настораживал.

— А что, если в местечке шляхта? — притворно встревожился пулеметчик Андрей Белый и вопросительно уставился на взводного Максима Яблочко.

— Не бузи, парень, — ответил взводный. — Ежели бы в местечке был противник, наша разведка давно бы подала сигнал.

— Ну коли так, значит, отдохнем здесь, а то, гляди, и подзаправимся, потер руки Белый и подмигнул товарищам. — Монахи любят посопеть за трапезой.

— А ты откуда знаешь? — спросил кто-то из глубины взводной колонны. — В игуменах ходил, что ли?

Белый сложил молитвенно руки, с наигранным сожалением вздохнул:

— Ходить в игуменах господь бог не сподобил, а вот отец мой, когда приходилось ему рубить дрова у сельского батюшки, не один раз видывал, как тот за обедом по целому барашку уписывал. Так что каптенармус наш большого маху даст, если не добудет здесь пару барашков для эскадрона.

Бойцы засмеялись, и в адрес служителей церкви посыпались остроты.

— Здесь не худо бы исподнее постирать, — энергично задвигал плечами Остап Охрименко. — Который день уже как за пазухой у меня гусеницы погуливают.

Остапа Охрименко поддержал Федор Сторчаков.

— Охрименко дело говорит, — пробасил Сторчаков, передернув крутыми плечами. — В самом деле, почему бы здесь не постирать белье, а заодно и попариться? Монахи, чай, не в корыте, а в бане моются. Небось любители.

Взводный сочувственно поглядел на своего помощника и, прищурив озорные глаза, с усмешкой ответил:

— Не время сейчас баниться-париться! Запарки тут и без бани хватает. А что касается гусениц, то было б только мыло, а с тварями этими можно и в речке расправиться.

Люди давно не мылись, с коней не слезали неделями, поэтому ответ взводного пришелся не по душе кавалеристам.

— С легким паром, братва, — зло прошипел Белый и, выпучив глаза, показал взводу увесистый кукиш. — Теперь осталось только студеного кваску испить да на лежанке поваляться, чтоб тело просохло.

Из рядов подал голос Павел Навроцкий, рослый чернявый кавалерист, только на днях зачисленный в бригаду добровольцем.

— А по мне, хлопцы, — мечтательно воскликнул Навроцкий, — котелок пшенного супу с воблой да краюха житного хлеба куда лучше, чем вся эта кутерьма с барашками да банями!

— Вот это дельный разговор, — одобрил Яблочко, поглядев на Белого и Сторчакова. — А вы про баранов да про баню лазаря затянули. Монастырских баранов, поди, жолнеры слопали, а баня без мыла — канитель одна. Сейчас сам бригадный начснаб и тот, пожалуй, только во сне умывается мылом!

Охрименко недоверчиво покосился на взводного:

— Заливаете, товарищ командир. Вчера мы передали вам целый магазин на колесах, отбитый у панов, так неужто в нем не нашлось хотя бы куска мыла для нашего взвода?

— Не нашлось, представь себе, — ответил Яблочко. — Сигареты да гребенки были, галуны там всякие да аксельбанты были, а мылом даже не пахло!

В разговор вклинился эскадронный вахмистр Федор Митрюк. Он круто повернулся в седле, постучал себя пальцем по лбу и показал на лоб Охрименко:

— Сколько ж панам надо иметь того мыла, чтоб хватало на каждый день намыливать пятки? Соображать надо, Остапушка!

Взвод рассмеялся. Снова посыпались остроты и шутки, на этот раз по адресу своих снабженцев и незадачливых панов.

Неподалеку от заставы к голове колонны подъехали два кавалериста из команды разведчиков. Ульрих поднял руку, и колонна остановилась. Тотчас вдоль колонны разнеслась весть, что еще перед рассветом последние батальоны противника оставили местечко и поспешно ушли на Галицию.

Колонна тронула дальше. Кавалеристы подобрали поводья, приосанились, а кони пошли танцующим шагом, дробно цокая подковами.

Местечко встречало котовцев тишиной и безлюдьем.

Только над головами бойцов, в густых кронах столетних лип, росших по обочинам дороги, в пронизанной солнечными лучами листве гудели пчелы. У ворот монастыря бригаду встретили разведчики.

Командир разведки Воронянский подъехал к Ульриху и вполголоса доложил обстановку.

— Вот тебе и встреча! — громко сказал Ульрих, встал в седле и повернулся к голове колонны. — Как говорится, «встреча с хлебом-солью»!

Позади Ульриха прозвенел веселый тенорок взводного Ивана Кривого:

— Зато лихо ворвались в местечко, товарищ комбриг! По победе и встреча!

Ульрих дружески улыбнулся Кривому:

— Не обязательно, Ваня, колотить шляхту лихо, надо дубасить так, чтоб сидела тихо!

Вокруг одобрительно загоготали.

Ульрих вызвал в голову колонны эскадронных командиров и политруков.

— Народ здесь богомольный, — кивнул Ульрих на чугунные ворота монастыря. — Надо, чтоб был порядок. Предупредите братву, чтоб не поминали здесь ни Христа, ни бога, ни его присных. Особенно вахмистров: ихний разговор с господом богом за версту слышно! А главное, не брать за здорово живешь молоко, огурцы и прочий харч. За все платить. Понятно?

Отпустив командиров и политруков, комбриг Ульрих тронул коня шагом в сторону рынка, где толпились обшарпанные еврейские хижины.

Комполка Криворучко дал команду спешиться.

Бряцнуло оружие, и сотни солдатских сапог грохнули на мостовую. Многие бойцы повалились в пыльную придорожную канаву, чтоб отдохнуть.

В глубине ближней хижины, распластанной под тяжестью черепицы, послышался плач ребенка. Вскоре открылась дверь, и на улицу вышла встревоженная пожилая еврейка. На руках у нее всхлипывал и ежился черноголовый ребенок.

Женщина оказалась словоохотливой. Прижимая к груди малыша, она щурила от солнца глаза, то и дело называла Ульриха «ясный пане» и горячо доказывала ему, что еще на рассвете все жители бросились к комендатуре и теперь сводят там счеты с жандармом Антеком, которому крестьяне помешали бежать.

Ульрих вопросительно уставился на командира разведки Воронянского. Но тот не смутился и доложил, что не все еще закоулки местечка разведаны, что на поиски жандармского «постерунка» посланы кавалеристы.

— Непорядок, — тихо буркнул Ульрих, ехидно поглядел на Воронянского и подошел к женщине ближе.

— Это кто же такой Антек? — стал допытываться Ульрих.

— Главный жандарм, — ответила женщина и пожала плечами. — А может, еще старше? Откуда мне знать, ясный пане?

— Интересное дело, — сказал Ульрих и поглядел на комиссара. — С одним человеком сводит счеты все местечко! Так ли, хозяйка?

Женщина тяжело вздохнула, затем стала причитать:

— То был недобрый человек, ясный пане! То был такой злодей, какого еще земля не носила! То был грабитель, насильник… — и она заплакала.

В это время из ближнего переулка вынырнул парный дозор.

— Весь народ там, товарищ комбриг! — сдерживая коня, воскликнул один из дозорных, махнув рукой в глубину переулка.

Ульрих и комиссар вскочили в седла и тронулись мелкой рысцой за дозорными. За ними следом потрусила вся штабная кавалькада.

На узкой улочке, против одноэтажного дома с открытой верандой толпились крестьяне, вооруженные вилами и кольями, шомпольными дробовиками и даже винтовками.

Возле входа на веранду валялась на траве вывеска с изображенным на ней взъерошенным белым орлом, увенчанным короной, — древним гербом польских королей династии Пястов. Толпа шумела.

Когда всадники приблизились, люди притихли. А когда поняли, что перед ними те, кого они ждали, о жандарме забыли. Десятки людей сперва робко, потом смелее стали подходить все ближе к командирам и наконец окружили их.

— Здравствуйте, товарищи! — Ульрих поднес руку к козырьку фуражки.

— День добрый! — громко за всех ответил желтоусый мужик и протянул комбригу большую мозолистую руку.

За желтоусым подалась вся громада. Мужики и бабы, парубки и девчата, никогда еще по-настоящему не видавшие красных воинов, зная о них лишь понаслышке, тронулись вперед и наперебой, горячо и сердечно стали здороваться с котовцами.

— Заждались мы вас, товарищи, — сказал желтоусый и ласково потрепал коня Ульриха по крутой шее. — Все глаза проглядели!

— Еще вчера были бы здесь, — ответил Ульрих, — да задержались под Божьей Горой.

— Значит, не устояла гора? — оживился желтоусый.

— Рухнула, окаянная, — подмигнул Ульрих, — лежит теперь, не шелохнется!

Мужики и бабы переглянулись: из простых, мол, людей красный командир, говорит с мужиками запросто, как с равными.

— А волостной старшина все твердил тут, — усмехнулся желтоусый, — что за Божьей Горой как у Христа за пазухой. Сказывал, что большевикам в наши места никогда не добраться…

Не успел Ульрих спросить желтоусого, о чем идет речь, как где-то за домом зазвенело разбитое стекло и певуче затенькали осколки. Желтоусый посмотрел на Ульриха и шлепнул себя ладонями по бедрам.

— Никак удрал?! — воскликнул он с досадой, проворно перемахнул через плетень и бросился со всех ног бежать по огороду, огибая дом стороною.

Толпа завопила:

— Это он!! Держи его!!! — И, обгоняя и подталкивая друг друга, полезла на хворостяную ограду.

Под тяжестью людей изгородь оглушительно затрещала и рухнула.

— Не упускай!! Давай наперерез!!! — слышались истошные вопли где-то уже в соседних садах, среди вишен, яблонь и ягодных кустарников.

За домом комендатуры, через обширный густой огород, к канаве, обсаженной корявым лозняком, бежал человек в светло-сером мундире. В его судорожно сжатой руке поблескивал маузер. Это был Антек. Он долго отстреливался из окон осажденной комендатуры и теперь, когда жители отвлеклись встречей с котовцами, решил спастись бегством.

Следом за жандармом бежал желтоусый. Опережая его, саженными прыжками мчался рослый хлопец без шапки, в узких полотняных штанах и такой же рубахе.

Достигнув канавы, жандарм прыгнул, но угодил на край и сорвался в воду. Желтоусый остановился на краю канавы, занес над головой берданку и ждал, когда жандарм покажется из воды. Рослый хлопец перемахнул через преграду с легкостью оленя и так же, как желтоусый, угрожающе застыл над канавой.

— Стойте! — вскричал Ульрих властным голосом. — Стойте, говорю вам!! — И через картофельное поле поспешил к канаве.

За ним следом беспорядочной гурьбой устремилась вся толпа, неуклюже перелезая через поваленную хворостяную изгородь. Жандарм, словно затравленный дикий кабан, стоял по грудь в воде, подняв вверх руки, и свирепо поводил глазами. Падая, он выронил маузер.

Оружие его уже искал рослый хлопец, ощупывая дно канавы ногами.

— Вот оно! — воскликнул злорадно хлопец и, погрузившись по самую шею в мутную воду, достал пистолет и потряс над головой. — Вот оно, твое право! — сунул он маузер под нос жандарму. — Вот чем ты, гадина, властвовал над нами!

— Не тронь его! — жестким голосом приказал Ульрих, подбегая к канаве. — Лучше помоги ему выбраться из воды.

Хлопец брезгливо сплюнул и стал помогать жандарму. Когда Антек выбрался из канавы и стал во весь рост, толпа взревела и двинулась на него.

— Бей его! — надсадно закричал желтоусый и, отстраняя командиров, угрожающе пошел на жандарма.

— Собаке — собачья смерть! — зло захрипел кто-то в толпе, захлебываясь от терзавшей его ненависти. — Попил кровушки, хватит!!

Ульрих решительно шагнул вперед и преградил желтоусому дорогу. Командиры стали стеной позади Ульриха.

Антек стоял среди командиров ни жив ни мертв. Его мокрый мундир обвис. Ярко-желтые петлицы и затейливый аксельбант на груди набухли и потускнели. Коротко остриженные волосы прилипли к черепу, и голова его. казалась маленькой и плоской, точно у змеи.

Кто-то из командиров подошел к Ульриху и сказал:

— На кой ляд эта образина вам сдалась, товарищ комбриг. Собака знает, чье мясо съела, пусть и отвечает перед хозяином!

Ульрих вскипел, но сдержался, чтобы не ответить незадачливому командиру крепким словом.

— Ты с кем это надумал? — зло бросил он в лицо командиру. — Для них он жандарм, а для нас «язык», и, может быть, очень стоящий. Так что не суйся!

Командир смутился, покраснел и отошел в сторону.

А толпа напирала. Ее ненависть к Антеку была беспредельна. Жандарму грозила расправа. Ульрих отступил на шаг и вскричал вдруг во всю силу своего зычного голоса:

— Не допущу самосуда! Для того чтобы расправиться с мерзавцем, нужен всего-навсего один человек с винтовкой. А вы что делаете?! Бросились отарой на огороды, поломали, истоптали все то, что сажали, холили всю весну, все лето! Разве это по-хозяйски?!

Слова Ульриха отрезвили толпу. Люди притихли, стали переглядываться. Ульрих перевел дух, сложил на груди руки и укоризненно покачал головой:

— Эх вы, господари! Поглядите-ка, что натворили! — показал рукой на поваленную картофельную ботву, на растоптанные овощи. — Что в зиму будете есть? А из-за чего, спрашивается, вся эта кутерьма?! Из-за одного человека! Нехорошо! Самосуд — постыдное дело. Оно недостойно трудящегося человека. Для суда над преступником у Советской власти есть революционный трибунал. Он разберется по закону и воздаст по заслугам…

Командиры тем временем повели жандарма краем огорода к выходу в переулок. Антек торопливо шагал впереди, упрятав голову в высоко поднятые плечи. Вчера еще грозный деспот местечка, он шагал сейчас ничтожный и жалкий, словно побитый пес.

Желтоусый заволновался. Он никак не мог примириться с тем, что жандарм уходит от заслуженной кары, уходит так, словно за ним никакой вины и не было.

Упрямое загорелое лицо мужика вдруг исказилось.

Он покосился злым глазом вслед жандарму, затем оглянулся на односельчан и уставился на Ульриха.

— Так это ж обман! — воскликнул он голосом, преисполненным отчаяния. — По живодеру плачет веревка, а вы его под конвой и… будьте живы-здоровы, пан Антек! — Мужик решительно подступил к Ульриху. — Куда вы его?!. - снова вскричал он, и голос его дрогнул от волнения. — Наш он, и баста! Мы его будем судить своим судом! Целый год люди ждали, чтоб свести счеты с этим аспидом, а вы его под защиту?! Да знаете ли вы, сколько эта паскуда принесла людям горя?!

Ульрих зашагал к выходу. Желтоусый стал забегать вперед, чтобы преградить ему дорогу, стал хватать за рукав гимнастерки, пытаясь остановить и втолковать несговорчивому командиру, что Антек не заслуживает никакого другого наказания, кроме как справедливого возмездия.

А люди шли следом. Перебивая друг друга, они громко перечисляли злодеяния жандарма, били себя в грудь, кричали о мщении. Многие очутились уже впереди, стараясь помочь желтоусому остановить комбрига.

Но Ульрих не обращал внимания на крики. Высокий и сильный, он шел размашистым шагом с видом человека, не любящего лишних слов.

И только у поваленного плетня, где образовалась пробка, Ульрих вынужден был остановиться.

— Други мои! — взмолился Ульрих. — Я уже сказал вам, что самосуд — дело грязное и недостойное. Наконец, как командир Красной Армии, как коммунист я не имею права допустить самосуда над человеком, хотя бы он был сам сатана! Понятно вам это?!

Сотни людей впились глазами в комбрига и долго молча разглядывали его, как нечто невиданное. В знойной тишине было слышно, как над толпой деловито прогудел шмель, как где-то далеко всполошенно закудахтала курица…

— Коммунист… — прошептал кто-то в толпе позади комбрига. — Вы слышали, люди добрые? Он коммунист…

— Да, коммунист, а что? — спросил Ульрих, не оборачиваясь, и его смешливые глаза стали вдруг серьезными. — Да, я член Коммунистической партии большевиков, той самой партии, которая борется за волю, за землю…

К Ульриху протиснулась высокая женщина в живописно расшитой сорочке. Она внимательно посмотрела на его лицо, потом уставилась на красноармейскую звездочку, рдевшую пунцовой эмалью на околыше его красной фуражки.

— Брешешь! — выпалила женщина. — У коммуниста зирька повынна буты на лоби, а у тэбэ на кашкети![9]

Комбриг опешил сперва, но тотчас овладел собой и разразился неистовым хохотом.

— Три года дерусь за Советскую власть, — воскликнул комбриг, сотрясаясь от смеха, — в каких только сиволапых углах Украины и России не был, но слышать такую чертовщину ни разу не приходилось! Ну и темнота, прости господи, ох и ди-ичь!

Стиснутый толпой, желтоусый мужик с трудом поднял руку, потер кулаком увлажненные смехом глаза и, почесывая в затылке, закрутил головой:

— Уморила баба! Истинный бог, уморила! А все это сработано монастырскими толстобрюхими! Они тут про вас такое понабрехали, только развешивай уши. У коммунистов, мол, и рога, и хвосты, и звезды во лбу! Вот баба, должно быть, и решила проверить. Только всем этим бредням у нас давно уже никто не верит, кроме таких, конечно, легковерных и пустых баб, как эта просвирня.

— Просвирня, говоришь? — спросил Ульрих, как бы что-то прикидывая в уме. — Ну тогда дело ясное.

В это время, энергично работая локтями, сквозь толпу протиснулась вперед черноокая миловидная дивчина с небольшой, но глубокой ямкой на щеке. Она решительно подступила к просвирне, вскинула голову и подбоченилась.

— Ты что, Параскева-Пятница, придуриваешься?! — гневно вскрикнула дивчина. — Зачем позоришь нашу честную громаду всякой брехней?! Тут не монастырь, а мы тебе не монахи! И нечего испытывать нас перед красным командиром! Хватит морочить голову про чертовы хвосты да копыта! А ну геть отсюда, келейная угодница!

И, сжав кулаки, девушка двинулась на просвирню.

— Рятуйте, люди добрые! — заверещала просвирня и закатила глаза к небу. — Матерь божия, она ж прибьет меня зараз!

И, подобрав тяжелый набор цветистых юбок, высокая и необъятная, словно колокол, она расшвыряла плечами мужиков и баб и пустилась вдоль переулка наутек в сторону обители. Удаляясь, она то и дело оборачивалась и грозила кулаками:

— Мало тоби одной дирки на морди! Почекай трохи, дождэшься и другой!..

Командиры с Антеком тем временем завернули за угол и вышли на главную улицу, где отдыхали спешенные эскадроны.

— Да, темная здесь у вас жизнь, — вздохнул Ульрих и покачал головой. Потом посмотрел в конец улицы, где только что скрылся его штаб вместе с Антеком, и дружелюбно поглядел на желтоусого.

Долгий взгляд комбрига вслед командирам снова насторожил мужика. Он тоже посмотрел в конец узкой улицы и усмехнулся.

— Ничего не скажешь, — покачал он головой, — ловко вы заговорили нам зубы. Ну да ладно! Нехай будет по-вашему. Трибунал так трибунал! Только зря вы не дали жандарма в наши руки. Мы бы ему все припомнили, собачьему выродку!

Комбриг примирительно похлопал желтоусого по спине.

— Не сокрушайся, добрый человек, — сказал Ульрих. — В трибунале надежно отольются волку овечьи слезки. Трибунал — пролетарский суд. Поблажки не будет!

Позади желтоусого Ульрих увидел девушку, только что отчитавшую просвирню. Он добродушно посмотрел на ее застенчивое лицо, на черную косу, тяжелым жгутом лежавшую на груди, и спросил:

— Чего это просвирня разорялась тут насчет твоей щеки?

Девушка зарделась, хотела что-то сказать, но ее перебил желтоусый:

— Это случилось с ней, когда еще бегала в школу. Как-то забралась она с ребятней в монастырский сад за грушами. Только вскарабкалась на дерево, а сторож тут как тут. Девчонка испугалась, конечно, шарахнулась вниз по стволу и напоролась на колючку. С той поры ее зовут у нас «Маруся с дырочкой».

— Занятная история, — улыбнулся Ульрих и погладил девушку по голове. — Ну да ничего. Меченая даже лучше. По крайней мере не затеряешься.

Девушка жила вдвоем с матерью и помогала ей вести убогое вдовье хозяйство. Отец ее пропал без вести в первые дни войны на германском фронте, в Мазурских болотах.

— Надо учиться, Маруся, — сказал комбриг после недолгого раздумья. — У Советской власти для молодежи открыты все дороги. Смотри не засиживайся здесь. Смелее надо, Маруся.

Девушка ничего не ответила. Она благодарно поглядела на Ульриха большими карими глазами и грустно улыбнулась. В эти минуты она и не подозревала, что через несколько дней добровольно придет в семью котовцев, а через месяц в боях за Львов смелостью и отвагой новой сестры милосердия будет гордиться вся бригада.

Толпа между тем успокоилась, а когда комбриг шагнул вперед, то почтительно расступилась. Коновод без помех подвел к нему коня и передал поводья. Не спеша, с достоинством Ульрих вскочил в седло и медленным шагом поехал к монастырю. За ним следом побрела толпа.

Когда Ульрих подъехал к колонне, толпа остановилась за придорожной канавой и с любопытством стала рассматривать котовцев.

— Ой, мамонько, та цэ ж свои люды! — послышался в толпе изумленный бабий голос. — Таки ж мужики, як наши!

— А вы кого ждали! — усмехнулся Ульрих. — Чертей из пекла, что ли?!

Котовцы и крестьяне рассмеялись.

— Он умеет с народом толковать, — сказал Девятов своему помощнику Процко, кивнув глазами на комбрига.[10]

— Что говорить, может и комиссаром работать, — согласился Процко. — Политичный командир…

— По ко-о-ня-ям! — подал команду Ульрих энергичным, звонким голосом, развернув коня в сторону толпы. — Бывайте пока, граждане! Не поминайте лихом!

— Счастливо вам! — воскликнул в толпе желтоусый взволнованным голосом. — Желаем удачи!

В шуме напутственных возгласов послышался голос Маруси:

— Возвращайтесь с победой! Будем ждать вас!

Комбриг, улыбаясь, помахал крестьянам рукой и пустил коня вскачь к голове колонны.

Котовцы, приветливо отвечая на добрые пожелания крестьян, эскадрон за эскадроном стали вытягиваться из местечка по разбитому тракту, ведущему на Галицию. В голове колонны раздольно гремела песня.

Группа войск Красной Армии под командованием начдива Якира широким фронтом наступала на Львов.

Фронт белополяков, оборонявших город, с каждым днем сужался. На подступах к городу уже сражалась Конная армия Буденного. В центре причудливо изогнутой линии фронта дорогу пехоте Якира прокладывала кавбригада Котовского. Слева, где-то возле Зборова, белополяков теснили червонные казаки Примакова.

Кавбригаду Котовского вел на Львов его заместитель Михаил Ульрих. Сам Котовский после контузии под Горынкой лечился в эти дни сперва в Одессе, потом отдыхал на Днестре, в районе Тирасполя. Котовцы упорно, шаг за шагом продвигались вперед и занимали один за другим города, местечки и села Галиции. Настроение в полках бригады было бодрое, боевое.

После освобождения местечка Сасов бригада тронулась по следу противника на Бортков. Здесь котовцы лихо атаковали польскую пехоту, взяли в плен триста жолнеров, много пулеметов и два орудия. На другой день, едва забрезжил рассвет, бригада тронулась на Ольшаницу. По дороге котовцам повстречалась толпа галицийских крестьян, бежавших из-под Львова с оборонительных работ. Крестьяне рассказали, что город и его окрестности наводнены польской пехотой и конницей, что на товарной станции Львова идет разгрузка эшелонов с артиллерией, броневиками, самолетами, грузовыми и санитарными автомашинами, что разгрузкой руководят английские и французские офицеры.

— Переживают воротилы Антанты за своих наймитов, тоской исходят, — сказал эскадронный командир Девятов, покачиваясь в седле. — Только не усидеть здесь пилсудчикам. Будет такая же баня, как была в Киеве.

— Давно пора наладить их отсюда метелкой, — согласился с Девятовым эскадронный политрук Шимряев. — Влезли они в Галицию в прошлом году с небольшим тарарамом, а уходить приходится с треском, с грохотом.

К разговору Девятова и Шимряева прислушивался Иштван Месарош, командир полуэскадрона мадьяр.

Он молодцевато покачивался в седле, изредка подкручивал свои холеные гусарские усы, мечтательно глядя перед собой. За Месарошем следовали его конники — дюжие и такие же подтянутые, как их командир, — бывшие рабочие и крестьяне Венгрии.

— Правильно рассуждает политрук, — сказал Месарош и уважительно поглядел на своего эскадронного командира Девятова. — Надо кончать с буржуями. Довольно им, как говорят у вас, наводить тень на плетень. Хватит им, кровососам, мутить белый свет и наживаться на спинах тех, кто трудится за кусок насущного хлеба!

Месарош разжал кулак и протянул Девятову ладонь с горошинами застаревших мозолей.

— Хорошо говоришь, Месарош! — воскликнул политрук, гордо поглядев на Девятова. — Ты послушай, командир, как он говорит! Настоящий агитатор!

— Не только говорит, — согласился Девятое, — но и здорово доказывает. — И эскадронный тоже разжал кулак и показал точно такие же мозоли, как у Месароша. — У нас в Кустанайском крае хлеб сам по себе не родит. Если не приложишь руки, то скоро протянешь ноги!..

В дни наступления на Львов и Варшаву в Красной Армии шел массовый прием в партию. В кавбригаде Котовского ряды коммунистов каждый день пополнялись все новыми и новыми кандидатами. В эскадроне Девятова партячейка тоже умножала свои ряды.

Политрук Шимряев, потомственный шахтер из Кадиевки, ходил в эти дни словно именинник. Он гордился численным ростом своей партячейки и мечтал о тех днях, когда весь эскадрон Девятова станет коммунистическим. Каждый день, будь то на марше или на привале, политрук неустанно толковал бойцам и командирам о роли партии в организации боевых сил пролетариата, об интернациональном долге большевиков, глубоко веря, что недалек тот день, когда Красная Армия разгромит интервентов и поможет рабочим и крестьянам Польши, Венгрии, Австрии и других стран сбросить с себя оковы капитализма.

Солнце в это утро взошло чистое, словно отполированное, и предвещало сухой, жаркий день. Бригада тронулась в путь еще задолго до восхода солнца и была на марше уже свыше четырех часов. Кони припотели, нужен был привал, но Ульрих поторапливал бригаду.

Политрук Шимряев исподволь начал политбеседу и вскоре завладел вниманием бойцов эскадрона…

— Вся сила в партии, товарищи! — восклицал он сиплым шахтерским басом, понукая коня шенкелем. — Если партия чиста, единодушна и сплоченна, тогда единодушен и сплочен весь народ! — убеждал он, пытливо глядя на бойцов воспаленными от пыли глазами. — Если же нет — дело худо! Не доконать нам тогда своих собственных ворогов, не вырвать жала и у гидры мировой контрреволюции!..

Политбеседа на марше была внезапно прервана появлением неприятельского самолета. Это был воздушный разведчик типа «фарман» с опознавательным знаком французской авиации. Воздушная машина подкралась с солнечной стороны и была замечена лишь после того, как треск мотора послышался почти над самой колонной.

— Вот он, гад, — процедил сквозь зубы политрук и, закусив нижнюю губу, стал снимать карабин. — Поди, не успел еще выгрузиться, а уж тут как тут, стервятник…

В голове колонны раздалась протяжная команда Кучмия, командира первого полка:

— Винтовки к бо-ою-ю! Частым огне-ем!

Воздух взорвала пальба из сотен винтовок. Кони, испуганные стрельбой, сломали строй, заплясали под всадниками.

Разведчик круто взмыл кверху, сделал широкий разворот и лег на курс в сторону Львова.

Политрук Шимряев проводил самолет долгим взглядом и возобновил беседу.

— Так слушай дальше, братва, — начал политрук, сдвинув на затылок черную кудлатую папаху. — Давайте поглядим теперь, как ведут себя сегодня империалисты. Как известно, вчера еще все они грызлись между собой за рынки сбыта, а сегодня подружились вдруг, вроде как никогда и не ссорились. Почему же такое? Да потому, что вчера они были полновластными хозяевами всей земли и никто не мешал ихнему разбою. А сегодня не то! Наш народ вырвал Россию, из хищной стаи империалистов, и страна стала советской, независимой и неподвластной больше воле капиталистов!..

Политрука с жаром перебил Месарош:

— И Венгрия заодно с Россией! Была советской и будет советской!

— И народ Австрии тоже против буржуазии! — воскликнул из глубины взводный колонны Карл Пахар. — Нельзя допускайт, чтобы австрийский трудящийся стонал под пята паразита!

Немногословный Стефан Терлецкий оживился вдруг и сцепил над головой кисти рук:

— Польша тоже со всеми! Все в один Интернационал!

Политрук откинулся в седле и сказал:

— Вот это самое и бесит буржуев! От этого самого они и скрежещут зубами и лезут к нам с войной, чтобы восстановить старые порядки! Только слабо толстобрюхим одолеть теперь нашу молодую горячую силу! Еще удар-другой, и конец интервентам! А тогда… тогда…

Политрук не договорил. Глотнув пыли, взбитой порывом ветра, он раскрыл рот, раздул ноздри и оглушительно чихнул.

— Будь здоров, политрук! — помахал ему рукой взводный Сорочан. — Чихаешь в самую пору! Говорят, до Львова остались считанные версты!

— Смех смехом, друзья, — мотнул головой политрук, — а пылью мы здорово прокалились. Пора пообчиститься!

— Во Львове почистимся, — заметил взводный Яблочко. — А сейчас недосуг. Первым делом надо нахальной шляхте до конца мозги прочистить, чтоб не следила под нашим порогом, чтоб не хрюкала!

Кавалеристы одобрили замечание взводного:

— Правильно сказано, командир. Не до шику сейчас. Доконаем пана, тогда и почистимся!

Политрука поддержал вахмистр Митрюк. Он тронул коня, картинно подбоченился и напустился на бойцов взвода Яблочко:

— Чепуху городите, разбойники. Красный кавалерист должен блестеть как иголочка! Чтоб брюки были в складочку, как у Котовского, чтоб каждый был красив, как командир полка Нягу. Иначе на улицу Львова не пущу! Фигу получит у меня тот, кто придет за увольнительной, как лопух!

Кавалеристы переглянулись, сделав вид, что огорчены предупреждением вахмистра.

— Ну и строгий ты у нас, Федя, — заступился за своих бойцов взводный Яблочко. — Куда злее того вахмистра, который не один раз сажал меня в карцер на действительной царской службе.

— А по-другому нельзя, голубок ты мой, — ответил шутливо Митрюк. — Львов не Тараща. В этом городе на красных кавалеристов, поди, будет глядеть вся Европа! Стало быть, кому-кому, а котовцам надо быть на большой с присыпкой, как я понимаю!

— Правильно, вахмистр, — кивнул головой эскадронный Девятое, поглядев на Митрюка одобрительно. — Всадник-растрепай в эскадроне хорошего вахмистра хуже бельма на глазу!

Польщенный похвалой эскадронного командира, Митрюк выпятил грудь, пустил коня рысцой по обочине дороги.

Когда шум и гам поутихли, из первых рядов взвода Яблочко к политруку обратился боец Охрименко:

— Значит, вызволим Галичину, товарищ политрук, и замиримся со шляхтой? Так, что ли?

— Почему со шляхтой? — удивился политрук. — Мириться будем с хозяевами Польши, с рабочими, стало быть, с крестьянами.

Остап Охрименко все время внимательно слушал политрука. А потом решительно, как бы давая клятву, громко сказал:

— Пиши и меня в партию, политрук! Пиши большими буквами, чтоб на всю жизнь вместе с нею, с партией!

Политрук придержал коня, поравнялся с Охрименко и молча протянул ему большую крепкую шахтерскую руку. В рядах эскадрона послышались возгласы одобрения. Десятки рук потянулись к Охрименко с поздравлениями. Больше всех обрадовался вахмистр Митрюк:

— Значит, одолел азы политграмоты?! Молодец, Остап! А я, бостан[11], ни в какую. Пока разберусь в тех буковках да вылеплю слово, так иной раз аж взопрею даже!

— Не беда, вахмистр, — рассмеялся Охрименко. — Важно знать буквы, а политграмоту одолеем вместе! Я тоже не дюже грамотный. В школу ходил только две зимы. На третью, видишь ли, у батьки на обувку денег не хватило!

Иштван Месарош дал повод коню и подъехал к Шимряеву ближе. Политрук почувствовал на себе взгляд Месароша и оглянулся.

— Видишь, Иштван, как множатся ряды нашей партии?! А это значит, что ты скоро увидишь свою Венгрию, обнимешь жену, родителей.

Десятки мадьяр с интересом наблюдали за разговором политрука с их командиром.

— Ох и хорошо было б, политрук, если бы мы добрались до Венгрии. То-то была б радость победы! Весь эскадрон напоил бы токайским!

— Выпьем, Иштван, за этим дело не станет, — ответил политрук, оглянулся и подмигнул мадьярам. — Дай только довести дело до желанного конца. Будет победа, будет вино, будет и пиво!

Настроение политрука передалось всему эскадрону.

Запыленные и обветренные, бойцы весело и долго еще обсуждали каждое слово своего политрука, не скупясь на хлесткие эпитеты в адрес Хорти и Пилсудского и всех тех, кто противился миру на земле и дружбе людей, и от всей души желали своим соратникам-мадьярам скорой встречи с домашними.

В один из решительных дней наступления на Львов, когда в город с часу на час должны были ворваться конные дивизии Буденного, котовцы узнали вдруг, что наступление Красной Армии на Варшаву остановлено. Прошел слух, что войска белополяков, оттянутые было за Вислу, получили от держав Антанты поддержку оружием, снаряжением, техникой и повели наступление на восток. А на другой день стало известно, что Конная армия Буденного прекратила бои на окраинах Львова и двинулась в сторону Владимир-Волынска на помощь Западному фронту.

С уходом буденновцев соотношение сил под Львовом резко изменилось. Группа войск Якира оказалась перед противником, располагающим двукратным превосходством в пехоте и коннице. Польские генералы Желиговский, Галлер и Карницкий обрадовались сложившейся ситуации и навалились на войска Якира всеми силами.

Котовцы вступили в полосу новых сражений, самых напряженных за всю польскую кампанию. Однако, как ни куражились вражеские силы, добиться успеха им не удавалось. Пехота Якира по-прежнему продвигалась с упорными боями на Львов. Котовцы быстро перемещались с фланга на фланг своих пехотных бригад, поддерживая их полки во всех трудных положениях.

В один из таких горячих дней котовцы, прикрывая стык двух пехотных дивизий Якира, сделали поздним вечером привал у края дороги, на опушке лиственной рощи.

Бойцы эскадрона Девятова расположились в глубине рощи и кормили лошадей.

— Не поймешь, что творится, — ворчал вахмистр Митрюк, переседлывая коня. — Ежели паны на Западном перешли в наступление, так буденновцам сам думнезэу[12] велел нажимать на Львов. Лучшей помощи Западному фронту даже драк[13] не придумал бы!

— Не всякое слово в строку пишется, — заметил взводный Яблочко. — Прямой или косой расчет, а буденновцев здесь уже нет. Факт! Теперь будем нажимать на Львов своими силами. — Помолчав, задумчиво добавил: — Толкуют, что получен приказ завтра же двигать на Львов. Ясно, как дважды два, что трудновато будет без буденновцев.

Эскадронный Девятов разделял мнение своего вахмистра, но дипломатично молчал, ожидая, что скажут другие.

Политрук Шимряев, копаясь в переметных сумах, тоже внимательно прислушивался к разговору. Управившись, он вышел из темноты, подошел к спорщикам и сказал наставительным тоном:

— Не нашего ума это дело, товарищи. Приказ начдива наступать на Львов закон! И нечего нам с вами гадать да прикидывать. Не в числе бойцов наша сила, а в революционной ярости. Это понимать надо!

— Что верно, то верно, — пробасил среди фуражных повозок помощник взводного Сторчаков. — Только с буденновцами нам было бы сподручнее. Бить одним кулаком хорошо, а двумя лучше!

Эскадронный Девятов осадил Сторчакова.

— Будет тебе кулаки считать, Федор, — сказал эскадронный. — Помоги-ка лучше фуражиру раздать зерно по взводам.

— Это можно, — согласился Сторчаков. — Это нам как щенка подковать!

И, взобравшись на повозку, стал помогать сгружать мешки на землю.

Небо было затянуто тучами. Зажигать костры запрещалось. Эскадронный кашевар сварил пшенный суп еще на марше и теперь вполголоса зазывал бойцов подкрепиться.

Фуражир Жариков организовал раздачу овса неподалеку от походной кухни.

— Налетай, ребята, — простуженно хрипел фуражир. — Разбирай овес и рассовывай по саквам[14]. Завтра выдачи не будет!

На призыв фуражира откликнулся взводный пулеметчик Андрей Белый:

— А что случилось, Потапыч? Неужто опять колесо подводит?!

— Подводит, а что? — огрызнулся фуражир. — Тебе налегке, поди, и лихо не беда! Знай воюй себе! А у меня овса еще тридцать мешков. Что прикажешь делать с ним, ежели колесо пошло восьмеркой?!

— А ты сдай лишний овес генералу Карницкому, — пошутил Белый. — Ему труднее будет улепетывать, а нам полегче станет настигать его!

В кустах кто-то кашлянул и сочувственно зашамкал нарочито старческим голосом:

— Не грыжет попа телега, грыжет жадне колешо…

И тотчас из-за ближнего куста послышался бойкий говорок Ивана Ксенофонтова, отделенного командира из взвода Яблочко:

— С Карницким сейчас шутки плохи. У него ни много ни мало, а полторы тысячи сабель! Если только доберется до нашего овса, так возьмет его вместе с фуражиром!

— Так мы ему и дали, — хмыкнул Белый и угрожающе перебросил с плеча на плечо свой «шош» — ручной пулемет. — Вот приедет на днях Котовский, он сразу задаст этому Карницкому и овса и жару!

Шутка Белого рассмешила бойцов, а имя Котовского вызвало оживление.

— Только бы скорее приезжал комбриг, — затараторил Остап Охрименко. — Я ему в первый же день целый улей меду приволоку.

— А я груш натрясу! — подхватил чех Изахар Спачил. — Целый мешок. Пусть кушает на здоровье!

Фуражир перебил кавалеристов:

— Чего тянете время? Скоро рассвет, а вы зубоскалите. А ну разбирай овес, дьяволы!

Бойцы словно по команде притихли и один за другим стали проворно принимать овес для своих взводов.

Пришла очередь получать зерно полуэскадрону мадьяр, но приемщики Месароша не появлялись.

— Эй, Иштван, друг ситный, — сказал в потемки Жариков. — Давай людей за овсом, не задерживай!

Месарош в сопровождении Сабо и Ковача медленно подошел к повозке Жарикова и бросил к его ногам мешки, свернутые рулоном.

— Насыпай, — сказал безучастным голосом Месарош. — По взводам сами разделим.

Жариков заметил удрученное настроение мадьяр.

— Что невеселы, братаны? — спросил Жариков, наполняя подставленный мешок. — Чего нахохлились? Давай веселее!

За мадьяр ответил Юлиан Степанюк. Он забежал в расположение третьего эскадрона на минуту-другую, чтобы разрешить свои сомнения, вызванные уходом буденновцев из-под Львова.

— А чего им радоваться?! — с досадой в голосе сказал Степанюк. — Я целый год рвался до дому, а побыть пришлось не больше часу. Не успел обнять матку, приголубить сестричек, как польские уланы тут как тут. Если б не добрый конь, сидеть бы сейчас мне в польском лагере. А нашим приятелям, — кивнул на мадьяр, — дорога до дому дальняя! Только на днях мы вместе тешили душу, что возьмем Львов, двинем за Карпаты, и вдруг осечка! От они и закручинились.

— Понятно, — сочувственно почесал за ухом фуражир, потом помог Ковачу взвалить мешок с зерном на спину и дружелюбно похлопал его по плечу. — Шагай, камрады, только, чур, не горевать! Рано ли, поздно ли, а до Венгрии мы доберемся. Нет такого закона, чтоб лишать человека родины!

Месарош поглядел на фуражира и сказал глухим голосом:

— Закона такого нет, но есть Хорти. Эта кровавая собака никогда не пустит нас добром на родину! И выходит, фуражир, что без боя, без драки не видать нам Венгрии…

Жариков не ответил, только шумно вздохнул, устало опустился на мешок с зерном и принялся свертывать цигарку.

…На дороге появились бойцы из боевого охранения.

Ульрих вскочил с попоны, разостланной под деревом, и поспешил всадникам навстречу. Он внимательно выслушал донесение гонцов о появлении противника и приказал вызвать командиров пулеметных эскадронов.

Командиры Слива и Эберлинг ждать себя не заставили и пришли одновременно.

— Наглеют паны! — зло сказал Ульрих. — Надо встретить огоньком, да чтоб с треском, с грохотом!

Отпустив командиров, комбриг приказал поднимать эскадроны.

Вскоре ночную тишину прошила пулеметная очередь.

А немного погодя вся окрестность загрохотала, заохала, словно над нею разразился ураган. Это бойцы Сливы и Эберлинга хлестнули свинцом со всех тачанок по авангарду польской конницы.

Котовцы стали проворно выезжать на дорогу и строиться. Жариков быстро погрузил с ездовым остаток овса на повозку и вместе с каптенармусом Карпом Цопу погнал эскадронный обоз к ближнему лесу.

Повозка Жарикова заскрипела в потемках. Вахмистр Митрюк долго прислушивался к этой музыке, потом покрутил головой и с нескрываемой досадой процедил сквозь зубы:

— Стареет фуражир. Пора ему, байбаку, на печку. Еще вчера наказывал, чтобы размочил каруцу[15] в болоте, так разве он послушал, хаймана[16]? А теперь возьми его за рупь двадцать!..

Хромающая повозка фуражира, удаляясь по дороге к лесу, будто и впрямь приговаривала: «Рупь двадцать… Рупь двадцать…»

Конница противника, обстрелянная ураганным огнем пулеметных эскадронов, остановилась и отошла в сторону своей пехоты. Это были уланы генерала Карницкого, с которыми котовцы не раз уже скрещивали сабли.

От захваченного дозора улан котовцы узнали, что Карницкий был намерен обойти бригаду с тыла и уничтожить в ночном бою. Весть эта была встречена в эскадроне Девятова взрывом хохота.

Котовцы выдвинули в сторону противника свой пеший дивизион, а сами тронулись вдоль линии фронта на помощь пехотным полкам соседней дивизии.

Стояли последние дни августа, но было еще по-летнему тепло. Котовцы вели бои с переменным успехом на берегах Буга, в районе Буска, Красне.

В один из таких летних дней в бригаду вернулся Котовский. Встреча с комбригом произошла на марше.

При въезде в небольшое село в хвосте бригадной колонны неожиданно послышался бойкий окрик:

— Держись влево! Гей, не убейсь!

Это покрикивал пулеметчик Николай Дубчак. Он гнал краем дороги пулеметную тачанку, в которой сидел Котовский.

Ездовой тачанки пристроился у ног комбрига и держал обеими руками его дорожный баул и еще какие-то свертки.

— Братва, комбриг едет! — закричал помощник батарейного командира Яков Продан. — Истинный бог, Котовский.

Весть о приезде комбрига мгновенно пронеслась по рядам колонны, и вся масса всадников круто повернулась в седлах. Дубчак, словно заправский лихач, держал вожжи на вытянутых руках и с важным видом гнал тройку серых в яблоках во весь дух.

Ульрих поднял руку, и колонна остановилась.

Кто-то восторженно гаркнул:

— Ура Котовскому! Жить ему сто лет, нашему комбригу!!

Торжественный, исторгнутый из глубины души возглас подхватили сотни людей.

— В самую пору, Григорий Иванович! — радостно вскричал взводный Василаки и, выехав из строя, поскакал следом за тачанкой.

Примеру Василаки последовали старейшие соратники Котовского, которые сражались рядом с ним еще в восемнадцатом и девятнадцатом годах. Это были Скутельников и Слива, Митрюк и Руснак, Сербу и Воронянский, Зибреев и Сорочан и многие другие его земляки-бессарабцы.

Стихийно возникший эскорт последовал за тачанкой до середины колонны. Там вся кавалькада остановилась.

Котовский поднялся с сиденья и встал во весь рост. Заметно утомленный, запорошенный пылью, он приветливо помахал рукой Ульриху, командиру первого полка Кучмию, улыбнулся командиру второго полка Криворучко.

На улице собралась большая толпа галичан. Мужики, бабы, молодежь и ребятишки обступили тачанку со всех сторон и с восхищением глядели на богатырскую фигуру Котовского.

— Сразу видно, что большой генерал приехал до войска, — прошептал в толпе иссушенный годами белобородый галичанин.

Рядом другой старик, попыхивая фарфоровой трубкой, с затаенной надеждой промолвил:

— Может, еще не допустят панов обратно? Не может того быть, чтоб на шею нам снова сели клятые вороги…

Спрыгнув с коня, Ульрих подбежал к Котовскому, они крепко обнялись.

— А ты все такой же, Миша, — сказал Котовский, отпуская Ульриха, — статный, сильный…

Ульрих смущенно улыбался, жадно всматривался в знакомые черты лица Котовского и от волнения не находил слов для выражения охвативших его чувств.

Комполка Кучмий объявил привал и дал команду спешиться.

Кавалеристы поставили лошадей вдоль оград, а сами собрались на дворах, у колодцев, в тени деревьев и наперебой стали обсуждать долгожданное возвращение Котовского. Командиры прислушивались к словам своих бойцов и радовались вместе с ними. А радоваться было чему. Ведь теперь всех их поведет в бой сам Котовский.

Взводный Яблочко отпил у колодца добрую кварту студеной, кристально чистой воды, вытер тыльной стороной ладони губы и задвигал щетками рыжеватых усов:

— Ох и здорово, братва, что приехал комбриг! Кому как, а мне рядом с Котовским сам черт не брат! Как завижу в голове колонны его красную фуражку, так в пору с самим дьяволом схватиться на саблях!

— А без Котовского слабо́, значит? — съехидничал Митрюк, раскуривая самокрутку.

— Почему слабо? — хмыкнул Яблочко. — Котовцы всегда выкамаривают подходяще! Только с Котовским лучше!

— Вот теперь и покажешь самому Пилсудскому, где раки зимуют! — хлопнул по плечу Яблочко эскадронный Девятое.

— А что? И покажу! — озорно подмигнул Яблочко. — Дай только правильный адрес!

— Вот этого не знаю, — мотнул головой Девятое. — Спроси у Воронянского. Он у нас самый главный разведчик.

Кавалеристы рассмеялись.

— Силен наш взводный, — рассудительно сказал Сторчаков, скручивая козью ножку. — С таким командиром и в пекло сунуться не страшно!

Сторчакова поддержал Ксенофонтов:

— Веселый командир, ничего не скажешь. С ним и в ненастье тепло.

С мнением младших командиров согласился Митрюк.

Выпятив нижнюю губу и солидно крякнув, вахмистр промолвил наставительно:

— Максим Трофимович парень что надо. Завалящих командиров Котовский не держит!

Ульрих и командиры уселись вокруг Котовского на куче бревен, сложенных у ворот небольшого двора. Пока хозяйка хаты гремела мисками и деревянными ложками, собирая на стол, Ульрих рассказывал Котовскому о боевых буднях бригады, о переменах в личном составе, происшедших за время его отсутствия.

Котовский теребил в руках небольшой прутик душистого ясеня, очищая его от коры, и внимательно слушал. А когда речь зашла о сражениях под Кременцом и Божьей Горой, то стал перебивать своего заместителя, уточняя детали боевых эпизодов.

— Так, так, — покачивал головой Котовский. — Выходит, трудно доставалась Галиция.

— Нелегко, Григорий Иванович, — отвечал Ульрих. — Такой баталии, как под Божьей Горой, например, никогда не бывало.

— Неужто под Дубно сам Якир водил свою пехоту на штурм форта Тараканов? — допытывался Котовский.

— Да, водил, — утверждал Ульрих. — Об этом говорит вся дивизия. И под Божьей Горой тоже хаживал в самое пекло…

К командирам подошел хозяин хаты. Он почтительно поклонился Котовскому и пригласил его вместе с командирами к столу.

— Прошу всех красно, дорогие гости, отведать нашего хлеба-соли, — сказал хозяин.

— Дякую красно, — ответил Котовский.

Увлеченный рассказом Ульриха, он не заметил, как поодаль, у тынов и вблизи на траве, уже давно стояли и сидели десятки его соратников.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал Котовский и помахал рукой. — Вот и свиделись наконец!..

Слова его растворились в приветственных возгласах:

— Здравствуйте, товарищ комбриг!

— С приездом, Григорий Иванович!

— Как здоровье, как себя чувствуете?

В шуме и гаме послышался голос силача бригады красноармейца Руснака:

— А что там, на Днестре, товарищ комбриг? Какие вести из Бессарабии?

— На Днестре тишина, — ответил Котовский. — А в Бессарабии пока что по-старому: нищета да голод, штыки, тюрьмы. — И, поглядев с хитринкой на Руснака, спросил: — А у тебя что, приетен, руки чешутся или еще что?

— Чешутся, Григорий Иванович, — расплылся в улыбке Руснак. — Иной раз так заберет за сердце, что никакого сладу нет с ними, с кулаками!

— Кулаками Бессарабии не поможешь! — сказал Котовский. — Побереги силу, гайдук, для настоящего боя!

Среди бойцов и командиров Котовский заметил Месароша.

— Здравствуй, Месарош, — сказал Котовский, протянув ему руку. — Как живы-здоровы твои гусары, как воюете?

Месарош шагнул вперед, щелкнул шпорами и энергично потряс комбригу руку.

— Живем мало-помалу и воюем, конечно, — сказал Месарош с достоинством, подняв глаза на Котовского. — Только не совсем хорошо получается…

Комбриг внимательно поглядел на Месароша, на обступивших его бойцов, командиров и понял их настроение. Ему ясно стало, что все они встревожены и озадачены сложившейся обстановкой под Львовом.

— Терпение, друзья, — сказал комбриг после недолгого раздумья. — Пути революции тернисты, но цели ее справедливы и благородны, а поэтому непобедимы! Наша партия, наш народ снова накапливают силы, и разговор с шляхетской Польшей на этот раз будет более серьезный, если только она не образумится!

И Котовский кратко объяснил товарищам, чем вызвано изменение обстановки на фронтах, рассказал о том, как в тылу страны рабочий класс напрягает все свои силы, чтобы помочь Красной Армии нанести новый удар по шляхте.

…После простого крестьянского обеда командиры, поблагодарив хозяев за хлеб-соль, оставили душную хату, вышли за Котовским на улицу и снова расположились на бревнах.

Ульрих повел разговор о боевых действиях бригады за последние дни. Злым демоном котовцев оказался генерал Карницкий. Упомянув имя генерала, Ульрих выпрямился и раздраженно сказал:

— Этому дутому индюку что? У него многократное превосходство в силах! Жми, значит, дави, не ленись только! Благо нет перед ним буденновцев, только мы да Осадчий! За последние дни, куда ни глянь, повсюду маячат уланы. Генерал, видимо, решил воздействовать на психику! А как-то на днях до того обнаглел, что проник к нам в тылы и пытался навязать ночной бой…

Котовский не перебивал Ульриха. Он знал о Карницком все, что требовалось знать о своем противнике.

— Так говорите, наседает Карницкий? В драку лезет, щипаный фазан?

— Хорохорится, — усмехнулся Криворучко. — Видать, все еще лютует за крепко намятую холку под Кременцом!

— Выслуживается перед шляхтой, — заметил военком первого полка Владимир Чистяков. — А ведь выходец из русских генералов! Когда-то командовал первым конным Заамурским полком, учился в Петербургской военной академии.

— Русский, значит, — перебил военкома кто-то из командиров, — а продался Пилсудскому?! Плевый, стало быть, генерал!

Эскадронный Скутельников скривил губы в презрительной усмешке:

— Все они продажные, эти помещики с красными лампасами. С самим чертом готовы покумиться, только б было с кем рубить корни нашей Советской власти!

— Ну зачем все, — возразил начштаббриг. — Возьмем генерала Брусилова. Честно принял Советскую власть, преотлично служит в нашем Реввоенсовете, немало потрудился над планом разгрома белополяков.

— Так то Брусилов, — с жаром сказал эскадронный Девятов. — Таких, как он, патриотов раз-два и обчелся. Честь и хвала этому русскому человеку, хотя он и генерал!

Котовский встал с бревна, размял затекшие ноги, снова сел.

— Генерал Карницкий не оригинален, — сказал Котовский, глядя на небо, расцвеченное багрянцем заката. — Воюет по шаблону, как учили в академии. А времена нынче не те. Придется генералу переучиваться. И вообще, какой бы военачальник ни был, если он держится устава, как слепой стены, такому в наше время удачи не видать…

За околицей послышался топот конских копыт. И тотчас в глубине улицы показались кавалеристы, скакавшие во весь опор. Старший из них на ходу соскочил с коня и доложил Котовскому, что к селу приближается крупный отряд неприятельской конницы.

Котовский прошелся вдоль бревен, остановился и поглядел на Ульриха.

— Не будем горячиться, — сказал комбриг задумчиво. — Давай отойдем малость, а там посмотрим. Схватиться с Карницким всегда успеем.

И приказал штаб-горнисту играть сбор эскадронов.

Не успел Котовский вступить в командование бригадой, как был назначен командиром ударной группы для наступления на Львов в районе Буек — Козлов — Куткорж.

Выполняя приказ командования, кавбригада Котовского во взаимодействии с пехотой одной из бригад Якира стремительно форсировала Буг и под Куткоржем лихим налетом разгромила наголову наступающую пехоту противника, захватила в плен свыше трехсот человек, три орудия и десять пулеметов.

Здесь, в сражении за местечко и станцию Красне, ударную группу Котовского поддерживали два бронепоезда. Проследить за своевременным выходом бронепоездов на исходные позиции Котовский поручил сотруднику особого отдела Николаю Гажалову.

Когда Гажалов приехал в штаб, чтобы доложить о готовности бронепоездов, Котовский делал в сарае при свете лампы гимнастику.

— Как бронепоезда? — спросил Котовский, вопросительно поглядев на особиста.

— Сделано, как приказано, — щелкнул шпорами Гажалов. — Вы же сами строго-настрого наказывали, чтоб ни звука, ни шороха.

— Успех операции будет зависеть здесь от внезапности и быстроты действия бронепоездов, — сказал Котовский. — Глядите не промажьте.

— Не промажем, Григорий Иванович, — заверил Гажалов. — Настроение у людей на обоих бронепоездах боевое, приподнятое.

Удар из двадцати четырех орудий двух крепостей на колесах оказался ошеломляющим. После первых же залпов пехота противника бежала из Красне, бросая под ударами котовцев оружие, обозы, сотнями сдаваясь в плен.

Спустя несколько дней под Русиловом котовцы снова нанесли удар по вражеской пехоте, вывели из строя до двухсот солдат и офицеров, взяли в плен четыреста пятьдесят человек и много оружия. А на исходе следующего дня, после жарких схваток с противником в районе Козлова, разведка донесла Котовскому о появлении на фланге бригады большого отряда конницы Карницкого. Возложив оборону боевого участка на командира пехотной бригады, Котовский, не медля ни минуты, повел свои полки в направлении, указанном разведкой.

К полуночи бригада миновала заболоченную низину, оставив позади неширокую земляную гать, и поднялась на отлогую возвышенность, окаймленную лиственными перелесками. Здесь комбриг приказал сделать привал, а сам в сопровождении Ульриха, адъютанта и ординарцев поехал к болоту.

Узкая, разбитая обозами гать, проложенная через болото, привлекла к себе внимание Котовского сразу же, как только эскадроны стали переправляться на поляну. Конь под комбригом ступил тогда на изрытую насыпь неохотно, пошел вперед с большой осторожностью.

Котовский тут же вызвал начальника разведки Воронянского, приказал ему тщательно обследовать болото и дожидаться его возвращения.

Теперь, не доезжая до гати, Котовский с Ульрихом остановили лошадей и стали ждать, когда появится начальник разведки. Но вокруг было тихо и безлюдно.

Сквозь перистые облака тускло светила луна, и местность вокруг просматривалась с трудом.

Воронянский появился неожиданно. Он тихо подъехал откуда-то из кустов и тотчас стал докладывать:

— Выход на поляну со стороны противника и обратно возможен только через гать, товарищ комбриг. Справа от гати, — показал рукой, — непроходимое болото, а дальше крутой подъем, поросший хвойным лесом. Слева широкий топкий ручей и густой ольшаник…

— Ну а пройти можно? — перебил Котовский.

— Гиблое место, товарищ комбриг, — заверил Воронянский. — Пробовали дно и шестами и лошадьми. Чуть было коня не угробили. Влип по брюхо тут же, у самого берега.

— Отлично, — указал Котовский. — Значит, если Карницкий сунется, перейдет гать и вытянет колонну на вершину поляны, тогда…

— Тогда гроб ему с музыкой, товарищ комбриг, — рассек воздух ребром ладони Воронянский. — Кроме как на гать, бежать с поляны некуда!

Котовский усмехнулся, повернул голову в сторону Ульриха и, слегка заикаясь, сказал:

— Вот здесь и стукнем Карницкого, если сунется. Поглядим тогда, чья выучка лучше: наша, революционная, или ихняя, академическая. — И, развернув Орлика, пустил его рысью в сторону расположения эскадронов.

…Не успели котовцы покормить лошадей, как вдали, где-то за гатью раскатисто застучал пулемет, потом другой, третий, и снова стало тихо.

— Это он, Карницкий, — насторожился Ульрих. — Никак не угомонится, чертов перец!

— Не терпится генералу, — отозвался Котовский, подымаясь с бурки, разостланной возле тачанки. — Сам на рожон лезет.

Возле штабной коновязи кто-то из командирских коноводов сказал полушутя, полусерьезно:

— Дать бы ему сейчас за один раз и в хвост и в гриву, чтоб знал порядок, полуночник!

— Не поможет, браток, — возразил кавалерист из эскадронных связных. — У него сейчас сила большая. Такого надо шарахнуть так, чтобы долго помнил!

Котовский улыбнулся словам связного и слегка толкнул начальника штаба под локоть:

— Слышал предложение? Как в воду глядит парень.

— Рассуждает как котовец, — согласился начальник штаба и, звеня шпорами, пошел к коновязи, где фыркали и всхрапывали, зарывшись мордами в сено, командирские кони.

Вскоре прискакали кавалеристы из ночной заставы и доложили комбригу, что неприятельская конница приближается к болоту.

— Снять заслоны, — приказал Котовский, — и отвести на поляну. Гать оставить открытой. Делать вид, что отходим…

Кавалеристы помчались обратно, и гулкий перестук копыт вскоре заглох.

Бригада быстро построилась и двинулась навстречу противнику. Погодя немного оба полка и пулеметные эскадроны разъехались в разные стороны и притаились на опушках редколесья. На вершине поляны осталась бригадная батарея, готовая к бою, и пеший дивизион для ее прикрытия.

Время шло, а противник не появлялся. Вокруг было тихо, тревожно. Только луна то появлялась, то исчезала в белесой вышине и, казалось, чему-то загадочно улыбалась.

И вот едва подул легкий ночной ветерок, предвестник близкого рассвета, как со стороны гати показалась разведка противника. Уланы держали карабины и ручные пулеметы наготове и ехали молча, словно призраки.

Немного погодя прошел авангард силой до двух эскадронов, а за ним на достаточном удалении показалась наконец черная колонна основных сил противника.

Конница Карницкого двигалась на виду всей бригады.

Кавалеристы обоих полков с затаенным дыханием следили за движением неприятельской конницы и с нетерпением ждали сигнала.

— Время, — шепнул наконец Котовский, когда добрая половина колонны противника оказалась на открытом месте.

И тотчас взвилась сигнальная ракета, задрожала высоко над вражеской колонной и мгновенно погасла.

Напряженную тишину взорвал бешеный лай станковых пулеметов Сливы и Эберлинга.

— Здрада, пся крев![17] — завопил истошный голос в голове вражеской колонны, и вопль резко оборвался…

Пулеметные эскадроны Котовского расстреливали конницу Карницкого в упор. Уланы метались из стороны в сторону, дико гикали на лошадей и бросались наутек.

Бой был скоротечным. Уланы, гремя пиками и обгоняя друг друга, неслись сломя голову в низину, к гати.

Там они сталкивались между собой, схватывались в драке за выход на гать, срывались с крутого берега, опрокидываясь в болото.

Предсмертные крики, пронзительное ржание лошадей, истошные вопли офицеров, утративших власть над солдатами, грохот пулеметов, яростный боевой клич котовцев слились в один протяжный гул, и эхо грозно раздавалось над оврагами и перелесками, озаренными слабым светом луны.

Потасовка у гати так же внезапно кончилась, как и началась. И снова воцарилась тишина над обширной поляной, словно ничего и не случилось на этом клочке галицийской земли, обагренном кровью.

— Поделом ему, этому псякревскому генералу! — долго не унимался вахмистр Митрюк, вместе с бойцами загоняя в кучу целый табун трофейных лошадей. — Раз не по плечу ночная драка, так не суйся!

На слова Митрюка отозвался взводный Сорочан. Он торопливо снимал офицерское седло с трофейного коня и радовался обнове:

— Отважился Карницкий отвести душу над нами в ночном бою, да просчитался. Даром что генерал, а тактика слабовата!

Не прошло и получаса, как котовцы собрали трофейное оружие, лошадей и под прикрытием пулеметных эскадронов тронулись в сторону Милятина.

Вся бригада была в восторге от смелого удара Котовского по коннице противника. Бойцы наперебой выражали своё восхищение, не скупились на похвалу доброму почину Котовского.

— Ну и хватка у нашего комбрига, — крякнул от удовольствия в рядах взвода Яблочко Иван Ксенофонтов. — Не успел приехать, оглядеться, а как уже лихо звездарезнул панов!

— Двинул по скулам что надо, — деловито заключил Яблочко. — Будут помнить тактику-практику Котовского!

С заходом солнца бригада прекратила преследование противника и раскинулась большим лагерем в Буске, полуразрушенном галицийском городке. Был душный августовский вечер. Серп молодого месяца гляделся в воды Западного Буга, разделявшего городок на две части. Река здесь чем-то напоминала Днестр в его верхнем течении. Долго не спали, многие бойцы и командиры сидели вокруг костров, зажженных на обоих берегах реки, варили картофельную похлебку, пили с наслаждением чай, пахнущий дымом и цикорием.

В третьем эскадроне, во взводе Ведрашко, было тихо. Здесь совсем еще юный, но бывалый боец Джорди Амошуло неторопливо рассказывал о себе, о взводном Ведрашко, о родной деревне.

Когда в эскадроне заходит речь о достоинствах его людей, о Джорди говорят: «Настоящий гайдук!» Это он вместе с Михаилом Нягу и Костей Ведрашко ходил вплавь за Днестр, на бессарабскую сторону. Отличных скакунов они угнали в ту ночь из-под носа румынских карателей!

Раненный еще весной где-то под Винницей, в дни подавления мятежа вероломных галицийских бригад, он долго тащился за обозами, пока не выздоровел. Вернулся Амошуло в бригаду уже под Кременцом. Возвращение в строй общего любимца было отпраздновано всем взводом. В тот день бойцы-молдаване долго отплясывали вместе с Амошуло и Ведрашко излюбленные стремительные танцы своей родины. До самого рассвета не умолкали возле взводной коновязи веселые трели пастушеской флуеры[18] и гулко ухал и позвякивал неугомонный бубен.

— О чем задумался, Джорди? — спросил Ведрашко, когда он умолк. — То из тебя слова не вытянешь, а тут словно прорвало. Говори до конца теперь, коли начал.

Ничего не утаивай.

— Не шути, приетен, — ответил Джорди, повернув орлиный профиль в сторону взводного. — Тоска донимает, никакой мочи нет, — глубоко вздохнул он. — А все она, — кивнул в сторону реки, воды которой неторопливо струились при слабом свете месяца. — Гляжу я на эту речку, и чудится мне, что совсем недалеко, пустяк дороги до нее, до Бессарабии. Только спуститься вниз да Днестр перемахнуть, а там…

И Джорди продолжал рассказывать. Говорил он сдержанно, то и дело вплетая в русскую и украинскую речь молдавские слова. И глядел при этом на огонь костра, словно черпая из пламени видения пережитого.

…Первый румынский разъезд появился в деревне, где жил Джорди, в январский солнечный полдень.

Джорди выбежал из хаты на улицу поглядеть на невиданных всадников. Лошади были его страстью с самого раннего детства, и он не устоял против соблазна.

— Гей, хлопче! — подозвал его офицер с тщательно выбритыми, иссиня-сизыми щеками. — Где тут у вас живет сельский староста? Покажи-ка нам.

Послушный Джорди доверчиво улыбнулся и охотно пошел вперед, чтобы показать дорогу. Со скрипом приоткрылась дверь хаты, показалась голова хворой матери Джорди.

— Не ходи никуда, Джорди, — сказала она, щурясь от яркого солнца. — Иди домой, сынку.

Джорди остановился и хотел вернуться.

— Ступай без разговоров! — зло скривил губы офицер и дал коню шпоры. Конь мотнул головой и в несколько прыжков подлетел к изумленному Джорди. — Веди, говорю! — и резко осадил коня. — Некогда мне с тобой разговаривать!

Джорди насторожился и поднял большие жгучие глаза на чужеземца:

— Не пойду! Раз матка не велит, значит, нельзя ходить мне!

Офицер, стиснув зубы, со злостью хлестнул Джорди стеком по голове. Вопль вырвался из груди матери.

Она стремительно выбежала на улицу и бросилась к офицеру.

— Ах ты, бессовестный! — вскричала она. — Разве можно так мальчика?!

И в изнеможении, сменившем вспышку гнева, упала на грудь сына, горько заплакав.

За углами соседних хат мелькнули десятки голов в бараньих шапках, в окнах застыли испуганные лица детей и женщин. Офицер заметил тревогу селян.

— А-а-а! — закричал он злорадно. — Большевистскими повадками дышите?! Из-за углов поглядываете? — и приказал кавалеристам привести молдаван, чтобы показали дорогу к дому старосты.

Сам снова подъехал к Джорди, перегнулся в седле, зло ухватил мать за руку и отшвырнул ее в сторону.

— Рано, собачий сын, не слушаешься! — закричал офицер, наезжая на Джорди. — Рано упрямствуешь, холопская твоя порода!

И град ударов снова обрушился на подростка. Но Джорди не бежал и не сопротивлялся. Он только вздрагивал, презрительно глядя на офицера, и пятился к крыльцу хаты.

Упорство Джорди, его презрительный взгляд взбесили офицера. Он торопливо соскочил с коня и бросился на Джорди, намереваясь снова дать волю рукам. Но не успел офицер занести стек, как Джорди неожиданно вцепился руками в борта его шинели и с такой силой толкнул от себя, что тот пятился до тех пор, пока не растянулся в луже среди улицы.

Кавалеристы, мигом спешившись, бросились на помощь своему офицеру. Они повалили Джорди на землю и стали пинать ногами.

— Так вот ты кто?! — захрипел офицер, поднимаясь из лужи. — Поднял руку на слугу его королевской милости?! — И, отряхнувшись, подошел к Джорди и ударил его кулаком в переносицу. Кровь и слезы смешались с грязью, и лицо мальчика стало неузнаваемым…

Избитого Джорди и его односельчан румынские солдаты привели к сельскому правлению, где их ожидал перепуганный насмерть староста. Подойдя к молдаванам, офицер вынул из кобуры револьвер. Кавалеристы стали позади сомкнутой шеренгой.

— Так-то вы встречаете слуг Румынии-матери?! — воскликнул офицер, краснея как рак. — Мы пришли к вам по приказу короля, чтобы освободить от красных душегубов, пришли, чтобы дать Бессарабии, нашей кровной сестре, мир и порядок, а вы?! Вы встречаете нас так, как этот щенок?!

Толпа молчала. Все были потрясены расправой с подростком, и не нашлось никого, кто бы сказал слово.

— Что же, онемели?! — насупился офицер. — Или впрямь за большевиков стоите?!

Враждебность молдаван уязвила румына. Ноздри его раздулись, и он крикнул кавалеристам, указав револьвером на Джорди:

— Выпороть паршивца! Да так, чтоб почувствовал каждый!

Из шеренги выбежал дюжий плутоньер[19] с нафабренными усами. С рабской поспешностью он подбежал к Джорди, ухватил его за голову и, с силой пригнув к земле, растянул у ног офицера. Затем кивнул двум солдатам, и те, опрометью выбежав из строя, уселись на голове и ногах Джорди.

Много раз деловито взвизгивал в воздухе шомпол, опускаясь на обнаженную спину Джорди, но он упорно молчал, судорожно вздрагивая при каждом ударе.

Молдаване в просторных кожухах зажиточных, в заплатанных чимерках[20] бедноты и в шинельных обносках фронтовиков молча сгрудились в отдалении.

Когда запоротого до бесчувствия Джорди окатили водой, к месту истязания прибежала его мать. Завидев сына, распластанного на грязном снегу, она неистово закричала:

— За что?! За что убили, душегубы проклятые?!

Дорогу к сыну преградил офицер. В отчаянии мать рванула на себе волосы, оглашая воздух причитаниями.

И когда не помогли ни просьбы, ни мольбы на коленях, она тихо опустилась на землю, и ее ослабевшее тело застыло в неподвижности.

Жестокость офицера гневом отозвалась в сердцах молдаван.

— Что же, ваше благородие, — закричал фронтовик Ведрашко, — человека за скотину считаете?! Изуродовали мальца и даже прибрать не велите?!

Лицо офицера вытянулось, затем исказилось в притворной улыбке. Он шагнул к толпе и уставился на Ведрашко:

— Вот ты где?! Сам обнаружился, товарищ большевик?! — И офицер, медленно отведя взгляд от Ведрашко, подмигнул плутоньеру.

Исполнительный плутоньер шагнул вперед, но под взглядом негодующих молдаван остановился и попятился назад, под защиту ружей румынских кавалеристов.

Молдаване уловили нерешительность плутоньера.

Они заметили также, как дрогнул офицер, а кавалеристы растерянно переглянулись. И неожиданно возгласы возмущения огласили притихшую было деревню. Кричали все разом:

— За что казнили малого?!

— Холуи боярские, наймиты!

— Кто вас просил в Бессарабию?!

В многоголосом реве громче всех звучали слова Ведрашко:

— Ишь, развоевались с безоружными! А где была ваша храбрость, когда мы вместе против немцев воевали?! — И вне себя от охватившей его ярости, решительно подступил к солдатам. — Забыли, — зло прошептал он, — как мы гнали вас вперед защищать вашу «Румынию маму»?!

За Ведрашко, словно за вожаком, поднялась вся громада.

Офицер побледнел, нижняя челюсть его отвисла, глаза беспокойно забегали вдоль дороги. Кавалеристы, сжимая в руках карабины, попятились к высокой хворостяной ограде, вдоль которой стояли их кони. Вдруг толпа неожиданно умолкла и замерла. Зато оживился офицер и повеселели солдаты…

Из-за общественного амбара, поставленного поперек улицы, показалась пехотная колонна. Согнувшись под тяжестью аккуратной выкладки, солдаты звучно прогромыхали ботинками по растаявшей дороге и остановились перед громадой.

Командир отряда, приземистый седеющий офицер, выслушав доклад начальника разъезда, побагровел и резким голосом подал команду. Солдаты быстро рассыпались, вскинули ружья на изготовку и окружили громаду.

Молдаване в ужасе попятились, многие бросились бежать, но солдаты дали залп в воздух, и люди остановились. Ведрашко взяли под конвой и отвели в сторону.

Остальных затолкали прикладами в общественный амбар, закрыли на тяжелый засов и поставили часовых.

Дорого обошелся молдаванам «мятеж» против незваных «освободителей» из-за Прута. Одни из них на другой же день отведали шомполов, а вся громада отделалась контрибуцией на содержание королевской армии. Ведрашко был передан в руки военных жандармов и увезен в Кишинев.

…Время шло быстро. Наступила зима девятнадцатого года. Вся Бессарабия целый год уже стонала под пятой оккупантов. Карательные отряды и военные жандармы старательно искореняли «крамолу» среди «братского народа», превращали некогда цветущие селения в жалкие убежища нищих. Страшным бичом деревень были постои армейской пехоты и конницы. Солдаты подражали во всем офицерам и сопровождали свой приход грабежами, издевательствами над молдаванами и насилиями. Жизнь в бессарабских селах и деревнях замерла. Исчезли зимние и летние хороводы молодежи, не стало слышно ни песен, ни музыки. Но не везде бессарабцы были покорны. Вскоре вспыхнули восстания в Хотинском и Сорокском уездах. В оргеевских лесах появились партизаны.

В эту пору вернулся в деревню Ведрашко. Его не узнали в деревне. Кишиневская сигуранца превратила здорового, закаленного в боях фронтовика в хилого, измученного человека.

Ведрашко вошел в свою хату и увидел голые стены и окна, забитые изнутри тесом. За ним робко вошли его соседи. Среди них был Джорди, вытянувшийся и возмужавший. Все молчали и смотрели под ноги, не зная, что ответить Ведрашко, если он спросит о родителях. Но он понял все и без слов.

— Клянусь, что за смерть моих неповинных стариков я отомщу во сто крат! — воскликнул Ведрашко и пошатнулся. Его поддержал Джорди. Он заботливо усадил Ведрашко на лавку и провел возле него весь остаток дня.

И только под вечер Ведрашко вспомнил вдруг о сестре, черноокой юной певунье и хохотушке.

— А где же Виорика? — словно в бреду, спросил Ведрашко и поднял запавшие глаза на Джорди. — Да простит мне бог, совсем забыл с горя о сестре. Где она, Джорди?

Джорди помолчал немного, затем, вздохнув, рассказал о несчастье сестры Ведрашко. Виорику высмотрел какой-то проезжий делец из Бухареста. Он увез девушку с собой в столицу, заверив отца и мать, что там она достаточно заработает и для себя и для родителей.

В Бухаресте делец «устроил» Виорику прислугой в дом «благородного» и богатого купца, где ей посулили легкий труд и недурное вознаграждение.

Но не прошло и месяца, как в деревню пришло известие, что сын хозяина обольстил Виорику. «Высоконравственная» и набожная супруга именитого негоцианта возмутилась «беспутным» поведением служанки, вышвырнула ее на улицу, не заплатив ни гроша. Что стало с Виорикой потом и где она находится, в деревне никто не знал…

Выслушав рассказ Джорди, Ведрашко долго молчал, глядя в темный угол хаты, потом встал с лавки, глубоко вздохнул:

— И это запишу им, злодеям, в мой счет. Дай только срок, и они попомнят еще Константина Ведрашко!

Подавленный и опустошенный, он походил из угла в угол, потом подошел к голым нарам, упал на доски и долго лежал, пока над деревней не затеплилась первая вечерняя звезда.

Тишину в хате нарушил сверчок. Он едва слышно зашуршал где-то в подпечье, затем робко застрекотал.

Ведрашко, привстав на нарах, прислушался.

— Значит, не кончилась наша жизнь, Джорди, — сказал в потемках Ведрашко. — Если выжил в холодной хате цвиркун, так как же нам не жить с тобой в нашем просторном и теплом крае? — И Ведрашко, подойдя к Джорди, крепко обнял юношу. — Будем побратимы, друг мой! Нет у меня никого теперь из близких, а одному человеку ходить на волков — дело гиблое. Ты должен понимать это…

Джорди несказанно обрадовался. От гнетущего одиночества на душе не осталось и следа. Он прильнул головой к груди Ведрашко, и оба долго молчали.

А на другой день поздним вечером в хате Ведрашко собрались фронтовики, которых созвал по его просьбе Джорди. Окна были тщательно занавешены, в хате стоял смрад от горького дыма молдавских трубок, пахло сыростью.

Ведрашко говорил тихо, часто покашливая, глаза его слезились.

— Не дело сидеть сложа руки, — говорил Ведрашко. — Не дело, говорю, смотреть на громилу, когда он орудует в нашем доме! Разве не лучше сделали хотинские и сорокские церане[21]? А что делаете вы?! — повысил голос Ведрашко. — Дожидаетесь, когда из оргеевских лесов придут партизаны, когда вооружат вас и поставят над вами своего вожака?! — Он с укоризной глядел на своих односельчан.

Неожиданно раздался повелительный стук в дверь.

— Кто там? — спросил Ведрашко и закашлялся.

— Комендант! — ответил требовательный голос. — Откройте!

На стол были мигом брошены карты и розданы по рукам. Ведрашко кивнул Джорди, и он распахнул дверь.

Согнувшись под низкой притолокой, в клубах морозного пара вошел плечистый жандарм с карабином под мышкой.

— Что за сборище? — спросил жандарм и насупился. — Почему занавешены окна?

— В картишки балуемся, ваша честь, — ответил Ведрашко учтивым голосом.

— В картишки? — удивился жандарм. — Так зачем прячетесь?

— От людей прячемся, — произнес Ведрашко с притворным смущением. — Стыдно будет, если люди увидят, как мы бездельничаем.

Жандарм подозрительно оглядел компанию и, коснувшись пышных бакенбард, потребовал документы.

Он подолгу вчитывался в каждую бумажку, выданную румынской примарией вместо паспорта. Потом неторопливо раздал бумажки обратно, задержав документ одного лишь Ведрашко.

— А немногому научили тебя в Кишиневе, — пробасил жандарм и спрятал документ за борт шинели. — Ты, вижу я, снова начинаешь мужиков смутьянить. Пойдем-ка, дружище, со мной. Там разберемся, какими картишками ты по ночам занимаешься.

Все оцепенели, поняв, что на этот раз поднадзорному Ведрашко не избежать каторги.

— Нет, я не пойду! — сказал Ведрашко решительно. — Лучше здесь умру, за этим столом, но из хаты не выйду!

Жандарм отступил к двери, вскинул карабин на изготовку и передернул затвором.

— Если не пойдешь, поведу силой! Ступай, говорю! А вы ни с места! — пригрозил остальным. — Кто шевельнется, застрелю как собаку!

Все замерли на своих местах. Не было среди них только Джорди. Впустив жандарма в хату, он остался позади его у печи и все время стоял там не шелохнувшись. И не успел жандарм оглянуться, как Джорди взмахнул кочергой и изо всей силы ударил его по голове. Жандарм выронил карабин и упал замертво.

Этого никто не ожидал. Все потрясенно молчали.

Первым пришел в себя Ведрашко.

— Сама судьба гонит нас к партизанам, — зашептал он горячо. — Уходить надо сейчас же. Утром, когда жандарма хватятся, будет поздно…

В эту ночь самые отважные покинули село. Путь им долго освещало зарево. Это Джорди, по наказу Ведрашко, поджег его хату, чтобы схоронить под пеплом труп жандарма. Сам Джорди в эту ночь не ушел из деревни. Ведрашко запретил оставлять больную мать.

Только много позже снова встретились Ведрашко и Джорди, который ушел из деревни лишь после того, как умерла мать, избитая в припадке ярости шальным перчептором[22]. Скитаясь по Бессарабии, Джорди в одиночку мстил насильникам, мстил и в рядах партизан, пока не пришлось уйти за Днестр. Там он нашел Ведрашко в бригаде легендарного Котовского.

О кровной дружбе Джорди Амошуло и Ведрашко знала вся бригада. Летом девятнадцатого года при отходе Южной группы Красной Армии из Приднестровья на север побратимы со своим взводом разведывали незнакомые дороги и расположение сил противника. Амошуло и Ведрашко всегда находили безопасные обходные пути и надежные переправы, пропускали по ним бригаду, а сами подолгу оставались в прикрытии.

В то грозное лето, когда Антанта объединила все контрреволюционные силы на Украине и развязала второй поход против Страны Советов, войска Южной группы сумели выйти из кольца окружения и через три недели соединились на берегах живописной Гуйвы, неподалеку от Житомира, с 44-й дивизией.

Не удалось тогда ни дроздовским, ни марковским офицерским полкам Деникина, ни петлюровским гайдамакам и галицийским бригадам вкупе с бандами Махно, Гуляй-Гуленко, Струка, Маруси и других батек уничтожить на Правобережье Украины Южную группу Якира и прославленную бригаду Котовского.

Когда на торжественном смотре Котовский благодарил личный состав бригады за доблесть и мужество и поздравлял с благополучным завершением похода, он задержался перед конными эскадронами Михаила Нягу и с особым удовлетворением назвал среди героев имена Константина Ведрашко и Джорди Амошуло.

— Спасибо вам, верные побратимы, за отличную службу! — громко воскликнул Котовский. — Командование гордится и высоко ценит ваши боевые заслуги, проявленные в этом беспримерном и трудном походе! — И, одарив своих земляков сердечной улыбкой, мечтательно и громко, чтобы слышали все, добавил: — Была б у меня тысчонка-другая таких отважных гайдуков, как вы, давно бы бессарабские помещики почесывали свои подлые спины за Прутом!..

Кавалерийская дивизия белополяков генерала Карницкого, основательно потрепанная котовцами в ночном бою, жаждала реванша. Белополяки неожиданно появились на фланге бригады на исходе дня и развернулись для атаки.

Бригада Котовского хлынула с дороги на просторный скошенный луг и рассыпалась в лаву.

— Чего ждем, товарищ комбриг? — спросил комполка Криворучко и нетерпеливо передернул плечами. — Давай рубанем их, пока не расчухались!

— Спокойно, командир, — сказал Котовский, выжидающе глядя на дорогу. Там из неглубокой впадины торопливо выезжали на пыльный большак пулеметные эскадроны и конная батарея.

Уланы Карницкого стояли неподвижно, и поведение их было непонятным. Пулеметные эскадроны тем временем вихрем промчались позади бригады, заняли свои места и расчехлили пулеметы…

Котовский пристально поглядел на неподвижную лаву противника, потом на Криворучко, и тот понимающе кивнул в ответ.

— Играй атаку, Сашко, — приказал Криворучко штаб-горнисту. — Да позвучнее, щоб було чуты самому Карницкому.

Юный штаб-горнист Александр Лавренюк тронул вперед своего Бельчака и вскинул горн кверху.

Трижды прозвучал боевой сигнал, и эскадроны ринулись в атаку. Блеснули клинки, прокатилось громовое «ура!», и луг застонал под тысячами лошадиных копыт…

Но польские уланы не дрогнули. Они стояли сомкнутой неподвижной стеной, не собираясь отступать.

Котовцы промчали сотню саженей по скошенной целине и остановились. Неустрашимость противника показалась им подозрительной. И как бы в подтверждение этого с земли поднялись густые цепи жолнеров и повели наступление на оба фланга бригады.

Замысел противника стал понятен. Перед котовцами был противник, втрое превосходящий их силами.

Отступление стало благоразумной необходимостью.

Криворучко вскипел:

— Ишь чего надумал! Трое на одного! Не выйдет, пан Карницкий! На-кася вот выкуси!

Котовский улыбнулся, взмахнул красной фуражкой и дал сигнал к отходу. Но Иштван Месарош сделал вид, что не заметил сигнала. Он круто завернул свой полуэскадрон и бросился на один из батальонов пехоты противника. Полусотня венгров в считанные минуты искрошила десятки жолнеров на виду оцепеневших улан.

И только с возвращением мадьяр к своим уланы очнулись и со страшным шумом опрокинулись на котовцев. Кто знает, чем бы закончился этот неравный бой, если бы не подоспели пулеметные тачанки. Под их ураганным огнем уланы осадили лошадей и рассеялись.

Тогда котовцы спокойно отошли на дорогу, построились и покинули луг.

Бойцы и командиры были восхищены отважным броском мадьяр на пехоту противника.

— Смело действуешь, Месарош! — воскликнул взводный Яблочко, проезжая мимо мадьяра. — Крепко трепанул панскую пешку!

— А чего с нею лук чистить, — пробасил Месарош и поглядел исподлобья на Яблочко. — Раз враг нахальничает, надо бить по зубам, чтоб держался на дистанции!

— Лютуют наши мадьяры, — сказал политрук Шимряев, кивнув эскадронному Девятову на Мecapoша. — Так и рвутся в драку, как завидят шляхту!

— Обидно им, — ответил Девятов. — Вчера еще, можно сказать, были они на прямой дороге к родному дому, и вдруг изменение обстановки.

Жаркое августовское солнце опускалось к горизонту. На галицийских полях протянулись длинные тени.

Впереди, в отблесках багрового заката, сверкнул тонкий шпиль католического монастыря. Близость селения оживила бригаду, но полуэскадрон Месароша отнесся к этому безучастно. Мадьяры, огорченные исходом боя, всю дорогу ругали Карницкого на чем свет стоит.

Показалась ровная как стрела улица селения.

Бригада развернула знамена и стройной колонной прошла мимо опрятных галицийских хатенок. Но жители недружелюбно встретили бригаду. Усталые и голодные бойцы не нашли здесь ни крова, ни еды.

— Видать, крепко поработал в этом селе ксендз, — покрутил головой взводный Сорочан. — Еще два-три таких «гостеприимства», и придется живот подтягивать!

— Все попы крепко работают, — усмехнулся политрук Шимряев шутке Сорочана. — Кому хочешь готовы служить, только б красным напакостить.

Месарош, прислушиваясь к словам политрука, сокрушенно вздохнул:

— Знаю я этих иезуитов. Особенно здешнего настоятеля…

Мадьяр не договорил. Вдоль колонны послышалась распевная команда, и бригада тронулась рысью.

Котовский приказал выставить на подходах к селу усиленные заставы, а бригаду расположил на отдых в просторной монастырской усадьбе.

Братья кармелитского ордена бежали от красных во Львов, и многие кельи пустовали. В монастыре остался настоятель с десятком фанатиков ордена. Мадьяры заняли один из углов обширного подворья, молча располагались на отдых. Месарош проворно расседлал коня, любовцр растер его потную спину жгутом соломы и задал корм. Потом отошел в сторону, поглядел на окна монастырской гостиницы, на угловые башни каменной ограды и долго стоял неподвижно, думая о чем-то.

…Шесть лет назад Месарош побывал в этой обители.

Случилось это на первой неделе войны четырнадцатого года. Месарош в эту пору был бравым вахмистром полка венгерских гусар. Он был отлично вымуштрованным, храбрым, преданным солдатом, убежденным в незыблемости династии Габсбургов.

Однажды командир полка лично дал задание лучшему своему вахмистру, и Месарош выполнил его блестяще. Безлунной августовской ночью во главе десятка храбрецов он миновал казачьи заставы и благополучно достиг монастыря.

Настоятель изумился смелости мадьяра, назвав его истинным сыном отечества. Он принял пакет, привезенный ему, и подарил Месарошу золотой с изображением престарелого монарха двуединой империи.

В следующую ночь Месарош наблюдал из укрытия световые точки, мелькавшие на колокольне. Святая обитель сигнализировала австрийцам, и в эту ночь решилась участь двух казачьих сотен, заночевавших в монастырской усадьбе. С той поры убеждение Месароша в святости церкви рушилось…

Месарош еще раз посмотрел на окна гостиницы и решил проведать настоятеля. Не окажется ли он старым знакомым? Сполоснув у колодца лицо и ловко приладив венгерскую бескозырку, он отдал краткие распоряжения своему помощнику и решительно направился к гостинице.

Из глубины узкого и длинного коридора в лицо Месароша пахнуло затхлостью. Здесь, в гостинице, совсем недавно размещался полевой госпиталь одной из буденновских дивизий, но монахи, видимо, не торопились с уборкой. Месарош медленно шел пустынным коридором, слабо освещенным сквозь стекла окон розовым светом угасающего заката. Высокие, давно не беленные потолки и стены коридора, монашеские кельи с голыми железными кроватями напоминали Месарошу гусарские казармы в Дьёкдьёше, где он отбывал действительную службу.

— Вам кого, пане? — неожиданно услышал позади себя Месарош.

— Мне нужен настоятель, — ответил мадьяр не оборачиваясь.

— Пожалуйста, прошу идти за мной, — учтиво промолвил юный монах.

Юноша оказался служкой настоятеля. Он бесшумно забежал вперед и повел Месароша на второй этаж, где постучал в толстую двустворчатую дверь, обитую тисненой кожей.

— Войди, Тибурций, — послышался ласковый мужской голос за дверью.

— Я не один, пане ксендже, — сказал служка и раскрыл перед Месарошем дверь.

Месарош переступил порог обширной кельи, похожей на кабинет делового человека, и остановился.

— Что вам угодно? — спросил настоятель откуда-то из глубины кельи, потом вышел на середину, поставив на стол зажженный подсвечник.

В ответ Месарош пристально поглядел на монаха.

Тонкое бритое лицо, проницательные серые глаза и большие уши настоятеля были теми же, что и шесть лет назад.

— Не узнаете? — спросил Месарош по-немецки.

— Не знаю, о чем вы, — пожал плечами монах. — Вижу вас впервые.

Месарош подумал, прикусив нижнюю губу, и начал без обиняков:

— Патер, почему население так враждебно относится к нашему отряду? И где крестьяне?

— Я служитель бога, — ответил монах, — и политикой не занимаюсь. А что касается неприязни к вам моих прихожан, то она подтверждает их веру в святую церковь, которую вы отрицаете.

— Неправда, патер! — возразил Месарош. — Политикой вы занимаетесь! Нам известна ваша работа среди населения. Сын одного из ваших прихожан только на днях поступил к нам добровольцем и кое-что рассказал о вас, патер.

Монах, насторожившись, пристально поглядел на Месароша. Видимо, убедившись в чем-то, он вздрогнул, но тотчас овладел собой и с жаром воскликнул:

— Это наговор! Не верю, чтобы истинный сын нашей церкви мог лгать. Человек, ушедший к вам, заинтересован в том, чтобы оклеветать орден. Этот корыстолюбец лжет. Не верьте ему.

Месарош молчал. Ему и без того было ясно, что монах не решится признать в нем того самого вахмистра, который был у него шесть лет назад со щекотливым поручением гусарского полковника. Месарош еще раз посмотрел на монаха и вежливо откланялся.

— Извините, патер, — сказал Месарош. — Извините за беспокойство, но мой долг и опыт минувшей войны научили меня недоверию.

— Прошу, прошу вас, — заторопился было монах, но тотчас сдержал себя и сказал смиренно: — Я не в претензии.

Месарош взял под козырек и вышел из кельи.

…У каменной ограды дымилась походная кухня эскадрона Девятова. В ней давно уже томился гуляш из баранины. Над котлом, стоя на ящике из-под трофейных консервов, священнодействовал Гедеон Лудаш.

Только он один мог приготовить излюбленное блюдо венгров, когда удавалось добыть барашка или поросенка. Необычная стряпня Лудаша, изобилующая острыми специями, приводила в восторг весь эскадрон. После каждой «пирушки» бойцы подолгу расхваливали кудесника-повара и от всей души благодарили за отличное угощение.

В ожидании ужина Месарош уселся на скамью, сколоченную вокруг ствола векового платана, положив на колени гармонику. Мечтательно запрокинув голову и смежив веки, огрубевшими пальцами кавалериста он коснулся тончайших, цвета слоновой кости клавишей.

Раздались чарующие звуки «Венгерской мелодии» Брамса. Потом Месарош пел о гордых девушках своей родины, о суровой венгерской пуште[23] и цветущих берегах Бодрога и Мароша.

Песню Месароша слушали десятки его земляков и очарованные неведомой мелодией молдаване. Увлеченные песней, они уносились мечтами в далекие венгерские просторы и бессарабские дубравы.

К платану неслышно подошел Котовский, намереваясь сделать внушение Месарошу за самоуправство, но невольно заслушался, прислонившись к дереву.

Печальная игра Месароша охладила гнев комбрига.

Она унесла его мысленно на поля Бессарабии, в города и села его солнечной родины, туда, где он мужественно боролся в молодости с царским произволом, а потом ожесточенно сражался во главе бессарабских партизан с войсками румынских захватчиков. Проникновенная мелодия тронула сердце комбрига и наполнила его душу беспредельной тоской изгнанника по утраченной родине. И ему вдруг понятно стало ослушание Месароша в схватке с белополяками. Неожиданный отход Красной Армии из-под Львова удручал мадьяр; он рушил их надежды на скорый приход в Венгрию, на восстановление там Советской власти. Точно так же в начале восемнадцатого года рушились надежды и бессарабских партизан. В те дни под давлением превосходящих сил оккупантов из-за Прута бессарабцы вынуждены были покинуть свою родину и отойти с боями на левый берег Днестра. Тихо, чтобы не обратить на себя внимание Месароша, Котовский ушел.

Месарош играл и тихо пел до тех пор, пока луна не встала над тенистой кроной платана. Увлеченный игрой, он забыл об ужине, прослушал полуночный бой курантов и не заметил, что сидит один и что лагерь уже спит…

Из готических амбразур колокольни вылетела стая вспуганных летучих мышей. Озабоченно попискивая и покружившись вокруг колокольни, она улетела к угловой башне монастырской ограды. Месарош отложил на край скамейки гармонику и поглядел на стрельчатые амбразуры колокольни. Смутное предчувствие чьей-то предательской работы в лагере не покидало его. Он встал со скамьи и прилег в тени дерева.

Месарош лежал долго. Глаза слипались, и все тело ныло от усталости. На колокольне снова послышался шум. Несколько птиц выпорхнуло из амбразур и юркнуло в проемы окон. Сомнений больше не было: на колокольне кто-то потревожил птиц. Месарош быстро вскочил на ноги, проворно снял шпоры и, положив их на скамью рядом с гармоникой, быстрыми шагами пошел к колокольне. Дверь оказалась приоткрытой. Распахнув ее настежь, он стал подниматься по крутым каменным ступеням. Под ногами скрипел песок, на лестнице пахло птичьим пометом и плесенью. В груди Месароша учащенно билось сердце, в ушах стоял протяжный звон. «Конечно, это патер, — убеждал себя Месарош, подымаясь наверх. — Погоди же, предатель! Сейчас ты вспомнишь «истинного сына отечества».

Подниматься пришлось долго. В голове роились воспоминания то о первой встрече с настоятелем, то о сонном лагере казаков, перебитых тогда мадьярами в этой же усадьбе…

Каменная лестница кончилась. Дальше в темноту уходили деревянные ступеньки. Споткнувшись о первую из них, Месарош застыл на месте. Сухое сосновое дерево гулким эхом отозвалось в каменном колодце строения. Месарош прислушался, вынул из кобуры наган, проверил заряд и снова стал подниматься.

Впереди посветлело. Месарош очутился перед площадкой и увидел в лунной мгле очертания громоздкого механизма башенных курантов. Освоившись в темноте, он вдруг увидел в дальнем углу, за курантами, фигуру человека и вскинул револьвер. Человек, зашуршав одеждой, метнулся в другой угол.

— Стой, предатель! — воскликнул Месарош, и эхо отозвалось тихим звучанием колоколов.

Месарош рванулся вперед и очутился на площадке.

Он обежал вокруг курантов и увидел слабо освещенное луной лицо настоятеля, искаженное злобой.

— Руки вверх, патер! — приказал Месарош резким голосом.

Настоятель поднял руки, но вдруг изогнулся и стремительно бросился на мадьяра.

Завязалась безмолвная борьба. Монах напрягал все силы, чтобы оттеснить Месароша к краю площадки.

Но мадьяр быстро сшиб его с ног, поднял в воздух и решительно понес к амбразуре.

— Шпионишь, предатель! — прохрипел Месарош, сжимая монаха в мощных объятиях. — Всем служишь и кровь пускаешь во имя своего Иисуса?! — Он показал наганом на лестницу: — Шагай, служитель бога! Только на этот раз дело твое проиграно! Шесть лет назад ты аккуратнее сигнализировал моему оберсту[24]…

Осторожно спускаясь со ступеньки на ступеньку, монах торопливо оправдывался:

— Не понимаю, о чем вы? Я, кажется, уже говорил вам, что вижу вас впервые.

— Будет болтать, притворщик, — отрезал Месарош. — Шагай в штаб. Там ты скорее вспомнишь и меня, и оберста, и тех казаков, участь которых ты только что нам готовил.

В штабе бригады он передал арестованного дежурному, разбудил комбрига и рассказал ему о происшествии на колокольне.

Десятью минутами позже в сопровождении пулеметных эскадронов и конной батареи бригада оставила монастырское подворье и вышла в поле. Здесь, как и в недавнем ночном бою у болота, Котовский нанес еще один удар по коннице Карницкого.

В этом жарком бою пал смертью храбрых заместитель комбрига Михаил Ульрих. Тело героя обернули знаменем первого полка, положили на пулеметную тачанку и в сопровождении почетного эскорта мадьяр доставили в Почаев. Здесь, отдав воинские почести, останки Ульриха были преданы земле в тени вековых лип монастырской аллеи.

В память об отважном командире эскадрону Девятова Котовский вручил перед строем бригады алый значок, прикрепленный к пике, с лаконичной и выразительной надписью — «Ульрих».

Стояла глубокая осень двадцатого года. С Польшей был подписан договор о перемирии. Однако затишье продолжалось недолго. Не прошло и месяца после отхода красноармейцев за демаркационную линию, как из Польши на территорию Украины и Белоруссии вторглись крупные силы Петлюры и Булак-Балаховича. На Подольщине, в полосе расположения войск, подчиненных Якиру, в наступление двинулись две пехотные, хорошо вооруженные дивизии Петлюры и части Третьей добровольческой армии генерала Перемыкина.

Весть о вторжении войск Петлюры и генерала Перемыкина не застала врасплох войска Красной Армии.

Вероломство белополяков было общеизвестно, и, как ни заманчива была передышка после двух лет беспрерывных походов, бойцы и командиры внимательно следили за происками врага и всегда были готовы дать отпор.

В прифронтовой полосе была срочно созвана дивизионная партийная конференция. Делегаты от частей и подразделений гневно выступали против вероломного поведения Польши. Они призывали коммунистов разъяснять бойцам и командирам сущность происков белополяков и личным примером в бою добиваться молниеносного разгрома сил противника. Здесь же, на конференции, была изучена и разработана во всех деталях директива командования под девизом «Неделя по ликвидации петлюровщины», а также единогласно была принята резолюция о выполнении директивы раньше намеченного срока.

— Нам дорог каждый день мирной жизни! — воскликнул Котовский в конце выступления и грозно потряс кулаком: — Ни одного часа не потерпим бандитского отребья на нашей земле! Смерть изменникам и польским наймитам!..

Комбриг вернулся с конференции поздним вечером, собрал военный совет и разъяснил командирам задачу, поставленную бригаде. А на рассвете пасмурного утра котовцы, наспех позавтракав, запаслись патронами, ручными гранатами и двинулись навстречу противнику.

Моросил затяжной осенний дождь, чередуясь с мокрым снегом, и к полудню подмороженную за ночь дорогу развезло. Несмотря на бездорожье, Котовский вел бригаду ускоренным маршем. Весь долгий путь он был впереди колонны, и его красная фуражка то и дело мелькала на фоне унылого осеннего пейзажа.

Неожиданно вдали показался кавалерист. Он гнал коня во весь опор навстречу бригаде, и комья грязи разлетались из-под копыт во все стороны. Котовский поднял руку, и колонна остановилась.

— В Шендеровке петлюровцы, товарищ комбриг, — доложил боец. — Пешие и конные. Должно быть, обедают. Кони у них стоят под седлами вдоль заборов, а все дворы забиты пехотой…

Котовский бегло прочел донесение командира разведки и передал начальнику штаба.

— Сколько же там конных все-таки? — спросил комбриг разведчика.

— Сотни четыре, а может, и пять, — ответил кавалерист, деловито шмыгнув носом. — Зато пехоты пропасть! Черным-черно, товарищ комбриг.

Рядом с Котовским сдерживал неспокойного коня командир первого полка Шинкаренко, всем своим видом выражая нетерпение.

Котовский с одного взгляда понял настроение командира. Подумав, он кивнул подбородком в сторону поля и, слегка заикаясь, промолвил:

— Все, что в Шендеровке, разноси в щепы! Управишься — догоняй по большаку на Проскуров.

Шинкаренко молча вскинул руку к козырьку фуражки, звонким протяжным голосом дал команду и повел полк на Шендеровку.

Командир второго полка Криворучко с завистью поглядел вслед счастливчику и, насупившись, пустил коня голова в голову с Орликом комбрига. Котовский понял, чем удручен Криворучко, и улыбнулся.

— Не горюй, Николай Николаевич, — сказал Котовский примирительно. Твое от тебя не уйдет. А пока что побудешь при мне как главная ударная сила.

И, подняв руку, дал сигнал эскадронам двигаться дальше.

Криворучко искоса поглядел на комбрига и пробурчал с мальчишеской обидой в голосе:

— Как ударная сила, так Криворучко, а как дать кому дуба, так Шинкаренко.

В эти дни бригаду, как никогда еще, охватил боевой подъем. Бойцы и командиры рвались в бой. Еще третьего дня, когда стало известно, что петлюровцы объединились с белогвардейцами и снова перешли в наступление, возмущение котовцев дошло до предела. Стиснув зубы и зажав в мозолистых руках клинки, они с нетерпением ждали встречи с петлюровцами.

Котовский всегда верил в здоровый революционный дух многонационального коллектива бригады, в его преданность рабоче-крестьянскому делу, в его способность побеждать. И теперь, когда боевое настроение бригады было остро ощутимо, он решил приступить к операции, задуманной еще на партконференции. А замысел заключался в том, чтобы внезапно выйти на вражеские тылы, сорвать мобилизацию и нанести по войскам противника серию таких же ударов, как под Одессой и Тирасполем в дни разгрома войск Деникина.

Котовский посмотрел на часы, потом на Криворучко и поднял руку.

— По-о-во-од! — протяжно скомандовал Котовский.

— По-о-во-од! — повторил команду Криворучко.

И эскадроны второго полка один за другим пошли рысью, тяжело гремя оружием и амуницией. За ними следом, натужно скрипя, тронулись по грязи тачанки пулеметного эскадрона и конная батарея.

Первый полк незаметно подошел к Шендеровке по оврагу. Не разворачиваясь, эскадроны клином ворвались в деревню и с раскатистым «ура!» обрушились на петлюровцев. Вместе с конными эскадронами в деревню ворвался и пулеметный эскадрон, открыв бешеный огонь по дворам и хатам.

В деревне началась паника. Гайдамаки со всех сторон бросились к лошадям, привязанным к хворостяным тынам. Многие вскочили в седла и беспорядочной оравой помчались к выходу из деревни.

Шендеровка, набитая пехотинцами одной из бригад четвертой дивизии петлюровцев, походила на развороченный муравейник. Из дворов выбегали петлюровские офицеры и солдаты и оглашали деревню надрывной командой:

— До зброи-и-и!!![25]

— В лаву-у-у!!!

— Ого-о-онь!!!

Солдаты в синих жупанах ошалело кидались на огороды, в сады, клуни, овины, беспорядочно палили из винтовок. Офицеры и их подручные изо всех сил старались остановить мобилизованных мужиков, пытаясь организовать сопротивление. Длинноусые отцы семейств в разношерстной домотканой одежде и бараньих шапках увертывались от «кадровых» синежупанников, вырывались на улицу, бросали винтовки в грязь и поднимали руки.

— Не стреляйте, товарищи! — вопили мужики, протягивая руки к котовцам. — Мы не по своей воле! Мы мобилизованы!

Озлобленные синежупанники кинулись бежать. Они вразброд устремились по задам деревни в открытое поле и, яростно отстреливаясь, бросились в сторону дальних оврагов.

Котовцы вскоре прекратили бессмысленное преследование гайдамаков и вернулись в Шендеровку. Надо было покормить лошадей, подсчитать трофеи, отправить в тыл сдавшихся в плен петлюровцев и мобилизованных хлеборобов.

Всегда веселый и неутомимый, вахмистр Митрюк собирал вдоль улицы пленных и разбивал их на сотни.

Рядом с ним эскадронный писарь заносил пленных в списки. Мужики были рады-радехоньки, что так быстро и легко отделались от службы в петлюровском войске. Они охотно становились в две шеренги и с нетерпением ждали отправки в тыл.

Когда колонна была построена и еще раз сделана перекличка, Митрюк махнул было рукой верховым конвоирам, чтобы трогались, но его окликнул эскадронный Вальдман.

— Постой, вахмистр, — улыбнулся эскадронный Митрюку. — Вот тебе привел трофейную даму. Говорят, жена самого Тютюнника, а там кто ее знает, чья она. Сдашь лично в особый отдел и привезешь расписку. И смотри у меня! Чтобы ни один волос не упал с ее головы, чтоб ни одна нитка не исчезла из ее чемоданов!

Вахмистр понимающе посмотрел на командира, приказав конвоирам погрузить чемоданы на подводу. Когда с погрузкой было покончено, жена Тютюнника молча взобралась на воз и поудобнее устроилась на ворохе соломы.

— Ну и командир, — подмигнул Митрюк пленным хлеборобам, показав глазами на жену Тютюнника. — Сам атаман, видать, подался в Польшу, а войско оставил на свою жинку. Так что слушайтесь ее, повинуйтесь!

Мужики все время молча наблюдали за погрузкой чемоданов. А после слов Митрюка насупились и вдруг разразились бранью:

— Срам на нашу голову! В яругу ее, лядащую!!!

Но Митрюк не дал разгореться страстям. Он решительно махнул рукой, и колонна тронулась по размытому дождями тракту на Летичев.

Вслед атаманше зло и осуждающе глядели жители деревни. Они, видимо, только что вылезли из погребов, в которых отсиживались с момента налета котовцев на Шендеровку.

А когда хвост колонны пленных петлюровцев скрылся за околицей, жители сразу повеселели. Они так же, как и пленные, были рады тому, что война только вихрем промчалась через Шендеровку и на этом закончилась.

Пожилые хозяйки с подвязанными черными платками подбородками, словно у них болели зубы, зазывали котовцев в хаты отведать хлеб-соль.

Но не пришлось котовцам воздать должное гостеприимству шендеровских селян. Едва наступили сумерки, как деревню огласил пронзительный сигнал сбора.

Полк быстро построился и вскоре как бы растворился в кромешной тьме на широком тракте, ведущем на Проскуров.

Возле Вендичан бригада повстречалась с крупным отрядом конницы атамана Фролова. Его преследовала дивизия червонного казачества Виталия Примакова. Котовцы и червонновцы не узнали друг друга и сгоряча завязали перестрелку, но, сблизившись, поняли свою ошибку. Вскоре командиры договорились между собой и лихо атаковали фроловцев, разгромив их наголову.

А в полдень вблизи Катюжан котовцы обнаружили одну из бригад четвертой дивизии петлюровцев. Ее энергично теснили подоспевшие батальоны Якира. На западном берегу реки во главе небольшого конного отряда за боем наблюдал Тютюнник. Поодаль сотни конных гайдамаков переправлялись вброд на противоположный берег и скрывались в овраге.

Когда разведчики доложили Котовскому о движении петлюровской конницы, он выехал в сопровождении Криворучко и десятка всадников на отлогий холм и стал наблюдать за противником.

Вскоре конный отряд гайдамаков выкинул белый флаг и тронулся за Тютюнником навстречу Котовскому.

Полки бригады стояли позади холма, в неглубокой впадине и были вне поля зрения противника. Поодаль торопливо окапывалась бригадная батарея. Бойцы и командиры обоих полков не видели, что происходило по ту сторону холма. Им был виден на возвышении только Котовский с бойцами охраны да гарцевавший взад-вперед Криворучко в своем пестром гусарском ментике.

О том, что предшествовало горячей схватке с неприятельской конницей, разразившейся через каких-нибудь тридцать минут, котовцы узнали после боя от очевидцев, охранявших в те минуты Котовского, да из рассказа Криворучко. Вот как это было.

Котовский с горстью кавалеристов и полусотня гайдамаков во главе с Тютюнником остановились на небольшом расстоянии и стали напряженно рассматривать друг друга.

Первым нарушил молчание Криворучко.

— Чего глаза таращите?! — воскликнул он вызывающе и положил руку на эфес сабли. — Сдавайтесь, — пока целы, не то в капусту изрубим!

Вместо ответа Тютюнник выхватил из колодки маузер и выстрелил в Криворучко.

Но комполка даже не вздрогнул, только усмехнулся и крепко выругался.

— Ты что, дура, делаешь?! — вскричал Криворучко. — Разве атаманы так поступают?! А ну выходи один на один да ударимся на саблях! Пусть народ поглядит, кто из нас чего стоит!

— Добре! — согласился Тютюнник, но сам не тронулся с места, только нетерпеливо завертел головой, словно кого-то выглядывая.

— Ах ты шкура продажная! — возмутился Криворучко, догадываясь о недобром намерении атамана. — Приехал с белым флагом зубы заговаривать, а сам по сторонам зыряешь?! — И, выхватив из рук кавалериста карабин, выстрелил в Тютюнника.

Пуля попала в коня, он жалобно заржал, подогнул передние ноги и рухнул. Но Тютюнник не растерялся.

Он проворно вскочил на круп лошади своего коновода, и оба они поскакали в долину, к реке Лядове. За ними следом понеслась вся кавалькада охраны Тютюнника.

Тут появился на своем покладистом коне Просвирин.

Он доложил комбригу, что во фланг батарее заходит крупный отряд вражеской конницы и что батарее необходимо прикрытие.

Котовский сурово посмотрел вслед уходившему Тютюннику и весьма выразительно пошевелил губами. Было ясно, что, пока петлюровский атаман демонстрирует с белым флагом свое намерение вести переговоры, его конница пытается зайти бригаде в тыл. Комбриг поманил пальцем своего порученца и велел скакать в первый полк с приказом Шинкаренко ликвидировать угрозу батарее.

Не успел порученец с Просвириным скрыться из виду, как из-за ближней высотки показалась новая группа всадников в серых черкесках, с пиками наперевес.

Котовский и Криворучко переглянулись. Оба поняли, что крупная группировка вражеской конницы норовит взять бригаду в клещи.

От группы всадников отделился офицер в погонах сотника. Он пригляделся к гусарскому ментику Криворучко и решил, что имеет дело с самим старшим командиром.

— Вы кто такие? — громко спросил сотник, обращаясь к Криворучко.

— Мы котовцы, а вы?

— А мы яковлевцы!

— Очень приятно, — улыбнулся Криворучко. — Давайте знакомиться!

Офицер смерил Криворучко насмешливым взглядом и оглянулся на своих казаков. Смотрите, мол, как вежливо разговаривает большевистский командир, только не то еще будет.

— Некогда нам заниматься церемониями! — заносчиво вскричал офицер, выплюнув изо рта погасшую папиросу. — Говорите прямо: принимаете бой или сдаетесь?!

Криворучко вопросительно покосился на комбрига и, сдвинув на глаза папаху, поскреб в затылке:

— Видите ли, такое дело решает только Котовский. Вот сейчас пошлем к нему бойца, а как только вернется, так и дадим ответ! — И, напустив на себя вид строгого начальника, громко приказал комбригу: — Красноармеец Григорьев, немедля скачи в штаб и доложи Котовскому о предложении господина сотника! И скажи там, чтобы с ответом не задерживались!

Котовский деловито развернул Орлика и на ходу шепнул Криворучко:

— Веди переговоры с этим хлыщом, пока не вернусь с бригадой.

Комполка смежил веки и понимающе кивнул. Котовский дал шпоры коню и поскакал в долину, где стояли полки бригады.

Сотник проводил богатырскую фигуру «красноармейца Григорьева» долгим взглядом и выжидательно уставился на Криворучко.

— Вот боец поскакал к Котовскому, — объяснил Криворучко. — Сейчас вернется с ответом! — Подкрутив пушистые усы, добавил: — Хорошо, что вы подъехали, а то сегодня Котовский говорил мне, что собирается присоединиться к Петлюре!

Сотник, красный как рак, блестя золотым зубом, зачастил с хрипотцой в голосе:

— А что Котовскому у Петлюры делать? Польским генералам сапоги чистить, что ли?! Другое дело перейти к нам, к генералу Перемыкину. В нашей армии для такого человека, как Котовский, настоящее дело найдется!

Криворучко почесал за ухом и, как бы раздумывая, пожал плечами:

— Об этом с ним сами поговорите. Разве угадаешь, у кого будет лучше, у Перемыкина или у Петлюры?!

Время шло, а Котовский с бригадой не появлялся.

Криворучко нервничал, но терпеливо продолжал разыгрывать комедию с переговорами.

Сотнику явно наскучило пустословие Криворучко, и по всему видно было, что он готов дать команду своим казакам атаковать горстку котовцев.

Криворучко напряженно думал, каким бы еще разговором занять офицера, чтобы выиграть время.

Подавшись вперед и покраснев от натуги, он прокричал:

— А какие будут условия сдачи, господин сотник?! Что будете делать с нашими коммунистами?! Обо всем этом надо записать на бумажке!

— Можно записать и на бумажке! — согласился сотник и полез за блокнотом. — А условия будут такие: оружие и всю амуницию уложите на повозки, лошадей поведут красноармейцы в поводу, а Котовский с комиссарами и командирами пойдут следом!

— А все ж таки, что будете делать с коммунистами?! — настаивал Криворучко.

Сотник поднял голову и, помусолив карандаш, ответил:

— Коммунистов отвезем в Тернополь, а может, во Львов, смотря по чину!

— И это запишите в бумажку, — постучал Криворучко указательным пальцем по ладони. — Без этого Котовский и разговаривать не станет!

— Запишем и это, — пробурчал сотник, углубившись в блокнот, а когда поднял голову, то лицо его исказилось. — А почему ваша конница очутилась здесь?! — вскричал сотник. — Почему развертывается для атаки?!

— А потому, что и ваша давно стоит наготове! — ответил Криворучко и показал рукой в долину Лядовы, где уже развернулись в лаву казаки Яковлева.

— Так вы ж сдаетесь! — взвизгнул сотник, словно ужаленный, и полез в кобуру за пистолетом.

— А это еще посмотрим, кто кому будет сдаваться! — гаркнул Криворучко и, подхватив на лету брошенную ему пику, ринулся на сотника.

Офицер выстрелил, но промахнулся. А Криворучко тем временем налетел на него и, изготовив пику, подался корпусом вперед. Сотник яростно ударил каблуками в бока лошади, и она с тяжким стоном понесла его в сторону. Но не успела лошадь набрать скорость, как Криворучко налетел и, проткнув сотника пикой, бросился на казаков. Бородатый подхорунжий с изогнутой трубкой в зубах испуганно перекрестился и огрел коня нагайкой. Конь взвился на дыбы и помчал седока прочь от холма. За подхорунжим, дико оглядываясь на Криворучко, ошалело понеслись остальные казаки.

Котовский подивился безумной храбрости Криворучко и, взмахнув клинком, повел бригаду в атаку.

Котовцы вихрем налетели на противника. Казаки есаула Яковлева, не выдержав натиска котовцев, круто развернули лошадей и во весь опор помчались на Снитков, не приняв боя.

Но котовцы у самой деревни настигли казаков и стали теснить их к переправе. Деревянный мост, переброшенный через Лядову, не выдержал тяжести казачьей батареи и рухнул, увлекая за собой пушки, зарядные ящики, упряжки лошадей, людей.

Сюда же, к единственному мосту через речку, примчались и гайдамаки Тютюнника. Им так же не повезло здесь, как и в Шендеровке. Когда они зашли во фланг котовцам и пытались захватить конную батарею Просвирина, их встретил из засады ливнем свинца пулеметный эскадрон первого полка, и они отхлынули к тем самым оврагам, по которым незаметно подкрались к батарее. Но и здесь петлюровского атамана ожидала неудача. Его конные сотни нарвались на подоспевший авангард пехоты Якира, который уже занял овраги, встретив гайдамаков всей силой огня станковых пулеметов. Гайдамакам ничего другого не оставалось, как вырываться из клещей и улепетывать на Снитков, где они разделили участь казаков Яковлева.

После утомительного многочасового перехода бригада заночевала в двадцати верстах от Проскурова.

В полночь дозорные из эскадрона Вальдмана задержали в поле молодого хлопца в крестьянской одежде, который потребовал немедленно отвести его к Котовскому.

Дозорные привели задержанного к эскадронному командиру. Покачиваясь от усталости, хлопец сел у самой двери на край лавки и продолжал настойчиво требовать встречи с Котовским.

— А что ты за птица такая, что тебе подай самого Котовского? — начал допрос эскадронный. — Котовский сейчас занят. Успеешь повидаться с ним и утром.

Хлопец рассердился и повысил голос:

— Не тратьте время, товарищ командир. Тут дорога каждая минута, а вы бузу затираете!

— Скажи какой серьезный, — усмехнулся Вальдман, догадываясь о роли ночного путешественника. — Ну пошли, раз у тебя секреты с Котовским.

И, выйдя на улицу, направились впотьмах по вязкой грязи к штабу бригады.

Котовский, комиссар бригады Борисов и начальник штаба сидели в столовой поповского дома, пили чай с медом, грызли яблоки и обсуждали предстоящий рейд на Проскуров.

Неказистый с виду хлопец при взгляде на Котовского вытянулся, щелкнул каблуками, сразу став выше на целую голову.

— Ну и гоните вы, товарищ комбриг, — засопел хлопец. — Начдив сказывал, что догоню вас через двадцать верст, а пришлось отмахать все сто, если не больше.

Котовский улыбнулся лазутчику и встал из-за стола.

А тот бесцеремонно расстегнул заплатанные грубосуконные штаны, забрызганные грязью, отвернулся и, вынув из штанины скатанную в клочок бумажку, протянул комбригу.

— Хитро прячешь, парень, — усмехнулся Котовский и бережно развернул бумажку.

— Служба такая, товарищ комбриг, — вздохнул хлопец, опустив руки.

Котовский подошел к гонцу и обнял за плечи.

— Значит, прошел благополучно, — и, заглянув парню в глаза, спросил: — Ну а что бы ты делал с этой цидулкой, если б тебя схватили петлюровцы?

— Не видать бы им ее, товарищ комбриг, — криво усмехнулся хлопец и, вынув из кармана осколочную «лимонку», красноречиво подбросил ее на ладони и снова опустил в карман.

Котовский, усадив хлопца за стол, уставленный мисками с медом и яблоками, стал читать записку.

Не успел комбриг прочесть эстафету, как гонец выронил из рук надкушенное яблоко, откинулся на спинку стула и мгновенно уснул. Командиры бережно перенесли его на лавку и укрыли попоной. А потом, сдвинув на край стола свой нехитрый ужин, склонились над десятиверсткой…

Необходимо было обдумать положение на участке фронта Якира. Якир требовал соразмерить движение бригады с движением пехоты и не рисковать слишком глубоким удалением в тыл противника. Три пехотные бригады Якира где-то в тылу у Котовского продвигались с боями недостаточно быстро. Им оказывали упорное сопротивление отлично вооруженные и экипированные пехотные дивизии атаманов Удовиченко и Тютюнника. В не меньшей мере тормозила движение непролазная черноземная грязь на полях и дорогах Подольщины.

Оторванная от конницы пехота Якира продвигалась на ощупь. Одна из бригад подвергалась на марше фланговому удару конницы Тютюнника и только благодаря случайной помощи червонного казачества не понесла потерь.

Но Котовский был уверен, что, захватив Проскуров и двинувшись на Волочиск, он тем самым оттянет к границе Польши все конные и пешие силы противника.

Разве это не будет наилучшей помощью своей пехоте?

Разве за такую инициативу начдив осудит его? Конечно, нет! Наверняка одобрит и, безусловно, будет доволен!

И Котовский твердо решил наращивать темпы рейда по тылам петлюровских и перемыкинских отрядов.

Комиссар и начальник штаба полностью разделяли решение комбрига и горячо одобряли намечаемый удар на Проскуров.

Котовский быстро настрочил записку на крохотном листочке бумаги и, разбудив гонца, поторопил его обратно в дорогу. Хлопец поблагодарил комбрига за хлеб-соль, сунул за пазуху краюху хлеба и пару яблок, слегка ссутулился, шагнул через крыльцо веранды в ночную тьму и тут же исчез.

Котовцы подошли к Проскурову перед рассветом.

Город раскинулся перед ними в напряженной тишине.

Только на станции пыхтели паровозы, посвистывали маневровые «кукушки» да скрежетали передвигаемые составы. На главных путях стояли в три ряда эшелоны с петлюровской пехотой, на открытых платформах торчали десятки зачехленных орудий.

Котовский остановил бригаду у железнодорожного переезда и вызвал Вальдмана.

— Пошли на станцию пару надежных ребят, одетых в петлюровскую форму. Пусть поглядят там хорошенько и скорее назад, — дал задание Котовский и отпустил командира.

Вальдман решил выполнить задание сам. Он юркнул в ближний сад, снял с папахи красноармейскую звездочку и вскоре очутился на привокзальной площади.

Он обошел вокруг здания вокзала, заглянул в пустые, освещенные керосиновыми лампами пассажирские залы и вышел на перрон. Здесь сновали петлюровские солдаты с котелками в руках из только что подошедшего эшелона со стороны Волочиска. На путях смазчики постукивали длинными молотками по колесам вагонов, дежурный по станции в старенькой красной фуражке горбился возле колокола и поглядывал на часы. Было похоже, что один из эшелонов того и гляди тронется на восток.

Вальдман снова вышел на площадь и, сдерживая стремление как можно скорее доложить комбригу о виденном, деловито и спокойно, чтобы не вызвать подозрения у петлюровцев, пошел к привокзальному скверу.

Здесь он проник через лазейку в заборе в тот же сад, из которого начал разведку. А через минуту-другую уже докладывал Котовскому об эшелонах.

Командир батареи Просвирин тем временем окопал свои пушки позади оголенного ветрами сада и ждал сигнала комбрига.

Выслушав Вальдмана, комбриг позвал Просвирина.

— Ну как, готово у тебя? — спросил его комбриг, нагнувшись в седле.

— Батарея к бою готова, товарищ комбриг, — доложил Просвирин. — По скольку штук на ствол прикажете?

— По двадцать снарядов на орудие, на высокий разрыв, — сказал Котовский. — Крой беглым, папаша!

И Просвирин побежал к батарее.

Первый полк стоял поодаль и был готов к броску на главную улицу города. Второй полк во главе с Криворучко шел в обход города, на перехват петлюровцев.

Котовский отъехал со штабом в сторону и обнажил клинок. Просвирин махнул рукой, и батарея оглушительно рявкнула изо всех четырех стволов одновременно, затем повела методичный огонь, снаряд за снарядом, с хронометрической точностью.

Город загудел, заохал. Солдаты гарнизона вскочили на ноги, заметались по дворам, по улицам. На вокзале поднялась паника. Тронувшийся было эшелон резко затормозил, и вагоны с грохотом и скрежетом полезли друг на друга. Сотни петлюровцев выскакивали из теплушек и разбегались во все стороны. Из ближнего сада вырвалось несколько петлюровских двуколок, нагруженных ружейными патронами, и промчались мимо Котовского к переезду. Там их перехватили кавалеристы Вальдмана и пристроили в хвост своего эскадрона.

— Опять трофеи ни свет ни заря, — буркнул вахмистр Митрюк и кисло посмотрел на Вальдмана. — И откуда они только берутся на мою голову?!

— Всякое даяние — благо, — рассмеялся эскадронный и весело посмотрел на ошалевших ездовых.

Вахмистр подъехал к двуколкам, сердито поглядел на петлюровских погонщиков и задвигал желваками.

— Поедете за мной следом. И не вздумайте отставать, — погрозил кулаком, — не то я из вас мигом бурдюки сделаю!..

Котовский взмахом сабли дал сигнал Шинкаренко.

Командир полка поднял руку и с места в карьер поскакал вперед, увлекая за собой эскадроны. Под напором ветра звучно захлопало красное полотнище полкового знамени, тяжко застонала земля под лошадиными копытами. В стоне этом не было слышно ни конского храпа, ни лязга оружия, ни звонкого клекота колес пулеметных тачанок. Все слилось в один протяжный гул, грозный и неукротимый, словно разбушевавшаяся стихия. А когда эскадроны один за другим выплеснулись с полевой дороги на булыжную мостовую и с гиком и посвистом помчались по главной улице к центру города, цокот копыт наполнил Проскуров неистовым ревом, словно на улицы города хлынули потоки воды.

Неожиданно перед батареей Просвирина показалась цепь петлюровских солдат. Гонимые пьяными офицерами, пехотинцы короткими перебежками продвигались вперед, к неглубокой впадине, готовясь к атаке. Против петлюровцев Котовский бросил несколько пулеметных тачанок под командой взводного Зибреева, оставленных им в резерве. Тачанки понеслись одна за другой навстречу петлюровцам. Взводный Зибреев и пулеметчик Николай Дубчак первыми развернулись перед самой впадиной и с ходу хлестнули по ней горячим свинцом.

Петлюровцы попятились. Одни из них побежали к вокзалу, другие бросили оружие и сдались в плен.

Город под ураганным огнем просвиринских пушек стонал и вздрагивал. Где-то за вокзалом, в шуме и гвалте истошный голос требовал остановить солдат и повернуть обратно. Звенело разбиваемое стекло, трещали оконные рамы. На рельсовых путях надрывно гудели паровозы, в вагонах метались кони, а на товарной станции среди складских пакгаузов глухо рвались ручные гранаты.

И неожиданно весь этот шум и гам перекрыл взрыв.

К комбригу подбежал Яков Продан, заместитель Просвирина. Смуглое, чистое, всегда румяное лицо красавца Продана было бледно. Заикаясь от волнения, он доложил:

— Разорвало орудие, товарищ комбриг. Есть убитые и раненые. Покалечены и кони. Просвирин тяжело ранен в живот…

Котовский торопливо спешился и грузно побежал к месту катастрофы. На ходу сердито поглядел на приунывших батарейцев:

— Почему не стреляете, растяпы? А ну давай из трех орудий на высокий разрыв!

Кто-то мгновенно скомандовал:

— Номера по местам! Слушай мою команду!

И снова загремела батарея, и снова город задрожал, загудел, словно его била жестокая лихорадка.

Котовский быстрым шагом подошел к Просвирину и опустил голову. Командир батареи лежал на ворохе разостланного сена, часто дышал и слабо шевелил пальцами. Над землей медленно плыли низкие свинцовые облака, из ближних садов тянуло сыростью и запахом прелых листьев.

Вскоре Просвирин приоткрыл глаза и, разглядев Котовского, попытался было поднять голову и что-то вымолвить, но не смог и только слабо шевелил губами, виновато глядя на Котовского.

— Спокойно, старина, — тихо сказал Котовский. — С кем греха не бывает.

Но Просвирин не унимался. Он продолжал шевелить губами и натужно тянулся вперед.

— Товарищ комбриг, — слабым голосом прохрипел наконец Просвирин и тотчас задохнулся. Отдышавшись, заговорил снова: — Товарищ комбриг… Заело ствол… Приказал разрядить… да нарушил устав… Надо было канатом… на пятьдесят шагов… А я велел досыпать гильзу. Погубил орудие…

Котовский еще раз скорбно посмотрел на его страдальческое лицо, наклонился над ним и поцеловал в губы.

Ординарец подвел коня, комбриг разобрал поводья и вскочил в седло.

Батарея тем временем, отстреляв последние снаряды, умолкла. Воцарилась тишина. Город лежал в глубоком оцепенении. Только у тюремного здания гомонили люди. Здесь, у распахнутых настежь ворот, толпа горожан с нетерпением ждала освобождения своих близких, схваченных петлюровской контрразведкой.

Котовцы быстро очистили город от противника, разобрали в нескольких местах железнодорожное полотно, чтобы не упустить на Волочиск захваченные трофеи, выловили укрывшихся петлюровцев и расположились на ночевку в ближних хуторах.

Среди петлюровцев оказались офицеры из контрразведки. От них Котовский узнал, что в Проскурове ночевала бригада есаула Яковлева, которая на рассвете должна была уйти в дальний рейд с заданием «пощипать» тылы Якира.

Теперь же, после захвата города, было очевидно, что Яковлеву будет не до рейда по тылам Якира. В пору самому успеть убраться за Збруч.

Поздно вечером Котовский собрал командиров и комиссаров. Он изложил им свое решение немедля двигаться на Волочиск, назначил время выступления и приказал кормить лошадей.

Бригада делала переходы по пятьдесят-шестьдесят верст в сутки. Где-то позади бригады отступали походные части Петлюры и Перемыкина, теснимые полками Якира. Разрыв между фронтом дивизии и кавбригадой Котовского составлял около ста верст.

На своем пути бригада больше не встречала ни гайдамаков Тютюнника, ни казаков Яковлева. Узнав, что Котовский уже движется на Волочиск, они торопились к переправам на Збруче. Метивший в гетманы «великой соборной Украины» головной атаман Петлюра со своим «правительством» бросил управление войсками и среди всех бежал к Волочиску, чтобы успеть пробраться на территорию Польши.

Котовский торопил бригаду. Каждый час промедления мог повлечь за собой большие потери. Из-под удара бригады могла ускользнуть масса оружия и всякого добра, награбленного желтоблакитниками и белогвардейцами за немногие дни их разгула на Подолыцине.

— Надо спешить, товарищи, — сказал Котовский. — Нельзя упустить награбленное петлюровцами.

На слова Котовского отозвался кто-то из его штабистов:

— Не хочет Петлюра возвращаться с пустыми руками к хозяевам. Знает, что убежище в эмиграции надо оплачивать.

— У финансовых воротил Антанты не убудет, если Петлюра вернется и порожним, — заметил комиссар. — Расходы на этого пустобреха ничтожны по сравнению с расходами на Колчака, Деникина, Врангеля. Но позволить Петлюре утащить эшелоны с награбленным в Польшу мы не имеем права. Наша задача помешать этому.

Котовский молчал, поторапливая Орлика, кивал головой в знак согласия с комиссаром. Потом он мельком поглядел на комиссара, затем на начальника штаба и как бы про себя заметил:

— Хорошо бы сцапать Петлюру. Какой бы шум был. На всю Европу!

Комиссар и начальник штаба оживленно переглянулись.

— А ты мечтатель, Григорий Иванович, — усмехнулся комиссар и навел бинокль на вершину ближнего холма. — Вряд ли этот злодей Петлюра будет дожидаться на Збруче нашего прихода.

Котовский подумал о чем-то, потом вскинул кверху подбородок и глубоко вздохнул:

— Жизнь без мечты — скучнейшее дело, скажу я вам. А о захвате Петлюры мечтает вся наша бригада. Вдумайтесь только и представьте, какую бы радость испытали от поимки Петлюры тысячи и тысячи сирот и вдов, отцы, мужья и братья которых стали жертвами погромов и разбоя, чинимых его подручными…

Комиссар и начальник штаба молча слушали Котовского, ритмично покачиваясь в седлах и задумчиво глядя в даль, заснеженную первой зимней порошей…

Вскоре бригада достигла деревни Фридриховки, откуда хорошо просматривалась широкая и ровная долина, уходившая далеко вниз, до самого Збруча. Первый снег выпал еще ночью, и бурливый Збруч виднелся в белесой дали черной извилистой нитью.

На восточном берегу реки лежал Волочиск, на западном — Подволочиск. Их разделял Збруч, река, ставшая в ту пору по условиям перемирия государственной границей между Польшей и необъятной Республикой Советов.

Котовский остановил коня, поднес к глазам бинокль и стал внимательно просматривать оба городка, а затем берега Збруча. Его внимание привлекла переправа.

В бинокле, как в калейдоскопе, закружилась, завертелась, наваливаясь и обгоняя друг друга, неисчислимая масса петлюровских солдат, десятки орудий и зарядных ящиков, обозных повозок и санитарных двуколок, табуны лошадей, гурты скота, прикрываемые конницей, расположенной уступами по обе стороны дороги.

— Вот они, герои, — кивнул Котовский комиссару и начальнику штаба на переправу. — Оба здесь, и Яковлев и Тютюнник! Не отсюда ли они собираются двинуться в рейд, чтобы пощипать тылы Якира? — И в глазах его вспыхнули веселые искорки.

В это время из-за бугра тихо выплыл петлюровский бронепоезд «Кармелюк» и ударил по бригаде шрапнелью. Командир батареи Продан, не дожидаясь сигнала комбрига, с грохотом промчался со своими пушками по мерзлым кочкам перед самой головой бригадной колонны и развернул батарею неподалеку от дороги. И не успели ездовые ускакать с орудийными передками в ближнюю балку, как Продан взмахнул шапкой и скомандовал:

— По бронепоезду картечью ого-о-нь!!

Оглушительно громыхнули три осиротевшие пушки бригадной батареи, и бронепоезд сразу стал набирать скорость, спеша к Збручу, где виднелась темно-синяя полоска комфортабельных вагонов поезда Петлюры.

Раздался еще залп, и бронепоезд сбавил ход. С третьего залпа один из снарядов угодил в паровоз, и «Кармелюк» стал. Несколько минут горласто бабахала только одна пушка да из узких щелей блиндированных платформ бешено плевались огнем пулеметы. Батарейцы сделали еще несколько залпов, и бронепоезд умолк.

Котовский издали поглядел одобрительно на Продана, на батарейцев, затем поднял кверху большой палец и улыбнулся.

Из-за орудийного щита вынырнул коренастый и дюжий в плечах наводчик Наговечко. Он браво сделал под козырек и прокричал Котовскому:

— Это мы им, гадам, за папашу Просвирина, товарищ комбриг! Как говорится: око за око!

— Молодцы, батарейцы! — громко сказал Котовский и круто повернулся в седле, ища глазами Криворучко.

Но ему не пришлось дать указание командиру полка.

Криворучко уже разворачивал полк фронтом на железнодорожный мост. Котовский кивком головы одобрил действие командира и пустил коня вскачь в сторону первого полка.

Первый полк также развернулся в лаву и с нетерпением ждал сигнала комбрига. Котовский промчался на разгоряченном Орлике к центру лавы и осадил коня.

Комполка Шинкаренко отсалютовал комбригу саблей, и оба они повели эскадроны рысцой в долину Збруча, к переправе. Позади полка набирали скорость развернутые веером пулеметные тачанки, готовые по первому знаку комбрига вырваться вперед и обрушить свой смертоносный огонь на противника.

Криворучко тем временем с одним из эскадронов примчался к бронепоезду. Кавалеристы мигом обыскали его бронированные отсеки, камеры и доложили, что он пуст.

— Как пуст?! — не поверил Криворучко, и его глаза округлились. — А куда ж она девалась, прислуга? Вы мне, хлопцы, того, не заливайте…

— Вот они, товарищ комполка, глядите! — вскричал взводный Симонов и показал рукой в сторону Збруча.

Вдоль насыпи, пригибаясь к земле, бежали друг за другом к железнодорожному мосту десятки петлюровцев в черных кожаных куртках и желтых полушубках.

Это и был гарнизон бронепоезда, носившего имя грозного атамана украинской бедноты, боровшегося всю свою жизнь на Подолии с шляхетским произволом.

Гарнизон бежал сломя голову под защиту польской шляхты — исконных ворогов Устима Кармелюка.

— Шут с ними, с этими панцерниками, — сплюнул Криворучко. — Все одно далеко не уйдут! — И не мешкая помчался с эскадроном вперед, в обход «правительственного» поезда Петлюры.

И вот поезд стоит перед ним, холодный и безмолвный. Из темно-синих вагонов не доносится ни звука, ни шороха. Только покачиваются на ветру и сердито поскрипывают распахнутые настежь тяжелые железные двери.

Криворучко кивнул взводному Симонову на вагоны, и тот с десятком бойцов быстро обыскал их.

— Пусто, товарищ комполка! — прокричал Симонов, соскакивая с подножки последнего вагона. — Как ветром сдуло!

— Утекли, гады, — досадно взмахнул кулаком Криворучко. — На своих двоих по шпалам!

И, стиснув зубы, зло поглядел на брошенные вдоль пути инструменты, которыми польские саперы только что перешивали полотно железной дороги, чтобы переправить поезд Петлюры на свою территорию.

Досадуя и чертыхаясь, Криворучко поднялся с командирами в вагон, сверкавший большими оконными стеклами, и прошел в комфортабельный салон, оказавшийся столовой. Расправив усы, Криворучко воззрился на изысканно сервированный стол, на котором остывал украинский борщ, разлитый в тарелки, на нетронутые закуски и сверкавшие граненой прозрачностью бокалы.

— Здорово, видать, драпали отсюда хозяева! — воскликнул Криворучко, кивая на бокалы. — Не успели, поди, и пригубить, как пришлось подтягивать штаны и улепетывать несолоно хлебавши!

Командиры громко рассмеялись.

Поглядев на брошенные повсюду дорогие шубы и меха, на портфели, туго набитые деловыми бумагами, Криворучко сокрушенно вздохнул:

— Айда отсюда, хлопцы! Раз мы их упустили, так нечего терять время. Все равно им не миновать наших рук.

Криворучко поручил охрану поезда эскадронному политруку и пошел к выходу. За ним последовали командиры.

В эти минуты командиру полка и в голову не приходило, что его слова окажутся пророческими и что ровно через год он снова встретится с прихвостнями Петлюры в заснеженных дебрях Полесья Волыни, где его «министры» станут пленниками котовцев, а самого прыткого петлюровского атамана Тютюнника он загонит в такие трущобы Овруческого уезда, куда и «Макар телят не гонял».

…На переправе была паника. Деревянный мост через Збруч шириной в несколько метров не вмещал потока обезумевших людей. Масса петлюровцев со всех ног вместе с обозами и артиллерией мчалась к спасительной переправе. Люди хватались за повозки, дико кричали, пробивали дорогу прикладами и штыками.

Это была агония потрепанных частей и совершенно свежих резервов четвертой и шестой пехотных дивизий атаманов Тютюнника и Удовиченко. Прибывшие только вчера из Польши резервы должны были двигаться в эшелонах на Проскуров, но стремительный рейд Котовсксго спутал карты желтоблакитников. Эти части попали в общий водоворот отступления и теперь, со всей массой потерявших голову людей, осаждали переправу.

Котовский с первым полком уже подошел к переправе на расстояние менее ружейного выстрела. Вот он взмахнул красной фуражкой, и пулеметные тачанки круто развернулись и хлестнули горячим свинцом по конным сотням Тютюнника и Яковлева. Переправа мгновенно закишела, словно муравейник. Вражеская конница вышла из повиновения, бросила свою пехоту и побежала. С полного хода всадники врезались в гущу людей и стали саблями прокладывать дорогу сквозь людское месиво на западный берег реки. Узкий мост оказался для петлюровцев западней. Он не вмещал бурного потока отступающих, и многие стали бросаться в воду, хватаясь за доски, ящики, и плыли вниз по течению, оглашая берега Збруча воплями и проклятиями.

Криворучко, Шинкаренко, Скутельников, Вальдман, весь взвод Яблочко и многие другие бойцы и командиры обоих полков с грохотом ворвались на мост. Они отсекли части петлюровцев на восточном берегу от их частей на западном берегу, повернулись спиной к перепуганным польским пограничникам и обрушились на петлюровцев градом сабельных ударов.

— A ну геть отсюда! — вопил Криворучко, размахивая клинком. — Кончилась ваша неделя! Очищайте мост и кладите зброю на землю! Кто не подчинится — кончит собачьей смертью!

И Криворучко выразительно показал глазами в поле, где угрожающе маневрировали два пулеметных эскадрона бригады.

Большая толпа петлюровцев оказалась отрезанной от моста и теперь стояла молча, тревожно озираясь вокруг.

Неожиданно рыжий плечистый гайдамак рванулся в задних рядах и бросил через головы передних винтовку на землю.

Примеру гайдамака последовали другие. Все они молча стали бросать на землю оружие и выходить на дорогу строиться.

Вахмистр Митрюк, которому каждодневные хлопоты с пленными осточертели, вдруг горестно взялся рукой за щеку и доложил эскадронному Вальдману, что у него нестерпимо разболелся зуб и что ему надо немедля обратиться к эскадронному фельдшеру.

Вальдман понимающе посмотрел на Митрюка и кивнул в сторону петлюровского обоза:

— Езжай, вахмистр, и подлечись. Заодно посмотри там, каким добром нагружены вон те повозки!

Эскадронного командира и его вахмистра давно уже сверлила мысль, где бы раздобыть сапоги для бойцов эскадрона. Обувь у многих поизносилась, просила каши, а на складе полкового цейхгауза было пусто.

Подъехав к обозу, Митрюк мгновенно забыл о «больном» зубе, привязал коня к оглобле и коршуном набросился на повозки…

Из двери пограничной кордегардии с напускным спокойствием вышел польский офицер. Он подошел к Криворучко, стянул с руки лайковую перчатку и, отдав честь, вежливо заметил:

— Это есть польская территория, пан полковник. Прошу вас оставить мост и перейти на свою сторону.

И офицер показал рукой на полосатый пограничный столб, украшенный белым орлом, увенчанным короной.

Криворучко тоскливо посмотрел через голову офицера вслед убегающим петлюровцам и зло отрезал:

— Грамотный, разбираюсь! Только мне сейчас не до вашей территории. У нас мир с вами, а вы бросили против нас эту петлюровскую требуху и теперь спасаете! Нечестно поводитесь, панове! За такое дело бьют по морде!

Офицер, не сказав ни слова, пошел в кордегардию.

— Поехали отсюда, братва! — воскликнул Криворучко и, широко расставив руки, стал оттеснять бойцов на свою сторону. — Давайте не будем волновать варшавскую барыню, она и так напугана, — приговаривал он, напирая на людей и ехидно поглядывая на уходившего офицера.

Котовцы неохотно покидали мост. Ведь на той стороне, совсем близко от них, драпали по дороге на Подволочиск сотни петлюровцев. А когда переправа была наконец очищена, Криворучко приказал взводному Яблочко поставить на своей стороне часовых с ручными пулеметами.

— Смотреть мне за границей в оба, — наказывал Криворучко часовым. — Чтоб и мышь не проскользнула.

Котовский в эти минуты осматривал захваченные эшелоны. Сотни вагонов, запорошенных снегом, стояли в несколько рядов. Комбриг знал уже, что Петлюра успел улизнуть. Со стороны казалось, что он примирился с этим досадным фактом, но это было не так.

С грохотом откатывая тяжелые двери пульманов, Котовский по-хозяйски оценивал выложенные пирамиды муки и сахара, с удовлетворением глядел на горы пшеницы, овса, ячменя, насыпанные навалом, и что-то прикидывал в уме. Постепенно складки на его строгом лице разглаживались, а глаза добрели.

— Солидные трофеи достались нам, товарищ комбриг, — сказал кто-то из командиров.

— Вырвали из разбойничьих лап свое кровное, — сказал Котовский, занося ногу в стремя. — Но если бы мы вздумали воевать по уставу, все это добро было бы там, — махнул он рукой в сторону границы. И, вскочив в седло, пустил Орлика резвым аллюром в сторону Волочиска.

Сгущались сумерки. Котовцы располагались вдоль Збруча и долго еще наблюдали за концом желтоблакитников. По ту сторону реки польские солдаты бесцеремонно разоружали петлюровцев. Они стаскивали всадников с лошадей, отбирали полушубки, винтовки, шашки и бросали на землю. Польские обозники проворно грузили оружие и снаряжение на высокие повозки и увозили по дороге на Подволочиск.

Котовцы на восточном берегу подсчитывали трофеи. Здесь, у Волочиска, не считая эшелонов с продовольствием и военным снаряжением, было захвачено четырнадцать орудий, свыше ста двадцати пулеметов, два бронепоезда, «правительственный» поезд Петлюры с казной и архивами, сотни обозных повозок, нагруженных всяким добром, и свыше тысячи пленных.

Подмораживало. Котовцы зажгли вдоль Збруча костры и принялись кипятить чай, поджаривать на шомполах куски хлеба и ломтики трофейной баранины.

С берега говорливой реки тянуло жареным мясом, как из заправского духана.

На мосту, охраняемом бойцами из взвода Яблочко, тоже весело потрескивал костер. Кучка польских жолнеров и красноармейцев, протягивая руки к огню, угощали друг друга куревом, вели беседу.

— Что ж это вы науськали против нас Петлюру? — с упреком спросил польского солдата Игнатий Гудз. — Замирились с нами, а сами пошли на подлость?

Жолнер улыбнулся, хотел что-то сказать, но в это время скрипнула дверь кордегардии и на крыльцо вышел дюжий капрал. Он подозрительно поглядел на жолнеров и подошел к костру.

— Цо за розмо́вы ту́тай? — сердито спросил капрал и строго посмотрел на жолнеров. — Ходзь на мейсце, пся крев! Як тши́маш машингвер?! — напустился на одного из жолнеров с зажатым под мышкой ручным пулеметом.

Жолнеры отошли от костра, стали по обе стороны моста и застыли как манекены. Капрал прошелся взад-вперед по мосту и, не глядя на котовцев, повернул в кордегардию.

— В-во шкура какая, — сказал Гудз, закипая гневом, и сочувственно поглядел на польских солдат. — Дисциплинка у вас того, как при царе Николае. Небось еще по зубам получаете?

Солдаты молчали. Только один из них буркнул что-то невнятное, перекинул с руки на руку французский ручной пулемет и застучал английскими бутсами по мерзлой земле, согревая ноги.

Вдруг из кордегардии вышли два офицера. Они, видимо, давно наблюдали из окон караульного помещения за движением котовцев на берегу Збруча. Один из них подошел к Семенюку и спросил на чистом русском языке, как можно повидать Котовского. О просьбе офицера Семенюк доложил эскадронному Вальдману. Через минуту-другую эскадронный командир вынырнул из гущи трофейных повозок на дребезжащем шарабане и бойко подкатил к мосту.

— Кому надо к Котовскому? — спросил Вальдман, разыгрывая из себя незадачливого ездового. — Прошу садиться, панове!

Офицеры подошли к таратайке, внимательно поглядели на озаренного пламенем костра гиганта ездового, на его рыжеватую бороду, на высокую черную шапку с красным верхом, зеленую венгерку, саблю, маузер и, пожав плечами, робко полезли в кузов.

— Н-но, зале-етные!! — вскричал Вальдман простуженным басом и словно заправский лихач пустил рысаков вскачь. Бог весть где подобранная вахмистром Митрюком бричка запрыгала, затарахтела и понеслась в сторону Волочиска.

Котовский со штабом и командирами полков ужинал в доме бежавшего богатея.

Оставленные в доме экономка и прислуга сновали из кухни в столовую и подавали жаркое, приготовленное из свежего барашка. Проголодавшиеся командиры с удовольствием ели жаркое, запивая медовухой, добытой в подвале хозяйского дома.

Котовский радушно встретил польских офицеров и пригласил к столу. Когда офицеры уселись, показал место возле себя и Вальдману.

— Садись, эскадронный, — сделал комбриг широкий приглашающий жест рукой. — В ногах, говорят, правды нет.

Вальдман снял шапку, положил на конек высокого буфета, разгладил усы и присел возле комбрига.

Офицеры с любопытством глядели в сторону Вальдмана и посмеивались.

Один из офицеров, говоривший по-русски, деликатно пояснил:

— Коллега мой удивлен. Считал, что нас вез сюда ездовой, оказалось ротмистр.

— Дело нехитрое, — улыбнулся Котовский, — можно и ошибиться. У нас погон не носят, а от солдата до командира дистанция невелика. Было б только желание да голова на плечах.

Возникший вначале ледок официальности быстро растаял, и между котовцами и офицерами завязалась непринужденная беседа. Офицеры рассказали, что за действиями конницы Котовского всю неделю внимательно следили видные чины из генеральных штабов европейских держав, утверждали, что тактика Котовского опрокидывает на обе лопатки все уставные понятия о действиях кавалерии в современной войне. Особенно расточали похвалу смелому маневру Котовского на Проскуров и Волочиск, пророчили завидное будущее его опыту вождения конницы.

Офицер с кавалерийскими выпушками на воротнике отлично сшитого мундира все время молчал, о чем-то думая. Потом наклонился к уху своего напарника и что-то зашептал.

— Извините, — сказал офицер, — мой коллега в недоумении. Считает, что одной бригады Котовского недостаточно для того, чтобы парализовать у Волочиска действия конницы Тютюнника, Яковлева и нескольких полков пехоты.

Эскадронный Вальдман вздрогнул, откинулся на спинку стула:

— А кто сказал, что у Котовского бригада? Под Львовом да, была бригада, а сейчас совсем другой табак!

Котовский насторожился и пристально поглядел на Вальдмана: что еще за версию придумал его эскадронный?

Офицер-кавалерист тем временем снова нагнулся к уху своего напарника, и оба согласно закивали головами.

— Коллега мой любопытствует, — пыхнул папиросным дымком офицер, сколько же надо было иметь сабель в бою, чтобы сломить сопротивление Тютюнника и Яковлева?

Котовский усмехнулся, лукаво поглядел на Вальдмана: выкручивайся, мол, теперь, доказывай, что означает твой «совсем другой табак».

Но Вальдман не привык лазить за словом в карман.

— Дело не в количестве сабель, — сказал наставительно Вальдман. — Загвоздка в том, что петлюровскому коню давно место на живодерне, а господа хорошие опять сделали ставку на эту зловонную падаль!

И, опустив голову, эскадронный старательно заковырял вилкой в тарелке.

Котовский и командиры рассмеялись. Офицеры, проглотив пилюлю, переглянулись и смущенно пожали плечами. Потом враз поднялись со стульев, вежливо поблагодарили Котовского за гостеприимство и пошли в переднюю одеваться. За ними следом, взяв с буфета шапку, пошел Вальдман.

Пока офицеры одевались, к Котовскому подошел Криворучко и горячо зашептал:

— А чего ж не сказать: правду, якимы сылами мы потрощилы ребра Петлюре? Нехай эти фендрики знают, чего стоить один котовец.

В этот день в строю у Котовского было около пятисот сабель. У Тютюнника и Яковлева их было свыше тысячи и вдвое больше пехоты.

— Перед кем метать бисер, командир? — усмехнулся Котовский. — Все равно им не понять природу наших успехов.

Когда офицеры откланялись и в сопровождении Валъдмана покинули штаб, к Котовскому подошел начальник штаба бригады.

— Совершенно согласен, Григорий Иванович, — сказал начштаббриг. — Пусть паны думают, что Петлюру под Волочиском разгромила не бригада Котовского, а нечто большее.

— Точно, товарищ комбриг, — с жаром воскликнул Шинкаренко. — Пусть себе дурни думкою богатеют!

Вскоре покинули штаб командиры полков, военкомы и адъютанты. Остальные разбрелись по комнатам просторного дома и, не раздеваясь, улеглись спать.

Бодрствовали только Котовский, комиссар, начальник штаба, да клевал носом на широком диване коновод комбрига Ваня Черныш.

Котовский некоторое время ходил из конца в конец столовой и что-то обдумывал. Потом взял со стола графин, наполненный водой, пошел на кухню и полил из него на голову. Вернувшись, неторопливо стал вытирать лицо, подбородок, шею. Затем, застегнув ворот гимнастерки и поправив тугой ремень вокруг талии, посмотрел на комиссара и начальника штаба.

— Ночь на исходе, друзья, — сказал Котовский, взглянув на наручные часы. — Давайте приступим.

Пройдя в кабинет хозяина дома, они расположились там за большим старомодным столом и с головой ушли в работу, составляя донесения Якиру о разгроме на Збруче.

Командир корпуса вставал рано, почти каждый раз опережая сигнал будильника минут на пять, а то и больше. Комкор уже на ногах, стоит в трусах и тапочках перед высоким трюмо, выполняет одно за другим гимнастические упражнения по излюбленной им системе доктора Анохина, а будильник, словно спохватившись, неожиданно срывается на нервический трезвон, будто бы возмущаясь, что хозяин опередил его.

По сигналу будильника в передней комнате скромного особняка, отведенного комкору под жилье в одном из тихих переулков Умани, вскочили с постелей вестовой и коновод комкора и так же, как он, начали утреннюю зарядку с ходьбы на месте, усердно топая ногами, шумно вдыхая и выдыхая воздух.

Закончив комплекс гимнастических упражнений, вестовой и коновод энергично растерлись до пояса мокрыми полотенцами, затем проворно оделись, обулись и затихли, ожидая приказаний комкора. Но комкор не торопится. Стоя то перед трюмо, то перед настежь распахнутым окном, он обстоятельно и сосредоточенно делает одно за другим волевые сокращения мышц, сочетая каждое упражнение с ритмичным, глубоким дыханием. Мышцы его то вздуваются, то расслабляются, а глаза устремлены на озаренное ранним солнцем летнее небо с таким видом, словно готов взлететь ввысь и парить там, как огромная птица, влюбленная в жизнь, в необозримые просторы вселенной.

Завершив упражнения, комкор упругой, бодрой походкой пошел в дальний угол двора и там под струями душевого распылителя долго и энергично массировал своими широкими ладонями мышцы, шумно расплескивая воду.

После водной процедуры комкор быстро оделся, выпил стакан простокваши, затем легко вскочил в седло и неторопливо загарцевал по сонным еще улицам Умани за город, где целый час на разных аллюрах разминал и тренировал своего любимого Орлика.

В восемь утра комкор возвратился, позавтракал, наскоро просмотрел свежие газеты, а в девять уже пришел в штаб, где его ожидали с докладами начальник штаба Гуков, его помощники и начальники служб.

Ответив кивком головы на приветствия своих подчиненных и пригласив всех садиться, комкор неторопливо опустился Б кресло, достал из полевого планшета толстый карандаш и поглядел на начальника штаба:

— Как идут заготовки сена?

Начальник штаба достал из папки и положил на стол испещренную цифрами сводку о заготовках кормов для конского поголовья корпуса.

Молча пробежав глазами сводку, комкор удовлетворенно кивнул головой.

— А как с выпечкой хлеба? — спросил Котовский после небольшой паузы.

Начальник штаба встал, слегка щелкнул шпорами и, положив на стол сводку о хлебопечении, снова сел.

Ознакомившись с цифрами, комкор озабоченно потрогал себя за кончик носа и опять поглядел на начальника штаба:

— Жалобы на качество хлеба поступают?

— Нет, Григорий Иванович, пока не жалуются.

— Хорошо, — раздумчиво промолвил Котовский. — Однако полностью доверяться донесениям нельзя. Надо обязать политаппарат всех звеньев корпуса систематически проверять качество выпекаемого хлеба. Плохо выпеченный хлеб — источник недомогания бойца, причина плохого настроения.

Начальник штаба тем временем положил на стол сводку обеспечения корпуса ковочными материалами.

Внимательно прочитав сводку, Котовский сухо промолвил:

— Мне известно, что в полковых цейхгаузах накопился чудовищный запас подков для лошадей, артиллерийских упряжек, а ходовых подков, нужных для ковки строевого коня, по-прежнему не хватает. Почему в сводках об этом умалчивается?

К столу шагнул низкорослый и крутой в плечах начальник снабжения корпуса Верховский.

— Наши приемщики в Харькове, — зачастил начснабкор с хрипотцой в голосе, — вынуждены пасовать перед интендантами округа, которые буквально навязывают артиллерийские подковы. Не возьмешь нагрузку — недополучишь нужных подков, а заодно и ухналей.

Котовский вспыхнул, откинулся на спинку — кресла, крепко сжал подлокотники и, оглядев присутствующих, уставился на Верховского.

— И вы терпите такое безобразие? Уму непостижимо! Да я бы на вашем месте лично выехал в округ и поднял бы там такую бучу… — Досадно вздохнув, скосил глаза на начальника штаба. — Сегодня же подготовьте протест за моей подписью на имя начальника снабжения округа. Нельзя мириться с косностью и нецелесообразностью, какими позволяют себе манипулировать окружные интенданты. В корпусе у нас всего-навсего два артиллерийских дивизиона, — щелкнул костяшкой пальца по сводке, — а подков накоплено на две артиллерийские бригады, если не больше.

И Котовский заерзал в кресле, весьма выразительно пошевелил губами.

Отпустив начснабкора, Котовский занялся вопросами демобилизации красноармейцев и командиров старших возрастов.

В те трудные, горячие дни, когда многонациональная Советская Республика все свои силы отдавала делу ликвидации разрухи и восстановления огромного хозяйства страны, в частях корпуса шла демобилизация. Многие из демобилизуемых были уроженцами Бессарабии, родина которых еще в начале 1918 года оказалась под властью королевской Румынии.

Котовский тяжело переживал сложное положение своих земляков-бессарабцев и упорно добивался перед правительством Украины решения о передаче корпусу крупного имения бывшего помещика в селе Ободовке, неподалеку от Бершади, для создания в нем сельскохозяйственной коммуны котовцев. Идея Котовского разрешить таким образом вопрос о предоставлении демобилизуемым бессарабцам пристанища, работы и средств к существованию пришлась по душе будущим коммунарам.

Они давно были готовы к отъезду в Ободовку и с нетерпением ждали решения в верхах.

Котовский достал из полевого планшета бумагу и передал начальнику штаба.

— Прошу вызвать по этому списку в штаб корпуса ветеранов гражданской войны — заслуженных бойцов и командиров, уроженцев Бессарабии. У них положение более чем трагическое. У одних семьи остались за Днестром, у других живут на Левобережье. — Подумав немного, продолжал, делая пометки в записной книжке. — Командующий округом вчера сообщил мне, что на днях Совнарком Украины утвердит решение о передаче нам имения графа Сабанского в Ободовке. Таким образом, не за горами день, когда бессарабцы будут наконец устроены. Уверен, что коммуна принесет пользу и коммунарам, и делу популяризации преимущества коллективного труда перед трудом единоличника.

Котовский встал, прошелся из конца в конец кабинета и снова сел.

— Надо предупредить Левицкого и Гажалова, будущих организаторов коммуны, чтобы были наютове.

Нелегкое дело поручается им, — продолжал комкор, постукивая пальцем по крышке стола. — Создать среди моря единоличных крестьянских хозяйств островок невиданного доселе коллективного землепользования, воспитать в каждом коммунаре новое отношение к труду, к коллективу, к бескорыстному и справедливому распределению продуктов его труда — дело совершенно необычное и, конечно же, очень трудное…

Котовский встал, подошел к распахнутому окну и, глядя на безоблачное небо, на голубей, беспокойно вертевшихся на крыше соседнего дома, о чем-то задумался.

Командир корпуса высоко ценил деловые качества и способности Виктора Левицкого и Николая Гажалова в решении хозяйственных задач. Эти бывалые воины и неутомимые помощники Котовского после гражданской войны, в дни широко развернутого строительства Красной Армии, оказали корпусу неоценимую услугу. Это они по заданию комкора взяли на себя основные тяготы по организации корпусного военно-потребительского общества, закупили разноцветное мундирное сукно, в короткий срок обеспечили пошив и одели все части корпуса в красные галифе и светло-серые гимнастерки, пошили отличные красные и синие фуражки с желтыми и белыми околышами, придав таким образом всей кавалерии Котовского нарядный вид, вызвавший всеобщее восхищение рабочих и крестьян Правобережной Украины в дни первых военных маневров Красной Армии на территории Украинского военного округа.

И снова они, в способностях которых Котовский не ошибся, обеспечили приобретение строительных материалов, завершили с помощью бойцов и командиров капитальный ремонт крепко обветшалых за годы гражданской войны казарм и конюшен на Лысой горе, в Бердичеве. Там же, в Бердичеве, они организовали производство железных кроватей, деревянных столов, прикроватных тумбочек, табуреток и других изделий для оборудования красноармейских общежитий, жилищ комсостава, красных уголков, полковых клубов, медицинских пунктов, дивизионного госпиталя…

Выйдя из раздумья, Котовский, продолжая глядеть в окно, убежденно промолвил:

— Жаль, конечно, расставаться с такими энергичными и способными организаторами, как Левицкий и Гажалов. Их бы сейчас перебросить в Тульчин, где ремонт казарм для 9-й Крымской дивизии затягивается. Однако задача создания коммуны в Ободовке — дело более серьезное, чем все то, что ими уже сделано. — Котовский отошел от окна и затеплившимися глазами поглядел на штабистов. — Уверен, если корпус окажет коммуне реальную помощь, коммунары оправдают возлагаемые на них задачи и надежды. Коммуна будет создана, будет жить, и развиваться, и непременно станет притягательной силой для многих хлеборобов-единоличников Правобережной Украины.

Штабисты переглянулись, одобрительно зашептались, понимающе закивали головами.

В эти минуты Котовскому и не думалось, что пройдет всего лишь несколько лет, как успехи Бессарабской коммуны в Ободовке намного превзойдут его мечты и ожидания. Она добьется неслыханных успехов, станет эталоном для организации многих коммун на обширной территории Страны Советов, что молва о ней перешагнет границы континентов и станет доказательством несравненного преимущества советского строя перед строем и образом жизни землепашца любой капиталистической страны.

Котовский снова прошелся по кабинету и остановился перед начальником штаба.

— Сообщите Левицкому и Гажалову о готовящемся решении Совнаркома Украины. Подчеркните, что им надо быть наготове, и пусть в ближайшие дни представят мне свои предложения.

Черкнув в блокноте еще несколько слов, начальник штаба положил на стол одну за другой сводки о ходе в частях корпуса строевой подготовки, о результатах стрельб по дальним мишеням, о выездке лошадей, обучения молодых воинов искусству верховой езды, рубки лозы и преодоления препятствий, а поверх всего положил и прижал рукой сводку о ходе физической подготовки личного состава корпуса.

Подойдя к столу, комкор снова сел в кресло, отодвинул все бумаги в сторону, поручив изучение их начальнику штаба, а сам углубился в сводку о ходе физической подготовки.

— Опять отличается эскадрон связи, — досадно вздохнул Котовский и с укоризной в глазах поглядел на корпусного инспектора физкультуры Кушакова. — Опять комэск связи не сводит концы с концами, чтобы довести занятия в эскадроне по физкультуре до совершенства.

— Трудный он человек, товарищ комкор, — пожал плечами Кушаков и вытянул руки по швам. — Я ему о пользе физкультуры, а он мне о важности гибкой связи штаба корпуса с его частями и подразделениями.

Глядя на Кушакова, Котовский резко сказал:

— Передайте ему, что я запрещаю мешать божий дар с яичницей. И связь и физкультура важны в равной степени, и ни о каком делячестве в этом вопросе не может быть речи.

— Я ему так и толкую, товарищ комкор, — переступил с ноги на ногу Кушаков, — а он знай свое: «Связь превыше всего» — и прочие несуразности, Котовский досадно покрутил головой и кивнул начальнику штаба:

— Подготовьте приказ о несерьезном отношении командира эскадрона связи к делу физической подготовки эскадрона. Вмажьте ему что причитается и прикажите немедленно, со всей решительностью наверстать упущенное и поднять на должную высоту физическое воспитание связистов.

Начальник штаба снова внес пометки в свой блокнот.

В это время к крыльцу штаба подъехал на рослом, неспокойном коне военком корпуса Ястребов. Единым духом преодолев несколько ступенек, военком деловито прозвенел шпорами по гулкому коридору и вошел в кабинет комкора.

— Извини меня, Григорий Иванович, — начал Ястребов, протягивая руку комкору. — Побывал сегодня с утра у батарейцев и в артшколе, потом задержался в корпусной школе младшего комсостава. Должен сказать, что во всех подразделениях порядок, повсюду идет учеба, и боевая и политическая. Следует отметить успехи младших командиров в политической учебе: на все вопросы отвечают бойко, правильно, не задумываясь.

Особенно понравились выступления курсантов на плацу, на котором были продемонстрированы гимнастические упражнения всем составом школы младших командиров.

Надо признать, Григорий Иванович, что курсанты во всем преуспевают. Одним словом, молодцы!

— Твои добрые вести кстати, — сказал Котовский, показав рукой на стул. — Садись и слушай, о чем мы здесь толкуем.

И комкор вкратце рассказал Ястребову о неудовлетворительном состоянии физической подготовки в корпусном эскадроне связи, о том, что дал указание подготовить приказ о наложении взыскания на командира эскадрона.

— Правильное решение, — согласился Ястребов. — Только, думается мне, в первой части приказа надо сперва отметить успехи у батарейцев и курсантов, а потом уже недостатки у связистов.

— Разумеется, — пробасил Котовский и снова кивнул начальнику штаба, чтобы отметил у себя в блокноте.

Состояние физической подготовки бойцов и командиров в корпусе давно не удовлетворяло Котовского.

Как страстный спортсмен, испытавший на себе благотворное влияние силовых видов спорта, Котовский считал недостаточным одной физической зарядки, установленной в частях Красной Армии. Он давно вынашивал план сочетания физической зарядки со всеми видами спорта, а также считал обязательным заниматься еще и гимнастикой по системе доктора Анохина, воспитывающей в человеке силовые, волевые и душевные качества.

«Если бы не было гимнастики, давно не было бы Котовского, — не раз говаривал комкор, выступая перед красноармейцами или командирами. — Только гимнастика и только по методу доктора Анохина, именно эта, а не другая, волевая и силовая, не требующая никаких снарядов, спасла мне жизнь на каторжных работах в рудниках Горного Зерентуя. Только эта система упражнений, при изнурительном труде и мизерном питании, дала мне силы вырваться на волю, преодолеть тысячи верст по дикой тайге Сибири, пересечь Урал и тайно пробраться на родину, в далекую Бессарабию».

Влияние Котовского на сознание командиров было огромным. Внушая им важность таких факторов, как доверие своим подчиненным и уважение их личности, он требовал от командиров самодисциплинированности, выдержки, трезвости и умения высоко нести честь, достоинство и звание красного командира. «Хочешь командовать, руководить, воспитывать, — напоминал Котовский, — научись сперва командовать и управлять собой, своими чувствами. Командир-формалист, который придерживается во всем только уставных правил, не может быть другом и наставником своих подчиненных, а тем более, как говорится, «отцом-командиром»…»

Настенные часы в кабинете комкора пробили одиннадцать утра. По намеченному распорядку на этот день комкор должен был заняться проверкой состояния боевой подготовки в саперном эскадроне. Однако давно поставленная перед собой задача дать новый толчок делу физического воспитания советского воина, особенно воина-кавалериста, на этот раз была воспринята им более остро, чем прежде, и он решил приступить к выполнению задуманного без промедления.

Сделав запись в блокноте о переносе проверки у саперов на следующий день и отпустив штабистов и начальников служб, Котовский остался в кабинете с Гуковым, Ястребовым и Кушаковым. Он поглядел на ближайших своих сотрудников глазами заговорщика и неторопливо, словно взвешивая каждое слово, высказал ряд соображений о назревшей необходимости широкого развития физической культуры в частях корпуса, включая все виды силового спорта.

— Оболваненному буржуазной идеологией и забитому муштрой солдату любой капиталистической страны, — говорил Котовский, — мы должны противопоставить воина нового типа, советского воина, особенно конника, закаленного телом и духом, хорошо знающего, кто его враг и кто друг. Занятия одной лишь физической зарядкой приведут к застою и не дадут желаемых результатов. Физкультура и спорт должны быть тесно связаны и представлять гармоничную, целесообразную и последовательную физическую культуру широкого размаха, осуществляемую волевыми усилиями каждого бойца и командира…

Котовский снова, в который раз уже, встал с кресла, прошелся из конца в конец кабинета, затем остановился перед окном, за которым давно уже шла размеренная жизнь тихой Умани. Откуда-то доносился неторопливый перестук колес таратайки извозчика, где-то в соседнем дворе квохтали куры, и острый запах душистого борща струился в окно, дразня обоняние.

— Мирно, тихо, — констатировал вслух Котовский, разглядывая внутренность двора. — А с каким трудом и лишениями было завоевано это достояние! Наша задача — сохранить мир как можно дольше. Надо не покладая рук работать и работать, чтобы достойно и во всеоружии дать отпор любой неожиданности.

— Ты опять о войне, Григорий Иванович, — сказал Ястребов.

— Нет, — ответил Котовский, — я только о преимуществах мира перед войной, не больше.

И, широко распахнув руки, комкор глубоко втянул в себя большой заряд еще прохладного летнего воздуха, задержал его в недрах своей богатырской груди, затем шумно выдохнул и, подойдя к столу, снова сел в кресло.

— В коннице значение физической культуры и спорта должно быть неизмеримо выше, чем, скажем, в пехоте, — продолжал Котовский. — В данном случае объектом физического воспитания, кроме человека, является конь. Таким образом, чтобы человек и конь в равной степени представляли собою то, что мы называем всадником, надо обоих тренировать неустанно и всесторонне, в самом широком спортивном смысле. Только всадник спортсмен, стрелок, джигит, уверенный в себе и в правоте дела, за которое ему предстоит сражаться, — может быть надежным защитником завоеваний нашей революции.

Высказав еще ряд конструктивных и реальных положений в пользу физического воспитания и закалки бойца-кавалериста, Котовский предложил установленную в частях корпуса физподготовку проводить в дальнейшем в сочетании со всеми видами гимнастического и легкоатлетического массового спорта, а также установить усиленную подготовку коня, приближенную к условиям боевой службы в поле, а не на плацу и манеже.

— Спорт — это венец физической культуры, — заключил Котовский. — Спорт — это та основа, от прочности которой будет зависеть крепость боевой мощи всей Красной Армии и особенно ее авангарда — красной кавалерии.

Ястребов, Гуков, Кушаков слушали Котовского с большим вниманием, явно восхищаясь его незаурядной эрудицией в деле физического и спортивного воспитания бойцов и командиров.

Комиссар корпуса вынул портсигар, закурил от карманной зажигалки папиросу и, попыхивая душистым дымком, поглядел на Котовского влюбленными глазами.

— Значит, ты решил в корне изменить в нашем корпусе установленный в Красной Армии метод физического воспитания? Одобряю, Григорий Иванович! Твои предложения больше чем целесообразны. Они новы и рациональны. Я целиком разделяю их и голосую обеими руками за развитие физкультуры и спорта в частях корпуса в самом широком масштабе.

— А зачем голосовать? — пожал плечами Котовский. — Возьмем быка за рога и… на обе лопатки. Приказным порядком введем в частях массовые, коллективные, групповые занятия всеми видами спорта; упраздним скаковые конюшни и жокейские скачки; скаковых лошадей в виде поощрения передадим лучшим командирам-наездникам; создадим в полках конноспортивные кружки, усилим занятия по конному спорту и владению холодным оружием; словом, добьемся создания такой конницы, чтобы душа пела, а тело играло, чтобы другие конные корпуса равнялись на нас, а гидра мировой контрреволюции чтобы даже не смела помышлять о войне и захватнических планах…

— Хороший ты пропагандист, Григорий Иванович! — воскликнул Ястребов, когда Котовский умолк. — Слушая тебя, аж дух захватывает!

— На то в здоровом теле и здоровый дух, — отшутился Котовский. — Нельзя же застаиваться на одной физзарядке.

Предложение комкора было обсуждено во всех деталях и единодушно одобрено.

— Теперь дело за приказом, — кивнул Ястребов начальнику штаба. — Каждый из нас сформулирует свои предложения и представит тебе для обобщения. Поглядев на Котовского, улыбнулся. — Правильно я толкую, Григорий Иванович?

— Безусловно, — кивнул комкор, откидываясь на спинку кресла. — Только на этот раз забота о составлении проекта приказа не отнимет у вас ни усилий, ни времени. Проект приказа выношен мною, продуман и вчерне сформулирован давно, однако любые дополнения к нему будут только полезны.

Так было заложено в этот день начало новой вехи в деле физического и спортивного воспитания в соединениях и частях кавалерийского корпуса Котовского.

Назначив день и время для окончательного оформления приказа, комкор в сопровождении Ястребова, Гукова и Кушакова вышел на крыльцо штаба.

Со ступенек торопливо поднялись два крестьянина в выгоревшей, запыленной одежде. Сняв с головы видавшие виды брыли[26], они уважительно поклонились красным командирам и попросили извинения, что отнимают у них время.

— Чем могу быть полезным? — улыбнулся Котовский хлеборобам.

— Нам треба повидать самого Котовского, Григория Ивановича, — зачастил хлебороб с обвислыми, седеющими усами.

— Я Котовский, — приосанился комкор и прищурил глаза на хлеборобов. Говорите, зачем пожаловали?

Хлеборобы переглянулись и облегченно вздохнули, словно сбросили с плеч непосильную ношу.

— Мы пришли к вам издалека, — засопел седоусый, торопливо доставая из-за пазухи полотняной сорочки вчетверо сложенную бумагу. — Сход нашего села поручил просить у вас продать нам с торгов по сходной цене хотя бы десяток забракованных лошаденок, если можно. Сейчас самая пора косить да копнить сено, — протянул Котовскому «прошение», — а нашим шпакам[27] не под силу от зари до зари таскать жнейки по луговинам. Иной раз…

Седоусого хлебороба перебил его напарник — взлохмаченный бородач с сучковатой палкой в жилистых руках:

— Наши шпаки работают только по холодку, а припечет солнце — и стоп машина. Слабосильны наши мышастые коняшки, беда с ними в страдную пору. — И бородач сокрушенно покрутил головой.

— А кто вас надоумил обратиться к нам за помощью? — спросил Котовский седоусого.

— Земля слухом полнится, — расплылся в улыбке хлебороб. — В одном из сел нашей волости еще в марте мужики пригнали небольшой табунок из Тульчина[28].

Добрые кони достались тем мужикам, что в пахоте, что в извозе.

Прочитав «прошение» хлеборобов из дальнего села Винничины, Котовский и Ястребов понимающе переглянулись.

— Добро, — сказал Котовский. — Торги будут завтра. Приходите с утра к командиру наших артиллеристов, и он поможет вам. — Котовский достал из кармана гимнастерки блокнот, черкнул несколько слов, вырвал листок и передал седоусому. — Там, у батарейцев, и переночуете и подкрепитесь.

И, пожав руки «ходокам», Котовский, откозыряв Ястребову, Гукову и Кушакову, зашагал по теневой стороне улицы к своему дому.

Два извечных хлебороба, два ветерана русско-японской войны и первого мирового побоища, словно завороженные, долго глядели вслед комкору и диву давались, что их сложная и маловероятная миссия закончилась вдруг легко и просто.

— Большой души человек, — сказал седоусый, когда комкор завернул за угол дальнего дома.

— На то он и Котовский, — заключил бородач. — Недаром про него добрые песни сложены.

Переступив порог калитки, Котовский остановился.

У крыльца дома, на длинной скамейке, сидел в парадной форме взводный Василаки — давний соратник Котовского. Завидев комкора, Василаки порывисто встал, шагнул ему навстречу, и они дружески обнялись.

— Здравствуй, кунак, здравствуй, приетен, давненько мы с тобой не виделись, — молвил Котовский, отпуская из объятий земляка-бессарабца. — Зачем пожаловал, рассказывай?

— Приехал к вам с разрешения командира полка, а зачем — сами понимаете, Григорий Иванович, — смущенно ответил Василаки, теребя в пальцах кожаный темляк на эфесе сабли.

Котовский сел на скамью, жестом руки пригласил сесть Василаки.

— Как здоровье, настроение? — вопрошал Котовский, разглядывая Василаки. — Что там у вас, в Бердичеве, какие новости?

Василаки опустил голову, глубоко вздохнул:

— Болит душа у бессарабцев, Григорий Иванович. Соберутся наши молдаване и хотинцы после вечерней поверки на бережку бердичевской Гнилопятки, поговорят, повздыхают, глядя на другой берег, словно за Днестр, померещутся каждому свои близкие и родные, и опять все разойдутся по казармам. — Поразмыслив, поглядел на Котовского вопрошающе. — А что слышно, Григорий Иванович, насчет разрешения организовать нашу коммуну в Ободовке? Засохло это дело, что ли?

Котовский по-отечески положил свою широкую ладонь на плечо Василаки.

— А ты легок на помине, приетен, приехал в самую пору. Решение правительства о передаче нам имения в Ободовке будет на днях подписано. Спасибо товарищу Фрунзе. Это его заботами продвинут вопрос о создании на угодьях графа Сабанского нашей бессарабской коммуны.

Морщинки на лице Василаки разгладились, глаза оживились.

— Спасибо товарищу Фрунзе. Значит, болеет человек душой за судьбу бессарабцев.

— Все болеют, друг мой, — задумчиво сказал Котовский. — И партия, и правительство, и все честные люди нашей страны болеют за судьбу красных бойцов, утративших родину. А вопрос о коммуне решен окончательно, теперь дело за нами.

И Котовский обстоятельно рассказал Василаки о том, как будет проведена демобилизация бессарабцев и организован их отъезд в Ободовку.

— Дадим вам по долгосрочному кредиту, — продолжал Котовский, загибая пальцы, — и деньги, и тягло, выделим повозки и упряжь, обеспечим на дорогу фуражом, продуктами, словом, в обиду не дадим, поможем всем, что будет в наших силах, только бы дать вам возможность на первых порах надежно осесть на земле и по-настоящему взяться за новое, большое и важное дело…

Василаки слушал, удовлетворенно покачивая головой, и внимательно разглядывал такие знакомые и дорогие ему черты мужественного лица прославленного земляка и военачальника, на которого всю гражданскую войну котовцы-бессарабцы уповали как на человека, кто мог и страстно желал освободить их родину от засилья оголтелой военщины и жадных, мстительных бояр королевской Румынии.

— Неужто навсегда зажился на нашей земле румынский боярин? — сказал Василаки глухим голосом и, подняв потемневшие глаза на небо, глубоко вздохнул. — Неужто не изгоним всю эту нечисть с земли нашей дорогой Бессарабии?

Котовский тоже вздохнул, задумался, потом снова положил руку на плечо Василаки и убежденно промолвил:

— Черная неправда так же, как и подколодная гадина, живет недолго. Пройдет немного времени, и наша правда восторжествует. В ближайшие годы наш народ, наша Красная Армия наберут силы, встанут грозной стеной на берегах Днестра, и королевская Румыния образумится и уберется с нашей земли…

Котовский поглядел на наручные часы, решительно поднялся со скамьи и пригласил Василаки в дом, где Ольга Петровна, жена Котовского, накрывала стол белоснежной хрустящей скатертью, постукивала тарелками и столовыми приборами.

— Пойдем, земляк, отдадим дань гостеприимству Ольги Петровны. А о бессарабских делах, о делах нашей будущей коммуны обстоятельно поговорим вечером.

Василаки поблагодарил за приглашение и вслед за Котовским благоговейно переступил порог дома радушного хозяина.

После обеда Котовский, как правило, воздерживался от отдыха. На этот раз он совершил с Василаки прогулку по аллеям и площадкам знаменитого в Умани парка «Софиевка», заложенного еще в конце XVIII века художниками и садовниками надменного польского магната Потоцкого, без ума влюбленного в свою жену, красавицу Софию. Словно заправский гид, Котовский водил Василаки по парку, показывая ему все его достопримечательности. Вместе они побывали в искусственных и таинственных гротах, походили возле удивительных фонтанов, несколько раз обошли вокруг художественно оформленных, расточающих благоухание цветочных клумб, наконец посидели на сверкающей белизной садовой скамейке, поговорили еще о том о сем, а когда Василаки докурил папиросу, то встали и покинули парк.

— Роскошно жилось польским панам на земле Украины, — качнул головой Василаки при выходе из парка.

— Жили, пока наши деды да прадеды прозябали, — согласился Котовский. — Теперь пришел наш черед жить по-человечески, свободно, равноправно…

К воротам парка подходили в четком строю пионеры. Впереди отряда отбивали гулкую дробь два барабанщика. Завидев Котовского, стриженная «под мальчика» юная смуглянка, возглавлявшая отряд, голосисто подала команду:

— Почетному шефу пионеров, красному полководцу Котовскому Григорию Ивановичу — пионерский салют!

Барабаны забили громче, зазвучала труба горниста, пионеры, печатая шаг, вскинули над головами полусогнутые руки, дружно и молодо прокричали:

— Салют! Салют!

Котовский взволнованно глядел на маршировавших юнцов, и едва уловимая улыбка блуждала на его плотно сжатых, волевых губах.

Василаки стоял рядом с Котовским, держа руку у козырька фуражки, и с трудом сдерживал охватившее его волнение. Глядя на задорные лица пионеров, на их пламенные галстуки, он мысленно представил себе, в каких условиях живет и растет его сынишка, оставленный в Бессарабии вместе с женой и престарелой матерью в дни поражения Хотинского восстания.

— Молодцы пионеры, — гордо сказал Котовский, когда отряд скрылся в глубине парка. — Это наша смена, Василаки, которую мы обязаны растить, пестовать и воспитывать в военно-патриотическом духе. Это им, юным и задиристым, предстоит принять из наших рук боевые знамена революции и довести до конца дело строительства социализма.

Василаки молча кивал головой, думая о чем-то своем…

Проводив Котовского до крыльца штаба корпуса, в этот предвечерний час Василаки долго еще бродил один по улицам Умани, а Котовский работал в штабе, решая со своими помощниками административные и хозяйственные вопросы, связанные с большой жизнью вверенного ему партией и народом крупного кавалерийского соединения.

Остаток дня Котовский провел с Василаки в своем тесном семейном кругу за вечерним чаем.

— Почему бы тебе не остаться в кадрах, друг мой? — уговаривал Котовский Василаки, прихлебывая чай ш блюдечка. — Ты кавалер ордена Красного Знамени, рослый, статный, немного подучишься и, гляди, примешь эскадрон, а то и дивизион.

— Нет, Григорий Иванович, — уклончиво отвечал Василаки. — Лучше будет, если я уеду в Ободовку, поближе к Днестру. В коммуне я больше принесу пользы. Я люблю пахать землю, растить хлеб, Григорий Иванович, — вздохнул мечтательно Василаки. — Мой покойный отец, когда я был еще подростком, основательно обучил меня сельскохозяйственной премудрости. А случись что, — стиснул в руке эфес сабли, — так я первый возьмусь за оружие…

Котовский не стал убеждать Василаки, понимая его тоску и по семье, неведомо где мыкающей горе по ту сторону Днестра, и по земле-кормилице, по которой истосковались его большие и сильные руки.

— Ну что же, — примирительно коснулся Котовский плеча Василаки. — Коммуна сегодня тоже фронт, и такие люди, как ты, тоже нужны этому фронту…

А часом позже, когда гость уснул в столовой на жестком диване, Котовский уединился в своем домашнем кабинете. При свете настольной лампы, затененной зеленым абажуром, он снова, как и вчера, вносил новые пометки в свой настольный блокнот.

Перечень задач, которые ставил перед собой комкор в этот вечер, был обширен и многообразен. Перелистывая листок за листком, он крупным, размашистом почерком сильного человека записывал: «Проверить время сбора 3-й Бессарабской и 9-й Крымской дивизий по боевой тревоге; максимально повысить состояние боевой и политической подготовки в дивизиях; обязать политработников всех звеньев корпуса повысить политико-моральное воспитание личного состава (отметить случаи пьянства, сквернословия, потери бдительности часовыми на посту, пререканий между красноармейцами и младшими командирами); убедить в личной беседе заслуженных командиров-ветеранов остаться в кадрах для обучения и дальнейшего прохождения службы в корпусе; организовать в Бердичеве проводы демобилизуемых бессарабцев-котовцев в Ободовку; проверить, как идут строительство, ремонт и оборудование казарм и конюшен в Тульчине[29]».

Выполнению каждой задачи комкор ставил определенный или предположительный срок исполнения. Задумываясь над сущностью той или иной задачи, он мысленно формулировал ее, глядя на абажур настольной лампы, затем склонялся над блокнотом и записывал.

Покончив с записью стоящих перед ним задач, комкор встал, напружил мышцы рук, ног, снова сел и внимательно стал перечитывать и делать поправки в проекте приказа о перестройке физической подготовки бойца и коня в частях корпуса.

Только поздним вечером, когда настенные часы мелодично отсчитали одиннадцать ударов, Котовский, верный личному распорядку дня, собрал и запер в ящик стола бумаги, завел будильник, погасил свет и здесь же, в кабинете, отдался на своем спартанском ложе крепкому, здоровому сну.

Так прошел еще один рабочий день комкора — легендарного полководца, предводителя и организатора грозной конницы Красной Армии. Сильный, энергичный, волевой, преисполненный творческих замыслов и жажды кипучей деятельности, он отдыхал под воздействием волевого самовнушения, что сон является всего лишь зарядкой для продолжения труда, без которого жизнь считал пустой и бессмысленной.

Над зубчатой вершиной дальнего леса всходила луна. Теплое небо обволакивало засыпавшую Умань тишиной и покоем. Только за полуоткрытыми окнами квартиры, в глубине двора, в бревенчатой конюшне, бодрствовал в одиночестве, изредка вздыхая и всхрапывая, добродушный рыжий Орлик боевой конь Котовского.

Ион Сорочан бежал из немецкого плена и пришел в Бессарабию в дни Хотинского восстания. В родительском доме его ожидали жена и подрастающий сын, с которыми он не виделся долгих четыре года. Ион шел бодро, не замечая ни хлопьев снега, ни ветра, хлеставших по лицу. Вскоре он услышал отдаленную артиллерийскую канонаду. Глухие раскаты напомнили ему фронт, и сердце его тоскливо заныло.

Три года назад, под Варшавой, в одной из неудачных разведок Ион угодил в плен и очутился в рудниках Бельгии. В ноябре восемнадцатого года, когда в Германии вспыхнула революция, остатки изрядно потрепанных немецких дивизий беспорядочно отходили с Западного фронта к берегам Рейна. С ними уходили в глубь Германии русские военнопленные. Сквозь бушующие немецкие города Ион вскоре добрался до восточных провинций. Оттуда он благополучно бежал в Литву, прошел Белоруссию, затем Волынь, Подолию и наконец достиг берега Днестра. Река, к великой радости Сорочана, оказалась скованной льдом, и он без труда переправился на бессарабский берег…

Вспомнил он и слова командира повстанцев, задержавших было его на родном берегу. «Дело твое, — говорил командир, отпуская Иона. — Только румыны не щадят ни военных, ни пленных. Пережди вот у нас, повоюй вместе с нами, а там, гляди, угоним румынских оккупантов за Прут, по крайней мере с доброй вестью придешь в деревню».

Но Ион пренебрег добрым советом.

«Чепуха! — рассуждал Ион, ощупывая серебряные кресты, прикрепленные к борту шинели. — Кто тронет георгиевского кавалера? Кому нужен недавний военнопленный?»

Ион шел все дальше и дальше. Хотя слова командира повстанцев и озадачили его, но ему не хотелось вникать в сущность таких его слов, как «румынские оккупанты», «повоюй вместе с нами», «с доброй вестью придешь в деревню»…

«Заварили кашу, пусть и расхлебывают, — думал Ион. — Мое дело сторона. Легко сказать: четвертый год как не был дома, а тут на тебе, опять война. Хватит! Отвоевался Ион Сорочан! Пора и ему погреть на печи простуженные кости».

Мысль о том, что у него есть своя небольшая хата на краю деревни, у журчащего ручейка, ласковая жена и любимый сын, небольшой лоскут пахотной земли да несколько ульев пчел, доставшихся ему от покойного отца, радовала Иона. Погруженный в мечты, Сорочан шагал той неутомимой походкой, когда человек от избытка счастья не чует под собой ног и движется к желанной цели как бы незримо и невесомо, словно на крыльях.

Вскоре снова послышались раскаты далекой артиллерийской стрельбы, прервавшие мечты Иона. Он замедлил шаги, затем остановился и прислушался. И снова он вспомнил слова командира повстанцев, и червь сомнения зашевелился в душе.

«Будь что будет», — с тоской вздохнул Ион и, достав обрывок газеты с щепотью истертой в пыль махорки, скрутил цигарку. Сделав несколько жадных затяжек, Ион снова пошел вперед сквозь белесую снежную муть, по едва заметному следу на дороге.

Гром артиллерии между тем все усиливался, а частые порывы ветра еще более приближали канонаду.

Ион прибавил шагу и вскоре очутился на окраине знакомого ему села. Это было большое молдавское село; оно утопало в глубоком снегу, и черные трубы заснеженных хат, словно пни срубленных деревьев, терялись вдали, среди крутых оврагов.

У деревянного распятия Иона остановила румынская застава.

— Стой, руки вверх! — закричал щуплый солдат и вскинул ружье на изготовку.

Ион остановился, поднял руку и улыбнулся. Из крайней хаты вышел начальник заставы с двумя солдатами.

— Откуда? — спросил он, подозрительно оглядывая Иона.

— Из плена, у немцев был. Иду домой в соседнюю деревню.

— Документы?

— Нет документов, — ответил Ион, пожав плечами. — Я из плена бежал.

— Ах, вот как! — загадочно улыбнулся начальник заставы.

— Да, без документов, — продолжал спокойно Ион. — Домой шел больше ночью, дорогу смотрел по звездам…

Но румыны не были расположены слушать объяснения. Начальник заставы кивнул дюжему солдату, и тот повел Иона в село.

Румынские конники заняли селение еще утром, как только из него ушли повстанцы. Румыны вели себя бесцеремонно: сновали по дворам, отбирали у хозяев живность, резали скотину для своих кухонь, стреляли в собак.

Когда конвоир привел Иона к штабу, расположенному в доме помещика, здесь уже толпились старики и женщины. Они терпеливо дожидались выхода офицера, чтобы принести ему свои жалобы.

Адъютант дивизионного командира, стремительный и нервный офицер, приступил к допросу Иона, ни на минуту не сводя с него черных колючих глаз.

— Так ты говоришь, что бежал из плена, и утверждаешь, что родом из соседней деревни?

— Так точно, господин офицер, — односложно отвечал уставший от допроса Ион. — Бежал из плена и родом из соседней деревни.

Неожиданно офицер побагровел, вскочил из-за стола и закричал:

— Запираешься, хотинский висельник?! Пленным прикидываешься?! Только не проведешь меня! Я насквозь вижу, что ты за птица!

Иона точно хлестнули по лицу. Едва сдерживая гнев, он напряг все силы, чтобы не дать волю языку и рукам. Ион закрыл воспаленные глаза, чтобы успокоиться, но неожиданно вихрем пронеслись перед ним картины только что виденного — ограбленные и униженные молдаване, — и он угрожающе сжал кулаки.

В это время дубовая дверь, ведущая в соседнюю комнату, тихо раскрылась и вошел пожилой полковник на тонких кривых ногах. Он, видимо, только что позавтракал и был в отличном настроении.

— Кто это? — спросил полковник, небрежно кивнув на Иона.

— Задержан заставой, — почтительно ответил офицер, добавив несколько слов по-французски.

— Конечно, лазутчик, — согласился полковник, отвечая по-румынски, и с ног до головы оглядел Иона. — Однако тонко задумал, каналья. Ишь ты, ухмыльнулся он и презрительно выпятил нижнюю губу. — Георгиевский кавалер, из плена бежал… Ловко!

Полковник с любопытством подошел к Иону, брезгливо, одним пальцем коснулся его плеча… В комнату вошел дежурный по штабу сержант, взял под козырек и доложил полковнику о жалобщиках-молдаванах.

Полковник оставил Иона и насупился. В раздумье он походил немного и приказал подать шинель.

Едва полковник показался в двери, как молдаване наперебой заговорили о своих бедах, стали просить заступиться и обуздать солдат.

Полковник с минуту молчал, вытирая лицо белоснежным платком, потом нахмурился, втянул большую голову в приподнятые плечи и впился руками в перила крыльца.

— Жаловаться на солдат короля?! Роптать на своих избавителей?! Вон отсюда, большевистское отродье!

К крестьянам подбежали солдаты. Испуганные старики и женщины попятились. Какая-то старушка, крестясь, упала на колени. Со слезами стала просить о прощении.

— Ах ты, глупая! — вскрикнул Ион и припал лбом к стеклу окна. — Перед кем на колени, перед грабителем?!

И, охваченный приступом негодования, забыв об офицере, бросился к выходу. Офицер шагнул за ним следом, спустил предохранитель пистолета и закричал:

— Стой, мерзавец! Стой, каторжник! Вот когда ты сказался!

На крик офицера вбежал сержант.

— Связать негодяя! — приказал офицер, потрясая кольтом. — Запереть и держать, пока не потребую. Упустишь мерзавца, своей головой за него поплатишься!

Всю злобу из-за незаслуженной угрозы офицера сержант выместил на Ионе. С размаху он ударил его кулаком в переносицу. В глазах Иона расплылись яркие круги, он зашатался и, хватаясь пальцами за воздух, рухнул на пол.

В эту минуту к веранде дома подскакал на взмыленной лошади гонец. Он на ходу соскочил с коня и подал полковнику конверт. Прочитав бумагу, полковник вскинул голову, выпятил грудь и напыщенным голосом приказал играть сбор эскадронов.

…Ион очнулся в каменном мешке сельской часовни.

Голова его болела, переносица нестерпимо ныла.

Со двора доносился назойливый звон колокола и резкая команда на румынском языке.

Ион вскочил на ноги и метнулся к окну, заделанному грубой железной решеткой. Он увидел сельский майдан, заполненный народом, деревянную церквушку и черноризника на ее ветхой паперти. Священник о чем-то шептался с адъютантом.

Вокруг толпы, построенные квадратом, стояли кавалеристы. По углам майдана угрожающе торчали ребристые стволы «гочкисов» со вставленными в замок патронными лентами.

Предчувствие чего-то недоброго томило молдаван.

И когда в толпу были втиснуты крестьяне, приведенные солдатами с дальней окраины села, на паперть взошел полковник. Он потрогал толстыми пальцами щеточки подстриженных на английский манер усов и крикнул толпе:

— На колени!

Молдаване испуганно повалились в снег.

— Снять шапки! — снова закричал он истошным голосом.

Сотни рук поднялись к головам.

— Хотин пал, — начал громко полковник и помахал над головой донесением. — Солдаты королевской армии опрокинули хотинских голоштанников и угнали к Днестру. Там всех их ожидает достойный конец! Победа эта, — заключил полковник, подняв кверху указательный палец, послана румынскому оружию самим вседержителем!

Толпа затихла. Солдаты стояли торжественно и неподвижно.

Полковник кивнул священнику, и тот начал молебен. Слова его заунывной молитвы сливались с гулом артиллерии, все еще гремевшей вдали. Над парком горланило воронье.

После молебна священник обратился к своей пастве.

— Все от бога, — сказал он наставительно. — Король матери нашей Румынии — помазанник божий. За противление ему всевышний послал вам страдания…

Речь его была нескончаема. В руках дьякона дымилась угасающая кадильница, и сизые струйки истлевающего ладана тянулись к толпе и таяли.

Когда поп умолк, полковник подал команду, и кавалеристы обнажили сабли.

— Даю на размышление пять минут, — вскричал полковник, — после чего вы назовете мне всех участников мятежа, укажете тех, чьи сыновья ушли к изменникам короля и закона!

Страх как бы сковал молдаван, они еще ниже опустили головы. Только в передних рядах тихо всхлипнула женщина, за ней другая, и обе, обессилев от ожидания, уткнулись в снег и громко заплакали.

— Чувствуете? — злорадно засмеялся полковник. — Тем лучше: будете знать, за что наказаны.

Толпа молчала. Полковник взмахнул рукой, взвод кавалеристов спешился и рассыпался в толпе.

— Читайте, батюшка, — кивнул полковник священнику.

Сотни глаз уставились на пастыря.

— Добручану Георгий, — начал поп, косясь в заложенную в молитвенник бумажку. — Леу Петре, — возвещал он неторопливо. — Балану Федор…

Некоторые поднимались. Того, кто не выходил, священник отыскивал глазами, затем указывал на него солдатам.

Кавалеристы проворно сновали в толпе и выхватывали из нее одну жертву за другой. Несколько человек, недавних фронтовиков, поп представил полковнику как смутьянов, «одержимых большевистской заразой». Солдаты связали им руки веревками и, подталкивая прикладами, погнали на помещичий двор.

Полковник приказал виновных высечь шомполами…

Пороли жестоко. Всюду поспевал адъютант полковника. Он подбегал к месту экзекуции, назначал количество ударов и понукал умаявшихся солдат:

— Пори как следует! Пори так, чтобы мразь эта всю жизнь Хотин помнила!

Полковник аплодировал своему адъютанту.

Все это видел Ион из окна часовни.

— Звер-р-р-и-и!!! Кровопийцы, будьте вы прокляты! — кричал Сорочан. — Никогда Бессарабия не простит вам этого…

Но голос Иона не дошел до слуха румынских карателей. Он заглох в каменных стенах часовни.

Потрясенный Ион отпрянул от решетки окна, с яростью ударил себя в грудь кулаком. Серебряные кресты, пришпиленные к борту шинели, мелко задрожали. Ободрав кулак об один из них, Ион с ненавистью сорвал с себя оба «Георгия» и швырнул под ноги. Большими солдатскими сапогами долго топтал ордена, пока взор его не упал на голубые, воздетые к нему очи Христа: на сырой кирпичной стене висела большая икона с изображением Иисуса, увенчанного тернием. Терновый венок и капли крови на челе бога вызвали на губах Иона презрительную усмешку.

— Притворщик! — захрипел Ион. — Страдаешь там, где бессилен? В Румынии небось благословляешь и улыбаешься?

И, подняв с пола опрокинутую табуретку, Ион со злобой швырнул ее в икону.

Куски разбитого стекла со звоном упали на каменный пол и рассыпались мелкими брызгами.

Последние силы оставили Иона. Он упал, ударившись головой о кирпичную стену, и потерял сознание.

Далеко за полночь пировали офицеры в доме помещика. Гремел оркестр. К дому то и дело подъезжали экипажи с гостями из соседних имений. Их сопровождали кавалеристы, высланные полковником для охраны. Дамы и кавалеры танцевали без устали. Помещики, вчера еще дрожавшие за целость имений, забыли свои недавние страхи. В льстивых высокопарных фразах они воздавали хвалу румынскому оружию, деликатно проигрывали полковнику в покер, называли его избавителем, заверяли в своей преданности престолу Румынии. Они торжествовали в эту ночь, подымая бокалы в честь победы, в полной уверенности, что с мужичьим мятежом покончено, что в Хотинском и Сорокском уездах снова наступил должный порядок.

Но офицеры и гости поторопились. Среди ночи отряд повстанцев, пробиваясь к Днестру, ворвался в село, да так неожиданно, что румынские кавалеристы растерялись и обратились в бегство. Полуодетые, сонные солдаты выбегали из крестьянских хат, вскакивали на неоседланных коней и ошалело носились по улице, стремясь вырваться из села. Но все выходы были надежно закрыты, повстанцы стреляли из-за каждой хаты, из-за каждого дерева.

Только офицеры сумели кое-как организовать сопротивление. Они забаррикадировались в помещичьем доме, заняли на чердаке слуховые окна и с помощью солдат, прорвавшихся на господский двор, отчаянно сопротивлялись.

…Ион очнулся от частой стрельбы и шума голосов.

Он долго не мог понять, где он и что с ним. Тупая боль в голове мешала собраться с мыслями. Мучила жажда.

Неожиданно заскрипела ржавая дверь, и в часовню вошли вооруженные люди. Это были повстанцы, которых привел подросток — молдаванин, житель этого селения. Кто-то из повстанцев чиркнул спичкой, осветил лицо Иона и отшатнулся. Разбитое в кровь лицо его было страшным. Повстанцы перевязали Иону голову куском рубашки, помогли выйти на улицу. Свежий ночной воздух пахнул в лицо. Ион с трудом нагнулся и, набрав полные пригоршни снега, поднес ко рту. Когда освежился, то почувствовал, как снова возвращаются к нему силы.

От повстанцев Ион узнал, что в отряде есть люди из его деревни. И он без колебаний решил примкнуть к восставшим.

«Значит, не одному мне суждено жить в разлуке с семьей, — подумал Ион и облегченно вздохнул. — Прав был командир повстанцев, когда говорил мне: «Лежа на печи, Бессарабию не вызволишь! Чем больше фронтовиков примкнет к нам, тем скорее вышвырнем за Прут непрошеных «заступников»…»

Ион с благодарностью принял от новых товарищей оружие и, прихрамывая, решительно пошел за ними к помещичьему дому, вокруг которого гулко рвались ручные гранаты и шла перестрелка.

Глядя на черные проемы окон, на слуховые чердачные отверстия, из которых раздавались ружейные и пистолетные выстрелы, Ион вспомнил наглую и самодовольную физиономию румынского офицера, который руководил вчера расправой над молдаванами. Не забыл Ион и пастыря-черноризника, которому доверчивые и набожные молдаване поверяли самые сокровенные думы. И вскричал Ион с горечью в голосе:

— На кого тратите патроны?! Посмотрели бы вы, что они вытворяли здесь вчера! Страшно сказать, сколько народу запороли шомполами эти изверги. Не стрелять, а каленым железом надо выжигать это змеиное семя!

Сорочан резко шагнул вперед, обернулся к группе столпившихся возле него повстанцев и закричал срывающимся голосом:

— Соломы сюда! Да не мешкайте! Придет к ним подмога, тогда поздно будет сводить счеты с кровопийцами!

Подросток молдаванин, тот самый, что привел повстанцев к Иону в часовню, быстро юркнул в распахнутые ворота ближнего двора и вскоре выбежал на улицу с большой охапкой соломы. Крадучись, он проворно достиг угла дома, а оттуда, прижимаясь к стене, пробрался на деревянную веранду и бросил солому к порогу тяжелой двери.

Вслед за юношей один за другим побежали за соломой и другие. Последнюю охапку забросил на веранду через высокие перила сам Ион. Присев на корточки, он долго высекал искры кресалом и раздувал фитиль, разжигая солому. А когда огненные языки лизнули крашеную древесину, веранда вспыхнула и затрещала, как огромный костер.

Немного погодя загорелся чердак. Сухие толстые балки и стропила долго пылали в предрассветных сумерках, и зарево пожара трепетало высоко в небе, как грозное предостережение.

Повстанцы собрали румынских лошадей, уложили на подводы оружие, патроны и тронулись к Днестру.

Вместе с ним ушел и Сорочан, готовый драться за освобождение родины до последнего вздоха.

…Пламя мятежа угасало. «Хотинская директория», возглавлявшая мятеж, под натиском превосходящих сил румынских оккупантов не в силах была сплотить разрозненные повстанческие отряды. Румыны воспользовались разобщенными действиями повстанцев, быстро наводнили Хотинский и Сорокский уезды крупными вооруженными отрядами и вскоре потеснили повстанцев, блокировав их на небольшом плацдарме у самого Днестра. Вооруженные винтовками и дробовиками, вилами и дубинами повстанцы с трудом сдерживали бешеный натиск карателей. А после падения Хотина напрягали последние силы лишь для того, чтобы дать возможность своим семьям переправиться на левый берег реки.

Тысячи украинских и молдаванских семей оставили по указанию директории родные места, решив уйти на левобережье Днестра, если исход борьбы закончится не в пользу повстанцев. Поначалу казалось, что восставшие одолеют румын и прогонят за Прут. Но силы были неравны, и вскоре повстанцы услышали пулеметную и ружейную стрельбу совсем неподалеку от своего лагеря.

— Господи! И хто тильки наклыкав на нашу голову оцю напасть? — громко вздохнул среди возов белобородый дед и стал дрожащими руками надевать ярмо на поднятых со снега волов. — Суються люды в воду, не розвидавши броду…

На деда сердито посмотрел дюжий, обвешанный румынскими гранатами повстанец. Он забежал в лагерь на минуту, чтобы взять кусок хлеба, брынзы и сделать распоряжение семье на случай отхода за Днестр.

— По хате тоскуешь, старый хрыч? — со злостью сказал повстанец. — А мне сгори та хата, когда на моем дворе орудует жандарм, а в коморе хозяйствует перчептор!

— Може, воно и так, — уклончиво ответил дед. — Бог його знае.

И, напрягая мускулы, дед стал вытягивать своих волов к берегу реки. Глядя на деда, зашевелились другие беженцы. А через час весь лагерь был вблизи Днестра.

Развязка событий была трагичной. Румынские каратели быстро нащупали слабые места в обороне повстанцев и, собрав свои силы в кулак, ударили по уязвимым местам повстанческой обороны с такой силой, словно решали на ничтожном «пятачке» судьбу самой Румынии.

Сопротивление было сломлено. Ион вместе со всем отрядом отчаянно отбивали на гребне двускатного холма яростные атаки румын. И когда ударила румынская артиллерия и над головами повстанцев завыли снаряды, Ион обернулся и оцепенел…

Первые снаряды взорвались в центре лагеря. Поднялась паника. Масса людей и повозок в беспорядке высыпала на лед реки. Румынская артиллерия усилила огонь. Десятки французских скорострельных пушек били по оврагам и перелескам и по льду Днестра. Лед во многих местах раскололся, и в разводах стали тонуть подводы, домашний скот и люди…

Неистовый рев животных, Надрывные вопли бегущих и тонущих людей вывели Иона из оцепенения. Он сорвал с себя шапку, судорожно сжал винтовку и выбежал из укрытия вперед.

— Куда тебя понесло?! — закричал ему вслед командир отряда. — Вернись на место!

— К чертям такую оборону! — зло бросил в ответ Ион. — Ты обернись лучше да погляди, что делается на Днестре!

И, подняв винтовку, Ион гневно закричал повстанцам, лежавшим на снегу вдоль криво накопанных ямок:

— Земляки! Поглядите на Днестр! Неужто дадим погибнуть детям и женам, старикам родителям?! Да лучше сами сгинем, чем стерпим такое!

Ион перебросил винтовку с руки на руку и устремился вперед. Один за другим поднялись повстанцы и побежали за Ионом, затем весь отряд пошел в атаку.

Сотни людей, одетых в грубосуконные домотканые свитки и неуклюжие кожухи, в глубоко надвинутых на глаза бараньих шапках, пригибаясь и стреляя на ходу, упорно шли за своим новым вожаком. Через несколько минут морозный воздух вздрогнул от громкого боевого клича. Это повстанцы бросились на румынскую пехоту врукопашную…

Так Ион Сорочан в этот трагический час стал командиром отряда. Но ненадолго. Озлобленные румыны подтянули резервы и ударили отряду Иона во фланг.

Выдвинувшись с отрядом далеко вперед, Ион потерял связь со своими соседями и решил отойти на прежние позиции. Но там уже — оказались румынские солдаты.

До глубокой ночи блуждал Ион, натыкаясь повсюду на вражеские заслоны. И только перед рассветом отряд нашел лазейку между частями румын и благополучно ушел на левый берег реки.

Но не нашли покоя хотинские повстанцы и тысячи беженцев на левом берегу Днестра. В те дни там хозяйничали петлюровцы. Разных мастей атаманы и полковники долго уговаривали «своих бессарабских братьев» записываться в желтоблакитное войско.

— Нет, «дорогие хозяева» и «родные братья», — отвечал Ион, когда заходила речь о вступлении в ряды петлюровцев. — Дайте нам сперва прийти в себя, дайте хорошенько поразмыслить, а там видно будет, чем нам заняться.

Петлюровцы не оставляли в покое Иона. Они хотели знать, к кому решили примкнуть молдаване. Но Ион под разными предлогами уклонялся от прямого ответа.

— Большевик ты, сукин сын! — напустился как-то на Иона петлюровский есаул, вербовавший жителей Приднестровья в гайдамацкую конницу. — Если тебя не прельщает ни горилка, ни шкварка, ни добрая зброя, тогда кто ты, если не большевик?! Небось к Котовскому метишь, хотинский герой?!

— Какой еще Котовский? — с притворным равнодушием спросил Ион. — Не слыхал про такого.

На самом деле он уже слышал рассказ о Котовском.

— Вот и хорошо, что не слыхал, — сердито поглядел на Иона есаул, играя нагайкой. — Есть такой смутьян в нашем крае, — процедил он сквозь зубы, затем осклабился и сообщил доверительно: — На днях наши крепко поцапались за Бирзулой с этим разбойником…

Ион едва сдержал радость, узнав, что Котовский находится неподалеку, где-то между Днестром и Южным Бугом. И, дождавшись ночи, повел своих односельчан в сторону Бирзулы.

Так один из эскадронов Котовского вскоре пополнился бессарабцами, которых привел с собой Ион Сорочан. Это была хотя и небольшая горсть хотинских повстанцев, но сплоченная и крепкая, как одна семья.

Близость Днестра вызвала в душе Иона непреодолимое желание хотя бы краем глаза увидеть землю своей родины. Ион, как и все молдаване в бригаде, страстно рвался к Днестру в полной уверенности, что они сразу ворвутся в Бессарабию, зажгут пожар партизанской войны и вышвырнут румынских оккупантов за Прут. Но вскоре стало известно, что командование запретило Котовскому даже думать о походе в Бессарабию.

— Не время, братва, — вразумлял Котовский осаждавших его командиров-молдаван. — Точка зрения командования в этом вопросе предельно ясна: законно это или незаконно, но Бессарабия сегодня принадлежит Румынии. А Румыния — это Антанта. Легче всего развязать конфликт, да каковы будут последствия? И я разделяю эту точку зрения! В самом деле: в Крыму готовится Врангель, на западе подымает голову шляхетская Польша. Не время сейчас! Словом, запрещаю переходить Днестр!

И все же в один из погожих солнечных дней, когда берега Днестра благоухали ранним цветением садов, Ион пришел к Котовскому.

Командир бригады понимал тоску Иона. Ему самому нестерпимо хотелось побывать на Днестре, чтобы хотя издали посмотреть на Бессарабию, но сделать этого он не мог. Это послужило бы дурным примером, тем более что некоторые смельчаки уже побывали на свой страх и риск на правом берегу, за что были строго наказаны.

— Никакого сладу нет с вами, — вздохнул Котовский, напутствуя Иона. — Езжай, да не задерживайся. Только будь благоразумен и гляди в оба. Заодно поклонись там за меня и седому Днестру, и матери Бессарабии. Скажи, что сыны ее живы и сабли их остры. Передай, что мы скоро, очень скоро вернемся на правый берег…

Ион правильно понял смысл этих слов и заверил комбрига, что никогда не позволит себе нарушить революционную дисциплину. Не мешкая оседлал коня, засыпал в переметные сумы несколько котелков овса и поскакал к Днестру.

Весь день пробыл Ион на берегу реки. Он подолгу, как зачарованный, разглядывал из укрытия правобережные села, которые террасами спускались к реке.

Внимательно глядел на извилистую дорогу, ведущую от реки к деревням. Пристально наблюдал Ион, как у самого берега реки выходили из своих блиндажей румынские солдаты и куда-то исчезали, словно проваливались сквозь землю.

Тоска по родине, жажда встречи с женой и сыном, неотразимая красота родной земли захватили Иона.

— Бессарабия… Родина… Подумать только, заграница… А по какому праву? Кто их просил сюда? — шептал Ион, глядя из прибрежных кустарников на холмистый правый берег, на столетние дубы и вязы, росшие поодаль от реки.

Точно наяву, взволнованному Иону представилась вдруг жена, а рядом с нею сын, какими видел их в последний раз, когда в августе четырнадцатого года, в дни всеобщей мобилизации, уезжал на войну против германцев.

Желание увидеть жену и сына переполнило душу.

«А что, если дождаться ночи да вместе с конем махнуть вплавь через Днестр? Ведь всего только двадцать верст… и дома. Только на один часочек и тут же назад, как сделал это Федор Балану…»

Как ни велико было искушение, но Ион превозмог соблазн. «Не годится нарушать слово. Не простит мне Котовский ослушания…» Однако оторвать взор от правого берега Днестра Ион не мог.

— Катриана! — вдруг вырвалось из груди Иона, и он от неожиданности поглядел по сторонам и прислушался.

Но вокруг было тихо. Только позади, в зарослях прибрежных верб, на голос Иона тихо заржал его конь, мелодично зазвенев трензелями.

— Где ты, Катриана, голуба моя? И ты, Джорди, мой родной малыш, надежа моя? — продолжал шептать Ион…

А вокруг в изумрудной, набирающей силы зелени неугомонно, на все лады щебетали птицы. Один за другим взлетали и медленно поднимались в бездонную высь жаворонки. Они звенели там, в лазоревой вышине, как колокольцы, восторженно воспевая весенний день, воздавая хвалу красоте и могуществу жизни…

Короткое затишье после разгрома Деникина и подавления мятежа галицийских бригад в районе Винницы было недолгим. В конце апреля Польша без объявления войны двинулась с многотысячным войском дальше в пределы Украины и Белоруссии.

На борьбу против белополяков поднялся весь рабочий класс и трудовое крестьянство. «Пролетарий, на коня!» — снова бросила клич Коммунистическая партия большевиков. Десятки тысяч питерских и московских, ивановских и тульских рабочих, шахтеры Донбасса и рудокопы Криворожья сменили молот и кайло на саблю и пришли на помощь конникам Буденного и Котовского, Примакова и Гая и других кавалерийских военачальников.

Ион Сорочан и его односельчане сражались с белополяками с беспримерным мужеством. Котовский по достоинству оценил боевые заслуги кавалеристов из взвода Сорочана. Ион и его наиболее достойные земляки были награждены за польскую кампанию ценными подарками.

В самый разгар наступления на Львов, когда котовцы вышли на берег Западного Буга и ворвались в древний галицийский городок Буек, на коротком привале у городской ратуши Ион Сорочан был принят в партию.

Отгремела гражданская война.

Приближалась четвертая весна Октябрьской революции. Весь советский народ поднялся на восстановление народного хозяйства. Один за другим вводились в строй заводы, налаживалась работа железных дорог, шла заготовка хлеба, топлива.

Котовцы в эти дни добивали остатки мелких банд на Украине, восстанавливали и охраняли сахарные заводы, зернохранилища, помогали хлеборобам пахать землю, занимались ликвидацией безграмотности.

Но недолго длился мирный труд котовцев. Трудовым усилиям советского народа в эти дни мешали антоновские мятежники на Тамбовщине. Для подавления мятежа была брошена кавбригада Котовского. Не прошло и четырех месяцев, как котовцы очистили Тамбовщину от разгулявшихся антоновцев.

С доброй славой вернулись котовцы ранней осенью двадцать первого года с Тамбовщины на Украину.

Но и на этот раз заслуженный отдых оказался недолгим. Снова, как и осенью двадцатого года, Польша нарушила условия мирного договора: в холодные ноябрьские дни в непроходимое полесье Волыни и Киевщины была заброшена крупная банда петлюровских диверсантов. Во главе банды, насчитывавшей свыше тысячи офицеров бывшей петлюровской армии, стоял тот самый атаман Тютюнник, которому посчастливилось улизнуть из рук котовцев на Збруче.

Несколько дней и ночей пробирались петлюровские диверсанты к Киеву сквозь заснеженные дремучие леса и глухие полесские деревни, чтобы нанести Советской власти удар в спину, С большим нетерпением ожидали в Киеве украинские националисты петлюровских диверсантов.

Но не суждено было осуществиться этому черному замыслу. В междуречье Жерев-Тетерев, неподалеку от местечка Базар, банда диверсантов была перехвачена котовцами и уничтожена.

Избежал возмездия только Тютюнник с десятком всадников личной охраны. Он вырвался на быстром скакуне из сабельного кольца и глухими лесными тропами умчался в Польшу.

За поимку диверсантов, за ценные и точные сведения о маршрутах и численности их Сорочан был награжден орденом Красного Знамени.

Необъятная Страна Советов вставала из руин не по дням, а по часам. Для скорейшего восстановления промышленности все больше и больше требовалось рабочих рук. Десятки тысяч красноармейцев и командиров увольнялись в запас, многие записывались в ряды трудармейцев и прямо из воинских частей уезжали на первые новостройки страны.

В конных частях Котовского в эти дни тоже шла демобилизация. Бессарабия оставалась под гнетом королевской Румынии, и, чтобы дать демобилизованным молдаванам работу и пристанище, Котовский добился разрешения правительства организовать в Ободовке, неподалеку от Тульчина, сельскохозяйственную коммуну. Идея Котовского пришлась по душе бессарабцам, и они стали готовиться в дорогу.

Накануне отъезда Ион пришел к Котовскому в штаб. Он решительно подошел к столу, за которым работал Котовский, вытянулся, как на ученье, и замер.

Котовский не спеша подписывал бумаги, подаваемые начальником штаба.

— Зачем пришел? — спросил наконец Котовский.

— По личному делу, Григорий Иванович, — угрюмо ответил Ион.

— По какому? Рассказывай.

— Полковой интендант не подписывает проходное свидетельство, — сказал Ион и скучающим взглядом посмотрел сквозь распахнутое окно на улицу, залитую ярким солнцем. — Требует сдать не только наган, но и саблю, — добавил он и пожал плечами.

— Правильно делает. Оружие надо сдать, — сказал Котовский.

— Не могу я, Григорий Иванович, сдать клинок, — с жаром возразил Ион и вздохнул, словно сбросил с плеч непосильную ношу.

— Непонятно, рассказывай толком, — сказал Котовский, встал со стула и подошел к Сорочану.

Тогда Ион полуобнажил клинок и вместе с ножнами двумя руками поднес Котовскому.

Котовский молча прочел надпись на клинке и положил свою широкую ладонь на плечо Иона.

— Понимаю, — промолвил Котовский. — Ты прав, Ион. Пока не освобождена Бессарабия, клинок надо держать наготове. — Подумав о чем-то, Котовский улыбнулся. — Скажи, Ион, — кивнул он на надпись, сделанную на лезвии клинка. — Ты сам придумал эти слова или кто надоумил?

— Сам, Григорий Иванович, — ответил Ион. — Слова придумал сам, а вырезал их на клинке часовщик из Буска в тот самый день, как принимали в партию.

Котовский прошелся по кабинету:

— Это благородно, Ион. Я радуюсь твоему политическому росту и ценю упорство характера. Никогда не мирись с поработителями Бессарабии. Будь настоящим гайдуком, Ион!

И Котовский крепко обнял Сорочана.

— Напиши, начальник штаба, начхозу, — приказал Котовский. — Напиши и подчеркни, что взводного командира Иона Сорочана разрешается уволить в запас с именным холодным оружием…

Ион был благодарен Котовскому. Вдохновенно, как святыню, поцеловал он холодную сталь клинка. Затем четко повернулся на каблуках и вышел на улицу.

На другой день Ион, его земляки и другие демобилизованные бессарабцы сердечно простились с Котовским. В последний раз все вместе сплясали они стремительный «Жок» и тронулись на Ободовку.

На первой повозке, на ворохе конской сбруи и старых седел, подаренных коммунарам вместе с лошадьми для обзаведения хозяйством, сидел Сорочан. Словно драгоценный дар держал он на коленях казачью саблю и задумчиво глядел на медный, ярко начищенный эфес клинка, поблескивавший на солнце. По лезвию клинка неумелой рукой местечкового гравера было выцарапано: «Мщу за Хотин! Ион Сорочан. 1919».

В Ободовку, в старинной вотчине графа Сабанского, на удивление окрестным хлеборобам, котовцы вскоре наладили крепкое хозяйство. Ион с большим усердием и любовью занялся разведением пчел и вскоре создал в коммуне обширную и прибыльную пасеку.

Здесь, в Ободовке, коммунары стойко приняли тяжелый для них удар, безвременную и трагическую гибель Котовского. По боевой тревоге собрали митинг. Десятки людей, бросив молотьбу хлеба на обширном току, прибежали к месту сбора. Узнав подробности гибели своего вожака, поникли головами и долго вздыхали:

— Как же нам теперь без него, без Котовского?

— Кто нас поведет вызволять Бессарабию?

Для сопровождения в последний путь легендарного бессарабца было решено послать лучших людей коммуны. Делегаты привели в порядок свои красные галифе, светло-серые гимнастерки с синими лацканами, алые фуражки с желтыми и белыми околышами. Через час конный эскорт тронулся в путь. Коммунары ехали по знакомым дорогам Подолии и Херсонщины и вскоре достигли Одессы. Там вместе с прославленными военачальниками Красной Армии, вместе с представителями трудящихся Украины и Молдавии коммунары стояли в почетном карауле у гроба Котовского. А на траурном митинге в Бирзуле, где останки Котовского были преданы земле, Сорочан поклялся над могильным холмом держать в чести оставленное ему холодное оружие и употребить его со славой в час освобождения Бессарабии от ее угнетателей.

И час такой наступил. Но Сорочану не пришлось применить клинок. Через пятнадцать лет после гибели Котовского королевская Румыния безоговорочно очистила Бессарабию. Сорочан не нашел в своей деревне отчего дома. Его сожгли румынские каратели, как только было подавлено Хотинское восстание. Не нашел Ион ни жены, ни сына. Вместе с другими заложниками они были брошены в тюрьму и оттуда не вернулись.

Но и это не было еще пределом испытаний Сорочана. Ровно через год, когда по всему Приднестровью звенели песни мирного труда, на Страну Советов вероломно напали гитлеровские захватчики. Снова румынские оккупанты перешли Прут. Ион Сорочан и его односельчане-котовцы ушли на фронт в первые же дни горячих схваток.

Пришел конец и этой войне. Освобожденная Молдавия снова вошла в состав советских республик. Среди немногих в деревню вернулся и Сорочан. Родина щедро наградила своего верного, испытанного воина. На мундире майора Иона Сорочана празднично сверкали новые боевые ордена Советского Союза.

В скромном жилище Иона, построенном на средства колхоза, над кроватью висит на живописном домотканом ковре его сабля. На лезвии клинка, пониже давнишней надписи; зовущей к мщению за Хотин, резцом искусного умельца глубоко по стали, как бы на вечные времена, вырезано: «Мир земле и людям! Берлин. 1945».

Морозов Ефим Иванович, ветеран войны и труда, родился в 1899 году в Житомире. В годы гражданской войны служил в Отдельной кавалерийской бригаде Котовского. В составе третьего эскадрона первого полка участвовал во всех походах котовцев против петлюровцев, белогвардейцев, белополяков, всевозможных банд на Украине и банд Антонова в Тамбовской губернии.

Первая его заметка о боевых подвигах котовцев была опубликована в 1920 году в армейской газете «Красный кавалерист» (орган Реввоенсовета и Политуправления Первой Конной армии).

С 1925 года, после демобилизации из рядов Красной Армии, стал писать рассказы о котовцах. Многие из них печатались в периодической печати. В тридцатых годах учился без отрыва от производства в Московском государственном институте литературы, искусства и языка.

В годы Великой Отечественной войны участвовал в боях против фашистских захватчиков, воевал с империалистами Японии. Награжден орденами и медалями СССР. Его заметки и стихотворения в годы войны публиковались в дивизионных и армейских газетах.

В шестидесятых годах автор снова вернулся к теме о Котовском и славных бойцах его бригады; существенно переработал ранее опубликованные рассказы и написал новые. Так появилась книга «Рассказы о котовцах».

Образ легендарного комбрига и его сподвижников, их самоотверженная борьба за дело Ленина, широкая панорама народных героев, достоверность описываемого — несомненные достоинства этой книги.

В. М. Примаков — начальник кавалерийской дивизии червонных казаков, действовавшей левее кавбригады Котовского.

Кавалерист (молд.).

Конокрад (молд.).

Друг (молд.).

Огонь (молд.).

Ковочные гвозди.

Солдаты (польск.).

Вооружен (укр.).

У коммуниста звезда должна быть на лбу, а у тебя на фуражке (укр.).

Так в печатном издании. — Прим. верстальщика.

Пустая голова (молд.).

Бог (молд.).

Черт (молд.).

Мешок для овса и продуктов, приторачивающийся к задней луке седла.

Повозку (молд.).

Бродяга (молд.).

Измена, собачья кровь! (польск.)

Род свирели (молд.).

Помощник командира взвода (румын.).

Род. кафтана (укр.).

Крестьяне (молд.).

Сборщик налогов, податей (румын.).

Степи (венг.).

Полковнику (нем.).

К оружию! (укр.)

Брыль — соломенная шляпа (укр.).

Шпак — скворец (укр.). Отсюда местное название коня по цвету оперения птицы.

Тульчин на Винничине — место расположения частей 9-й Крымской кавдивизии корпуса Котовского.

В те дни нижние этажи казарм города Тульчина были заняты под конюшни, а на вторых находились общежития красноармейцев, оборудованные деревянными нарами.