© Christina Lauren, 2014

© Тогобецкая М., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Харлоу

Я ВРЫВАЮСЬ в дверь первого попавшегося «Старбакса» в непонятном районе с надеждой забыть второй худший провал в моей жизни. Тоби Амслер – фантастически привлекательный, сексуальный, к тому же и член команды по водному поло Университета Сан-Диего. В нем есть все, что дает надежду на умопомрачительно веселые ночи мирового уровня.

А в итоге все это оказалось лишь обманчивой рекламой.

Вообще, когда речь заходит о потенциальных любовных делах, то для меня парни обычно делятся на три основные категории: бабники, недоразумения и маменькины сынки. Бабники, по моему опыту, бывают самых разных видов и размеров: это может быть сексуальный рок-звезда, мускулистый хоккеист, иногда даже неотразимый ботаник. В чем их сила в постели? В основном она в грязных словечках и выносливости – и то, и другое мне нравится. Вот только жаль, что не всегда это имеет отношение к мастерству.

Недоразумения – это часто артистические натуры, тихие серферы или чувствительные музыканты. Эти ребята редко понимают, что, мать твою, надо делать, но они по крайней мере готовы стараться часами.

Маменькиного сынка вычислить проще всего. Здесь, в Ла-Хойе, они обычно ездят на мамином подержанном «Лексусе» и держат его в идеальном состоянии. Этот тип снимает ботинки, как только входит в помещение, и всегда смотрит тебе в глаза при разговоре. В постели маменькин сынок обычно имеет мало преимуществ, но по крайней мере они стараются быть аккуратными.

Тоби Амслер оказался редкой комбинацией маменькиного сынка и бабника, что каким-то непостижимым образом сделало его в постели совсем уж никуда не годным. Единственным, что могло усилить неловкость от его оральных ласк с эффектом пылесоса, стало появление его мамы, которая принесла ему чай и чуррос – без стука! – в шесть часов утра. Не самое лучшее начало дня для меня!

Не могу понять, почему меня это удивило. Несмотря на то, во что заставляют женщин верить фильмы и песни о любви, эти ребята совершенно безнадежны во всем, что касается женского оргазма. Они учатся сексу по порнофильмам, цель которых – найти для камеры удачный ракурс, и никого на самом деле не волнует, что там испытывает девушка, потому что она все равно притворится, что все потрясающе круто. Секс – это то, что происходит вблизи, внутри, а не на правильном расстоянии от камеры. А парни, кажется, об этом забывают.

Пульс у меня еще не нормализовался, а пара впереди меня делает заказ со скоростью улитки. Молодой человек желает знать, что хорошего они могут предложить тому, кто не любит кофе.

Мне хочется огрызнуться и ответить: «Ну, наверное, не ходить в кофейню!» Но я не делаю этого и напоминаю себе, что этот конкретный мужчина ни в чем не виноват, что все мужчины не обязаны быть в курсе того, что я разочарована и не удовлетворена.

Клянусь, обычно я не склонна драматизировать. Просто у меня выдалось хреновое утро и мне нужна передышка.

Прикрыв глаза, я делаю глубокий вдох. Ну вот, уже лучше.

Я делаю шаг назад и изучаю витрину с выпечкой, размышляя, что бы выбрать. И тут я замираю, дважды моргаю, а потом сощуриваю глаза и с недоверием смотрю на витрину, вернее – на отражение в ее стекле.

Это же… Да нет!.. Финн Робертс… стоит у меня за спиной?

Наклонившись вперед, я могу лучше разглядеть собственное отражение, и прямо сзади меня… действительно Финн.

Мой мозг немедленно начинает лихорадочно соображать. Почему Финн не в Канаде? Где я? Я вообще проснулась? Может быть, это кошмар с Финном Робертсом, который я вижу на водяной двуспальной кровати Тоби Амслера?

Я пытаюсь убедить себя, что это игра света. Может быть, мой мозг в конце концов закоротило однажды утром, когда я использовала свою левую руку для достижения оргазма, и это, видимо, заставляет меня думать о Финне, так ведь?

Финн Робертс, единственный парень, который не вписался в мою удобную классификацию парней. Финн Робертс, мой официальный экс-муж-на-двенадцать-пьяных-часов-в-Вегасе, который умел пользоваться руками, губами и телом и который заставил меня кончить столько раз, что ему, как он сам говорил мне, показалось, будто я потеряла сознание.

Финн Робертс, который в итоге тоже оказался той еще задницей.

Оптическая иллюзия. Это не может быть он.

Но когда я украдкой смотрю через плечо, то понимаю, что это действительно он. У него на голове синяя моряцкая кепка, надвинутая низко на ореховые глаза, опушенные такими длинными и густыми ресницами, каких я в жизни ни у кого не видела. Одет он в ту же самую зеленую футболку «Хантер» с белым логотипом его семейной компании, в которой он был, когда я заявилась к нему домой месяц назад. Загорелые, мускулистые руки скрещены на широкой груди.

Финн здесь. Черт, Финн здесь. Я закрываю глаза и издаю стон. Мое тело реагирует самым ужасным образом: я немедленно чувствую слабость и жар, позвоночник выгибается, как будто он давит на меня сзади. Я помню тот момент, когда впервые поняла, что мы переспим там, в Вегасе. Пьяная, я посмотрела на него и заявила во всеуслышание: «Пожалуй, я трахну его сегодня вечером». На что он подался вперед и сказал прямо мне в ухо: «Звучит неплохо. Но я больше люблю сам трахать».

И я знаю, что если вдруг сейчас, здесь, услышу его голос – низкий, спокойный, как вода на глубине, слегка хриплый, то в том заведенном состоянии, в котором нахожусь, я, наверное, испытаю оргазм прямо посреди этой кофейни.

Я так и знала, что надо было потерпеть и поехать в «Панникин» за моей обычной утренней дозой кофе.

Я стою молча, считая до десяти.

Одна из моих лучших подруг, Миа, шутит, что я молчу, только когда удивляюсь или бешусь. Так вот сейчас и то и другое.

Худющий бариста, совсем мальчишка, ловит мой взгляд, наклоняясь вперед:

– Не хотите попробовать наш тыквенный пряный мокко?

И я тупо киваю в ответ.

Подождите, что? Нет, это звучит отвратительно! Какая-то часть моего сознания пытается скомандовать рту произнести обычный заказ: большой кофе, черный, с собой. Но я застываю в своем ошеломленном молчании, пока бариста царапает мое имя черным маркером на стаканчике. Словно загипнотизированная, я достаю деньги и снова убираю кошелек в сумочку.

Немного успокоившись, я отворачиваюсь от прилавка и жду свой кофе. И встречаюсь взглядом с Финном, который улыбается:

– Привет, Рыжая Злючка.

Не поворачиваясь к нему, я изображаю, будто изучаю его через плечо. Он не побрился утром, и темная щетина опасной тенью лежит на подбородке. Шея у него густо загорелая от работы на открытом воздухе все лето. Я позволяю своему взгляду спуститься ниже, потому что – давайте будем реалистами – я была бы просто дурой, если бы не насладилась лицезрением этого мужчины, прежде чем сказать, чтобы он шел трахать самого себя.

Финн сложен как супергерой из любимых комиксов Лолы: эта широкая грудь и узкая талия, мускулистые плечи, крепкие ноги. Он производит впечатление незыблемости, как будто его загорелая кожа сделана из титана. Я хочу сказать: Господи Иисусе, что это мужчина, который работает руками, потеет, когда работает, трахается так, будто это его работа, и которого воспитывал отец, ожидающий помимо всего прочего, что его сыновья будут хорошими рыбаками. Я не могу представить никого из своих знакомых, кто бы ни выглядел рядом с ним мелким и незначительным.

Его улыбка постепенно становится шире, он немного склоняет голову:

– Харлоу?

Хотя его глаза почти не видны в тени кепки, я уверена, что они слегка расширяются, когда я наконец отрываю взгляд от его шеи. И тут я вспоминаю, как его взгляд может цеплять – словно крючок. Я закрываю глаза и встряхиваю головой, пытаясь прийти в себя. Я не против завалиться в обморок, когда ситуация того требует, но ненавижу это состояние, когда оно пытается подменить собой мое праведное, заслуженное негодование.

– Спокойно. Я пытаюсь придумать ответ.

Его брови сходятся у переносицы в смущении… По крайней мере я думаю, что это смущение. Мне кажется, у Финна это выражение означает и нетерпение, и разочарование, и концентрацию. Его точно нельзя назвать открытой книгой.

– Ладно, а?..

Ладно, вот суть проблемы: после нашего матримониального приключения в Вегасе я прилетела к нему. Я появилась в Ванкувере, одетая в плащ на голое тело. Сюрприз! Мы занимались сексом почти десять часов без остановки – диким сексом, громким, сексом-на-всех-поверхностях. А когда я сказала ему, что мне пора в аэропорт, он просто улыбнулся, взял телефон с прикроватной тумбочки и вызвал мне такси, которое приехало и встало на стоянке сразу за новеньким, вишнево-красным «Форд F-150» Финна.

Я пришла к выводу – спокойно, трезво, – что мы друг другу не подходим даже для случайного секса без обязательств время от времени, и закрыла эту тему. Так почему же тогда я так злюсь, что он здесь?

Бариста предлагает тот же напиток Финну, но тот строит гримасу отвращения на лице, отказывается и заказывает два больших черных кофе.

Это меня еще сильнее злит. Это я должна была бы вести так спокойно и разумно, а не он!

– Какого черта ты делаешь в моей кофейне?

Его глаза расширяются, он беззвучно шевелит губами, словно пытаясь что-то сказать, прежде чем произносит вслух:

– Ты владеешь этим местом?!

– Ты в себе, Финн? Это же «Старбакс»! Я имею в виду, это же мой город.

Он закрывает глаза и смеется, и свет падает на его подбородок… И я точно знаю, какое ощущение от этой щетины чувствовала бы моя кожа … Блин…

Я склоняю голову и смотрю на него:

– Что смешного?

– Просто я ведь реально мысленно допустил, что ты действительно можешь владеть «Старбаксом».

Слегка закатив глаза, я беру свой напиток и выхожу из кофейни.

По пути к машине я вытягиваю шею, распрямляю плечи. Почему же я так раздражена?

Я ведь и не ожидала, что в моем распоряжении будет экипаж, когда неожиданно появилась в его маленьком домике с видом на море. И я уже спала с ним в Вегасе, поэтому понимала, что это отношения без обязательств. И на самом деле я ведь поехала туда потому, что хотела хорошего секса. Или – если совсем по сути дела – я хотела (нет, мне нужно было) удостовериться, что секс был действительно так хорош, как мне запомнилось.

А он оказался гораздо лучше.

Так что, видимо, это послевкусие от отвратительного секса с Томи Амслером выводит меня из себя. Эта случайная встреча с Финном могла бы пройти совсем по-другому, если бы я только что не вылезла из постели первого парня, с которым переспала после него, – первого, с кем я была за два месяца! – и если бы этот опыт не оказался таким удручающе неудовлетворительным.

За спиной у меня слышатся шаги по асфальту, и я начинаю оборачиваться, но в этот момент чья-то сильная рука обвивается вокруг моего предплечья. Финн хватает меня сильнее, чем, кажется, намеревался, и в результате мой тыквенный жуткий кофе выплескивается на землю, чуть не попав мне на туфли.

Я окидываю его раздраженным взглядом и запускаю пустой стаканчик в мусорку рядом со стоянкой.

– Ох, да ладно, – говорит Финн с легкой улыбкой, протягивая мне один из стаканчиков, который балансирует на крышке другого. – Все равно же ты не собиралась это пить. Ты же даже не притронулась к ванильному сиропу, который есть у меня дома.

Взяв кофе, который он протягивает, я бормочу слова благодарности и отвожу глаза в сторону. Я веду себя как женщина, которой никогда не хотела бы быть, – брошенной, страдающей, обиженной.

– Почему ты злишься? – спрашивает он спокойно.

– Я просто очень занята.

Не обращая внимания на это, он говорит:

– Это из-за того, что ты проделала весь этот путь до Ванкувера, появилась в моем доме в одном плаще на голое тело в середине июля и я трахал тебя до потери сознания?

Ухмылка в его голосе намекает, что вряд ли он действительно думает, будто я могу злиться из-за этого. И он прав.

Я делаю паузу и смотрю на него пристально.

– Ты имеешь в виду тот день, когда ты даже не удосужился одеться, чтобы отвезти меня в аэропорт?

Он моргает, чуть откинув голову назад.

– Я пропустил свою смену, когда ты появилась. Я никогда так не делаю. И я сорвался на работу через минуту после того, как твое такси отъехало.

Это что-то новенькое. Я переступаю с ноги на ногу и смотрю на оживленную улицу у него за спиной, потому что больше не могу смотреть ему в глаза.

– Ты не говорил мне, что тебе нужно на работу.

– Говорил.

Я чувствую, как мой подбородок задирается кверху от злости, когда я снова взглядываю ему в лицо.

– Не говорил.

Он вздыхает, снимает кепку, почесывает свою вечно растрепанную голову, а затем надевает ее обратно.

– Ладно, Харлоу.

– И все-таки что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

И тут все встает на свои места: Ансель приехал в город к Миа и мы все приглашены завтра на торжественное открытие магазина комиксов Оливера, «Даунтаун Граффик». Канадец Финн, парижанин Ансель и сдержанный австралиец Оливер – все «женихи» из Вегаса. Четверо из нас аннулировали брак сразу после свадебной церемонии, а вот Миа и Ансель решили по-настоящему стать мужем и женой. Лола с Оливером теперь стали друзьями, их связывают любовь к комиксам и графическим романам. Так что нравится нам это или нет, мы с Финном теперь тоже должны стать частью этой разношерстной компании. И нам нужно научиться быть вежливыми друг с другом и общаться, не снимая одежды.

– Точно, – бормочу я. – Открытие же на этой неделе. Ты поэтому здесь.

– Я знаю, что у них не будет «Севентин» и «Космо», но все же тебе тоже стоит зайти и проверить, – говорит он. – Магазинчик неплохо выглядит.

Я подношу стаканчик с кофе к носу и вдыхаю аромат. Черный, без всяких добавок кофе. Идеально.

– Разумеется, я приду. Мне нравятся Оливер и Ансель.

Он вытирает губы ладонью, слегка улыбаясь.

– Итак, ты злишься из-за такси.

– Я не злюсь. Это не размолвка влюбленных, и мы с тобой не ссорились. У меня просто выдалось не самое лучшее утро.

Прищурившись, он оглядывает меня с ног до головы. Он чертовски наблюдателен, и я вспыхиваю, когда замечаю на его лице понимающую улыбку: он вычислил, что я не ночевала дома.

– Волосы твои – это чистое безумие. Но что интересно, ты выглядишь слегка напряженной. Как будто ты не получила того, что тебе было нужно.

– Выкуси.

Финн подходит ближе, склоняет голову набок с раздражающей улыбкой:

– Скажи «пожалуйста», и я выкушу.

Со смехом я отталкиваю его, уперевшись ладонью в эту очень красивую, очень твердую грудь:

– Убирайся.

– Потому что теперь ты этого хочешь?

– Потому что тебе нужно в душ.

– Слушай, – говорит он, посмеиваясь. – Я не стану тебя преследовать, если ты будешь бегать от меня, но нам придется видеться время от времени. Давай попробуем вести себя как взрослые.

Он поворачивается, не дожидаясь моего ответа, и я слышу, как щелкает его брелок, когда он открывает двери машины. Я изображаю дерзкое выражение на лице и показываю средний палец его удаляющейся спине. А потом замираю, потому что сердце у меня выпрыгивает из груди от резкого прилива адреналина.

Финн забирается в тот же самый вишнево-красный грузовичок, который стоял на парковке перед его домом. Только сейчас он покрыт дорожной пылью и грязью, прилипшей к нему за мили и мили дороги.

И у меня рождается вопрос: если он приехал всего на неделю, то зачем он тащил грузовик сюда аж из самого Ванкувера?

У меня не остается времени обдумать это, потому что телефон в моем кармане вибрирует – мама прислала сообщение, и я достаю его и вижу на экране слова: «Не могла бы ты приехать домой прямо сейчас? Пожалуйста!»

Финн

НЕ ПОМНЮ, КОГДА я последний раз бывал на домашней вечеринке в окружении толпы несносных двадцатилетних юнцов разной степени опьянения. Я вообще не тусовщик, но согласился прийти, потому что Ансель в городе, а последний раз мы виделись все вместе в Вегасе, когда наше веселое воссоединение закончилось матримониальным хаосом. Но сегодняшний вечер я заканчиваю среди почти детей, с пивной кружкой в руке, слегка навеселе впервые за несколько месяцев и стоя так близко от Харлоу Вега, что могу ее коснуться.

Меня не удивляет ни то, что мы стоим так близко, ни то, что мне на самом деле нравится прикасаться к ней.

Меня удивляет то, что Харлоу одна, что она отделилась от остальной компании и болтает на кухне с наркоманом – работником Оливера. Несмотря на нашу свадьбу в Вегасе и Ванкуверский фестиваль секса, нельзя сказать, что я знаю о ней много. Но мне знаком такой типаж девушек: если на вечеринке есть стол, то они либо стучат по нему стаканами, либо лежат на нем, либо танцуют там же.

– Почему ты здесь, а не шлепаешь вместе со всеми картами в покер?

Харлоу пожимает плечами, кладет мне руки на талию, чтобы отодвинуть меня в сторону и открыть шкафчик наверху.

– Я сегодня немного расстроена. – Она хмурится, глядя на переполненный шкафчик. – И почему здесь такой бардак, господи?

– Ты хочешь навести порядок у них на кухне? – спрашиваю я, улыбаясь звякающим звукам, с которыми она двигает стаканы. – В разгар вечеринки?

– Может быть.

Ее лицо обрамляют темно-каштановые волосы, которые она заправляет за ухо, когда тянется к верхней полке, выгнув свою длинную шею. Я тут же начинаю думать о том, чтобы оставить маленькие засосы на ее коже от уха к ключице.

– Утром ты была очень занята, – говорю я, не сводя глаз с ее обнаженных плеч. – Вечером расстроена.

Она достает два чистых бокала и, повернувшись, смотрит на меня в упор. И я сразу вспоминаю огонь этих ее удивительных гипнотических глаз – скорее янтарного цвета, чем карих, – и страсть ее полных, соблазнительных губ. Открутив крышку с бутылки довольно дорогой текилы, Харлоу, примерившись, наполняет оба бокала до краев.

– Что ж, должен сказать, что Не-Джо очень старается, чтобы ты не расстраивалась, – говорю я. – Но я бы на твоем месте притормозил и не стал бы выпивать с парнем, который проколол себе пенис.

Честно говоря, когда Оливер рассказывал мне эту историю, я чуть не подавился своим сандвичем.

Харлоу протягивает мне бокал, но ее рука замирает в воздухе:

– Он… что?

– Дважды. Одно на кончике, а другое у корня.

Она моргает.

Я немного наклоняюсь, и то, как она смотрит на мой рот, вызывает у меня мурашки на коже.

– По утверждению Оливера, всякое бывает, когда Не-Джо напивается.

Она отрывает взгляд от моего рта и смотрит мне за спину, задрав подбородок, чтобы видеть стол в дальнем углу комнаты, где все еще играют в карты.

– А ты предлагаешь мне пойти поиграть в карты с людьми, которые употребляют «Кламато»[1] в качестве штрафной?

– Это еще не самое худшее, – говорю я с гримасой отвращения. – На самом деле это «Будвайзер» с «Кламато» – называется челада, и сейчас оно к тому же уже теплое.

Она делает то же самое лицо, что и тогда, когда бариста предложил ей тыквенный пряный кофе утром, – чистый и абсолютный ужас, – и она его заказала.

– А кто-то действительно это смешал? И есть люди, которые это пьют и им нравится?

Я смеюсь:

– Знаешь, при всем моем здравом смысле я нахожу по-настоящему забавным, когда ты ведешь себя как примадонна.

Склонив голову набок и глядя на меня с недоверием, она спрашивает:

– То есть то, что я отказываюсь от «Будвайзера», смешанного с томатным соком и соком моллюсков, делает меня примадонной?

Очевидно, я достаточно пьян, потому что пою несколько строчек песни единственной примадонны, которую могу вспомнить на данный момент: «Я всегда буду любить тебя». А потом поднимаю свой бокал и снова опускаю его.

Харлоу смотрит на меня так, как будто я спятил, но, клянусь, ей весело. В глазах появляется улыбка, хотя брови по-прежнему строго сведены на переносице:

– Ты не сможешь петь, чтобы спасти свою жизнь.

Вытирая рот ладонью, я говорю:

– Ничего. Ты еще не слышала, как я играю на пианино.

Она прищуривается еще сильнее:

– Ты что, процитировал только что «Смитов»?[2]

– Я удивлен, что ты это заметила. Это же не цитата из песни Пи Дидди.

Она хохочет:

– У тебя какое-то просто фантастическое представление обо мне.

– Так и есть. – Текила попадает мне в кровь, и я чувствую, как тепло разливается по груди.

Наклоняюсь поближе, так, что могу почувствовать ее запах. Она всегда пахнет чем-то теплым, немного землистым и сладким. Как будто пляжем, и кремом для загара, и жимолостью… Я сказал Харлоу кучу слов, не связанных с сексом, за последние пять минут – больше, чем за все время, которое она провела в Канаде, и удивляюсь, потому что, оказывается, с ней не только легко разговаривать – с ней разговаривать приятно.

– И мое представление о тебе все время меняется – теперь, когда ты не просто симпатичная мордашка у меня на коленях.

– Ты потрясающий ублюдок, Финн.

– Этот разговор творит чудеса в плане расширения наших горизонтов.

Она берет свой стакан, выпивает и морщится, а потом произносит:

– Не забегай вперед, Солнышко. Мне нравится наша договоренность.

– А у нас есть договоренность?

Кивнув, она наливает нам еще по порции.

– Мы с тобой либо подеремся, либо будем трахаться. Мне кажется, я предпочитаю ту часть, где про трах.

– Что ж, тогда я вынужден согласиться.

Когда она протягивает мне следующий стакан вдобавок к трем пива, которые я употребил с Анселем, я спрашиваю:

– А почему ты все-таки приехала ко мне? У меня не было возможности спросить тебя об этом, потому что ты все время сидела у меня на лице. Твой визит был… неожиданным.

– Но ведь потрясающим? – спрашивает она, поднимая брови, как будто понимает, что я не смогу это отрицать.

– Конечно.

Она облизывает тыльную сторону ладони, сыплет туда соль еще раз и смотрит на нее, задумавшись:

– Честно? Полагаю, я не была уверена, что могу доверять своим воспоминаниям из Вегаса.

– Ты хочешь сказать, что твои воспоминания о том сексе были слишком хороши?

– Ага.

– Но так и было, – заверяю я ее.

– Теперь я это знаю. – Она слизывает соль, выпивает и, схватив дольку лимона со стола, высасывает ее, что-то бормоча влажными губами и морщась. – Жаль, что мужчина, который прилагается к этому пенису, такой выдающийся лузер.

Я сочувственно киваю:

– Точно.

– Ты смешной, – она слегка подалась назад, как будто только сейчас меня по-настоящему разглядела. – Ты смешной, и с тобой как-то неожиданно легко.

– Ты просто пьяная.

Она щелкает пальцами у меня перед лицом.

– Очень может быть. Наверное, текила во мне делает тебя забавным.

Я смеюсь, вытирая рот ладонью.

– Кажется, у тебя настроение улучшилось, – говорю я.

– Просто есть кое-какие обстоятельства, и я стараюсь об этом не думать. И между прочим, – она поднимает свой пустой бокал, – вот это очень помогает.

– И сколько ты уже выпила?

– Достаточно для того, чтобы я перестала беспокоиться слишком сильно, но не так много, чтобы я перестала беспокоиться совсем.

Этот ответ кажется слегка мрачноватым для той, кого я считал легкомысленной, сексуальной и беззаботной. Хотя на самом деле я ведь не так много знаю о жизни Харлоу. Я знаю, что она симпатичная маленькая богатая девочка и что, скорее всего, у ее дверей толпится целая куча богатеньких мальчиков. Я знаю, что она верный друг для Лолы и Миа, что она, видимо, из тех, кто бросается на помощь любому живому существу, что она была движущей силой воссоединения Анселя и Миа. Но кроме этого – ничего, а это совсем не много. Я даже не знаю, кем она работает… и работает ли вообще?

– Хочешь о чем-нибудь поговорить? – предлагаю я без особого энтузиазма.

– Нет, – говорит она и наполняет очередной бокал.

В кармане у меня вибрирует телефон, и теплое, пьяное ощущение покоя тут же сменяется страхом. Не глядя на экран, я знаю, что пришло сообщение, которого я ждал.

Дома мой младший брат Леви сейчас проводит тщательный осмотр и испытания нашего самого большого корабля «Линды», который получил свое имя в честь нашей матери, и судя по тому, как развивались события, я готов спорить, что новости не будут хорошими.

Короткое замыкание в рулевой рубке, ни одна из панелей не работает.

Черт. Хотя существует миллион ругательств, который я хотел бы сейчас написать в ответ, я не спешу отвечать. Вместо этого я сую телефон в карман, наливаю себе текилу и выпиваю. Это помогает.

– Ты в порядке? – спрашивает Харлоу, глядя на меня.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как огонь обжигает мне глотку, а потом разливается теплом по телу, опускаясь в желудок.

– Просто немного расстроился.

– Что ж, тогда еще по одной! – Она разливает еще две порции и протягивает одну мне.

Я понимаю, что на самом деле это не поможет. И завтра утром я буду мучиться от похмелья, а может быть, уже и сегодня, чуть попозже, и панели на корабле по-прежнему не будут работать, и все наши гребаные средства к существованию будут в такой же опасности, как и сейчас. Но черт… я действительно хочу забыть обо всем этом хотя бы ненадолго.

Я поднимаю бокал, глядя на прозрачную жидкость, потом наклоняюсь к Харлоу, мои губы почти касаются ее уха:

– Думаю, мы оба помним, что в последний раз, когда мы пили текилу вместе, все кончилось не слишком хорошо.

– Точно. – Она немного отклоняется назад, чтобы посмотреть мне в глаза. – Но здесь поблизости нет часовни, которая работает двадцать четыре часа в сутки и в которой какой-нибудь безумный идиот мог бы поженить нас, так что, я думаю, нам ничего не угрожает.

Вопрос решен.

Харлоу ставит со стуком стакан и морщится:

– О-о-о… не думаю, что могу выпить еще. – Она поднимает руки вверх, делая вид, что считает до тридцати, а затем улыбается. – Еще один, и я упаду лицом в миску с этими чипсами Лондон, которыми она так восхищалась.

Она, может, и сбилась со счета, а я вот нет. Четыре порции за время моего пребывания на кухне с Харлоу и, если не считать Вегаса, я пьян впервые за несколько лет.

Проходит, наверное, уже больше часа, когда наконец возвращается Не-Джо, пахнущий травой. На входе он протягивает мне руку и очень медленно произносит:

– Я Не-Джо. Приятно познакомиться…

Смеясь, я напоминаю ему:

– Да мы уже встречались в магазине, когда Оливер проводил последнюю проверку перед открытием.

Не-Джо издает тихий кудахтающий звук:

– Так вот почему ты мне показался знакомым.

Это было три часа назад. Этот парень, должно быть, не выпускает косяк изо рта.

– Ты же лесоруб из Новой Шотландии, да? – спрашивает он.

– Вообще-то рыбак из Ванкувера.

Харлоу взрывается смехом.

– Бедный Финн!

Он переводит взгляд с меня на Харлоу и обратно.

– Так вы, ребята, тоже познакомились через Оливера, да? – интересуется он.

– Не совсем, – отвечает Харлоу и смотрит на меня с глуповатой улыбкой. – Финн – мой бывший муж.

Глаза Не-Джо становятся круглыми, как блюдца.

– Бывший муж?!

Кивнув, я подтверждаю:

– Это правда.

Парень изучающе посмотрел на Харлоу. Он оглядывает ее с ног до головы так, что мне хочется двинуть ему по морде, чтобы он опомнился и перестал на нее пялиться.

– Ты выглядишь недостаточно старой для разведенки, – наконец заключает он.

Я выступаю вперед, чтобы отвлечь его внимание от ее груди:

– А я? Достаточно?

Теперь он смотрит на меня, но куда с меньшим интересом:

– Ага, действительно. Ты же старше ее, да?

– Да, – говорю я и смеюсь, а Харлоу радостно хихикает мне в ответ. – Спасибо.

Не-Джо сует руку в корзинку с чипсами на столе и спрашивает:

– Наверное, неловко тусить на вечеринке со своим бывшим?

Она машет рукой:

– Неа. Финн – очень добродушный парень.

– Вот как? – удивляюсь я, и это вызывает у меня смех, потому что меня можно описать почти любым словом, но только не «добродушный».

Добродушный – это про Анселя. А меня часто называют замкнутым. И я действительно иногда бываю закрытым. Я точно не добродушный.

Кивнув, она изучает меня пару секунд, а потом говорит:

– Ага. Ты любишь долгие прогулки по пристани, во время которых мечтаешь о том, как увеличить ваши уловы, а вечера проводишь в местном баре, обсуждая порнуху.

Я разражаюсь смехом:

– Да? Ух!

Ее губы складываются в милую задумчивую полуулыбку:

– Хм-м-м.

– Что ж, – произношу я. – Тогда, что касается тебя, все очень просто. Ты девушка, которая любит веселиться, любит шопинг, лак для ногтей и…

Я делаю вид, что задумываюсь, перед тем как повторить:

– Шопинг.

Она треплет меня рукой по щеке с выражением притворного восторга на лице:

– Мне нравится, как хорошо мы друг друга знаем!

– Мне тоже.

Мы одновременно поднимаем наши пустые стаканы и чокаемся.

– А почему вы, ребята, развелись? – спрашивает Не-Джо. – Вы, кажется, друг другу нравитесь.

– Нравимся? – Я не отрываю взгляда от Харлоу. Я как-то до этого вечера не думал, что она мне нравится.

Она наконец отводит глаза и смотрит на Не-Джо:

– На самом деле мы были женаты всего одну ночь и полдня в Вегасе. Мы провели вместе от силы двадцать четыре часа в общей сложности, и большую часть этого времени – пьяные или голые.

– Или и то, и другое, – добавляю я.

– Серьезно? – Мы оба киваем. – Это нехорошо.

– Так и было, поверь мне, – соглашается она, а затем делает вид, что сердится на меня: – Очень нехорошо.

Я смотрю, как она облизывает губы, и меня как током ударяет, причем заряд идет от моей кожи прямо в член. На самом деле я достаточно пьян, чтобы предложить ей заново познакомить свой язычок с моим членом.

– Я думаю, есть вещи, которые каждый должен сделать в жизни хоть раз, – провозглашает Не-Джо, отвлекая мое внимания от губ Харлоу, которые теперь улыбаются. – Каждый должен пробежать марафон, прочитать «Кандида» и пожениться в Вегасе.

Харлоу смеется и начинает объяснять ему, что это чертовски дорого и очень неудобно. Мы вполне могли бы потрахаться и расстаться совершенно бесплатно. Пока она рассказывает Не-Джо о наших приключениях в Вегасе, я решаю пойти немножко проветриться.

За пределами кухни бушует шумная и пьяная вечеринка. Лондон громко распевает песни за покерным столом, Миа играет в карты, сидя у Анселя на коленях и надев его сомбреро. Лола и Оливер единственные, кто выглядит серьезно и сосредоточенно, и я смеюсь, глядя на них, несколько секунд.

Оливер очень серьезно относится к игре в карты, а теперь я вижу столь же решительное выражение лица у Лолы. Остальные за столом ударились в безбашенное веселье, но эти двое, кажется, не оставляют попыток сделать игру все же организованной. Но это все равно что пытаться обвязать веревочкой дождь.

Когда я подхожу к ванной, Харлоу уже там, ждет своей очереди. Она проскальзывает мимо меня с дерзкой улыбкой, а когда я поворачиваюсь, чтобы сделать что-то – черт, я даже не знаю, пошутить, посмотреть на нее, поцеловать ее, – она закрывает дверь перед моим лицом.

Я уже и забыл, как при опьянении все вокруг становится расплывчатым, нечетким. Это дает ощущение свободы, но где-то на краю сознания горит красная тревожная кнопка: опасность… опасность…

Глядя в глубь коридора, я решаю, куда вернуться – к покерному столу или на кухню, но мои ноги будто приросли к полу, и сколько бы я ни думал о том, как весело было бы сыграть сейчас с Анселем и Оливером в карты, я не двигаюсь с места.

Харлоу открывает дверь ванной и видит меня около стены напротив. И она не выглядит удивленной – ни капельки. Она стоит в дверном проеме, глядя на меня, а потом делает пару шагов навстречу.

Она просто смотрит на меня, и это так чертовски ново. Она как будто совсем другая женщина сейчас – не та сумасшедшая девчонка с вечеринки в Вегасе и не та ненасытная стерва, которая чуть не выломала мою входную дверь. Эта Харлоу кажется спокойной, соблазнительной и чертовски привлекательной. В ее пристальном взгляде я вижу нечто, чего не видел раньше, – какую-то глубину, которую она обычно прячет, как будто сегодня вечером какая-то преграда была сломана. Причина не в алкоголе – ведь я уже видел ее пьяной. И не в том, что она хочет секса – мы уже делали это раньше.

Чем дольше Харлоу смотрит на меня, тем сильнее я чувствую, будто в груди у меня не сердце, а надувной плот, который она медленно наполняет воздухом. Моя грудь становится все шире, и шире, и шире.

Я замечаю, что она нанесла новый слой блеска для губ в ванной, и ее губы поблескивают алым, когда она слегка улыбается:

– Так мы собираемся драться?

Это выводит меня из моего транса, и я беру ее за руку и притягиваю к себе, а потом веду ее в спальню, которая находится слева от меня. Комната пустая, если не считать кучи постельного белья, низкого комода и нескольких коробок в углу.

– Кто, черт побери, оставляет пустые комнаты в таких квартирах? – спрашиваю я, оглядывая помещение с огромными окнами во всю стену.

В этой квартире три спальни, и она раза в два больше моего дома в Ванкувере. Из окна открывается захватывающий вид на гавань, а вдалеке виднеется, по моим прикидкам, Коронадо.

– Это комната Руби, – отвечает Харлоу, вставая у стены справа от меня. – Лондон унаследовала эту квартиру несколько лет назад. Руби уехала всего пару недель назад – сразу после того, как въехала Лола. Она отправилась на какую-то потрясающую стажировку в Лондон.

Я оборачиваюсь к ней, запутавшись. Наверное, потому, что я пьян:

– Руби… и Лондон?

– Руби отправилась в Лондон, в Англию, – говорит она более медленно. – И да, я понимаю. Ее соседкой была Лондон, и она уехала в Лондон.

Шуткам не было конца, как будто здесь были Эббот и Костелло. Она отрывается от стены и делает несколько шагов ко мне, глядя на воду за окном.

– Они ищут новую соседку, так что если ты знаешь кого-нибудь, кто хочет сбежать от репрессивного режима в Канаде…

– А ты не хочешь сюда переехать? – перебиваю я ее.

– Я люблю свой дом. Мне нравится жить одной.

Я киваю. Я тоже люблю жить один. Мой родной город не такой большой, как этот, – иногда мне нравится представлять, что я могу закрыть дверь и скрыться от всех.

Но даже тысячи километров расстояния не помогают мне по-настоящему отгородить мои мысли от того дерьма, которое происходит сейчас дома. Телефон тяжелым грузом оттягивает мне карман, и я вынимаю его, чтобы положить на плоскую поверхность одной из коробок. Харлоу смотрит, как я это делаю, а затем делает то же самое: вытягивает телефон из кармана своей джинсовой юбки с рваными краями и кладет его вниз экраном рядом с моим.

Я делаю шаг вперед, и она поворачивается лицом ко мне, закрывая глаза, когда я провожу рукой по ее шее и запускаю ее ей в волосы:

– Черт возьми, ты пахнешь как мечта.

– Да?

Я киваю, но она этого не видит, ее глаза по-прежнему закрыты.

– Дай мне твои трусики.

Никакого притворства, никакой прелюдии, и она даже не вздрагивает.

Мои тревоги сейчас надежно спрятаны на коробке в четырех футах от меня, и передо мной нежная, теплая девушка, способная сделать так, чтобы все остальное исчезло. Бросив короткий взгляд на мое лицо, она забирается себе под юбку и снимает трусики, протягивая мне крошечное голубое облачко из кружев. Я сую их в карман, а затем наклоняюсь и целую ее.

И это тоже новое. Это приятнее и откровеннее, чем дикие, страстные, жестокие поцелуи, которыми мы обменивались до этого. Я целую ее один раз, буквально только касаясь губами, и потом снова, постанывая, когда ее руки скользят по моей груди и обвиваются вокруг моей шеи. Ее губы отвечают моим в своем, легком, ритме – никакого сопротивления, никакой неуверенности, только Харлоу, только ее пухлая нижняя губа, легкие прикосновения ее языка, ее прерывистое дыхание.

Я чувствую привкус ее вишневого блеска для губ, привкус текилы, которую мы пили на кухне. Она не пьяная вдрызг, но щеки у нее горят от алкоголя, тело расслабленное и пластичное. Я уверен, что могу гнуть ее, как захочу. Могу сейчас распластать ее на полу, закинуть ее ноги себе на плечи и трахать так, что в гостиной будет слышно, как моя кожа соприкасается с ее.

– Ты иногда думаешь обо мне? – спрашиваю я, целуя ее шею, стягивая бретельку с ее плеча и исследуя губами и зубами ее кожу.

– Да.

– Расскажи.

– Это моя фантазия, когда я удовлетворяю сама себя, – признает она без всякого стеснения.

– То есть ты думаешь обо мне пять раз в день?

Харлоу смеется, и этот смех слегка напоминает икоту, когда я задираю ей юбку и сажаю ее на комод, раздвинув ей ноги и шагнув вперед. Я уже готов, и ощущение жара от ее киски около моего члена, обтянутого джинсами, такое сильное, что я, подавшись вперед бедрами, начинаю шипеть ей в рот.

Она прижимается ко мне, и я опускаю руку между нами, стараясь добраться до ее нежной, скользкой плоти между бедер.

Черт, она часто дышит и дрожит под моими руками, а я так возбужден, что с трудом удерживаюсь от того, чтобы не расстегнуть немедленно ширинку, выпустив на свободу член, и не начать тереться об нее.

Но вместо этого я провожу пальцами по ее невероятно нежной плоти. Она единственная женщина, которая была у меня за долгое время. Мне трудно заставить себя не думать о том, что я инстинктивно будто присваиваю ее, когда целую ее шею, губы, плечи. Легко представить себе, что все остальное за пределами этой комнаты исчезло или по крайней мере поставлено на паузу, и облегчение – пусть даже и воображаемое – вызывает дрожь, пробегающую по моему позвоночнику, напряженному у основания. Я сильно возбуждаюсь от этой девушки, она волнует меня так, как никто и ничто раньше. Клянусь, я все еще, даже спустя два месяца, чувствую отзвуки того ощущения, когда ее губы целовали мой член, а руки направляли меня внутрь нее.

– Ты хоть представляешь, как это на меня действует? – Я отступаю немного, чтобы видеть, как мои пальцы скользят вверх и вокруг ее клитора и потом назад, вниз, внутрь.

Мне чертовски нравится, как они выглядят, когда становятся мокрыми от ее сока.

– Господи, когда твоя киска стала такой сладкой? – Я смотрю на ее опущенные глаза, она, сильно закусив нижнюю губу, не отрываясь, смотрит, как я ласкаю ее.

Меня обжигает вдруг внезапная догадка, причиняя мне физическую боль:

– Ты позволила этому долбаному мальчишке лизать тебя прошлой ночью?

Она закрывает глаза, прижимается к моей руке, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее шею. Ее молчание – это все равно что «да», и от этого огонь в груди разгорается еще сильнее. А потом я вспоминаю, как она выглядела утром: как будто одновременно хотела и трахнуть меня, и побить.

– Скажи мне, что тебе нравятся мои губы.

Она шепчет, задыхаясь:

– Мне нравятся твои губы.

– Скажи мне, что ты помнишь, как кончала под ними.

– Я помню.

– Сколько раз?

Харлоу издает смешок и выгибается со стоном, когда я вожу большим пальцем вокруг, вокруг, вокруг ее клитора.

– Много.

– Я помню, как приказал тебе ползти через всю комнату, чтобы получить то, что ты хочешь.

Она впивается ногтями в мое плечо:

– Извращенец.

– Но ты ползла. – Я целую шею, подбородок. – А я люблю лизать ее. Люблю твои грязные вздохи.

Внезапный стук в дверь нарушает тишину комнаты, и мы оба подпрыгиваем. Харлоу дрожит и хватает меня за руку, поэтому я продолжаю ласкать ее.

– Финн?

Черт, это Ансель.

– Да?

– Эй, ну… Мы уходим. Это на тот случай, если ты хочешь ехать к Оливеру.

Я чувствую, как Харлоу ждет, что я отвечу. Ее тело напряжено.

– А когда Оливер уезжает? – спрашиваю я, взвешивая свои возможности.

– Он уехал десять минут назад, чтобы еще раз проверить, все ли готово к открытию магазина.

Я издаю стон и, сам того не понимая, убираю руку и вытираю ею рот. Но на моих пальцах сок Харлоу – теперь я могу ощущать ее запах, ее вкус, и я так сильно возбужден, что стискиваю зубы от напряжения.

Она смотрит на меня, но в свете уличных фонарей трудно понять выражение ее лица. Если я не уйду сейчас с ними, мне придется брать такси. А семейный бизнес Робертсов сейчас в таком состоянии, что не может позволить себе потерять ни одного доллара из жалких пяти тысяч, лежащих на счете в банке, поэтому я не думаю, что имею право потратить 30 баксов на такси.

– Мне надо выдвигаться… с ними, – говорю я.

– Понимаю. – В ее голосе не слышно ни злости, ни даже разочарования – только усталость.

– Не садись за руль, когда поедешь домой, – прошу я. – Ты выпила слишком много.

Она моргает, а когда она смотрит на меня в упор, я вижу, как та самая завеса, за которой она прятала свои эмоции, а сегодня вроде бы открыла, возвращается на место. И чувствую укол разочарования, когда она говорит:

– Ты думаешь, я идиотка?

– Нет. – Я иду за телефоном, сую его в задний карман. Странно, у меня почему-то такое чувство, что она меня сегодня обыграла:

– А ты не хочешь поехать домой с нами?

Она качает головой.

– Я в порядке.

– Я тебя завтра увижу? – Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, но она уворачивается и отталкивает меня – то ли в шутку, то ли всерьез.

– Уходи, Солнышко. Эмоциональные прощания не прописаны в нашем брачном контракте.

Все правильно. Эту язвительную Харлоу я знаю гораздо лучше. Поправив кепку и слегка кивнув ей, я выхожу за дверь.

Харлоу

Я НАЧИНАЮ думать, что, несмотря на всю свою мягкость и слегка отстраненную манеру поведения, Оливер на самом деле весьма неплохой бизнесмен. Потратив несколько месяцев на поиски наиболее подходящего помещения для своего магазина, он наконец нашел то, что искал – обновленное, яркое помещение на Джи-стрит, в районе Газовых фонарей, между модным тату-салоном и баром. Место потрясающее, и я сказала бы это, даже если бы сейчас тут не было толпы посетителей и нескольких знаменитых, судя по всему, авторов комиксов, которые сидят за столиками в глубине и подписывают желающим книги.

Поймав взгляд Лолы, которая стоит в нескольких футах от меня, я убеждаюсь, что она тоже впечатлена.

Я бывала в магазинах комиксов… ноль раз. Но все-таки сразу понимаю, что планировка этого магазина гениальна. Я ожидала увидеть что-то вроде узких, пыльных стеллажей, от пола до потолка забитых яркими цветными обложками книг и журналов, но Оливер выбрал другое решение – полки кубической формы, асимметричные, и вдоль стен панели различного размера, которые сами выглядят как страницы комикса. Они заполнены книгами и различными сопутствующими товарами, но в то же время здесь остается достаточно места для столов в форме стопки журналов с соответствующими названиями. Впереди, у огромных окон, находятся диванчик и несколько кресел, обтянутых ярко-красной кожей, это место, где можно отдохнуть и почитать.

– А разве люди не захотят просто сидеть и читать здесь, ничего не покупая? – спрашиваю я Оливера, когда он заканчивает экскурсию, которую проводит специально для меня.

Но он уже отходит, чтобы поприветствовать клиента – магазин полон, и вместо него мне отвечает голос Финна:

– Я задал ему тот же вопрос.

Голос его звучит хрипло и слабо, как будто он сорвал его прошлой ночью. Я тут же вспоминаю, как его пальцы касались меня, в ушах у меня звучат те возбуждающие вещи, которые он говорил, и эти ощущения только усиливаются, когда я слышу, что он подходит ближе.

Повернувшись, я встречаю его взгляд. Я ожидаю, что после нашего вчерашнего облома нам обоим будет немного неловко, но он смотрит мне прямо в глаза и улыбается. Сегодня его глаза скорее зеленые, чем карие, а ресницы кажутся еще гуще, еще темнее. Губы у него немного припухли, но от этого мне только сильнее хочется посасывать их, ласкать. Пьяный угар прошел, а он стал еще привлекательнее? Это несправедливо, слышишь, Вселенная?

Могу поклясться, что мы оба пытаемся сохранять хладнокровие, но мне интересно, получается ли это у меня так же плохо, как у него. Он произносит, не отводя взгляд от моих губ:

– Но Оливер говорит, что любители комиксов предпочитают иметь собственный экземпляр своих любимых серий. Он хочет, чтобы люди приходили сюда и, может быть, открывали для себя новые серии. Хочет, чтобы новички чувствовали себя комфортно, чтобы у них было время выбрать ту книгу или серию, которую им захочется иметь.

Чтобы дать это пояснение, Финн, кажется, использовал больше слов за раз, чем за все время нашего с ним общения.

– И ты все это запомнил?

– Ага.

– Это имеет смысл. Мне нравится такой подход.

Я замолкаю, жду. Он закрывает глаза, потирая переносицу.

– Ты в порядке, Робертс? – спрашиваю я. – Ты упускаешь шикарную возможность сказать какую-нибудь колкость.

Он открывает один глаз:

– Никогда больше не буду пить.

Это вызывает у меня смех. Финн Несокрушимый страдает от тяжелого похмелья?

– Ты слишком старый, чтобы такое говорить.

– Практически среднего возраста, – соглашается он. – Можно уже улизнуть и выпить пива на завтрак.

– Завтрак? – Я бросаю взгляд на его запястье, на его огромные, мужские водонепроницаемые часы. – Уже почти одиннадцать.

– Я был немного заторможен утром. Поздно лег ночью. – Он мрачно улыбается.

Когда он смотрит на меня вот так, я немедленно вспоминаю, как он скользил пальцами внутрь меня и обратно – «Господи, когда твоя киска стала такой сладкой?» – как его дыхание обжигало мою шею. Вспоминаю его страстные губы, покрывающие поцелуями кожу моей шеи, плеч, и то, какой твердой была выпуклость на джинсах, когда он прижимался ко мне.

А потом он ушел. И я чуть не закричала от острого неутоленного желания.

Сегодня я должна чувствовать себя рядом с ним неловко. Но почему же тогда так легко?

После небольшой паузы он спрашивает:

– Ты нормально добралась до дома?

Я смотрю мимо него, голова немного кружится от проносящихся мысленных образов, которые вызывает его вопрос. Беллами еще не спала, когда я явилась домой почти в два часа ночи. Я обнаружила ее на кухне, она сидела, уставившись невидящим взглядом в пустоту перед собой.

– Я уходила. Я пыталась просто… хорошо провести вечер, – сказала она. – Но чувствовала себя при этом как дура. Как будто что-то сломалось, понимаешь? А теперь вот не могу уснуть.

Я немедленно почувствовала вину за то, что ушла и забыла обо всем там, на Лолиной кухне, а потом и обо всех в комнате с Финном. Но мама буквально выгнала меня из дома после завтрака утром, сказав, что не видела меня дома в субботу с тех пор, как я была ребенком, и что я никак не могу пропустить торжественное открытие магазина Оливера.

– Я немного поспала в Лолиной постели, а потом уехала на такси, – отвечаю я Финну, бросая на него многозначительный взгляд. – Обычно я так и поступаю после того, как мы перепихнемся.

– Точно. – Он, кажется, не считает это таким уж забавным.

Когда он смотрит через мое плечо в глубь магазина, у меня появляется возможность разглядеть его. Я не могу найти ни единого изъяна в этом теле, и я в достаточной степени женщина, чтобы признать: я тащусь от его рук. Они мощные, с выступающими жилами, каждый мускул четко очерчен. Хотела бы я увидеть, как он втаскивает сеть с уловом на палубу своего корабля. Боже, он бы мог снять волшебное рыбацкое порно.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он, и я моргаю, глядя ему в лицо.

– Пытаюсь решить, покупать ли мне ту пару сапожек, которые я видела по пути сюда.

Это ложь, но такая, в которую он должен поверить. Финну вполне комфортно со мной, играющей роль легкомысленной шопоголички, и ему совсем незачем знать, что как раз сейчас я мысленно провожу ему кастинг на главную роль Просоленного Рыбака-1 в телевизионном фильме под названием «Полируя палубы на борту Ее Королевского Величества».

– Если сомневаешься, купи сапожки, – отвечает он сухо. – Разве не это я должен сказать в таком случае?

– Не думаю, что ты вообще должен иметь какое-то мнение по поводу сапожек.

– Слава богу, – бормочет он и идет через комнату, заметив, что входят Ансель и Миа. Довольно бесцеремонно. И я испытываю нечто вроде облегчения от того, как все легко прошло. Понимаете? Не пришлось оправдываться или проходить через все эти разговоры в стиле «вчера я была такая пьяная». Мы с Финном уже проходили через это в гораздо большей степени – после свадьбы и после сексуального безумия.

Кстати, о неловкости. Миа проходит мимо Финна и многозначительно подмигивает ему, а потом протягивает мне пластиковый стаканчик с надписью «Whole Foods», полный какой-то зеленой жидкости.

– Ансель хотел посмотреть, что это за фигня с соковым безумием, – говорит она. – Разумеется, он тут же стал фанатом и купил шестнадцать унций свежевыжатого капустного сока. Я думала, он начнет блевать прямо у меня в машине.

Я с отвращением заглядываю в свой стаканчик.

– У тебя еще добавлены бананы, манго и ананас. – Она толкает меня локтем. – Я слышала, это чистит организм от токсинов, возникающих в результате необдуманных решений.

– На самом деле вчера был вечер забавных решений. Боже, ничего не могу с собой поделать, так мне нравится это тело, – признаюсь я и невольно смотрю туда, где Финн стоит с Анселем и Оливером.

В ту же секунду он тоже смотрит на меня. Он быстро моргает, когда наши взгляды встречаются, а двое других парней наклоняются к нему, чтобы услышать, что он говорит. Явно делится своими сексуальными успехами.

– Он разговаривал вчера вечером? – шепчет Миа. – Я знаю, как тебя раздражает, когда он пытается общаться.

– Он говорил немного… не особо много. Но это было терпимо. В основном всякие грязные сексуальные словечки. – Я наклоняюсь поближе и говорю: – Хотя секса у нас не было.

– Да, я поняла, – закивала она. – Финн что-то бормотал о посиневших яйцах в машине. А где Лола?

Я осматриваю магазин и наконец нахожу ее, показывая подбородком. Миа отслеживает мой взгляд. Лола совершенно погрузилась в чтение какой-то книги и, кажется, даже не замечает, что вокруг происходит: что праздник в самом разгаре, что люди разговаривают, фотографируются, Не-Джо показывает покупателям магазин, и все поздравляют Оливера с тем, что он выбрал именно это место.

Я понимаю, что Финну удается убедить остальных ребят, что мы успешно миновали опасный участок, когда Ансель подходит к Миа и кладет длинную руку ей на плечи. Он прижимает ее к себе и приподнимает, а потом начинает целовать. Она такая маленькая, а он такой высокий, что выглядит это почти комично: Миа практически исчезает из поля моего зрения под ним.

– Вам, ребята, не нужно уединиться? – спрашиваю я.

Ансель говорит, не отрываясь от ее губ:

– Это было бы замечательно, спасибо. Скажи, чтобы они все ушли.

Смеясь, я шутя толкаю его в плечо, и он ставит ее на место, но не выпускает из рук. Она прижимает два пальца к губам, глядя на него снизу вверх, заливается румянцем и слегка задыхается, и на какое-то мгновение – на крошечное, малюсенькое мгновение – мне так хочется того же, что даже больно в груди.

А потом это проходит.

– Мы тут подумываем о том, чтобы пойти перекусить, – говорит у меня за спиной Финн.

И черт, эта острая боль снова возвращается. Миа смотрит пристально на мое лицо, пытаясь определить мою реакцию. Он стоит прямо за мной, и я расширяю глаза, чтобы показать ей: «Все в порядке. Я в полном порядке».

– Но мы пришли всего пятнадцать минут назад, – возражаю я, медленно поворачиваясь. Медленно и спокойно. – Разве мы не должны побыть тут еще?

Он оглядывается по сторонам:

– Тут полно народу. Друзья на таких мероприятиях должны заполнять пустое пространство, когда никого нет. Так что мы уже не очень-то нужны.

Мне стоило бы пойти с ними. Я уверена, что это будет весело. Но я действительно хочу быть сейчас дома – притворяться, что не схожу с ума от страха за маму.

– Ты уезжаешь сегодня или завтра? – спрашиваю я Финна.

– Хм… – Он взглядывает на Анселя, который наклонил голову с выражением веселого ожидания на лице. Миа смотрит на меня широко распахнутыми глазами, как будто я граната, а Финн вот-вот вырвет у меня чеку.

Он поднимает руку и почесывает подбородок.

– Я… Вообще-то я остаюсь у Оливера на пару недель.

Финн

ЦВЕТ СВЕТОФОРА меняется, и я схожу с тротуара, переходя улицу в центре небольшой толпы. Прижав телефон к уху, я слушаю, как мой брат Колтон перечисляет целый список вещей, которые нам надо чинить или заменять, причем без большей части наши лодки просто не выйдут из доков.

– Ты уверен, что проводка повреждена? – спрашиваю я. Желудок у меня сжимается, и я чувствую, что нужно уточнить: – Ты точно знаешь, что это именно проводка? Вы проверяли панель предохранителей?

Я слышу, как он вздыхает, и представляю, как он снимает свою кепку и козырьком чешет макушку. Сегодня вторник, и он работал все выходные. Я уверен, что он совершенно без сил.

– Я лично проверил панель, когда Леви был в рубке со счетчиком. Мы заменили все сгоревшие предохранители, и все они взорвались к чертям, как только мы повернули рубильники.

– Черт.

– Не то слово.

– Тогда каков план? – спрашиваю я, отходя в тень, падающую от красного тента. Солнце в это время дня высоко, тротуары пустые, и почти нигде нет тени.

– Мне нужно заменить кучу проводов, понять, как подключить их к поврежденным линиям. Это может занять какое-то время.

– Боже, я должен быть сейчас дома, а не в долбаной Калифорнии.

Я прислоняюсь к стене кирпичного здания, пытаясь осознать, что все-таки происходит. Похоже на то, что в этом году одна неприятность следует сразу за другой, а еще надо прибавить к этому длинную череду лет, когда уловы были низкими, и убытки, и еще… Да, я сейчас в этой долбаной Калифорнии.

Но Колт не сдается.

– Стоп, – говорит он. – Мы тут справимся. А ты нужен нам там, чтобы продумать следующий шаг. Бывали у нас деньки и похуже. И мы через все это прошли ведь.

Я немного медлю, прежде чем задать тот вопрос, ответ на который боюсь услышать:

– Так как долго?

Он выдыхает, и я почти слышу, как он подсчитывает в уме.

– Мне нужно разобрать и снять панели, – решает он. – Значит, минимум пару дней.

Могло быть и получше. Хотя могло быть и гораздо хуже. Я прикидываю, сколько денег мы потеряем за это время, не выходя в открытое море.

– Вы осмотрели мотор? – спрашиваю я.

– Осмотрели номер один.

– И? Так же? Хуже?

Он колеблется.

– Немного хуже.

– Черт, сколько он протянет?

– В отчете говорится, что минимум шесть месяцев. Но то же самое говорили и полгода назад, Финн. И еще полгода назад. Там сейчас всего на два процента больше опилок в образце масла, чем было в последний раз. Я бы сказал: у нас есть минимум год. А потом мы закончим сезон, и все будет в порядке. Мы сможем это сделать.

– Правильно. – Я отрываюсь от стены, прохожу мимо нескольких магазинчиков, ресторанов и маленьких баров, и чем дальше я иду, тем больше народу становится на тротуарах. Солнце Сан-Диего палит немилосердно, и я чувствую, как его жар проникает через мою черную футболку, через плотную ткань джинсов. Колтон прав: бывали у нас дни и похуже. Нам не нужно нажимать красную кнопку прямо сейчас.

Но почему же я тогда здесь, черт возьми!

– Так что, ты все подготовил к встрече? – Я слышу в его голосе оттенок беспокойства.

– Так вроде бы ты сам говоришь, что не надо.

В трубке раздается его нервный смех:

– Финн, давай-ка подготовим запасные пути, о’кей?

– Я понимаю, Колтон. Я просто прикалываюсь над тобой.

Хотя на самом деле нет, не совсем. Я хочу, чтобы мой бизнес оставался таким, как он есть, и «вариант Л-А» не нужно было запускать.

– Когда ты едешь? – спрашивает он, как будто эта дата не горит красным у него в мозгу. Как у нас у всех.

– На следующей неделе. – Я снова прислоняюсь к стене дома, потирая лицо. – Зачем я уехал так рано? Я мог бы быть там, чинить все это дерьмо и…

Он стонет:

– Господи, да хватит уже волноваться! Проведи как следует время с Анселем и Оливером, повеселись. Ты вообще помнишь, как веселиться, Финн? И ради нашего общего блага, пожалуйста, расслабься, когда поедешь в Лос-Анджелес.

Я чуть не спотыкаюсь, когда он говорит это, потому что, господи Иисусе, пресс у меня все еще побаливает после сексуального марафона с Харлоу.

– Вся эта дрянь никуда не денется и будет ждать твоего возвращения. Ты понял? Повеселишься?

Справа от меня довольно ветхое кирпичное здание, и, проходя мимо, я невольно заглядываю в окна. В отражении вижу себя и оживленную улицу, но внезапно я резко останавливаюсь, потому что там, внутри, вижу, как за столом сидит, уставившись в ноут и нахмурившись, Харлоу.

Веселье, говоришь, думаю я.

Харлоу

ЧЕСТНО ГОВОРЯ, НЕ ЗНАЮ, что я сама делала бы спустя всего три дня после того, как мне отрезали обе груди, но учитывая, что это все-таки значительная часть моего тела, могу представить, что, наверное, делала бы то же самое, что делает моя мама с понедельника: спала бы и плакала.

И никто из нас не может сделать ничего, совсем ничего, чтобы как-то ее утешить. Мама никогда не была так уж тщеславна, но ее карьера во многом зависит от состояния ее тела. И хотя в сорок пять она вряд ли появилась бы на экране в бикини, все же, как бы ни превозносили журналы ее смелость и силу, она действительно очень переживает потерю шикарной, по общему признанию, пары сисек. К тому же, хотя мама и крепкий орешек, я могу себе представить, какую боль она испытывает после операции.

Она вернулась из больницы в среду утром. И папа, Беллами и я провели большую часть дня, сидя у ее кровати и пересматривая «Закон и порядок», пока она спала. К вечеру четверга мы все очень устали, мы все не в настроении и постоянно ругаемся.

Я теперь знаю, что было бы, если бы мы вчетвером оказались в убежище во время бомбежки: убийство. Непрекращающееся пиканье телефона Беллами доводит папу до белого каления. Беллами постоянно ноет, что в комнате очень жарко. И мама обращается ко мне:

– Если ты предложишь мне еду еще раз, я брошу пульт от телевизора прямо в твою голову. Прости, милая.

Для семьи, которая никогда не ссорилась по-настоящему, это, конечно, непосильное испытание.

Наконец папа выводит нас обеих в холл.

– Девочки, я вас очень люблю, – говорит он, кладя нам руки на плечи. – Но, пожалуйста, пошли вон из моего дома. Просто вернитесь в свою жизнь на пару дней. Я позвоню вам, когда будут хоть какие-нибудь изменения.

Проблема в том, что на самом деле это не так-то легко. Я схожу с ума от страха после разговора с Финном за обедом, потому что боюсь, что мама может умереть. Я не могу ни с кем об этом поговорить, а даже если бы и смогла, произнести это вслух для меня все равно что признать такую возможность или, что еще хуже, сделать это реальным. У меня слишком много свободного времени, чтобы думать: моя работа на полставки много времени не занимает, все, что мне остается, – бегать или часами валяться на пляже, потому что у моих друзей дни расписаны по минутам, с утра до вечера. У всех, кроме разве что Финна.

Когда Беллами уезжает, я стою на подъездной дорожке родителей и пытаюсь собрать себя в кучу. В прямом смысле: собрать все кусочки воедино и поставить их на место. Вытягиваюсь и выпрямляю позвоночник. Завязываю все еще влажные волосы в небрежный хвост. Разглаживаю руками мятый перед футболки и джинсов. Натягиваю улыбку. И объявляю общий сбор «У Фреда», не принимая отказов.

– НЕТ, – говорит Лола, и я слышу громкий лязг на заднем плане. – Я не могу сегодня. Мне нужно закончить эти панели. И Миа сказала, что они с Анселем останутся дома, потому что он завтра уезжает и его не будет несколько недель.

– Я еле держу себя в руках, Лорелей Луиза Кастл.

– Ты что, собираешься использовать мое полное имя?

– Я не расчесала волосы после душа. Я нацепила одну из футболок Беллами с «Хеллоу, Китти», потому что забыла всю свою одежду дома, а Латинская Машина Любви… – Миа и Лола имеют представление о моем отце, – …выгнал меня из дома без всяких разговоров. Так что тащи свою задницу к Королевской Гончей.

Она вздыхает:

– Ладно.

Фред Фурли открыл бар «У Фреда» в 1969 году, когда ему было всего двадцать семь. Теперь ему семьдесят два, он женился (и разводился) шесть раз, и он любит мою мать, может быть, совсем чуть-чуть меньше, чем мой отец. Я отмечала здесь свое совершеннолетие, и мистер Фурли позволил мне выпить всего два стакана виски. Возможно, поэтому я вернулась домой трезвая и одинокая. Он иногда перебарщивает, но ему до сих нравится играть роль строгого отца, и, может быть, поэтому мне так комфортно здесь. Кроме того, здесь явно лучше, чем в кофейне, потому что – привет, выпивка!

Ему понадобилось около семи лет, чтобы понять, почему мой отец называет его бар «Королевская Гончая», но это название укоренилось, хотя мистер Фурли совершенно не похож на парня из сериала «Триз Компани».

Он спокойный, загорелый и дает мне почти все, что я захочу.

Например, бесплатные четверги для женщин.

Ансель и Миа подхватывают Лолу и Финна по дороге, поэтому они приезжают все вместе как раз в тот момент, когда Не-Джо вываливается из своего пляжного джипа, припаркованного кое-как прямо перед зданием.

– А где же Олс, Олли, Олцифер? – спрашиваю я с глупой ухмылкой.

Лола чуть отклоняется, изучая меня.

– Ты что, уже пьяна?

– Нет. Просто… странное настроение.

И это правда. Я чувствую себя немного странно, как будто если я остановлюсь, то сразу сломаюсь и мое безумие выплеснется на улицу, как лужица нефти.

– Наверное, мне станет лучше, когда я выпью.

– Оливер приедет прямо сюда, – сообщает Ансель. Он единственный не смотрит на меня так, будто у меня волосы горят, а сама я доверху набита нитроглицерином.

Финн смотрит на меня из-под козырька своей кепки, который почти закрывает его глаза.

– Ты в порядке, Рыжик?

Я киваю.

– Нет. – Взяв его под руку, я пользуюсь случаем потрогать его мускулистый бицепс. – Или да. Не знаю. Странный день?

– Это я уже слышал, – говорит он и ведет меня внутрь.

Мистер Фурли обновил интерьер бара несколько лет назад, но в честь моей матери он оставил декор почти таким же и только поставил новые столы, стулья и кабинки, освежил краску на стенах и полы. Как я уже говорила, Фред любит маму. И это еще одна причина для меня любить это место: для нас здесь всегда зарезервирована кабинка в дальнем углу с табличкой «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО», которая не допускает сюда людей, когда нас нет. На самом деле в баре редко бывает столько народу, чтобы наша табличка могла понадобиться, но сам факт заставляет меня чувствовать себя крутой.

Мы здороваемся с мистером Фурли, заказываем напитки и идем всей толпой в одном направлении. Финн следует за нами несколько неуверенно.

– Похоже на какой-то ритуал, – говорит он, предпочитая прислониться к стенке кабинки, только бы не садиться рядом со мной.

– Если ты пробудешь здесь достаточно долго, для тебя это тоже станет обычным. Хотя это немножко сложно. – Я начинаю загибать пальцы по одному: – Ты заходишь в бар. Ты заказываешь то, что хочешь, проходя мимо Фреда. Ты идешь к этому столику.

Он медленно кивает:

– Идти, заказать, идти.

– Хорошая собака.

Финн удивляет меня, беря большим и указательным пальцами мой подбородок и ласково заглядывая мне прямо в глаза, прежде чем повернуться к Анселю.

Появляются наши напитки, и мы решаем заказать что-нибудь поесть, а потом мы с Лолой некоторое время пользуемся уютной кабинкой, чтобы обсудить ее новости. Она наконец подписала контракт с «Темной Лошадкой» на серию комиксов, и моя первая реакция – еще до того, как я погуглила, – «Я так рада за тебя!»

А моя вторая реакция – уже после «Гугла» – неприятно поражает меня саму. Хотя это случилось почти сразу после того, как мы вернулись из Вегаса, я все еще не могу поверить, что этот огромный шанс появился в ее жизни. Всего через несколько месяцев все закрутится: у нее будут интервью, поездки в маленькие книжные магазины, а затем ее детище – «Рыба-Бритва», для которой она рисовала персонажей с тех пор, как научилась держать в руках карандаш, – будет выпущено в дикую природу.

Пока мы болтаем, Финн оглядывается по сторонам, откинувшись на стенку кабинки, и слышит только конец нашей беседы.

Я заглядываю ему через плечо:

– Твой стакан почти пуст.

Он встряхивает стакан, глядя, как его содержимое разливается по кубикам льда:

– Нет, у меня еще есть.

– О, значит, это мой пустой. – Я протягиваю ему стакан, невинно округляя глаза.

Он смеется и берет его.

– Скажи, чтобы записали на мой счет, – кричу я ему вслед, когда он направляется к бару.

Финн окидывает меня сердитым взглядом через плечо:

– Я понял.

– Помягче, госпожа Вега, – предостерегает меня Лола, поднимая брови.

– Харлоу Вега? – вмешивается Не-Джо, изогнув белесую бровь.

Я киваю, сую оливку в рот и повторяю:

– Харлоу Вега.

– А твои родители вообще хотели, чтобы ты ходила в колледж, или они сразу планировали отправить тебя на шест?

Я показываю ему язык, а потом облизываю пальцы:

– Осторожнее, Не-Джо. Твой стояк очень заметен.

– О! – Не-Джо поворачивается к Лоле. – Кстати о стояке. Я так жду твою книгу, когда она выйдет и начнет продаваться, а потом на «Комик Коне» это будет что-то нереальное. Ты будешь в своем этом авторском костюмчике, будешь там расхаживать. Наденешь сексуальную масочку, и тогда…

– Ты обдолбался? – перебивает его Лола.

Я понимаю, что это риторический вопрос, поэтому меня смешит, когда Не-Джо отвечает:

– Ну да.

– Я не собираюсь заглатывать корн-дог, а потом идти обниматься с кучей грудастых девиц в костюмах Женщины-кошки, чтобы только показать, что я своя в тусовке любителей комиксов.

Оливер выбирает именно этот момент, чтобы появиться, и он выглядит немного ошеломленным, глаза у него кажутся огромными под очками в широкой оправе. Он смотрит на нее, и во взгляде его отчетливо читается восхищение. Его молчаливая реакция заставляет меня снова задуматься. Неужели тихому, милому Оливеру начинает нравиться Лола? Я встречаю взгляд Миа и готова поспорить, что она думает сейчас то же самое. Боже, если бы моя голова не была сейчас так забита всяким дерьмом, я бы с удовольствием свела этих двоих.

– А ты бы позволил любителю комиксов обжиматься с тобой, если бы он был одет в костюм Женщины-кошки и держал бы во рту корн-дог? – спрашивает Ансель, повернув голову к Оливеру. – Теоретически.

– Думаю, фанатам на мое мнение наплевать, – отвечает Оливер, собираясь с мыслями. – Не важно, есть у них во рту корн-дог или нет.

Миа морщит нос и качает головой, глядя на Оливера. Она почти не понимает его сильный австралийский акцент, что довольно смешно, учитывая, что сама она вышла замуж за человека, для которого английский язык неродной.

– Фанаты всегда счастливы, независимо от обстоятельств, – переводит Лола на скорую руку.

Я помню первый вечер, когда мы ближе познакомились с Оливером, после того как Миа и Ансель исчезли за углом коридора и мы с Лолой остались наедине с двумя незнакомцами, причем мы были значительно пьянее, чем они. После короткого осмотра мы заметили, что у Оливера на щеке нарисован маленький черный цветочек.

– Мне вот интересно насчет цветочка, – заявила Лола, когда он уселся рядом с ней. На нем были его обычные очки в широкой оправе, черные прямые джинсы, темная футболка. Я была почти уверена, что это не татуировка у него на лице… Почти.

– Пргрл при, – загадочно произнес он и снова замолчал. Мне понадобилось некоторое время, чтобы догадаться, что он имеет в виду.

– Проиграл пари!

– А поподробнее? – потребовала Лола.

А Финн охотно сообщил подробности. В данный момент они как раз закончили сокращенную версию велопробега по Штатам, который осуществили шесть лет назад.

– Суть в том, что тот, кто пробьет больше шин, должен сделать себе временную татуировку на лице. Оливер и не мог не проиграть, потому что он решил использовать обычный велосипед в качестве горного. Я вообще удивлен, что колеса у него не погнулись, как тако.

Оливер пожал плечами, и стало очевидно, что его вообще никак не волнует наличие цветка на лице. Определенно, он нарисовал его не для того, чтобы привлекать к себе внимание.

– Тебя называют Олли? – спросила Лола.

Оливер взглянул на нее так, словно его совершенно ошарашило предположение, что его могут так называть. Как если бы она сказала, что его, наверное, называют Гартом, или Эндрю, или Тимоти.

– Нет, – ответил он коротко, и единственное, что в нем было симпатичного, – это то, как он со своим акцентом пытался избежать гласного в односложном слове. Лола изогнула брови, слегка раздраженная тем, что ей одной приходится поддерживать беседу, и поднесла свой светящийся бокал к губам.

Лола носит в основном черное, и волосы у нее черные и блестящие, а еще у нее крошечная бриллиантовая сережка в губе, но при всем при этом она ни в коем случае не является воплощением злобных Riot Grrrl[3]. С ее идеальной фарфоровой кожей и самыми длинными ресницами в мире она слишком нежная для этого. Но если она решит, что ты придурок, то уже не важно, что ты думаешь по этому поводу. У нее говорящий взгляд.

– Цветочек тебе идет, – сказала она, немного наклонив голову и изучая его. – И руки у тебя красивые, нежные. Может быть, нам стоит называть тебя Олив.

Он сухо рассмеялся.

– И еще очень красивый рот, – добавила я. – Нежный, как у женщины.

– Да идите вы, – к этому времени он смеялся уже по-настоящему.

Как-то у нас получилось в ту ночь из подвыпивших незнакомцев превратиться в лучших друзей. Но Лола и Оливер оказались единственной парой, между которыми ничего не было, и вплоть до сегодняшнего дня Лола остается в полной уверенности, что Оливер не интересуется ею.

А вот я теперь уверена, что она ошибается.

– А где Финн? – спрашивает Оливер, садясь за столик, а потом обращается к Не-Джо:

– Привет, Джо!

– Обслуживает мисс Харлоу, – отвечаю я.

Он смотрит на меня со смущением.

– Пошел за напитком для Харлоу, – снова переводит Лола.

Оливер удовлетворенно кивает, осматривает бар и затем поворачивается ко мне.

– Будь поласковее с моим мальчиком, – говорит он, подмигивая, но тон его вполне серьезен.

– Потому что он такой ранимый? Да ладно, – фыркаю я. – Я просто использую его гигантский пенис и его неожиданное мастерство в играх со связыванием. Так что не стоит переживать за его чувства.

Оливер стонет, закрыв лицо руками:

– Зачем мне это знать?

И в этот самый момент не выдерживает Лола:

– Это не наше дело!

– Будете знать, как мне лекции читать, – заявляю я им с ухмылкой. – Как дела в магазине?

– Хорошо. Народу действительно много. Думаю, все будет хорошо, если дела так пойдут, да?

Я вижу, как Миа наклоняется к Анселю, чтобы он повторил ей помедленнее то, что Оливер только что сказал.

– Мне говорить медленнее, Ми-а-а? – изображает Оливер чудовищно преувеличенную версию американского акцента.

– Да! – восклицает она.

– Как там уголок для чтения у окошка? – спрашиваю я. – Много новичков привлек?

– Думаю, да, – произносит он, подтягивая к себе нетронутое пиво Миа. – Мне еще нужно разобраться, кто мои постоянные клиенты.

– И сколько времени пройдет, пока ты трахнешь там кого-нибудь? – интересуюсь я, положив подбородок на руки.

Он смеется и качает головой:

– Это видовое окно слишком большое. Думаю, никогда.

– Некоторым девушкам это нравится.

Он пожимает плечами, глядя на подставку для стакана, с которой играет, и не бросив ни единого взгляда на Лолу. Я сломаю этого парня, даже если это будет стоить мне жизни.

– А может быть, Оливер впервые отметится не около окна, а на складе? – подхватывает Ансель и – о, он мой любимчик.

Миа наклоняется к нему, и он что-то говорит ей в самое ухо. Ее счастье – лучшее лекарство от моих собственных тревог. Хотя, может быть, алкоголь тоже помогает. Я так рада за нее, что этот парень приехал сейчас больше чем на обычные полтора дня. Он старается приезжать каждые пару недель, но эти качели, которые взлетают вверх, когда он приезжает, и обрушиваются вниз всякий раз, когда он уезжает, невыносимы.

– Ребята, вы так здорово смотритесь вместе. – И я тянусь чуть не через весь стол, чтобы поцеловать Миа в щеку.

– А ты представь только, как мы здорово смотримся, когда занимаемся сексом! – кричит Ансель через стол. – Это что-то нереальное!

Я комкаю салфетку и бросаю в него:

– Перебор.

– Это моя суперсила.

– А в чем моя?

Ансель приставляет руки ко рту, чтобы перекричать музыку: – Выпивка?

Он кивает на стакан, который Финн как раз ставит передо мной. Несмотря на нашу бурную ночь у Лолы с Лондон и на мое эффектное пьянство в Вегасе, я редко выпиваю больше пары коктейлей. Но, думаю, Ансель прав: если я выпью, мне действительно полегчает. Я опрокидываю в себя напиток, который на вкус сначала кисло-сладкий, а затем водка обжигает мне гортань, и я чувствую, как тепло разливается в желудке. Зарычав, я встаю и объявляю:

– Я пьяна, и я иду танцевать. – И, ткнув в сторону Финна, добавляю: – Ты. За мной.

Он качает головой:

– Ой, да ладно.

Я со стоном провожу рукой по его груди. Бог мой, он такой классный – такой твердый и упругий, его грудная клетка так напрягается под моими ладонями… и я теперь хочу его.

Четверги у Фреда – это женские дни, поэтому в эти дни здесь играет музыка для танцев, женщины ведь любят танцевать. Так ведь? Мне нравится Пьяная Я. У Пьяной Меня нет никаких проблем, а Трезвая Харлоу, может быть, слишком гордая для того, чтобы унижаться и умолять о чем-то. Но влейте в нее немного алкоголя, и что? Представление начинается.

– Пожалуйста, – шепчу я, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его в шею. – Пожалуйста-пожалуйста, и голенькая Харлоу сверху?

– Она всегда такая? – спрашивает Финн моих подруг, не сводя с меня глаз. Он смотрит на мои губы, смотрит так, будто готов закинуть меня на плечо и отнести немедленно в дом к Оливеру.

– Почти со всеми долбаными парнями, кого знает, – лжет Лола. – Знаешь, как утомительно вытаскивать ее потом из убогих номеров мотеля «Тигуана»?

Брови Финна сходятся на переносице. Я провожу ногтями по его груди, как он любит, и чувствую, что он вздрагивает под моими руками. Он смотрит на танцпол.

– Тогда, я уверен, тут полно других ребят, которые с удовольствием с тобой потанцуют.

Я смотрю на него, надеясь, что мое разочарование не очень заметно на лице:

– Уверена, что так и есть.

Я киваю Миа, и она выталкивает Анселя из кабинки. Мы втроем идем на почти пустой танцпол, где вопреки предположению Финна всего человек шесть танцующих: пожилая пара, танцующая медленный танец под быструю музыку, и стайка девушек, у которых, по моему мнению, надо бы спросить удостоверения личности, чтобы убедиться, что им есть двадцать один год.

Мне нравится в этом баре все: и потертые бархатные сиденья, и дурацкие светильники, и крепкие напитки. Но больше всего я люблю музыку. Когда мы выходим на танцпол, диджей, который, оказывается, один из внуков Фреда, о которых он не подозревал, двадцатиоднолетний Кайл, включает рок-балладу, кивая мне.

Мне не нужен никто, чтобы танцевать. Мне просто нужно двигаться.

Я вскидываю руки в воздух, начинаю покачиваться в такт музыке и закрываю глаза. Я чертовски люблю эту песню, люблю, как пульсируют басы, люблю грубый сексуальный текст. Ансель и Миа пытаются танцевать вместе со мной, но, видимо, понимают, что я не расстроюсь, если останусь одна, поэтому они прилипают друг к другу и превращаются в идеальную пару, состоящую из двигающихся бедер, машущих рук и улыбок.

Боже, как они прекрасно смотрятся вместе. Конечно, Миа – великолепная танцовщица, она для этого родилась, но Ансель?.. Он двигается так, словно ему принадлежит каждая клеточка ее тела. Я так счастлива и так несчастна. Вообще, я не несчастный человек. Моя жизнь всегда была легкой, безумной, полной приключений. Почему же я чувствую себя так, словно мои легкие медленно наполняются холодной водой?

Теплые руки скользят по моим бедрам, по моему животу, прижимая меня к широкому, крепкому телу.

– Привет, – тихо произносит Финн.

Как будто он выдернул пробку – холод быстро покидает мое тело, и теперь я не чувствую ничего, кроме жара, который исходит от Финна. Он прижимается ко мне, чуть покачиваясь в такт музыке. Отдавшись его рукам, я танцую с ним, позволяя ему вести. И чувствую нарастающее желание трахаться. Совокупляться. Чтобы он был внутри.

– Ты меня с ума сводишь, когда танцуешь вот так. – Он наклоняется, проводит губами по мочке моего уха. – Черт, ты такая красивая.

Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха губами, и слышу, как мой голос прерывается на первом слове, когда я произношу:

– Отвези меня домой.

Финн

ВСЕ СОМНЕНИЯ, которые у меня были относительно успеха магазина Оливера – например, что поток посетителей в первый день работы это случайность, – исчезают, как только я захожу туда в пятницу днем.

Видимо, в Сан-Диего полно ботанов.

Маленький колокольчик на двери звякает, когда я вхожу внутрь, и я застываю на входе, вытаращив глаза на толпу, которая заполняет маленький магазинчик. И это не только дети или хипстеры типа Оливера – здесь и офисные работники, и домохозяйки, люди самых разных возрастов, от мала до велика.

– Ого!

– Скажи?

Я поворачиваюсь на голос справа и вижу Не-Джо за кассой. Он убирает свои светлые волосы от лица, наклоняясь за ножом, чтобы открыть одну из множества коробок, стоящих позади него.

– Работа в магазине комиксов. Я думал, что я буду тут бездельничать по большей части, иногда почитывать. Может быть, выходить время от времени на задний двор, чтобы выкурить косячок. – Он качает головой и продолжает осторожно доставать из открытой коробки ее содержимое, а потом переходит к следующей. – Но приятель, это место… Оно кипит.

– Я вижу, – говорю я, действительно впечатленный. – У тебя, наверное, нет времени даже полистать собственный товар, да?

– У меня? – Он снова качает головой. – Я не читаю комиксы. Это может прозвучать странно, но меня они вроде как смущают.

Я смотрю на его высветленный ирокез с дредами, его постоянно обкуренный мутный взгляд, на белую футболку, которую он явно стирал вместе с чем-то красным. То есть этот парень, думаю я, проколол себе член! Не уверен, что есть что-то удивительное в том, что его смущают комиксы.

– Ты не особо любишь читать, да?

– В основном я читаю художественную литературу, – поясняет он. – Биографии. Философия, если есть время. Книги о путешествиях. Легкие романы еще туда-сюда, – добавляет он.

Я замечаю бумажную обложку, торчащую из-под прилавка, и в удивлении вскидываю брови. Я почти уверен, что эта книга не принадлежит Оливеру.

– Уолли Лэмб? – спрашиваю я. – Это твое?

Не-Джо смеется:

– Ага, лучшая книга, которую я когда-либо читал, о преодолении ненависти к самому себе и прощении. О поисках самого себя.

Ладно.

– Я… ого.

Не-Джо пожимает плечами, прежде чем достать следующую стопку комиксов.

– И плюс это же рекомендация Книжного клуба Опры, так что сам понимаешь. То, что говорит Опра…

– Всегда верно, – подхватываю я. – А где у нас Оливер?

– В последний раз я видел его в подсобке. Хочешь, чтобы я пошел его поискать?

– Нет-нет, все нормально. – Я оглядываюсь, размышляя, стоит ли мне дать Оливеру знать, что я здесь, или попытаться застать его в следующий раз. Что мне на самом деле надо сделать – так это отправиться домой и попытаться привести в порядок голову. И как минимум позвонить братьям. Большинство повреждений должны починить уже сегодня, но у меня внутри сидит неприятное предчувствие, что это будет только начало наших проблем, потому что тогда им надо будет снимать панели и смотреть на начинку лодки.

Моя встреча с ребятами из Л-А запланирована уже через несколько дней, а я даже не думал еще, какие мне нужно задать вопросы, или даже о том, есть ли у нас вообще другие варианты, кроме как согласиться. Эта неспособность сосредоточиться на непосредственной цели моего приезда сюда – доказательство того, что Харлоу права и нам надо сделать шаг назад и немножко остыть, что мы и делаем в данный момент.

Черт. Харлоу.

Со вздохом я опускаюсь на диванчик, который Оливер поставил у окна у входа в магазин. То, что у нас с ней, вышло за пределы комфортной, ни к чему не обязывающей интрижки. Даже если бы Харлоу не сделала этот шаг назад и не заговорила бы об этом, мне следовало бы сделать это самому. Я чувствовал, как она вчера ночью распалась на части; даже самый невнимательный человек признал бы, что с каждым из нас происходит что-то необыкновенное. Она так чертовски хороша. Я никогда не встречал никого, похожего на нее – такую сильную, такую же волевую, как я, но способную отдаться полностью, позволить мне разбирать ее на кусочки.

Я вытащил из кармана телефон – вижу одно непрочитанное сообщение, мой палец зависает над экраном. Я понимаю, что мне нужно это прочитать. И какой же я все-таки непроходимый лицемер! Убеждал Харлоу, что она на таком этапе своей жизни, когда ей кажется, что все потеряно, а на самом деле нет. И это говорил я – тот, кому тридцать два года и кто чувствует себя таким же растерянным и неуверенным в своем будущем, как и она!

– Ты как будто слишком крепко задумался, Геркулес. Смотри, не повреди себе что-нибудь.

Я подпрыгиваю при звуке ее голоса, и сердце у меня заходится от волнения.

– Я не думала, что ты сюда придешь.

Она заглядывает под прилавок и ставит телефон на зарядку, затем плюхается на диван рядом, касаясь меня бедром.

– Ты зашла по дороге на работу?

– Когда ты задавал мне этот вопрос, – говорит она, глядя на меня с очаровательной легкой улыбкой, – ты ведь мысленно сделал кавычки на слове «работа», да?

– Ага.

– А я ведь на самом деле иду на… – она поднимает пальцы в воздух и сгибает их дважды, – на «работу». – Взяв меня за руку, она смотрит на часы: – У меня еще полтора часа до того, как я должна доставить поднос с мини-кексами на встречу и отправить несколько факсов.

– И что же ты делаешь здесь? – хочу я спросить, но прикусываю язык, потому что понимаю, что любой ответ, кроме «потому что я надеялась найти здесь тебя, дубина!», меня разочарует.

Мне немного непривычно видеть Харлоу такой: она аккуратная и правильная, на ней черная узкая юбка, шпильки, яркая оранжевая шелковая блузка, длинные волосы тщательно расчесаны и заколоты на затылке. Она забавная и очаровательная, собранная и так сильно отличается от той Харлоу, которую я вижу в постели, от той, которая умоляет меня ее связать и трахать сильнее и больше. И хотя со стороны может показаться, что это я командовал парадом, на самом деле, конечно, это она использовала меня, использовала мое тело, чтобы забыться и уйти от всего. И как-то немножко тревожно от того, как сильно мне нравится мысль, что я единственный, кто знает такую Харлоу, это тайную, распутную версию золотой, прекрасной девушки.

– Раз уж мы решили теперь быть просто друзьями, – говорю я, – я могу сказать, что ты выглядишь чертовски хорошо, Рыжик.

Она моргает, глядя на меня, видимо удивленная, но потом улыбается:

– Спасибо.

– Потому что последний раз, когда я видел тебя рано утром, ты выглядела так, словно только что выкатилась из чьей-то постели, – продолжаю я, совершенно упуская из виду тот факт, что вообще-то я видел ее не далее как сегодня утром. Она не поправляет меня и… Что ж, ладно. Я думаю, мы оба понимаем, что наш разговор – это минное поле, с которого лучше бы уйти поскорее.

– Это был не самый лучший момент в моей жизни, поэтому я, пожалуй, оставлю это в прошлом и соглашусь с тобой. Решительно никаких больше Тоби Амслеров в моем будущем. У меня заканчиваются пальцы, а значит, пришло время быть более избирательной в определенных вещах.

– Заканчиваются… пальцы?

– Пальцы, – говорит она, поднимая обе руки и шевеля всеми десятью пальцами у меня перед лицом. – Это очень личное решение, к которому можно относиться по-разному и по-разному трактовать, но я всегда говорила, что не хочу заниматься сексом с количеством мужчин большим, чем у меня пальцев на руках. Восемь пальцев уже заняты, а значит, у меня больше нет права на ошибку.

Мне требуется некоторое время, чтобы понять: это значит, что Харлоу занималась сексом всего с восемью мужчинами, или точнее, Харлоу занималась сексом с семью мужчинами, не считая меня?

И у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я в некотором роде удивлен. Не то чтобы я имел предвзятое мнение по этому поводу, но скорее Харлоу сама вводила людей в заблуждение относительно своей сексуальной жизни, которая на самом деле была совсем не такой, как все думали. С другой стороны, я всегда считал себя достаточно прогрессивным человеком и думал, что если ты не обманываешь и не делаешь больно кому-то, то ты можешь любить кого угодно, жениться на ком угодно и трахать кого угодно. Что ж, это оказалось лицемерием, потому что, когда Харлоу говорит о других мужчинах, с которыми она была, что-то внутри меня мешает спокойно сидеть и кивать.

А Харлоу, которая по каким-то причинам слишком хорошо все понимает, это замечает.

– Эй. Э-э-эй, полегче. Что происходит? – Она приставляет палец к моему лбу и сильно давит: – Ты же весь нахмурился и скрючился. Это что, осуждение на твоем лице?!

– Что? – спрашиваю я. – Никакого осуждения нет.

И я очень рад, что его нет, потому что выражение ее лица меня слегка пугает.

– Да нет, есть! Вы что, стыдите меня, мистер мастер связывания и неприличных оральных ласк?

– Да совершенно нет. Я никогда не…

– И не думай даже, потому что то, что я позволяю тебе совать твой член в себя, не дает тебе права судить о том, что я должна или не должна делать! Я люблю секс – так же, как и ты. И я буду трахать кого хочу и когда хочу, столько людей, сколько захочу, и к черту правило десяти пальцев! Если общество предпочитает, чтобы я…

– Харлоу. Я же ничего этого не говорил. Десять пальцев. Отлично.

– О. – Она изучает мое лицо и, кажется, понимает, что я говорю искренне. Ее лоб разглаживается. – Хорошо.

– Хорошо, – повторяю я.

– А как насчет тебя? – спрашивает она.

– А что насчет меня?

– Сколько пальцев осталось у тебя?

Я сажусь прямо и оглядываюсь по сторонам, напоминая ей, что мы вообще-то сидим в полном покупателей книжном магазине.

– Не думаю, что это подходящее место для подобных разговоров, Рыжик.

– Ну а что еще нам делать? Мне нужно убить двадцать минут, и раз мы больше не трахаемся…

– Ну да, – говорю я и откидываю голову на спинку дивана. – Этот план казался мне более толковым сразу после того, как у нас был секс. Тогда я был… менее напряжен.

– Правда? – Харлоу ерзает на диване и наконец устраивается, закинув свои длинные ноги мне на колени. – Кстати, раз уж мы об этом заговорили… Прости, что я вроде как совсем расклеилась на тебе прошлой ночью.

Она говорит, а я чувствую, как что-то как будто сжимается у меня в груди. Харлоу хоть и была связана прошлой ночью веревкой, но она выглядела словно расцветающий бутон, и мне на самом деле совсем не хочется слышать, как она извиняется за это. Я не уверен, что когда-либо в жизни видел что-то более настоящее. За несколько часов то, что было простым, немудреным способом выпустить пар, изменилось и превратилось в нечто, что уже никак нельзя было назвать простым. Мне нравится Харлоу. Мы решили, что больше не будем спать вместе? Гребаный отстой.

– Не надо извиняться, – и я, сам не отдавая себе в этом отчета, кладу руку ей на колено и сжимаю его. Ее кожа под моей ладонью такая теплая, и мои пальцы начинают двигаться, поглаживая ее, скользя вверх к ее бедру, и это нравится нам обоим.

Черт, я пытаюсь отстраниться, но она берет мою ладонь в свою и внимательно ее изучает.

– Нет, – бормочет она. – Я просто говорю, что мне жаль, если я все усложнила.

– Не усложнила, – успокаиваю я ее.

Она смотрит на меня и, кажется, с трудом сдерживает смех:

– Спасибо. Ты такой разговорчивый.

Я великодушно киваю.

– Так для этого же и нужны друзья, верно?

– Значит, вот кто мы, да? – спрашивает она. – Друзья?

– Конечно, друзья. Или, может быть, больше? Не знаю, мы же вообще-то были женаты.

– Это были лучшие двенадцать часов в моей жизни, если честно, – говорит она, подражая Скарлетт О’Хара, и вытягивает на мне ноги, бедра ее слегка дрожат, когда мышцы напрягаются под моими руками. – С тех пор все мои дни не идут с ними ни в какое сравнение.

Из подсобки выходит Оливер, неся высокую стопку книг.

– Здоров. Рад видеть тебя, приятель.

До меня вдруг доходит, что я по-прежнему держу ноги Харлоу у себя на коленях, а моя рука как-то слишком уж свободно расположилась на ее бедре. Я поднимаю глаза и встречаю взгляд Оливера – он понимающе подмигивает мне, так что от его внимания это тоже явно не ускользнуло.

– Чувак. – Из туалета появляется Не-Джо, со стопкой комиксов в руках. Он протягивает их Оливеру. Они обмениваются взглядами.

– Смотри, что я нашел.

Оливер стонет, но я замечаю, что он не берет комиксы в руки.

– Ну нет. Опять?

– Опять, – подтверждает Не-Джо.

Я слежу глазами за Не-Джо, который брезгливо бросает журналы на стеклянный прилавок.

– Снова «Чудо-Женщина»?

– Ага. Который раз я отмываю этот гребаный сортир! И всегда это «Чудо-Женщина».

Харлоу встает, и я немедленно ощущаю пустоту, а ведь только что ее теплая кожа была у меня под пальцами. Когда Оливер кивает, она спрашивает:

– То есть вы хотите сказать, что люди заходят туда и?..

Оливер снова кивает, берет пустую коробку и степлером заталкивает пачку комиксов внутрь.

– Неужели ничего святого нет?

Харлоу наклоняется и заглядывает в коробку:

– Что ж, я бы сказала… Их можно понять и простить.

Она смотрит на три пары огромных, как блюдца, глаз, уставившихся на нее, и на наши отвисшие челюсти.

– Их можно понять и простить за?.. – начинает Не-Джо и сопровождает свой вопрос соответствующим жестом.

– О, да ладно. – Она тянется к полке и снимает оттуда нераспечатанный, обернутый в пленку экземпляр комикса о «Чудо-Женщине». На обложке этого номера Чудо-Женщина сидит верхом на огромном морском коньке, ее лассо лихо закручено в воздухе у нее над головой, в то время как мужчина на каком-то судне пытается в нее выстрелить. Все это, судя по всему, происходит под водой, хотя я не очень понимаю, как можно заарканить кого-либо с помощью лассо всего в нескольких футах от океанского дня и как лазер (или что там?) может работать в таких условиях.

– Только посмотрите на нее! – продолжает Харлоу. – Да даже я провела бы некоторое время наедине с принцессой Дианой.

– Ты знаешь, что ее настоящее имя – принцесса Диана?! – спрашивает Оливер, и, клянусь Богом, он сейчас похож на собаку, которого хозяин только что позвал на крыльцо ужинать.

Она пожимает плечами в ответ:

– Конечно, знаю.

Глядя на меня сверкающими глазами, Оливер заявляет:

– Финн, если ты не женишься на этой женщине еще раз, на ней женюсь я!

Харлоу

Я МОЮ ПОЛ. Почему, если уборщица только сегодня была в доме моих родителей, я мою их пол? Потому что я не способна сосредоточиться даже на самой простой задаче и вывалила на плитку целую кастрюлю энчилады.

Входит папа, смотрит на меня, на мои рваные джинсы и его старую фланелевую рубашку, которую я нацепила, на покрытую красным соусом швабру и капли соуса на белой плитке – и ничего не говорит. Он просто проходит к холодильнику, открывает его, вынимает йогурт для мамы и целует меня в голову на обратном пути.

Я принимаю несколько решений в последующие двадцать секунд.

Первое: мне нужна другая работа.

Шанс, что мне предложат работу на полную ставку в NBC с января, когда заканчивается срок моей стажировки, есть, но минимальный, а разговор с Финном о моей сегодняшней ситуации заставил меня понять, что я просто бегаю по кругу в колесе. Я совершенно бесполезная и не могу уважать себя, потому что ни одна уважающая себя женщина в двадцать первом веке не будет работать двенадцать часов в неделю, если у нее нет еще другой работы.

Второе: я не могу трахаться с Финном, но и проводить каждую свободную секунду в доме родителей тоже не могу. Болезнь делает человека жалким, и это очень интимная вещь. Мама не хочет, чтобы мы заботились о ней, а если все-таки ей нужна чья-то забота, то это забота папы. Пришло время обрезать пуповину.

Третье, и возможно, самое главное: я должна придумать, что буду готовить на ужин теперь, после того как я испачкала своим планом А всю кухню.

Встав на карачки, я выскребаю остатки соуса из швов между плитками, и тут мой телефон на столе пиликает, сообщая, что пришло сообщение с незнакомого мне номера:

Не хочешь выпить пару пива?

Я прищуриваюсь, смотрю на экран в сгущающихся сумерках и печатаю в ответ:

– Кто это?

– Парень, о котором ты только что фантазировала.

– Полковник Сандерс?!

Следует немедленный ответ:

– Попробуй еще раз.

Я, хихикая, печатаю:

– Этан?

Нажимаю «отправить» и тут же печатаю вслед:

– Нет! Джейк! Прости!

Ответ Финна приходит примерно минуту спустя:

– Смешно.

Мы с Финном обменялись номерами в Вегасе около трех месяцев назад, и я чувствую странное сожаление, что мы никогда раньше не использовали их.

– Мы пойдем в бар для дровосеков? – спрашиваю я.

– Думаю, ты хотела сказать: для рыбаков.

– Как бы то ни было, я впечатлена, что ты умеешь писать! – отвечаю я.

Осмотрев себя и свой прикид, я сначала вздрагиваю, а потом решаю: к черту.

– И что прекрасно, я как раз одета как ты.

– Я заеду через двадцать минут.

Я бегу наверх, целую родителей на прощание и выскакиваю из дома, прыгаю в машину и очень надеюсь, что успею домой раньше Финна. Почему-то мне не хочется, чтобы он знал, что я была не дома. Может быть, потому, что, к моему изумлению, Финн Робертс сейчас мне как нельзя более кстати. Я чувствую себя лучше, даже просто находясь с ним рядом, и в очень большой степени это из-за того, что он не спрашивает меня все время: «Как ты? Как мама? Держитесь!»

Она боец.

Она такая красивая.

Такая молодая.

Не представляю, каково тебе сейчас.

Странно, что Финн как раз единственный, кто, наверное, может действительно представить, каково нам сейчас, и для меня большое облегчение, что он не упоминает об этом, когда я рядом с ним.

Я добираюсь домой рекордно быстро: отсутствие пробок играет мне на руку. У меня даже есть шанс переодеться, но я не заморачиваюсь: раз мы больше не трахаемся, можно не прихорашиваться.

Он такой джентльмен, что пишет мне сообщение с парковки, что приехал, и я нахожу его грузовик и запрыгиваю внутрь.

– Я забыл, как ехать к Фреду, – произносит он вместо приветствия.

– Привет, – пристегнувшись, говорю я. – Поверни направо на проспект и потом налево на Драйпер.

– Ага. – Он выезжает с парковки и следует моим указаниям. – Думаю, там я уже вспомню.

– Особенно если учесть, что бар находится на Драйпер, – замечаю я с ехидной улыбочкой.

Но он не улыбается в ответ. Финн вообще погружен в свои мысли. Он включил радио, на волне NPR, поэтому вместо беседы мы слушаем повтор интервью Терри Гросса с Хоакин Феникс. Он барабанит пальцами по рулю, когда мы стоим на красный, смотрит в свое окно, отвернувшись от меня.

– Эти отношения без секса так стимулируют! Я суперрада, что мы все еще можем так классно общаться. – Я наклоняюсь вперед, чтобы заглянуть ему в лицо, но не вижу даже тени улыбки.

– Я просто хотел немного прогуляться, – бормочет он загадочно.

Оливер живет в квартале от пляжа, Финн мог легко прогуляться или сделать еще кучу разных вещей, вместо того чтобы приглашать меня к Фреду, где мы были всего несколько дней назад. Он паркуется перед баром и подходит к моей двери, как всегда машет рукой, чтобы я шла вперед. Мистер Фурли окликает меня, когда входим, одновременно приказывая Кайлу выгнать каких-то «крысозадых юнцов из кабинки Харлоу».

– Как они вообще посмели? – шутливо шиплю я ему.

– Нынешние дети, – объясняет он, протирая стойку. – Бунтарские маленькие задницы. Как Мэделин?

– Она держится. – Я перегибаюсь через стойку и целую его щетинистую щеку, а потом сползаю, ухватив две бутылки пива, которые он дает мне. И изображаю для него Богарта: «Пасиб, шо-о-олнышко».

Вручив одну бутылку Финну, я делаю ему знак идти за мной в наш угол, там стряхиваю со стола несколько ореховых скорлупок и сажусь за столик.

– Ты точно можешь крутить им как хочешь? – сомневается Финн, протискиваясь вслед за мной и оглядываясь на мистера Фурли, стоящего за стойкой.

– Да, он самый лучший.

Я делаю большой глоток пива и смотрю, как Финн делает то же самое. Боже, как я люблю эту шею. Загорелая, мощная, и эта темная щетина, пока еще только пробивающаяся и темнеющая на его щеках и вниз, к подбородку… Я прочищаю горло. Никакого секса.

– Так что случилось?

Финн пожимает плечами и утыкается взглядом в ближайший к нам телевизор, по которому показывают игру «Падрес».

Поначалу молчание вполне комфортно: у меня есть мое пиво, у него есть его. У него есть «Падрес», у меня – парочка восхитительных пожилых придурков, лихо отплясывающих на танцполе. Но когда старички уходят за свой столик, я чувствую, как молчание начинает давить. Не думаю, что Финн позвал меня сюда, чтобы сидеть и смотреть бейсбол в одиночестве.

– Итак, Оливер сегодня работает допоздна? – Он, кажется, даже не слышит меня. – Не хочешь, чтобы я заказала нам чего-нибудь поесть? Я умираю с голоду.

И снова он совершенно не реагирует, полностью погрузившись в свои мысли. Музыка довольно громкая, но ведь и я не шепчу. Да ладно, я никогда не шепчу!

– Я думаю пойти к пульту и посмотреть, не хочет ли Кайли немного подурачиться на танцполе со мной.

Ничего.

– Может быть, трахну его на барной стойке. Или, может быть, немного развлечемся в задней комнате. – Я наклоняюсь к нему. Разумеется, задняя комната – это эвфемизм.

– Эй, ладно. – Тут Финн отрывает наконец взгляд от телевизора.

Наконец-то реакция.

– Хорошо. Что происходит? – спрашиваю я. – Если ты хотел молча попить пива, ты мог бы взять с собой Оливера.

– Я просто хотел подумать.

– И это ты тоже мог сделать в одиночестве. Или во время пробежки по пляжу. Так что ты явно хотел о чем-то поговорить. Так что тебе нужно – дружеский совет или жилетка для плача? – Финн смотрит на меня так, словно не понимает, о чем я говорю. – Я нужна тебе для того, чтобы помочь что-то обдумать? – уточняю я. – Или тебе просто нужно выговориться, чтобы тебя не перебивали?

– А ты так можешь? – спрашивает он.

Я делаю честное лицо:

– На самом деле да.

Финн встает из-за стола и поднимает руку, когда я начинаю возражать.

– Я все объясню. Я хочу выговориться, чтобы меня не перебивали. Но сначала мне нужно еще одно пиво. Или три.

Он делает несколько шагов, и я окликаю его:

– Пусть мистер Фурли даст мне пирожков.

Финн

Я СВЕРЯЮСЬ С АДРЕСОМ, который дала нам Харлоу, когда мы сворачиваем с улицы. Ресторан полон, и я изображаю изнеможение, объезжая парковку в поисках места.

– Похоже, сегодня не наш вечер, – говорю я Оливеру, не сомневаясь в том, что если даже мой бегающий взгляд не выдаст меня, то это точно сделает моя ужасная актерская игра. – Думаю, нам лучше сразу отправиться восвояси и попытаться в другой раз.

Я уже направляю грузовик к выезду, но он кладет руку мне на плечо, останавливая меня.

– Все уже здесь, так что надо просто найти место. Уже все равно слишком поздно менять планы. – Он поднимает стекло пассажирского сиденья, а потом добавляет: – Сам виноват.

– Что это ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что целый час ушел на то, чтобы вытащить тебя из дома. И выглядишь ты при этом так, словно тебя тащат к зубному врачу, а не на ужин с лучшими друзьями, где тебя ждет неудержимое веселье.

– Это абсолютная неправда.

Это абсолютная правда.

– Ансель прилетел сюрпризом для Миа и хочет всех нас видеть. И что бы ты ни говорил вчера вечером, ты бычил всю неделю.

– Я в порядке. Просто это очень странно, что я здесь, когда дома столько всего происходит, – оправдываюсь я и подкрепляю свои слова пожиманием плеч.

Спокойно, Финн, не суетись. Не прячь глаза. У меня раньше никогда не бывало столько свободного времени.

Из радиоприемника доносятся звуки какой-то случайной поп-песни, и Оливер протягивает руку и выключает его. Щелчок выключателя, кажется, эхом разносится по кабине, и я демонстративно морщусь, высматривая из своего окна свободное место на переполненной парковке.

Мне не нравится, как он смотрит на меня. Оливер знает меня слишком хорошо, и он вырвет мне руки и изобьет меня ими, если вдруг узнает, что я рассказал Харлоу обо всем раньше, чем ему.

– Я твой лучший друг, Финниган. Ты ведь не лжешь мне, правда?

Я открываю рот, чтобы ответить, но он быстро переключается, заметив, что впереди освобождается место на парковке:

– О, смотри туда, направо!

Я паркуюсь, выключаю двигатель с глубоким вздохом. Что ж, полагаю, нам придется туда пойти.

Харлоу

СО МНОЙ ДЕЛО ПЛОХО, у меня проблемы, я схожу с ума, и я даже не пытаюсь это отрицать. Когда я рядом с Финном, даже если он ведет себя как самая последняя задница, как это было сегодня вечером, все мои тревоги отступают. А эта поездка с ним в одном грузовике, так близко к нему, просто чуть не свела меня с ума. Я чувствовала запах его мыла, его пота. Всю дорогу я чувствовала на себе его взгляд, он снова и снова смотрел на меня в зеркало заднего вида. Когда он высаживает меня, я падаю на свой диван, вспоминая нашу ночь, проведенную здесь, пока не засыпаю наконец наполовину одетой: сейчас ведь здесь нет Финна, который отнесет меня, обессилевшую, в постель и будет обнимать меня всю ночь, как чемпион.

Утром я нарушаю сложившийся распорядок второй раз за последние две недели и отправляюсь в тот «Старбакс», где встретила Финна в его первый день в городе. Спойлер: его там нет.

И вот теперь я стою у магазина комиксов «Даунтаун Граффик» в надежде, что Финн проводит утро здесь, у Оливера. К сожалению, через окно я вижу, что Оливер стоит за прилавком, а Финна нет. Наверное, мне нужно идти на пляж «Пасифик», чтобы найти его, раз уж я совсем лишилась остатков гордости. Но чего я могу ожидать? Разве за последнюю неделю наша ситуация как-то изменилась и стала менее сложной для отношений? Он живет в Канаде, я – в Сан-Диего. Моя мама проходит сейчас химиотерапию от рака, а его семейный бизнес терпит крах и погибнет, если он не подпишет контракт на участие в гламурном реалити-шоу, в котором говорится, что у него не должно быть постоянной девушки.

Но все остальные препятствия – те, которые я считала непреодолимыми еще пару недель назад, включая нашу склонность к пикировкам и его мужской авторитаризм, – почему-то больше не имеют значения. Мы как-то стали мягче, нашли какой-то способ существовать мирно. И еще мне нравятся эти его игры с веревками. Нравится то, что работа руками и веревки настолько плотно вошли в его жизнь, что это заставляет его страстно хотеть и меня втянуть в этот мир, впутать меня в это.

Оливер видит меня в окно и машет, приглашая зайти внутрь. Теперь мне приходится идти и притворяться, что на самом деле я ищу Лорелейн, потому что… А зачем еще мне приходить в магазин комиксов? Мы с Лолой дружим достаточно давно, чтобы у меня могли возникнуть свои предпочтения, но Оливер понимает, что единственной причиной, по которой я могу отличить Хэллбоя от Эби Сапиен, является коллекция Лолиных футболок. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться и внушить самой себе: раз я здесь – я здесь для того, что увидеться с ней.

Маленький колокольчик тренькает, когда я открываю дверь.

– Ты здесь, Лола!

Лола отрывается от чтения и просто улыбается. Оливер протягивает сдачу покупателю, благодарит его, а потом смотрит на меня.

– Он сегодня в Л-А.

– Блин, – бормочу я. – Проклятье.

Мой пульс учащается при мысли о том, что Финн отправился в Лос-Анджелес встречаться с большими телевизионными шишками. У него самые развитые жизненные инстинкты из всех, кого я знаю, но все же я чувствую легкий укол разочарования и обиды, что он не пришел ко мне за моральной поддержкой.

Ух, мои дела и правда плохи. Совсем плохи. Я схожу с ума.

– Ты не работаешь сегодня? – спрашивает Лола.

– Нет, – отвечаю я, разваливаясь в кресле рядом с ней. – Я изменила график, потому что мама сегодня начинает химиотерапию, и потом папа сказал мне прийти к ней завтра, а сегодня не приходить.

– Чем ты вообще занимаешься, Чендлер Бинг? – спрашивает Оливер, смеясь.

Я смотрю на него с удивлением. Я и не знала, что он нас слышит, и на какое-то мгновение впадаю в панику, потому что я ведь упомянула о маминой «химии». Но Оливер совсем не выглядит удивленным: либо он не слышал эту часть нашего разговора, либо Лола уже рассказала ему и он знает, что нельзя спрашивать меня об этом.

Я думаю, не рассказал ли он Финну. Но если рассказал, почему Финн не спросил меня об этом?

– Статистическим анализом и реконфигурацией данных, – выдумываю я, подыгрывая ему. – А что Финн, собственно, делает в Л-А?

– Не знаю-р, – отвечает он, и мне нравится его акцент – то, как он прибавляет звук Р ко всем словам, которые заканчиваются на гласную. – Он хмурится: – Он на самом деле не хочет говорить о том, что он здесь делает. Финн всегда был этаким загадочным и задумчивым типом, но… не знаю. Он очень скрытный на самом деле.

Я чуть было не даю сама себе пять от понимания, что я знаю что-то, чего не знает Оливер. Оливер ведь ближе всех с Финном. Мы чуть-чуть говорили о его работе и его семье, но все, что касается любовных дел Финна, – для меня полнейшая загадка. И чем больше я хочу его видеть, тем сильнее мне не нравится мысль о том, что у него могут быть другие девушки и что он делает с ними то же самое, что мы делали в домике Оливера, а потом на моем диване… Делает то, что заставило меня почувствовать, будто с моих представлений о сексе и близости стерта (сорвана) мутная пленка, о существовании которой я и не подозревала. И вот мы здесь, в магазине, одни, в отсутствие Финна. Разве могу я упустить такую возможность что-нибудь раскопать?

– Значит, ты не знаешь, что привело сюда Финна на несколько недель? – я решаю начать издалека, с профессиональной темы. – Но похоже, что он в основном увлечен своим семейным бизнесом?

Оливер кивает.

– А его мама умерла, когда ему было двенадцать, да? И спустя всего несколько лет у его отца случился инфаркт и инсульт, поэтому Финн встал у руля? В буквальном смысле.

– И это сильно затрудняет возможность с кем-то встречаться.

Упс! Мой план потихоньку-полегоньку терпит крах. Лола фыркает в мою сторону, переворачивая страничку в своем комиксе и не глядя на меня, а Оливер посылает мне лукавый взгляд.

– Я знаю, что Финн мне все бы рассказал, – заверяю я его. – Если бы я спросила.

Оливер изучает меня некоторое время, а потом проводит пальцами под нижней губой:

– Ну так спроси его об этом.

– Я не хочу, чтобы он знал, что я хочу знать, – говорю я, изображая Капитана Очевидность. – Да ладно тебе, Оливер.

Смеясь, он произносит:

– Вы двое запутались совсем.

– Ну да, потому что это ведь только у нас одних есть секреты? – я указываю ему глазами в сторону Лолы, которая по-прежнему читает у меня за спиной.

Оливер отвечает мне взглядом побежденного и признает: «Справедливо». Он только что вслух признался, что неравнодушен к Лоле! У меня голова идет кругом!

– Кроме того, – продолжаю я, собирая волосы в пучок на макушке, – я, может, и не знаю его так, как ты, но мы все знаем, что он рыбак, который круглосуточно работает, так что в принципе у него остается время, наверное, только на то, чтобы трахать вонючих канадских потаскушек, с которыми встречается в местном баре «Лоси и пиво».

– Он не трахает потаскушек, – возражает Оливер, явно задетый за живое.

Бинго.

– Ну, значит, там череда завсегдатаев в доках, так?

Оливер скалится.

Я провожу рукой по голове, приглаживая волосы, и улыбаюсь ему:

– Ты так все упрощаешь.

Он начинает заполнять какие-то квитанции:

– Поверить не могу, что ты вышла за него замуж на двенадцать часов, отымела его в его же доме в Канаде, что вы кувыркались тут почти две недели и до сих пор даже не поговорили об этом.

– Мы больше не кувыркаемся, – заявляю я. И когда он поднимает на меня удивленный взгляд, поясняю: – Мы оба слишком хороши для этого. Это слишком… отвлекает.

И тут я точно понимаю, что Лола рассказала Оливеру о моей маме. В его глазах появляется сочувствие, взгляд становится мягче:

– Точно. Прости, Харлоу.

– Э, не надо. С ней все будет хорошо.

– Зная твою маму, да, так и будет.

Он наклоняется, чтобы достать что-то из-под прилавка, и это единственное, что может остановить меня от того, чтобы не броситься его обнимать за уверенность, которая звучит в его голосе. Он встречался с мамой трижды с тех пор, как приехал в Сан-Диего: на барбекю, на официальном новоселье Лолы и на дне рождения отца Лолы, Грега. Могу поклясться, между Оливером и мамой установилась необъяснимая взаимная симпатия и тонкая, но очень прочная связь.

– Я не говорю об этом ни с кем, кроме девочек, – многозначительно произношу я.

Он выпрямляется и кивает, делая жест, показывающий, что его рот на замке.

– И все-таки, – продолжаю я. – Расскажи мне побольше о постоянной подружке Финна.

Оливер смеется:

– Ты не сдаешься. У него нет постоянной подружки. Хотя должен сказать, что постоянные отношения куда больше ему подходят, чем безумные внезапные появления в плаще на голое тело, которые ты предпочитаешь.

Я отвечаю не сразу. Я предпочитаю это? Значит, плащ на голое тело и максимум пара свиданий? Так было, признаю. Мои самые долгие отношения продлились четыре месяца, когда я встречалась с Джексоном Фордом в колледже. Хотя эти отношения никогда не были настоящими отчасти потому, что это было лето, которое я провела с папой на съемках в Греции, и еще потому, что проводить время с Джексоном было примерно так же увлекательно, как читать этикетку от шампуня. Мне всегда казалось, что я хочу отношений, но большинство парней почти сразу же сходили с дистанции, как только начинали говорить.

Лола толкает меня локтем в бок:

– Зачем ты пытаешься придумывать причины, по которым вы не можете быть вместе?

– Потому что он… ужасен? – вру я.

Она фыркает от смеха:

– Он сложен как мужчина, который работает руками, у него чувство юмора суше, чем Сахара, и ему больше всего на свете нравится доставлять тебе оргазмы. Что за кошмар действительно!

Лола – мой вечный голос разума.

– Ты сучка.

– Ты так говоришь только тогда, когда я становлюсь твоим голосом разума.

– Прочь из моей головы, ведьма. И не раздражай меня, – улыбаюсь я ей. – Я куплю тебе на Рождество белье на размер меньше, чем нужно, и заставлю ненавидеть жизнь.

– Если подумать, – вмешивается Оливер, выходя из-за прилавка и вставая спиной к нему, лицом к нам, – ты не совсем во вкусе Финна, так что, наверное, даже лучше будет, если вы перестанете морочить друг другу головы.

– Что? – Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не пнуть его ногой. – Почему это?

– Ну ты ведь… У тебя слишком стальные яйца. – Я открываю рот, но Лола снова тычет меня в бок локтем, на этот раз сильнее. – К тому же Финн вообще не любитель валять дурака, насколько я могу судить. Я знаком только с одной его бывшей девушкой, Мелоди, и…

– Прошу прощения, – перебиваю я, поднимая руку. – Мелоди?

Его брови взлетают на лоб, словно я отыграла у него очко, и я крепко сжимаю губы, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще.

– Они были вместе несколько лет до и сразу после «Садись на велосипед и Строй». Она была красивая и такая… тихая. – Он склоняет голову и прищуривается, видимо, подчеркивая таким образом, что я-то совсем не такая тихая.

– Но они больше не вместе, – напоминаю я ему.

– Не вместе.

– Значит, возможно, ему на самом деле не нравятся тихие. Может быть, ему нравятся шумные полуирландки-полуиспанки, дерзкие рыжие девки, которые могут ответить на его эти командирские замашки.

– Ну, я думал, это в любом случае не имеет значения, – говорит Оливер с легкой улыбкой.

Финн

ХАРЛОУ ЯВЛЯЕТСЯ на следующее утро, сияющая и свежая, и несет в одной руке подставку с тремя пластиковыми стаканчиками, а в другой – белый бумажный пакет.

– Доброе утро, Солнышко! – кричит она, проходя мимо меня в гостиную. – Я принесла завтрак.

– Сейчас семь часов утра, Рыжик, – бормочу я ей вслед, почесывая подбородок (я не брился два дня, на мне нет рубашки… ей вообще повезло, что на мне хотя бы штаны). – Что ты здесь делаешь?

– У нас будет мозговой штурм. – Она проходит в кухню и, повернувшись ко мне, шепотом спрашивает: – Оливер еще дома?

В старом доме пока прохладно. Половицы холодят мои босые ступни, когда я иду за ней:

– Он в душе.

По крайней мере я так думаю. Дома я встаю очень рано, еще до рассвета, и иду в доки. Но эта пляжная жизнь расслабляет и развращает меня, давая волю моему врожденному «совизму». Не думаю, что в последние двадцать лет я когда-нибудь спал до семи часов. Но я жду, пока Оливер уйдет, чтобы позвонить своим братьям и рассказать им о нашей встрече с продюсерами.

Все мысли о братьях моментально улетучиваются из моей головы, когда я заворачиваю за угол и вижу, как Харлоу наклонилась к раковине и укороченные штаны для йоги обтягивают ее идеальную попку.

Не обращая внимания на мой взгляд, она выпрямляется и начинает открывать двери шкафчиков:

– Где у вас тарелки?

Я прохожу через кухню и встаю у нее за спиной, тянусь рукой за ее голову, чтобы достать с полки желтые тарелки. Харлоу замирает, вцепившись пальцами в столешницу, а потом обмякает и откидывается назад, прижимаясь к моей груди.

– А вот и тарелки, – говорю я, наклонившись и бормоча эти слова ей в волосы.

Она пахнет так хорошо, а попка ее прижата прямо к моему члену, и я делаю шаг назад, чтобы она не заметила, что я уже почти возбудился, как какой-нибудь семнадцатилетний мальчишка. Отойдя, я сажусь за маленький стол, цепляясь босыми ступнями за ножки барной стойки.

Ей требуется некоторое время, чтобы прийти в себя, и я ухмыляюсь, пока она довольно неловко расставляет тарелки и открывает бумажный пакет.

– Ты как будто немножко запыхалась, Рыжик.

Она смотрит на меня, пытаясь убить взглядом.

– Так что за мозговой штурм? – спрашиваю я, катая апельсин по столу. Мой желудок инстинктивно начинает урчать, когда я вижу, как она лезет в пакет и достает оттуда самые большие, самые аппетитные, самые глазированные булочки с корицей, какие я когда-либо видел в жизни.

– По поводу твоей ситуации, – произносит она театральным шепотом и шлепает меня по руке, когда я пытаюсь пальцем отковырнуть глазурь.

– Моей ситуации?

– Лодки мечты в Тихом океане! Постарайся не тупить, Финнеас.

Я закатываю глаза.

– Ты же знаешь, что это не так.

– Но это только потому, что ты никогда не спрашивал у меня совета!

– Как бы мне нравилось то, что ты принесла мне еду… Мы не могли бы поговорить попозже? Ну, знаешь, когда солнце уже встанет?

– Солнце уже высоко.

– Да оно только показалось.

Не обращая на меня внимания, Харлоу берет один стаканчик с кофе, ставит его и одну булочку передо мной.

– Мне лучше всего думается, когда я бегаю, – признается она и берет кофе и булочку себе. – У меня миллион идей для тебя!

Я подаюсь вперед, отламываю кусочек от теплой, вкусной булочки. И, клянусь Богом, мои глаза закатываются аж к самому затылку.

– Черт возьми, это лучшее, что я когда-либо пробовал.

Не думая, я встаю, обхожу стол, беру рукой ее лицо и целую ее в губы. Это должно было быть быстро. Должен был быть забавный, слегка преувеличенный благодарственный дружеский поцелуй. Но Харлоу вдруг издает легкий стон, чуть задыхается, ее руки оказываются на моем обнаженном животе. По моим венам разливается огонь, и я каждой клеточкой своего тела ощущаю ее: ее грудь, которая прижимается к моей, ее руки на моей коже, ее губы, отвечающие моим…

Я отстраняюсь, еле дыша, и Харлоу прочищает горло.

– Ты на вкус как корица, – бормочет она, облизывая губы.

– Что ж, и вам приветик.

Мы синхронно поворачиваем головы в сторону Оливера, стоящего в дверях, скрестив руки на груди. Он почесывает щеку, глядя на меня самым самодовольно-гадским взглядом, который я когда-либо видел.

Я опускаю руки и поспешно делаю шаг назад:

– Просто благодарность мисс Харлоу за завтрак.

– Финн, я решительно обижен. Я приготовил тебе на днях ужин и был бы признателен, получив хотя бы просто похлопывание по спине в знак благодарности. Теперь я вижу, какой ты.

– Ха, ну да. – Я возвращаюсь на свое место.

Оливер нацеливается на еду, и Харлоу протягивает ему его кофе и белый, снова закрытый пакетик.

– Я вынужден поблагодарить тебя, потому что нет никакой надежды, что этот мужлан сообразит сделать это, – говорит он, кивая в мою сторону. – Спасибо тебе, милая.

Он наклоняется и целует Харлоу в щеку.

– Там одна для Не-Джо, – сообщает она, и я не понимаю, что происходит: я смотрю на них обоих, вот сейчас, и вдруг до меня медленно начинает доходить: вот таким должно быть мое утро каждый долбаный день. – Передай ему, что я рассчитываю на приватный танец у Фреда попозже.

Я издаю стон, но Оливер только смеется:

– Передам. Ведите себя хорошо, детки.

Мы оба смотрим вслед исчезающему Оливеру и сидим молча, слушая, как захлопывается входная дверь, а потом, спустя несколько секунд, ревет мотор его «Ниссана», постепенно стихая вдалеке.

Харлоу ставит свою собственную тарелку и кофе на стол, садится на стул рядом со мной, ее нога касается моей.

– Ты жутко выглядишь, – произносит она, глядя на мои губы так, словно ей хочется их лизнуть.

– Как и ты. – Я смотрю на ее идеальные сиськи, такие упругие и соблазнительные под этим ее маленьким обтягивающим топом. – Мне почти было стыдно за тебя.

Она склоняет голову, демонстрируя свою длинную, загорелую шею:

– Безобразно?

– Отвратительно. – Я протягиваю руку и вытираю крошечное пятнышко глазури с ее нижней губы.

Она смотрит, как я засовываю свой большой палец в рот и посасываю его, и я отвожу глаза, чтобы немного прийти в себя. Мы сидим с ней в одежде, и мы только друзья. Я помню, как трахал ее на этом диване, шлепал и трахал до самого обеда, а она кончала, подняв задницу. Но, что самое странное, быть с ней рядом, просто завтракать вместе в тишине – это воспринимается так… нормально. И именно это я хочу запомнить: секс с Харлоу потрясающий, но быть ее другом тоже не так плохо.

– Спасибо за завтрак, – говорю я, вытирая рот салфеткой.

– Без проблем. Как я уже говорила, мне думается лучше всего, когда я бегаю, и на беду для моей наполовину латиноамериканской задницы кондитерская находится прямо в конце самой лучшей беговой дорожки в Ла-Хойе. А теперь давай-ка поговорим о том, что меня сюда привело, – о том, как решить твою проблему.

– Я ценю твои старания, но мне не нужно, чтобы ты…

– Заткнись. У меня есть идеи.

Похоже, Харлоу настроена решительно, поэтому я решаю уступить. Вместо того чтобы пытаться объяснить ей, что я уже, наверное, все сто раз обдумал, я наклоняюсь, выуживаю из ее булочки самую сердцевинку и отправляю ее в рот. Харлоу смотрит на меня сердито:

– Это же самое вкусное! Ты просто опасен!

– Ммм-хммм, – мычу я, жуя.

Она поворачивается на своем стуле лицом ко мне.

– Как насчет туристов? Катать людей на вашей лодке?

Я проглатываю, запивая кусок глотком кофе:

– Ни за что.

– Почему?

– Коммерческая рыбалка, Рыжик, это опасно. Бывает разное: вещи падают, лески путаются, люди спотыкаются. Ни за что я не пущу кучу любопытных идиотов с деньгами на свои корабли.

– О’кей, – соглашается она. – А как насчет инвесторов?

– Ты думаешь, я об этом не думал?

– Должен же быть кто-то, кто…

– Единственная причина, по которой люди готовы вкладывать во что-то деньги, – это желание получить прибыль. Для рыболовов сейчас не лучшие времена, – объясняю я ей. – Всякие новшества, изменения климата, катастрофы – все это влияет на ситуацию, и я далек от мысли, что в ближайшее время она улучшится. Я не могу одалживать деньги, если у меня нет надежды вернуть их.

Я чувствую, как реальный смысл этих слов тяжелым грузом ложится мне на сердце. Больше никогда не будет так, как было. Мы с братьями уже никогда не узнаем той жизни, которая была у нашего отца. И у отца нашего отца. В этом есть что-то поразительное. Умный человек бросил бы все это: продал бы все, что можно, забрал бы деньги и начал новую жизнь, занявшись чем-то еще. Но вся эта долбаная история – то, через что моей семье пришлось пройти, чем пожертвовать, что помогло отцу удержаться на плаву после того, как он потерял маму… – все это не дает мне просто уйти.

– Верно, – одобрительно кивает она. – Думаю, это имеет смысл. А если ловить другую рыбу?

– Мы уже это делаем. Мы ловим нерку, лосося и горбушу, кету, палтуса, моллюсков, делаем икру сельди, – перечисляю я, а потом замолкаю, глядя, как вытягивается ее лицо. Я чувствую что-то вроде вины, она ведь честно потратила на это время, а я просто разбиваю ее идеи, одну за другой.

Что абсолютно в стиле Харлоу – она не собирается отступать.

– Тогда нам нужно придумать что-то нестандартное, не по шаблону.

– Не по шаблону? Это как?

– Так, дай-ка подумать. – Она тянется вперед, прижимаясь коленом ко мне, рука ее касается моего бедра. Я все еще без рубашки, и клянусь, что чувствую жар от ее тела, чувствую тревогу от того, что она так близко ко мне. И думаю про себя, понимает ли она, что происходит, или я единственный из нас двоих, кто настолько попал, что может точно определить расстояние между нами – в миллиметрах.

– А как насчет футболок?

Я моргаю:

– Футболок?

– Ну да, типа открыть вашу собственную линию одежды. С изображением тебя и твоих офигенных братцев. Вы стоите в центре, одетые в обтягивающие футболки…

– Ты сейчас издеваешься надо мной, да?

– Ну, может быть, совсем чуточку. – Она касается кончика моего носа указательным пальцем. – Потому что ты такой милый утром. – Выпрямившись, она продолжает: – Только представь себе: ты, мускулы и стрелка, которая показывает вниз, прямо на слова: «ПРИМАНКИ И СНАСТИ. РОБЕРТС».

– Стрелка показывает прямо вниз? – уточняю я.

– Да.

– На мой член.

– Да.

Я закрываю глаза и глубоко дышу, считая до десяти.

– Рыжик, милая, – выдыхаю я и делаю расстояние между нами еще меньше. – Клянусь, я потратил на все это гораздо больше времени, чем ты можешь даже представить себе. Я рассмотрел все возможности.

– Все?

Кивнув, я подношу кофе к губам:

– Да.

– А что насчет донорства спермы?

Подавившись, я отплевываюсь.

– Прошу прощения?

– Сперма. Живчики. Семя. Протеиновый коктейль. Сок жизни. Слюна члена. Крем для ли…

– Харлоу.

– Что? Ты сказал – все!

– Зачем? – начинаю я, но потом только качаю головой. – Подожди, что ты там начала говорить про крем для лица?

Она кивает. Я снова качаю головой, решив не останавливаться на этой картинке:

– Зачем мне, ради всего святого, сдавать сперму?

– Не могу поверить, что ты об этом спрашиваешь! Ты вообще смотрел на себя в зеркало? Ты видел своих братьев? Это же золотой генофонд! Черт, если бы я была старой девой, живущей в старом викторианском доме на Золотых Холмах, я бы купила…

И я целую ее снова. Я не собирался… Хотя на самом деле вру. Собирался. Но не думал, что это продлится так долго. Слова Харлоу замирают у меня во рту, когда я накрываю своими губами ее губы и воздух мягко выходит из ее легких с тихим стоном.

Я сползаю со своего стула и прижимаюсь к ней, одной рукой запутавшись в ее волосах, а другой держа ее за подбородок. Открываю рот и лижу ее язык своим, прижимаю ее к себе как можно крепче, так, как она любит, я знаю это. Большим пальцем нажимаю ей на горло, несильно, но достаточно для того, чтобы она почувствовала. Руки Харлоу вцепляются в мои бедра, и она встает, всем телом прижавшись ко мне. Моя кожа пылает там, где по ней пробегают кончики ее пальцев, где она проводит ногтями по направлению к поясу моих штанов. Кровь как будто отхлынула от моего мозга и вся устремилась вниз, все мысли вдруг стали о Харлоу: о том, где я могу ее коснуться, что я могу попробовать на вкус, о том, как она отреагирует, если я разложу ее прямо здесь, на этом столе, и буду трахать до тех пор, пока мы оба не потеряем способность думать.

Но я этого не делаю. И хотя я абсолютно уверен, что буду ненавидеть себя за это потом, когда останусь один, буду дрочить и думать, какого черта я вздумал отстраниться, я отстраняюсь. Делаю шаг назад и пытаюсь не обращать внимания на то, как мне не хватает ее, всем моим долбаным нервным окончаниям, как я еще ощущаю ее тело, даже несмотря на то, что между нами теперь несколько дюймов свободного пространства.

– Ты все еще на вкус как корица, – говорит она с придыханием.

– А ты идеальна на вкус.

Я знаю, что испытываю судьбу, но все еще наклоняюсь и произношу эти слова вместе с маленьким поцелуем в уголок ее губ и подбородок.

– Я думала, мы больше так не делаем. – Это звучит как вопрос, и я понимаю, что это потому, что она сбита с толку, как, черт побери, и я сам.

– Не делаем, – подтверждаю я с коротким кивком.

– Тогда почему ты меня поцеловал?

– Мне пришлось, – отвечаю я и целую ее снова, на этот раз в кончик носа. – Это единственный способ заставить тебя замолчать и перестать говорить о моих братьях как о вещах. Это было обидно.

Я улыбаюсь, а она разражается смехом, сокращая дистанцию между нами и кладя голову мне на плечо:

– Ладно, больше никаких разговоров о горячих братьях Финна. Обещаю.

Мы стоим так какое-то время – ее губы на моем обнаженном плече, мое лицо у нее в волосах… А потом Харлоу, кажется, приходит в себя. Она выпрямляется, и я сразу чувствую ее отсутствие. Мои руки падают по бокам, и я смотрю, как она поворачивается к столу и начинает собирать тарелки:

– Что ж, я так понимаю, что мы вернулись к тому, с чего начали?

Я сую руки в карманы и разворачиваюсь на пятках:

– Думаю, так оно и есть.

Харлоу убирает со стола, а потом тянется за своими ключами:

– Не волнуйся, Финниган. Я гений, и я еще пока не сдалась. Я придумаю выход.

– Харлоу, мне не нужно, чтобы ты…

– Опять, Финн? – ласково произносит она. – Заткнись, хватит быть таким упертым, позволь уже кому-нибудь взвалить на себя часть твоих проблем хотя бы на несколько часов, ладно? Я не знаю, что ответить, поэтому просто тупо стою, пока она поднимается на цыпочки и легким поцелуем прижимается к моей щеке: – Я с тобой.

Харлоу

ШХУНА ВЫГЛЯДИТ огромной, но Финн забирается на борт, как будто это маленькая лодчонка. Мне кажется или он действительно выглядит выше на палубе? Машинально поглаживая кончиками пальцев нижнюю губу, я смотрю, как он разговаривает с капитаном, и вспоминаю дразнящие прикосновения его зубов, когда он целовал меня у Оливера два дня назад.

Могу поспорить, мой пульс не успокоился до сих пор, потому что это был не просто поцелуй. Это было признание. Этот поцелуй сказал мне, что я единственная, кто перешел на территорию чувств. И теперь мой мозг кипит от неведомых раньше мыслей: если мы оба что-то чувствуем, то должны ли мы попытаться построить какие-то отношения? Финн отверг все мои идеи по спасению его бизнеса, но если он согласится на сотрудничество и подпишет контракт с каналом «Приключения», то мы не можем быть вместе. А если он откажется от участия в телешоу, он, скорее всего, потеряет семейный бизнес и тоже будет не в самом лучшем настроении для новых отношений.

Когда начинает работать мотор и шхуна выходит из доков в открытое море, в голове у меня полная чехарда, а тело – в огне от этой потрясающей версии Финна-рыбака… И мысль о том, что это ежедневная версия Финна, вызывает у меня головокружение…

Я понятия не имею, как обращаться с огромными удилищем и катушкой, которые он мне вручает. Но он молча протягивает их, покровительственно хлопнув меня по голове, когда мы вместе еще с дюжиной туристов, собравшихся на палубе, идем, чтобы прослушать лекцию по технике безопасности. Я ожидаю, что Финн будет скучать во время этого инструктажа или вообще пойдет осматривать лодку, но он слушает внимательно и с интересом. То ли спортивная рыбалка действительно так сильно отличается от профессиональной, то ли он просто любит рыбачить – я не знаю. Но мне нравится, что он не пытается сделать вид, будто выше всего этого. Он взволнован, несмотря на то, что это всего лишь небольшая морская прогулка на полдня.

Когда капитан Стив наконец заканчивает свою речь, мы находим местечко на корме лодки, в дальнем уголке, и Финн спокойно делает всю работу, а его флисовая толстовка раздувается от ветра. Он устанавливает наши удочки, расправляет леску и катушку, а потом уходит, пожелав мне «держаться». Через несколько минут он возвращается с парой резиновых сапог в одной руке и бейсболкой с логотипом яхты в другой.

– Будет грязно, – предупреждает он, протягивая мне сапоги. Потом надевает кепку мне на голову, бережно вытягивая мой хвостик через отверстие сзади и приговаривая шепотом: «Вот так». Его ореховые глаза опускаются на мои губы, как будто он собирается снова меня поцеловать, но потом он моргает – и отводит взгляд.

– Готова?

– Готова ли я надрать тебе задницу в соревновании по рыбалке? – спрашиваю я, надвигая козырек бейсболки пониже на глаза, а потом засовывая ноги в огромные ботинки. – Спрашиваешь!

Он смеется и качает головой:

– Ладно, ты слушала, что там капитан говорил обо всем этом. Но я уверен, что в этот момент ты думала о моем обнаженном теле или о покупке новой косметики для волос, так что я, пожалуй, повторю: эта яхта ходит на палтуса, морского окуня и сибаса. Палтус бывает довольно крупный, но не беспокойся. – Он обаятельно улыбается мне: – Я помогу тебе его вытащить.

– Да будет тебе известно, что я регулярно занимаюсь кикбоксингом, – сообщаю я, притворяясь обиженной. – А еще я плаваю на серфе.

– Верно, но ты не сможешь тащить рыбу из воды ногами. – Он берет мои тонкие руки и трясет ими, как куриными крыльями, а потом забирает мою удочку и забрасывает ее в воду, прямо в глубину. Рыбка, болтающаяся на крючке в качестве наживки, плюхается в воду с тяжелым шлепком, и Финн, улыбаясь, передает мне удочку: – Поставь ее в стойку. Иначе руки устанут, если ты будешь сопротивляться течению, пока мы плывем.

Я делаю то, что он говорит, и смотрю, как он забрасывает свою удочку.

Он выглядит таким довольным, и я разрываюсь между желанием, чтобы вся Америка могла любоваться этим его выражением лица на огромных HD-экранах, и желанием, чтобы это удовольствие было доступно только мне.

– Ты думаешь, камера будет тебя раздражать, когда ты будешь это делать? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

– Не так сильно, как мысль о том, что это шоу на самом деле вовсе не о рыбалке.

– Но если оно все-таки будет о рыбалке? – не уступаю я. – Что, если это будет твоим условием?

Он снимает кепку и чешет голову мизинцем.

– Да. Не знаю.

Я думаю, ни один из нас не хочет сейчас думать об этом, потому что мы оба замолкаем, смотрим на воду и птиц и, пожалуй, больше, чем на что-либо еще – друг на друга.

Финн

Я НАЧИНАЮ ПРИВЫКАТЬ к этому положению: в постели, лежа на спине и глядя в потолок, в то время как в мозгу идет безостановочная работа.

Но сейчас место другое, и вместо теней от пальм на штукатурке надо мной здесь дрожащие блики от плафонов бассейна во дворе. Район у Харлоу тише, чем у Оливера: здесь нет подростков, собирающихся в гараже на углу, нет лающих соседских собак, нет машин, проносящихся мимо в течение всей ночи. Здесь так тихо и спокойно. Единственный звук, который я слышу, – это ее тихое, размеренное дыхание. И мне кажется: если прислушаться как следует, то я услышу океан, который находится в нескольких кварталах отсюда. Снаружи совершенно темно, и она крепко спит уже час, закинув ногу мне на бедро и прижимаясь практически всем своим обнаженным телом, каждым его сантиметром ко мне. Когда она шевелится во сне, она крепче вцепляется в простыню у меня на талии, от чего у меня возникает соблазн немедленно разбудить ее и снова довести до изнеможения.

Почти.

Я никогда не был особым говоруном. У меня никогда не было потребности облачать в слова все те мысли, которые приходили в голову, не было неловкости, заставляющей заполнять любую паузу в разговоре, как это делают некоторые люди. Мне кажется, что Харлоу как раз из тех, кто всегда направляет разговор в нужное русло и способен разговорить любого, даже самого неразговорчивого человека, но она никогда не пыталась сделать этого со мной. Она может переговорить и перехитрить почти любого, кого я знаю, и все же, когда мы вместе, она не возражает против моего молчания. Она позволяет мне быть собой.

Я думал, что мы знали, кем являемся друг для друга, но сейчас, под влиянием стресса и волнений последних нескольких недель, что-то изменилось. Я не ожидал такого поворота событий, но теперь, когда это произошло, я хочу, чтобы все было именно так. Прошлой ночью мы впервые признались друг другу во всем, но решили ли мы что-нибудь? Единственное, что я знаю точно, – я хочу ее.

Харлоу что-то бормочет во сне, и я поворачиваюсь к ней, убирая волосы с ее лица. Когда я так близко к ней, очень просто забыть обо всем – о куче счетов, ждущих на шхуне, о сломанном оборудовании и начале нового сезона, который все ближе и ближе с каждым днем.

Но черт, мне нужно ехать домой. Я оттягивал отъезд как мог, но я действительно там нужен. Я принадлежу этому месту и должен быть там. Но как же я могу сейчас уехать? Одна улыбка или остроумное замечание от нее – и все мои мысли как будто перестраиваются: неуместные, обычно эротические выходят на первый план, а все важные, правильные – о семье и ответственности – отступают в тень.

Я пытался игнорировать это. Пытался не замечать, как подпрыгивает у меня в груди сердце, когда я слышу ее имя. Всякий раз придумывал какие-то глупые оправдания, ловя себя на мысли о ней, о том, что она делает, волнуясь, все ли у нее в порядке.

Но больше я не могу этого делать. И не хочу.

Господи, да я никогда в жизни не думал столько о какой-либо женщине.

– Финн?

Я смотрю, как она моргает, просыпаясь.

– Я здесь, – успокаиваю я и целую ее висок, щеку, позволяя своей руке скользнуть вдоль ее тела и уместиться на ее бедре.

– Ты остался.

Это не вопрос. И я чувствую, что именно в этот момент она по-настоящему просыпается, понимая, что я все еще здесь, рядом с ней. Харлоу потягивается и забирается на меня сверху. Ее силуэт загораживает мне свет фонарей, который льется в темное окно, и теперь я не вижу ничего, кроме очертаний ее тела и розовеющих сосков, выделяющихся на коже.

– Я остался, поэтому готов снова трахнуть тебя, – говорю я, и она смеется.

На самом деле я удивлен не меньше, чем она, что остался. Я убеждал себя, что побуду до тех пор, пока она уснет, а потом, убедившись, что с ней все хорошо, отправлюсь к Оливеру. Такой у меня был план. Что ж, очевидно, что я лжец.

Она проводит рукой по моему животу, и мой член уже твердеет у нее между ног. Она покачивает бедрами, и я ощущаю, что она уже вся мокрая, когда скользит по мне.

– Выспалась? – спрашиваю я, беря в руки ее бедра.

Она кивает, медленно и сонно:

– Мне снился ты.

Я рисую большими пальцами маленькие круги вокруг ее подвздошных косточек и веду их дальше, к пупку:

– Что именно?

Она вращает бедрами более интенсивно, уже умышленно:

– Вот это.

С каждым легким движением она подталкивает головку моего члена все ближе, ближе, так близко, что он вот-вот скользнет внутрь. Без защиты.

– Осторожнее, – предупреждаю я ее, но довольно вяло.

Харлоу наклоняет голову вперед, кончики ее волос щекочут мне живот, грудь.

– Это так приятно, – говорит она, прерывисто дыша. – О… господи, как же это приятно…

Я понимаю, что должен взять контроль в свои руки, должен убрать, сдвинуть ее подальше от моего напряженного и возбужденного члена, но не могу себя заставить сделать это.

Еще чуть-чуть. Еще секундочку.

– Подожди, – начинаю я и шиплю сквозь зубы, когда чувствую нежное прикосновение ее клитора, теплого и скользкого. – Мне нужно кое-что надеть, солнышко.

– Хотя бы на секундочку? – просит она, вытягиваясь на мне. – О… вот так. Вот так…

– Да? – Я вцепляюсь в подушку у себя под головой и смотрю, как мой член исчезает снова и снова у нее между ног. – Черт, это такое безумие. Детка, что мы творим?

Но и произнося эти слова, я продолжаю поднимать бедра от кровати, помогая ей насаживаться на меня. Есть что-то необыкновенное в том, чтобы смотреть, как она использует меня вот так, использует мое тело, чтобы доставить себе удовольствие, и это лишает меня воли, туманит мой мозг, силящийся вспомнить, почему нам следует остановиться. Мы очень близко друг к другу, и я уверен, что мог бы кончить уже от одного этого, от того, как мы оба тремся друг о друга, словно пара подростков.

Харлоу откидывается назад, упираясь ладонями в мои бедра, и это легчайшее движение, крошечное изменение угла открывает ее, позволяя головке моего члена проскользнуть внутрь.

– О черт… – произношу я, крепче сжимая ее, чтобы она не шевелилась. Я весь в огне, весь сплошное желание и голод и знаю, что надо бы остановиться, но все мое естество протестует против этого.

Харлоу стонет и опускается чуть ниже:

– Ты хочешь, чтобы я остановилась?

Я киваю головой, но при этом произношу «нет». На самом деле я мог бы сейчас сказать очень много, но не уверен, что Харлоу обратила бы внимание на мои слова.

– Черт. Ты прав. – В голосе ее слышится боль. Она выпрямляется и начинает слезать с меня, но я хватаю ее за талию, останавливая:

– Боже. Подожди…

Я глубоко вздыхаю, внезапно заметив, что виски у меня мокрые от пота, а простыни прилипают к спине. Все мускулы у меня слишком напряжены, они как провода, готовые оборваться от малейшего давления. Ее тело сейчас как будто принадлежит мне.

– Дай мне только… почувствовать тебя. Всего на секундочку.

Я, видимо, в какой-то степени мазохист, а иначе зачем бы мне себя так мучить?

Кожа Харлоу теплая, а конечности еще тяжелые со сна, когда она опускается на меня. Мне ни за что не продержаться больше минуты – так она смотрит на меня: сонная и полная желания, и нас ничто не разделяет.

Мне требуется всего секунда, чтобы принять решение, а потом я переворачиваю нас обоих и скольжу между ее бедер. Она раздвигает ноги, сгибает колени и прижимает их ко мне по бокам.

– Я хочу только почувствовать тебя, – говорю я ей снова, стараясь не обращать внимание на страсть, с которой она кивает, на то, с каким нетерпением она соглашается со мной. Ее рот такой соблазнительный, губы влажные и полуоткрытые, и я вхожу, пробуя ее на вкус:

– Если ты хочешь, я могу вытащить.

Она выталкивает слова между короткими поцелуями, больше похожими на легкие покусывания.

– Ты можешь кончить на меня?

Есть несколько вещей в сексе, которые мне всегда хотелось попробовать, но я осмеливался на это только в своих мыслях – сексуальные действия, которые трудно осуществить в новых, еще неустойчивых отношениях. Мне хочется быть бесстыдным, грубым, немного грязным, хочется нарушать табу. Я хочу иметь Харлоу где только можно, хочу пробовать все, что она хочет, хочу видеть следы от веревки, и следы от моих зубов, и следы от шлепков на ее теле…

И мне нравится, что она хочет этого так же, как и я.

– Ты хочешь этого? – спрашиваю я, медленно продвигаясь вперед и почти рыча от наслаждения. – Ты хочешь увидеть это на своей коже?

Харлоу откидывает голову назад, пальцами вцепившись в простыню. Ее груди колышутся с каждым моим движением, кровать поскрипывает в темноте, и я мимоходом вспоминаю, что за дверью есть соседи – и сверху и снизу. Но единственное, о чем я сейчас могу по-настоящему думать, – это то, как она сжимает меня там, внутри себя, как ее кожа выглядит при лунном свете и какие восхитительные короткие стоны срываются с ее губ при каждом моем толчке.

Я слишком близко и слишком быстро, но не думаю, что это волнует кого-то из нас. Я чувствую, как огонек вспыхивает у меня внутри и пробегает вдоль позвоночника, разжигая пожар внизу живота. Мой член становится еще тверже, пальцы хватают ее бедра так крепко, что я начинаю опасаться, не найдет ли она завтра там синяки.

И потом Харлоу кончает, сжимаясь вокруг моего члена, и я буквально на волоске от того же самого, держусь из последних сил, сцепив зубы и напрягая все мышцы, чтобы оттянуть оргазм как можно дольше. Она задыхается, прижимается ко мне, вцепляется мне в грудь ногтями, ее руки скользят вдоль моего торса, пока я двигаюсь внутри нее. Со стоном я выхожу из нее, словно в тумане провожу рукой по члену, и мой оргазм уже совсем близко – так близко, что я не слышу ничего, кроме стука крови в ушах. Губы мои шепчут ее имя, и я жалею, что не догадался включить лампу, чтобы видеть ее лицо, когда я кончаю ей на живот, груди, шею.

Харлоу смотрит вниз, как я кончаю ей на кожу, проводит пальцем по сперме, обводя им сосок. Это движение инстинктивно, и оно очень соблазнительное… И я понимаю в эту секунду, что абсолютно, до изнеможения оттрахал эту девочку.

Я падаю на постель, мои конечности охвачены жаром, сердце стучит так сильно, что мне даже трудно вздохнуть, руки-ноги не слушаются.

– Ты останешься на ночь? – спрашивает Харлоу, и я чуть-чуть поднимаю голову, только чтобы посмотреть на нее.

– Да, хотя я обещал позавтракать с ребятами. Так что я не смогу остаться допоздна.

Харлоу зевает, тянется за футболкой, чтобы обтереться.

– Мне все равно надо будет забрать маму, – говорит она рассеянно. – Я разбужу тебя, когда буду уходить.

Я киваю, целую ее в подбородок, а потом в щеку, чувствуя, как горит под моими губами ее кожа.

– Я тебя люблю, – произносит она с закрывающимися глазами.

Уже больше чем три часа ночи, и я говорю в ответ:

– Я люблю тебя, – и прижимаю ее к себе покрепче, стараясь, чтобы мое тело приняло форму ее тела. Я так устал, но все же соображаю достаточно для того, чтобы понять: что-то тут не так. Просто сейчас я слишком хочу спать, чтобы понять, что именно.

Харлоу

ПРОХОДИТ ВСЕГО ЧАС из моей пятичасовой смены на NBC, и мне звонит Сальваторе, чтобы сказать, что он согласен на мое предложение. Ему нравится моя идея, и еще он хочет найти местечко для меня в своей компании.

– Хватит, черт возьми, перекладывать с места на место бумажки в этой дыре, – говорит он. – Ты должна быть в другом месте, детка!

И впервые я соглашаюсь. Я готова.

Я с трудом могу сосредоточиться на огромной стопке папок, которые нужно разобрать, на том, какие копии я делаю и кому подаю кофе. Я все время думаю о том, что, возможно, у нас есть решение, которое устроит всех: это может спасти бизнес Финна, а мне позволит бывать рядом с ним гораздо чаще.

Первое, что я делаю в этот полдень понедельника, выходя с работы, – набираю сообщение Финну:

Ты у Оливера?

Вижу, что он начинает печатать, а потом останавливается. И потом я уже в лифте, потом выхожу из здания и иду к машине, глядя в телефон и почти врезаясь в столб, меня сбивает велосипедист, потому что я не смотрю, куда иду, а смотрю в телефон.

Сообщение от него приходит только тогда, когда я уже почти дома:

Да.

О’кей, тогда жди там, – отвечаю я, посмеиваясь над тем, сколько времени ему понадобилось, чтобы написать одно-единственное слово.

Вечность уходит у него и на то, чтобы открыть дверь, хотя его грузовик припаркован снаружи. А когда он наконец открывает, выглядит он… плохо. Даже мрачно.

– Эй. – Я подхожу ближе и тянусь, чтобы поцеловать его. Точно могу сказать, что он только что принимал душ, но не побрился: он колючий и пахнет мылом и кофе. И он не наклоняется ко мне, а только подставляет свой щетинистый подбородок для поцелуя.

– Эй.

Он делает шаг назад, избегая смотреть мне в глаза, и пропускает меня вперед себя в дом.

– Ты ужасно… суровый, – бормочу я, усаживаясь на диван Оливера. У меня тревожно начинает булькать в животе, я изучаю выражение его лица, мысленно пытаясь сообразить, что я сказала или сделала за последние двадцать четыре часа, что могло бы заставить его так себя вести. – Я что-то натворила?

Он хмыкает, пожимая плечами, и спрашивает:

– Так в чем дело?

Я делаю паузу. Он вообще не ответил на мой вопрос.

Но хорошие новости, которые я принесла, вытесняют все остальное из моей головы. Что бы там ни было с его настроением, у меня точно есть средство ему его поднять.

– Я пришла, потому что хочу рассказать тебе кое-что. Что-то по-настоящему хорошее.

– Что-то хорошее? – повторяет он, глядя мне в глаза, и его лицо озаряется надеждой. – Это хорошие новости о твоей маме?

Я застываю, надеясь, что ослышалась:

– Что ты сказал?

– Твоя мама, – произносит он. – Это хорошие новости про нее?

– Как? – Я замолкаю, закрываю глаза, а сердце обрывается у меня в груди. Я ведь не говорила о маме Финну, значит, он узнал от кого-то другого. – Нет. Я… Как ты?

Я начинаю ходить по кругу, пытаясь успокоиться. Кто ему рассказал? И что именно ему известно? Желудок у меня сжимается. Теперь мне становится понятно его настроение.

– Финн, я собиралась поговорить с тобой об этом, но это не потому, что…

Его лицо снова каменеет, зубы сжимаются:

– Ты понимаешь, что у твоей мамы та же болезнь, которая убила мою маму? Я думал, что с некоторых пор ты хочешь доверять мне, хочешь делить со мной свою жизнь, хочешь, чтобы я лучше понимал то, что ты, возможно, чувствуешь. Хотя бы потому, знаешь ли… потому что ты меня любишь.

Я поворачиваюсь, обида, словно волна, вскипает у меня в груди:

– То есть ты устраиваешь мне все это дерьмо из-за того, что я не поделилась с тобой немедленно?

Он закрывает глаза, прижимает пальцы к вискам:

– Я из-за этого сегодня целый день себе места не находил, Рыжик. Я могу понять, почему ты не хотела говорить со мной об этом в самом начале. Я понимаю. Но потом… – Он качает головой: – Я чувствовал, что не справляюсь со всем дерьмом, которое на меня свалилось, и мне очень помогло, что ты была рядом. Именно ты. Это отчасти помогло мне понять, что между нами нечто большее, чем просто физика. Но, судя по всему, тебе от меня вовсе не было нужно то же самое.

Я хочу перебить его, но он останавливает меня движением руки:

– И даже после того, как стало понятно, что это нечто большее – пусть мы еще не говорили друг другу этого, но мы уже знали об этом! – ты не рассказала мне обо всем. Я знаю, что значит для тебя твоя семья, Харлоу. Я знаю, как вы близки. Я понимаю, почему ты была в таком отчаянии, возможно, не хотела даже думать об этом, когда мы бывали вместе. Я понимаю. Но есть то, чего я НЕ понимаю. Почему прошлой ночью… почему ни в один из других моментов, когда между нами было такое полное взаимопонимание, ты не смогла просто…

Он замолкает, проводит рукой по лицу сверху вниз и опускается в кресло напротив меня.

– Я просто об этом на самом деле ни с кем не говорила…

– Да о чем ты говоришь! – перебивает он, снова начиная сердиться. – Все знают. Ансель, Оливер, Лола, Миа. Они все, мать их, знают! Я – тот, кто лежит в твоей постели, тот, на кого ты смотришь не так, как на других, и я единственный, кто не знает о том, что сжирает тебя изнутри с такой силой, которая и привела тебя ко мне первый раз…

Мне хочется встать и обнять его, но его тело говорит сейчас на незнакомом мне языке: плечи сгорблены, локти на коленях, кепка надвинута на лоб так низко, что я не вижу его глаз. Это как будто Финн несколько недель назад, когда он был просто незнакомцем, за которого я вышла замуж.

– Финн, прости меня. Я скрывала это не из-за тебя. Просто…

Он качает головой, вздыхает, и, кажется, проходит целая вечность, прежде чем он произносит:

– Я понимаю, что ты чувствуешь и как это тяжело. Я знаю, как ты заботишься о своей семье. И не знаю, когда я думаю об этом… Наверное, я мог бы поступить так же, если бы все это случилось со мной. Просто меня это удивило. Вот и все.

– Конечно.

– То есть, – начинает он, глядя на меня с растерянным выражением, – ты в порядке?

– И да, и нет.

В комнате повисает долгое болезненное молчание. Я не знаю, что еще можно сказать. Вроде бы это подходящий момент, чтобы наконец рассказать ему обо всем, что происходит с моей мамой, посвятить его во все, но настроение у меня неподходящее. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным быть со мной сейчас нежным, но и точно не хочу говорить об этом, если он будет продолжать вот так держать дистанцию и молчать.

Я сползаю с дивана и на четвереньках пересекаю комнату с неуверенной улыбкой на губах.

– Привет, – говорю я, водружая руки ему на колени.

Он смотрит на меня, тяжело сглатывая.

– Привет, детка, – шепчет он наконец, расставляя ноги, чтобы дать мне пространство. Я скольжу руками вверх по его бедрам, животу, груди, прижимаясь к нему всем телом и взбираясь все выше, пока наконец мне не удается поцеловать его в сжатые губы.

– Мне не нравится, что между нами что-то встало. – Я и сопровождаю свои слова еще одним поцелуем. – Я планировала поговорить с тобой обо всем этом, но потом. А прошлой ночью я хотела, чтобы были только мы.

Он кивает:

– Я понимаю.

Медленно под моими короткими, сосущими поцелуями он начинает оттаивать, и я чувствую, как его руки двигаются вверх и вниз по моей спине и бокам.

– Просто для меня это очень важно, понимаешь? То, через что вы сейчас проходите с твоей мамой, в моей жизни сыграло очень большую роль. Возможно, даже самую большую. И если мы собираемся…

Поняв, что он не будет заканчивать предложение, я говорю:

– Клянусь, я поговорю с тобой. Мне нужно с кем-то поговорить.

– Хорошо.

Наши поцелуи такие короткие и нежные – Финн только слегка касается кончиком языка моих губ. Его рука скользит вперед и вниз – между моих ног и обхватывает меня прямо поверх джинсовых шорт.

Я слегка вздрагиваю, инстинктивно уклоняясь от его крепкой хватки.

– Тебе больно? – спрашивает он, отклоняясь назад, чтобы посмотреть на меня.

– Совсем чуть-чуть. Ты меня сегодня объездил, как лошадь на родео.

Смеясь и снова покрывая мои губы нежными, легкими поцелуями, он шепчет:

– А хочешь, я ее поцелую и станет легче?

Когда я представляю голову Финна у себя между ног и вспоминаю о том, как он нежно посасывал меня, о всех тех вещах, которые он со мной делал, о том, какая вибрация исходила от его стонов, я начинаю тосковать по другим поцелуям, более глубоким, чем те, которые сейчас дарит мне его язык, по его звукам.

Другой рукой он берет меня за затылок и дает мне именно то, что я хочу: глубокие, возбуждающие поцелуи мужчины, который собирается завалить меня и удовлетворить.

Его член упирается мне в живот, и я не могу не обращать на это внимания. Целуя его шею, я расстегиваю ему рубашку, глажу и посасываю его горячую грудь, живот, подвздошные кости. Он приподнимается, когда я расстегиваю ширинку, и помогает мне стянуть джинсы ему на бедра.

Мне нравится честность, которая существует между нами, то, как он смотрит – внимательно, и его взгляд тяжелеет, когда я провожу языком вдоль его члена, от корня до головки, всасывая сладость его кожи.

– Черт, как хорошо, – шепчет он.

Я играю с ним, облизываю член у корня и по всей длине, делая его влажным, чтобы я могла взять его в рот целиком и так глубоко, как только возможно, втягиваю и вытягиваю его, а он смотрит на меня потемневшими глазами, приоткрыв губы.

Я выпускаю его изо рта и с улыбкой произношу:

– Мне нравится, как серьезно ты наблюдаешь, когда я берусь за твою головку.

– Я чертовски серьезно к этому отношусь. – Он обводит большим пальцем контур моих губ.

Я облизываю палец, затем лижу головку его члена, взяв и то и другое губами, играю с ними языком. Под моей распластанной ладонью его живот каменеет и напрягается.

– Пойдем в постель, – говорит он строго. – Я хочу лизать тебя, пока ты это делаешь.

Я отстраняюсь и встаю, и когда он поднимается, натягивает джинсы на бедра и наклоняется ко мне:

– Иди сюда.

Его поцелуй такой сладкий, такой страстный, что у меня подкашиваются ноги. Его руки обвиваются вокруг моей талии и спины, он прижимается ко мне своим большим телом. Я как будто взбираюсь на него, лезу выше, чтобы обернуться вокруг него.

– Это была наша первая ссора? – спрашивает он, улыбаясь и касаясь моих губ.

– Видимо, – отвечаю я. – Не так плохо.

– Эй. – Он немного отодвигается, чтобы посмотреть на меня. – А теперь расскажи мне свои хорошие новости, пока мы не разделись и не забыли обо всем на свете.

О, точно. Я сглатываю, набираю побольше воздуха. Даже не знаю, почему я так нервничаю, ведь новость действительно хорошая! Но это имеет слишком большое значения для нас обоих, и я хочу этого так сильно, что почти чувствую вкус этого желания:

– Мне кажется, я знаю, как спасти твой бизнес.

С его губ срывается короткий смешок, и он отступает еще немного назад, а потом спрашивает:

– Вот как? Ну порази меня.

Боже, это не так-то просто сделать, ведь теперь преимущество на его стороне.

Набравшись духу, я говорю:

– У меня появилась идея у Сальваторе вчера вечером, но я не хотела ничего тебе говорить, пока не обсудила с ним, может ли это сработать. – Глаза Финна сужаются. – Смотри. Новая кинокомпания Сальваторе совместно с моим отцом запускает съемки большого фильма в апреле. Большая часть съемок будет проходить на воде, на большой шхуне.

Он продолжает смотреть на меня, никак не реагируя. Желудок у меня сжимается.

– Я подумала: может быть, они смогут починить ваши лодки в счет платы за использование их в съемках весной. И я согласилась работать у него в компании, так что смогу много и часто бывать с тобой.

Он медленно кивает, все так же не сводя с меня изучающего взгляда:

– Не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь.

– Я говорю, что рассказала о тебе Сальваторе, и он хочет заплатить за то, чтобы использовать ваши лодки в съемках, которые будут идти несколько месяцев. Но самое лучшее в этом то, что снимать они будут в основном в самое странное время, например посреди ночи, так что, думаю, ты сможешь по-прежнему рыбачить по утрам и…

– То есть ты договорилась использовать мои семейные лодки для съемок, даже не сказав мне об этом?

Я вдруг холодею, в груди поднимается паника:

– Не договорилась. Я просто хотела посмотреть, существует ли такая возможность.

– Но ведь очевидно, что ты задействовала достаточно ресурсов, чтобы Сальваторе позвонил тебе лично и дал согласие. И все это произошло без моего ведома. – Он опускает руку и застегивает штаны. – Я просто хочу убедиться, что правильно все понимаю.

– Финн, я…

Он издает короткий, презрительный смешок:

– Они хоть представляют себе, сколько может стоит ремонт этих лодок?

– Ну они сначала починят «Линду», но ведь и это большое подспорье для тебя, правильно? Я хочу сказать, это ведь несколько сотен тысяч долларов или даже больше, которые помогут тебе снова встать на ноги.

– Вы уже даже обсудили, какую именно лодку? И деньги?

Глаза Финна теперь открыты так широко, что я впервые вижу, насколько зелеными они могут быть:

– Харлоу, ты же никогда не видела мои чертовы лодки! Ты вообще серьезно все это говоришь?

Весь это разговор похож на холодный душ. Я все еще чувствую вкус и тепло его члена во рту. Руки у меня трясутся, глаза наполняются слезами:

– Финн, мы всего пару раз поговорили. Они знают, что тебе нужно отремонтировать твои лодки.

Его лицо становится красным, челюсть каменеет, и я поспешно добавляю:

– И они в восторге, что будут работать с тобой.

– То есть хренова туча решений может быть принята во время пары маленьких бесед. Они рассчитывают на это?

Я чувствую, как скручивается мой желудок в узел.

– Я думаю, они готовы со своей стороны договариваться, да.

Выражение его лица становится грозным.

– А почему ты не могла поговорить со мной, прежде чем обсуждать все это с Сальваторе? – спрашивает он, разворачиваясь и начиная мерить шагами комнату. – Почему ты решила, что вмешаться во все это – хорошая идея? Это МОЙ бизнес, Харлоу. И это МОЯ жизнь. МОЯ семья. Откуда ты вообще знаешь, что нам это подходит? Ты сидишь здесь, перекладывая бумажки в NBC и покупая пончики для продюсеров, в то время как я пытаюсь спасти единственный бизнес, который мой дед начал в восемнадцать лет, мать его. Мой отец и братья и я – мы все зависим от него! А я даже не знаю, что именно ты сказала этим ребятам!

– Я тебе все могу рассказать, – говорю я, идя за ним. – Когда я говорила с Сальваторе там, на вечеринке…

– О черт, Рыжик, – перебивает он, не слушая меня и снова начиная ходить по кругу. Он стаскивает с головы кепку и обеими руками трет голову и лицо. – Это просто гребаное дерьмо.

От этого разговора у меня почва уходит из-под ног, я все пытаюсь сообразить, что же сказать, чтобы объяснить, что на самом деле это хорошая идея.

– Эти деньги позволят тебе починить вашу главную шхуну, – напоминаю я ему, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – И использовать ее точно так же, как вы использовали ее до поломки. Вам не надо будет принимать участия в шоу, чтобы сохранить лодки. Это позволит вам спасти ваш бизнес, ты сможешь работать со своими братьями и…

– Ты хоть понимаешь, насколько наивно все это звучит?

Я смотрю на него в упор, чувствуя, как бьется жилка у меня на шее – так сильно стучит сердце.

– А знаешь что? Давай-ка ты позвонишь мне попозже, и мы обо всем сможем поговорить. Ты ведешь себя сейчас просто как мудак.

Он поворачивается, чтобы ошарашенно на меня взглянуть:

– Я веду себя?..

Прикрыв глаза, он делает глубокий вдох, затем выдох и снова открывает глаза:

– Да, возможно, действительно будет лучше, если ты сейчас уйдешь.

Финн

В САН-ДИЕГО Я ДЕЛАЛ МНОГО того, что вообще-то нетипично для Финна Робертса: много спал, смотрел телевизор, покупал кофе в «Старбаксе», не работал по пятнадцать часов в день… Но вот это – ехать за рулем в лучах садящегося в воду солнца – это первое привычное мне ощущение за долгое время.

Оливер пришел домой, когда я собирался, и смотрел на меня вопросительно, стоя у дверей.

– Не хочешь выпить кофе на дорожку? – спросил он.

– Да, это было бы классно.

Между нами в последнее время возникло некоторое напряжение, и я понимаю, что если бы у Оливера был шанс, он задал бы мне сотню вопросов. В свою очередь он понимает, что у меня может быть сотня причин на них не отвечать, поэтому, когда моя сумка собрана, мы просто идем на кухню и молча стоим у кофеварки, глядя, как последние капли кофе падают в чашку.

– Этот ты не получишь, – говорит он и тянется через меня за ложкой, чтобы положить себе столько сахара, сколько нормальный человек просто не в состоянии переварить.

– Разумеется, нет. Это же кружка с Акваменом. Ты думаешь, что я вдруг ослеп?

Он косится на меня со слабой улыбкой:

– Нет, ты не получишь его потому, что нам понадобится несколько минут, чтобы приготовить следующий, а я собираюсь воспользоваться этим шансом и поговорить с тобой, пока ты не уехал.

– Ах, вот оно что!

– Я понимаю, что у тебя какие-то проблемы. – Он делает паузу, позволяя этому утверждению повисеть немножко в воздухе, пока он подходит к холодильнику и достает упаковку сливок.

Я чувствую приступ паники, боясь, что Харлоу решила мне отомстить и рассказала ему все. Но она не рассказала: я знаю это точно, независимо от того, что Оливер скажет дальше. Харлоу бывает разная: она может совать нос не в свое дело, может быть наивной, импульсивной, но предательство – это точно не про нее.

Оливер переворачивает упаковку и проверяет срок годности, потом распечатывает коробку, и все это быстро, не тратя времени зря. Как будто мы просто болтаем после работы, как будто он не дал мне только что шанс открыться ему. Которым я, разумеется, не воспользовался.

– Просто знай, что ты всегда можешь поговорить со мной.

– Я знаю, – говорю я с благодарностью за то, что он никогда не давит. – Спасибо.

Ну вот и все. Он дает мне мою чашку с кофе, а потом заключает в такие долгие объятия, которые были бы неловкими даже для Анселя. И я ухожу.

Я выезжаю из его района и еду прямо на I-5, даже ни разу не оглянувшись.

Харлоу

Я ПРОСЫПАЮСЬ ВО ВТОРНИК и тут же понимаю, что у меня начались месячные, от чего, конечно, испытываю огромное облегчение… И, конечно, снова впадаю в бешенство, вспомнив, что Финн просто прыгнул в свой грузовик и уехал на север, оставив всю эту неразбериху.

Больше всего я ценила в Финне умение воспринимать все в жизни через призму того, как это влияет на его работу, друзей и семью. Только вот, видимо, это не распространяется на девушку, на которой он был женат двенадцать часов, которую любил один день и которую потенциально обрюхатил.

Но оглядываясь назад, я понимаю, почему именно это я так в нем ценила, потому что я и сама выросла на этом. Всегда заботиться обо всем самой. Не оставлять недоделанные дела. Убирать свой беспорядок. А еще, как говорил мой папа несчетное количество раз: «Беспокоиться – не значит подготовиться».

Поэтому на рассвете я еду в дом родителей, чтобы все проверить, подключиться или, как сказал бы папа, свести всех с ума своей заботой.

Папа уже встал, он ест хлопья и смотрит в окно, замерев в своей типичной позе зомби до утреннего кофе, поэтому я взлетаю наверх и забираюсь в постель к маме. Я не хочу погрязнуть в своей внутренней драме настолько, чтобы забыть о том, через что ей приходится сейчас проходить, и о том, что она по-прежнему мама, которой каждый день нужны мои объятия.

Она еще пока не потеряла волосы, но я их уже оплакиваю. Я унаследовала свою оливковую кожу от отца, но вот каштановые волосы у меня мамины, а ее рука лежит на подушке, такая же длинная и полная, как и в моем детстве. Волосы стали маминым отличительным знаком на пике ее карьеры. Однажды она даже рекламировала шампунь, после чего мы с Беллами бесконечно изводили ее шуточками про блеск и густоту волос.

– Доброе утро, Тюльпанчик, – бормочет мама сонно.

– Доброе утро, Пантин.

Она хихикает и утыкается лицом в подушку:

– Вы никогда не позволите мне забыть об этом!

– Никогда.

– Но рекламщики оплатили…

– Камеру, которой папа снял «Клетку», – подхватываю я, – что привело его на «Юниверсал» с «Уиллоу Раш», за который он и получил «Оскара». Я знаю. Я просто издеваюсь.

Но вообще-то есть нюанс, ведь именно благодаря маминой работе появились деньги на папину работу, которая помогла нашей семье подняться, и никто в данном случае не изображал из себя гордого, хотя папа один из самых гордых людей среди всех, кого я знаю. Мама родом из богатой семьи из Пасадены, а папу растила бедная мать-одиночка из Испании. Его никогда не тревожил тот факт, что его собственная карьера пошла в гору благодаря деньгам и связям Мэделин Вега. Однажды он уговорил любовь всей жизни выйти за него замуж, и только три вещи имели значение для моего отца: то, что моя мама взяла его фамилию, то, что он может сделать ее счастливой, и то, что они оба должны делать все возможное, чтобы сохранить свою любовь на всю жизнь.

– Почему парни такие дураки? – спрашиваю я.

Она смеется:

– Я уж думала, что никогда не услышу, что ты расстроена из-за парня. Даже переживала.

– Переживала, что мне больше нравятся девушки?

– Нет. – Она смеется громче. – В этом не было бы ничего плохого. Я переживала, что ты была слишком хладнокровной пожирательницей мужчин.

– Просто такого, как папа, трудно найти, – объясняю я, утыкаясь лицом ей в волосы. Через запах ее шампуня и крема для лица пробивается ее собственный запах – и он немного другой… не неприятный, но… другой. Химиотерапия и другие вещи сейчас хозяйничают в ее теле. Нельзя сказать, что я думаю об этом безостановочно, каждую минуту, но в этот момент на меня как будто физически обрушивается понимание, что моя мама больна и что весь мой мир изменился, стал не таким, как два месяца назад. И это делает мою тоску по Финну и тому чувству защищенности, которое он мне давал, очень острой, словно вспышка, и у меня перехватывает дыхание. – Было трудно воспринимать кого-либо всерьез до сих пор.

– До Финна, ты хочешь сказать?

– Да.

Она поворачивается ко мне лицом:

– Что случилось?

Я рассказываю ей в общих чертах о нашем сексе, о моей потребности отвлечься и о том, что он увлек меня слишком сильно. Рассказываю о своих настоящих чувствах и о том, что я люблю его. Она уже знает о потенциальных договоренностях с Сальваторе, но не знает, судя по всему, чем все закончилось.

– Милая, – она кладет теплую ладонь мне на щеку, – у тебя золотое сердце. Но с партнером надо обсуждать все с самого начала. Я снималась в рекламе, чтобы помочь папе, но решение об этом мы принимали вместе.

– Я понимаю, что Финн расстроился, что я не посвятила его, – говорю я. – Но не понимаю, почему он не может просто сделать шаг назад и убедиться, что это хороший план! Ну или хотя бы обсудить его со мной! Ведь мы же с Сэлом не составляли договор – он просто заинтересовался. А Финн полез в бутылку.

– Как ты думаешь, что бы сделал папа, если бы я пришла домой со съемок рекламы «Пантин» и дала бы ему чек, сказав: «Купи себе камеру, малыш»?

Я зарываюсь лицом в подушку и издаю стон:

– Ч-ч-черт.

– Что это мы тут чертыхаемся? – спрашивает с порога папа, отхлебывая кофе из кружки.

– Твоя дочь учится правилам партнерских отношений, – объясняет мама.

Он фыркает:

– Наконец-то.

– И долго вы вдвоем будете надо мной издеваться? – спрашиваю я, выбираясь из постели в притворном гневе. – Я вообще-то очень занята, у меня куча очень важных дел.

– Ты работаешь сегодня? – кричит папа мне вслед, когда я бегу вниз по лестнице, и по его тону я понимаю, что он так не думает.

Я останавливаюсь на третьей ступеньке, бросаю на папу сердитый взгляд, который он все равно не может видеть.

– Нет! – ору я в ответ.

– Позвони Финну! – доносится сверху папин голос. – Он мне нравится!

Финн

– ОНА ВЫГЛЯДЕЛА НЕ СЛИШКОМ счастливой, когда уходила, – замечает Леви, прислоняясь к стене рубки и глядя, как я поднимаюсь по трапу.

Я бормочу что-то нечленораздельное и перепрыгиваю через перила. В животе у меня как будто взорвался баллон с кислотой. Что сейчас, мать его, произошло? Как я мог позволить Харлоу уйти?

Как я мог забыть о том, что она могла забеременеть? Даже тогда это казалось не слишком реальным, потому что страх быстро прошел, его затмили наши признания, вечеринка, а потом последовавшая за ней ссора.

Я самая огромная, самая эгоистичная задница всех времен и народов.

И при одном воспоминании о том вечере, о том, как она забралась на меня, как мои руки отодвинули в сторону тончайшее кружево и как легко я скользнул в нее, как быстро мы оба достигли пика… у меня все внутри переворачивается.

Мы не просто трахались в машине. Уже тогда я любил эту девушку так сильно, что любовь сделала меня безрассудным.

Мой младший братец берет со стола свою толстовку и ключи:

– Ты все сделал, что надо?

Я готов засмеяться в ответ. Каждый день как будто добавляет новые пункты в список моих тревог. Я все еще не пришел в себя от появления Харлоу на моей лодке, и вот она уже ушла. Шхуну ремонтируют, Леви, Колтон и папа в восторге от нашего плана. Но представляют ли они себе, как будет выглядеть наша жизнь через четыре месяца, когда приедет команда телевизионщиков и начнет снимать все вокруг нас? Когда они будут ходить за нами по пятам везде, во все наши любимые места? Что будет, когда они начнут ожидать от меня свиданий с женщинами, а единственная женщина, которую я хочу, только что исчезла там, на пристани?

Я единственный, кто подписал не все пункты контракта. Я дал согласие на съемки шоу. Я поставил свою подпись на всех страницах, кроме одной: я не подписал пункт, который касается отношений с женщинами. И за это я в долгу перед Сальваторе. Видимо, этого оказалось недостаточно, чтобы сделка не состоялась, потому что после разговора с ним канал все же разместил пресс-релиз в Variety. Завтра бригада ремонтников приступает к работе. Я спокойно могу уехать из города, оставив их одних, и устроить себе передышку, но я этого не сделаю. Я буду находиться здесь каждый день, буду стоять у них за спиной и сводить их с ума. Большинство ребят, которых они наняли, местные – парни, которых я лично пригласил бы, если бы у меня были деньги на починку лодки.

– Финн? – Я смотрю, как Леви идет к трапу. – Не будь долбаным идиотом. Эта женщина красивее всех, кого я когда-либо видел в жизни, и она приехала сюда, чтобы повидать тебя.

Я почесываю щеку одной рукой и отмахиваюсь от него другой.

Она и правда выглядела потрясающе, но не только красота Харлоу сводит меня с ума. Ее страсть, ее эмоциональная честность и то, что она на десять лет младше меня – она даже младше Леви! – и я всегда посмеивался над тем, что она считает своим жизненным опытом. Но она, как оказалось, куда лучше меня умеет исправлять собственные ошибки.

Благодарим, как всегда, нашего потрясающего агента, Холли Рут, нашего редактора, Адама Вильсона (который, наверное, до сих пор не понимает, как его угораздило с нами связаться), неутомимую и вдохновляющую команду «Gallery Books», Эйрин и Тоню – наших бесценных первых читателей, всех удивительных поклонников нашего творчества, блогеров, которые поддерживали и раскручивали нас; наших мужей и детей – за их нескончаемый энтузиазм и терпение.

Как только мы начали работу над этой книгой, после тяжелой болезни, борьба с которой продолжалась больше десяти лет, умер наш с Эйрин отец. Поскольку мы с Кристиной больше, чем просто соавторы, – мы лучшие друзья, эта потеря потрясла нас обеих до глубины души, и мы не могли работать несколько недель. Я не могу не поблагодарить Кристину за ее стойкость и искренность. Ты держалась лучше, чем я ожидала, ты всегда восхищаешь меня силой своего духа. Когда я говорила с моим отцом в последний раз, он сказал, что никогда не видел меня такой счастливой и что он гордится тем, что я осуществила свою мечту и стала писать. Эти слова очень много значат для меня. Мой папа – профессор, психолог, эпидемиолог – никогда не переживал, что мы не занимаемся «высокой» литературой, не претендуем на то, чтобы наши произведения были каким-то культурным достоянием. Ему просто было приятно видеть, что я занимаюсь любимым делом, и, в свою очередь, я была благодарна ему за то, что он радуется, понимая, как мне нравится писать книги, которые заставляют читателей улыбаться и позволяют им хоть ненадолго забыть о ежедневном стрессе быстротечной жизни. В 1992 году, вскоре после того, как я окончила колледж, папа написал мне письмо, я работала тогда в лагере в Йосмите. Там говорилось: «Мне понравился наш с тобой вчерашний телефонный разговор – я научился ценить такие моменты и наслаждаться ими, наслаждаться тем, что у меня с тобой особые отношения. Ты знаешь меня так, как я сам себя не знаю. Только в наших с тобой отношениях (еще с Эйрин, но там, конечно, по-другому) та часть меня, которая называется «папа Лорен», выходит на первый план. Конечно, у «папы Лорен» меньше опыта, чем у «доктора Биллингса» или у «мужа Марсии», но, несмотря на это, я всегда испытываю радостное волнение, когда обнаруживаю, что «папа Лорен» это реальный человек, которого ты знаешь, можешь понять и даже отчасти любить».

«Отчасти» – это, конечно, совсем не то слово. Так что спасибо, папа, за то, что ты был таким замечательным, мне даже не пришлось включать воображение, чтобы описать отношения между настоящим отцом и дочерью – Александром и Харлоу, отношения, которые полны любви, поддержки и принятия. Я скучаю по тебе.

Лорен