Он отбросил мое ведро со шваброй, и оно скользнуло по полу, брызнув пеной и водой на плитку. Я сжала влажную тряпку в руке, когда он ударил меня по голой заднице. Я знала, что будет дальше.

Я застонала в экстазе так же сильно, как и от боли, ожидая, что его длина заполнит меня. Я почувствовала, как его грубые руки схватили меня за бедра, его сильные пальцы разминали плоть, крепко сжимая, когда он ввел в меня твердый член. Он вошел легко. Я была уже мокрой от ожидания. Тем не менее, мое дыхание остановилось у меня в горле, когда его плоть вошла в мою. Его член был таким длинным, что он все еще причинял мне боль даже после всех этих месяцев. Этот первый толчок был таким, как будто головка его члена ткнулась мне в грудную клетку. Я задохнулась от шока, затем снова застонала, когда дрожь прошла между моих бедер до самого позвоночника. Он делал мне так хорошо, что я хотела кричать. Я чувствовала его твердую грудь на моей спине, его бедра на моей пояснице, его дыхание на моей щеке, когда он толкал этот великолепный орган во всю глубину в меня.

- Я люблю тебя, Господин. Я люблю тебя, - сказала я.

Его единственным ответом был рывок моих волос, и его зубы вонзились мне в плечо, когда он пронзил меня глубже. Я рухнула на плиточный пол, не в силах удержать себя на четвереньках, так как его вес и вес цепей давили на меня. Он продолжал трахать меня еще сильнее. Он сильно прижал мои бедра к себе, чтобы встретить его толчки. Наш ритм был теперь чем-то жестоким и мощным. Он шлепал меня по заднице снова и снова, пока трахал. Я почувствовала, как его большой палец, смазанный слюной, скользнул между моих ягодиц и в мою задницу, и я знала, что будет дальше. Он был таким большим, что мне всегда было трудно принять его таким образом. Поэтому, конечно, он сделал анальный секс постоянной частью нашей любовной игры. Теперь он был еще менее нежным, чем обычно. Сначала он входил медленно, ослабляя еe дюйм за дюймом, поднимаясь на своих могучих руках и постепенно опускаясь, пока вся его длина не скользнула внутрь меня. Это было мучительно. Я почувствовала спазмы в животе, когда его эрекция запульсировала и заколотилась в моей раздвинутой прямой кишке. Затем он стал более жестким, агрессивно вбивая свой толстый член в мою задницу, словно пытаясь вдавить меня прямо в пол. Он протянул руку и обернул один из своих массивных бицепсов вокруг моего горла и сжал, пока моя трахея не захлопнулась.

От боли в моем анусе и внезапной потери кислорода я начала паниковать. Перед глазами у меня заплясали пятна, я билась и брыкалась, паникуя и пытаясь освободиться, когда все вокруг начало темнеть. Я царапала его руки и попыталась оторвать его руку от моего горла, но это было все равно что попытаться согнуть железо. Затем он дотянулся до другой руки подо мной, сбросив весь вес на мою спину, все еще безжалостно долбя.

Его пальцы легко нашли мой клитор, и он сначала сунул указательный палец внутрь меня, чтобы смочить его моими соками, прежде чем быстро водить его вперед и назад по моему опухшему клитору. Боль, потеря кислорода, а теперь безумные ощущения, исходящие от моего влагалища, привели меня к самому взрывному оргазму, который я могла вспомнить. Каждая мышца сокращалась, как будто она была поражена шокером, а затем вибрировала и содрогалась, когда волны экстаза пронзали мое беспомощное тело. Мои руки и ноги бились и пинались. Моя спина выгнулась, и из горла вырвался крик, когда Кеньятта наконец ослабил свою хватку. Мой анус сжался вокруг члена моего Господина, и я снова кончила, пока Кеньятта продолжал трахать мой воспаленный и опухший задний проход своим мезоморфным органом, все еще теребя мой набухший клитор. Он укусил меня за шею и зарычал, и я знала, что он вот-вот кончит. Он резко вытащил свой член из моей задницы. Мне показалось, что он вывернул ее наизнанку. Я закричала от боли, и мои внутренности снова свело судорогой. Моя прямая кишка была так сильно натерта, что казалось, будто она горит. Кеньятта схватил меня за руку и перевернул.

- Посмотри на меня!

Он держал свой член в руке, крепко сжимая его, встал на колени надо мной, оседлав мою грудь c этим великолепным органом, свисавшим в нескольких дюймах от моих губ. Наконец я смогла взглянуть на его лицо. Он был так великолепен. Я улыбнулась, когда его семя полилось на мое лицо. Я слизала его с моих губ, наслаждаясь соленым вкусом его спермы, когда она капала с моих щек на губы.

- Ты так красиво выглядишь, - сказал Кеньятта, улыбаясь.

Одним пальцем он зачерпнул немного спермы с моего подбородка и отправил ее в рот. Я высосала ее из кончика пальца, вращая языком вдоль кончика пальца, как я делала, когда высасывала его член. По его телу пробежала дрожь.

- Высунь язык.

Я сделала, как мне сказали, и Кеньятта выдавил последнюю каплю его спермы на мой вытянутый язык.

- Это - моя плоть. Это - моя кровь, - сказал он с серьезностью и торжественностью, которая была бы смешной для всех, кроме него.

Однажды он сказал мне, что глотать его сперму для него было все равно, что принимать причастие Бога. Он почувствовал себя сильным, когда увидел, как я слизываю его семя с моих губ. Это заставило меня чувствовать себя настолько покорной, что я всегда хотела заняться любовью сразу же после этого, или чтобы меня обнимали его сильные руки, или свернуться калачиком у ног моего Господина, как комнатная собачка, на что я обычно соглашалась. На этот раз он просто вернул мне ведро и пошел наверх одеваться на работу.

- Убери этот пол к тому времени, когда я буду готов уйти.

Мне было запрещено даже говорить: «Да, Господин». Никто из похищенных на борту рабовладельческих кораблей не говорил по-английски, и мне тоже не разрешили. Вместо этого я кивнула головой и взяла чистящую щетку. Чувствуя его отсутствие, как пустое место в моем сердце и в каждом отверстии, в которое он входил.

Кеньятта спустился вниз как раз в тот момент, когда я заканчивалa коридор. Он выглядел потрясающе в своем темном деловом костюме и белой рубашке с серым галстуком в полоску. Он всегда одевался, как будто он баллотировался на пост президента, и это работало на него. Он выглядел таким красивым, стоя вот так, что мое собственное чувство несчастья усилилось. Я знала, как должна была выглядеть в сравнении с ним.

- Спускайся вниз.

Я поползлa, волоча за собой цепи. Железный ошейник на моей шее глубоко врезался в кожу, когда вес других цепей, прикрепленных к нему, волочился за мной. Кровь с моей шеи капала на кафельный пол, который я только что оттирала последний час, чтобы на следующий день у меня было меньше работы. Влажность в подвале ошеломила меня после того, как я былa наверху, даже в течение этого короткого периода. Мне показалось, что я прошла сквозь стену влажного тепла, когда переступила порог. Кеньятта стоял надо мной, наблюдая, как я ползу. Я знала, что наблюдение за моим ползанием было одной из вещей, которые, казалось, возбуждали его больше всего. Он бы снова трахнул меня, прямо там, на лестнице, если бы он не испачкал его костюм и не опоздал на работу. Ступеньки царапали мне колени, когда я спускалась по ним. Я начал стонать, а затем плакать, когда тащилa свое сломанное тело вниз в подвал, по твердому бетонному полу.

- Теперь вернись в свой ящик.

Его голос был не злым или резким, а таким, как будто он просто давал указания ребенку, которому нужно было напоминать о таких вещах, как почистить зубы или помыть руки перед обедом. Я заползла в ящик, Кеньятта запер его на висячий замок и вышел, не сказав ни слова. Он закрыл дверь подвала, и жара и темнота удвоились.

Я постоянно испытывала жажду, постоянно голодала, чувствовала себя несчастной от рассвета до заката, за исключением тех коротких моментов, когда Кеньятта выводил меня, чтобы трахнуть или избить, или и то, и другое. Его член внутри меня был единственной радостью в моей жизни. Возможно, это был другой урок, который он пытался преподать мне, что я нуждалась в нем.

Давнишний вкус спермы Кеньятты напомнил мне яркое воспоминание о том, как я впервые взяла его мужское достоинство в свои губы. Кеньятта был первым человеком, которому я сделала минет с момента моего первого минета. Я ненавидела это. Когда я была изнасилована в детстве, вкус и текстура спермы моего обидчика, запах его немытых яичек, застряли во мне на долгие годы. Я просыпалась с криком, ощущая этот вкус на губах. В первый раз, когда Кеньятта попросил меня пососать его член, я отказалась, мне была противна сама идея этого.

- Я… я этого не делаю.

Кеньятта поднял бровь и с любопытством уставился на меня.

- Женщина, которая не берет в рот, это только половина женщины. Покажи мне женщину, которая не сосет член ее мужчины, и я покажу тебе мужчину, который ищет любую возможность обмануть ее. Я не стану говорить тебе, что ты должна сделать это, если любишь меня. Не потому, что это неправда, а потому, что это слишком банально. Я скажу, что если ты хочешь остаться единственной женщиной в моей жизни, ты должна научиться доставлять мне удовольствие.

Он откинулся на спинку стула с поднятой бровью с самодовольным выражением лица, ожидая моего ответа.

- Даже если женщина - лучшая любовница, которая у тебя когда-либо была? Если она делает все остальное отлично, так, как тебе нравится, но просто не сосет твой член, этого недостаточно?

Кеньятта ухмыльнулся и покачал головой, глаза все еще сверлили мой череп, словно он пытался прочитать мои мысли.

- Женщина, которая не берет в рот, никогда не станет моей лучшей любовницей, и она не станет моей любовницей надолго.

Кеньятта не был человеком, склонным к угрозам. Он сказал это как простой факт. Если я не сделаю ему минет, он получит его от кого-то другого. Мысль о том, что я потеряю его из-за какой-то жадной до спермы шлюхи, чуть не вызвала слезы на моих глазах.

- Я... я не знаю, как это сделать.

- Я покажу тебе.

Кеньятта был терпеливым учителем. Он спокойно встал, расстегнул брюки, расстегнул молнию и позволил им упасть до лодыжек. Он носил шелковые боксеры, черные, с маленькими красными и золотыми блёстками на них. Он также позволил им соскользнуть к его лодыжкам. Он мягко поставил меня на колени, слегка надавив наманикюренными пальцами на плечи, пока мой нос не оказался на уровне головки его набухшего органа. Он схватил меня за подбородок своей сильной рукой и сунул большой палец мне в рот.

- Соси его.

Я сделала, как было велено, посасывая его большой палец.

- Покрути языком вокруг кончика.

Я повиновалась.

- Теперь пощекочи нижнюю сторону языком.

И снова я повиновалась, глядя на него снизу-вверх, отчаянно нуждаясь в его одобрении.

- А теперь засунь его себе в глотку.

Я взяла его большой палец так глубоко в рот, как только могла.

- Туда и обратно.

Я сунула его большой палец внутрь и вытащила изо рта, мои глаза поочередно смотрели на него и на его эрегированный член, который все еще качался в воздухе, в нескольких дюймах от моего лица.

- Я не чувствую твой язык.

Я снова обвила языком кончик его большого пальца, продолжая втягивать его и вынимать изо рта. Я провела языком по нижней части его большого пальца, как он велел мне сделать раньше.

- Теперь вытащи его изо рта и оближи с обеих сторон.

Я повиновалась еще раз.

- Теперь повтори. Делай все, что я тебе говорил, в точности так, как я тебе сказал, но теперь я хочу, чтобы ты сделала это с моим членом.

Я почувствовала дрожь страха и короткий момент отвращения, но затем подчинилась. Я просунула его набухшую плоть между губами и начала качать головой вверх и вниз, скользя его членом во рту. Я щелкнула по нему языком, а затем закрутила языком вокруг головки, словно облизывая леденец на палочке. Я облизала сверху и снизу и, наконец, засунула его так глубоко в горло, как только могла без рвоты.

Это так сильно отличалось от воспоминаний о моем нападении. Кеньятта не засовывал свой член мне в глотку, не душил меня им. Я всё контролировала. Я чувствовала, как пульсирует его орган, приближаясь к оргазму, и каждый раз я вырывала его из горла и лизала его вверх-вниз.

- Погладь его рукой и оближи кончик. Просто так, как будто ты лижешь мороженое. Пососи кончик.

Я сосала, лизала и гладила, пока не почувствовала, что он вот-вот кончит.

- Я собираюсь кончить и хочу, чтобы ты выпила каждую каплю. Понимаешь?

Я кивнула, поднимаясь, продолжая покачивать головой вверх-вниз по его распухшем мужском достоинстве. Я пыталась скрыть свою панику от мысли о том, что он наполнит мой рот своей спермой и я буду вынуждена проглотить это. Я почувствовала, что начинаю задыхаться. Я должна была вернуть себe контроль. Я начинала чувствовать тошноту и боялась, что меня вырвет, когда сперма Кеньятты наполнит мое горло. Я боялась, что это наверняка положит конец нашим отношениям.

Я пыталась отвлечь себя другими мыслями. Я думала о том, как прекрасен Кеньятта. Я вспоминала, как его губы работали на моих сосках, как его язык лизал мой клитор. Это было честно, что я отвечаю взаимностью. Кеньятта был совсем не похож на толстого кузена, который изнасиловал меня в подвале моего отца. Я задавалась вопросом, будет ли его сперма на вкус другая, возможно, я могла бы даже наслаждаться этим. Я взяла его член глубже, проталкивая его за миндалины, задыхаясь, но не заботясь об этом, желая угодить своему мужчине, и когда я почувствовала, как напряглось тело Кеньятты, услышала его низкий, рычащий, гортанный стон, ощутила густой, теплый, соленый всплеск извержения через мои миндалины, я сделала, как попросил Кеньятта. Я проглотила все это. Тогда я поняла, как сильно я его люблю. Вскоре после этого Кеньятта поднял тему ящика.

К тому времени я уже посвятила себя эксперименту, хотя внутри у меня все бурлило при мысли о том, что я буду заперта в деревянном гробу, неизвестно, как долго - поэтому я не могла отступить. Мне нужно было довести это до конца. Но Кеньятта хотел, чтобы я точно знала, во что я ввязалась и почему. Он вытащил книгу, которую нашел в библиотеке, когда был мальчиком. Я была удивлена глубиной его эмоций, когда он открыл книгу.

- “Корни”[18] только появились на телевидении, и я был настолько поражен этим, что хотел узнать больше о работорговле и о том, что случилось с нашими людьми двести лет назад, когда они приехали в Америку. Я спросил об этом у моей мамы, и она отвела меня в библиотеку, чтобы я сам посмотрел.

Он сделал паузу. Его сильное царственное лицо треснуло и задрожало, скривившись в гримасе, когда то, что он чувствовал внутри, вырвалось на поверхность, и слезы хлынули из его глаз. Он посмотрел на потолок и глубоко вдохнул, борясь, чтобы контролировать свои эмоции. Я могла сказать, что это было болезненное воспоминание для него. Вены на его шее вздулись, когда его тело напряглось, борясь за контроль. Когда он посмотрел на меня сверху вниз, его лицо было твердым и стойким. Он заставил себя посмотреть мне в глаза, но я знала, что ему потребовалось немало усилий для этого. Я знала, что он хотел опустить голову или спрятать лоб в свои руки - что угодно, чтобы не смотреть на меня. Но это был его способ не показать слабость передо мной, и поддаваться эмоциям означало для него показаться слабым. Я подозреваю, что он также знал, что мне будет больно видеть боль на его лице, которую он изо всех сил пытался подавить.

- Это была книга, которую я взял. Она называлась «400 лет угнетения». В ней, среди прочего, содержатся подробные описания жизни на борту невольничьего корабля, собранные по кусочкам из различных источников и исторических документов, большая часть которых рассказана бывшими рабами, путешествовавшими по Cреднему Проходу[19]. Она содержит рабские повествования вплоть до провозглашения эмансипации. Она прослеживает жизни афроамериканцев с момента их похищения из их домов в Африке, до движения “За гражданские права”, вплоть до сегодняшней борьбы с наркотиками, преступностью и бедностью. Я плакал, когда читал это. Я громко плакал и не мог перестать плакать, даже когда моя мать держала меня на руках. Я понятия не имел, насколько это было плохо. Я понятия не имел, сколько африканцев они украли из их домов и привезли сюда. В этой книге они подсчитали, что около пятнадцати миллионов рабов были привезены сюда из Африки, и, по крайней мере, еще пять миллионов не перенесли поездку из-за болезней, недоедания, самоубийств, убийств и восстаний рабов. Затем весь ад, который они пережили в этой стране на протяжении более четырехсот лет, пытаясь найти свободу и равенство. Я понятия не имел. Ты не можешь себе представить, что мой народ пережил на этих кораблях.

Кеньятта открыл книгу, и я приготовилась к худшему. Но также, как и двадцать пять лет назад, когда он взял в руки книгу, он был не готов к этому. Я была полностью ошеломлена тем, что услышала. Я никогда не могла предположить, что люди могут быть способны на такую ​​жестокость друг к другу.

-…Во время переправы с африканцами обращались, как со скотом, их теснили под палубой так плотно, как только могли, сковывали цепями и запихивали в узкие отсеки высотой в три фута[20], слишком низкие для того, чтобы стоять. В большинстве этих отсеков не было ни света, ни свежего воздуха, кроме тех, которые находились непосредственно под решетками люков. Удушающая жара была невыносимой, а влажный воздух почти невозможно было вдыхать…

Он продолжил:

-…В конце 18-го века большинство рабовладельческих кораблей были «плотными упаковщиками», сжимая столько рабов, сколько они могли вместить в свои грузовые трюмы, теснившись в пространствах меньше могилы, теснившиеся в местах меньше могилы, сложенные друг на друга, как ложки, вдыхая запах пота и тела друг друга. Заболевания и удушье под палубой были обычным явлением. Мужчины часто были прикованы парами, скованы по два и по три; скованы запястьем к запястью или лодыжкой к лодыжке. Они были вынуждены лежать на спине, положив голову между ног других людей. Это означало, что им часто приходилось лежать в поту, кале, моче и, в случае дизентерии, даже крови, покрытыми с головы до ног вшами и другими паразитами, причем многие из них находились в разных стадиях удушья; у многих изо рта шла пена, и в последних муках они умирали от недостатка кислорода. Пол трюма корабля напоминал бойню, залитую кровью и слизью. Ограниченный воздух стал ядовитым из-за пота, мочи, кала, крови и рвоты, которые вышли из их тел и которыми они неоднократно дышали...

Я не хотела больше слышать. Я хотела зажать руками уши и закричать.

То, что он описывал, было слишком ужасно, чтобы быть возможным. Не было возможно, чтобы люди могли делать такие вещи друг с другом. Но я знала, что Кеньятта не приукрашивает. Я зналa, что все, что он говорил - было правдой, и я сомневалась, что он сможет приблизиться к любому из ужасов, которые он описывает, или смогу ли я вынести это, если он сможет.

-…Такие болезни, как оспа и желтая лихорадка, распространялись, как лесной пожар, и рабов, которые заболели, часто выбрасывали за борт, чтобы предотвратить массовые эпидемии…

-…Некоторые капитаны периодически заставляли свою команду чистить «промежуточные палубы» горячим уксусом. Большинство этого не делали. Работорговцы использовали железные намордники и кнуты, чтобы контролировать рабов, которые превосходили их по численности на переполненных кораблях. Женщины были изнасилованы и подвергались сексуальному надругательству со стороны офицеров и членов экипажа, которым было разрешено по желанию потворствовать своим страстям, а иногда они были виновны в таких жестокостях, которые перевернули бы жизнь опытной проститутки. Часто после жестоких сексуальных надругательств женщины прыгали за борт и тонули…

-…Но постоянная нехватка свежего воздуха былa самым мучительным из всех ужасов на этих кораблях. Чтобы доставить свежий кислород, большинство рабовладельческих кораблей имели пять или шесть воздушных портов с каждой стороны, около пяти дюймов в длину и четыре в ширину. У некоторых было то, что они называли “ветряными парусами”. Но всякий раз, когда море было бурным и шел сильный дождь, экипаж закрывал эти и все другие отверстия на корабле, и жилое пространство рабов вскоре становилось невыносимо жарким, а из-за того, что там было мало кислорода, было почти невозможно дышать…

-…Рабы часто падали в обморок от невыносимой жары и недостатка кислорода, и их выносили на палубу, где многие из них умирали и выбрасывались за борт. Здорового раба иногда вытаскивали на палубу прикованным к трупу; иногда из троих, привязанных к одной цепи, один умирал, а другой был мертв. Задыхающиеся рабы пытались вырваться, уничтожая друг друга в своей ярости и отчаянной жажде кислорода и пространства. Мужчины душили тех, кто стоял рядом, а женщины рвали друг друга на части…

К тому времени, когда он закончил читать, я знала, что должна была сделать это. Тем не менее, я понятия не имела, как он надеялся воссоздать такие зверства или как я собиралась справиться с этим, но если я любила его, я знала, что должна попытаться. Именно тогда он рассказал мне о своей идее насчет “ящика”.

«Ящик» был сосновым гробом, который Кеньятта купил в местном морге. Он был четыре фута[21] в ширину, три фута[22] в глубину и шесть футов[23] в длину. Кеньятта купил несколько длинных цепей и несколько толстых металлических петель, которые он вкрутил в деревянные фермы на полу в потолке подвала. Затем он подсоединил к нему цепи и, ввинтив несколько других петель в гроб, подвесил все это на расстоянии трех футов от пола. Он держал цепи длинными и свободными, чтобы из-за малейшей вибрации все это колебалось. Затем он подключил к нему мотор, который тянул шкив вверх и вниз, неуклонно покачивая ящик, как движение спокойных волн, мягко качающих лодку.

- Это даст тебе ощущение, что ты в море. Я не могу нанять кучку обнаженных африканцев, чтобы посадить вас сюда, поэтому этот гроб будет имитировать то же чувство клаустрофобии, которое они, должно быть, испытывали, плотно упакованные с сотнями других рабов. Я собираюсь поставить обогреватели по всей комнате и увлажнитель, чтобы было так жарко, как между палубами без окон или вентиляции. Это будет ужасно. Но просто помни, что независимо от того, насколько ужасно и некомфортно это происходит, независимо от того, насколько я испорчен и жесток, чтобы показывать тебе это, помни, что это ничто по сравнению с тем, что перенесли мои предки. У них не было стоп-слова.

- Хорошо. Я сделаю это.

- Тебе придется бросить работу. Отпуск или что-то в этом роде. Просто скажи им, что это по личным причинам. Они не будут задавать вопросы. Тогда возвращайся сюда, и мы начнем это дерьмо. Я люблю тебя, детка. Я действительно люблю тебя. Но я предупреждаю, что как только это начнется, я буду полностью предан идее. Я стану твоим угнетателем, и я не буду жалеть тебя. Никакой пощады. На четыреста дней. И этот ящик - это только начало. Путешествие моего предка через Средний Проход было только первой частью “испорченной Oдиссеи”, которая ведет вплоть до сегодняшнего дня. Я говорю о четырехстах днях, в течение которых будут все те трудности, что мой народ испытывал за последние четыреста лет. Ты уверена, что сможешь это сделать?

- Я уверена.

- Я не буду относиться к тебе хорошо. У тебя есть стоп-слово, если решишь, что больше не можешь это принимать. Hо если все же справишься с этим… Если ты продержишься все четыреста дней...

Он вытащил маленькую коробочку с кольцом и медленно поднял крышку, уставившись на мое лицо и ожидая моей реакции. Это было обручальное кольцо. Бриллиант королевской огранки, не менее двух карат, с платиновой лентой и двумя маленькими бриллиантами, вставленными с обеих сторон. Это было прекрасно.

- Ты пройдешь через это дерьмо, и я буду знать, что ты действительно понимаешь, что это такое, через что прошли мои люди, через что я прохожу каждый день. Я знаю, что ты нечто большеe, чем просто какая-то реднековская сука-фрик с низкой самооценкой, которая устала от белого отребья, с которым она сталкивалась всю свою жизнь. То, что тебе не просто скучно и ты решила попробовать что-то немного странное и побыть в трущобах с каким-то негриллой. Я буду знать, что ты действительно любишь меня и понимаешь. Тогда мы сможем быть вместе как муж и жена. Тогда, каждый раз, когда какая-то чёрная сестра посмотрит на тебя криво и скажет, что ты никогда не поймешь чернокожего человека, ты будешь знать другое, потому что сможешь сказать, что прошла через все, как и мы.

Каким-то образом все это имело смысл, когда он так выразился. У него был такой способ излагать вещи, чтобы они звучали совершенно разумно, независимо от того, насколько они были ужасными, рационализируя свою чушь настолько хорошо, что он мог убедить сделать что угодно. То, как он это выразил, звучало так, будто залезть в этот ящик - самое благородное, что я могла сделать. Как будто это было бы бесчувственно, если бы я этого не сделала. Я почти чувствовала, что если бы я не хотела подвергать себя всему этому, это сделало бы меня расисткой или, по крайней мере, трусихой. Кроме того, мы уже довели нашу игру в S&M[24] до крайности, которую я никогда не могла себе представить, пока не встретила его. Он научил меня наслаждаться вещами, которые еще несколько месяцев назад вызвали бы у меня отвращение. Насколько хуже это может быть? Я чувствовала, что могу вытерпеть все что угодно. А потом было кольцо. Я мечтала выйти замуж за Кеньятту много-много раз, даже до того, как мы начали встречаться, но это всегда была просто детская фантазия, которую я выбрасывала из головы почти так же быстро, как и представляла ее. Я не из тех девушек, на которых мужчины женятся, особенно такие, как Кеньятта, у которых может быть любая женщина, которую они захотят. Просто упоминание о возможности, что он и я когда-нибудь можем быть вместе навсегда, просто тот факт, что он даже думает об этом, это сделало невозможным для меня сказать «нет».

- Я сделаю это.

Это было две недели назад.

Пот непрерывным потоком стекал со лба на лицо. Я сморгнула с глаз крошечные капельки пота. Соленые ручейки потекли к уголкам моего рта, и я слизнул их с губ, пытаясь утолить жажду. Пройдет несколько часов, прежде чем я снова смогу пить. Кеньятта работал восемь часов каждый день, а иногда девять или десять. Затем он идет в спортзал еще на два часа. Это означало, что я иногда была заперта в своём ящике на двенадцать часов подряд. В большинстве случаев он приходил домой в обеденный перерыв, чтобы покормить меня, или заходил по дороге в спортзал. Но иногда он оставлял меня там без еды, воды и ванной, пока он не приходил домой на ночь.

Поначалу жара была хуже всего. Я постоянно потела. Моя кожа прилипала к влажной древесине и между ней и цепями, каждое движение натирало больше кожи. Из-за жары и влажности стало так трудно дышать, что я неизбежно начинала паниковать и царапать свой ящик, пытаясь освободиться, что заставляло его сильно раскачиваться и порождать новую проблему. Морская болезнь. Я пыталась лежать неподвижно, но то, как он повесил ящик от центра, а не на концах, малейшее изменение положения заставляло коробку наклоняться и шататься. Жары и клаустрофобии было слишком много. Я чувствовала, как в животе поднимается тошнота, а желчь обжигает горло. Много дней я лежалa в гробу, тяжело дыша и раскачиваясь взад-вперед, меня одолевала тошнота и рвота, не оставляя мне иного выбора, кроме как лежать в собственной блевотине часами, пока не вернется Кеньятта. Разжиженные куски кабачков и конских бобов медленно сворачивались на жаре, наполняя кипящий воздух отвратительным зловонием, пока меня снова и снова не рвало, тошнота усиливалась запахом моих собственных отходов. Я не хотела проходить это снова. Я попыталась втянуть обжигающую желчь, поднимающуюся из моего горла, обратно в живот и лежать ровно, чтобы успокоить покачивание ящика. Это работало, по крайней мере, некоторое время.

Жажда пришла почти сразу. С того момента, как ящик закрыт, потребность в прохладном напитке становится настойчивой заботой. Поначалу это всего лишь потребность в некотором освежении от удушающей жары и зловония моего собственного пота, рвоты и дыхания, запертых в этом замкнутом пространстве. Затем, когда все больше и больше моих жидкостей выходило через потовые железы, потребность в жидкости превращалась в бушующую, сводящую с ума жажду. Я начинала считать секунды, минуты, часы до возвращения Кеньятты. Он был всем, о чем я могла думать. Теперь моя жизнь вращалась вокруг него. Без него еда, вода, воздух, солнечный свет, свобода не существовали. Я отвлекалась от своей жажды, представляя его гранитную грудь и руки, когда он крепко прижимает меня к себе. Я представляла его член внутри меня и его губы на моих. Я сжимала и разжимала мышцы Кегеля, пытаясь довести себя до оргазма, не используя руки и не заставляя ящик качаться, я фантазировала о том, что Кеньятта снова трахает меня. Я кончила, маленький тихий оргазм, который все еще заставлял ящик наклоняться и раскачиваться, когда я представляла, как Кеньятта держит меня на руках лицом к лицу, подняв меня с пола, пока еще внутри меня, скользя вверх и вниз по его члену, поддерживая меня на руках. Потом я тихо лежалa, чувствуя, как жар и жажда возвращаются, напоминая мне, где я нахожусь.

Шли часы. Я подсчитала, что прошло около пяти часов, четырнадцати минут и двадцати пяти секунд с тех пор, как ушел мой Господин. Я была голодна, испытывала жажду и жар, и мне нужно было пописать. Это была еще одна постоянная пытка. Кажется, мне всегда хотелось в туалет. Я не знаю, где мое тело находило влагу со всеми жидкостями, которые я постоянно выделяла. Но каждый день я испытывала дискомфорт, когда часами держала мочу в ожидании возвращения моего Господина, чтобы я могла воспользоваться туалетом, и в большинстве случаев я терпела неудачу и ходила под себя в ящике. Запах мочи, добавленный ко всем другим запахам тела, кипящим в тесном деревянном ящике, усиливал чувство клаустрофобии и мое собственное страдание, пока я не чувствовала, что схожу с ума. Вскоре воздух стал настолько отвратительным из-за запахов, что дышать было невозможно, но у меня не было выбора. Я лежала там, борясь с тошнотой и считая оставшиеся часы до возвращения моего Господина.

Через два часа меня вырвало. Запахи и морская болезнь стали, наконец, слишком сильными, и я вырвала мой завтрак и чуть не задохнулась. Я перевернулась в гробу, продолжая извергаться, и покачивание ящика заставляло все это капать вниз, пока я не покрылась с ног до головы собственной рвотой. Вот тогда-то и вернулся мой Господин. Мне было стыдно, когда он открыл ящик, я увидела выражение отвращения на его прекрасном лице. Я закрыла лицо руками и неудержимо зарыдала. Я думала о том, чтобы сказать стоп-слово в первый раз, но я знала, что не сделаю это. Прошло всего две недели, и я бы почувствовала себя неудачницей. Кроме того, я никак не могла заставить себя сказать это слово.

Кеньятта вытащил меня из ящикa и помыл. Я не смотрела на него все время, не желая снова видеть отвращение на его лице. Я держала голову низко опущенной и мои глаза смотрели в пол, пока он поливал меня из шланга. Я снова начала плакать, наблюдая, как он поливает из шланга мой ящик, сморщив нос от запаха. Он наполнил ведро водой, и я опустилась на четвереньки и принялась лакать ее, как собака. Затем он принес миску с переваренной фасолью с несколькими кусочками свинины и рисом. Я была накормлена, когда он, наконец, положил меня обратно в ящик, и я испугалась, что меня снова вырвет и придется валяться в собственной грязи еще два часа.

- Пожалуйста. Пожалуйста, не клади меня обратно в ящик! Пожалуйста. Просто останься со мной. Пожалуйста!

- Ты еще не умеешь говорить по-английски, помнишь? Ты будешь наказана за это, когда я вернусь.

Он закрыл крышку ящика, запер ее на замок и ушел. Я снова начала плакать. Казалось, прошла еще одна вечность, прежде чем он вернулся. Мой разум повернулся внутрь и начал пожирать себя. Я думала о Кеньятте в спортзале, как он занимается спортом, делая его красивое тело еще более совершенным, в то время как я становилась еще более отталкивающей. Я вспомнила отвращение на его лице, когда он открыл ящик, чтобы найти меня там, покрытую моей собственной рвотой. Я громко застонала, жалея, что у меня нет средств покончить с собой. Я начала задаваться вопросом, действительно ли он в спортзале, может быть, он встречается с другой женщиной. Ярость кипела во мне, когда я думала о том, как он трахает какую-то шлюшку, делясь этим замечательным членом с кем-то другим, пока я здесь страдаю за него. Я пыталась выбросить эту мысль из головы, но она не уходила.

Почему бы ему не трахнуть кого-то еще? Мужчины - это мужчины, и после того, как он увидел меня такой, он, вероятно, подумает, что я слишком отвратительна, чтобы трахаться. Он не может иметь никакого уважения ко мне. Я просто его рабыня, его собственность. Может, он даже не любит меня? Я чертовa дура! Как я позволила себя уговорить на это?

Прошел еще час, и я начала думать о собственной безопасности. Интересно, не забыл ли он запереть входную дверь? Интересно, запер ли он дверь в подвал? Мне показалось, что я слышу, как открывается окно, как кто-то робко крадется по полу наверху. Я задавалась вопросом, что сделает грабитель, если он найдет меня прикованной таким образом. Я начала паниковать. Пока я задыхалась в своем удушающем, гнетущем горячем гробу, я думала, что произойдет, если у меня будет сердечный приступ или что-то другое, требующее неотложной медицинской помощи, пока я заперта в ящике, а Кеньятта в спортзале или трахается с какой-то шлюхой или что он там делает. Моя паника превратилась в настоящий ужас. К тому времени, когда я услышала, как ключи Кеньятты стучат в дверь подвала, я уже истерически рыдала. Я бросилась в его объятия, когда он выпустил меня из ящика.

Кеньятта на этот раз не оттолкнул меня. Он не кричал, не бил и не ругал меня. Он поднял меня из ящика, без проблем справившись с моим весом, даже с добавлением в него сорокa фунтов железной цепи. Он понес меня по лестнице в свою спальню. Он положил меня на кровать и полез в карман за ключом от моих цепей. Он поцеловал каждое запястье, снимая с меня наручники, а затем сделал то же самое, когда расстегнул мои лодыжки и, наконец, толстый ошейник на моей шее. Я была удивлена тем, насколько он был нежным. Он поцеловал покрытую коркой и разорванную плоть вокруг моей шеи и лизнул кровь, которая сочилась оттуда. Затем он поцеловал мои губы глубоко и страстно, крадя дыхание из моих легких.

- Я люблю тебя, Кеньятта.

Он улыбнулся мне своими идеальными белыми зубами, затем встал с кровати и пошел в ванную. Я слышала, как он набирал ванну, и мое сердце пело. Я не принимала ванну так долго, что это было не более чем воспоминание о далекой жизни. Он зажег ароматические свечи и наполнил ванну лавандовым маслом. Затем он вернулся за мной и медленно опустил меня в горячую воду. Жар обжег мои рубцы и шрамы, и я издала крошечный визг. Когда мое тело начало приспосабливаться к температуре, и тепло просачивалось в мои уставшие мышцы, я со вздохом откинула голову назад. Я смотрела, как Кеньятта раздевается передо мной, и я чувствовала себя так, будто я сплю. Все это было так далеко от того ужасного дня, который я провела в ящике, тошнотворная и несчастная. Я оглядела комнату, посмотрела на свечи, на чудесные ароматные пузырьки, а потом снова на Кеньятту, когда он снял с себя нижнее белье и встал. Его грудные мышцы, плечи и бицепсы распухли от напряжения. Вены проступали повсюду, кровь приливала к его переутомленным мышцам. Мне всегда нравилось, как он выглядел после тяжелой тренировки, когда его мышцы все еще были так накачаны. Я так сильно хотела его. Он выглядел великолепно.

Я протянула ему руки, он взял их и вошел в ванну вместе со мной. Он сел позади меня и намылил мне спину и плечи, целуя и массируя, пока очищал поры от дневной грязи. Он вымыл мои руки, лаская их нежно, а затем мою грудь, нежно потирая и зажимая мои соски, пока они не стали твердыми, и я была готова взорваться. Затем он велел мне встать и вымыл мои ноги, задницу и промежность между бедрами, тщательно, но осторожно очищая все вокруг. Когда я полностью очистилась, он усадил меня на край ванны и раздвинул мои ноги.

Он начал с того, что поцеловал мои колени. Я вздрогнула, когда его горячее дыхание прошлось по нежной плоти моих бедер. я застонала, когда он слизывал воду с моей кожи, прокладывая свой путь вниз по моим бедрам туда, где они соединялись в центре меня. Он потер щеку о мои лобковые волосы, как котенок, и я промурлыкала. Затем он засунул свой язык внутрь меня, и я ахнула. Он занимался любовью своим ртом, вращая и щелкая языком по моему клитору, затем посасывая и покусывая его, пока я не почувствовала, как кричу, умираю, как будто я уже умерла и переродилась в каком-то раю греха. Его язык снова погрузился в меня, и я выгнула спину и толкнула бедра вперед, схватив его за затылок, чтобы втолкнуть его глубже. Я чувствовала его внутри себя, мокрого и скользкого, когда он трахал меня своим языком. Мои ноги начали дрожать. Он отодвинулся и втянул мой клитор в рот, проводя по нему языком и вращая его, как он когда-то приказал мне сделать с его членом. Я действительно закричала тогда, когда катастрофическое извержение прорвалось через меня, и мое тело дрожало, дергалось, брыкалось и дрожало от одного оргазма за другим. Я держала его голову там, прижимая его лицо к моему клитору обеими руками, пока он продолжал облизывать и сосать, пока один оргазм не слился с другим, и вскоре кульминация за кульминацией обрушились друг на друга, и мое тело двигалось судорожно, как будто у меня были судороги. Это стало уже слишком, я попыталась оттолкнуть его, но он обхватил руками мои бедра и начал лизать еще яростнее. Я кончала снова и снова, боль и дискомфорт смешивались с удовольствием, которое было почти невыносимо. Кеньятта мог превратить что угодно в пытку, даже это. Каждый момент с ним был экстремальным. Я снова закричала, и мое тело сжалось, все мышцы напряглись и завибрировали, когда последний оргазм потряс меня до глубины души.

Кеньятта встала между моих бедер и поцеловала меня в губы. Затем он снова поставил меня на ноги, все еще дрожащие от самых сильных оргазмов, которые я когда-либо испытывала в своей жизни. Он развернул меня, и я почувствовала его влажные поцелуи и парное дыхание на своих ягодицах. Его язык прошелся по моей попке, и мои ноги снова задрожали. Потом его язык оказался внутри меня. Он трахал мою задницу своим длинным скользким языком, и это было самое невероятное ощущение, которое я когда-либо испытывала. Я кончила сразу. Еще раз потянулась, чтобы схватить его за голову и притянуть его глубже. Мои ноги подкосились, и я рухнула обратно в ванну, дрожа всем телом.

Кеньятта вытащил меня из ванны и поставил на полотенце в ванной. Он вытер меня одним из больших кашемировых полотенец, висевших на перекладине над ванной с вышитыми его инициалами. Он еще раз поцеловал каждое пятнышко, вытирая его насухо, начиная с моих ног, целуя каждый палец, а затем лодыжки и икры, проводя языком по моим икроножным мышцам и щелкая им в ложбинке за каждым коленом. Он поцеловал меня в бедра, и я удивилась, что снова хочу его. Он поцеловал мои лобковые волосы, а затем высушил их, прежде чем поцеловать снова и быстро скользнуть языком внутрь меня. Он развернул меня и вытер мою задницу, целуя каждую ягодицу. Затем он поцеловал меня в спину, вытирая и воду из ванны, и свою собственную слюну, пробираясь к задней части моей шеи, а затем вниз по моей груди, потёршись лицом между моими грудями и посасывая каждый сосок. Он поцеловал меня в живот, а потом встал и поцеловал в лицо. Он слизывал воду с моих век, а затем с губ и щек. Потом он вытер мне лицо.

Кеньятта поднял меня на руки, отнёс назад к своей кровати и положил на живот. Он наполнил ладони смесью розовой воды и миндального масла и начал массировать меня. После ванны, секса, а теперь и массажа мое тело полностью расслабилось, когда он проскользнул внутрь меня. Мы нежно и страстно занимались любовью, говоря всем телом то, что он никогда бы не выразил словами. Затем он снова начал массировать меня. Как только я была полностью покрыта ароматическими маслами с головы до пят, он вытащил пудренницу и осторожно посыпал меня ароматическим тальком, который сделал мою кожу еще белее, чем была. Затем он надушил меня духами и отступил, чтобы полюбоваться своей работой.

- Ты прекрасна.

В тот момент я чувствовал себя прекрасно. Совершенно безопасно, совершенно комфортно, прекрасно оцененной, прекрасно любимой моим идеальным мужчиной.

- Оставайся прямо там.

Кеньятта вошел в свой гардероб и вернулся с длинным белым пальто из шиншиллы, которое он купил мне на день рождения, а также с кошачьим ошейником с бриллиантами, поводком и парой черных кожаных сапог. Он купил мне наряд после нашего первого визита в Общество «О» - одно из старейших и крупнейших групп БДСМ в стране. Он взял меня на одну из их вечеринок всего через несколько недель после того, как мы начали встречаться, чтобы познакомить меня с образом жизни, с которым он уже был хорошо знаком. В ту первую поездку мы просто наблюдали, как доминанты и их рабы играли в разных тематических комнатах темницы, где проходило мероприятие. Мы наблюдали, как мужчины и женщины были избиты, заклеймлены, пронзены, изрезаны и порезаны, и мы наблюдали, как они трахались во всех мыслимых позах от гетеро до гомосексуализма с бисексуальными тройками и откровенными оргиями. Казалось, что единственное правило заключалось в том, что никакие телесные жидкости не могли быть заменены, поэтому латекс и смазка текли свободно.

Я никогда не слышала о таких местах раньше. Все это было так дико, опасно, завораживающе и запретно для меня, так сексуально. Меня удивило то, как все это не впечатлило Кеньятту. Я могла только представить, какой была его сексуальная жизнь.

- Как давно ты знаешь об этом месте?

- Мне было около двадцати лет, когда я впервые приехал сюда. Я встречался с женщиной, которая была намного старше меня, и она читала много эротики S&M, но она никогда не пробовала, поэтому мы решили попробовать это вместе. В то время я был готов на все, и чем хуже, тем лучше. Я хотел сделать все это. Мы вместе нашли это место в конце журнала S&M. Тогда нельзя было просто заплатить и войти, как ты можешь сейчас. У каждого должно было быть членство, и все участники были предварительно отобраны для интервью, и не все были приняты. Они изо всех сил старались не пускать самых опасных извращенцев вместе с чудаками, которые хотели совсем не того, что предлагалось. Я помню, как ждал у телефона, чтобы узнать, справились ли мы, а потом получил наши членские карточки по почте. В ту ночь мы бросились прямо в подземелье. Мы сразу же попали в наши роли “сверху” и “снизу”.

- Cверху и снизу?

- Доминирующий и покорный, господин и раб. Один из завсегдатаев показал мне, как пользоваться “кошкой”, и я тут же повесил Тони на эту стойку и отодрал до покраснения ее задницу.

Его глаза были задумчивы, когда он вспомнил это, и приступ ревности ударил меня из ниоткуда. Мне не хотелось думать, что он наслаждался каким-либо удовольствием с кем-то, которого я ему не давала. Я хотела испытать все вместе с ним.

- Почему бы тебе не пристегнуть меня туда?

- Не сейчас. Как-нибудь в другой раз. Это твой первый раз. Давай просто осмотримся.

Я была разочарована, но я знала, что даже тогда ничего не сказала об этом. Это привело бы только к ссоре, которая привела бы к тому, что Кеньятта не разговаривал бы со мной в течение нескольких дней, пока он не почувствовал бы, что я достаточно наказана, поэтому я позволила себя отговорить от этого. Кроме того, он был прав. Нужно было так много увидеть.

Он сказал, что не хочет торопить меня ни с чем. Я подозревала, что у него были другие мотивы. Он хотел дать мне время подумать об этом, помешаться на нем и, в конце концов, попросить его об этом.

- Весь этот образ жизни довольно интенсивный. Это может оттолкнуть тебя, и я не хочу, чтобы ты меня оттолкнула из-за всего этого. Я еще не закончил развлекаться с тобой. А может, и впрямь впишешься. Этo место может стать действительно захватывающим. Было время, когда я был здесь каждый вечер с другим подчиненным. Это было много лет назад. Почему бы тебе не выделить время и не подумать, действительно ли это то, чем ты хочешь заняться?

- Разве мы не можем просто попробовать немного, чтобы посмотреть, нравится ли мне это?

- Я ничего не делаю наполовину. Ты уже должна это знать. Все или ничего, дорогая.

Мы прошли через множество комнат, где пары развлекались все более и более замысловатыми способами. Мы наблюдали, как гей-пара клеймит члены друг друга. Мы остановились на мгновение, чтобы посмотреть на лесбийскую тройку, использующую огромные фаллоимитаторы и какой-то тип электрического механизма, заталкивая их друг в друга. Мы наблюдали за скарификацией, выполняемой высокой великолепной черной женщиной, вырезающей нечто на спине старой белой женщины и втирающей пепел в порезы, как объяснил мне Кеньятта, чтобы сделать какой-то викканский оккультный дизайн рельефных рубцов.

- Это навсегда?

- О, да.

Каждая новая комната открывала что-то еще более странное. Мы видели старика с седлом, в то время как молодая темноволосая женщина в латексе гарцевала на его спине и полосовала его ягодицы хлыстом. Мы вошли в комнату, которая была влажной от женского мускуса и запаха "Астроглайда"[25]; несколько женщин (и даже несколько мужчин) сидели вокруг комнаты, привязанные к причудливым машинам, которые выглядели как стоматологические кресла с фаллоимитаторами, прикрепленными к какому-то велосипедному аппарату, так что они трахали тех, кто сидел на этих сиденьях. Кеньятта засмеялся и покачал головой. Я была счастлива, что он нашел сцену такой же нелепой, как и я.

Мы все еще смеялись, когда Кеньятта затащил меня в комнату, где происходила какая-то встреча по обмену. Мы просмотрели все виды атрибутики S&M: кнуты, лопатки и цепы, кошачьи девятихвостки, фаллоимитаторы, вибраторы, ошейники и ограничители всех видов и описаний. Той ночью он купил мне шипованный ошейник вместе с модными ботинками и латексным бельем, и мы пошли домой и потрахались, как маньяки. Пальто появилось намного позже. Он подарил его мне как подарок, но я уже тогда могла сказать, что это было частью его фантазии. Каждый раз, когда я его надевала, он заставлял меня носить с ним ошейник и сапоги, или белье, или какое-нибудь обтягивающее облегающее платье, или вообще ничего, если мы собирались на мероприятие S&M. Я подумалa, что сейчас мы должны пойти на что-то подобное. Я была взволнована, потому что для нас это было возвращение к нормальной жизни.

- Одевайся. Мы идем гулять.

- В самом деле? Куда?

- Мои предки никогда не знали, куда они идут - и ты не должна.

Мое сердце упало, и страх, который я испытывала в течение последних двух недель, с тех пор, как начался наш эксперимент, вернулся обратно. Я почти забыла о нашей маленькой игре, но он, очевидно, этого не забыл. Я посмотрелa на пальто, сапоги и ошейник и подумала: как это может сочетаться с притеснением чернокожих. Я не могла представить, что он запланировал для меня на этот раз, и незнание этого казалось еще более ужасным. Я пыталась убедить себя, что он не был бы так мил со мной и не занимался бы со мной любовью так нежно и страстно, если бы собирался сделать со мной что-то ужасное. Он не стал бы меня купать и не надушил.

- Я сказал, одевайся. Cейчас же. Мы не можем опоздать.

Я взяла сапоги из его рук, надела их и застегнулa на молнию. Затем я взяла алмазный ошейник и пристегнула его к горлу. Я встала, и Кеньятта передал мне мое пальто. Шелковая подкладка была роскошью после того, как в течение последних четырнадцати дней я ощущала только железо и дерево. Я провела руками по мягкому меху. Это было потрясающе. Я чувствовала себя красивой и сексуальной, и по выражению глаз Кеньятты я поняла, что он тоже так думал.

Я вспомнила, как он занялся со мной любовью в тот первый вечер после того, как купил мне пальто. Он не позволил мне снять его и заставил меня спать у подножия кровати, свернувшись калачиком у его ног после того, как он закончил. На следующее утро он подал мне завтрак из миски для домашних животных с блюдцем молока рядом с ним и заставил меня ползти на руках и коленях и лакать молоко из миски. Это настолько его возбудило, что он стоял надо мной, мастурбируя, пока я лакала молоко, а затем приказал сделать ему минет. Он кончил почти сразу же, и я слизала сперму с головки его члена, когда он выплеснулся на меня. Я слизала каждую каплю с его ствола, а потом облизала губы и промурлыкала. Именно тогда он стал называть меня котенком.

Кеньятта надел мне на шею ошейник и прикрепил к нему поводок. Затем он заставил меня стоять неподвижно, пока он одевался. На нем был темный костюм с черной водолазкой, что делало его абсолютно зловещим. Мне понравился этот наряд. Он носил его в основном, когда мы собирались на мероприятия S&M. Он добавил пару темных солнцезащитных очков, усиливающих зловещий вид. Совокупный эффект заставил его выглядеть как наемный убийца мафии и помог ему выделиться среди других одетых в кожу в Обществе «О». Когда он закончил одеваться, он вывел меня из спальни и спустился по лестнице. Я хотела спросить его еще раз, куда мы идем, но вместо этого я опустила голову и послушно зашагала за ним, следуя туда, куда меня вели.

Мы забрались в его машину, черный «Крайслер 300» с тонированными стеклами, и молча помчались. Было здорово находиться снаружи после того, что казалось бесконечными днями в удушающей жаре и темноте подвала. Я смотрела, как проносится город, с чувством восторга. Меня почти не волновало, что впереди: ванна, духи, секс, массаж, а теперь ощущение роскошного меха на моей обнаженной коже, а также вид и звуки города, когда он мчался у моего окна, заставили меня испытать головокружение от радости. Я чувствовала себя невероятно.

Мы остановились возле небольшой картинной галереи, в которой, как я знала, было довольно обширное подземелье, где проходили мероприятия Общества «О», и я расслабилась. Это было более чем нормально. Что бы ни задумал Кеньятта, это не могло быть хуже маленькой безобидной секс-игры. Общество «О» было настолько же безопасным и здравомыслящим, насколько это возможно для S&M, поэтому я знала, что он не сможет сделать что-то слишком жестокое, не потеряв членства и доступ в это общество. И не было никакой боли или унижения, которым он мог бы подвергнуть меня, что могло быть хуже, чем то, что я уже перенесла в ящике. Или мне так казалось.

Кеньятта развернул машину и заглушил двигатель. Затем он снова вытащил книгу, ставшую его Библией о том, как относиться ко мне в наших новых ролях - «400 лет угнетения». Меня пробрала дрожь. И все же я была уверена, что, что бы он ни задумал - я выдержу. Когда он начал читать, осознание того, что он собирался сделать, поразило меня, и я заплакала.

-...Когда корабли с рабами прибыли в Америку, те рабы, которые пережили поездку и не совершили самоубийство, не были убиты командой или другими отчаявшимися рабами, или не скончались от удушья или болезней, были сняты с корабля и помещены в загон. Там их мыли и их кожу покрывали темной смазкой или дегтем, чтобы придать цвету лица более здоровый оттенок и скрыть порезы и шрамы, которые уменьшали их ценность. Шрамы на спине раба считались свидетельством мятежного или недисциплинированного духа и отрицательно влияли на его или ее ценность на аукционе. Затем рабов маркировали горячим железом, чтобы идентифицировать их как собственность, а затем выводили по одному и заставляли стоять на импровизированной сцене, чтобы их могли видеть потенциальные участники торгов. Перед началом торгов потенциальным покупателям было разрешено пройти на платформу для проверки товара перед покупкой. Рабы должны были терпеть, когда их тыкали, подталкивали и заставляли открывать рты и показывать свои зубы и десны так, как осматривают лошадей и крупный рогатый скот перед продажей на рынке. Аукционист устанавливал минимальную цену для каждого раба, более высокую для здоровых, молодых рабов и более низкую для пожилых, очень молодых или больных рабов. А потом начинались торги…

-…Их заставляли поднимать головы и быстро гарцевать взад и вперед, а клиенты ощупывали их руки и тела, заставляли их делать повороты, а иногда даже гимнастику и акробатику, чтобы показать свою физическую форму…

-…Душераздирающие сцены продажи мужей и жен разным хозяевам, сыновей и дочерей, проданных отдельно от родителей, и разделение семей навсегда - были обычным явлением. Не понимая, что происходит, африканские рабы умоляли, плача и крича в панике, когда их семьи разрывались на части. Невозможно представить, насколько было ужасно видеть, как тех, кого ты любишь, уносят враждебные чужие руки, пока ты сидишь, не в силах спасти их, видя, что твоего супруга, твоих детей, твоих мать и отца, вырывают из твоих объятий, чтобы никогда больше не видеть. Потрясенные и испуганные лица детей, вырванных из объятий их родителей и переданных в объятия их новых хозяев, были совершенно душераздирающими, как и слезы и отчаянные объятия мужей и жен, прощающихся в последний раз, когда их продали разным хозяевам…

К тому времени, когда он закончил читать, я неудержимо плакала. Не нужно быть гением, чтобы понять, что планирует сделать Кеньятта. Hо, даже когда его намерения стали понятны мне, я не могла в это поверить, не могла смириться с тем, что он сделает такую ​​вещь, что он зайдет так далеко.

- Нет, Господин! Нет! Пожалуйста! Пожалуйста, не продавайте меня! Пожалуйста, не отдавайте меня. Я буду хорошо себя вести. Клянусь, я сделаю все, что вы хотите! Я никогда не буду жаловаться! Я все сделаю. Пожалуйста, не продавайте меня. Пожалуйста!

Я была в панике. Мысль о том, чтобы быть переданной в руки другого Xозяина, никогда не приходила мне в голову. То, что Кеньятта продаст меня, как будто я была не более чем его собственностью, было чем-то, о чем я никогда бы не подумала.

- Больше ни слова, или мне придется тебя наказать.

- Пожалуйста, Кеньятта… Я имею в виду… Г-Господин! Вы можете бить меня! Ты можешь бить меня так сильно, как хочешь! Пожалуйста, детка! Пожалуйста, я не хочу покидать тебя! Пожалуйста, не отсылай меня!

- Все, что тебе нужно сделать, это сказать стоп-слово, если ты хочешь, чтобы это прекратилось. Но это то, через что прошли мои предки: их продали подальше от своих близких, продали незнакомцам, о которых они ничего не знали, тем, кто был бесчеловечно жестоким. Наблюдая за тем, как их жен и детей отрывают от них и позволяют странным белым людям делать, Бог знает, что с ними. Большинство из них даже не понимали, что происходит и почему. Это то, через что им пришлось пройти, и это то, через что ты собираешься пройти, если не хочешь, чтобы это прекратилось немедленно. Если только ты не хочешь сказать стоп-слово и покончить с этим? Тогда мы можем разойтись прямо сейчас. Выбирать тебе. В любом случае, ты меня потеряешь.

Я думала о том, чтобы произнести это слово. Я думала о том, чтобы сдаться и увидеть этот разочарованный и полный отвращения взгляд в глазах Кеньятты, когда он уйдет навсегда.

- Я этого не скажу. Я все еще готова пройти через это.

Кеньятта одобрительно кивнул, все еще с подозрением глядя на меня. Он схватил меня за поводок и потянул меня вперед.

- Тогда больше не плачь. Больше никаких просьб. Ты пойдешь туда и сделаешь все, что я скажу, без вопросов. Ты встаешь на этом аукционном блоке, будешь улыбаться своей лилейно-белой задницей и подчиняться.

Говоря это, он дернул мой поводок, вытаскивая меня из машины. У меня не было возможности ответить, но в этом и не было необходимости. Он знал, что я подчинюсь.

Кеньятта проводил меня до заднего входа в художественную галерею, время от времени дергая мой поводок, чтобы я не останавливалась. За дверью был длинный лестничный пролет, который вел на огромный чердак, где проходили торжества. Большой волосатый мужчина в коже стоял наверху лестницы, похожий на Ангела Ада, за исключением кожаных ремней, которые он носил без джинсов, чтобы его гениталии были свободно обнажены. Он носил шипованное кожаное кольцо для члена, чтобы поддерживать болезненную эрекцию. Он уже начал багроветь, и мне стало интересно, как долго это продолжалось. Завершал образ кожаный жилет без рубашки. И его член, и его соски были проколоты. У него была густая борода с пестрой серой шерстью, а на шее у него был шипованный собачий ошейник. Его грудь, руки и плечи были огромными, как у пауэрлифтера, а его волосатый живот был пропорционально таким же большим. Он выглядел так, будто мог сломать мне шею одной рукой, но Кеньятта все еще возвышался над ним, когда встал рядом. К собачьему ошейнику была прикреплена длинная цепь, а на другом конце цепи была тонкая и поразительно красивая женщина средних лет с копной седых волос, свисавших до талии. На ней были красное кожаное бюстье и корсет, длинная черная кожаная юбка и красные кожаные туфли на шпильках, длиной не менее шести дюймов[26]. Ее макияж глаз был впечатляющим: темные тени для век и подводка для глаз, бордовые румяна, чтобы сделать ее острые скулы почти трупными, и темно-красная помада. Несмотря на все это, ей удалось выглядеть несколько приятной и даже дружелюбной, когда она попросила наши членские билеты.

Кеньятта полез в карман куртки за бумажником, и женщина рассмеялась.

- Я просто шучу, Король. Все тебя знают. Сегодня сорок долларов на аукцион. Это благотворительное мероприятие. Если только ты не принес нам что-нибудь на аукцион?

Она протянула руку и распахнула мое пальто так, чтобы мое обнаженное тело было полностью открыто как ее глазам, так и глазам ее большого волосатого подчиненного. Так иногда бывало в этом месте. Как только они узнавали, что ты “нижний”, каждый доминант в этом месте вел себя так, как будто ты принадлежал ему. Я ненавидела это, и я знала, что это беспокоило и Кеньятту. Поэтому я была удивлена, что он ничего не сказал, когда женщина провела руками по моей груди, по моему животу, потянулась и похлопала меня по заднице.

- Она прекрасна. Она обучена?

Ее глаза сузились, когда она увидела ошейник, впивающийся в поврежденную кожу вокруг моего горла. В отличие от аукционов, которые проходили столетия назад, когда рабы прибывали из Африки, мои раны увеличивали цену продажи. Подчинённая, которая уже была обучена уважаемым доминантом, высоко ценилась в сообществе S&M, а Кеньятта, или Король, как они его знали - был очень известным и уважаемым доминантом, который меня обучил.

- Конечно.

- Ммммм, замечательно. Так она на продажу?

- Минимальная ставка должна быть не менее пятисот. Она не похожа на изношенные старые задницы, которые вы, ребята, обычно вытаскиваете на сцену. И она недавно обучена.

Я хотела снова заплакать, наблюдая, как он пишет прозвище, которое он дал мне, в списке аукциона. «Котенок». Мне потребовались все силы, чтобы сдержать слезы.

- За неё, вероятно, дадут вдвое большую сумму. Я могла бы даже сама сделать на нее ставку. Просто иди и поставь ее на сцену. Мы начнем через минуту. Я закрываю дверь в десять часов. Мне не хочется пропустить аукцион. Я спонсирую это дело.

Мы вошли, и я уставилась на знакомую обстановку, которая теперь казалась мне чужой и враждебной. Столб для битья и распятие в центре комнаты, вешалка на стене у окна, кресло дантиста и огромная кровать с балдахином, в два раза больше "California King", стоявшая в дальнем углу, возле которой, казалось, толпилось больше дюжины человек. Все взгляды были устремлены на сцену, где рабов готовили к аукциону. Мое сердце подскочило к горлу, когда Кеньятта повел меня туда, под свет. Он вытолкал меня среди других рабов, а затем сорвал с моих плеч меховую шубу, оставив меня полностью обнаженной и выставленной на всеобщее обозрение под светом софитов. Толпа ахнула, а потом раздались аплодисменты. Я попыталась прикрыться, но Кеньятта приказал мне встать по стойке смирно, и я подчинилась. Затем он велел мне ходить взад и вперед по сцене вместе с другими рабами. И снова я сделала то, что мне было сказано.

Cофиты на сцене стали красными, и пульсирующая техно-музыка, грохочущая по чердаку, исчезла, оставив только глухой звук шаркающих ног и несколько разрозненных аплодисментов. Огромная кожаная "дамба", женский эквивалент большого байкера, охраняющего дверь, поднялась на сцену с кнутом в одной руке и микрофоном в другой. Макияж у нее был такой же строгий, как и у хозяйки заведения, темные тени от век размазаны почти до висков, а вокруг каждого изумрудно-зеленого глаза - густые бусинки подводки. Ее губы были большими и пухлыми, как будто в них закачали коллаген, но один взгляд на нее опровергал такое тщеславие. Густая копна огненно-рыжих волос была стянута в тугой пучок на макушке, а ее гигантские груди были затянуты в тугой корсет и подняты к декольте, все еще ухитряясь при каждом шаге волнообразно двигаться и трястись, несмотря на свой бондаж. Женщина каким-то образом умудрялась быть красивой, даже сексуальной, несмотря на свой титанический обхват. Вся толпа затихла в ожидании, когда она прочистит горло и объявит начало шоу.

- Добрый вечер, рабы и доминанты, садисты и мазохисты! Я - Госпожа Делия. Добро пожаловать на наш шестнадцатый ежеквартальный благотворительный аукцион рабов в пользу “Фонда исследований СПИДа”. Я надеюсь, что вы принесли много денег, потому что сегодня вечером у нас на аукционе “мясо” высшего качества! Правила просты. Любой, кто желает принять участие в торгах, должен купить билеты у Леди «О» на входе по цене $10 за каждую сотню. Это благотворительное мероприятие, поэтому пять долларов из каждых десяти, которые вы потратите, пойдут в “Фонд исследований СПИДа”. Наши прекрасные рабы будут выходить один за другим на сцену, и любой желающий сможет подойти к краю сцены для более тщательного осмотра. Как только торги начнутся, у вас будет двадцать секунд, чтобы сделать встречную ставку или выиграть самую высокую ставку. Некоторые из рабов сегодня вечером будут вашими на весь вечер, а некоторые - намного дольше, в зависимости от контракта, который они или их владельцы подписали. Помните, что это всего лишь фэнтезийный аукцион, и эти рабы имеют право отказаться идти с вами даже после того, как вы их приобрели. Это, однако, не означает, что вы получите свои деньги обратно. У нас есть несколько однолетних контрактов на продажу и даже парочка пожизненныx. Минимальная ставка для любого раба составляет $100, хотя некоторые могут быть выше в зависимости от молодости раба, красоты и общей родословной. Так что приготовьте свои бабосики! Я дам вам несколько минут, чтобы оплатить билеты на торги, а мы заключим несколько контрактов, а затем начнутся торги по нашему первoму рабу!

Я задрожала, услышав слова «пожизненный контракт». Я выразила надежду, что Кеньятта продаст меня только на одну ночь, и я не стану чьим-то постоянным рабом. Я знала, что я все еще могу отказаться от ухода с моим новым хозяином даже после того, как меня продадут, но я не была уверена, как Кеньятта ответит на мой отказ. В моей голове было так много мыслей, когда Госпожа Делия подошла к нам и спросила, какой тип контракта мы заключим. Я посмотрела на Кеньятту, умоляя его молча. Я хотела плакать, умолять и кричать, но я знала, насколько это смутило бы его. Он бы никогда не простил меня за это. Итак, вместо этого я стояла молча, пока Кеньятта брал планшет из больших мясистых рук Госпожи Делии, с накрашенными ногтями, такими длинными, что они загибались на концах, и начал заполнять его, пока я напрягалa зрение, чтобы увидеть, какой вариант он выбрал.

- Ты сегодня выглядишь потрясающе, Делия. Ты все еще “меняешься”? Я бы с удовольствием поиграл с тобой еще как-нибудь.

- Это так заманчиво. Ты даже не представляешь, как это соблазнительно, но я боюсь, что у меня и моей новой “нижней” моногамные отношения. Но, может, ей было бы здорово, если бы ты мог взять нас обеих?

- Это было бы забавно. Помни, однако, я не просто о порке. Я трахаю кого угодно только когда я сверху. Твоей новенькой нравится член?

- Не позволяй шумихе одурачить тебя. Большинство лесбиянок любят член время от времени. Просто то, что к нему прикреплено, нас отталкивает. Вот почему мы выбираем вибрирующий пластик вместо этого. Кроме того, тогда мы можем выбрать размер, который лучше всего нам подходит, тогда как с мужчинами ты застреваешь на том, что у тебя есть, и большинство мужиков совсем не так сложены, как ты, дорогой. Я определенно буду иметь в виду твое предложение. Я уверена, мы могли бы что-нибудь придумать.

Они говорили о том, чтобы трахнуть друг друга, как будто я даже не стоялa там, и моя ревность бушевала. Я хотелa выцарапать сучке глаза, но Кеньятта слишком хорошо меня обучил. Я послушно стояла с опущенной головой, наблюдая, как Кеньятта ведет светскую беседу с огромной лесбиянкой, пока я ждала, потеряю ли я его навсегда или только на один вечер.

- Какого размера эти великолепные сиськи, Делия? - спросил Кеньятта, взяв их обеими руками, все еще держа ручку и бумагу.

- F-чашка, если тебе интересно, - ответила Делия, гордо выпячивая огромные груди.

- Боже мой, женщина, я даже не знал, что они такие большие.

- У меня была чашечка G, прежде чем я похудела.

- Я могу потеряться между этими сиськами. Обязательно позвони мне.

Кеньятта небрежно выбрал пожизненный контракт в середине своего игривого флирта и вернул бланк Делии, как будто он не сделал ничего более значительного, чем продал ей коробку печенья девочек-скаутов. Я хотела закричать, но снова промолчала, потому что человек, которого я любила, готов был отдать меня другому.

Госпожа Делия вернулась на сцену в своих сапогах на шпильках, с контрактами для дюжины или более рабов, готовых к участию в торгах. Я оглянулась на других рабов, которых собирались выставить на аукцион. По возрасту они варьировались от пенсионеров до детей, едва достигших возраста, достаточного для легального употребления. Некоторые из них были новичками на сцене, начинающими рабами в поисках своего первого хозяина. Некоторые из них были ветеранами, которых в то или иное время возглавлял почти каждый доминант этого места. Как и следовало ожидать, гомосексуальных мужчин было больше, чем женщин, а пресыщенных старых задниц - больше, чем новеньких со свежими лицами. Все они казались взволнованными и испуганными. Некоторые из них даже выглядели скучающими. Я была, пожалуй, единственным подавленным и испуганным лицом в толпе. Я была единственной, кто не хотел быть там.

- Разве это не захватывающе? - спросил молодой филиппинец голосом, который был раздражающе игривым, почти легкомысленным.

Я повернулась к нему спиной и опустила голову, чтобы скрыть внезапный взрыв слез. Я подошла ближе к Кеньятте и заплакала, пряча слезы на его груди.

- Пожалуйста, Господин. Пожалуйста, не продавайте меня. Пожалуйста, не отдавайте меня, - прошептала я ему, пока плакала.

Кеньятта достал из кармана пиджака носовой платок и промокнул им слезы, вытирая их с моих глаз, а затем нежно поцеловал меня в обе щеки.

- Хватит об этом. Не позорь меня сегодня вечером. Иди туда и покажи им, какая ты хорошо обученная, дисциплинированная рабыня.

Я видела, что он нервничает. Он не знал, что я буду делать. Он боялся, что я поставлю его в неловкое положение, выйду и развалюсь на части, может быть, начну кричать и плакать, драться до самой сцены. А может, он боялся, что я сбегу со сцены и откажусь идти с тем, кто меня купил. Это было мое право, но это был бы его позор. Другие ревнивые доминанты, которых пугала его сравнительная молодость, приятная внешность и статное телосложение, смеялись над ним за его спиной и сплетничали без остановки в течение многих лет. Я проглотила слезы и успокоилась. Я никогда не смогла бы так смутить его. Я посмотрела на него и позволила ему увидеть решимость на моем лице. Он улыбнулся мне, и мое сердце забилось так, словно оно качало бритвенные лезвия. Моя нижняя губа тряслась, а колени дрожали. Слезы навернулись мне на глаза, и я изо всех сил старалась сдержать их, когда смотрела на его красивое лицо, на эту красивую улыбку, и у меня мелькнула мысль, что я, возможно, никогда больше его не увижу, по крайней мере, до конца этих 400 дней. Я вытерла глаза тыльной стороной ладони, чтобы поймать слезы, прежде чем они упадут, и повернулась к сцене. Я бы не стала плакать. Я бы не стала устраивать сцену. Кеньятта хорошо обучил меня, и я хотела, чтобы все знали, какой хороший доминант был моим Господином. Я гордилась им и хотела, чтобы все остальные тоже им гордились. Я хотела, чтобы он гордился мной.

Хозяйка Делия вернулась на сцену. Ди-джей включил музыку на несколько децибел, так что Делия должна была слегка повысить голос, чтобы ее услышали. Первый раб вышел с высоко поднятой головой, гордый, как павлин. Он был молодой блондин с небольшим животиком и без мышечного тонуса. Он был похож на офисного руководителя, который как раз вовремя покинул свою кабинку, чтобы вытащить кожаную одежду из своего сундука и выскочить на сцену. Я могла представить, как он выглядел в рубашке и галстуке и, вероятно, в очках, которые он навязчиво чистил. Я знала этот тип. Я работала с ними каждый день, и большинство из них нуждались в хорошей порке. Офисный парень наклонился, чтобы показать свою задницу, которая была чудесным образом раздута. Он вставил большую анальную пробку, которая была примерно с окружность банки с газировкой, и заявки пришли быстро и яростно. Он ушел за шестьсот долларов.

Затем на сцену вышла тучная женщина, почти такая же большая, как госпожа Делия, и начала отсоединять вешалки для одежды по всей своей титанической груди. Торги по ней были медленными. Она ушла к первому же претенденту за двести долларов.

Человек, которого все на сцене называли просто как «Старый Джордж», вышел на сцену, и я была перемещена, чтобы следовать за ним. Старый Джордж был хорошо известен на сцене. В пятьдесят семь лет он был одним из старейших членов Общества «О» и, безусловно, самым пресыщенным. Ходили слухи, что ему требовались тиски на сосках и энергичные порезы, чтобы его возбудить. Однажды Кеньятта признался, что боялся, что испытал так много в раннем возрасте, что притупил свои чувства к удовольствию и боли, и кончит так же, как старый Джордж, когда станет старше. Идея испугала его. Это напугало и меня. Толпа была явно напугана глубинами мазохизма Старого Джорджа, потому что он стоял там почти целую минуту без единого предложения. Наконец молодой доминант, который не знал ничего лучшего, сделал ставку на милость, и Старый Джордж покинул сцену в компании своего нового хозяина по цене в $50. Потом настала моя очередь.

Госпожа Делия жестом пригласила меня сопроводить ее на сцену, и мои ноги снова начали дрожать. Каждая мышца застыла и отказывалась двигаться. Комната начала качаться и наклоняться, как будто я вернулась в свой ящик, и все стало серым, начиная чернеть. Удар кнутом по моей голой заднице вернул меня обратно. Я вскрикнула и вскочила на сцену, обернувшись, чтобы увидеть, как Кеньятта возвращает кнут забавному кожаному доминанту, у которого он позаимствовал его.

- Эта красивая рабыня была обучена нашим собственным Господином Королём. Она молода, красива и опытна во всех аспектах боли и удовольствия. Ей нравятся шлепки, порка, рабство, унижение и легкая кровавая игра. Вау! Она настоящий знаток для такой юной особы. За эту красивую молодую задницу торги начнутся с пятисот долларов.

Ставки взлетели, как я и предполагалa. Я была свежим “мясом”, и я была первым pабом, которого Кеньятта выставил на торги за все годы, когда он был участником. Он покинул сцену, как только начались торги, и вышел в толпу. Мое сердце бешено колотилось, я боялась, что он уйдет с чердака, а я все еще буду на сцене, идя к тому, кто больше заплатит. Вместо этого он занял место в глубине комнаты на огромной кровати, зажатый между другими рабами и доминантами, некоторые из которых уже трахались. Я просто смотрела на него. Наши взгляды встретились на расстоянии, и Кеньятта снова улыбнулся, когда цена быстро поднялась с пятисот до семисот, до тысячи и, наконец, до двух тысяч.

- Две тысячи - раз. Две тысячи - два…

В панике я посмотрела на старого седого доминанта, который поставил две тысячи долларов за право пытать и унижать меня. Он был почти таким же старым, как Старый Джордж, и, вероятно, таким же пресыщенным и развратным. Его голова была выбрита, а кожа головы была сморщена и покрыта шрамами от слишком долгого пребывания на солнце, и слишком большого количества драк в баре в его юности. Он был одет в черную футболку и черные джинсы, а его тело было худым и морщинистым, но все еще твердым и спортивным. Его лицо было худым и угловатым. Жесткие линии глубоко врезались в кожу вокруг глаз и рта, а острые скулы выступали даже более заметно, чем у Кеньятты, только его веки глубоко опущены под лоб, что делало его зловещим и трупным, а не царственным. Его тонкие губы были окружены козлиной бородкой, которая превращалась из серого в белое. В его глазах было что-то жестокое, что пугало меня так же сильно, как и мысль покинуть Кеньятту. Я снова посмотрела на своего Господина, когда он поднял руку…

- Три тысячи долларов.

Я чуть не упала в обморок. Я была так рада, что слезы брызнули из глаз, и я начала громко смеяться. Мне было все равно, что я возвращаюсь домой к тому маленькому ящику в подвале. Меня волновало только то, что я иду домой со своим Господином. Он не продал меня.

- Ну, вот и победитель. Господин Король делает ставку на своего собственного раба. Три тысячи - раз. Три тысячи - два. Продано! Королю за три тысячи долларов. Вы можете потребовать свою рабыню, сэр, - торжественно произнесла госпожа Делия, расцветая.

Кеньятта пересек комнату и поднялся на сцену. Все зааплодировали, когда я пробежала через сцену и бросилась в его объятия. Я безудержно рыдала, когда он снова завернул меня в шубу.

- Давай, котенок. Пойдем домой.

Он зацепил поводок обратно на мой ошейник и вывел меня со сцены, когда из зала раздалось бурные аплодисментов. Это было, вероятно, самой романтичной вещью, которую любой из этих развратников видел за последние годы. Я поцеловала полные губы моего Господина и погладила его мощную челюсть, затем наклонила голову к его груди, когда он обернул мощную руку вокруг моих плеч и вытащил меня из комнаты. Мы быстро пошли к выходу, сделав паузу только для того, чтобы Кеньятта оплатил приобретенный им товар.

- Ну, это было довольно миленькое шоу. Зачем платить за свою собственность? Не говори мне, что становишься мягче? - сказала женщина среднего возраста в красном бюстье с саркастической усмешкой, когда Кеньятта вытащил из своего кармана три тысячи долларов в “бондаж-баксах”. Примерно эквивалент трехсот долларов.

- Это для благотворительности. Просто немного повеселился в поддержку хорошего дела.

Он повернулся ко мне спиной, и мы вместе спустились по ступенькам и вышли на стоянку, а я крепко держалась за своего Господина и думала, что никогда не отпущу его.

Домой мы ехали молча. Я не отпускала своего Господина всю поездку, моя голова прижималась к его сильной груди, одна из его массивных рук, обхвативших мои плечи, притягивала меня к нему, и я чувствовала себя в безопасности и защищенности теперь, когда меня не продали. Я была близко так близка к тому, что потеряю его, что теперь знала, что люблю его больше всего на свете. Теперь я знала больше, чем когда-либо, что сделаю все, чтобы удержать его. В тот вечер он преподал мне два урока.

Мы въехали в гараж, и Кеньятта выскочил и вытащил меня из машины за поводок. Он повел меня на кухню, и я уже повернулась к подвалу, когда он дернул меня за поводок и повел прочь от подвальной двери на задний двор.

Во дворе был деревянный сарай. Я не могла вспомнить, чтобы видела его там раньше, но он выглядел старым, поэтому, должно быть, он был там все время, и я просто упустила это из виду. Кеньятта снял с меня шубу и приказал мне снять сапоги. Наконец он снял ошейник и пошел обратно к дому, оставив меня голой во дворе. Я стала стесняться соседей и быстро огляделась, заметив, что шестифутовые[27] кирпичные стены, которые окружали двор, были недавно подняты еще на три и теперь достигали почти десяти футов[28] в высоту. Никто не сможет увидеть двор сейчас.

Я повернулась, чтобы посмотреть на Кеньятту, когда он открыл дверь внутреннего дворика и вернулся в дом. Он ничего не сказал мне, даже не обернулся на меня. Он без единого слова закрыл раздвижную стеклянную дверь, оставив меня стоять, размышляя, что я должна была делать.

Я хотела спросить его, хочет ли он, чтобы я следовала за ним в дом или ждала его во дворе. Он всегда давал мне инструкции, и теперь без его приказов я была потеряна и растеряна. На мгновение я испугалась, что он бросит меня. Потом я успокоилa себя тем, что если бы он меня выгонял, то раздел бы меня прямо во дворе и вышвырнул на обочину. Это было что-то другое.

Но что?

Освещение внутреннего дворика погасло, затем включился кухонный свет, и через несколько мгновений свет зажегся в спальне Кеньятты. Я все еще не знала, что я должна была делать. Я могла только надеяться, что он вернется, чтобы сказать мне, что делать. Мне было все равно, вернется ли он с кнутом, лишь бы что-нибудь сделал, лишь бы вернулся ко мне.

Был ли в сарае столб для битья? Может быть, Кеньятта вернется и отведет меня в сарай, чтобы хорошенько выпороть кнутом? Но для чего? Я сделала все, что он просил меня сделать сегодня вечером. Я должна была следовать за ним до спальни?

Я не знала, что делать. Я постояла там еще немного, пока в спальне Кеньятты не погас свет. Я все еще думала, что он спустится по лестнице с кнутом, поэтому я осталась стоять там, где он оставил меня, пока не прошло еще пять минут, а он не вернулся. Затем мой собственный страх перед кем-то из соседей, который мог заглянуть за стену и увидеть, что я стою там голая, преодолел меня, и я подошла к сараю и вошла внутрь.

В сарае был грязный пол с большой кучей сена, уложенного в углу, и на нем лежало шерстяное армейское одеяло. Там был камин на дровах и чугунная кастрюля, которую, я предположила, использовали для приготовления пищи. Дыра в земле и ведро с водой в задней части сарая должны были служить моим туалетом. Я огляделась с открытым ртом. Я не могла поверить, что он выгнал меня из дома. Я почти хотела заплакать, прежде чем поняла, что это означало, что с ящиком в ​​подвале покончено. Аукцион символизировал мое прибытие в Америку, и теперь я была в доме моего хозяина. Теперь официально его собственность, официально - рабыня.

Я понятия не имела, какими должны быть мои обязанности. Я сразу поняла, как мало я знала о жизни раба. Почти все мои знания пришли из просмотра мини-сериала «Корни» на PBS. Я не знала, собирается ли он отправить меня куда-нибудь в поле и заставить собирать хлопок или табак, или же он позволит мне работать в большом доме, готовить, убирать и делать все, что он от меня потребует. В ту ночь я не могла уснуть. Я слишком нервничала и волновалась, гадая, что же Кеньятта запланировал для меня на следующий день. Луна переместилась с одного конца неба на другой, прежде чем я, наконец, проснулась от звука открываемой двери.

- Иди на кухню и приготовь завтрак. А потом помоги Xозяйке с прической и макияжем.

Кеньятта стоял в дверях моей маленькой хижины в халате с зубной щеткой в ​​руке, глядя на меня, как будто я каким-то образом подвела его.

Xозяйка? Какая Xозяйка? Какой новый ингредиент Кеньятта добавил в смесь? Он привел новую женщину в дом, чтобы помочь в моих мучениях, и если да, то он ее тоже трахал?

Я зажмурилась от утреннего солнца и уставилась на него, приподняв бровь, гадая, что он задумал, потом вспомнила свою роль и опустила голову, чтобы посмотреть на его ногу, которая нетерпеливо постукивала по грязному полу, пока он ждал, когда я выползу из постели.

Кеньятта бросил одежду у моих ног, когда я поднялась с кровати, затем скрестил руки на груди, ожидая, когда я оденусь. Два простых платья, одно коричневое, одно серое, передник, пара белых чулок и несколько простых коричневых туфель. Очевидно, он выбрал их где-то в благотворительном магазине, потому что там были места, где платья порвались и были заштопаны. Он также купил их в начале эксперимента, прежде чем я похудела. Одежда теперь свободно свисала с моего костлявого тела, и я поспешила влезть в нее, пока глаза Кеньятты ползали по всему моему телу. Я могла сказать, что он хотел меня, но что-то сдерживало его.

Кто была эта Xозяйка?

Я не посмела спросить. Я знала, что скоро узнаю.

Кеньятта лукаво улыбнулся, потом повернулся и вернулся в дом.

Я закончила одеваться и помчалась за ним, теперь почти такая же испуганная и злая, как на аукционе прошлой ночью.

Что за женщину Кеньятта привел в дом?

Я открыла сетчатую дверь и нервно зашаркала на кухню, опустив голову, но мои глаза смотрели вверх и метались повсюду в поисках этой странной женщины, которую я должна была обслуживать. На кухне никого не было, поэтому я начала вытаскивать кастрюли и сковородки, чтобы приготовить завтрак. Я доставала бекон и яйца из холодильника, когда кто-то сильно шлепнул меня по заднице. Я подпрыгнула, и одно из яиц выскочило из коробки и раскололось на полу, когда я развернулась.

Позади меня стояла маленькая стройная черная женщина в коротком шелковом халате, который едва прикрывал ее трусики. Ее руки были скрещены на ее крошечных грушевидных грудях, и сардоническая улыбка разверзлась на ее прекрасном лице. Ее ногти были длинными и идеально ухоженными, пальцы ног тоже накрашены, ее ноги были длинными и стройными, а ее кожа была цвета безупречной карамели, гладкой и безупречной. За исключением того, что одна сторона была примята, на которой она явно спала, ее волосы все еще выглядели так, как будто она только что покинула салон красоты. Все в ней говорило о «высокий уровень обслуживания», и я сразу узнала ее, хотя никогда раньше не встречала. Она была бывшей женой Кеньятты.

- Эта задница уже не такая большая, правда? Я уверена, что Кеньятта должен быть ужасно разочарован.

Она осмотрела меня с головы до ног, презрительно нахмурившись.

- Убери это дерьмо. Я хочу, чтобы мои яйца были средней прожарки, а бекон был хрустящим. Ох, и поторопись, сделай мне кофе. Две ложки сливок, один сахар.

Я все еще смотрела на нее с открытым ртом от удивления, когда она обернулась и подошла к кухонному столу. Она села и скрестила ноги, ее одежда распахнулась, и под ней она была почти голой. Ее тело было идеальным, на нем не было ни грамма жира. Ее грудь была маленькой, но круглой и упругой, с большими темными сосками, похожими на “Hershey’s Kisses”[29]. На ней были стринги, и было очевидно, что у нее недавно была “бразильская” эпиляция. Глядя на нее, было трудно понять, что Кеньятта увидел во мне. Я была полной противоположностью этой женщины. Она была твердой, стройной и смуглой; я была мягкой, мясистой и белой, по крайней мере, тогда, когда Кеньятта впервые встретил меня, прежде чем лишил меня сил. Каждая женщина, которую я знала, убила бы за ее тело. У нее был почти идеальный “six-pack”[30]. Но все же Кеньятта оставил ее ради меня, и теперь она вернулась, и я должна была стать ее рабом так же, как и его.

Она нетерпеливо жестом велела мне приступить к работе, вытянув руки ладонями вверх перед собой и направив их в мою сторону. Затем она закатила глаза и покачала головой. Больше, чем когда-либо, я хотела послать к черту этот эксперимент. Ни один мужчина не стоил этого. Я думала о том, чтобы снять свой фартук и бросить его прямо в лицо этой суке, а затем пройти прямо вверх по лестнице и сказать Кеньятте, каким жестоким извращенным ублюдком я его считаю. Но я знала, что он просто вытащит главу из этой чертовой книги и заставит меня думать, что я бесчувственная. Кроме того, это означало бы, что я никогда не стану его женой, хотя его бывшая жена, находящаяся в доме, все равно поставила это под вопрос. Мне бы пришлось подождать, пока Кеньятта объяснит это мне, хотя я подозревала, что он этого не сделает, предпочитая оставить меня со своими собственными страхами и сомнениями.

Неужели они снова вместе? Он что, трахал ее? И если они снова вместе, зачем ему продолжать игру? Был ли это всего лишь какой-то извращенный план, который они оба придумали, чтобы заставить меня влюбиться, а затем унизить и опозорить меня как какое-то наказание для всех белых людей... или, может быть, просто наказать белых женщин, которые встречаются с черными мужчинами? Но, он встречался со мной месяцами до начала эксперимента и всегда относился ко мне, как к королеве. Если это все еще только часть эксперимента, как, черт возьми, он заставил ее согласиться на это? Из всех женщин, которые могли бы сыграть эту роль, почему именно она?? Почему не одна из доминанток, которых он знал со сцены?

Я обнаружил, что меня парализовало сомнение. Моя голова дрожала от урагана вопросов, поднимающихся по моему черепу. Мои ноги начали дрожать, и слезы навернулись на глаза. Я хотела рухнуть на пол и заплакать. Я хотела напасть на эту суку и разорвать ее прекрасное лицо в клочья. Я хотела выйти за дверь и никогда не оглядываться назад. Я хотела выйти замуж за Кеньятту. Я хотела, чтобы он любил меня и защищал меня вечно.

- Ты собираешься это убрать?

Она постукивала ногой и смотрела на меня, словно разговаривала с идиоткой, которой я, наверно, выглядела, стоя посреди кухни с открытым ртом и разбитым яйцом, сочащимся около моих ног.

Наконец я отвела взгляд, вытерла слезы, грозившие пролиться, закрыла разинутый рот и повернулась, чтобы взять губку из раковины. Краем глаза я видел, как она торжествующе улыбается, когда я опускаюсь перед ней на четвереньки, оттирая пол. Я почти пожалела, что не вернулась в подвал, чтобы быть запертой в том маленьком ящике. У меня было предчувствие, что иметь дело с этой сукой будет намного хуже.