Если взглянуть на географию и климатические условия Древней Персии, легче понять, как Ахеменидам удалось построить мир-империю на развалинах других великих держав, почему преемникам Дария I оказалось столь трудно сохранять политический контроль над этим огромным пространством или в чем были причины антагонизма между населением иранского плато на юго-западе и населением степей Центральной Азии на северо-востоке (соответственно, иранцами и авестийскими туранцами).

Иран, в сасанидском смысле этого слова, за исключением двух узких полос в нижней части страны, благоприятных для оседлых культур, — на юго-западе вдоль горы Загрос, тянущейся по месопотамским равнинам между Тигром и Евфратом, и на севере, проходящей по прибрежным равнинам вдоль Каспийского моря, — высокое плато (1000— 2000 м выше уровня моря) окруженное и частично пересекаемое высокогорьем, на западе ограниченное горами Загрос, на севере — горами Кавказа с Эльбрусом, которые смыкаются с горами Хорасана на северо-востоке, на востоке — Гиндукушем и Памиром. Эти горы, в которых так легко перекрыть редкие узкие перевалы и ущелья, богаты рудами (железо, медь, свинец, сереброносные руды, олово), полудрагоценными камнями и ценными минералами (алебастр, диорит, ляпис-лазурь, янтарь). Высоко расположенные долины чередуются с пустынями, негостеприимный характер которых подходит лишь кочевникам: здесь расположены песчаная пустыня Каракум и две соляные пустыни, Деште Кевир (самая большая пустыня такого рода в мире) и Деште Лют. Персия, зажатая между Каспийским морем и Индийским океаном, опоясана четырьмя большими реками: Тигром, Евфратом, Оксом и Яксартом (соответственно, современные Амударья и Сырдарья), Индом. Топографическая структура страны с давних пор, с одной стороны, облегчала унификацию, с другой — наиболее изолированные регионы высокогорья всегда плохо подчинялись центральному правительству. Мятежи и отпадение провинций, наиболее удаленных от центра, были следствием их географического положения.

Вавилон

С начала VII в. до н.э. центральная власть персов оказалась сосредоточенной на юго-западе современного Ирана, в провинции Фарс, которая позже дала стране свое название. Так же, как и мидийцы, правившие до них, персы не были коренными обитателями этих земель — они приходили и заселяли их в ходе ряда иммиграционных волн. Детали этого заселения скрылись во тьме времен. К началу пятидесятых годов VI в. до н.э. человек по имени Кир, принадлежащий к роду Теиспидов (создатель эпонима: Чишпиш / Теисп, правивший, по легендам, в 670— 640 гг. до н.э.), стал, согласно собственным заявлениям, «царем Аншана» в Эламе. Постепенно он прибрал к рукам территории эламитов, которые ранее подвергались жестоким грабежам со стороны ассирийцев, особенно при Ашшурбанипале. Укрепившись подобным образом, он осмелился восстать против своего сюзерена, царя Мидии Астиага, у которого были проблемы по причине раздора с вождями союза мидийских племен, и стал правителем Мидии. Затем он покорил Лидию (царство в Малой Азии), победив царя Креза. Следующими его жертвами стали вавилоняне под руководством Набонида, и персы вошли в Вавилон. Годовщину этого события с большой помпой отмечал последний шах Ирана в 1971 году... Почтительность Кира по отношению к местным традициям привлекла к нему симпатии вавилонской элиты. Территория созданного им царства теперь распространялась от Палестины до Загроса, и, благодаря своей умелой политике, Кир смог даже попытаться подчинить области восточного Ирана. Традиционный образ «хорошего» царя Кира, крайне льстивый, без сомнения, был приукрашен в более поздние времена — так обычно происходило в истории со всеми портретами строителей крупных империй. Восстановление храма Яхве в Иерусалиме, скорее всего, было приписано ему еврейскими легендами ретроспективно.

Империя Ахеменидов VI-IVвв. до н.э.

Завоевание ахеменидской империи Александром в немалой степени было обусловлено не только исключительными военными способностями царя Македонии, незаурядного человека, но и превосходством его армии, в том числе в искусстве осады городов. Для завоеванных народов Александр не был освободителем от персидского ярма. Он видел себя не только мстителем, но и наследником последнего из Ахеменидов, стремясь к соблюдению персидских традиций. В то время как персидские аристократы постепенно признали его одним из своих, бактрийско-согдийская аристократия продолжала сопротивляться ему в течение некоторого времени, до его брака с бактрийской принцессой Роксаной. Более того, поведение царя в обществе, использование им церемониала ахеменидского двора (с земным поклоном и простиранием ниц, царским приемом, и т.д.) постепенно отдалило его от собственных греко-македонских войск.

Благодаря дальновидным действиям сатрапа Певкеста, в которых не было ничего «македонизирующего», общее положение в Персии оставалось спокойным и после смерти Александра, но в других областях (в Бактрии, в Индии и в Мидийской Атропатене) вспыхивали мятежи, приводившие к их постепенному отпадению от центральной власти. Селевк I, один из военачальников Александра, который сочетался браком с бактрийской принцессой Апамой в ходе массового заключения браков в Сузах в 324 г. до н.э., подчинил себе Месопотамию и между 312 и 301 гг. до н.э. — Иран. Он предпринял несколько завоевательных походов на восток, пытаясь сохранить за собой верхние сатрапии на северо-востоке Ирана. Но борьба на западе мешала Селевку управлять восточными областями. Возвышение его сына Антиоха I, рожденного от союза с иранкой и воспитанного в обеих культурах, как соправителя отца на востоке, на территориях по эту сторону Евфрата, было актом предусмотрительности. Впоследствии, в ходе длинной восточной кампании Антиоха III (212—204 гг. до н.э.) против парфян и греко-бактрийцев, отпавших от империи в середине III в. эти последние были вынуждены вновь на короткий период частично признать селевкидский суверенитет. Но вследствие тяжких поражений Антиоха от Рима под Фермопилами (191 г. до н.э.) и Магнезией (190 г. до н.э.) и после окончательного фиаско его восточной кампании Бактрия была непоправимо потеряна для Селевкидов, а Парфия получила возможность приобретения территорий к западу. Поощряемые таким развитием событий, начинают отделяться правители других селевкидских областей (Фратарака в Персии, Камнаскир в Элимаиде, Гиспаосин и его преемники в Харакене, в устье Тигра и Ефрата), которые впоследствии вошли в образовавшуюся позднее парфянскую империю.

При Селевке II Каллинике (246—225 гг. до н.э.) селевкидская империя испытывала серьезное давление на нескольких фронтах (мятеж сатрапа Парфиены Андрагора, борьба за трон с братом Антиохом Гиераксом, мятеж бактрийского сатрапа Диодота, создавшего независимое государство). Воспользовавшись неопределенностью, возникшей по причине отделения сатрапа Андрагора, парнские полукочевники во главе с Аршаком вторглись в Парфиену, изгнали мятежного сатрапа и быстро захватили некоторые другие бывшие ахеменидские и селевкидские территории, впредь именуя себя парфянами и датируя основание своего царства, согласно новой аршакидской эре (начало: 1 Нисана [= 14 апреля] 247 г. до н.э.). При Антиохе III на некоторое время (ок. 210—188 гг. до н.э.) парфяне были вынуждены снова признать селевкидский суверенитет, но взамен Аршак оставил за собой завоеванную власть.

После поражения от римлян при Магнесии (190 г. до н.э.), гибельного для Антиоха III и Селевкидов, парфяне снова провозгласили свою независимость и при Митридате I заложили основы многонационального парфянского государства, завоевав области западного Ирана и Месопотамии и подчинив часть территории Греко-бактрийского царства. За этой фазой создания империи последовал период военных стычек, в том числе с правителями Харакены и кочевниками на северо-востоке, но впоследствии, при Митридате II, были окончательно восстановлены власть и могущество Парфии.

Первое парфянское вторжение в Армению вызвало соответствующую реакцию у римлян. В течение последующих десятилетий противостояние Рима и парфян по поводу армянского вопроса — вопроса первостепенной значимости по причине геополитического положения Армении — военные столкновения были постоянными, особенно после первого тяжелого поражения Красса при Каррах (53 г. до н.э.), от которого римляне оправились только лишь более тридцати лет спустя, когда парфянский царь царей Фраат1У, занятый династическими междоусобицами, согласился наконец вернуть Августу флаги разбитых римских легионов (20 г. до н.э.). Враждебность между Парфией и Римом, в том числе и по причине борьбы за влияние в Армении, продолжалась до поражения и капитуляции римлян при Рандее (63 г. н.э.), после которых, наконец наступил мирный период во взаимоотношениях. Парфию тогда волновали другие заботы, но во время восточной кампании Траяна (114—117 гг. н.э.) вторгшегося в Армению, отношения с парфянами вновь обострились. Адриан мудро отказался от новых завоеваний Траяна и снова признал общую границу по Евфрату (в 123 г. н.э.), установленную ранее Лукуллом и Помпеем (69 и 66 гг. до н.э.). Последние столкновения парфян с Римом при Септимии Севере и Каракалле завершились в 218 г. подписанием мирного договора между императором Макрином и Артабаном и не вызвали существенных изменений в отношениях между обеими державами. Однако Парфия в то время была ослаблена уже до такой степени, что вскоре, в 224 г. н.э. персидская знать во главе с родом Сасанидов смогла бросить вызов своему парфянскому сюзерену Сражение на равнине Ормиздраган решило судьбу государства парфян: оно погибло. На месте его возникло государство Сасанидов в Иране.

В течение первых лет господства Ардашира I, первого крупного правителя из рода Сасанидов, все территории Парфии, за исключением Армении, перешли под его контроль. Стоит отметить также первые успехи Сасанидов в борьбе с Римом после 230 г. н.э., в том числе взятие городов Нисибина и Карр в 235/6 г. н.э., после убийства Александра Севера. Три военные кампании его сына и наследника, Шапура I, сопровождались вторжениями в Сирию, Киликию и Каппадокию и привели к поражению римлян. Персами была завоевана Армения, молодой император Гордиан III погиб в битве на Евфрате (244 г. н.э.), а его преемник Филипп Араб не имел другого выбора, как заключить унизительный мир с персами. Валерий стал первым римским императором, который был захвачен в плен врагами Рима (260 г. н.э.). К концу своего правления в 272 г. н.э. Шапур управлял территорией, которая раскинулась от Месопотамии до Пешавара. Эта удачная для Сасанидов ситуация в корне изменилась уже в конце III в.: династические междоусобицы и агрессивная восточная политика императора Диоклетиана привели к унизительному для персов мирному договору в Низибе (297/8 гг. н.э.), по которому они на несколько десятилетий потеряли земли на восток от Тигра и Армении. Пришлось дожидаться военных и дипломатических успехов Шапура II в переговорах с Иовианом в 363 гг. н.э. (и возвращения Армении после 368 г. н.э. разделенной между римлянами и персами в 377 г. н.э., что было подтверждено договором с Шапуром III в 387 г. н.э.), чтобы забыть этот позор.

В V в. на восточных границах Ирана появляется более серьезный для Сасанидов противник — эфталиты, или «белые гунны» (они представляли большую угрозу, чем хиониты и кидариты, вторжения которых были отбиты Сасанидами ранее). Но в отличие от войн с римлянами источники донесли до нас мало информации о борьбе Сасанидов с эфталитами. Передвижения гуннов начались после распада империи Сюнну в Монголии в IV в. Два раза (в 465 и 484 гг. н.э.) сасанидский царь царей Пероз терпел поражение от эфталитов и, в конечном счете, стал их данником. Постоянные вторжения кочевников и периодический голод углубили и без того серьезный кризис сасанидской империи, и народные восстания не заставили себя ждать.

Все эти мятежи, названные по имени одного из их руководителей, Маздака, движением маздакитов, поддерживались недовольной аристократией. В конечном счете все эти мятежи были потоплены в крови Кавадом и его сыном Хосровом I в 528/9 гг. н.э.. Последний сумел повернуть ситуацию с большой выгодой для себя, чтобы глубоко реформировать государство в социальном, экономическом и военном планах. Когда покой воцарился в стране, Хосров и Сасаниды снова усилили внешнеполитическую активность: они порвали «вечный мир» с Византией, чтобы заключить его снова, но на более выгодных для себя условиях. Двадцатью годами позже империя эфталитов была наконец разрушена, Аравия на юге завоевана, эфиопские аксумиты изгнаны. Годы господства Хосрова I были благоприятны для культурного развития страны: расцвели искусства и литература (без сомнения, к этому времени относится и запись «Авесты», до этого времени передававшейся исключительно изустно). Ситуация благоприятствовала обмену знаниями между Западом и Востоком. При Ормуз де IV все снова усложнилось как во внутреннем плане вследствие возобновления конфликта между царем и аристократией, так и во внешнем плане в связи с тяжелыми боями с тюрками на востоке страны. Казалось, сасанидская страница истории этой земли уже перевернута, но при Хосрове II империя познала последний короткий славный период, ознаменовавшийся покорением Египта (619—629 гг. н.э.) и победами над Византией, когда Сасаниды доходили до ворот Константинополя (625 г. н.э.), — никогда Сасаниды не были столь близки к восстановлению древних ахеменидских границ. Но быстрый отпор, организованный византийским императором Ираклием (626—628 гг. н.э.), вынудил их в самые короткие сроки оставить завоеванные территории. Последовавший упадок, как внутренний, так и внешний, закончился в 651 г. н.э. убийством последнего сасанидского царя царей Ездегерда III и поглощением сасанидского государства Арабским халифатом.

Древняя Персия, в широком смысле слова, намного шире современного Ирана. В период наибольшего распространения, при Ахеменидах, территория первой великой персидской империи покрывала огромную площадь, до тех пор подобных размеров империи в мировой истории не встречались: после смерти Дария I в 486 г. до н.э. древние персы господствовали над огромным пространством, от Балкан до Инда и от региона вокруг Аральского моря до Ассуана на первом водопаде Нила, на юге Египта. В более древний период, до великих переселений тюркских народов, ираноязычные племена даже расселялись на еще более обширной территории, поскольку сарматы, аланы, яссы и другие родственные им племена долгое время соседствовали со славянами на венгерских равнинах.

По некоторым признакам (географическим, климатическим, этническим, лингвистическим и культурным) эта огромная территория была очень разнородной. И сегодня людей, говорящих на иранских наречиях, можно встретить не только в Иране, Афганистане (который объединяет территории бывшей кушанской Бактрии и Арахозии, места проживания первых сторонников зороастризма) и в Пакистане. Их можно встретить также в наиболее отдаленных уголках бывших советских кавказских республик (Осетия, Дагестан и Азербайджан) и Центральной Азии (Узбекистан, Таджикистан, Киргизстан и Туркменистан, которые некогда образовывали центр парфянской империи), а также во множестве других стран Ближнего Востока.

Такой империей-миром невиданных ранее размеров, обладавшей большой культурной и этнической разнородностью, было достаточно трудно управлять, тем более что ахеменидские завоеватели нередко свергали местные династии, законно правившие в подвластных им странах. Единство империи могло быть гарантировано только хорошо продуманной политической концепцией и хорошей инфраструктурой, призванной облегчать прямую связь между центральной властью и различными народами и позволять быстро вмешиваться в события в случае мятежей или других конфликтов. В течение двух с половиной веков решение этой трудной задачи — поддержания равновесия в стране — имело успех вследствие большой терпимости Ахеменидов в религиозном вопросе, их адаптации к региональным традициям, децентрализации власти с обеспечением значительной местной самостоятельности, передаче региональной и местной элите менее высоких административных постов и т.д. За исключением Египта, большая часть завоеванных народов в результате всегда принимали ахеменидское господство, не ощущая его как иностранное владычество. Кроме того, для того чтобы укрепить целостность империи, царь постоянно перемещался со своим двором навстречу своим подданным. Обычно наиболее теплые месяцы года он проводил в Экбатанах, в Мидии, или в Персеполисе и переезжал в Сузы и в Вавилон осенью и на зиму. Понятие столицы оказывалось тогда весьма относительным, так как центральная власть была там, где оказывался царь.

За неимением надежных источников достаточно трудно определить точные размеры территории, которые подпадали под общее название аршакидской Парфии. За исключением Нисы, порой неизвестна даже точная локализация наиболее важных городов парфян. После исчезновения парфянской империи в результате возросшего противостояния между царем и аристократией, продолжавшегося истощения страны в результате войн, которые велись на два фронта — против римлян на западе и против кочевников на востоке, Сасаниды захватили эту территорию, сформировав «новоперсидскую» империю, добавляя новые провинции к древней аршакидской территории (которой они уже по большей части обладали с 230 г. н.э.). В большой трехъязычной надписи, вероятно, составленной вскоре после 260 г., сасанидский царь царей Шапур I дает географическое описание своей империи, раскинувшейся от стран Кавказа (Грузия, Сиган, Албания и Баласаган) до Пешавара, на северо-западе нынешнего Пакистана, в самом начале Хайберского перевала. Шапур, к тому же, был первым, кто назывался «царем царей Ирана и не Ирана». Последняя часть титула использовалась для того, чтобы указывать недавно завоеванные территории, население которых не имело ни иранского происхождения, ни маздеистской веры. К концу сасанидской эпохи династия почти восстановила страну в границах ахеменидской империи, в основном, благодаря захвату Египта в период между 619 и 629 гг. Но вторжение арабов с их новой религией окончательно погубило эту персидскую империю, полностью исчерпавшую свои силы по тем же самым причинам (война велась на два фронта, и происходили постоянные стычки «царей-вассалов»), что и аршакидская империя, существовавшая до нее.

В ахеменидскую эпоху большая часть населения жила в сельской местности. Согласно Диодору Сицилийскому, плотность населения Персии в ту эпоху была очень велика. Археологические исследования позволяют, по-видимому, предположить непрерывный прирост населения в Сирии, Вавилонии Сузиане, Бактрии и Гиркании. Только по эламитским табличкам мы знаем названия (но не точную локализацию) около 400 населенных пунктов в Персии, городов и деревень, помимо крупных центров — Персеполиса, Суз и Пасаргад. В настоящее время проведено еще слишком мало археологических раскопок и мы не знаем точно, как были основаны все эти города, за исключением столиц (кроме Экбатан, бывшей мидийской столицы, где первые раскопки еще не позволили датировать основание города).

План террасы Персеполиса:

1. Лестница террасы. 2. Ворота Ксеркса («Ворота всех стран»). 3. Зал судебных заседаний (ападана) Дария и Ксеркса. 4. Зал ста колонн. 5. Дворец (тачара) Дария.

6. Дворец Артаксеркса III 7. Дворец (хадиш) Ксеркса.

8. Трипилон. 9. Гарем. 10. Казна. 11. Стена Укреплений. 12. Могила Артаксеркса II (или III?)

Сеть дорог, покрывавшая территорию ахеменидской империи, произвела огромное впечатление на греческих авторов. Ахеменидские цари частично благоустроили древние караванные пути и построили новые дороги. «Царская дорога», соединявшая Сарды (и Эфес) с Сузами, имела длину более 2400 км и проходила через Малую Азию и Месопотамию. Это была одна из наиболее известных дорог. Участок в 600 км между Персеполисом и Сузами, который пересекал «населенные и надежные земли» (согласно Геродоту), часто появляется также в административных эламитских документах: исходя из топографических и археологических данных, а также названий городов, историки предполагают, что имелось 22 станции (сегодня, за некоторым исключением, с трудом идентифицируемых и не локализуемых) на расстоянии приблизительно в 24 км одна от другой. Другой путь вел из Персеполиса в Экбатаны в Мидии (20 дней пешего хода) и далее, в Бактрию и Индию.

Согласно Мегасфену, на дорогах в Индию стояли каждые 10 стадий дорожные каменные столбы (то есть почти через каждые два километра), указывая расстояние в парасангах, а также направления на развилках дорог. Дороги ахеменидской эпохи продолжали использоваться в последующие эпохи Аршакидами и Сасанидами (это доказывают Певтингерова таблица и другие ранние карты), многие используются и по сей день. За исключением негостеприимных регионов, таких, как пустыни, где дороги были, без сомнения, всего лишь тропами, царские дороги были чаще всего широкими путями, которые древние авторы определяют как «проезжие» (что не является синонимом «замощенные»...).

Разрез подземного канала (qanat)

Функция этих имперских дорог была прежде всего стратегической и политической: они использовались для доставки войск в случае мобилизации и позволяли быстро пересылать царские послания и иные сообщения. Царские гонцы имели в своем распоряжении смену свежих лошадей и могли покрыть таким образом расстояние между Сардами и Сузами всего за несколько дней, в то время как армии, передвигавшейся пешим ходом, необходимо было затратить три месяца. Помимо учреждения царской почты в виде службы верховых нарочных (так называемые ангарейоны ), Ахемениды располагали также «быстрой» системой связи, для простых сообщений используя костры, которые зажигали на вершинах соседних гор, или используя установки со щитами, отражающими солнце, как зеркала. Регулярно обслуживаемые специальными рабочими и гарнизонами, дороги также охранялись всадниками, которых Геродот называет «контролерами улиц». Чтобы воспользоваться этими дорогами, путешественники должны были получить пропуск с печатью (элам. halmi), на котором, помимо разрешения, была отметка о списке продуктов, которые они могли получить в царских распределителях, расположенных вдоль трассы.

Источники намного более скудны в сообщениях относительно каналов и других речных путей, значимость которых для быстрой доставки тяжелых грузов (зерно, камни, древесина и т.д.) была велика. Исключение составляет «царский канал» (названный Аммианом Марцеллином Naarmalcha), который использовался еще в селевкидскую эпоху и был расширен в парфянский период. Он был главной торговой артерией, соединяющей западные провинции и регионы на иранском плато. В целом, вавилоняне в особенности, создали обширную сеть водных путей (используя реки и каналы) между Тигром и Евфратом как для транспортировки грузов, так и для орошения земель, снабжения питьевой водой и доставки различных грузов. Самым знаменитым каналом по-прежнему является Суэцкий, торжественно открытый Дарием I между Нилом и Красным морем. Канал весьма облегчил торговый обмен (в основном, предметами керамики) между греческими городами Эгеиды и городами, расположенными в долине Нила и на Красном море. Вопреки тому, что внушает нам высокопарная надпись на одной из стел возле канала, мы знаем теперь, что никогда не было прямого сообщения между Красным морем и Персидским заливом.

Сады ахеменидских царей были часто расположены вблизи рек, как, например, в случае сада Кира Младшего в Келенах в Малой Азии. Вавилонские тексты позволяют также утверждать, что существовала специальная администрация, ответственная за водоснабжение и ирригацию. Для того чтобы увеличить доход от земель, удаленных от рек, персы строили оросительные системы, используя грунтовую воду горизонтальных слоев, которая выводилась на поля через длинные подземные каналы (называвшиеся qanat в арабской транскрипции) и систему запруд. Описание (весьма несовершенное) техники qanat в Гиркании в селевкидо-парфянскую эпоху, но, несомненно, применявшееся также в ахеменидский период, можно найти у Полибия (X, 28, 2—4) и у Геродота (III, 1, 17), который рассказывает о системе шлюзов для накопления воды. Вода из горизонтальных слоев грунтовых вод, при испоьзовании естественного наклона хорошо политых дождями склонов гор, отводилась к полям через систему длинных подземных галерей, на глубине 100 м или даже больше, на расстояние 10—15 километров. Иногда это расстояние доходило до 40 км. Вынутая порода раскладывалась вокруг отверстий вертикальных шахт.

Существование запруд подтверждается уже в ахеменидскую эпоху, хотя строительство основных плотин и запруд (длина одной из которых, по имени «Плотина царя» в Шуштаре, достигала 1500 футов) было осуществлено уже в сасанидскую эпоху благодаря обилию рабочей силы, в том числе выведенной из Римской империи. В ахеменидском Эламе запруды использовали главным образом для орошения, но в то время уже имелись акведуки, чтобы снабжать крепость Сузы питьевой водой: речь идет о двух галереях длиной от 3 до 4,5 м, с разницей по высоте в 15 м, с тремя устройствами, для того чтобы регулировать расход воды. Запруды в районах Персеполиса и Пасаргад были построены, очевидно, для защиты от паводков.

В одной из надгробных надписей в Накш-и Рустаме (DNa) Дарий I представляется следующим образом:

Эти фразы, которые с некоторыми изменениями, можно найти и в других царских надписях, отлично иллюстрируют центральное место царя и его семьи, а также привилегированное положение персов среди народов персидской империи в ахеменидский период. Дарий был царем милостью Ахура Мазды, которому он был обязан своей властью, не будучи сам богом или потомком бога. Вся власть была сосредоточена в его руках (он сам назначает своего преемника, который нередко был его старшим сыном). Очень немногие лица не персидского происхождения становились приближенными, имели доступ к высшим постам в политической или военной иерархии. Напротив, знать и прочие подданные из других народов империи занимали важные посты в своих собственных странах (они могли достигнуть статуса «делающих благо для царя»), и царь, убедившись в их лояльности, великодушно распределял подарки, вознаграждения и почести между всеми, кто хорошо служил ему. Вся политическая система Ахеменидов была основана на принципах централизованной власти, с царем во главе и локальной самостоятельностью местной элиты.

Барельеф. Накш-и-Рустам

Мидийская (в шапках) и персидская (в тиарах) знать на рельефе из ападаны в Персеполисе

Эта модель ахеменидской царской власти также использовалась последующими династиями предисламской эпохи: у парфянских Аршакидов принятие царского титула «царь царей» и нового имени при вступлении на престол, чествование учредителя династии, идея царской харизмы, церемонии царской инвеституры и т.д. — все это, без сомнения, продолжает иранские традиции, восходившие к Ахеменидам (за исключением использования царских имен, все эти характеристики также использовались позднее Сасанидами). Но взаимоотношения, поддерживаемые царствующей династией парфян и главами кланов или народностей, несомненно являются наследством от полукочевого парнского прошлого. Наконец, не стоит пренебрегать селевкидско-эллинским пластом традиций, которые использовались парфянской царской властью, они наиболее заметны в использовании греческих царских титулов, таких, как epiphanes («знаменитый»), dikaios («справедливый») или philhellen («друг греков»). Привилегии знатных парфянских семей (греч. megistanes), в особенности рода Сурена, у которого была прерогатива венчания царя (греч. syngeneis), порой препятствовали развитию парфянского государства. Мудрецы (греч. sophoi), маги (греч. magoi), знать являлись членами царского совета (греч. synhedrion), который, похоже, играл важнейшую роль в назначении преемника царя и в его выборах (даже если царская власть оставалась, в основном, наследственной). Роль этого совета была существенно ограничена при Митридате I (171—139/8 гг. до н.э.), которого его отец Фраат I (176—171 гг. до н.э.) навязал стране в ущерб старшим братьям и против желания царского совета. Начиная с I в. до н.э., нам известно о целой серии открытых конфликтов между царями и их советом.

В противоположность парфянам Сасаниды придерживались проиранской концепции царской власти: будучи царем царей, сасанидский правитель находился выше всех других царей империи. В отличие от ахеменидских царей сасанидским царям приписывались божественные качества и происхождение. Так же как и у парфян, у Сасанидов, похоже, было нечто вроде избираемого совета, собиравшегося для того, чтобы назначить преемника царя (или по крайней мере для того, чтобы одобрить выбор, сделанный предшественником), но детали относительно его состава и процедур остаются неизвестными. Высокопоставленные религиозные деятели и знать (в особенности главы самых высокопоставленных семи семей, а также — к концу сасанидской эпохи — военачальники, главы четырех административных регионов Сасанидской империи) обладали значительной политической властью. Власть религиозных функционеров, в особенности власть мобедан мобедов (верховных жрецов, начиная с IV в. н.э.), значительно возросла с V в. Конфликт между царем царей и сасанидской знатью серьезно изменил структуру иранского общества, начиная с первых десятилетий VI в., которая до того времени практически не отличалась от структуры общества парфянской империи: подавление движения маздакитов спровоцировало отстранение от активного участия в политической жизни традиционной аристократии, от которого она более не оправилась, в пользу нового класса знати, составленного из мелких землевладельцев (dahigan, перс, dehkan).

В некоторых царских надписях Дария I (522— 486 до н.э.) и его сына Ксеркса I (486—465 до н.э.) приведены длинные списки стран и народов, принадлежавших ахеменидской империи; кроме того, на рельефах в Персеполисе и других городах показаны многочисленные делегации подвластных народов. Однако тексты и иконографические источники частично расходятся относительно названий и числа этих стран. Уже давно исследователи признали, что речь не идет ни об исчерпывающих административных каталогах, ни о полной статистике ресурсов империи. Цель этих надписей — проиллюстрировать безграничность и большую этническую и лингвистическую разнородность империи, которой управляет великий царь.

Множество деталей, касающихся ахеменидской администрации, остается неизвестными, начиная с единообразного и ясного обозначения служащих. Лицо, стоящее во главе провинциальных округов, называлось сатрапом (тот, кто защищает власть/ империю). Он был личным представителем великого царя на региональном уровне, в его обязанность входили поддержание порядка и взимание налогов. Его двор был организован таким же образом, что и царский двор; кроме того, сатрап имел в своем распоряжении собственную канцелярию и казну, командовал собственным гарнизоном. Ему были подчинены служащие более низкого уровня (хипархи, по греческой терминологии, на промежуточном уровне, хилиархи, комархи и другие представители административных органов на нижних уровнях иерархической лестницы). После административной реформы Дария I в общей сложности существовало двадцать сатрапий.

Однако сатрап не был самым высокопоставленным чиновником царя, время от времени появляются, другие государственные служащие, облеченные властью над несколькими регионами и со специальными полномочиями (например karanos — военачальник с полной гражданской властью в Малой Азии). В Персии во времена первых ахеменидских царей, очевидно, не было сатрапов — управление в это время находилось непосредственно в руках самого великого царя. Но одновременно, при царе имелся высокопоставленный чиновник, занимавшийся экономическими вопросами в Персиде. Во время Дария I он носил имя Фарнак и являлся дядей Великого царя. Он был ответственен за выдачу пропусков (необходимых для любого перемещения служащего по империи), за управление царскими запасами, осуществлял контроль за сбором налогов и податей и т.д.

По причине недостатка источников административная организация парфянской империи известна очень плохо (однако нам известно о существовании царей-вассалов, сатрапов/стратегов и марзабанов-маркграфов [парф. marzban], которым была поручена защита границ империи). Административная структура при Сасанидах известна лучше: среди источников сведений о политической и административной организации сасанидской империи первых десятилетий ее существования выделяется большая трехъязычная надпись Шапура I на башне Зороастра в Накш-и Рустаме, являющаяся совершенно бесценным источником информации. Царь царей (шахиншах, титул, позаимствованный у предшественников-парфян) перечисляет там членов царской семьи и представителей кланов знати, а также высшие должностные лица, которым он приказывает подносить ежедневные памятные жертвы.

Список тем интереснее, что имена приводятся в порядке, который сильно отличается от расположения их же в аналогичном списке в надписи царя Нарсеса, составленном чуть менее полувека спустя. Среди высшего чиновничества появляются в период господства Шапура I следующие лица: бидахш или питиахш (помощник царя или вице-царь), хазарбед (греч. хилиарх), начальник конницы, множество членов знатнейших сасанидских семей, сатрапы и другие военачальники, а также руководители церемоний, советник цариц, царский меченосец, мажордом, начальник дворцовой стражи, начальник интендантской службы, глава канцелярии, начальник тюрьмы, охранник дверей, казначей, глава евнухов, надзиратель за рынками и т.д.

Как нам известно благодаря этой и другим надписям, сасанидская империя III в. н.э. была разделена на несколько провинций (шахр). Некоторые из них, прежде всего пограничные, находились под властью царя (шаха), нередко царевичей, одного из сыновей властвующего царя царей. Другие были под контролем сатрапов (шахрабов), но подробности нам не известны. Грамоты и печати, называемые административными, относящиеся к позднему периоду сасанидской эпохи (VI—VII в. н.э.) позволяют нам воссоздать более точное представление о положении дел в период заката сасанидской империи. Новое административное разделение было совершенно иным. Административные округа разнесены теперь на три уровня: провинции на промежуточном уровне входят в подчинение сатрапа. Большинство известных административных, политических, а также религиозных функций, похоже, было сосредоточено на этом же уровне. Речь идет о религиозных обязанностей маздеистского жреца (мобед), а также «защитника бедных и судьи», и, возможно, также о должности «советника», «судьи», «знатока обычаев/дарений(?)», «управляющего» (гражданского и/или военного? ) и о служащем, названном васпуракан фрамадар, функция которого остается непонятной. Единственная функция, функция члена «корпорации магов», относилась к базовому уровню, то есть к уровню «кантонов». К региональному, то есть межпровинциальному, уровню, относились служащие, называемые: командующий (фрамадар), гражданский администратор и счетовод, который, скорее всего, не просто отвечал за сбор земельных налогов, но также занимался и царской собственностью — совсем как остандар, чьи административные задачи трудно определить. Эти два последних функционера упоминаются также и на провинциальном, более низком уровне.

Персидский царь Шапур I

В одной из надгробных надписей (DNb) Дарий I излагает свое понимание того, что правильно и справедливо с его точки зрения:

Из этого пассажа ясно, что Дарий будет считать «ложью» все то, что идет вразрез с его законной царской властью и что несогласно с его божественной волей, как уже было записано в его надписи в Бехистуне. Поэтому, не удивительно, что староперсидское слово data-, «закон», в царских надписях Ахеменидов обозначает одновременно «царский закон» и «божественный закон». Однако в стране не существовало кодекса законов, а вся правовая и юридическая система была основана на царских декретах. Любое нарушение воли великого царя строго наказывалось: мятежники и узурпаторы сажались на кол, им отрезали нос, уши и язык, они ослеплялись.

Древнеперсидское слово data- преобразовалось в среднеперсидское, dad с общим смыслом «закон, правосудие, правила, принципы, декреты и т.д.», но, со своей стороны, Сасаниды хорошо различали «гражданский закон» (среднеперс. dadestan, также «суждение, юридическое решение» или «прецедент») и традиционный «религиозный» (маздийский) закон (среднеперс. kardag). К концу сасанидской эпохи (первая половина VII в. н.э.), некий Фаррасман, сын Бахрама, скомпилировал сборник прецедентов в области брачного права, наследства, вопросов собственности, торговли, и т.д., озаглавленный «Книга тысячи суждений». Разумеется, существовали и другие подобные книги, но они не дошли до нашего времени.

В эту эпоху сасанидское право было хорошо разработанной системой, которая основывалась на предписаниях «Авесты» (что объясняет использование таких терминов, как «грех», «искупление» и т.д.), на традиционном уголовном и гражданском праве, а также на опыте сасанидских юристов. Следует учитывать также влияние правовой системы соседнего Запада. Неоспорим тот факт, что правосудие стало более гуманным и умеренным по сравнению с предыдущими эпохами: калечение и телесные наказания (удары хлыстом и т.д.) повсеместно заменялись штрафами. Это не означает, однако, что казни больше не практиковались: ослепление оставалось очень распространенным наказанием для мятежников, измена наказывалась распятием, а забрасывание камнями, сдирание кожи или казнь «девяти смертей» были только некоторыми из пыток, применявшихся к христианским мученикам. Заключение в тюрьму не было формой наказания, заключение могло тянуться неограниченное время (пророк Мани, например, скончался в тюрьме), заключения в знаменитую сасанидскую тюрьму очень опасались, ведь недаром она называлась «Замком Забвения»!

Сасанидские судьи (среднеперс. dadvar) подразделялись на две категории — младших судей (среднеперс. dadvar I keh) и старших (среднеперс. dadvar I meh), каждая с собственной, хорошо определенной компетенцией. Они были очень знающи как в гражданском законодательстве, так и в духовном праве. Некоторые случаи разрешались двумя судьями или даже коллегией судей, и можно было обжаловать решение младшего судьи. В случае неправильного поведения или пристрастия судьи сами могли подвергнуться санкциям. В III в. н.э., должность «священника и судьи всей империи» являлась наивысшим ступенью в религиозной юридической системе. В «Книге тысячи суждений» упоминается звание верховного судьи, «судьи судей империи» (даже если в действительности высшая судебная власть принадлежала царю).

Первыё ахеменидские цари Кир и Камбиз уделяли большое внимание финансовому управлению империи, но налоги не поступали достаточно регулярно и их сумма не была точно установлена. Это положение сохранялось до реформы Дария I, о которой греческий историк Геродот упомянул в следующем пассаже:

Естественно, Дарий не был первым, кто взимал подати, но он зафиксировал их объем, либо в весе серебра (в виде брусков серебра, посуды, монет и т.д.), либо — для Индии, двадцатой сатрапии — в золотом песке. В общей сложности, это давало ежегодно 250 тонн серебра и 360 талантов золотого песка. Подати тщательно проверялись с помощью эталонных весов и отмечались в официальных архивах. Наибольшая часть податей отправлялась затем в казну в столицы империи в виде сплавленных брусков серебра, в то время как небольшое количество оставалось в распоряжении сатрапов для того, чтобы они могли покупать провиант, платить солдатам гарнизонов и т.д. Новая система обеспечивала то преимущество, что подати приходили регулярно и отношения с местными вождями стабилизировались благодаря контактам с сатрапами и помощниками управляющих.

Некоторые народы, такие, как арабы, эфиопы и колхийцы, были освобождены от податей, но тем не менее подносили подарки в знак признания господства великого царя. Центральная провинция персидской империи также пользовалась привилегией и была свободна от податей. Помимо податей и подарков, существовали еще другие выплаты, такие, как налог (греч. tage) для стола сатрапа или для снабжения армии царя при ее перемещении, таможенные пошлины, оплата права на торговлю и т.д. В эламитских табличках Персеполиса упоминается натуральный налог (мелкий скот, сельскохозяйственные продукты), названный «базис». Подарки, которые делали жители великому царю во время его поездок, перераспределялись среди «друзей» и «делающих благо», для того чтобы подтвердить их верность. Заслуживает внимания одна особенность: в Вавилонии в награду за службу в армии царя солдаты получали наследственные земли. Владельцы, не желавшие уступать свои хозяйства, могли откупить их со временем. Великолепные сокровища, накопленные в царских дворцах и административных центрах, достигали к концу ахеменидской эпохи феноменальных размеров: Александр Великий захватил, таким образом, 180 ООО талантов, то есть 4800 тонн золота и серебра.

Делегации (сверху вниз) парфян, вавилонян, сирийцев, скифов, саков из племени тиграхауда (с остроконечными шапками) и лидийцев, изображенные на «Фризе данников» в Персеполисе

До реформы Хосрова I основные доходы государства Сасанидов формировались за счет земельного налога (среднеперс. хараг, арамейск. харадж), сумма которого варьировалась от шестой части до трети урожая, и подушного налога. В результате плохих урожаев в V в. и злоупотреблений служащих, многочисленных хищений денежных средств возникла необходимость введения экстраординарных сборов, для того чтобы финансировать военные операции, но они были очень плохо восприняты населением (учитывая, что даже в наиболее трудные времена некоторые цари предоставляли освобождение от налогов). По случаю некоторых зороастрийских праздников, таких, как Новый год, подданные также подносили царю подарки («дары по обычаю»). Такие сборы существовали помимо прямых налогов, а кроме того, царь имел еще существенные доходы от своих царских имений (среднеперс. dastgerd).

Нерегулярность собираемых податей и их небольшое количество потребовали реформы системы налогообложения в интересах как народа (чтобы избежать чрезмерного налогообложения), так и государства (чтобы в любое время имелось в наличии достаточное количество средств, дабы иметь возможность мобилизовать войско против внешних и внутренних врагов). Она была проведена Хосровом I. После нового обмера обрабатываемых земель были введены точные ставки земельного налога, не слишком тяжелого для землевладельцев. Они были установлены следующим образом: 1 драхма в год за джариб земли засеваемой пшеницей или ячменем (2400 м2), 8 драхм за джариб виноградника, 7 драхм за джариб, засеваемый люцерной, 5/6 драхм за джариб, засеваемый рисом, 1 драхма за 4 иранских финиковые пальмы, или за 6 арамейских финиковых пальм, или за 6 оливковых деревьев. Другие сельскохозяйственные продукты были освобождены от налогов, и люди не должны были больше ждать каждый год, прежде чем заплатить налог, посещения сборщика налога, который осуществлял суммы предполагаемого налога. Кроме того, подушный налог был изменен и наложен на всех мужчин между 20 и 50 годами, за исключением знати и «великих», воинов, жрецов, чиновников и прочих людей, находящихся на службе у царя. Налогоплательщики были разделены на классы согласно их состоянию. Основная масса людей платила низшую ставку в 4 драхмы, но у некоторых категорий платежи доходили до 12 драхм. Налог выплачивался поквартально. Также была сформирована система контроля. Налоговая реформа сопровождалась также военной реформой.

Уже в авестийских текстах можно найти регулярные упоминания о профессиональной армии, сердцевину которой составляли возничие колесниц. Кроме того, в войске были всадники и пехотинцы; среди обозначений наступательного вооружения воинов отмечаем копье, дубинку, меч с обоюдоострым медным лезвием, лук с колчаном, содержащим тридцать стрел, снабженных медными наконечниками, кинжал и т.д. Чтобы защищаться, воины использовали чешуйчатую кирасу, шлем (кожаный или металлический) и реже щит. В I тысячелетии на изготовление вооружения шли железо и, главным образом, бронза. Одна из причин, по которым иранские племена смогли победить ассирийцев в IX в. до н.э. заключалась в том, что их армия состояла, в основном из всадников, что делало войско более подвижным, чем ассирийское войско, имевшее главным образом колесницы, особенно при движении в гористой местности.

Согдийский, хорезмийский и бактрийский пехотинцы в ахеменидскую эпоху

В течение всей иранской доисламской истории сельское хозяйство было важнейшим занятием населения, благодаря которому пополнялась казна империй. После появления на плато иранские кочевники постепенно оставили пастушество и все больше переходили к занятю сельским хозяйством. Начиная с сасанидской эпохи, можно видеть растущее благосостояние страны с увеличением числа городов, идущим в ногу с развитием «промышленности» и специализацией профессий, еще более активным перемещением особо ценных рабочих. Импорт и экспорт сельскохозяйственных продуктов, кустарных изделий или сырья привели к расцвету в доисламский период (меж) национальной торговли, за исключением нескольких перерывов в конце парфянской эпохи или в IV в., при Сасанидах.

Несомненно, сельское хозяйство играло первостепенную роль в экономике доисламского Ирана, об этом свидетельствуют, например, некоторые староперсидские названия календарных месяцев или названия зороастрийских гаханбаров. Начиная с ахеменидской эпохи, пошлины и подати, взимаемые в сельскохозяйственных продуктах, были очень важным источником доходов для персидского государства.

Ссылки на сельскохозяйственную деятельность (пахота, сев, орошение, сбор урожая и т.д.) имеются в более поздних по времени частях «Авесты», но практически полностью отсутствуют в более древних ее частях. В последних же, напротив, чаще говорится о предшествующей земледелию фазе развития хозяйства — о пастушестве и разведении скота (коровы, бараны, козы, лошади, верблюды), которые были основным занятием кочевых иранских народов. Этим также объясняется постоянное упоминание крупного рогатого скота в зороастрийской философии. Баран символизировал позже Фарнах/Хварна — знак «божественной благодати царей». В ономастике нередко встречаются сложные имена, связанные по образованию со словом «лошадь» (авест. Орва, аспа — обладающий быстрыми лошадьми, Пурушаспа — имеющий лошадей серой масти, Виштаспа — «имеющийупряжных лошадей» и т.д.). Некоторые пассажи книги «Видевдад», «Закона против дэвов», подтверждают, что верблюд в то время ценился выше лошади, о чем свидетельствует само имя их пророка (авест. Заратуштра — имеющий старых верблюдов). Не стоит также забывать о том, что в «Авесте» описывается привязанность человека к собаке, в ней также говорится о священной роли петуха, который сопровождает повсюду божество Сраоша духа повиновения, преданности.

Сады Ахеменидов были не только местами отдыха, расслабления и охотничьими заповедниками, но также включали в себя пахотные площади с фруктовыми садами и виноградниками. Благодаря эламитским табличкам из Персеполиса мы получили некоторое представление о плодовых деревьях и растениях, выращиваемых на этих царских участках и поливаемых водой из каналов и запруд. Ячмень, похоже, был одним из базовых продуктов питания для простого народа; зерновой хлеб был менее распространен, и зерно для него (Сузиана) был одним из главных сельскохЬзяйственных регионов, где производились, в основнбм, злаковые, рис, сахарный тростник и финики. Несколько редких археологических находок из этого региона, похоже, доказывают улучшение сельскохозяйственных приемов, в основном, в рисоводстве, начиная с аршакидского периода. Что же касается мидийского периода, то при раскопках в Нуш и Джан были найдены следы ячменя, зерновых, зеленого горошка, чечевицы и винограда.

Если царский стол был особенно богат мясом, простые люди должны были время от времени довольствоваться куском козлятины, реже бараниной или домашней птицей. Вино из фиников или винограда пилось неразбавленным, но белое и темное пиво на основе ячменя было больше распространено в Эламе. В большом количестве потреблялись свежие или сухие плоды: в табличках упоминаются ежевика, сливы, финики, фиги, яблоки, айва, груши, орехи, миндаль и фисташки, и не только они. В эту эпоху наверняка употреблялись в пищу гранаты, так как они неоднократно изображались в произведениях ахеменидского искусства. В парфянскую эпоху их экспортировали (совсем как мидийскую люцерну) в Китай, откуда прибывали персики и абрикосы, которые затем находили дорогу в Европу (что объясняет название melae persicae — «персидские яблоки» для персиков у римлян).

От ахеменидского периода в казне Персеполиса сохранилось много эламитских табличек (несколько меньше их осталось в укреплениях). Они позволяют составить представление о разнообразии профессий сотен мелких ремесленников, бывших на службе при ахеменидском дворе. Речь идет главным образом о рабочих (элам. курташ), использовавшихся на строительстве зданий и декоративном их оформлении, работавших на стройках Персеполиса и в других местах (много наименований профессий до настоящего времени не расшифрован): золотых и серебряных дел мастера (специализировавшиеся на работе с золотом или серебром, смотря по обстоятельствам), литейщики, кузнецы, каменотесы, каменоломы, каменщики, плотники и мастера по обработке древесины, столяры, ткачи и т.д. Они были родом изо всех уголков империи: помимо персов, мы находим там упоминания о вавилонянах, ассирийцах, эламитах, арабах, сирийцах, египтянах, ликийцах, карийцах, ионийцах, каппадокийцах, фракийцах, бактрийцах и согдийцах. Некоторые приходили в Фарс по своей воле — обычно это были квалифицированные мастера, из числа которых выходили начальники строительных артелей и свободные художники, нанимавшиеся (теоретически) на срок, ограниченный персидским договором.

Общеизвестно, что практика переселения (сирийцев по крайней мере), в особенности при Шапуре I и II, способствовала расцвету текстильной промышленности (ткачество, вышивка) в сасанидскую эпоху. Особенно это касалось работы с шелком в Хузистане. Кроме того, римские военнопленные принимали участие в строительстве мостов и запруд. Согласно арабской легенде, сам римский император Валерий, плененный Шапуром I в 260 г., был вынужден принимать участие в строительстве Банд-и Кайсар, «плотины императора», околоШуштара. Сюань-Цзан, знаменитый китайский путешественник VII в., дал такую характеристику особенностям иранской экономики в позднесасанидский период: «Страна производит золото, серебро, медь, горный хрусталь, жемчужйны, редкие и различные ценные вещества. Их ремесленники умеют ткать шелковую парчу, шерстяные ткани и ковры». Ремесленники, похоже, были уже организованы в цеха. Об этом можно судить по заказу, на котором среди подписей Несторианского эдикта 544 г. появляется подпись главного управляющего рабочими, который отвечал за инспекцию царских мануфактур империи, занимая, по всей видимости, значительное положение в светской иерархии.

Ахемениды располагали хорошо разработанной системой дорог, но в эламитских табличках нет никаких свидетельств о торговых караванах. Однако нет никакого сомнения в том, что в ту эпоху уже существовала торговля, предполагавшая перемещение товаров на значительные расстояния. Кроме того, порты вдоль всего Персидского залива или в Суэцком канале, соединяющем Красное море с Нилом, который приказал выкопать Дарий, играли важную роль в морской торговле, где долгое время господствовали финикийцы. Для примера напомним, что в парфянскую эпоху порт Харакс был начальным пунктом торгового пути в Индию.

Известный вавилонский торговый дом Эгиби играл первостепенную роль в торговле с Эламом или Мидией. Их агенты покупали рабов на эламитских рынках, импортировали сельскохозяйственные продукты и продавали злаки или шерстяную одежду. В целом Вавилон стал средоточием внутренней торговли с западными провинциями Малой Азии, Финикии, Палестины и Египта, провинциями, расположенными на юге и на востоке персидской империи. В Малой Азии вавилонские торговцы покупали краски, железо, медь, олово и вино. Из Египта и Сирии они вывозили квасцы, чтобы окрашивать шерсть и изготовлять стекло. Египет был также важным поставщиком предметов роскоши из золота, слоновой кости и эбенового дерева; из Сирии и Финикии вывозились древесина кедра и предметы из стекла. Согдиана и Бактрия поставляли ляпис-лазурь, а из Хорасмии приходила бирюза.

Также пышно расцветала торговля со странами, сопредельными с персидской империей: из Индии поступали слоновая кость и ароматические масла, в то время как Греция экспортировала в Персию оливковое масло, вина и керамику. В парфянскую эпоху, скорее всего, начиная с периода царствования Митридата II, также во все возрастающем масштабе развивалась торговля с Китаем. Торговые пути расходились во все стороны от Великого шелкового пути (даже если учесть, что этот термин является здесь, в действительности, анахронизмом, поскольку относится к византийско-сасанидской эпохе). Благодаря труду «Парфянские станции» географа Исидора из Харакса (I в. до н.э. — I в. н.э.) мы знаем места остановок торговых караванов на дороге, ведущей из Зевгмы на Евфрате (где происходила во времена Аммиана Марцеллина ежегодная ярмарка, на которой местные торговцы продавали индийские и китайские товары) в Александрию и в Арахозию (в Кандагар), проходя через Дура-Европос, Пальмиру, Селевкию на Тигре и Ктесифон/Вологезию, Керманшах, Хамадан (Экбатаны), Рей (Рага), Каспийские Ворота, Нису и Мерв (Антиохия в Маргиане), где дорога разделялась на северную ветвь к Бухаре и Фергане в Согдиане и далее до Монголии, и южную ветвь, уходящую к югу, в Бактрию и на индийскую равнину.

Сами парфяне редко выступали как продавцы, но получали значительные доходы благодаря взиманию таможенных пошлин на транзитные товары. Даже если нам не известны детали относительно действующих тарифов, не стоит сомневаться в том, что это дело было достаточно доходным. В результате парфянские посредники продолжали идти навстречу дорожным опасностям на суше и на море (кораблекрушения, пожары, песчаные бури, разбойники, пираты и т.д.). Важными товарами, транспортируемыми таким образом между Индией, Аравией или Китаем — с одной стороны и Римской империей — с другой, были рабы (евнухи), благовония, драгоценные камни, пряности (главным образом перец), соль китайского происхождения, опиум, «сывороточное» железо» (бронза) и, совершенно естественно, шелк. В противоположном направлении двигались оливковое масло, пурпур и лен, сирийское стекло, лошади, выращенные на равнинах Нисы и называвшиеся в Китае небесными лошадьми, бронзовые статуи, а также позолоченные и посеребренные сосуды и вино.

Транзитная торговля давала и Сасанидам значительные доходы, поскольку у них была монополия на продажу шелка-сырца. Они регулярно поднимали цены, вынуждая, таким образом, византийцев к экономической зависимости от импорта этого товара наземным путем. Эта монополия закончилась в VI в., когда византийцы сумели переселить шелковицу в свою страну. В противоположном направлении двигались вавилонские ковры, драгоценные камни и сирийские ткани, кораллы и жемчужины Красного моря, наркотики из Малой Азии, иранская краска для ресниц, весьма ценившаяся китайцами. В сасанидскую эпоху города Нисибин, Артаксата (Армения) или Ктесифон стали важнейшими торговыми перекрестками и перехватили пальму первенства у Пальмиры, которая до II в. была главным торговым центром. Торговцы вели переговоры о своих товарах на полпути между сирийским берегом и Мезеной, из которой путь лежал к портам Персидского залива. С самого начала V в. Сасаниды контролировали также берега от Каспийского моря и Персидского залива (где они основали несколько портов) до Инда, господствуя, таким образом, над морской торговлей с Индией и Цейлоном в течение всего VI в.

Некоторые данные позволяют понять, что древние персы использовали вначале собственную метрологическую систему (ныне не известную), основанную на десятиричной системе. Для того чтобы ввести систему, единую для всей империи, Дарий I использовал вавилонскую шестидесятеричную систему, внеся в нее несколько изменений (например, введение новой единицы, названной на древнеперс. «карша-», что было равно десяти сиклям). Эта система действовала на протяжении всей ахеменидской эпохи (у нас нет точных данных относительно аршакидского и сасанидского периодов) и оказала существенное влияние на метрологию, использовавшуюся в Афинах и в греческих городах-государствах Малой Азии.

Система, представленная в этой таблице, является всего лишь попыткой реконструкции принимать во внимание тот факт, что сообщения из письменных источников не всегда совпадают с археологическими источниками. Самая крупная весовая единица, талант, вначале соответствовала весу, который легко мог нести один человек. Древнеперсидская единица данака, букв. — хлебное зерно, была позаимствована греками в виде данаке и превратилась в эллинскую эпоху в наименование «аттический обол» (0,71 g).

Систему мер расстояния, похоже, еще труднее реконструировать, особенно в том, что касается точности значений. Сравнение с афинскими мерами, полученными на основании персидской системы мер, может дать неплохое приближение, но все равно эти значения остаются условными, даже если отклонение между обеими системами было минимальным (чтобы облегчить торговый оборот!).

Традиционно ахеменидский парасанг соответствовал расстоянию, которое пехотинец мог пройти за час (т.е. 30 греческих стадий, или 5328 м). Автор среднеперсидского текста, датированного IX в., похоже, различает короткий фрасанг, который равнялся 20 000 пядям, и длинный фрасанг, значение которого в настоящий момент не определено. С другой стороны, среднеперсидские комментаторы Авесты используют единицу длины, называемую ЬаЭга на авестийском и has (а) г на среднеперсидском, вместо «парсанга средней длины» и иногда, «четверти парасанга». Знакомые с римскими мерами, другие комментаторы, а также авестийско-среднеперсидский словарь расшифровывают географическую единицу ЬаЭга, как «1000 шагов двумя ногами», что, казалось бы, соответствует приблизительно римской миле (= 1472 м), то есть четверти парасанга. Два ЬаЭга равняются приблизительно багэш или ta£ar, то есть длине «ипподрома для лошадей» (авест. carata, среднеперс. Aspres).

В ахеменидскую эпоху золотые дарики, введенные Дарием I, начиная с 515 г. до н.э., и серебряные сикли (оба вида монет назывались греками «лучники» — из-за изображения на аверсе монеты царя, держащего лук) играли не столько экономическую роль, сколько идеологическую. В то же самое время, Дарий пытался найти и ввести в обращение весовой эталон для справедливой меры податей, одинаковый для всей империи. Серебряные слитки в любой форме, золотые слитки, бруски, кольца, серьги, шейные кольца и т.д. чаще, чем монеты, составляли основное средство платежа. Этим объясняется, почему обозначения различных монет несут в основе названия единицу веса (талант, сикль, драхма, и т.д.). Оба вида монет являются продуктами различных систем, унаследованных ахеменидскими персами от своих предшественников. Стандарт, основанный на серебре, использовался ранее в Вавилонии и в Ассирии, где не пересчитывали чеканенных монет, а просто взвешивали общую массу серебра. В ахеменидский период это правило было распространено в регионах к востоку от Тавра. В противоположность этому обычаю страны западной Анатолии использовали золотые монеты (чистого золота или сплавов: электрум, иначе называвшийся «белое золото», и смесь серебра и золота), как и крезеиды в Лидии.

Ахемепидские дарики

Как в большинстве других случаев, несмотря на постоянные трудности дешифровки, именно административные эламитские таблички донесли до нас сведения о системе оплаты натуральными продуктами труда ахеменидских служащих, различных представителей ахеменидского двора во времена Дария I. Согласно приблизительной оценке, несколько тысяч плиток дают точные сведения относительно более чем 15 ООО лиц из более 100 различных населенных пунктов. Из них становится ясно, как тщательно была разработана сетка жалованья для всех государственных служащих. Система удивляет своей современностью: в ней не только существуют многочисленные уровни, соответствующие статусу, функции и природе работы, степени образованности, а также возрасту каждого, но она также предусматривала, по всей видимости, серию общественных мер. Для служащих, получающих лишь минимальный доход, были предусмотрены многократные выдачи дополнительных рационов. По всей видимости, существовала также система премий (всегда натурой) за особые заслуги или за выполнение более трудных задач. Ничто не позволяет предполагать, что женщины получали меньше, чем мужчины, совсем напротив. На первый взгляд похоже, что они имели те же шансы на продвижение, что и мужчины (некоторые занимали даже достаточно высокие посты во главе царских мастерских), и пользовались дополнительными рационами, когда рождали ребенка (доплаты в виде муки или пива были в два раза больше в случае рождения мальчика, чем девочки). Царские служащие имели возможность иметь сарайчик для домашней птицы (или для мелкого скота) и выращивать овощи на своем собственном огороде, чтобы оказывать помощь своей семье.

Жалованье натурой определялось в мерах ячменя, базового продукта питания. Минимальная оплата труда взрослого человека была равна 3 бар ячменя в месяц (2 бар для подростка), что составляло, соответственно, 28 или приблизительно 17 кг. Нередко речь шла о работниках, пришедших из далеких провинций империи, таких, как Ликия, Фракия или Бактрия. Среди лиц, стоявших на нижних ступеньках иерархической лестницы работников, мы обнаруживаем столяров, скотоводов, жнецов, а также других сельскохозяйственных рабочих и профессиональных строителей. Этот минимальный месячный рацион мало менялся и позволял жить надлежащим образом, вместе с тем, регулярно выдавались дополнительные пособия в виде пшеничной муки, пива или вина (кислого), иногда плодов (фиги, финики) или орехов. Среди рабочих и мелких ремесленников наиболее высокое жалованье выдавалось лицам, стоявшим во главе царских мастерских. Зафиксирована выдача порядка 5 бар ячменя, 3 бар вина и трети мелкого животного (скорее всего, козы и барана).

Те, кто получал «большое жалованье», образовывали, образно говоря, отдельную категорию лиц. Количество выписанных продуктов превосходило их потребности, так что они были частично заменены платежами серебром. Во главе этой категории фигурирует Фарнак, дядя Дария, в ведении которого между 506 и 497 гг. до н.э. находилась вся персидская администрация. В связи со значимостью своей функции он получал жалованье в 18 бар ячменя, 9 бар вина и два барана в день. Гобарува, копьеносец и тесть Дария, получал еще больший ежедневный рацион вина в 10 бар (помимо других доходов). Чикавануш, правая рука Фарнака, получал каждый месяц треть рациона ячменя (180 бар) и вина (90 бар) своего начальника, но 45 баранов (против 60). Для получателей крупного жалования ячмень иногда заменялся зерном (даже в виде муки) — привилегия, обычно предназначенная по вполне практическим причинам лицам, много путешествующим в связи с царской службой, таким, как инспекторы или гонцы.

Что касается более поздних эпох, то о них мы имеем очень мало информации, за исключением, возможно, Вавилонии в парфянскую эпоху, о которой мы много знаем по астрономическим записям, хотя и эти сведения остаются весьма неточными. Премии и жалованье исчисляются отныне в серебре, а также в натуральных продуктах. Нам известно, например, из документа конца I в. до н.э., что три сторожа дверей храма получали месячную зарплату в сикль, что составляло две драхмы на каждого. Два других служащих по очистке храма получали за тот же период полтора сикля, а храмовые писцы — четыре сикля за два месяца. Несколькими десятилетиями ранее астрономы получали мину в год, что соответствует, таким образом, месячной зарплате в пять сиклей, или десять драхм. Однако по-прежнему трудно сравнивать эти цифры с жалованьем, выплачиваемым при ахеменидском дворе четырьмя веками ранее, принимая во внимание тот факт, что покупательная способность серебряного сикля в разные эпохи значительно менялась. В то время как весной 309 г. до н.э. за серебряный сикль можно было купить приблизительно 7,5 литра ячменя, за ту же сумму осенью 188 г. до н.э. можно было купить 390 литра ячменя! Для сравнения отметим, что в парфянском пергаменте, найденном в Авромане в Курдистане, датированном 53 г. н.э. (?), содержится купчая на половину виноградника, проданного «Патаспаком, сыном Тирена, Авилу, сыну Баснина, за 65 драхм».

Сведения такого рода для сасанидского периода еще более редки. Некоторые пассажи в текстах среднеперсидского периода позволяют все-таки заключить, что отец семейства (букв, «глава, которому поручили [власть в семье]») получал каждый пятый день три драхмы для питания, а также «сумму, обеспечивающую потребности в одежде». Это более или менее соответствует сообщениям другого текста, в котором говорится о месячном жалованье в 4 статиры, то есть в 16 драхм (если бы соответствие между двумя текстами было идеальным, то оно должно было бы составить 18 драхм).

Взгляд иранцев на мир и на место в нем человека унаследован от общего индоиранского периода и, похоже, в течение многих веков не подвергся существенному изменению. Необходимо все же соблюдать некоторую осторожность в суждениях, поскольку мы знакомжы с зороастрийской космогонией и космологией лишь по маздистским книгам IX—X вв. Те части «Авесты», которые дошли до наших дней, не содержат сообщений по этим вопросам, и, соответственно, влияние манихейского и маздейского учений не может быть полностью исключено. Идея деления мира на семь «кешваров» (регионов, частей) господствовала во время всей доисламской эпохи. Она представлена в многочисленных мифах и легендах и даже отразилась в работах арабских географов. В исламскую эпоху эта идея нашла отражение в знаменитом произведении Низами «Семь красавиц» (XII в.), в котором рассказывается история сасанидского царя царей Бахрама V Гура, сочетавшегося браком с семью принцессами семи различных стран; для них он построил семь дворцов, выкрашенных в цвета семи планет (владык семи дней недели).

Как любое устное сообщество, иранцы интересовались своим прошлым только с той точки зрения, насколько оно было связано с их современным положением, весьма умеренно. Любопытство к прошлому, без непосредственной связи с настоящим считалось зряшным делом, поэтому нередко возникали искажения реальных событий. Прекрасный пример, иллюстрирующий эту структурную амнезию персов, приводится в «Хвадай-Намак» (и также отражен в «Шахнаме»), официальной истории персидских царей, возможно составленной в VI в. по приказу сасанидских царей: детальное жизнеописание трех-четырех предшественников сасанидского царя царей Хосрова I (531—579) относительно точно и обильно, переходные династии Аршакидов, Селевкидов и Ахеменидов практически тонут в безвестности, а сведения о мифических и легендарных династиях Пешдадидов и Кейанидов (Каянидов) снова оказываются весьма обстоятельными, но они не основаны на реальном знании (и еще меньше на воспоминаниях) той эпохи. Переменчивое отношение персов к своему прошлому нашло отражение также в их способе измерять время: в то время как Ахемениды считали время по годам господства своих Великих царей, парфяне и Сасаниды ввели свои «эры», следуя примеру Селевкидов, правивших до них.

Согласно одному из мифов, унаследованных индоиранцами и переданных при помощи «Денкарта», «Книги веры» (IX в.), Фретон (авест. Трайтаона), царь из династии Пешдадидов и герой, потомок Джамшида (авест. Иима), разделил империю между тремя сыновьями: старший, Салм, получил, таким образом, западные страны (в более поздних мифах, идентифицировавшиеся с Рум, т.е. с Римом и Византией), второй сын, Тур, получил страны на севере и востоке, т.е.. Туран (позже идентифицировавшийся с тюркскими странами) и Китай, и, наконец, его младший и любимый сын Эрадж получил центральный регион (среднеперс. Хванирах), в который входил и Эраншахр.

Но, согласно «ортодоксальному» космогоническому зороастрийскому мифу, предки авестийских народов считали материальный мир (getlg) объектом, составленным из семи произведений верховного бога Ормузда Высшей Мудрости (авест. Ахура Мазда), каждый из которых находился под защитой одного из Амахраспандов, «бессмертных божеств» (авест. Амэша Спэнта, разновидность архангелов). Ормузд создал их в следующем порядке: вначале каменное (авест. асман) небо, задуманное как скорлупа яйца, окружающая все остальное; затем воды, заполняющие низ скорлупы; затем земля, плавающая в изначальных водах, как плоский диск; в центре земли находились единственное растение, единственный бык и первый человек Гайомард (авест. «смертная жизнь»), которого защищал сам Ормузд; наконец огонь, видимый на солнце и иных небесных телах, а также в форме невидимой жизненной силы, которая пронизывает весь космос. Вначале этот мир был статичным, и солнце неподвижно висело в небесной вышине, как в полдень.

Но Ахриман, злой дух (авест. Ангра Маинйю), живущий во тьме, атаковал создания Ормузда, пропоров небеса, загрязняя воды, выкопав яму в земле, оставив растение высыхать, убив быка и человека и заразив огонь дымом. И мир стал темным. В этот момент возникло движение: солнце и другие небесные тела начали вращаться, день и ночь чередовались, воды начали течь и очистились. Образовалось мифическое море Фрахварт (авест. Воурукаша, букв, «имеющее широкие заливы»), и земля была прочно закреплена корнями гор, проросших сквозь нее. Первой горной цепью, которая окружила мир, была Хара Березайти («возвышенный часовой», легко идентифицирующийся с Эльбрусом). Первое растение породило все остальные, из семени быка пошла вся животная жизнь, а сперма первого человека породила первую пару людей. Пошел дождь и разделил землю на семь кешваров, «континентов» (авест. karsuuar, букв, «участок, разграниченный пропаханной плугом линией»). Центральный континент — это «прекрасный регион Хванирах» (авест. Xvanira0a), населенный людьми. Он столь широк, как остальные шесть, вместе взятые, он превосходит их по благосостоянию и благополучию и отделен от них лесами, реками и горами. В его середине расположен пик Хара (авест. Hukairiia), место с идеальными условиями, порожденное от «корней» цепи, окружающей землю. Солнце, луна и звезды вращаются вокруг него, и у него 180 окон на востоке и столько же на западе, что соответствует 360 дням иранского года. Предположительно, от него отходит Чинвад, «мост Суда» (авест. Cinuuato paratu-, букв, «мост Сборщика»), по которому души праведных людей достигают неба. Так же как небо находится выше пика Хара, так и ад располагается внизу. С этой точки зрения пик функционирует как нечто вроде оси мира. По той же причине «дерево всех посевов» растет посреди моря Фрахварт.

Это мифическое разделение мира на семь частей, бесспорно, продолжало оказывать влияние на персидскую идеологию в разные исторические эпохи, несмотря на реальное сосуществование административной организации провинций и сатрапий: Дарий I разделил свою империю на семь частей для того, чтобы распределить их между заговорщиками, которые помогли ему завоевать персидский трон (существуют ссылки на легенду о семи заговорщиках в начале парфянской эпохи, а также в аршакидскую и сасанидскую эпохи, кроме того, наиболее важные функции в стране находились в руках семи знатнейших семей). Разделение на семь частей, похоже, находит косвенное отражение в большой надписи Дария в Бехистуне/Бисотуне (и не только в ней), и можно предположить, что об этом делении знал Платон. Во времена Дария II (423—404 гг. до н.э.), в арамейском документе, происходящий из Египта, управляющий обозначается как «защитник седьмой части». К концу сасанидской эпохи Хосров I (531— 579) в рамках своих военных и административных реформ разделил территорию Эраншахра на четыре географические части (среднеперс. paygos), согласно основным направлениям: север (среднеперс. abaxtar), восток (среднеперс. xvarasan), юг (среднеперс. nemroz), и запад (среднеперс. xvarvaran). Эта непродолжительная реформа послужила моделью для военных реформ в Византии при Ираклии (610— 641). Введение четырехчастного деления империи Сасанидов, долгое время бывшее известным только на основании арабо-персидских и среднеперсидских источников посгсасанидской эпохи, недавно было подтверждено появлением на рынке нескольких административных сасанидских печатей той эпохи.

Иранцы в доисламский период использовали главным образом две различные календарные системы. Измерение времени у Ахеменидов до парфянской эпохи было основано на счете дней, лунных месяцев и лет, в то время как Сасаниды и зороастрийцы использовали календарь, основанный на днях и годах. Для удобства лунный месяц в 29 дней 12 часов 44 минуты в среднем был округлен до 30 дней. Так как календарный год приблизительно на 11 дней длиннее, чем лунный год из двенадцати лунных месяцев, пользователям календаря первого типа приходилось вставлять время от времени дополнительный месяц, в то время как в зороастрийском календаре год состоял из 365 дней, т.е. из 12 месяцев по 30 дней, плюс дополнительно 5 дней. Данный тип календаря опережал на день движение солнца один раз в каждые четыре года.

Надпись Дария I в Бехистуне в первый раз свидетельствует о существовании луно-солнечного древнеперсидского календаря с двенадцатью месяцами по тридцать дней. Система эта была основана на лунном вавилонском календаре, в котором названия месяцев были просто заменены древнеперсидскими названиями (которые, возможно, уже существовали к тому времени). Названия месяцев, смысл которых остается часто неопределенным, имеют, по всей видимости, связь с естественными временами года, сельскохозяйственными работами или были связаны с культово-религиозной практикой. О вставке дополнительного месяца имеются свидетельства на эламитских табличках Персеполиса, но трудно сказать, следовали ли персы эламитской и вавилонской системам или у них было свое собственное решение. В какой-то момент V в. до н.э. древнеперсидский календарь был заменен зороастрийским календарем, о его использовании есть свидетельства по крайней мере до начала господства Артаксеркса I (465—424 гг. до н.э.). Ахеменидская система не исчезла вместе с самими Ахеменидами? скорее всего, Александр Великий использовал македонский календарь в Иране, но Селевкиды снова приняли вавилонский календарь, заменяя оригинальные названия греческими.

Месяцы древнеперсидского календаря[7]

Та же система была применена Аршакидами (которые его использовали одновременно с зороастрийским календарем, по крайней мере с начала I в. до н.э.) одновременно с использованием греческих надписей в надписях на монетах.

Солнечный зороастрийский календарь (применявшийся также Сасанидами в их «гражданском» году), имел местные варианты в Каппадокии, Армении, Согдиане, Хорезме, Бактрии и Систане. Некоторые думают, что этому солнечному календарю предшествовал, возможно, лунный календарь из тринадцати месяцев по двадцать семь дней. Помимо ежегодного добавления пяти дней, теоретически приходилось вставлять промежуточный месяц каждые 116 или 120 лет (вопрос спорен), для того чтобы исправить ежегодный излишек в четверть дня (6 часов).

Вначале дозороастрийский год делился на два сезона (авест. ratu-, среднеперс. gah), зиму из десяти месяцев и лета из двух месяцев (стоит вспомнить, что это, без сомнения, отражало положение в период, когда доавестийские народы еще помнили свою жизнь в северных степях между Оксом и Яксартом). В более поздний период, после миграции этих народов на юг, «Видевдад» — отводит пять месяцев (зима) и семь (лето) на каждый из двух основных сезонов. С праздниками в середине и в конце год будет впоследствии разделен на шесть сезонов, по два месяца каждый.

Между тем среднеперсидские (зороастрийские и) манихейские тексты упоминают также названия известных нам четырех времен года и объединяют двенадцать зодиакальных знаков в четыре группы по три знака: весна (среднеперс. vahar), лето (среднеперс. hamln), осень (среднеперс. padez) и зима (среднеперс. zamestan).

Месяцы разделены на четыре периода по семь или восемь дней, начинающихся или заканчивающихся днем «творца Ахура Мазды». В манихейском тексте месяц разделяется на три период,а согласно основным фазам луны: растущая луна (среднеперс. «новая луна»), полнолуние (среднеперс., «середина луны») и новолуние (среднеперс. «невидимая луна»).

Дни зороастрийского календаря

Зороастрийский день подразделялся на пять gah («вахт», авест. asniia-ratu-): Havan — «утро», Rapihvin — «вторая половина дня», Uzerin — «вечер», EbsrOsrim — «от захода солнца до полночи», USahin — «от полуночи до восхода солнца». Короткий катехизис среднеперсидской эпохи, не имеющий датировки («Сборник советов древних мастеров»), рекомендует верующему деление дня на три равные части: первая треть — чтобы изучать мудрость благородных людей в религиозной школе, вторая греть — чтобы обрабатывать землю, и последняя треть — чтобы есть, развлекаться и отдыхать. Кроме того, пассаж в конце другого труда («Советы бессмертного Адурбада, сына Мараспанда») определяет выполнение тех или иных задач в определенные дни месяца. И наконец, в коротком тексте, озаглавленном Mah о Fravardln Roz I Hordad представлен даже лист отрывного календаря на «День Хордад месяца Фравардин» — день, особенно важный для маздейцев прошлого и настоящего.

То же авестийское слово Ьабга, использовавшееся как единица расстояния и имевшая смысл «[четверть] парасанга», употребляется также для того, чтобы измерять время. Действительно, известно, что парасанг — это расстояние, которое пехотинец мог покрыть за час, поэтому в более поздний период это слово стало означать «час». На самом деле эта единица варьировалась в зависимости от времени года и географической широты, так как она соответствовала двенадцатой части дня, между подъемом и заходом солнца. Похоже, что у иранцев было три вида часа, соответствующие наиболее длинному дню года (1 час 20 минут), наиболее короткому (40 минут), а также среднему дню, т.е. дню равноденствия (1 час). Кроме того, манихейские тексты иногда разделяют час на 360 единиц по 10 секунд.

Невозможно сказать, был ли календарь, представленный здесь, зороастрийским по своему происхождению или зороастрийцы просто переняли его, добавив в него свои названия. Зороастрийский календарь (иначе называвшийся также «подвижный», «промежуточный») в любом случае существовал при Сасанидах, и маздейцы продолжали датировать годы в соответствии с царствованием последнего сасанидского царя царей, Ездегерда III, который начал свое царствование в 632 г., в котором персидский Новый год оказался 16 июня. Эта «эра Ездегерда» еще используется и в наши дни персидским сообществом в Индии.

Какой бы календарь ни использовался, общество всегда испытывает некоторую потребность соотнести различные важные события с настоящим моментом. Начиная со времени господства Кира, в течение последующих веков, персы датировали события, согласно годам правления того или иного великого царя. Связь с настоящим сразу становилась совершенно ясной, и, кроме того, такая датировка имела то преимущество, что она была понятна любому человеку в империи. Но у такой системы были также и неудобства, а именно, в том случае, когда цари властвовали не более года. Такое летосчисление теряло свою эффективность, например, в случае сбора податей и пошлин. По этой причине писцы начали исчислять годы владычества царей в календарных годах.

Селевкиды начинали новое летоисчисление от царствования Селевка I и его сына Антиоха I. Этот последний был вначале соправителем своего отца и продолжил впоследствии считать годы согласно его царствованию, даже после того, когда он остался один на селевкидском троне. Таким было начало селевкидской эры. В Иране и в других странах, которые приняли вавилонский календарь, эта эра начиналась с нового вавилонского года, т.е. 3 апреля 311 г. до н.э. (селевкидская эра). В Сирии и в западных регионах империи началом эры считался 312 г. до н.э. (селевкидская македонская эра). Аршакиды продолжили селевкидский отсчет времени, считая 1-й год своей эры от 65 года селевкидской эры. Парфянские суд и администрация датировали события согласно этой аршакидской эре, начало которой было зафиксировано в 247/6 гг. до н.э., в то время как в греческих поселениях хранили верность селевкидской эре (македонской). И наконец, двуязычная надпись (на среднеперсидском и парфянском) в Бишапуре (Bex-Шапур) говорит о начале сасанидской эры в 205/6 гг. н.э. Любопытно, что эта эра не началась с царствования Ардашира I (224—239/40) или его сына Шапура I (239/40—271 /2), но, вероятно, со дня восшествия на трон Папака в Стахре. Несмотря на существование своей, особой эры, Сасаниды, помимо ее, использовали систему датировки, согласно годам царствования того или иного монарха. В конце сасанидской эпохи эра эта была заменена уже упоминавшейся эрой Ездегерда (начало в 632 г.), и исламской датировкой (Хиджра, с начала 622 г.) которая отсчитывалась от даты исхода пророка Мухаммеда в Медину.

В доисламский период зороастризм был основной религией Ирана. В позднюю сасанидскую эпоху существовало шесть сезонных зороастрийских праздников (среднеперс. гаханбар), длившихся по крайней мере пять дней каждый, и среди них наиболее популярным был No(g) Roz (перс. Новруз), зороастрийский Новый год. Только его все еще празднуют в современном Иране. Как показывают названия, эти праздники были явно языческого происхождения и отмечали важные моменты жизни пастухов. В эти дни, согласно предписанным обрядам, предавали закланию животных, а их жир использовался как жертва огню, в то время как мясо, хлеб и освященные плоды съедались верующими. Праздник Нового года в день весеннего равноденствия был самым радостным, в этот день праздновалось создание огня под защитой Амахраспанда Адваришта. С ахеменидских времен это был также один из тех дней, когда подданные несли великому царю свои подношения. Среди многочисленных других религиозных празднеств, когда чествовались другие божества, только Митраган, праздник в честь Митры в день осеннего равноденствия, достигал популярности, сравнимой с популярностью Навруза. В парфянскую эпоху оба праздника без очевидной причины даже поменялись местами в календаре.

Праздники других религиозных общин отмечались более скромно и локально. Среди манихейских праздников, во время которых отмечались, преимущественно важнейшие моменты жизни создателя религии, одно торжество заслуживает того, чтобы о нем упомянули особо: праздник Бема, т.е. трона Мани (от греческого слово Ьёта— место, трон), в день весеннего равноденствия, нечто вроде манихейского праздника Пасхи (ему также предшествовали периоды бессонных бдений и постов), символизировавший страдания Мани и его вознесение на небо, к блаженной вечности.

Иранские религии, в узком смысле, то есть зороастризм / маздеизм со всеми вариантами и манихейство, являются по своей сути дуалистическими и построены главным образом на мифе о битве между добром и злом. В обоих случаях учение о загробной жизни (как общей, так и индивидуальной) основывается на подробной космогонии, более или менее хорошо разработанной, поскольку в том и другом случае речь идет об искуплении. Зороастрийский апокалипсис, скорее всего, оказал сильное влияние на манихейскую трактовку загробной жизни и, без сомнения, на учение о загробной жизни иудаизма (и, следовательно, косвенно, на трактовку этого вопроса в христианстве и исламе). В целом маздеизм и манихейство длительное время оказывали влияние на религиозную жизнь Востока (даже после появления ислама), но это влияние было не одинаковым, так как маздеизм не знал особой миссионерской деятельности (по крайней мере в самом начале) и до V в. н.э. не был государственной религией, в то время как миссионерство является важным элементом манихейства. Мани и его ученики, Мар Аммо, Аддай и другие, прошли по всей Азии, и именно в этом Мани видел превосходство своей религии по сравнению с христианством, которое, по крайней мере в его время, не достигло еще восточного Ирана и пограничных с ним стран, и по сравнению с буддизмом, который не распространился до стран Запада. Влияние зороастризма, в котором существовали различные течения и ереси (среди которых зурванизм и маздакизм были всего лишь наиболее известными), проявилось прежде всего в виде интенсивных контактов с другими религиями во внутренней части (и вне) персидской империи. В целом персидские цари, от Ахеменидов до Сасанидасанидов, занимали позицию прагматической толерантности по отношению к другим верам, пока это не начало иметь политические последствия и не привело к волнениям и мятежам. Именно с этой точки зрения необходимо рассматривать, например, преследования манихеев и христиан в течение IV в., или иудеев в V и VI вв.

Поколения исследователей старались понять, были или не были Ахемениды зороастрийцами. Дискуссия, основанная, помимо всего прочего, на том наблюдении, что Ахура Мазда явно почитался как верховный бог в царских надписях, но имени Зороастра там не присутствовало, была трудной, и вопрос считался весьма спорным. На сегодняшний день много специалистов признают, что вопрос был неправильно поставлен, так как нет никаких сомнений в том, что Ахемениды обладали некоторыми знаниями относительно поздних авестийских понятий, которые они умышленно политизировали; среди других примеров можно привести то, что авестийский термин «хшатра» — «власть, сила» — получил в древнеперсидском новый смысл «империя» (все обладаемые и завоеванные территории), а древнеперс. драуга— «ложь», являясь ныне обозначением любого вероломного поведения, напоминает авест. Друг, но ее противоположность, древнеперс. рта, «правда, справедливость, правосудие, порядок» (авест. Аша), отсутствует в надписях Дария I, и о ней упоминается только в единственной надписи его сына Ксеркса I. Царские имена, которые принимали ахеменидские цари при вступлении на трон, начиная с Дария I, являлись, по всей видимости, именами, навеянными авестийскими текстами, таким образом, имя «Артаксеркс» объединяет обе идеи: рта- и кшата, упомянутые в «Авесте», и отличаются в этом смысле от имен его предшественников, Кира или Камбиза. Последний пример, иллюстрирующий политизацию авестийских идей, просматривается в брачной политике ахеменидов: поощряя брак между родственниками, почитаемый зороастрийцами идеальная форма брака, Ахемениды в то же время преследовали сугубо практическую цель — насколько возможно, ограничить влияние знати на царскую семью, не отдавая своих дочерей сыновьям знати.

В своих надписях Дарий I не перестает повторять, что все то, что он делает, было осуществлено волей/милостью/величием Ахура Мазды. Он представляется как правитель, избранный верховным богом в качестве его представителя на земле: так же, как Ахура Мазда — «великий бог», Дарий — «великий царь». Эта идея отражена также в монументальных рельефах и в рисунках на печатях. Хотя Ахура Мазда занимает в глазах Ахеменидов господствующее место в пантеоне богов, его присутствие нисколько не исключает присутствия «других богов, которые существуют» (формулировка древнеперсидского перевода утраченных авестийских текстов), которые, однако, оставались не известными до позднеахеменидской эпохи. Пришлось дожидаться находок надписей Артаксеркса II и Артаксеркса III, чтобы встретить ясное упоминание о божествах Анахите и Митре.

Толкование крылатого диска — либо простой крылатый круг, либо бородатый человек с крыльями, держащий круглый предмет в руках, который можно найти на многочисленных ахеменидских артефактах (печати, монеты, рельефы, и т.д.), происхождение которого восходит, помимо всего прочего, к египетскому ястребу Гору, — также весьма спорное.

Традиционная интерпретация эмблемы как образа Ахура Мазды кажется менее убедительной, чем толкование тех, кто видит в ней Фарнах/Хварнах, «харизму славы», светящуюся силу, гарантирующую успех и счастье, которой боги (в крайнем случае — Ахура Мазда) наделяют благородных (соответственно и царя).

Остается еще подчеркнуть значимость для царей культа огня, о чем свидетельствуют изображения на рельефах в царских гробницах, на печатях и монетах (не стоит забывать погашение священных огней во время смерти царя), так же как поклонение солнцу, о котором упоминают древние авторы.

Мало информации о маздеизме (и о религиях вообще) сохранилось с периода конца ахеменидской эпохи до конца аршакидской эпохи. Можно сказать с уверенностью лишь то, что изображение Александра Великого в зороастрийской традиции крайне негативное, без каких-либо исключений. На это имелось множество причин. Он получил даже эпитет «проклинаемый» (мусульманское истолкование далеко не столь безапелляционно).

Ввиду македонского происхождения Селевкидов иранские боги не были для них, по всей видимости, столь же значимы, как для их предшественников и преемников из числа иранцев. Кроме того, Селевкиды ушли от зороастрийского календаря и во времена Антиоха III (223—187 гг. до н.э.) ввели династический культ. Похоже, что они продолжали активно поддерживать местные религиозные традиции (даже если именно в период Антиоха III и существовало несколько контрпримеров), было бы ошибочно думать, что существовало сопротивление их власти, базирующееся на религиозных мотивах.

При Аршакидах, самое позднее — во времена Митридата II (124/3—88/7 гг. до н.э.), важным центром маздеизма стала Армения, где развилась практика, отличная от культа, распространенного в Иране и в особенности в Фарсе. Необходимо отметить также другие отклонения — несколько веков спустя в Центральной Азии, у бактрийских кушан (с очень сильным буддийским влиянием на пантеон и антропоморфным представлением о Фарро — сиянии славы), или еще позже у современных маздеистских сасанидских единоверцев в Согдиане (подверженных эллинистическим влияниям при минимальной степени административной централизации и нормативной иерархии).

Среди характерных черт маздеизма аршакидской эпохи, о которых позволяют говорить археологические раскопки и литературные источники, можно назвать почитание воды и рек, культ царских предков или царское огнепоклонство (в Ассаке, на месте коронации первого царя Аршака, похоже, имелся вечный огонь, но вопрос о том, были ли у парное храмы огня, в настоящее время не имеет однозначного, твердого ответа). Есть свидетельства той эпохи об идентификации иранских богов с их греческими эквивалентами.

Одна из серьезных проблем, с которой сталкивается специалист по маздеизму сасанидской эпохи, состоит в том, что письменные среднеперсидские источники (за исключением царских и частных надписей) датируются по большей части исламской эпохой (IX—X вв.) и, таким образом, не относятся к изучаемой эпохе. Вопреки этому факту информация по сасанидскому маздеизму, которой мы располагаем, более существенная, чем знания, относящиеся к предыдущим эпохам, даже при том, что многочисленные вопросы остаются без ответа.

Сасаниды приспособили искусство в идеологических целях в еще большей степени, чем даже их предшественники. Присутствие изображения алтаря огня на реверсах монет, сопровождаемого надписью «огонь, относящийся к X» — далее шло имя царя (до первой половины V в.), — составляет уже первый значимый указатель. В надписях на аверсах монет (до конца V в.), как и на царских надписях (IV—V в.), сасанидские цари царей явно провозглашали свою принадлежность к маздеистской религии. В отличие от ахеменидских царей Сасаниды не довольствуются больше утверждением в надписях, что они получили власть милостью Ахура Мазды, но доходят до утверждений, что сами являются потомками богов. На рельефах, изображающих сцены инвеституры, царь царей и бог (Ормузд, Михр) или богиня (Анахит) вручают царю его венец, символизирующий власть, при этом изображение богов одного размера с изображением царя. Цари царей владеют «харизмой царской славы» (среднеперс. хваррах) которая придает законность их царской власти.

Барельеф, изображающий инвеституру, помазание на царство Ардашира I (верхом слева) верховным богом Ормуздом (верхом справа)

Надписи первых Сасанидов или верховного маздеистского жреца Картира составляют достаточно большую часть маздеистской документации той эпохи: в них можно узнать, например, подробности относительно основания огней Бахрама Шапуром I и об установлении даров «для души» — постановления, подробно разъясненного в «Книге тысяч суждений». Эти дары, так же как и прибыль, полученная при реализации дарованных товаров (земли и т.д.) использовались для того, чтобы оплачивать обряды и необходимые жертвы для благополучия души умершего дарителя в загробной жизни. Если оставался излишек, то он использовался не только близкими родственниками или потомками покойного, но и для финансирования общественных работ, таких, как строительство мостов, дорог или каналов (в исламский период этот принцип был использован при учреждении вакфа). То, что использовалось для общества, шло на пользу души дарителя и увеличивало его заслуги.

Личные надписи Картира (оплаченные им лично, что он особо подчеркнул) свидетельствуют не только о деталях его собственной карьеры или о преследованиях им сторонников других религий, но и, определенно, подтверждают существование в то время представления о дуализме Ормузда/Ахремана. Они также предоставляют много информации о разных аспектах перехода к загробной жизни, множество деталей загробной жизни отдельной личности, такой, как она ощущалась маздеистами в начале сасанидской эпохи. Этот переход описан также в популярном труде «Книга о праведном Виразе» (где, помимо прочего, дано подробное описание неба и ада). Этот труд может считаться кратким пересказом того, что можно найти в поздних авестийских текстах.

Печать мобеда (священника) в сасанидскую эпоху

Традиционное понимание маздеизма как «государственной религии» в сасанидскую эпоху кажется очевидным, но это стало привычным только для периода с V в. Это изменение не привело к эволюции иерархической организации маздеизма (а также к добавлению административных и юридических функций духовенству) в сасанидскую эпоху и исходило (совершенно напрасно) из принципа статичности миропорядка. Впечатление тесной связи между троном и алтарем, еще более усиленное декларациями персоарабских авторов исламской эпохи, также обманчиво и на самом деле является ретропроекцией современного им положения вещей на сасанидскую эпоху. Остается добавить, что царь царей никогда не стоял во главе маздеистского духовенства — эту функцию выполнял всегда мобедан мобед, то есть «верховный жрец над верховными жрецами» — должность, известная начиная с IV в.

Помимо отдельных алтарей огня, использовавшихся Ахеменидами, Сасаниды, похоже, имели особые культовые строения с постоянно зажженными огнями внутри них, которые можно расценивать как храмы огня, но еще много вопросов остается без ответов. Многие из этих храмов огня, скорее всего, были конструкциями ranacahartaq (букв, «четыреарки»), квадратными строениями, увенчанными куполом, опирающимся на четыре арки. Принимая во внимание, что этот тип конструкции был использован также и в гражданской архитектуре, идентификация типа здания — религиозная или гражданская постройка — не всегда очевидна. Существовало три наиважнейших священных огня: Адур Фарнбаг, Адур Гушнасп и Адур Бурзэн-Михр, согласно среднеперсидским комментариям постсасанидской эпохи, соответственно, связанных со священниками, воинами и крестьянами.

Последний вопрос касается возможных симпатий Сасанидов к зурванизму (христианские выступления против сасанидского маздеизма нередко нацеливаются в зурванитскую мифологию). Этот вариант маздеизма, о котором нет никаких свидетельств до сасанидской эпохи, отводит центральную роль богу времени Зурвану, которого нет в древнеавестийских текстах, и который занимает весьма скромное положение в позднеавестийских текстах. В то время, как базовый маздийский генезис исходит из принципа, что пара враждебных богов — Ормузд и Ахреман — сосуществовали с самого момента создания, зурванитский миф относит их к предшествующей эпохе. В текстах и среднеперсидских комментариях сасанидского времени мало говорится о зурванизме, но, начиная с IV в. н.э., иногда находят весьма подробные записи зурванитской мифологии во вторичной литературе (греческой, армянской и сирийской) и третичной (арабоперсидской).

В течение почти тысячелетия, с начала ахеменидской эпохи (VI в. до н.э.) до последней трети сасанидской эпохи (VI в. н.э.), Древняя Персия была главным образом обществом устной традиции. Мифы древних иранцев демонстрируют даже некоторое недоверие по отношению к написанному слову, так как письменность не считается даром богов, но чем-то, вырванным у демонов. Письменность долгое время оставалась привилегией писцов на службе у царя и господствующего класса или священников. Эламитские таблички в ахеменидскую эпоху, как и арабо-персидские тексты в сасанидскую эпоху, позволяют фиксировать существование множества писцов с самой разной специализацией. В то же время письменная литература была мало развитые старинные рукописи редко были подписаны авторами. Прежде всего письменность использовалось для административных и экономических целей: это подтверждают архивы, обнаруженные археологами. Но с течением времени религиозное влияние на письменное слово усилилось. В III в. н.э., другими словами, задолго до маздеистов (зороастрийцев сасанидской эпохи), Мани был первым, кто признал значимость записывания своего учения.

В культуре, где письменность была привилегией меньшинства, процветало искусство аэдов, называвшихся в Иране в парфянскую эпоху gosan. Они, похоже, были одновременно бродячими актерами, музыкантами и певцами, которые рассказывали о подвигах царей и древних героев. После появления арабов этот род устного художественного творчества все в меньшей степени отвечал вкусам и ожиданиям людей, и постепенно профессия аэда исчезла, чтобы уступить место поэтам-писателям, которые столь сильно способствовали расширению известности классической персидской литературы. Но уже в IV в. н.э. все изменилось: письменность распространилась практически повсюду и даже маздеистские священники решили наконец записать «Авесту», передаваемую устно в течение более чем полутора тысячелетий. Важным показателем нового места, занимаемого письменностью в иранском обществе и в сознании священников, являются многочисленные маздеистские труды, в большинстве своем датируемые постсасанидской эпохой. Они приписывают создание письменности и, соответственно, запись «Авесты», Зороастру или его ученикам. Появление ислама, другой религии, имеющей книги, несомненно ускорило движение в этом направлении. К концу сасанидский эпохи обучение чтению и письму является частью воспитания священников и молодых аристократов (и не только тех, кто принадлежит к высшей знати и воспитывается при дворе, а также дехкан, мелкой знати).

Первым текстом, имеющим датировку, написанным на древнеперсидском языке около 520 г. до н.э., является большая надпись Дария I. С самого начала у Дария была потребность записать этот документ, узаконивающий его правление, на староперсидском, в то время как вначале он был составлен только на новоэламитском и нововавилонском языках (на языках предшественников Ахеменидов в Сузах и Вавилоне). Он хотел обратиться к своим подданным на своем собственном языке. Конечно, существует несколько коротких надписей основателя империи Кира, но имеются важные причины предполагать, что их автором был также Дарий. Все это, естественно, не означает, что Ахемениды были первыми иранцами, которые использовали письменность, так как древнеперсидский глагол nipaistanaiy — писать — мидийского происхождения, на что указывает группа согласных -st-. Однако, безусловно, они были первыми, кто использовал письменность для того, чтобы выразить мысль на своем собственном языке.

В этом калейдоскопе языков и письменностей, авестийский язык стоит особняком благодаря своему названию, которое не произошло от названия страны или народа, а получило его по наименованию свода текстов, в которых этот язык был использован. «Авеста» что означает, возможно, «похвала» или «знание (религиозное)» является названием группы священных книг, религиозного содержания. Вторая особенность, более важная, состоит в том, что «Авеста» писалась в течение длительного периода и невозможно локализовать один или несколько регионов ее создания. Кроме того, прежде чем быть записанным, текст передавался изустно в течение многих веков.

Язык, использованный в этих текстах, не единообразен. Можно отметить два хронологически и диалектически различных варианта: древнеавестийский язык семнадцати стихотворных «Гат» (откуда также пошло название «язык “Гат”» этой фазы языка) приписываемых Зороастру [«Ясна» 28—34, 43— 51 и 53] из «Ясна» Хаптанхаити [«Ясна» 35.3—41.6] и нескольких коротких молитв, содержащихся в «Ясна» 27. Все другие тексты, то есть большая часть «Авесты», написаны на более позднем авестийском языке. Датировка по Зороастру, даже если признать его историческое существование и относящуюся к нему датировку, очень спорная, но большинство специалистов высказываются сегодня за гипотетическую датировку существования древнеавестийского языка на стыке II—I тысячелетия до н.э. Более поздние тексты не были написаны единовременно: великие «Яшты» и оставшаяся часть «Ясн», которые мы относим к наиболее древней части текстов на позднеавестийском языке, приобрели окончательную редакцию, возможно, к началу ахеменидской эпохи (в любом случае, на несколько веков позже, чем «Гаты»), в то время как более поздние части, такие, как «Видевдат», были, без сомнения, созданы после ахеменидской эпохи. И в отличие от текстов на древнеавестийском свод текстов на позднеавестийском никоим образом нельзя считать монолитным блоком текстов. Даже лингвистические и стилистические особенности позднеавестийских текстов различны — одна группа текстов почти достигает уровня надписей Ахеменидов Дария или Ксеркса, другая же группа содержит много грамматических ошибок и слабого стилистического качества. В лингвистическом плане хронологическая разница между обеими фазами языка сосредотачивается в конечных гласных — в древнеавестийском языке они обычно долгие, тогда как в позднеавестийском они краткие (за исключением односложных слов). Можно обнаружить диалектный вариант в окончаниях прилагательного vlspa- «все, целое», склоняемого на древнеавестийском как имя существительное, а в позднеавестийском — как наречие.

Авестийский алфавит и фрагмент Ясны 47.4

В «исторических» разделах «Авеста», «Занд» и другие религиозные труды на среднеперсидском языке, такие, как сборник IX в. «Денкарт» или «Бундахишн», представляют «национальную» историю Ирана, идущую от первого мифического человека Гайомарда до конца сасанидской эпохи. Та же тема рассматривается позже в «Хвадай-Намак». Однако у сасанидских персов не было никаких точных воспоминаний о прошлом ввиду малочисленности письменных источников. Для того чтобы дополнить явный недостаток знаний о прошлом, знаний, которые сводилсь преимущественно к истории нескольких поколений, предшествующих правящей царской династии, сасанидские цари использовали все имеющиеся в их распоряжении легенды, а именно — священническую традицию, сохраненную в «Авесте», а также народную коллективную память и героические предания, передаваемые в течение многих веков бродячими аэдами. Напротив, иностранные источники (за исключением сирийской версии «Романа об Александре»), хотя и богатые сведениями, едва ли принимались во внимание. Ввиду большого интереса иранцев к развлекательным и нравоучительным историям, из «Хвадай-Намак» практически исчезли факты, уступив место «поучительным» легендам, причем даже в том, что относилось к совсем недавней истории. В результате в нем появляются мифические Пишдадиды и легендарные Кейаниды, так что от исторических»династий не остается практически ничего: славный период Ахеменидов сокращен до неясного упоминания «Дара, сына Дара», а название парфянской династии Аршакидов, история которой, к тому же, тесно связана с кейанидскими легендами, занимает позже, в «Шахнаме», всего лишь двадцать строчек — и превращается в «Ашканидов».

Первая письменная редакция книги, нечто вроде официальной хроники иранской истории, заказанной сасанидскими царями, была создана, возможно,уже во времена Хосрова I (531—579), но ясно, что в эпоху Хосрова II (590—628) и Ездигерда III (633—651) в нее были внесены значительные преобразования и добавления. Причины, лежащие в основе этого, двойственные: с одной стороны, это знак зарождения письменной литературы, которая вытесняет понемногу устное художественное творчество, а с другой стороны — желание увести в славное прошлое на фоне современного положения дел, незавидного как с точки зрения внутренней политики (мятежи и повторяющиеся голодные годы), так и внешней (непрерывные войны с кочевниками). Цель создания такого труда не является только исторической (письменная фиксация событий прошлого), или только литературной, или занимательной, но, кроме всего прочего, этот труд носит дидактический характер (духовное, религиозное и социально-политическое воспитание подданных). Оригинальная версия «Хвадай-Намак» не сохранилась. С книги делались переводы на арабский язык, но все прямые переводы, как в данном случае перевод арабского автора Ибн аль-Макаффа, сделанный в VIII в., были утеряны. В настоящее время существуют только вторичные арабские и персидские переводы, датированные главным образом IX и XI вв., а кроме того, имеются также косвенные ссылки в «Шахнаме» поэта Фирдоуси (труд, законченный в начале XI в.

Ни одно произведение парфянской аршакидской эпохи не сохранилось в оригинальном виде. Однако о них можно получить косвенное впечатление при помощи их среднеперсидской, персидской или грузинской редакции, во втором или даже в третьем переводе. Оригинальные труды достаточного объема, напротив, датируются сасанидской эпохой. И снова основная причина потери объема труда лежит в устном характере передачи как светской, так и религиозной литературы. Без сомнения, именно в аршакидскую эпоху некоторые эпические циклы, происходящие из восточного Ирана, такие, как цикл о Кейанидах или героический эпос о Рустаме, были распространены и на западе иранской территории. Они сохранялись там в течение веков, до тех пор, пока не вошли в состав «Хвадай-Намак», «Книги владык» в позднесасанидскую эпоху. Фрагмент кейанидского цикла существует в книге «Память о Зарере», одном из редких трудов парфянской или среднеперсидской религиозной литературы, дошедшем до нашего времени, даже при том, что религиозные моменты там почти отсутствуют, поскольку речь в нем идет о героических боях, которые вели иранцы под предводительством их царя Виштаспы против гуннов царя Арджаспа. Эти последние пытались вынудить первых отойти от их зороастрийской религии. Версия, которая дошла до нас, является редакцией на среднеперсидском языке поздней постсасанидской эпохи. Неоспоримо то, что это парфянское произведение, содержащее большое число парфянских выражений и слов. Общий тон рассказа — героический, и целые пассажи из него были использованы почти дословно в «Шахнаме». Роман о Вис и Рамин, рассказывающий о любви Рамина к Вис, супруге его брата, царя Мобада, также парфянского происхождения, но он сохранился только в персидской версии XI в. и грузинской версии XII в. среднеперсидской редакции, также утерянной. Поучительная литература представлена «Вавилонским древом», произведением, сохранившимся только в среднеперсидской редакции, речь в нем идет о соперничестве между пальмой и козой, в котором победила коза и который является аллегорией, доказывающей превосходство пастушеской жизни над оседлым сельским хозяйством.

Эти три текста прочно вошли в зороастрийскую традицию, но большая часть парфянской литературы является манихейской. Об этой свидетельствует литература периода с III по X в. (ее апогей приходится на период между IV и VI в.), даже при том, что до наших дней сохранилось весьма мало текстов, таких, как циклы гимнов «Наша удача» и «Богатство света». Оба текста получили свои названия по первым словам первого стиха и приписываются Мар Аммо, ираноговорящему ученику Мани. Наиболее поздние тексты не отличаются особыми литературными достоинствами, но совершенно ясно, что они были составлены согдийцем, для которого парфянский стал «мертвым» литургическим языком. Даже если Мани и был парфянского происхождения, он писал на арамейском языке; лишь одно из его произведений было написано на иранском языке (им самим или переводчиком). Речь идет о «Книге Шапура» на среднеперсидском языке, при помощи которой Мани обратился напрямую к новому царю царей Шапуру I на его собственном языке, для того чтобы убедить его обратиться в свою веру. Стиль труда (от которого остались только фрагменты) порой немного неуклюж, что могло бы считаться показателем того, что литература на среднеперсидском языке в III в. была еще слабо развита. Другие книги Мани (Евангелие, «Сокровище», «Тайны», «Легенды», «Изображение», «Гиганты», «Письма», а также «Псалмы» и «Молитвы») были написаны на арамейском диалекте, но пророк сам поощрял всегда перевод трудов на местные наречия. За исключением текстов, вышедших из-под пера самого Мани, существуют и другие документы на среднеперсидском, парфянском и согдийском языках, в которых приводятся агиографические рассказы с деталями из жизни и истории его церкви, о его миссионерской деятельности и т.д. Последний датированный текст в прозе на среднеперсидском языке был написан во второй четверти IX в. Большинство парфянских и среднеперсидских текстов было изложено в стихах и иногда было предназначены для того, чтобы их пели с музыкальным сопровождением. Среди важнейших гимнов на среднеперсидском языке стоит процитировать «Гимн живой души» и «Гимн светящейся души». Литературные достоинства всех этих манихейских трудов на парфянском, среднеперсидском (и согдийском) невелики, но, бесспорно, они являются шагом, свидетельствующим о переходе от устного художественного творчества к письменной литературе.

Среднеперсидская литература, отличная от манихейских религиозных текстов, немного лучше сохранилась, -чем парфянская литература, но она также носит почти исключительно религиозный (маздеистский) характер, если не принимать во внимание «Хвадай-Намак» и несколько других, уже упомянутых трудов литературы придворного характера. К ним еще следует добавить легендарную историю «Книга подвигов Ардашира, сына Папака». Перевод и среднеперсидский комментарий «Авесты» также занимают важное место в маздеистской литературе. В послесасанидскую эпоху, в период, когда знание авестийского языка уменьшалось, стали очень популярными большие компиляции на религиозные темы. «Денкарт», огромная поздняя компиляция IX в. в девяти книгах, — самый объемный труд этого рода: речь идет о чем-то вроде энциклопедии маздеистских знаний. Только этот труд является практически четвертью всей сохранившейся среднеперсидской литературы. В книге VII этого произведения содержится наиболее полная легенда о жизни Зороастра, а в книге VIII — краткий пересказ оригинального текста «Авесты». Другая компиляция той же эпохи и того же типа — «Бундахишн», в которой говорится о маздеистской космологии и истории мира. Она сохранилась в краткой «индийской» версии, которая меньше иранской длинной версии. Текст, озаглавленный «Решение, порождающее сомнение», занимает отдельное место и содержит написанную в возвышенном, но вполне понятном стиле апологию маздеистской религии и полемику против других религий, в особенности ислама, иудаизма, христианства и манихейства. Последний труд этого типа — «Избранное из Задспрама» (названный по имени автора, Задспрама, сына Гушн-Джама), нечто вроде антологии текстов о создании мира, человека, жизни Зороастра и окончательном переустройстве мира.

Варианты среднеперсидского алфавита

Иранское искусство до прихода к власти Ахеменидов характеризовалось прежде всего большим разнообразием, соответствующим географическому многообразию страны. Первые проявления искусства связаны главным образом с глиняной посудой (окрашенной), а также со статуэтками из глины и печатями. При том, что можно признать некоторое единство в изобразительных мотивах (часто изображались женщины, животные или фантастические существа), поразительно, что стиль деталей радикально разнится, согласно регионам и периодам, что приводит к значительным трудностям при хронологической и географической классификации объектов так как большая часть находок научно не идентифицированы.

На стыке IV и III тысячелетий до н.э. в первых городских центрах (особенно в Сузах) начинают появляться предметы искусства, в которых отражалось влияние месопотамского искусства. Затем в первые два тысячелетия до н.э. на иранской территории развивается эламитское искусство. Хотя мы намного менее информированы о других регионах обширной иранской территории, необходимо упомянуть художественную продукцию, найденную в Казанлыке (XII—IX в. до н.э.) и Марлике (XII—X вв. до н.э.) в Азербайджане, от глиняных статуэток до великолепных золотых и серебряных сосудов, а также сокровища Зивия (конец VIII—VII вв. до н.э.) в Курдистане, с предметами из слоновой кости, с чеканкой по золотым доскам, серебряной конской сбруей и т.д. Что касается замечательной бронзы Луристана (Лорестана) на горе Загрос вокруг Баба Джан и других центров, то апогей их развития пришелся на период между IX и VII вв. до н.э.

Ахеменидское искусство почти полностью было поставлено на службу великому царю, и, кроме того, его отличает эклектизм, соединяющий урартские, мидийские и греческие архитектурные элементы, а также эламитские, сирийские и вавилонские изобразительные модели, вместе с использованием нововавилонских кустарных методов изготовления барельефов. Стоит упомянуть, что ахеменидское искусство развивалось относительно небольшой период времени (менее века) и почти не подвергалось изменениям после царствования Ксеркса I (486—465 гг. до н.э.). За исключением металлических предметов (монеты, украшения, и т.д.), предметы ахеменидского искусства редко пересекали нынешние границы Ирана.

Парфянское искусство Аршакидов не менее эклектично, в нем смешиваются иранские, эллинистические и цетроальноазиатские элементы, и в результате точное определение его особенностей слишком затруднительно. И действительно, предметы, которые мы относим к парфянскому искусству, чаще всего находят на периферии или даже вне парфянской империи (Хатра, Ашшур, Пальмира, Дура и т.д.), и наоборот, предметы искусства из парфянских столиц (Гекатомпил, Экбатаны и Ктесифона) почти полностью исчезли. В связи с этим необходимо расширить понятие «парфянское искусство». Среди основных характеристик парфянской скульптуры необходимо выделить фронтальность, жесткость и торжественность поз, особенное внимание к деталям, а также скорее концептуальный, чем визуальный подход к изображениям людей.

Два фрагмента росписи золотого кубка из Казанлыка

Несколько предметов из золота и слоновой кости из клада в селении Зивия

Мы очень мало знаем об архитектуре мидийского периода: раскопки города Экбатаны начались всего два десятилетия тому назад и не слишком далеко продвинулись. Другие города мидийской эпохи становились предметом изучения, но все еще ожидают более систематических раскопок. В Годин Тепе, в долине Кангавар, в результате раскопок, производимых американскими учеными, была выявлена группа зданий из глиняных кирпичей (среди которых имеется большая, почти четырехугольная приемная с пятью рядами по шесть колонн). Эти здания были частью довольно большого поселения. В квартале на северо-востоке города, имеется большое сводчатое здание с двумя радами узких кладовых, выстроившихся одна напротив другой; широкая лестница, построенная снаружи здания, ведет на верхний этаж. Четыре основных здания города Нуш-и Джан носят, скорее, религиозный характер, вместе с двумя храмами в форме башен это двухэтажная крепость, использовавшаяся одновременно как склад и как жилье, а также большой зал с деревянными колоннами. Общим элементом для мидийских городов является использование в качестве строительного материала глиняных кирпичей (в Нуш-и Джан их размер был 40 х 25 х 13 см); камень там почти не использовался.

В ахеменидский период нет никакого строительства, датированного периодом до правления Кира. Могила в Пасаргадах (интерпретировавшаяся в исламский период как древняя могила матери Соломона) — самый древний памятник Ахеменидов. Кир также построил там дворцы (один из которых украшен знаменитым изображением «крылатого духа»), в честь победы над мидийским сюзереном Астиагом (550/49 гг. до н.э.). Эти здания, а также башня, называющаяся Зендан-и Сулейман (создание которой следовало урартрийским прототипам), демонстрируют сильное влияние ионийского искусства. Большая часть построек Ахеменидов датируется временем Дария I и его сына Ксеркса I, сохранившихся до нашего времени, и находится в городах Персеполисе и Сузах.

Деталь капители колонны в ападане в Персеполисе

Фасад и план главного дворца в Хашре

Вполне понятно, что искусство наскальных барельефов особенно хорошо развивалось в такой гористой стране, как Иран. Число барельефов в Иране доходит до сотни и намного более типично для этой страны, чем любой другой вид скульптуры. Наиболее древние рельефы датируются концом III тысячелетия: они расположены около Cap-и Пол на горе Загрос и изображают победу царя Луллубеев по имени Аннубанини над его аккадскими врагами. Многочисленны также и рельефы новоэламитской эпохи (VIII—VII вв. до н.э.).

Барельеф Анубанини, царя луллубеев, в Cap-и Пол

В ахеменидский период также были выполнены — помимо многого прочего — многочисленные барельефы Персеполиса (сцены аудиенций, трон великого царя, фриз данников и т.д.). Другие рельефы были найдены на скальных могилах царей Дария I (522— 486 гг. до н.э.), Дария II (423—404 гг. до н.э.), высеченные на верху скалы Накш-и Рустам, в нескольких километрах от Персеполиса. Но наиболее известным ахеменидским барельефом является, разумеется, рельеф Дария I в Бехистуне/Бисотуне, выполненный между 522 и 519 гг. до н.э. Высота этого памятника составляет 3 м, а ширина — 5,50 м. Он находится на высоте примерно в шестидесят метров на специально подготовленной для него стене. Царь Дарий, чей рост (1,72 м) значительно превосходит рост окружающих его лиц (1,17м), держит в левой руке лук и поднимает правую руку. Левая нога попирает его врага Гаумату, лежащего на земле. Выше царя изображен крылатый персонаж, идентификация которого остается спорной. Позади царя стоят два высокопоставленных лица, которые держат его копье и лук. Перед царем стоят девять мятежников, привязанных за шею одной веревкой, руки которых связаны за спиной. Изображение последнего из мятежников, скифа Скунха, было добавлено позднее. Помимо надписей, расположенных выше и ниже изображенных лиц, имеется длинная трехъязычная надпись. Помимо рельефов, большая статуя царя Дария (без головы), обнаруженная в Сузах, заслуживает особого внимания — на цоколе ее перечислены на египетском языке народы империи.

Кроме ахеменидских столиц с их впечатляющей архитектурой, династический и аристократический стиль проявлялся прежде всего в предметах из металлов, а именно — в монетах, таких, как дарики и сикли, а также в различных предметах, вроде тех, что обнаружили, например, в замечательном кладе на Оксе, относящемся к Бактрии времен конца периода ахеменидского господства (вотивные таблички, мечи и другое вооружение, броши, фибулы и т.д.). Многие подобные ценные предметы использовались в качестве подарков для великого царя, как об этом свидетельствуют, помимо всего прочего, фризы на фасадах ападаны в Персеполисе. Цилиндрические печати ахеменидских царей, от Дария I до Артаксеркса I, являются эламитским наследством.

Среди объектов, являющихся предметами прикладного искусства парфянской эпохи, стоит отметить около шестидесяти ритонов из слоновой кости, обнаруженных в Нисе. Эти замечательные кубки для питья из рога нередко заканчивались фигурками лошадей, крылатых кентавров, грифонов и т.д. Поверху часто шла декоративная полоска с изображением олимпийских божеств, вакхических сцен, фантастических животных и т.д., все в греческом стиле. Из этого не обязательно вытекает тот факт, что все эти предметы были импортированы, так как они могли быть изготовлены в местных мастерских.

Ножны меча из клада на Оксе («Амударьинский клад»)

Во время царских пиров Ахеменидов приглашались музыкантши (флейтистки, арфистки, женщины, игравшие на лире, и т.д.), танцовщицы, а также множество других артистов, таких, как жонглеры, шуты или певцы, чтобы развлекать приглашенных. По случаю ежегодных праздников в честь бога Митры Великий царь имел право напиться (не потому, что у него не было этого права при других обстоятельствах, в данном случае речь шла о ритуальном опьянении), и в этот день он в одиночестве должен был танцевать «персику». Этот радостный танец, очень распространенный в Персии, был чем-то вроде казацкого гопака: танцор садился на корточки и подпрыгивал под звуки флейты, ударяя одновременно ногами в два щита, расположенные один напротив другого.

При сасанидском дворе очень почитались инструментальная музыка, пение и танец. Более всего ценились музыканты, играющие на лютне и других струнных инструментах. Если они сопровождали певцов, то только самые лучшие певцы удостаивались чести петь с ними. Музыканты, певцы и аэды занимали довольно высокое положение при позднесасанидском дворе, сразу после знати и высокопоставленных придворных, и считались приближенными царя. Стоит напомнить, что, в маздакитском учении царь царей пользовался помощью четырех представителей знати, из которых один, точно, был менестрелем (среднеперс. ramisgar). Некоторые музыканты-композиторы достигли очень большой известности, например, Барбад во времена Хосрова II (590—628 гг. н.э.). Барбад происходил из Мерва и стал любимым музыкантом царя царей, потеснив предшественника, традиция приписывает именно ему изобретение иранской музыкальной системы. Даже при том условии, что эта система была в действительности, возможно, более древней, Барбад оказал огромное влияние на сасанидскую музыку, ставшую основой для арабской и персидской музыки первых веков исламской эпохи. Его способ играть и петь «очаровывал жалобными звуками струн его инструмента и нежными переливами его голоса». Некоторые из его мелодий, такие, как «Боги создали» или «Зеленое в зеленом», были, очевидно, настоящими «хитами» той эпохи, и некоторые из его песен даже стали «вечными», так как они пелись даже в исламскую эпоху, спустя века после того, как были сочинены. До нас дошли названия около тридцати композиций сасанидской эпохи. В них затрагивались самые разнообразные темы — национальная история, подвиги героев, природа и наслаждение жизнью.

Серебряное блюдо, на котором изображен сасанидский царь царей, Хосров I окруженный четырьмя высокопоставленными лицами

За некоторым исключением, связанным с позднесасанидской эпохой, иранские источники очень сдержанно сообщают о приятном времяпрепровождении царей и знати (об обычных людях вообще никогда ничего не сообщается), но греков нередко интересовали особенности частной жизни и истории об ахеменидских застольях. Больше всего впечатление на греческих авторов при персидском дворе производили, без сомнения, неслыханные великолепие и роскошь (главным образом когда царь путешествовал). Одни этим восхищались, другие это презирали.

Популярный роман «Книга подвигов Ардашира, сына Папака», вероятно, был написан к концу сасанидской эпохи. Он переносил ситуацию этого периода на время первых Сасанидов, рассказывая, как последний парфянский царь царей Артабан IV приказал Ардаширу заняться вместе с другими принцами охотой и игрой в поло. Он это сделал и вскоре стал в этой игре намного сильнее, чем другие, а также в конном спорте, в шахматах, в триктраке (игре, называющейся также нардами). Когда все эти игры появились в Иране, в позднесасанидскую эпоху или в начале исламской эпохи, определить очень трудно. Турниры по поло неоднократно описывались в «Шахнаме», другие персидские поэты приписывают исключительные способности в этой игре то одному, то другому сасанидскому царю. Не кажется невероятным, что китайцы, у которых этот вид развлечения был особенно популярным, изучили эту игру благодаря персидским аристократам, искавшим убежище при дворе царства Тан после падения сасанидской империи. Имеется «описание» двух настольных игр, шахмат (позаимствованных у индийцев) и триктрака (позаимствованного у греков). Это был вид триктрака, в котором играли при помощи пятнадцати белых камней и пятнадцати черных, он описан на среднеперсидском языке. Труд датирован постсасанидской эпохой и озаглавлен «Объяснение шахмат и расположение камней в триктраке».

Досуг и воспитание царевичей невозможно четко разделить, как сообщается в произведении постсасанидской эпохи, озаглавленном «Хосров (Первый), сын Кавада, и его паж», в котором говорится, что для обучения царевичей использовались две, уже описанные игры, а также хаштпай (букв, «восемь ног») и замб. Точно так же дела обстояли и с физическим воспитанием: царем мог стать только тот, кто принадлежал к царской семье и не имел никаких физических недостатков. В одной из надписей в гробнице в Накш-и Рустаме Дарий I уточняет: «Как всадник, я хороший всадник; как лучник, я хороший лучник, и пеший и верхом; как копейщик, я хороший копейщик, и пеший и верхом». Ксенофонт расхваливает увлечения Кира Младшего, среди которых стрельба из лука и метание копья. Сасанидский царь Шапур I хвастался в двух своих надписях, в Хаджабаде и в Тан-и Борак, своими качествами стрелка из лука, который всегда точно попадает в цель. Восхваляя свои достоинства всадника и свое мастерство владения луком и копьем, паж царя Хосрова заранее жалеет любого противника, который осмелится встать на его пути. Иранские источники ничего не говорят, а греческие — почти ничего о скачках (по-видимому, они организовывались спонтанно, а не систематически, на ипподромах, построенных для этой цели). Еще меньше говорится о гонках на колесницах (они использовались в военных действиях, в шествиях или в похоронных процессиях и являлись частью царских знаков отличия), но в ахеменидскую эпоху в мидийской долине были широко известны низийские конные заводы, которые, согласно Страбону, выращивали более 150 ООО лошадей. Вспомним, что иранцы использовали меры длины, которые соответствовали длине ипподрома.

Охота была, без сомнения, излюбленным развлечением царей. Она часто изображалась на ахеменидских печатях или на сасанидских серебряных кубках, была подробно описана греческими авторами, так как это был превосходный способ физической подготовки к войне для знати. На охоте царь мог также показать свою силу, ловкость и мужество. В рамках монархической идеологии отвага царя часто иллюстрировалась либо огромными размерами, либо незаурядной жестокостью животного, либо числом убитых хищников. Эта тема была хорошо описана еще ассирийскими надписями. Весь двор сопровождал Великого царя Ахеменидов на охоту, как будто для того, чтобы осуществить показ великолепия двора, но только его «верные люди» (и телохранители) имели право оставаться при нем и должны были защищать его жизнь. Между тем этикет требовал, чтобы первый удар или рана животному были нанесены рукой царя, — эту особенность не перестают подчеркивать некоторые авторы. В эпоху Артаксеркса I некий Мегабиз был приговорен к смерти за то, что он убил льва до удара царя, но этот строгий приговор был позднее заменен ссылкой. И, если верить греческим источникам, этот случай был не единичен. Среди сасанидских царей охотничьими подвигами выделялся Бахрам V, прозванный Гур — дикий осел, онагр. Его охотничьи приключения были настолько впечатляющи, что вокруг его личности в персидской литературе исламской эпохи были собраны многочисленные легенды. Не стоит забывать также сцены охоты на оленей и кабанов, увековеченные Хосровом II на обоих барельефах в большом гроте Так-и Бустан.

Цилиндрическаяахеменидская печать с надписью ДарияI, найденная в Фивах, в Египте (Британский Музей, Лондон)

Великий царь Ахеменидов часто путешествовал, в мирное время переезжая, согласно временам года, между своими царскими резиденциями или уезжая на охоту или навстречу своим подданным в любой из уголков его огромной империи. Он также уезжал и покидал дворец во время войны. Каждый раз он перемещался не только со всей своей семьей и близкими родственниками, но также со всеми своими наложницами и даже со всем двором, что представляло колонну из некоторых тысяч лиц. И, так как «царь никогда не ездит без всего, что ему необходимо для того, чтобы удовлетворить его привычку к роскоши», как говорил Арриан, палатки, багаж и продовольствие перевозились на спинах верблюдов и мулов, а ценные предметы переносили царские грузчики. Когда Александр вошел в роскошный шатер Дария III, он долго не верил своим глазам, увидев бассейны, вазы, ванны и флаконы духов великолепной работы, из золота. Он воскликнул: «Вот это и значит быть царем!» Царская палатка, не менее великолепная, чем дворцы, размещалась в центре лагеря и была ориентирована на восток. Во дворце, как и во время похода, великий царь всегда мог получить кипяченую воду из реки Хоасп около Суз в серебряной вазе. Эта вода очень ценилась за ее диетические качества, но эта мера должна была помешать также покушениям на здоровье царя при помощи отравления. Сходя со своей колесницы, царь пользовался всегда своей «золотой скамейкой», его «царекая постель», была «довольно большой, чтобы содержать пять постелей, где хранилось 5000 золотых талантов».

Согласно твердо установленным протокольным правилам, не оставляющим места импровизации (даже если некоторые греческие авторы представляют все иначе), высокопоставленные и важные персоны из городов, попадавшихся на пути Великого царя, выходили навстречу чтобы принести ему роскошные подарки в знак почтения. Кроме того, населенные пункты были обязаны кормить царя и его приближенных, что — согласно заявлениям Геродота — стоило в городе Фасос во Фракии во время похода Ксеркса в 480 до н.э. «всего» 400 талантов серебра за один прием пищи, не считая золотой и серебряной посуды, унесенной царским караваном... Это правило также становилось тяжким бременем для простых крестьян, которые, лишенные какой-либо роскоши, могли предложить ему в этом случае быка или овцу, злаки, или вино, или — наиболее неимущие — молоко, сыр, финики и другие плоды.

Когда сасанидские цари отправлялись в путешествие в обществе вельмож, знати и иных высокопоставленных лиц, никто не завидовал выпавшей им чести, поскольку лошади не должны были быть слишком ленивыми пли слишком горячими, не должны были спотыкаться на камнях, пылить, они не должны были держаться рядом с колесницей царя. Они не имели права ни испражняться, ни мочиться во время поездки! Во время отсутствия царя о поведении придворных заботились специальные охранники, следившие, чтобы их поведение в отсутствие царя не отличалось от того, как они себя ведут в его присутствии. Чтобы гарантировать отсутствие покушений на царя, никто не должен был знать, где он будет проводить ночь, и в различных местах готовилось более сорока мест ночлега.

Из всех чудес ахеменидского двора, вероятно, именно пиры Великого царя сильнее всего поражали греческих авторов как по числу приглашенных гостей, так и в связи с огромным количеством необходимой снеди и по разнообразию приносимых блюд. Согласно Ктесию и Динону (в передаче Афинея), Великий царь имел привычку обедать в обществе 15 ООО человек. Греческий автор Полиен описывает, как Александр приказал подать себе «обед и ужин Великого царя, согласно тому, что было предписано на бронзовой стеле, где были также другие правила, установленные Киром». Вот особенно поучительная выписка: «Пшеничная мука, чистая: 400 артабов (единица объема приблизительно 26 литрам); пшеничная мука, вторая категория: 300 артабов; пшеничная мука, третья категория: 300 артабов [...]; мелкий скот (самцы): 400; крупный рогатый скот: 100; лошади: 30; жирные гуси: 400; голуби: 300; мелкие разнообразные птицы: 600; овечки: 300; молодые гуси: 100; газели: 30; жирное молоко: 10 марриш (единица объема приблизительно 9 литрам); нежирное смягченное молоко: 10 марриш; чеснок: 1 талант (единица веса приблизительно 30 кг); острый лук: 1/2 таланта [...]; черный изюм: 3 таланта [...]; кунжут: 10 артабов [...]; вино: 500 марриш» (Stratagemata IV 3, 32). Если запись о наличии такого текста на бронзовой опоре, приписываемая Киру, не внушает никакого доверия, сам список кажется вполне возможным. Можно представить себе ежедневный подвиг администраторов царского стола, связанный с организацией тыла и снабжения. «Местная кухня» к тому же менялась, согласно месту, в котором оказывался царь, но, к несчастью мы не располагаем сведениями о доходах в ахеменидскую эпоху. Чтобы представить себе ход царского пира, необходимо процитировать полностью рассказ Гераклеида из Кима, переданный все тем же Афинеем:

Если приближенные Великого царя пировали без ограничений (даже если, согласно Гераклеиду, в их распоряжении были только достаточно скромные блюда), рядовые должны были довольствоваться хлебом и мясом. Геродот уточняет, что «персы едят немного основных блюд, но много десертов, которые не подаются все в одно и то же время». Пристрастие персов к кондитерским блюдам и сластям также подчеркнуто Ксенофонтом. Согласно Страбону, ежедневная пища молодых людей, которую он называет kardakes, состоит из «хлеба, ячменных пирожных, кардамона, соленых зерен и жареного и вареного мяса».

Чтобы сервировать все эти блюда, у царя был в распоряжении личный кухонный персонал, который сопровождал его во время всех его перемещений. И снова Афиней (Deipnosophistes XIII 608а) передает точные цифры, относящиеся к службам Дария III: «Царских сожительниц-музыкантш: 329; плетенщиков венцов: 46; поваров: 277; поварят: 29; поваров, специализировавшихся на молочных продуктах: 13; изготовителей напитков: 17; фильтровалыциков вина: 70; создателей духов: 14. Всего: 796». В другой выписке (XI 781f-782a) он цитирует также список кубков: «Золотые кубки, весом в 73 вавилонских таланта и 52 мины; кубки, инкрустированные драгоценными камнями, весом в 56 вавилонских талантов и 34 мины».

В сасанидскую эпоху, в тексте «Хосров (первый) сын Кавада, и паж» перечисляются, без перечисления всех их ингредиентов, несколько деликатесных блюд и описывается процесс подготовки вареного, жареного или заливного мяса (козленок, говядина, дикий осел, кабан, верблюд, буйвол, газель, баран, свинина), домашней птицы, поджаренной целиком (фазан, цыпленок, куропатка, жаворонок, журавль и т.д.), а также сластей, компотов, плодов и вин.

Сама природа наших источников является причиной того, что о повседневной жизни царя и его семьи, так же как в меньшей степени о жизни знати и придворных, мы можем привести всего несколько сообщений. Пожар в Персеполисе не затронул, по счастью, значительное количество административных эламитских табличек. Они позволяют нам составить очень неполное представление о повседневной жизни служащих двора и трудностях, которые они испытывали, а также о привилегиях, которыми они пользовались по отношению к массе мелких крестьян, о жизни которых мы не знаем совсем ничего. Портрет части общества, который мы получили при помощи эламитских табличек, позволяет нам исправить или уточнить изображение, полученное из классических текстов.

С самого рождения человек становился членом своей семьи, его родители давали ему имя. В любой момент доисламской эпохи семья понималась скорее в широком смысле слова, чем в ограниченном смысле «очага, семейной ячейки». Личность человека в результате была сильно размыта: в этом отношении, возможно, важен тот факт, что в юридических сасанидских текстах содержатся технические термины для обозначения различных форм и аспектов деятельности семьи, власти отца семейства, практики усыновления, управления семейными ценностями и т.д., но нет слов, чтобы обозначить личность или частное лицо. В том же контексте стоит отметить также дело Интаферна, одного из семи заговорщиков, восставших вместе с Дарием против Гауматы, который был обвинен в вероломном поведении по отношению к царю; согласно Геродоту, с ним вместе были убиты все мужчины дома, сыновья и родственники, за исключением одного из его шуринов, спасенного сестрой от общего наказания. С эпохи Дария I семьи семи играли доминирующую роль благодаря участию в событиях до его вступления на престол (даже если их привилегии были впоследствии сильно сокращены). В аршакидскую и сасанидскую эпохи власть семи аристократических богатых семей снова постепенно увеличивалась, так что от них нередко зависели выбор или поддержка того или иного царя в позднесасанидский период. Согласно Феофилакту Симокатте, представители семи семей занимали ключевые позиции в иерархии сасанидской империи. И наконец, маздакитское движение, возникшее к концу сасанидской эпохи, также демонстрирует значимость положения, занимаемого семьей и сообществом в обществе.

Если планы царских ахеменидских дворцов Персеполя или Суз известны очень хорошо, намного труднее составить впечатление о конструкции и жизни обычного персидского дома, за исключением тех, что были раскопаны в Вавилоне и относились к ахеменидскому периоду. В богатых домах был внутренний двор, замощенный глиняными кирпичами или посыпанный гравием, вокруг которого при помощи глиняных кирпичей, смешанных с рубленой соломой и высушенных на воздухе, были построены комнаты. Внутри комнат, у которых не было окон, выходящих на внешнюю сторону, пол был сделан из уплотненной глины (в самых простых домах) или из глиняных кирпичей. В городских домах иногда была ванна, в которой пол и небольшая часть стен были изолированы при помощи битума. Вода оттуда уходила через глиняные трубы; обычно ванная располагалась в углу дома. Крыши, вероятно, были покрыты раствором глины с соломой, с устройствами для отвода дождевой воды. Они нигде не сохранились. В кухне иногда была печь, закопанная в полу. В настоящее время раскопано очень небольшое количество сасанидских городских кварталов, но похоже, что дома строились вокруг двора, имеющего один или два портика. Некоторые дома были, возможно, двухэтажными.

Качество и ценность мебели, ковров и других ценных предметов были известны очень широко. Великолепно отделанные ложа, на которых ахеменидские цари и их гости возлежали на пиру, имели ножки, покрытые золотом или серебром. В их распоряжении были ковры и подушки, приведенные в порядок одной из «расстилающих покрытия». Мягкие ковры, украшенные чудесными ткаными узорами, покрывали пол. На барельефах Персеполя можно обнаружить Дария I на троне с высокой спинкой и поставившего ноги на табурет. Ножки царского трона были выполнены в виде башни и заканчивались в виде львиных лап, которые опирались, в свою очередь, на ножки, украшенные венцом из листьев, полностью закрывающих их. Ножки табурета заканчивались бычьими копытами. Сам трон, изготовленный из золота и серебра, был инкрустирован драгоценными камнями и слоновой костью. Кроме того, деревянные детали трона были покрашены, и по бокам свисало искусно вышитое покрывало с прямоугольными узорами посреди розеток и львов по краям. Перед сидящим царем стояло два серебряных кадила на высоких ножках; фимиам, помещенный в горшочек, заполненный древесным углем, медленно горел под крышкой, и аромат проникал через специально прорезанные щели. Крышка, увенчанная цветком лотоса (или какого-то другого цветка), была привязана к кадилу цепью.

Серебряная ахеменидасая курильница

К несчастью, в многочисленный источниках приведено очень мало информации о воспитании молодежи. Образование, в принципе, было доступно любому персу, но нет никаких сомнений, что дети крестьян были полностью лишены этого на протяжении доисламской эпохи и были в большинстве своем неграмотны. Напротив, вполне вероятно, что по крайней мере торговцы (поздне)сасанидской эпохи имели минимальные знания письменности. Это отлично доказывают граффити и надписи в верхней долине Инда, на севере Пакистана, где встречались согдийцы (и другие иранцы) и индийцы на середине своих караванных путей. Но, в основном, мы имеем информацию об обучении царевичей и молодых аристократов, а также писцов и священников.

Воспитание молодых ахеменидских аристократов начиналось с пятилетнего возраста и длилось десять или двадцать лет, согласно различным источникам. Согласно Страбону, у этих молодых людей, которых он называет kardakes, день всегда начинался с физических упражнений. После приема пищи они учились действиям на охоте с использованием копья, лука и рогатины. Позже, во второй половине дня, они занимались тем, что сажали деревья, собирали корни и изготовляли льняную одежду и сети для охотников. Геродот добавляет к этому, что молодых людей обучали «говорить правду», а Ксенофонт отмечает в своей «Киропедии», что образование включало также этику, чтобы развить чувство справедливости, повиновение, терпение и самообладание. Эта модель воспитания находит подтверждение в одной из надписей Дария I, где он хвастается тем, что является хорошим всадником, хорошим лучником и хорошим метателем копья. Царским достоинством было также то, что он должен был быть хорошим садовником. Греческие авторы говорят о передаче изустно персидских традиций в пении, но обучение чтению и письму отсутствовало (возможно, оно ограничивалось лишь школами писцов, как это было в ахеменидском Вавилоне). К концу их физического и духовного обучения молодые аристократы умели быть хорошими и верными слугами царя и переходили в класс взрослых воинов.

В отличие от предыдущих периодов образование молодых аристократов и детей высших слоев общества в (позднюю) сасанидскую эпоху включало также чтение. Согласно сообщениям различных источников, подготовка сасанидских аристократов происходила при дворе, где они вместе с царевичами учились читать и писать, ездить верхом и охотиться, а также военным искусствам. Небольшое произведение на среднеперсидском языке, озаглавленное «Хосров, сын Кавада, и паж», является ценным документом в этом отношении, в нем приводится не только описание роскоши, которая царила при сасанидском дворе, но также дается превосходный общий обзор системы образования. Спрошенный царем царей Хосровом I, молодой паж уточняет, что он выучил наизусть целые книги «Авесты» с комментариями и что он был образован таким же образом в областях художественной литературы, истории и астрономии, в искусстве ездить верхом, стрелять из лука, бросать копье и дубинку, а также владеть мечом и рубиться в бою. Он умеет играть в поло, знает музыку и играет на некоторых инструментах. И наконец, он превосходит своих товарищей в мастерстве игры в шахматы и в других играх. Право не является частью списка теоретических знаний, перечисленных пажом, но оно упоминается в других текстах.

В сасанидскую эпоху «школьное обучение» начиналось в возрасте пяти или семи лет и длилось до перехода к зрелому возрасту, в 15 лет. Известны термины, используемые в среднеперсидских текстах для обозначения школ: фрахангестан (общий термин, букв, место учения), дибирестан (для школы писцов) или хербедестан (для религиозной школы). В школах применялось физическое наказание в виде ударов палкой. Будущие священники должны были в двадцатилетием возрасте пройти, кроме того, испытание перед судом, составленным из мудрецов, священников и судей.

Сведения, касающиеся воспитания девушек, очень редки. В сасанидскую эпоху некоторые из них, похоже, получали базовое образование в религиозных школах — в одном тексте говорится о пяти женщинах, обсуждающих юридические проблемы с судьей. В основном же, их образование касалось все-таки искусства домашнего хозяйства. Что касается девушек из царских и аристократических семей в ахеменидскую эпоху, то они также обучались физическим упражнениям и упражнялись в военных искусствах (стрельба из лука, метание копья, конное искусство), как и мальчики.

С самого начала ахеменидской эпохи, похоже, существовали очень строгие правила придворного этикета. Греческие авторы описывали детали, касающиеся протокола приема у Великого царя в одном из городов империи или в связи с царским пиром и охотой. Некоторые примеры свидетельствуют о том, что невозможно было безнаказанно нарушить эти правила. Согласно тем же правилам, любая просьба об аудиенции у Великого царя обязательно передавалась официальному лицу, которое греки называли хилиарх — начальник тысячи. Однако, нельзя полностью исключить возможность того, что греки смешивали функцию этого лица, начальника личной охраны царя, с более или менее подобной по названию должностью распорядителя, сообщающего о посетителях царю и вводящего приглашенных. Эта должность существовала и при сасанидском дворе, где ее владелец назывался «тот, кто вводит кого-то в присутствие». Процедура могла иногда занимать много времени, так что некоторые греческие авторы упрекали персидского царя в неприступности. Если царь все-таки отвечал благоприятно на просьбу о приеме, проситель вызывался в ападану — большой зал судебных заседаний во дворце Персеполиса, в котором могли находиться одновременно десять тысяч лиц. Когда приглашенный был уже допущен в присутствие царя, сидящего на своем троне, он должен был склониться вначале в ритуальном земном поклоне в знак почтения к его величеству. Этот жест, описанный греческими авторами по-разному, вызывал как их удивление, так и их неприязнь. Ахеменидский обряд не предполагал, вероятно, распростирания на земле, ни даже коленопреклонения, но, видимо, ограничивался поцелуем руки в воздухе и склонением тела, как видно по изображениям на персидских барельефах. В парфянскую эпоху римские художники часто изображали этот ритуал как коленопреклонение. Затем, предложив Великому царю свой дар, который принимался «получателем подарков», посетитель мог наконец обратиться к нему со своим делом.

Аудиенция у царя. Рельеф Дария I, обнаруженный в сокровищнице Персеполиса

Если верить Плутарху, древние персы были ревнивы настолько, что держали своих супруг и наложниц, купленных за деньги, в заточении, чтобы их никто не мог увидеть. Эта фраза, вырванная из контекста, нуждается все-таки в пояснении. Изучение эламитских табличек Персеполя отлично демонстрирует, что женщины иногда занимали значительные, ответственные должности в общественной жизни. Именно женщины стояли во главе царских мастерских, где использовались портнихи, и т.д. Можно также констатировать, что жалованье натурой распределялось, согласно некоторым критериям, но пол не имел для этого особого значения. На тех же табличках описано, что царица Артистона, дочь Кира и любимая жена Дария I, руководила по крайней мере тремя большими областями, где она, возможно, лично следила за всем, так как таблички свидетельствуют о том, что она часто путешествовала между своими владениями с большим эскортом. Именно она давала инструкции в письменном виде своему главе администрации и тому, кто платил по счетам, нося печать. Бытовые расходы царицы Ритабамы в областях в Элимаиде были, впечатляющи, на нее работали сотни мастерских.

Естественно, наши источники не позволяют понять жизнь обычного перса того времени, но трудно предположить, что многобрачие (не считая многочисленных наложниц) было правилом. Иное дело Великий царь: в принципе, он был обязан выбирать своих законных супруг среди девушек, происходящих из одной из семи семей. Брачная политика Дария I доказывает, однако, что он нисколько не принимал в расчет эту привилегию благородных семей. За исключением Файдимы, дочери Отана, ни одна их его законных супруг не принадлежала к кругу «семи семей». Впрочем, можно отметить его усилия соединиться с родом его предшественника Кира, заботы о династической последовательности в браке с его двумя дочерьми (Атоссой и Аристоной). Более того, у него были еще три другие супруги. Позже, в ахеменидский период, брачными союзами между представителями правящей династии и богатыми вельможами пытались иногда вознаграждать за верную службу. Возрастала также тенденция к брачной эндогамии (внутри царской семьи), чтобы защитить свою власть, еще более усилившаяся в сасанидскую эпоху, когда брак между близкими родственниками прославлялся маздеистами как идеальный союз.

Если справедливо, что на рельефах Персеполя нет изображений женщин, это не означает, что их здесь никогда не было. Напротив, существуют многочисленные изображения на драгоценных камнях и на печатях как ахеменидской, так и сасанидской эпохи. Надписи, монеты и барельефы сасанидского периода свидетельствуют, помимо всего прочего, о большом уважении по отношению к женщинам — членам царского дома, и к концу сасанидской эпохи женщины вроде Боран (630—631 гг. н.э.) и ее сводной сестры Азармидухт (631 гг. н.э.) даже смогли подняться на трон, пусть даже только на несколько месяцев, хотя легенды подчеркивают (немного упрощенно и не без зависти), что всем этим они были обязаны отсутствию кандидатов — мужчин из царского рода.

Юридический сборник сасанидского периода, озаглавленный «Книга тысяч суждений», содержит термины «очаг» (среднеперс. dudag, букв, дым) и «расширенная семья» (среднеперс. kadag, букв, «дом»). Отец семейства назывался kadag-xvaday (букв, «господин дома») и был главой семейства (среднеперс. salaroh о dudag). Благодаря родству по мужской линии семья ассоциировалась с чем-то большим, чем то, что можно было бы расценить как клан (средне naf, tom, gohr). У семей и у кланов были культовые обязанности по отношению к душам предков (жертвы, основание алтарей огней и т.д.). Чтобы выполнение этих обязанностей по отношению к предкам, наследование по семейной линии, сохранение внутри семьи семейных богатств, накопленных в течение нескольких поколений (которые составляли в то же самое время материальную базу для выполнения вышеупомянутых обязанностей), а также урегулирование вопросов наследования всегда неуклонно исполнялись, сасанидское право предусмотрело серию мер и решений, таких, как брак-замена, усыновление или опека над несовершеннолетними детьми. Когда человек умирал, не оставляя взрослого сына, способного заменить его как главу семьи, несовершеннолетние члены семьи должны были перейти под опеку. Различалось три различные формы опеки: «естественная», следующая неофициальной и автоматической процедуре внутри семьи; «законная» в результате формального решения, принятого мужчинами — членами клана, и «по завещанию» в результате формального и письменного постановления, принятого главой семьи при жизни, благодаря которому имелась возможность назначить опекуном кого-либо, не находящегося в родственной связи с семьей или кланом. Все эти юридические нормы имели одну цель — гарантировать сохранение действующего общественного строя с суровым разделением между классами.

Забота о наследнике была, таким образом, одной из центральных забот истого маздеиста. Согласно Геродоту, в ахеменидскую эпоху чем больше у перса было детей, тем более он был уважаем в обществе. К тому же каждый год Великий царь распределял подарки в наиболее многочисленные семьи. Маздеисты признавали пять типов родства: «законное» потомство или «замененное» для детей, рожденных от законного брака или от левирата, затем «усыновление», и, наконец, «незаконные» и «несвободные» дети. Родители и дети были связаны жесткой взаимной ответственностью. Отец был одновременно и опекуном, и владельцем своих детей, которые были обязаны ему повиноваться. Троекратное непослушание считалось грехом, заслуживающим смертного приговора. Мать не имела права собственности на своих детей, ее роль была ограничена их рождением. Родительская власть у персов ахеменидской эпохи имела все-таки определенные границы, например, призыв в царскую армию должен быть выполнен под страхом смерти.

Об оргиях при дворе, политических интригах евнухов и извращениях цариц или об изнеженном и декадентском поведении ахеменидских царей и царевичей с большим удовольствием рассказывали многочисленные греческие авторы, и прежде всего Ктесий. Тот факт, что Ктесий долгое время жил при ахеменидском дворе в качестве личного врача Артаксеркса II, не делает его рассказ внушающим доверие свидетельством. Это малоприятное изображение Ахеменидов, несомненно, заслуживает исправления.

Действительно, изображение Ктесием злого евнуха относится к одному из двух стереотипов Ксенофонта — слуга, верный в любых испытаниях, и подлый приспешник. И гот, и другой персонажи всегда привлекали или отталкивали греков. Ввиду пристрастия наших греческих источников и отсутствия других трудно подробно и достоверно описать институт евнухов. Будучи родом из подвластной страны, евнухи, без сомнения, были близки по статусу к положению рабов. Во-первых, они прислуживали в палатах царя, а во-вторых, в палатах цариц и принцесс. Термин, указывающий на их функцию, к несчастью, не имеет древнеперсидского аналога, но, по-видимому, им соответствует эквивалент на среднеперсидском «(охранник) покоев» начала сасанидской эпохи. Наверняка все люди, которых греческие авторы называют евнухами, не были, разумеется, кастрированными рабами. Можно предположить, что греки часто называли евнухами лиц, которые были наделены высокими полномочиями, важными придворными титулами (хилиархи, советники, носители царского скипетра и т.д.), были из непосредственного окружения царя.

Помимо законных жен, у великих царей Ахеменидов было также большое число наложниц, положение которых превосходило статус купленных рабов. Те, которые были отобраны и захвачены не просто как трофей, славились не только незаурядной красотой, но и, скорее всего, были девственницами. При дворе царя или сатрапа они использовались также как танцовщицы или музыкантши для увеселения на царских пирах. Что касается числа царских наложниц, то некоторые греческие авторы упоминают цифру 360 (символика?), то есть по одной на каждый день (ночь) лунносолнечного древнеперсидского года. Наложницы следовали за Великим царем при всех его перемещениях и на охоту. Практически нет никаких сомнений, что женщины при ахеменидском дворе, наложницы, а особенно супруги и царевны, располагали личным жилищем, за которым следили евнухи. Но в отличие от наложниц царицы и царевны были свободнее в своих передвижениях и располагали большей самостоятельностью.

На протяжении всего ахеменидского периода цвет одежды позволял различать социальные классы: красный цвет — цвет воинов, белый — цвет священников, голубой — цвет крестьян. Чтобы символизировать власть на всех уровнях, царь носил одежду всех этих цветов. Рельефы Персеполиса, на которых были обнаружены следы краски, являются бесценным источником информации относительно мужской одежды. Фризы лестницы ападаны, в особенности те, где представлены делегации народов, подвластных персидской империи, дают представление о разнообразных местных одеждах жителей империи. Таким образом, можно разделить информацию об одежде той эпохи на пять больших категорий: одежда персидского и эламитского двора; мидийский костюм аристократа, одежда парфян и других народов; наконец, греческие, индийские стили и стиль жителей равнин (арабы, вавилонцы и т.д.).

Головные уборы ахеменидской эпохи меняются от простой ленты или головной повязки, украшенной вышитыми или прикрепленными цветами, которые носили сторожа и слуги двора, до сферической шапки (к которой сзади привязывали хвост небольшого животного) и шапок с выемками (митра) персидских вельмож и знати. Всадники носили на голове различные типы шапок или башлыков (греки называли их тиарами), иногда подбитые мехом, или чепцы с кожаными хвостами и наушниками, чтобы защищать голову, затылок, уши, щеки и на некоторых изображениях — подбородок (фригийская шапка, скифская остроконечная шапка, шапка магов). Знать иногда носила диадему поверх тиары, но только Великий царь имел право носить узкую тиару (возможно из кожи?).

Двумя наиболее обычными типами сасанидских головных уборов были: большой округлый шлем, с назатыльником или без него, и фригийская шапка с острым концом, направленным вперед. Цари носили прическу (или парик) в виде шара, края которой выступали из-под царского венца, они носили диадему, покрыв легким шелком, украшенным жемчужинами или другими драгоценными камнями. Даже при том, что во времена Ахеменидов уже существовали зубчатые венцы, они получили распространение не раньше середины сасанидской эпохи. Эти венцы позволяют идентифицировать различных царей.

Венцы богов (верхний ряд) и царей, согласно сасанидским рельефам

Персидская одежда

В качестве верхней одежды ахеменидские персы носили длинные сборенные платья, с рукавами или без рукавов, подпоясанные поясом по талии. Мидийские всадники носили платья, драпированные на плечах, с длинными узкими рукавами, которые висели вдоль тела. Народы восточных провинций носили облегающие куртки на меху или из кожи с мехом, которые не мешали им скакать верхом. Этот тип короткой куртки до бедер, задрапированной по диагонали на груди и затянутой при помощи узкого пояса, под которой носили иногда длинную тунику, стал наиболее распространенной верхней одеждой парфянской эпохи.

В сасанидскую эпоху мужчины обычно надевали стеганую тунику, которая доходила до колен; она могла быть соединена с более короткой рубашкой и брюками. В первых веках сасанидской эпохи мужчины часто изображались в чем-то вроде легкого плаща, завязывающегося спереди лентой или застегивающегося пряжкой. К середине сасанидской эпохи грудь царских охотников была защищена чем-то вроде кожаного доспеха, закрепленного диагональными полосками, которые соединялись под розеткой. К концу сасанидской эпохи цари все сильнее тяготели к тяжелым кафтанам, богато украшенным по краям. В текстах упоминается множество разновидностей качественных тканей для любого времени года (шерсть, шелк, мех и т.д.).

Персы также знали нижнее белье: под платьем для охоты великий царь Ахеменидов носил, например, пурпурную рубашку с белой полосой. В ахеменидскую эпоху брюки из окрашенной кожи или тонкой ткани при дворе не носились, они употреблялись только для того, чтобы ездить верхом. Несколькими веками позже в Парфии употребление брюк стало привычным, что неудивительно с точки зрения кочевого быта.

Мужчины носили развевающиеся брюки с вертикальными или эллиптическими складками, заправленные в сапоги из мягкой кожи. Позднее сасанидские цари носили разновидность гетр с узкими брюками, застегнутые в верхней части бедер и затянутые кожаными ремешками вокруг лодыжек. Обувь была двух типов: при ахеменидском дворе носили плоские ботинки, завязываемые тремя или четырьмя шнурками (эламиты носили низкую обувь на шести шнурках); в других местах и в другие времена персы носили сапоги, которые могли иногда доходить до колен.

Одежда женщин известна относительно плохо, но основной одеждой благородных женщин, так же, как музыкантш и танцовщиц сасанидской эпохи, похоже, была длинная туника, ниспадавшая до пяток. Модели с рукавами носились без пояса, модели без рукавов подвязывались лентой под грудью. Иногда они носили вуаль поверх туники, драпированную на бедрах, а в случае необходимости вуаль закреплялась на левом плече. Что касается сасанидских цариц, то они носили как длинные платья, тяжелые, как пальто, так и струящиеся платья из легких тканей, завязанные на талии плиссированными лентами.

Костюм все же был бы не полон без украшений, важных как для мужчин, так и для женщин. На ахеменидских рельефах Персеполя на мужчинах ровные или изогнутые золотые ожерелья, а также на обеих руках золотые браслеты. Браслеты имеют резьбу и иногда инкрустированы драгоценными камнями; концы их завершаются головами животных (бараны, скальные бараны, грифоны, львы и т.д.). Мужчины носили серьги и кольца на пальцах. В ходе археологических раскопок были найдены ожерелья из жемчуга и полудрагоценных камней. Плащ застегивался иногда золотыми или серебряными застежками. Если персидские цари хотели вознаградить или отличить человека, они давали ему не только почетное платье, а также ожерелья, браслеты и золотой меч. В сасанидскую эпоху диадема, затканная золотом и усыпанная жемчужинами, была одним из самых ярких знаков уважения после царских регалий. На сасанидских рельефах изображены музыкантши с тяжелыми шейными кольцами с несомкнутыми краями, снабженными подвесками в виде розеток, а также с кольцами вокруг лодыжек. Царицы носили жемчужные ожерелья.

Парадное облачение Ксеркса. Реконструкция по рельефу в гареме Персеполиса

Деталь кинжала-акинака, принадлежавшего Дарию I

Украшения ахеменидской эпохи: подвески, серьги