«Народ без письменности», галлы действительно являются народом без истории, — без своей истории. Впрочем, это справедливо для древнейшего периода, когда у них еще не было никакой письменной традиции и они не входили в общение с цивилизациями, имевшими свою письменность. Но с III века до н.э., а может быть, и раньше, галлы сделали выбор — добровольный и сознательный — в пользу устной традиции. Под влиянием Массалии (нынешнего Марселя) они приняли греческий алфавит, но пользовались им исключительно для расчетов. Отказ делать записи о каких-либо важных событиях, возможно, был результатом религиозного запрета. О последствиях этого запрета нетрудно догадаться: ни у одного из галльских народов не велись административные и судебные архивы, не учреждались, как это было в Риме, официальные летописи, в которых можно было бы найти упоминания по дням обо всех важных политических и религиозных событиях. Устные же знания, в немалой степени поддерживавшиеся друидами, — напротив, вполне годились для развития особых памятных форм. Например, легендарная история, подобная той, что оставил нам Тит Ливий о древнейших временах Рима, или эпопеи, в которых реальные люди принимали героический облик, и истории родов. Однако история галлов не до такой степени темна. Дело в том, что с IV века до н.э. две великих цивилизации северного побережья Средиземного моря, греческая и римская, заинтересовались своими беспокойными соседями, постоянно вторгавшимися в их земли и пытавшимися обживать их. Но, вероятно, еще финикийцы, повествуя о своих морских странствиях, упоминали о жителях Галлии, об их нравах и обычаях, правда, подобные записи сохранились лишь во фрагментах. Этруски были одними из первых, кто начал с галлами торговать, они тоже довольно долго упоминают галлов в своих летописях. Все это говорит о том, что мы имеем дело с конкретными историческими свидетельствами народов, опасавшихся, а чаще всего подвергавших насмешкам галлов и изображавших их как варваров. Дошедшие до нас письменные свидетельства в большинстве своем пристрастны и потому не могут быть названы объективными. О галлах немало можно узнать у Полибия и Тита Ливия, правда, они больше писали о военных столкновениях. Особняком среди всех древних источников стоит труд Юлия Цезаря — «Записки о Галльской войне». Эта книга, пожалуй, самая содержательная и авторитетная, но и в ней автор пишет о галлах как врагах, подлежащих колонизации. У Цезаря, как и у Тита Ливия, не следует искать обилия сведений о происхождении и межплеменных отношениях галлов, еще в меньшей степени в его труде можно найти правдивый рассказ о цивилизации галлов. Для объективной реконструкции истории этого народа необходим более сложный подход, а именно перекрестное исследование всех известных письменных свидетельств и особенно косвенных источников, главным образом археологических. Археология как нельзя лучше расскажет нам об образе жизни, техническом уровне, жилищах, религиозных обычаях галлов. Именно археология предоставит нам важные материальные свидетельства, которые позволят уравновесить предвзятый дискурс греко-римских историков и географов и помогут установить датировку событий и их географическую локализацию.

Еще раз повторим: галлы предстают перед нами народом одновременно без истории (принадлежа все же к тому, что мы называем протоисторией) и исторически хорошо известным благодаря свидетельствам соседей. В древности они были обособленны и свободолюбивы. В этом отношении галлы похожи на фракийцев: им также приходится мириться со своим положением народа-буфера, находящегося между великими средиземноморскими цивилизациями и далекими варварами — скифами, германцами, северными народами.

Далее мы расскажем о главных периодах истории галлов, об основной хронологии, охватывающей шесть веков их политической независимости. Биографические сведения о знаменитых галлах приведены в конце книги.

Галлы внезапно появляются из доисторической мглы, в которой они медленно рождались и возрастали, для того чтобы в начале IV века до н.э. войти в историю, когда они вторглись в Италию и взяли Рим. Греки, пожалуй, узнали о Риме лишь благодаря этому оглушительному вторжению, потрясшему весь западный мир. Никогда на протяжении всей своей истории Рим не подвергался такому разгрому. Вероятно, что и Капитолий (вопреки тому, что сообщают римские историки) не устоял перед натиском галлов. Римское население пребывало в таком страхе, что выражение tumultus gallicus (галльское вооруженное нападение или галльский бунт) стало обозначать состояние наивысшей военной опасности для отечества. Галлы не довольствуются Римом и продолжают в течение нескольких лет свой сокрушительный поход до Кампании и Апулея, пока не останавливаются в долине По.

Несомненно, вторжению предшествовал очень долгий период, о котором почти ничего не известно. Чтобы составить о нем некоторое представление, нужно вернуться на три-четыре века назад, в ту эпоху, когда греки воспринимали галлов некой безликой человеческой массой. Как показало время, из этой кельтской массы были образованы (вблизи горного массива Альп) могущественные княжества, жаждавшие средиземноморской роскоши. О них свидетельствуют захоронения Викса, Хойнебурга, Хохдорфа. С V века они дают рождение галлам.

Греки были правы, что живо интересовались галлами и их перемещениями. В 280 году до н.э. Македония, Фракия, север Греции захватываются кельтскими отрядами. Среди них присутствуют и ужасные белги, с которыми впоследствии Цезарю суждено будет сразиться в Галлии. С того времени существует поверье, будто бы жемчужина эллинской цивилизации — святилище в Дельфах — не было разгромлено только благодаря вмешательству самих богов. Литература, вся художественная традиция (барельефы с изображением боевых схваток с галлами) свидетельствуют о трепете цивилизованного мира перед этими новыми варварами, которые заняли в воображении его обитателей место персов. Впрочем, однажды галлы совершили переход в Азию и обосновались в Анатолии. Отсюда они еще долгое время оказывали влияние на ход политических и военных событий в Малой Азии.

Битва кельтов с этрусками. Античный рельеф

Галлы — это кельты, они принадлежат огромной семье народов, образующих кельтскую общность от Черного моря до Британских островов. Галлы вышли из этой общности. Кельты были известны другим народам по крайней мере с V века до н.э. Народ под именем «галлы» появляется лишь в III веке. Действительно, греческие историки эпохи Геродота знают лишь keltoi— разнородную массу варваров, считая, что живут они за пределами страны скифов, по берегам «Океана», то есть на краю населенного мира. Еще раньше, во времена Гомера, кельты, о существовании которых уже было известно, назывались гипербореями («те, кто обитают по ту сторону дуновений холодного Борея»).

Голова кельта. Найдена в Мшецке Жехровиде (р-н Нове Страшеци), Чехия

В наше время археология делает наиболее значительные открытия, доставляющие нам множество важных предметов и фактов, относящихся к той отдаленной эпохе, когда народы, жившие на побережье океана, впервые были названы, а затем уже навсегда вошли в сознание греков под именем гиперборейцев и киммерийцев. Действительно, археологи раскрыли ряд богатых захоронений, часто расположенных в укрепленных жилищах, что свидетельствует о высоком общественном положении умерших. Ученые полагают, что такие захоронения должны были принадлежать кельтским или галыптатским князьям. Последнее словосочетание соотносится с галыптатской культурой по эпонимическому названию одного некрополя в Австрии, хранившего исключительно ценные и редкой красоты предметы эпохи VII—VI веков до н.э.

Об этих князьях и их цивилизации нам известно лишь по данным археологии. Самыми замечательными памятниками являются могильные холмы (курганы) необычайных размеров — от 50 до 100 м в диаметре, а в высоту достигающие 15 м. Умершего укладывали в просторном помещении, обшитом деревом, с перегородками, покрытыми богатыми тканями, здесь же оставлялось дорогое имущество, часто — парадная четырехколесная колесница, покрытая листами бронзы, посуда и украшения из Этрурии, Греции или из Великой Греции. Превосходными примерами служат могила «княгини из Викса» (Франция), в которой археологи нашли самый большой из известных в греческом мире бронзовый кубок, и захоронение «князя из Хохдорфа» (Германия), в котором среди прочего находилась любопытная скамья из бронзы с удлиненными ножками на колесиках.

Эти вещи и драгоценности свидетельствуют о необычайно тесных связях между миром кельтских князей и ближайшими средиземноморскими цивилизациями венетов, этрусков, греков. Тому подтверждение — найденные предметы на раскопках укрепленных галыптатских жилищ. В Хойнебурге (Германия), в Шатильоне-сюр-Глане (Швейцария) и в Виксе была обнаружена керамика весьма высокого качества: аттические вазы, фокейские изделия, свидетельствующие о торговле, безусловно ограниченной по товарообороту и торговым путям, но тем не менее регулярной. В Хойнебурге способ возведения фортификаций признан греческим, там же литейная форма для креплений бронзовых кувшинов похожа на этрусскую.

Зарисовка кельтских погребений в Галыитате

Первые обширные летописные свидетельства о галлах относятся к 390-м годам до н.э., когда они впервые вторгаются на Апеннинский полуостров, захватывают Рим и далее движутся вплоть до юга полуострова. Легенда. сообщаемая Титом Ливием, утверждает, что Амбигат — царь битуригов, который правил тогда третьей частью Галлии (то есть всей центральной частью, которую Цезарь называет кельтской) — по причине неимоверного роста своего населения послал двух своих племянников, Белловеза и Сиговеза, и всю молодую поросль страны завоевывать новые земли. Одно войско отправилось на восток, к Герцинскому лесу, другое — к Италии. Легенда основывается на исторических фактах о важных перемещениях галльских народов — явных с конца V века, ощутимых по следам, которые они оставляют в областях своей колонизации, но также по пустошам, которые они оставляют на территориях своего происхождения (особенно в Шампани). Даже если принять в расчет бесплодие земель и отсталые сельскохозяйственные технологии, эти вторжения, вероятно, не имели других причин, кроме демографических. Другая древняя легенда утверждала, что галлов привлекли вино, фиги и оливковое масло. Некий Геликон — гельветский кузнец, работавший у этрусков, убедил своих соплеменников поселиться в этой земле обетованной. Возможно, сугубо материальные причины сыграли свою роль, но имела значение и позиция этрусков, которые слишком рано стали использовать галлов в качестве наемников (та сфера деятельности, в которой они очень быстро раскрыли великолепные способности).

Тит Ливий упоминает, связанных с битуригами в их странствиях, арвернов, эдуев, амбарров, карнутов, аулерков. Потому следует считать, что с начала второй эпохи железа эти народы были достаточно могущественны, чтобы отправить всю свою молодежь на поиски новых земель, и что огромные просторы Галлии были ими плотно заселены. Иначе говоря, держава галлов могла создаваться в течение продолжительного периода. И что бы ни говорила легенда, вторжение галлов в Цизальпинскую область (Северная Италия) происходило волнообразно и достаточно долго, возможно, в течение 50 лет. Первая волна пришельцев заняла истоки По, вторая захватила соседние земли в южном направлении и т.д. Сеноны — последние из пришельцев — заняли Марке, близ сиракузской колонии Анкона. Им продвигаться на юг помешали могущественные умбры и пицении, тогда сеноны пересекли Апеннинские горы, чтобы обрести новые земли в стране этрусков. Сеноны осадили Клузий — этрусский Кьюзи. Но вмешались римляне и, можно предположить, что именно они убили, во время посольства, галльского военачальника. Разгневанные галлы отправились на Рим и захватили его. Владея городом семь месяцев, они оставили его лишь после получения огромного выкупа, который потребовал вождь Бренн. Тит Ливий утверждает, что Камилл нарушил договор и изгнал галлов. Но лучше стоит довериться великому историку Полибию, который говорит, что галлы должны были возвратиться на свои земли на севере Италии, тогда как некая часть их войск время от времени перемещалась на пространстве между Кампанией и Апулеем, получая жалованье от жителей Сиракуз.

На сохранившихся фрагментах фалискского стамноса изображена сцена сражения галлов с италиками. IV в. до н.э.

Однако галлы стремились к оседлости, они нуждались в хороших землях, окруженных достаточно неосвоенными пространствами. В Северной Италии десяток крупных галльских народов, расположившихся в долине По, был окружен разноплеменными, но неизменно могущественными соседями. Галлы ассимилируют лигуров, сталкиваются, без особого успеха, с венетами, договариваются с этрусками и умбрами. Но самые большие трудности возникают у них с римлянами, поскольку галлы воюют против них на стороне этрусков и италиков юга, а римляне в свою очередь с начала III века до н.э. обратили вожделенные взоры на земли Цизальпинской области. Риму потребуется еще чуть больше века, между 295 и 190 годами до н.э., чтобы осуществить свои агрессивные замыслы. Такой достаточно долгий период объясняется среди прочих причин вмешательством Ганнибала в цизальпинские дела.

Сеноны, ответственные за взятие и разграбление Рима, при этом и поселились ближе всего к Цизальпинской области. В конце мирного периода, длившегося примерно век, они участвовали в Третьей самнитской войне. После учиненного ими римлянам оглушительного разгрома при осаде Аррециума (Ареццо) несколькими месяцами позже они все-таки были разбиты. Римляне их уничтожили и основали колонию Сена Галльская. Галльские соседи сенонов — бойи не помогли сенонам, но они дважды вступали в союз с этрусками, дабы сдержать передовой фронт римлян. Оба раза они были разбиты. Тогда бойи подписывают мирный договор с Римом, который соблюдался обеими сторонами 45 лет. Однако в то же время римляне продолжают свою политику территориальной экспансии на север по обоим побережьям — Тирренскому и Адриатическому. К концу III века становится очевидным, что бойи и их соседи попадают в центр римского внимания. Вместе с инсубрами и гезатами (племена наемников, пришедшие из Галлии) они выступают против римлян, к которым присоединились ценоманы и венеты в 225 году в Теламоне. Римляне их разбивают и за три года усмиряют всю Цизальпинскую область. Тут же они основывают две новых колонии: Плезанс — у анаров и Кремону — у ценоманов.

Приход Ганнибала в Северную Италию пробуждает надежды галлов на возвращение независимости. Но карфагенянин оказался плохим дипломатом, а Рим уже располагал в Цизальпинской области большой сетью доносчиков. Между двумя воюющими сторонами галлы ведут двойную игру, которая им нисколько не помогает. Только бойи сражаются отчаянно, правда, в тех случаях, когда речь идет о защите их собственной территории. В 200 году до н.э. им удается создать коалицию почти из всех галльских народов, что позволяет им разрушить Плезанс, но в Кремоне они терпят поражение. Сражения продолжаются в течение девяти лет. Однако римляне, справившиеся с карфагенской угрозой, одерживают победу. В 191 году покоряются бойи. Новая колония учреждена в Фельсине — это нынешняя Болонья. С тех пор Цизальпинская область окончательно усмирена.

В Западной Галлии ситуация совершенно другая — конфликты, по крайней мере в первое время, касались лишь самих галлов: пришельцы воевали против местного населения. Цезарь говорит нам, что до его прихода войны в Галлии были постоянными. Они были двух типов. Прежде всего территориальными: вторжения белгов нарушили неустойчивое равновесие «первого» кельтского населения Галлии. Подобно эффекту домино многие народы переместились к югу и западу. Сами белги не останавливаются на берегах Сены, а переправляются через Ла-Манш, и часть из них остается на юге Британии. Теперь, по остроумному выражению Камиля Жюлиана, «Ла-Манш становится белгским Средиземноморьем». Другие войны были межплеменными: это могли быть набеги длительные или продолжительные с целью грабежа, установления гегемонии, захвата заложников. Такие набеги, непременно сопровождавшиеся реваншами, явно имели агонистический характер; они поддерживали боевой дух белгов — единственного племени галлов, не растерявшего свою воинственность за три века независимости. Цезарь говорит нам, что до его прибытия белги каждый год переправлялись через Рейн воевать с германцами. Цезарь особо ценил этот способ поддержания если не дружбы, то по крайней мере здорового боевого противостояния.

Во II веке до н.э. римляне не проявляли никакого интереса к Трансальпийской Галлии. Единственно, о чем они заботились, так это о свободном выходе к морю с лигурийских берегов и о сообщении между Пизой и Таррагоном. Вплоть до начала II века Массалия и прочие греческие колонии играли одновременно роль перевалочных пунктов на этом пути — и были охранниками региона на случай вмешательства тирренских пиратов и лигуров в греко-римскую торговлю. В 154 году до н.э. Антиполис (Антибы) и Никея (Ницца) были даже оккупированы этими разбойниками. Массалия обратилась за помощью к Риму, который скоро освободил оба города и подарил ей отнятые у лигуров прибрежные территории. Тридцатью годами позже фокейская колония вновь обращается к Риму, на этот раз с просьбой защитить ее от кельто-лигурийского племени салувиев (область Экс-ан-Прованс), живших по-соседству на севере.

Причины этого конфликта разнообразны и непосредственно касаются истории Трансальпийской Галлии III и II веков до н.э. Тогда Галлия была поделена на две больших «империи», в каждой из которых властвовал один народ. Центральная и Южная (Кельтская) Галлия были под властью народа арвернов. Северная и Западная Галлия управлялись ремами, которые вынуждены были позднее уступить эту роль суэссионам. С середины II века власть арвернов была поколеблена эдуями. Салувии, входившие в союз арвернов, тут же нарушили неустойчивое равновесие, в котором Массалия и Рим имели свой интерес. Через посредничество эдуев они развивали торговлю внутри Галлии, которая приносила все больший доход. Римский сенат даже присудил эдуям редкий титул «братья крови».

В 125 году до н.э. римляне выступили против коалиции лигуров, воконтиев и салувиев, которых разбили довольно быстро. Эта военная вылазка объясняется торговыми причинами, о которых только что было сказано, но, вероятно, также боязнью германцев, у которых как раз в то время началось брожение. Нужно было защитить наземные сообщения между Италией и Испанией. Вот почему в Аквах Секстовых (нынешний Экс-ан-Прованс) был размещен один гарнизон; по этой же причине земли салувиев были конфискованы — на этот раз в пользу самого Рима.

Этот римский поход имел два следствия. Аллоброги взялись защищать салувиев. Арверны, обеспокоенные возрастающим влиянием эдуев, оккупировали их территории. Последние требовали защиты у Рима. Это обращение пришлось как нельзя кстати, так как в ту эпоху правители Рима обещали своему народу новые земли. Сначала Домиций Агенобарб разбил аллоброгов. Затем армия под командованием Фабия Максима выступила в поддержку Домицию, чтобы объединенными силами пойти против царя могущественных арвернов Битуита. Римляне одержали победу. Тут же на территориях аллоброгов и салувиев, между Испанией и Италией, была организована Провинция. В 118 году до н.э. была основана колония Нарбо-Марциус (Narbo Martins).

Данные события, как уже было сказано, имеют прямую связь с ужасным германским вторжением, которое готовилось на севере в два последних десятилетия II века. Кимвры, уроженцы Ютландии, числом 300 000 воинов, спустились к югу. Белги — могущественные и объединенные в прочный союз — их останавливают и вынуждают повернуть в Центральную Европу. Затем тевтоны и амброны — уроженцы северо-востока и столь же многочисленные — нависают над Римской Провинцией[4]. Эти новые передвижения народов пробуждают у некоторых галлов поползновения к антиримскому мятежу. Волькитектосаги, заключившие с Римом договор и обязавшиеся содержать у себя римский гарнизон, истребляют его. В то же время некоторые народы, неспокойные и родственные германцам, объединяются с ними в военный союз. Тигурины, одно из племен гельветов, присоединяются к грандиозной миграции, входят в Римскую Провинцию, чтобы овладеть Тулузой. Они сталкиваются с римской армией, которую без особого труда разбивают. Взяв заложников, половину снаряжения и, вероятно, немалый выкуп, они возвращаются в свои земли.

Битва римлян с галлами. Барельеф на римском саркофаге. Фрагмент. Около 51-53 гг. до н.э.

Через четверть века после поражения кимвров и тевтонов политическая карта Галлии очень изменилась. Держава арвернов, оставленная без средиземноморских рынков сбыта, уступила место эдуйскому союзу. Он экономически и политически опирался на регион рек Соны и Сены. Этот водный путь при посредничестве битуригов и их клиентов связывал Римскую Провинцию с Ла-Маншем и океаном. На карте земли союза выглядят как вбитый в Галлию клин, делящий ее на две части: с одной стороны, белги и германцы, с другой — Кельтия и Аквитания. Это был великолепный плацдарм для торговых устремлений Рима.

Юлий Цезарь. Скульптура Iв. н.э.

Цезарь «взял штурмом более 800 крепостей, сражался с тремя миллионами врагов, оставил миллион трупов и взял миллион пленных», — сообщает нам Плутарх. Эти цифры могут показаться фантастическими, но их определенно не стоит отвергать. Они прекрасно демонстрируют состояние Галлии в середине I века до н.э. Прежде чем закончить свое проконсульство (в 50-м), Цезарь провозглашает Галлию римской провинцией — от Пиренеев и Альп до Рейна и океана. Он милостиво обращается с побежденными, чего себе не позволял во время войны. Ему нужна спокойная Галлия, на которую в трудные моменты можно положиться как в денежном, так и в военном отношениях. Цезарь желает показать галлам, что уважает каждый народ, незыблемость его территории и политического строя. Победителю достаточно учреждения на покоренных землях вольных, или союзных, городов — особенно у эдуев и ремов, с остальных народов требует лишь дани, разумеется высокой, и военной контрибуции.

Цезарь руководствовался идеей романизации верхушки галльского общества. Благодаря общению с эдуями, такими, как Дивициак, он скоро понял, что галлов привлекает римский образ жизни, по крайней мере тех галлов, которых он называет equites — всадники, и той части простого народа, которая желает выделиться из своей среды благодаря торговле или ратной славе. С самого начала своей победоносной войны он льстил знатным родам, провозглашая некоторых из них «царями» или первыми судьями, возвращал им их земельную собственность, поручал им командование корпусами вспомогательных войск. Цезарь обещает самым верным римское гражданство, дарует право носить свое имя — Юлий и даже делает кое-кого из них римскими сенаторами, при этом, правда, получая множество насмешек от своих политических противников.

Такая политика была в высшей степени дальновидна, поскольку система патронажа не страдала, но, напротив, использовалась наилучшим образом. Знать и «сенат» галльских «городов», как их называет Цезарь (в отношении городов он использовал термин «оппидум». — Примеч. ред.), призваны были поддерживать в них порядок, и эта служба Риму давала максимальную пользу. Знать своим высоким положением была обязана былым воинским заслугам, а служба Риму еще более возвышала ее в собственных глазах. Теперь перешедшие на римскую службу родовитые галлы обязаны были не только набирать войска для Рима, но и занимать в них командные должности. Предки их когда-то также верно служили этрусским городам, Дионисию Сиракузскому или Ганнибалу. Но галлы времен Цезаря гораздо более прославлены своими новыми хозяевами и покровителями. Римляне в полной мере оценили их воинские таланты, после Галльской войны римские войска получают лучших конников (у Цезаря было до 10 ООО кельтских всадников), лучших пехотинцев (аквитанцы), лучших лучников (рутены). От почти поголовной мобилизации Галлия пустеет, в ней остаются только крестьяне, торговцы и римские колонисты.

Разумеется, такое простейшее управление могло быть только переходным, прежде всего потому, что оно не соответствовало экономическим потребностям Рима и самой Галлии. Позднее Галлия будет целиком встроена в римскую политическую и государственную систему. Но это уже была эпоха Августа и Агриппы, когда галльские территории обустраивались на римский лад, то есть солидно и прочно. Галльская провинция была слишком большой, чтобы ее можно было поручить одному проконсулу; кроме того, такой порядок вещей придал бы проконсулу слишком много власти перед лицом центральной администрации. Потому Галлия была разделена на четыре провинции, примерно равные по площади: Нарбонскую, Аквитанскую, Кельтскую и Белгскую. Такое деление довольно четко соответствовало древним границам этносов. Территории древних галльских народов теперь становятся округами, впрочем, с некоторыми вариантами: иерархические отношения между племенем-патроном и племенами-клиентами были упразднены, слишком многочисленные народы расчленены, малочисленные племена объединены. В каждом округе был определен главный город, выполнявший роль местной столицы и являвшийся административным центром. Здесь должны были находиться все рычаги римской власти (политические, административные, коммерческие и религиозные). Эти метрополии заодно становятся официальной «витриной» каждого народа (и остаются таковыми до заката Римской империи), воплощая римский дух.

Галлия должна была поправить расстроенные римские финансы. Дань, наложенная Цезарем, скоро оказалась слишком мала. Самое главное, она не была справедливой. Следовало приступить к общей переписи людей и материальных ценностей. Правда, эта неприятная для галлов процедура была проделана лишь в 27 году до н.э. под руководством самого Августа, переселившегося для этого в Нарбон. Налог в конце концов был более чем удвоен.

Но Рим от Галлии ждал не только налогов и солдат. Галльские провинции обязаны были торговать. Требовалась разветвленная сеть дорог, которая соединила бы галльские города с Римом. Об этом позаботился уже Агриппа. Также нужны были силы правопорядка для обеспечения безопасности внутри городов и в округах, а также военные отряды для надзора за неспокойными регионами. Необходима была единая монета. Хотя галлы прежде пользовались общей денежной единицей, но она оставалась мало распространенной и привязанной к весьма ограниченным территориям. Римляне сделали ее эквивалентом латинских эталонов.

Римский амфитеатр в Лионе. I в. н.э.

И религия не была забыта новыми хозяевами. Первоначально римляне действовали мудро и дипломатично: кельтскую религию уважали — культовые места не трогали. Однако число жрецов и внешняя сторона культа претерпевают изменения. Галльские друиды принадлежали к знати. Они имели земельные вотчины и, как галльская знать, стояли у власти. В новую римскую администрацию вошло немало друидов. Август ограничивает друидам, принявшим римское гражданство, и всем тем, кто претендовал на него, исполнение обрядов. Росту и обновлению галльского жречества с этого времени был положен предел. Постепенно оскудел культ, оскудела и религиозная память галлов, а за ними исчезла и сама религия. В 12 году до н.э. Друз, пасынок Августа и наместник Галлии в римской колонии Лион, основанной Минацием Планком, воздвигает галльский жертвенник, посвященный Риму и Августу, и учреждает место для отправления общего культа для всех представителей галльских округов. Лион становится центром Галлии, в некотором роде политической проекцией Рима. Позднее каждый округ будет считать своим долгом учреждать у себя официальный религиозный центр, в котором будут почитаться римские боги и император. Некоторое время галльская и римская религии будут сосуществовать: первая, стремительно теряя свое содержание, вторая, вплоть до архитектуры окрашиваясь в провинциальные тона.

Все эти меры предпринимались не с целью сделать из галлов настоящих римлян, задача была позволить галлам, будь это инсубры Цизальпинской области, аллоброги Трансальпийской или испанцы, в полной мере проникнуться римскими ценностями, принять римскую власть и опеку. Мировоззрение, обычаи, образ жизни оставались галльскими и сохраняли свою неповторимость в огромной массе народов, которые, наверно, никогда прежде не чувствовали объединяющих их связей. Вот почему термин «романизация» мало подходит галлам как общности, связанной теснейшими узами крови и почвы. Вот почему они также продолжали рассматривать себя как абсолютных галлов и поднимались против властей вплоть до заката Римской империи. Впрочем, эти бунты более не приобретали масштаба восстаний времен Галльской войны и не были всенародными. В чем-то похожи они были на Жакерию: галлы во времена империи восставали в равной степени против несправедливости местной галльской и римской властей. Наместники разных римских провинций использовали галлов и размещенные на их территориях армии, чтобы влиять на ход политических событий в Риме. Например, во время кризиса 68—69 годов н.э., когда происходило отстранение Нерона и провозглашение Гальбы. Великие общегосударственные решения теперь принимаются не только в Риме, но также в Галлии и на ее границах.

Действительно, во времена империи галльская индивидуальность, галльская неповторимость отчаянно сопротивляются. Триста галльских народов, которые не составляли единой галльской нации, более уже не образовывали «галльского отечества в империи». Галло-римские civitatesтрепетно хранили свою особенность еще и потому, что и другие народы империи столь же трепетно относились к своей независимости. Особый подход Рима состоял в том, что он в пределах общеримского мира предложил галльским племенам условия для создания собственного национального государства с неприкосновенными границами и столицей, то есть то, чего галлы не могли бы приобрести во времена своей независимости. Уважая верования, нравы, быт, римляне предоставили огромной части галльской цивилизации шанс сохраниться. Например, на заре Средневековья можно увидеть, как в том же виде, соблюдая полную преемственность, сохранились вассальная система и тройственное деление общества (воины, жрецы, крестьяне).

В противоположность своим современникам с берегов Средиземного моря и с Ближнего Востока галлы не имели понятия о собственной стране с точно установленными границами, чей центр был бы отмечен могущественной метрополией. Вплоть до своего исчезновения с политической «шахматной доски» галлы оставались полукочевым, а затем полуоседлым народом. Как и скифы, они скорее мечтали о территориях обширных и разнообразных, на которых они могли бы упражняться в своих военных доблестях и развернуться без всякоrо стеснения. галльские миграции, начиная с тех, что были предприняты Амбигатом около V века до н.э., и заканчивая миграцией гельветов в 58-м, всякий раз обоснованы чем-то вроде клаустрофобии, коренящейся в том, что территория проживания признавалась ими тесной и становилась слишком заселенной. галлы нуждаются в обширных пространствах, так как они многочисленны и занимаются почти исключительно скотоводством и экстенсивным сельским хозяйством.

Таким образом, здесь речь пойдет о территории, поскольку понятие, подразумеваемое под данным термином, более гибкое, чем то, которое понимается под словом «страна». Это слово также более подходит для названия земли, которую присваивает себе каждый народ и особенно каждое племя внутри народа, которое, как мы увидим, образует базовое понятие — неделимое и не поддающееся любым политическим трансформациям.

Галльской страны — иначе говоря, Галлии — как исторической реальности не существует. Речь идет о позднем детище Цезаря, который после завоевания галльских земель, современных Франции, Швейцарии, Бельгии и Германии по эту сторону Рейна, захотел придать им некую определенность и волюнтаристски зафиксировал границы того, что должно было бы стать будущей римской провинцией. Искусственной границей, определенной им для этой новой страны, являлся Рейн, который впредь будет отделять галлов на западе от германцев на востоке. Сами же эти германцы кажутся этнографическим и политическим изобретением, основывающимся, вероятно, на узах этнического родства, которые, как полагали, галлов связывали с их северо-восточными кузенами (это главное значение слова germanus)[13]. На самом деле галльским племенам принадлежали территории, простирающиеся по обе стороны Рейна. Белги, проживавшие на севере Франции, были выходцами с юга Германии. Бойи — самый могущественный народ Цизальпинской Галлии — после римского завоевания 190-х годов мигрировали в Центральную Европу. Таким образом, прекрасно видно, что Рейн, равно как и Дунай, для галлов не означал подлинных границ. Зато вполне очевидно, что самые северные и восточные галльские народы были, как представляется, самыми дикими, наиболее ретиво сопротивляющимися проникновению римских торговцев, и располагали бескрайними землями, где эти народы могли укрыться, ничуть не опасаясь легионов Цезаря. Таким образом, Цезарь хитроумно обрезал ту Галлию, которая представлялась ему политически и экономически годной для колонизации.

Границы земель, на которых галлы проживали на протяжении пяти веков своей независимости, простираются гораздо дальше границ Галлии Цезаря. Галлы жили от океана до Баварии, от Северного моря до Пиренеев, а также заселяли всю Северную Италию. Земли эти были не всегда галльскими: на некоторых они поселились с древнейших времен (по крайней мере, с начала V века до н.э.), ряд других стали галльскими лишь в позднее время, другие — только на короткий период (например, некоторые альпийские области).

Далее читатель познакомится с территориями и народами, которые на них проживали и формировали саму суть галльского мира. Также читатель узнает о различных формах галльских жилищ.

Галльская география — это прежде всего человеческая география. Галльские территории не образуют какой-то четкой реальности, как в случае с иберийским или эллинским полуостровами. Они являются галльскими, поскольку оставались или были заняты галлами некоторое время. Тем не менее термин «галльский» порождает проблему. Gallus — латинское слово, происхождение которого темно и противоречиво. Кажется, что впервые оно появляется в начале IV века до н.э. в капитолийских летописях в связи с триумфом Камилла и означает кельтских захватчиков, угрожавших Риму. Значит ли это, что с тех пор римляне называли Gallia или Galliae (поскольку их было несколько) области, расположенные к северу от Альп? На самом деле, возможно, что латины смешали эти территории и их обитателей, так как сами галлы себя галлами не называли, но всегда кельтами или, проще, именем народа, к которому они принадлежали.

Карта римских провинций в Галлии в 50-х гг. до н.э.

Галыптатская культура, развивавшаяся в VII и VI веках до н.э. повсюду вокруг альпийского хребта, вызвала (хотя мы и не знаем точно, каковы механизмы этого перехода) появление больших очагов латенской культуры. Население резко возросло. Власть изменилась: на смену князьям пришли вожди в статусе воинов, которые зачастую по военным и политическим полномочиям были равны монархам. Материальная культура, проявлявшаяся в вооружении, украшениях и ремеслах, распространилась на широкие народные массы.

Кратер. Латенская культура. Vie. до н.э.

Эти могущественные народы заставили говорить о себе. Греки знали их под именем кельтов, латины — под именем галлов. Греки и латины торговали с ними через посредников и ничего не знали о местах, где эти народы жили. Греки размещали их к западу от скифов, римляне — к северо-западу от Альп. Археология подтверждает и то, и другое и позволяет лучше очертить территории, занятые кельтами и галлами в начале латенского периода, то есть в V веке до н.э. Они образуют широкий полумесяц к западу и северу от Альп шириной от 300 км в восточной части до 700 км — в западной. С запада на восток северными границами являются: океан, Сена, Эна, массив Айфель, Таунус, Тюрингия, плато Богемии и равнина Паннонии; южными границами: Гаронна, Севенны, Рона и Альпы.

Наши познания о галльских народах, проживавших в данных областях, крайне скудны, так как первые финикийские, карфагенские, греческие экспедиции в Западную и Северную Европу были морскими и проходили вдоль берегов. Единственными внятными, хотя и противоречивыми сведениями мы обязаны Титу Ливию: он объясняет происхождение галльского вторжения в Италию. Согласно римскому историку, оно должно было бы исходить из центра Галлии, и решение о нем должен был бы принять Амбигат, который происходил из народа битуригов и являлся царем Кельтики. С битуригской молодежью должна была бы отправиться в поход молодая поросль арвернов, эдуев, амбарров, карнутов и аулерков. Так как Тит Ливий совершает хронологическую ошибку, помещая это вторжение, которое могло произойти лишь в начале IV века, во времена правления Тарквиния Ириска (то есть около 600 года до н.э.), то некоторые историки вообще ставят под сомнение приход и особенно присутствие здесь этих галльских народов. Оно кажется им слишком преждевременным. Но ведь археология с течением времени все больше и больше убеждается в правоте римского историка. Эдуи определенно были народом, обосновавшимся на Морване[14] и политически сложившимся задолго до прибытия Цезаря в Галлию. Недавние открытия, сделанные в Бурже у битуригов, показывают, что данная местность была заселена с VI века до н.э. и здесь уже вели торговлю со многими городами средиземноморского мира. Арверны тоже весьма древний народ. Значит, не стоит сомневаться в качестве сведений Тита Ливия, который по своему обыкновению должен был их почерпнуть из древнейших архивов Рима.

По восточной части кельтской территории, по всей южной половине Германии никакой точной информацией мы не располагаем. Некоторые историки полагают, что бойи, обосновавшиеся в Цизальпинской области, пришли из Баварии или Богемии, куда они потом должны были бы вернуться после завоевания Цизальпинской области Римом. Среди народов, в древнем происхождении которых не приходится сомневаться, присутствуют вольки, а у них известны по меньшей мере две ветви: так называемые арекомики и тектосаги, обосновавшиеся в двух областях, крайне удаленных от кельтского мира, — область Тулузы на западе и Галатия на востоке. Но мы ничего не знаем о том, откуда они происходят.

Демографический скачок у кельтских народов, их экономика, основывавшаяся не в последнюю очередь на войне, их экстенсивное сельское хозяйство также являлись факторами, которые заставляли их постоянно раздвигать границы своих земель. Этот поиск никогда не приводил к основанию настоящих колоний, как то было у греков и финикийцев. Причина проста: галлы не располагали метрополиями, которые могли служить отправной точкой по отношению к сети колоний, всегда привязанных к материнской земле. Либо галльские мигрирующие народы начинали простую центробежную экспансию, либо они окончательно покидали места своего происхождения. В большинстве случаев эти миграции были частичными и, вероятно, носили характер ver sacrum («весна священная») — латинское выражение, обозначающее ритуально обставленную, посвященную Марсу миграцию каждого нового поколения, которое должно было, как правило, силой завоевать себе новую страну. Легенда об Амбигате вписывается в подобную практику, распространенную во всем индоевропейском мире. Между осколками поделенных таким образом народов сохранялись контакты, но связи эти были не торговые и экономические, а скорее родственные и союзнические.

В подавляющем большинстве территории миграций находятся на периферии земли происхождения кельтов, зачастую на внушительном отдалении (от 5 до 600 км от старых границ). Впрочем, движение не было абсолютно радиальным: людей манили только юг, запад и в меньшей мере — восток. Именно Италия раньше всего притянула с наибольшей силой галлов, которые желали завоевать эту обетованную землю, ведь на ней рождались столь любимые ими вино, масло и великолепные ремесленные изделия. И если им удалось спуститься до самого края полуострова, то прочно закрепиться они смогли лишь в северной части, на южных склонах Альп, на равнине По, на восточном склоне Апеннин и в Марке. В этом регионе, первом, который латины назвали Gallia, они оставили свой неповторимый галльский след. Тем не менее галлы вступали в сношения с местными народами — лигурами, венетами, этрусками — и у двух последних даже в избытке перенимали культуру.

В ту же эпоху, в начале IV века до н.э., если доверять легенде, сообщаемой Титом Ливием, и археологическим свидетельствам, должна была бы произойти миграция к востоку — в Богемию и на равнину Венгрии. К сожалению, отсутствие исторических данных не позволяет в точности установить, как это происходило. Каково было географическое происхождение мигрантов? Была ли одна или несколько миграционных волн? Больше известно о прибытии белгских народов на север и запад Франции и на Британские острова между концом IV и началом III века до н.э. Белги были кельтами — уроженцами юга Германии и, может быть, Богемии. Они несколькими волнами перешли Рейн и направились к долине Сены, остановившись на рубеже проживания галльских народов центра Франции. Они селились последовательно друг за другом, но часть этих народов довольно скоро пересекла Ла-Манш и осела на юге Британии.

Монета гельветов. 100-80 гг. до н.э.

Галлы завоевывали страны, обитатели которых иногда оказывали им ожесточенное сопротивление, но им никогда не удавалось покорять народы с более высокой цивилизацией либо народы с примитивным образом жизни (к примеру, горцев). Галлы либо вынуждены были подчиняться (как в случае с Римом в Цизальпинской области, будущей Провинцией, а затем и с Внутренней Галлией), либо вступать в культурное взаимодействие, причем каждый народ терял какие-то свои особенные черты и приобретал новые. На окраинах исконно галльских территорий находятся целые области, население которых квалифицируется как «смешанное», за невозможностью подобрать лучший термин. Не всегда понятно, идет ли речь о смешанном, или об инородном населении, отчасти усвоившем галльскую культуру. Или два эти фактора объединились и дали в результате более сложную реальность. Часто эти области легко распознаваемы по тому факту, что их жители у древних авторов обозначаются двойным этнонимом. Так, говорят о кельтиберах, о кельто-лигурах или, как их называли римляне, о semigermani. Но данный феномен, подтверждаемый также и археологическими данными, представляется распространенным более широко, и он не всегда был особо отмечен в трудах древних историков и географов.

Юго-запад галльского мира определенно представляет наилучший тому пример. Предположительно, отдельные группы галлов достаточно рано проникли на Иберийский полуостров: здесь легко уловимы их имена с заметным кельтским звучанием. Но они не смогли сформировать гомогенного населения, которое могло бы доминировать над иберами. Две цивилизации плотно соединились. Единственными свидетельствами о галльской основе являются топонимы и вооружение кельтского типа. К северо-западу от кельтиберов располагаются аквитанцы, которые тоже не являются аутентичными галлами, как это недвусмысленно уточняет Цезарь в начале своей «Галльской войны». Вероятно, речь идет об автохтонном народе некельтского происхождения, который должен был бы подвергнуться кельтскому влиянию лишь довольно поздно.

На юго-востоке Галлии, как раз на провансальском побережье и в Лигурии, живут народы, самыми древними греческими географами названные кельто-лигурами. Их происхождение лигурийское. Так называют очень древнее население южных склонов Альп. Эти горцы, поделенные на множество мелких народностей, подверглись кельтскому влиянию. Наиболее известным кельто-лигурским народом являются салии. При этом народ был самым могущественным и занимал всю внутреннюю территорию Массалии.

На севере Галлии границы галльской территории были прочерчены менее четко, поскольку там не было никакого естественного барьера. Местные народы по берегам Северного моря, которых, начиная с Цезаря, называли германцами, тоже не обладали цивилизацией, достаточно крепкой, чтобы противостоять военным аппетитам галлов. Но последние не были заинтересованы в завоевании новых земель в северном направлении. Зато германцы только и мечтали, как бы обосноваться в Галлии и даже продвинуться дальше — до Италии; впрочем, они не обладали необходимыми для такого вторжения военными возможностями. Тем не менее галлы, особенно белги, выбрали эти территории, чтобы заниматься там грабежом и упражняться в воинском искусстве. Подобные почти ежегодные столкновения, как сообщает нам Цезарь, хотя и кровопролитные, рождали культурные связи, которые мало-помалу укреплялись супружескими узами. Эти связи между белгами и германцами были тем более сильными, поскольку первые являлись уроженцами (до III века) зарейнских областей, где и проживали германцы в эпоху Цезаря. В I веке до н.э. уже было сложно понять, кто среди народов, проживавших по берегам Рейна, являлся подлинными галлами. Вот почему некоторые античные авторы прибегали к выражению semigermanL

Эти различные примеры прекрасно иллюстрируют фундаментальную особенность галльской и в целом кельтской цивилизации, у которой территория является прежде всего жизненным пространством этнической группы. Значит, ее размер зависит лишь от демографических способностей и от устремлений людей, а не от инфраструктуры, которая ею здесь была создана. Вот почему территория с течением времени может увеличиваться или уменьшаться. Также она может быть передвинута, даже разделена при поглощении одного народа другим, более многочисленным. Она до такой степени является отражением живущих на ней людей, что начинает отображать даже различные их племенные группы. Народ, как правило, объединяет несколько больших племен; каждое из них располагает своей долей земель внутри общей территории. Эту долю Цезарь называет пагус (раgas), что традиционно переводится как «кантон». В широком смысле по причинам, которые будут названы ниже, слово обозначает также и племя, проживающее на этой земле.

У галлов, как и у германцев, фундаментальной этнической единицей на самом деле является племя — общность родов, имеющих одно происхождение, иногда очень древнее. Численность племени составляет от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч человек. Племя занимает пространство, соответствующее его численности, средняя площадь — около 100 000 гектаров, но могут быть и иные случаи. Территория имеет естественные границы, в частности, русла рек, горные или лесные массивы, которые, кажется, мало меняются со временем. Дело в том, что пагус обладал немалой автономией и перед лицом всех военных и миграционных опасностей проявлял большую прочность, чем территория народа, в которую он был включен. Именно пагус дал начало французскому слову «pays» (страна), которое означает множество небольших областей, во многом неповторимых, и они с галльской эпохи расцвечивают Францию древними и любопытными названиями — Медок, Ла-Суль, Кейра, Кондроз, Ле-Бюш... Происхождение их коренится в именах племен, которые проживали в каждой области (так, кондрусы дали Кондроз, сильванекты — Санлис). Территориальная целостность пагуса более важна, чем его принадлежность к стоящей над ним общей территории народа. Некоторые племена со своей землей выходили из подчинения племен, владевших ими, и присоединялись к соседним народам или же начинали самостоятельную жизнь. Римская администрация в эпоху Августа использовала этот племенной индивидуализм и расчленяла наиболее важные civitates (земли народов): так сильванекты, принадлежавшие к могущественному племени суэссионов, получили свою автономию.

Каждый civitasделился на 4—10 кантонов, это членение благодаря действенному политическому режиму не наносило вреда сплоченности народа, но, естественно, не содействовало общему обустройству страны, еще в меньшей степени — развитию необходимого централизма. Только древние народы средней численностью от 200 ООО до 600 000 предоставляли возможность для появления этнических и территориальных единиц — крепких и стабильных. Они есть в центральной части Франции, от Соммы до Гаронны и от океана до Роны и Соны. На северных, восточных и южных окраинах племена ревниво хранили свою независимость, и это мешало возникновению могущественных округов (civitates).

Галлы вне рамок своего племени все свои отношения — будь то политические, экономические, религиозные или военные, — завязывали на основе объединений. Civitas, описанный Цезарем, является всего лишь древним союзом, спайкой некоторых племен. Но civitates также формировали внутри них малые союзы, которые могли быть могущественными и сохранялись десятилетиями, но часто при этом оставались текучими и подверженными всевозможным рискам. Такая система общественных отношений плохо поддавалась централизации, подразумевавшей создание надплеменной структуры. Могла ли она также иметь настоящую столицу — административный и экономический центр? Тем более что у галлов не было никакого стремления к городской жизни. Их идеалом, как и у германцев, была жизнь на природе, в обширных сельских поселениях, посреди своих соплеменников, своих земель и стад. И все же понятие территориального центра не было им совершенно неизвестно. В кельтском мире одним из самых распространенных названий мест является mediolanum, что буквально означает «центральная равнина», то есть центральное место сосредоточения чего бы то ни было. Такое наименование часто давали какому-нибудь укрепленному месту (Милан в Цизальпинской области, например), но они редко находились в центре civitas, они скорее были одним из его pagi.

Сплоченность народа, состоящего из племен, проявлялась только на политическом, военном или религиозном уровнях и всякий раз на конфедеративной основе. Таким образом, требовались места, где представители племен и великих родов могли собираться, держать совет, выносить решения, подписывать обязательства и совершенно очевидно чтить общих богов. Археология вплоть до нынешнего времени едва ли склоняется к утверждению, что имелась некая общественная инфраструктура, часто достигавшая огромных размеров и оставившая лишь незначительные следы. Впрочем, сегодня уже больше знают о святилищах. Нужно понимать, что (то есть до конца III века до н.э.) они задумывались для различных целей. Люди, исполнявшие обряды, обычно были царями или полководцами, которые решали судьбы войн. То же самое место могло подходить для различных видов деятельности, близко связанных друг с другом, так как боги имели отношение к любому военному или политическому решению. Постройки, предназначенные для исполнения властных полномочий, включали в себя соответствующее святилище, вокруг которого были сооружены более громоздкие постройки, позволявшие проведение больших собраний и непременно приуроченных к ним пиршеств. Здесь собиралась только элита общества независимо от ее числа (члены благородных и богатых родов, все воины с титулами). Простонародье (клиенты, бедняки, рабы) сюда не приглашали. Вот почему эти общие учреждения не сопровождались появлением на своей периферии примитивных рынков и ремесленных точек — они возникли позже, когда плебс постепенно прибирал к рукам общественные дела.

Реконструированная галльская усадьба. Котд’Армор, Франция

Со II века до н.э., наоборот, к поселениям добавлялись территории и пристраивались сооруже-ния, предназначенные для общественного пользования, — вероятно, для народных собраний и отправления культа, позволенного простонародью. Данная тенденция усилилась в ту же эпоху благодаря набегам в Галлию народов, проживавших по эту сторону Рейна, и зарейнских народов, которых Цезарь назвал германцами. Опасность — особенно вторжения так называемых кимвров и тевтонов, — стала причиной необходимости большего воинского набора, формирования значительных армий и усиления мер по защите крестьянства и крестьянского хозяйства. Условия нестабильности, повторявшиеся в течение долгих периодов, содействовали возникновению важных укрепленных пунктов, называемых оппидумы (oppida). В них находились абсолютно все типы необходимых коллективных учреждений — даже те, которые предназначались для элиты.

Но никогда до римского завоевания галлы не пытались насаждать в стране своего проживания инфраструктуру, общую для нескольких племен или для союза, или органы, которые можно было бы квалифицировать как региональные. Великие пути сообщения были еще старые, проложенные для торговли с городами Средиземноморья. Физическая география накладывала свой отпечаток.

Каждый из народов на свой лад использовал ту часть путей, которая пролегала через его страну: пути контролировали главным образом по стратегическим и финансовым причинам (пользование сухопутными и речными путями было платным), но вовсе не пытались создать сеть коммуникаций, охватывающую всю область. Единственно, что могло разъединять многие народы, была религия. Цезарь, когда созывал ежегодное собрание друидов в стране карнутов, подчеркивал, что это собрание проходит в святилище, общем для всех народов Центральной Галлии — той Галлии, которую Цезарь называл Celtae. В самом этом святилище либо в каком-то другом месте проводились судебные разбирательства, целью которых было улаживание споров между народами.

Подчеркнуто сельский образ жизни галлов объясняет их значительное отставание в урбанизации; также он объясняет природу их жилищ, — разбросанных, иногда до крайности. Особенно у белгов. Две эти характерные черты галльского поселения отмечены несколькими другими факторами. С одной стороны, это режим наследуемой собственности и общественных отношений, почти целиком подчиненных практике клиентелы. Только знать или воины в древние времена пользовались еще и наследуемой собственностью. Эти владения — зачастую обширные, с наделами, распределенными среди многих племен и даже многих частных лиц, — вынуждали их обладателя ходатайствовать перед клиентами, более-менее высоко стоящими на социальной лестнице и распоряжавшимися более-менее большим количеством крестьян и рабов. С другой стороны, частые войны всегда поставляли новые земли, которые надо было занимать и защищать.

План укрепленного поселения. Кот д’Армор, Франция

Во второй половине II века до н.э. появляется новая форма жилища, которая в течение следующего столетия распространяется по всей кельтской Европе. Это оппидум — латинское название, даваемое обширным укрепленным местам, обладающим характеристиками, которые настолько же отличают их от небольших крепостей эпохи бронзы и первой эпохи железа, как и от укрепленных городов средиземноморского мира. Эти обширные укрепления площадью от 100 до 1500 га (последнее значение дано по Гейденграбену в Германии — самому обширному из подобных мест) располагались чаще всего в местах, естественным образом защищенных. Известны и исключения (оппидумы на равнине, в меандрах рек).

Если окружающая их крепостная стена представляется нам самым значительным элементом, так как зачастую это единственное, что от них осталось, то при детальном ее рассмотрении оказывается, что она имеет плохие оборонительные характеристики и обладает крайне относительной прочностью. Самый известный тип такого сооружения — тот, что описан Цезарем и которому он присвоил имя murus gallicus. Речь идет о сооружении, покрытом щебнем, основа которого была составлена из балочной решетки, поддерживаемой большими железными штырями. С внешней стороны — каменный откос, образующий стенку высотой 5—8 метров, к которому прикреплены весьма эстетичного вида балки. Эти крепостные стены, очень протяженные, было трудно оборонять. Их часто разрушали и восстанавливали.

Оппидумы никогда не играли стратегической роли при обороне территории или при охране торговых путей. Возможно, это объясняет тот факт, что на момент романизации мало подобных укрепленных мест было преобразовано в постоянные города. Урбанизация здесь была мало развита — вот почему по поводу оппидумов говорят как о протоурбанистических постройках. В них заметно наличие системы коллективной обороны (крепостная стена и укрепленные ворота), мест, которые могли служить для совершенно различных родов деятельности (для военного сосредоточения, для собраний, празднеств и торговли), мест отправления культа, открытых для широких народных масс. Здесь заметно функциональное деление пространства (жилые зоны, зоны для ремесленничества, складирования, загоны для скота). Но, несмотря на все это, общественная инфраструктура остается весьма примитивной: нет заранее разработанного плана, нет долговечных массивных сооружений, нет коллективного водоснабжения и канализации. Зато оппидум, бесспорно, пока сохраняет сельский характер, который заметен в обширных пространствах, никогда не застраивавшихся, служивших, по-видимому, загонами для скота. Возможно, здесь выращивались и растения первой необходимости. Такие большие пространства также годились для размещения крестьянского населения в случае военной угрозы. Весьма правильное топографическое расположение и окружающие их протяженные крепостные стены заставляют сделать предположение, что оппидумы были прибежищем для населения со всей округи (несколько десятков тысяч человек). Только такие места и могли обеспечить людям должную защиту.

Реконструкция ворот и стен Бибракты. Мон-Бёвре, Франция

Реконструкция оппидума. Экс-ан-Прованс, Франция

Общественную структуру, различные способы правления, формы власти у галлов сегодня можно понять, только обратившись к древним авторам — греческим и латинским. Так как у самих галлов письменности не было, мы не располагаем галльскими автохтонными научными трактатами, текстами по законодательству и даже не имеем рельефной иконографии, какая была в Месопотамии или у силутов. К счастью, древние историки и географы живо интересовались историей и особенно образом жизни галлов. Собственно, у них был особый, универсальный подход в изучении своих близких и дальних соседей. Например, Геродот, знакомя римского читателя с каким-либо туземным народом, давал краткий социологический и политический анализ его истории и быта. Жаль, что у недавних историков по галлам мы не находим никакого целостного исследования о том, на чем же основывалась их цивилизация. Д’Арбуа де Жюбенвиль, Камиль Жюлиан, Анри Юбер, хоть и были увлечены социологией кельтов, отказались составлять ее всеобъемлющую картину. Действительно, задача не из легких.

Первая трудность обнаруживается уже в самом творчестве древних авторов, которые имели недостаточный научный багаж, чтобы исследовать типы общественных отношений и правйла жизни в обществах, достаточно далеких от тех, что были им известны в их собственной стране. Эти межчеловеческие отношения были сложны и, поскольку они не были нигде прописаны, допускали многочисленные разночтения и потому могли быть прояснены не иначе как при посредничестве друидов. Греческие путешественники, знавшие галльский язык плохо или не знавшие его вовсе, пропускали множество нюансов, до крайности упрощали описание системы клиентелы, которая присутствовала на всех уровнях социальной лестницы галлов. Мало того, они еще и привносили путаницу в свои описания. Весь их концептуальный инструментарий был главным образом позаимствован из классификационных систем обществ и способов управления, разработанных Платоном, а затем Аристотелем. Кельтам, естественно, в этих системах места не находилось, так как «сите» в аристотелевском смысле («политическая община») появилось здесь лишь довольно поздно. Понятие «конституция» для галлов также не имело никакого смысла. Вот почему использование таких терминов, как монархия, аристократия, знать, под пером этих авторов кажется неверным, а часто вообще лишенным смысла.

Чтобы понять природу галльского общества, надо было обладать солидной подготовкой в области этнологии. За две тысячи лет до образования этой дисциплины такое, очевидно, было невозможно. Но гениальный ученый — Посидоний Апамейский — смог понаблюдать за галлами с большим любопытством и открытым умом, что позволило ему отметить нравы и поведение, которые другие путешественники обходили молчанием. Его труд, выдержки из которого приводят Цезарь, Диодор Сицилийский и Страбон, — это произведение этнографа. С древних времен оно было отправной точкой при любом исследовании галльского общества. Даже в наши дни следует стремиться найти его отрывки в их изначальной форме, что нелегко, поскольку труд Посидония почти целиком утрачен. От него остаются лишь воспроизведенные или вкратце изложенные фрагменты.

Древние сведения — пусть тоже отрывочные — в любом случае дают представления о совершенно разных политических ситуациях на всех территориях, занятых галлами. Причина этого коренится в неограниченной автономии народов, каждый из которых представлял собой прямо-таки настоящее государство. Есть несколько случаев политических объединений соседних народов (в их случае говорили о sympoliteia — политическом и учредительном союзе двух народов, которые в то же время сохраняют свою этническую автономию, например между ремами и суэссионами в начале I века до н.э.), но они редки и никогда не сохранялись достаточно долгое время. Такая автономия еще более усиливалась педантичным консерватизмом в отношении местного политического режима — и то, и другое тормозило влияние, которое могло проявляться в отношении соседних цивилизаций или даже соседних галльских народов, располагавших более совершенными учреждениями.

Тем не менее, начиная с III века до н.э., галльское общество преобразуется с удивительной быстротой — может быть, как раз потому, что оно слишком долго оставалось без движения. Эти общественные изменения, естественно, получают отклик на политическом уровне. Но тогда еще каждый народ преобразуется в своем собственном ритме, будучи не слишком затронут опытом соседей или даже своих союзников или конфедератов. На протяжении II и I веков возникают различные межплеменные противоречия и конфликты, примерно такие же и того же масштаба, с которыми Юлию Цезарю, по прибытии его в Галлию, приходится сталкиваться. Не желая того, он вынужден вмешиваться в сложные отношения многих народов. В некоторых сите, где отвергали царскую власть уже век или два, он будет возводить на престол кого-то из своих сторонников или, не колеблясь, улаживать конфликты между соперниками — часто братьями, выступая как верховный судья. Однако Цезарь всегда будет согласовывать свое решение с местным «сенатом».

Колоссальная трудность, с которой мы сталкиваемся при попытке понять галльское общество, заключается по большей части в том, что используемые античными авторами термины и понятия неточны. Древние прибегали к собственной классификационной системе терминов, все еще употребляемых в наши дни и кажущихся нам совершенно понятными при описании политических режимов (монархия, аристократия, демократия и т.д.) или общественных структур (классы, знать, плебс...). Но эти термины почти не применимы к галлам, так как они довольно поздно освоили настоящую политическую практику. Долгое время вся общественная жизнь их определялась межличностными отношениями. Нам хорошо известна одна из их общественных форм, клиентела, особенно воинская. Иерархичность проявлялась на всех уровнях и буквально пронизывала галльское общество, касалось ли это войны, политики, труда и экономики, землепользования или родственных отношений.

Если галлы и ничего не изобрели в области политики, зато они широко практиковали форму вассалитета, которая, как отмечал Марк Блок, предваряла или подготавливала феодализм.

С древнейших времен кельты делились на племена численностью от нескольких десятков тысяч до одной или нескольких сотен тысяч человек. Такой изначальный тип организации на протяжении краткой истории кельтов претерпел немалую эволюцию, но не исчез полностью — даже в Галлии в период, непосредственно предшествующий римскому завоеванию. Племя, значение которого зависит от количества людей, особенно воинов, идеально подходило этим кочевым или полукочевым народам, которым хотелось не только перемещаться, но также и оседать, где угодно, либо просто делать набеги в любых направлениях. Механизм власти у этих народов в период VI и V веков до н.э. должен был быть очень похож на тот, что был у германцев, как это описывает Тацит в начале нашей эры: исполнительная власть (в незначительных делах) находилась в руках царей или вождей, чьи полномочия были ограничены жрецами и особенно регулярно созывавшимся воинским собранием.

Значит, с первой эпохи железа существовало государство, которое нисходило до уровня племени и уже обладало основными чертами, о которых мы расскажем ниже. Определенно великие вторжения V и IV веков, вынуждали племена объединяться для того, чтобы получить достаточно мощные боевые соединения. Эти стихийные явления способствовали появлению civitates — народов, занимавших относительно стабильную территорию. На этих территориях племена имели частичную автономию, каждое имело свою фракцию, pagus, основываясь на которой они сохраняли ограниченную политическую власть своих собственных вождей, даже своего собственного царя, свое собственное собрание. От союза, созданного для военных предприятий и завоеваний, действительно не стоило отказываться даже в случае перехода народа-племени к оседлому образу жизни. Союз всегда сохранял актуальность, он необходим был, например, для того, чтобы отражать возможные внешние угрозы или позволял переселяться на новые территории. Отношения по принципу клиентелы, супружеские союзы между родами, принадлежащими к разным племенам, и особенно — деятельность друидов (облеченных в числе прочего дипломатическими функциями), действенно укрепляли структуру государства-племени.

Государство-племя обладало своими собственными структурами и факторами, имело полномочия, в прежние времена возложенные на отдельные племена. Военное командование являлось первой функцией, которая должна была стать общей у племен, составлявших civitas: эта функция, необходимая во время миграций, носила постоянный характер, так как полководец священнодействовал в мирное и военное время. Эта функция породит свой гражданский эквивалент — верховного судью, полномочия и обязанности которого уравновешивали грозные права военного вождя. Собрания, общественный совет и сенат-собрание старейшин также должны были распространяться до уровня civitas.

Кельты всегда были больше склонны развивать военную мощь, чем экономическую. У них общественные отношения (клиентела, воинское братство) и отношения родственные ценились выше, чем обладание предметами потребления или властными функциями. Галлы вследствие близости к великим средиземноморским цивилизациям были более чувствительны к материальному комфорту, нежели их предки-кельты. Но несмотря на это, они достаточно поздно приобщаются к торговле. Таким образом, у них нет понятия об экономике в смысле общего управления ценностями, принадлежащими государству и частным лицам. Зато галлы двух последних веков независимости теоретически разрабатывали экономику в греческом понимании, то есть управление материальными благами внутри семьи[20].

Однако притом что галлы игнорируют экономические реалии, они верны своему правилу: строят свою жизнь, чтобы обеспечивать себя и свою семью. Распределение благ отвечает вполне частным интересам господствующего класса, которым до I века до н.э. остается военная аристократия. «Они жили в неукрепленных деревнях и чуждались комфорта в какой бы то ни было форме; ночующие на подстилках, питающиеся лишь мясом, занимающиеся лишь войной и скотоводством, они вели первобытную жизнь и не знали никаких наук и никаких искусств. Их личное имущество состояло из домашних животных и из золота, поскольку это были единственные вещи, которые было легко взять с собой и переместить в любое желаемое место во время своих кочевий». Так говорит Полибий о цизальпинских галлах III века до н.э. И это также подходит ко всем галлам древности, а многие из галльских народов (особенно севера и запада) оставались такими еще во времена римского завоевания.

Воин создает себе свой микрокосм, согласуясь со своим образом жизни. Тот же образ жизни ведут и его семья, и его товарищи по оружию, и его клиенты и должники, среди которых числятся крестьяне и ремесленники. Ему нужно сельское поместье, достаточно большое, где он может упражняться, охотиться, где может пастись его скот и жить его домочадцы. То есть где возможно обеспечить себе пропитание и содержать в порядке землю и скотину. По большей части все эти богатства являются военными трофеями. Это земли, которые он завоевал или которые ему пожаловало государство за его службу. Это рабы и стада, которые он захватил. Это какие-то драгоценности, оружие — то, что обычно составляет военную добычу. Эти простые вещи не служат для воспроизводства чего-то другого. Их назначение — всего лишь позволить воину по крайней мере держаться на достигнутом уровне. То есть продолжать с успехом воевать, укреплять сеть своей клиентелы и свое воинское братство.

Данным целям и служат сельское хозяйство, ремесла и торговля в ее довольно архаичных формах. Чтобы вести войну, воин нуждается в животных (лошади и скот, используемые в военных кампаниях).

Торговец одеждой. Рельеф галлоримской стелы. II-IIIвв. н.э.

Скот также нужен для питания семьи и для больших пиров, скрепляющих отношения воина и его дружины. Ему нужно эффективное вооружение, а его крестьянам и ремесленникам, трудами которых он пользуется, — необходимые орудия труда. Наконец, нужны некоторые ценные вещи: золотые украшения, дорогая посуда, а также вино. Он получает все это добро от перекупщиков добычи.

Экономика, возникающая в конце первой эпохи железа, является одновременно и военной, и сельскохозяйственной, так как две этих сферы деятельности тесно связаны друг с другом. В противоположность политическим учреждениям, которые стремительно меняются на протяжении пяти последних столетий независимости, экономические основы остаются на удивление постоянными и впоследствии даже используются римскими колонизаторами. Для империи Галлия становится важнейшим поставщиком солдат, скота и зерна. Прочие сектора экономики остаются второстепенными. Если отдельные ремесленники и завоёвывают репутацию и иногда даже экспортируют свою продукцию, то добыча промышленного сырья имеет лишь местное значение, а галльские торговцы являются всего лишь посредниками на международном рынке, на который они не могут оказать никакого влияния.

У кельтов, как у многих народов, называемых варварскими, война являлась не только культурной традицией, но и отвечала экономическим потребностям. Сельское хозяйство и ремесленничество ни в коей мере не были достаточно производительными, чтобы создавать ощутимые излишки для обмена на импортную продукцию. Только народы, проживавшие вдоль важных торговых путей, или народы, на территории которых имелись месторождения, благодаря дорожным пошлинам или природной ренте могли получить недостающие товары. Остальные, то есть большинство, вынуждены были прибегать к войне — чтобы иметь необходимые блага непосредственно, либо обменивать на них свою военную добычу. Разумеется, войну порождала не погоня за благами, но легкое и быстрое получение благ существенно подогревало военный пыл.

Военные трофеи использовались по-разному, причем каждый из них характерен для какой-то определенной эпохи. В первую эпоху железа и в начале второй мы видим более-менее далекие военные походы, целью которых являлся грабеж, а для не столь далеких походов — захват земель. Любые вещи, имеющие хоть какую-то ценность, захватываются. Население берут в плен и продают в рабство. Уводят стада животных. Любая военная операция приносит существенные богатства, при относительно небольших затратах, — войска кормятся за счет завоеванного населения. Во время великих походов в Центральную Италию или в Македонию и Грецию требовались в полном смысле слова толковые тыловики, которых по численности было подчас больше, чем воинов. Так, армию Бренна в походе в Македонию сопровождала вторая армия купцов — рыночных торгашей на двух тысячах повозок. Эта армия скупала награбленное напрямую у воинов. Благодаря ей экспедиция приобрела вид передвижного рынка. Белги практиковали такие набеги вплоть до поздней эпохи (до прибытия Цезаря). Они весьма неглубоко вторгались в земли своих германских соседей.

С конца V века до н.э. по просьбам, поступающим от других народов (зачастую от тех, кто стал их жертвами), галлы начинают заниматься наемничеством. Их услуги оплачиваются напрямую, по заранее установленным расценкам, что мы видели на примере договора, заключенного между Персеем и галлами, обосновавшимися в Иллирии. Жалованье до II века платилось золотом, затем — золотом и серебром. Очень часто наемники имели право на часть добычи, но она шла главным образом на их текущие нужды или перепродавалась ими на месте. Широко распространенная у трансальпийских народов, называемых гезатами, практика наемничества давала им существенные богатства, что делало ненужным любой производительный труд.

Вероятно, начиная с III века, на первый план выдвинулся третий вид военной активности. Он происходил из наемничества, и им занимались в рамках клиентских отношений между народами. Он являл собой обмен услугами и благами. Так, белловаки регулярно предоставляют в распоряжение эдуев своих воинов, а также свои денежные средства, в обмен получая товары, которые они не могли производить сами, — например, вино. Им эдуи торговали в громадных количествах.

В Галлии сельское хозяйство представляется довольно парадоксальной вещью. Вероятно, оно использовало достижения более развитой и более богатой сельскохозяйственной области Средиземноморья. В течение пяти веков галлы свое сельское хозяйство успешно развивали — вопреки расхожему мнению, будто все инновации были введены в римский период. И все же в сознании самих галлов сельское хозяйство — потенциальный источник огромных богатств — никогда должным образом не оценивалось. Похоже, занятия земледелием военная элита даже презирала. Она оставляла эту сферу деятельности своим клиентам. Карикатурные описания Цицерона не вполне лишены правды: «Галлы считают постыдным обеспечивать себя зерном, работая в поле. Вооружившись, они идут собирать урожай с чужих полей». В любом случае можно быть уверенным, как говорится в уже цитировавшемся тексте Полибия, что галлы гораздо больше расположены к занятиям скотоводством, чем земледелием. Красота и тучность стад считались неоспоримым доказательством могущества. У них не наблюдалось чрезмерной страсти к обладанию земельной собственностью, но они ценили возможность жить в деревне посреди своих животных, полей и обширных пастбищ, которые годились и для охоты.

Надо сказать, что не все земли были изначально пригодны для возделывания и что в начале первой эпохи железа они делились на три разряда, неравных по площади. С неолита площадь лесов сокращалась, и леса сохранялись только в труднодоступных местах (горы, болота, скалистые возвышенности и т.д.). На всем протяжении эпохи железа существенная потребность в дереве для соответствующих работ, а также пасущиеся овцы и лошади способствовали интенсивной вырубке лесов. Все большую площадь занимали пастбища, возникавшие на месте прежних распашек. Не меньшую площадь занимали обрабатываемые земли. Однако увеличение населения в последние столетия галльской независимости требовало поиска новых пахотных земель. Чтобы пустить под распашку часть пастбищ, использовали три основные техники. Пытались изменить структуру и пластичность почвы внесением известковых удобрений. Почва обогащалась за счет органического компоста, навоза. Наконец, усовершенствовались орудия труда, воловьи упряжки, позволявшие распахивать тяжелые земли. Это касается, в частности, сохи — в упряжке с двумя волами и даже более. Такие усовершенствования стали возможны и благодаря благоприятным климатическим условиям — весьма близким к тем, в которых мы живем ныне.

Способ эксплуатации земель поднимает вопрос о земельной собственности. Этот вопрос бурно обсуждался историками и еще поныне остается предметом споров. Хотя можно резонно предположить, что, как и в Риме, существовало два типа собственности. Государственная собственность — например на недавно завоеванных территориях, и собственность частная — главным образом находившаяся в руках аристократических и воинских родов. Однако, в отличие от Рима, частники-галлы не обрабатывали свои наделы сами в силу своей немалой занятости военными и управленческими делами и в силу того, что наделы были слишком большие. Большую часть своих земель они предпочитали сдавать в аренду. Тем не менее они оставляли за собой собственный домен — нечто вроде виллы, где проживали вместе со своей семьей. Вилла, таким образом, находилась в окружении большего или меньшего количества ферм в зависимости от размера земельной собственности. Это маленькие хозяйства, которыми была усеяна местность и которые в северных областях являли единственную форму жилища вплоть до I века до н.э. У них в распоряжении находилось всего несколько гектаров пахотных земель и чуть больше для пастбищ. Крестьянское сословие было малочисленным, и женщины принимали активное участие в полевых работах. Это бросалось в глаза до такой степени, что греческие путешественники смогли записать, что в Галлии роли полов при распределении работ обратны тем, что существуют в других странах. Работающие на полях могут быть свободными крестьянами, которые предоставляют свои услуги внаем — таковы мужчины и женщины, которых Ермолай, массалийский землевладелец, нанимает для вспашки своих полей. Участие рабов в сельскохозяйственных работах было минимальным, так как эта работа весьма специфична и большое количество рабов имелось лишь в больших владениях (типа latifundium в Италии), располагающих надсмотрщиками.

Такая сельскохозяйственная единица (вилла хозяина плюс ферма) хорошо известна благодаря археологическим раскопкам. Всегда имеется огороженный участок от пятнадцати ар до одного или нескольких гектаров по площади. Огораживающие его ров и палисад выполняют несколько функций: они защищают инвентарь, рабочие площади и складские помещения от вторжения посторонних людей или животных, а также свидетельствуют о богатстве владения. Если речь идет о жилище хозяина, то оно может быть в той или иной мере укрепленным. В таком случае вход имеет вид монументального портика, декорированного скульптурными украшениями в виде бычьих голов и даже оружием и отрубленными человеческими головами. Сам участок чаще всего бывает поделен на несколько функциональных секторов: первый — двор, где находится основное жилище, второй — с пристройками и подсобными помещениями (стойла, риги, закрома), третий — рабочие площади. Довольно часто оставляется обширное пространство для ухода за животными. В самых новых хозяйствах (II и I веков до н.э.) часто прослеживается сложный геометрический план — основной участок располагается в центре сети более обширных участков, на которых возможно размещение стад. На виллах наиболее влиятельных особ присутствуют более роскошные постройки — жилища для военных компаньонов, конюшни для их лошадей, а также места для отправления культа и для собраний. Такое мы наблюдали на примере аристократических резиденций Поль и Монмартен.

Каждое из этих хозяйств, видимо, было расположено в центре соответствующего земельного надела. Площадь последнего изменялась в зависимости от числа работников, качества земель и общественного положения владельца (собственник, клиент в статусе вассала, свободный или наполовину свободный фермер). На севере Франции, где многие из таких ферм стали объектом раскопок, их площадь можно оценить равной от нескольких десятков до двух-трех сотен гектаров. Эта величина не такая уж и большая, так как пашня составляет только малую часть. Наибольшую площадь занимают пастбища — главным образом неогороженные, — среди которых находится несколько загонов для скота.

Изображение быка на галльской монете. IVв. н.э.

Ремесленничество занимает в Галлии важное место по разным причинам. Прежде всего, оно должно было покрывать дефицит импортных товаров. Кроме сельского хозяйства, это единственная сфера экономической активности, опиравшаяся на внутренние силы и ресурсы. Наконец, оно должно было отвечать немалым запросам части военной аристократии, потреблявшей огромное количество промышленных товаров. Галлы очень быстро достигли высокой степени мастерства в производстве железного инвентаря, в работах по дереву (плотничество, производство карет, бочарное производство), в выделке золотых и серебряных изделий, в том числе в искусстве эмали, лужения, серебрения, филиграни. Производимые таким способом вещи завоевывают особую репутацию за границей и в некоторых случаях являются предметом экспорта, правда, очень ограниченного. Тем не менее огромный спрос на промышленные товары и стремительно развивающиеся уникальные технологии не способствуют ни появлению класса ремесленников, ни возникновению, как то было в Греции, многочисленных и основательно оборудованных мастерских. Небольшие мастерские стали повсеместными лишь в I веке до н.э., и вовсе не факт, что работавшие там люди были свободными и имели право объединяться в цеха.

За исключением нескольких областей, в которых требовался тяжелый труд и умения, передававшиеся от поколения к поколению (особенно, работа с огнем, металлургия, ювелирное дело), производство промышленных изделий, видимо, не являлось отдельной сферой деятельности, поскольку рабочие не занимались исключительно этим и имели собственные орудия труда. Речь идет либо о какой-то второстепенной деятельности, часто сочетаемой с сельскохозяйственными работами (таков случай гончарного дела, плетения корзин, строительства), либо о небольшом производственном объединении, зависившем от другой, более обширной сферы — как правило, сельскохозяйственной, в которой практиковались различные виды ремесел. Таким образом, не совсем правильно говорить о галльских ремесленниках, хотя они и заслуживают того, чтобы о них наконец-то вспомнили.

Очевидно, самой развитой сферой ремесла было гончарное дело. Им занимались в большинстве селений. Надо полагать, что в каждом сельскохозяйственном предприятии имелся один или несколько человек, занимавшихся этим делом. Возможно, что это были женщины. Сосуды, изготавливавшиеся таким образом в местных условиях, лепили руками, а обрабатывали на гончарном круге. С III века в некоторых областях появляется настоящая, искусная керамика, представляющая смелые, небычные формы (вазы на подставке, с профилем по форме напоминающим букву «S»). Такие вазы являлись частью сервировки стола, но использовались также в погребениях. Часто их производили оригинальным способом, не слишком обжигая. Украшения были очень разнообразны. Их делали разными способами — окраска, тиснение, формовка, лощение, инкрустация. Часто один и тот же предмет украшался путем соединения разных способов. Что до тематики украшений, то здесь обнаруживается хронологичекая эволюция. В латенской культуре раннего периода это геометрические мотивы, в латенский средний период преобладают рисунки с закругленными очертаниями, в Латенский поздний период появляется тенденция к исчезновению декора и видны следы обтачивания (выемки, тесьмы). В верхнем слое встречаются роскошные вазы — подлинные произведения искусства, представляющие изысканный декор того же стиля, в котором выполнены украшения на оружии и ювелирных произведениях. Это либо великолепно очерченные рисунки, либо пластические украшения, вероятно сделанные методом лепки. Такая керамика являлась произведением ремесленников-мастеров, которые занимались исключительно данным видом работ.

Торговцы, проверяющие качество ткани. Рельеф галлоримской стелы. II-IIIвв. н.э.

Галлы пользуются преимущественно естественными ресурсами[23], даже если их мало и их трудно добыть. Только руды ищут под землей. Для строительства шахт используется лес, земля и камни с поверхности земли. Железная руда, по крайней мере метеоритного происхождения, есть во многих областях. Самые значительные и богатые месторождения находятся в Берри, в Армориканском массиве, Лотарингии и Пиренеях. Добыча велась в карьерах под открытым небом. Обогащение руды производилось на месте, поскольку она была плохого качества и ее требовалось большое количество.

Впрочем, самой ценной рудой у галлов является золотая руда. Ее добыча и производство создают им хорошую репутацию у греческих и римских соседей. «Страна, кишащая золотом», — говорил о Галлии Диодор Сицилийский. Оно содержится в речном песке или золотоносном иле, и для добычи его требуются лишь простейшие инструменты. Но наиболее богатые залежи — это рудные жилы, выходящие к поверхности по всему юго-западу Галлии. Их надо разрабатывать, внедряясь в скалу. Часто это были рудники под открытым небом, но очень скоро приходилось углубляться на тридцать метров под землю, то есть ниже уровня грунтовых вод. Тогда следовало возводить крепь и спускать воду через отлогие штольни. Кажется, что для вертикального водоотлива использовался даже архимедов винт. Эти опасные работы и техники рытья и крепи имели благоприятные последствия для военного дела — аквитанцы становятся специалистами по подкопам вражеских крепостей.

Серебро тоже добывалось, впрочем, в меньших количествах, на склонах центрального массива Альп и Пиренеев. Могло добываться и олово — у венетов и на берегах Атлантики, но сильную конкуренцию здесь составляла продукция с Британских островов и из Богемии, торговля с которыми была поставлена в Галлии основательно. Наконец, Цезарь сообщает о наличии многочисленных медных рудников у сотиатов на юге Бордо.

Галлы — не торговцы. У них нет этого духа. Они предпочитают обеспечивать себя естественными ресурсами или грабить то, что сами не могут произвести. При этом торговые сети основывались в Галлии с неолитической эпохи. Прежде всего, для транспортировки на юг промышленного сырья — такого, как олово и амбра. Эти великие пути были немногочисленны, но достаточно быстро стали свидетелями интенсивных перевозок, так как они связывали атлантические области, Британские острова, Северное море, Скандинавские страны с Италией и Грецией при посредничестве Массалии. Так, галлы пришли к мысли контролировать на своей территории обращение товаров, осуществляемое иностранцами, и практиковать торговлю в косвенной форме, взимая дорожные пошлины и пассивно участвуя в обмене. Первые галльские коммерсанты появляются, видимо, лишь в два последних столетия независимости.

В противоположность своим лигурийским соседям, населяющим южные склоны Альп, обитатели Галлии с давних времен отказались от грабежа путешественников и странствующих торговцев. У галлов была репутация ксенофилов и особенно эллинофилов. Ходила легенда, будто бы сам Геракл «отменил обычаи этих народов, противоречащие всем неписаным правилам, в частности, закон убивать иностранцев», и что в Альпах он «заменил все неровные дороги и труднопроходимые места этой страны одной дорогой, весьма сносной, чтобы по ней смогли пройти армии со своими вьючными животными и обозами». Эти подвиги, приписываемые греческому герою, указывают главным образом на то, что именно греческие и массалийские торговцы первыми ступили на эти дороги и что они их открыли примерно в то же время, когда произошли кельтские вторжения в Италию.

Основные направления товарооборота хорошо известны. От галльских побережий Средиземного моря отходят большие дороги, которые по мере углубления внутрь галльской территории разветвляются. Первая идет из Массалии. Она тянется по долинам Роны и Соны и достигает долины Сены. Ее ответвления позволяют проникнуть к центру Галлии и к Атлантическому океану. Затем достичь современной Бельгии и через Па-де-Кале — Британских островов. Вторая дорога идет от Нарбона, далее — по долинам рек Од и Гаронна и упирается в Атлантический океан и Гасконский залив. Очень быстро эти пути превратились в обустроенные и надежные дороги. Представители местных народов следили за участком дороги, проходившим по их территории, и часто сопровождали путешественников, беря плату за перевозку и взимая дорожные пошлины. Переправы через реки стали легкими благодаря постройке множества мостов, иногда впечатляюще длинных, или прокладке бродов. Следует предположить наличие промежуточных станций, где меняли верховых животных. На протяжении трех последних веков, предшествующих римскому завоеванию, дорожная сеть значительно уплотнилась, и можно констатировать, что Цезарь со своими войсками не встречал никаких трудностей в любой области Галлии. По скорости передвижения по дорогам можно судить об их качестве: 40—70 км в день для армии, тяжело груженной обозами.

Дороги строились и улучшались в интересах иностранных торговцев, но также и местных, главным образом галльских, перевозчиков. Повозки у галлов были весьма совершенными и появились раньше, чем у соседей — италийцев, к примеру, которые их копировали или производили с помощью галльских мастеров. Действительно, галлы располагали целым набором повозок, телег и колесниц, приспособленных либо к желаемой скорости, либо к весу перевозимой поклажи. Их различные типы под галльскими именами были переняты римлянами. Галльская военная повозка, essedum, породила более легкие для быстрой перевозки людей: reda — с двумя лошадьми и четырьмя колесами, cissium — лишь с двумя колесами. Колесниц тоже было много видов. Общий термин, сохраненный латынью и происходящий от французского «char» — carrus. Известен особый тип — petonritum — большая четырехколесная колесница. Такие средства передвижения — зачастую тяжелые, сложные в изготовлении и весьма хрупкие (колесо со спицами и обод — из дерева) — требуют относительно ровных, хорошо накатанных и не очень грязных дорог.

Некоторые торговые пути вели к морю. Там находилось несколько портов, вполне обустроенных и известных всем средиземноморским купцам. Со времен Сципиона Африканского, то есть с начала II века до н.э., наиболее известными галльскими портами были Нарбон (Нарбо-Марциус) и Corbilo (в окрестностях Нанта). Они считались двумя самыми богатыми городами Галлии. Севернее находился другой порт — важный по той причине, что он обеспечивал самое легкое и быстрое сообщение с Британскими островами. Галлы называли его Ition — это, в лексике Цезаря, Portus Itius (Итий), будущая Булонь.

Товары не отличались разнообразием. У своих соплеменников галлы покупают промышленное сырье, которого не хватало в их краях, главным образом руды, но также продукцию земледелия или скотоводства. Однако особенно славились импортные товары — в основном те, что поставлялись с берегов Средиземного моря. Это крупные лошади, металлическая посуда, в меньшей степени — украшения, но главным образом — вино. Галлы к нему испытывали особое пристрастие. Разумеется, это был товар для богатых, для которых пить вино и делить его со своим окружением — что-то вроде знака отличия. Сотни тысяч, даже миллионы амфор — ради них между 150 и 50 годами до н.э. купцы пересекают Лигурийское море, а затем поднимаются по Роне и Соне. Галлы приобретают даже прославленные марки вин. С Британских островов импортируются олово, некоторые породы собак. Что галлы предлагают взамен, античными авторами описано смутно. В более давние времена это были в основном рабы — самая ликвидная часть военной добычи. Однако начиная с III века до н.э. масса продаваемых рабов значительно сокращается, а многие народы Кельтии или юго-востока Галлии становятся гораздо менее воинственными, чтобы рассчитывать на такой источник дохода. В то время они экспортируют в Италию часть своей скотоводческой продукции, в частности свинину, шпик из которой был уже известен во времена Катона Критика. Но они также продают свои услуги, свой военный талант, свою техническую квалификацию в кузнечном и ювелирном деле. В конце концов на смену иностранным торговцам быстро приходят галлы, либо они делают все, как те, и служат посредниками между югом и белгами, мало склонными к торговле, и германцами, зачастую вообще чуждыми этому занятию.

Корабль, перевозящий вино. Рельеф из Кабръер д’Эгю. II в. н.э.

Положение торговцев в обществе — из-за отсутствия корпоративной традиции и по причине презрения населения к данному виду занятий, — вплоть до завоевания остается плохо определенным. И потому античные авторы не говорят об этом вообще. Зачастую совершенно невозможно отличить римских торговцев, которые открывают в некоторых галльских городах (например, в Аварике) нечто вроде филиалов, от их местных коллег. Вероятно, последние, как и работающее население в целом, делятся на две категории. Свободные идут вслед за армией в качестве маркитантов или скупщиков добычи, но большая часть является разносчиками. Несвободные (клиенты и рабы) тащат поклажу, иногда ведут торговлю от имени своего хозяина, который предоставляет им денежные средства для покупки товаров. Мало-помалу земельные собственники, выбрасывающие на рынок часть своей продукции, становятся настоящими судовладельцами, могущими построить собственный морской или речной флот. Как раз одним из таких типов нуворишей является Думнорикс, который во многом похож на римских откупщиков.

Ни Посидоний, ни позже Цезарь не составили себе труда описать систему мер, принятую у галлов, несмотря на то, что обе работы адресовались в первую очередь римлянам и грекам, готовящимся совершить путешествие в Галлию и даже поработать там. Можно усмотреть две причины такого странного молчания. Первая состоит в том, что в данной области, как и во всех областях, касающихся политики и учреждений, каждому народу свойственна самобытность. Есть системы, которые народу подходят, и их подчас настолько много, что никакое их объединение невозможно. Вторая — это существование, наряду с местными системами мер или над ними, системы, напрямую основанной на греческих и римских моделях, которая развивалась по крайней мере с III века до н.э. и начала применяться с конца II века, как можно видеть на самих монетах. Массалийские и римские торговцы знали, что в Галлии их меры веса и их монеты должны приниматься. Значит, не было необходимости описывать их местные разновидности. Также не было необходимости первым римским наместникам в Галлии навязывать свои правила в этой области. Хорошо известно, что реформы Агриппы и Августа не затрагивают эту область.

Именно по этим двум причинам единственными системами мер, приписываемыми галлам и которые дошли до нас, являются меры длины и площади. Leuca, или leuga, породившая французское «Неие» (лье), является, вероятно, наибольшей единицей длины, между 2200 и 2400 м, в зависимости от региона. Меньшие меры длины, как в большинстве других цивилизаций, соотносятся с частями человеческого тела — в числе прочих локоть, фут (стопа), дюйм (большой палец). Так, в кельтском оппидуме Манчинг в Германии нашли градуированный шток, определяющий фут как 30,9 см, что, кажется, служило исходной мерой при строительстве, ведшемся в этом месте. Латинскими авторами были упомянуты две меры площади. Cantedum (латинизированная, испорченная форма галльского cantedori) является единицей площади, равной примерно 20 ар — квадрат со сторонами примерно 44 м, или сто локтей. Arepennis нам знаком уже ближе, так как от него происходит французское «арпан». Это квадрат площадью 12,5 ар.

Галльские монеты нам известны, конечно, гораздо лучше, поскольку при раскопках их находили сотнями тысяч. Такой способ оплаты галлы стали практиковать весьма поздно, так как большая часть сделок происходила на меновой основе. Только во время своих первых великих военных экспедиций, в IV в. до н.э., они открыли греческие монеты. Они больше интересовались их металлом и образами, отчеканенными на них, а не тем, что они являются средством обмена. Но пассивным образом они пользуются этими монетами, беря ими жалованье за свои услуги наемников. Тогда такие монеты становятся для них скорее престижной вещью. Они большее значение придают содержащемуся в них золоту, чем тому, что они являются универсальным средством платежа.

Мысль самим организовать свою чеканку монет первым пришла в голову транспаданским галлам. Это было в конце IV века, и на то их вдохновила массалийская серебряная драхма. В Трансальпийской Галлии галльские монеты впервые чеканятся в начале III века. Они представляют собой довольно верное подражание статеру Филиппа II Македонского. На лицевой их стороне изображена голова Аполлона, а на обратной — колесница, влекомая двумя лошадьми. В последующих сериях мы видим, что модель все более искажается и переистолковывается — греческая надпись «PHILIPPOU» замещена какими-то каббалистическими знаками; одна из двух лошадей исчезла, жезл возничего превратился то ли в меч, то ли в ветвь. Первые галльские статеры сохраняют вес (около 8 граммов) и пробу своих прообразов. То же относится и к полустатерам и четвертьстатерам. Однако очень быстро вес и качество металла изменяются (некоторые монеты представляют собой куски из бронзы, покрытой золотом), и трудно представить, что такие обломки могли играть роль общей меры обмена между разными галльскими народами. Если это так, то приходилось использовать весы, чтобы взвешивать монеты, что совершенно неудобно. Такие малоразмерные весы постоянно попадаются археологам при раскопках жилых мест. Что касается сделок с иностранными торговцами, то они однозначно совершаются не с помощью галльских монет: количество их видов непрестанно увеличивается, и довольно плохое качество сплава не ускользает ни от чьего внимания.

В середине II века, можно сказать совершенно определенно, благодаря торговле со Средиземноморьем, три народа центра и востока Галлии — эдуи, секваны и лингоны — прекращают чеканку золотых монет и, вероятно, подстраиваются под серебряный динарий, имевший хождение в Риме. Чеканка серебряной монеты, на что вдохновил римский динарий или массалийская драхма (по весу в два раза тяжелее динария), распространяется по всему юго-востоку Галлии. В других областях развивается иной тип чеканки с использованием нового сплава бронзы и олова — потина. Но монеты из золота, серебра и бронзы пока продолжают чеканить. Сейчас нам сложно представить систему соответствий монет разных достоинств, из таких разных металлов. Уже тогда было трудно предположить, что они легко конвертируемы. Влияние римских и массалийских монет распространяется не только на природу металла и достоинство монеты, но также на образ и надпись, отчеканенные на ней. Изображения животных или абстрактные мотивы все больше уступают место образам политических мужей — Думнорикса, Верцингеторикса, Коммия и т.д.

Увеличение типов монет объясняется разбросом их производства, при котором не используются большие мастерские, напрямую контролируемые государством. Чеканка носит местный характер и, вероятно, находится в руках богачей, имеющих на нее откуп. Может быть, это как раз те влиятельные особы, которых именуют словом arcantodan — от arcantodanos («серебряных дел мастер»), которое фигурирует на некоторых монетных надписях. В любом случае можно предположить, что они тесно связаны с торговлей и что они наряду с тем, что берут на себя свои коммерческие обязательства, дают кредит наличными, которые, по их мнению, не внушают ообого доверия. По-видимому, у некоторых народов есть постоянная государственная казна. Определенно именно это и есть случай вольковтектосагов, чьи знаменитые залежи из золотых и серебряных слитков следует понимать именно как казну — очищенные слитки, из серебра в основном, в будущем должны были превратиться в монеты.

У галла двойная концепция мира. С одной стороны, он воспринимает реальность непосредственно — это то, что его окружает, ландшафт, в котором он живет, более далекие территории, куда заводили его военные приключения. С другой стороны, он перманентно погружен во вселенную — едва ли большую по размерам, но для него равную космосу. Два этих мира не противостоят друг другу: первый естественным образом включен во второй, для которого он выступает как центр.

Тем же самым образом в галльском менталитете время и пространство четко не разделены. Вселенная развивается как во временном, так и в пространственном измерении. У вселенной есть начало и есть конец, который для галла кажется неотвратимым. Во вселенной человек занимает пространственно-временное положение: он вышел из нижнего мира, он временно пребывает в срединном мире и желает достичь небесной обители богов и героев. Впрочем, он, как большинство человеческих существ в момент смерти, может оказаться обреченным вновь возвратиться в подземную обитель, из которой выйдут будущие поколения.

Такая концепция пространства и времени является двойственной — именно так воспринимают ее галлы. Хотя большинство людей имеют об этом лишь смутное представление — они приходят на землю, чтобы подпитывать своей жизнью мифологию и отмечать религиозные празднества. Но есть небольшая группа мудрецов, которые располагают подлинно научным знанием касательно самых различных областей. Качество этих знаний и те плоды, которые данное знание приносит, отнюдь не побуждают их завидовать своим греческим и месопотамским современникам. Мудрецы добросовестно пестуют чистосердечные поверья простонародья, а простонародье переводит знания мудрецов в Чувственно-религиозные формы. Ограниченное использование письменности и ее табуирование помешали тому, чтобы до нас дошли и этиологические мифы, и научные теории. Такой катастрофы избежали только некоторые фрагменты космогонии и научных доктрин.

В целом у галла отсутствует пространственная концепция, то есть топография или география мира, в котором он живет. Он проживает в отдельно взятом месте, как в тисках, между двумя вселенными — глубинами земли и небесами. Для обозначения каждого из этих трех регионов существует свой термин: Albios означает «верхний мир», это небо и белый цвет; Bitu, слово, употребляемое лишь в форме аффикса, это «земной мир», мир живых; Dubnos, или dumnos, это название «нижнего мира». Значит, скорее всего вертикальная космология располагает три этих мира на одной оси, в середине которой должны были бы находиться люди. Таким образом, галл не мог отделить землю, на которой он живет, от подземного мира, который его поддерживает, и от неба, которое для него — нечто вроде крыши.

Такое космическое восприятие пространства хорошо проиллюстрировано названием, которое ему присваивается, и концепцией святилища. Последнее именуется nemeton, «священный лес» — слово, происходящее от nemos- («небо» или, точнее, «небосвод»). Святилище в чем-то должно было быть проекцией на землю квадрата небосвода — туда, где подземный мир, населенный божествами, проявляется в виде деревьев, соединяющих три этих яруса — мир мертвых, а также инфернальных божеств, мир живых и мир героев и уранических богов. Такое место, где почитают богов, нуждалось в мощном двойном ограждении, отделяющем профанное от сакрального на каждом из трех уровней, на земле и под землей. Поэтому сооружался ров и высокая земляная насыпь. Все земельные собственники использовали такие сооружения — участки земли, огороженные рвами и палисадами.

В галльском представлении о мире и вселенной фундаментальную роль играет понятие центра. Очевидно, это наследство от начальной стадии развития человеческой мысли, сравнимой с ранним детством, когда индивид не сомневается, что именно он является центром вселенной. У галлов такое поверье распространилось прежде всего на народ. Потом оно приобрело географический аспект, и центром мира для галлов стала их территория. Наконец, посреди этих территорий была выбрана центральная точка, определенно на основе математических и астрономических расчетов. И действительно, на территории карнутов, «областью, которая считается центром Галлии» (Цезарь), было священное место, где ежегодно проводились собрания друидов, прибывавших из всех остальных civitates. На ум, естественно, приходит Дельфийский omphalos.

Ритуальный предмет из святилища галлов у истоков Сены ( Сен-Жермен-сюр-Сен ). Iв. до н.э.

В более широком масштабе в обитаемом мире такое восприятие выражалось в этноцентризме, весьма схожим с тем, что был у греков времен Геродота. С той лишь разницей, что в данном случае центр тяжести был смещен к западу. Галлы занимали место гипербореев — полуреальных, полумифических жителей, которые, как считали греки, жили на западных пределах ойкумены задолго до того, как кельты были признаны этнической группой. Вокруг них группировались все известные им этносы: к северо-западу жители Британских островов, к северу скифы, на восток германцы, на юго-восток греки, на юг римляне, на юго-запад иберы. Но особенностью всех этих народов, с которыми галлы часто находились в конфликте, являлось то, что они рассматривались галлами как дружественные или «сочувствующие». Таково мнение первых греческих путешественников, но оно лишь воспроизводит умонастроение самих галлов и те отношения родства, которые они декларировали по отношению ко всем этим иностранцам.

Скифы были так близки к кельтам по своим нравам, что часто говорили о кельтоскифах. Германцы, как указывает их имя, являлись кузенами галлов. Греки были настолько в хороших отношениях с галлами, что последних они называют «эллинофилами». Некоторые из галлов (эдуи, к примеру) римлянами признавались «братьями по крови». Наконец, иберы настолько тесно были связаны с галлами узами родства, что пограничные народы называли себя «кельтиберами». Равно как о народах юго-востока говорят как о «кельтолигурах». Такие имена свидетельствуют о двух непоколебимых верованиях. Первое — это то, что кельты живут в центре обитаемого мира, и это является правдой даже и для Галлии, в которой Кельтия рассматривается как центральная область, откуда исходили все миграционные потоки. Второе — живущие по соседству человеческие сообщества в лучшем случае считаются друзьями, в худшем — конкурентами, но никогда не врагами в полном смысле слова, не «варварами», как греки называют тех, кто кажется им совершенно чужеродными.

Наконец, в еще большем масштабе, который только можно себе представить — масштабе вселенной, — кельты вновь занимают центральное положение. Может быть, они считали себя атлантами, долженствующими держать небо на плечах? Небо в свою очередь рассматривалось как огромный купол, обрушения которого на свои головы они очень боялись. Речь вовсе не идет о каком-то клише, о шуточном сюжете из народной песни или о лозунге, но о совершенно полноценном суеверии. Оно дошло до нас от лица, заслуживающего полного доверия — от Птолемея, сына Лагоса, написавшего историю Александра Великого, одним из полковдцев которого он был. В 335 году до н.э. Александр принял посольство кельтов, которые обосновались на берегах Адриатики. «Царь [Александр], принявший кельтов со всей сердечностью, вкусив вина, спросил их, чего они боятся больше всего. Он был уверен, что они назовут его. Но кельты отвечали, что они не боятся никого, но им страшно только, что небо упадет на их головы». Однако, будучи дипломатами, они добавили, что «выше всего они ценят дружбу такого человека, как он».

Понятие времени представляется еще более сакральным. Оно присутствует в каждом человеке, который в своих общественных связях и в своих верованиях всегда смотрится в некой исторической перспективе. Он потомок своего рода, его повседневные деяния управляются внешними силами, которые одни контролируют часы, дни, годы и века. Наконец, за то время жизни, что ему отпущено, он должен накопить некий набор добродетелей (и воинских, и моральных), что позволит ему выйти из цикла перерождений. Такое восприятие времени является довольно парадоксальным — ведь галл лишен всякой власти над этим временем, даже над своим собственным.

Познание времени, подразумевающее астрономические наблюдения, расчеты и, следовательно, надобность записывать и архивировать, целиком находились в руках ученых — друидов, набор в ряды которых осуществлялся посредством кооптации. Если бы подобные размышления представляли собой лишь добровольную, неоплачиваемую научную работу, то принадлежность к этой касте могла бы быть всего лишь почетной привилегией. Только друиды знали, какие дни счастливые, а какие — злосчастные. Они определяли дни, в которые можно было отправляться на войну, приступать к выборам, скреплять договор, совершать жертвоприношение и казнить приговоренных к смерти. Только они могли в общих чертах назвать благоприятный момент для принятия решения, затрагивающего сообщество в целом. Так как вся Галлия, как мы увидим далее, представляла собой религиозное сообщество, то контроль за временем был главным инструментом власти друидов, подчинявших своему ритму не только религиозные празднества, но также исполнение правосудия и главным образом повседневную жизнь каждого человека. Они определяли, когда он должен работать, отдыхать, заниматься тем или другим видом работы (сельское хозяйство или ремесло) или отправляться на войну.

Те же мудрецы продвигались в познании длительных временных периодов — как прошлого, так и будущего. То, что мы так мало знаем о методах, которыми друиды познавали историю, и еще меньше — содержание этой самой истории (поскольку писания такого типа не дошли до нас), вовсе не означает, что разработка официальной истории не была одной из основных их прерогатив. Они прекрасно знали историю каждого народа, его географическое и этническое происхождение, его перемещения, его значимые военные свершения и заключенные им союзы. Возможно, эта история проходила через великие роды и через их уважаемых представителей. Такая память, охватывавшая два и даже три предшествующих столетия (если в данном вопросе довериться сведениям этнического и исторического порядка, сообщенных Цезарю самими галлами), могла поддерживаться лишь с помощью обширных хроник, аккуратно составляемых каждый день и основывавшихся на достоверном календаре. Надо полагать, друиды вели официальные анналы, весьма похожие на те, что были в Риме. Такое историческое знание, источником которого являлось постоянное наблюдение за поведением людей и за ходом светил, было сокровенным. Но оно давалось непосвященным в форме менее научной и лучше запоминаемой — в виде эпопей, легенд, мифов. Так, у великих родов были родословные, которые заучивались и которые распевались их представителями из воинского сословия в лицо врагу перед битвой.

Изучение будущего — было делом тоже очень основательным и существовавшим с древнейших времен. Разные способы гадания позволяли направлять поведение людей в соответствии с предвидениями ближайшего будущего. Но друиды интересовались и вовсе запредельным — они пытались предсказывать будущее вселенной, черпая свое вдохновение из размышлений над ее элементами — водой, воздухом, огнем и землей. Согласно их воззрениям, однажды вселенную заполонят вода и огонь, и это будет ее концом.

Галлы, сообщает Цезарь, не желавший вникать в сложности их календаря, «измеряют длительность не только по числу дней, но и по числу ночей». Было бы проще сказать, что их календарь был лунным, он встречается у многих древних цивилизаций. К счастью, Плиний Старший более красноречив. Он явно воспроизводит какой-то отрывок из Посидония Апамейского и вот что сообщает: «И месяц, и год, и век, длящийся тридцать лет, начинается у них с шестого дня новой луны. Этот день выбирается по той причине, что луна уже вошла в полную силу, но еще не достигла четверти. На их языке она именуется “всеисцеляющей”».

Эти сведения косвенно подтверждаются и дополняются открытием при раскопках двух галльских календарей. Они сделаны в форме надписей, нанесенных на бронзовые пластины в галлоримскую эпоху. Наиболее полный календарь найден в Колиньи (Эн), второй — фрагментарный — в Вильяр-д’Эриа (Жюра). Хотя и принадлежащие поздней эпохе, эти пластины воспроизводят древний календарь, помещенный в храме. Отверстия, расположенные напротив дней каждого месяца, позволяли вставлять колышек, каждые сутки перемещаемый. Составленный на галльском языке с римскими литерами, «Календарь из Колиньи» стал предметом многих научных исследований, которые, хотя и не полностью открыли тайну всех слов и определений, позволили понять принцип его действия.

Календарь из Колиньи

«Весь народ галлов без исключения неумеренно предается всяким религиозным церемониям». Эта краткая формулировка открывает главу книги Цезаря, посвященную галльской религии. Если даже предположить, что она достоверно отражает реальность, то тем не менее и она содержит существенные проблемы, которыми следует озаботиться, когда речь идет о набожности галлов и об их верованиях. Что за этническая сущность скрывается за этим «народом» галлов? Что понимать под «религиозными церемониями»? Наконец, к какой эпохе следует отнести данную констатацию?

Здесь мы находимся в невыгодном положении из-за полного отсутствия местных письменных документов по данной сфере галльской цивилизации. Ни мифа, в котором проявилась бы фигура какого-нибудь божества, ни сакрального уложения, даже ни одной посвятительной надписи! К отсутствию письменных источников прибавляется отсутствие изображений. Галлы вплоть до достаточно позднего времени не изображали своих богов в человеческом облике. И желание увидеть их в каких-то фигурах животных на монетах или на барельефах галлоримской эпохи напрасно.

При всем при том — и это один из парадоксов противоречивого образа, который у нас сложился об этой цивилизации. Религия нам неплохо известна, потому что как раз Цезарь посвящает ей больше всего страниц и сюда также добавляются известные страницы из Плиния Старшего, Лукана и многочисленные, более краткие, отрывки из трудов других историков по галлам. Однако эти ценные сведения не способствовали формированию у широкой публики ясного и аргументированного мнения. Все как раз наоборот. Нескольких вырванных из контекста красочных описаний различных ритуалов хватило для создания новых мифов (то, что античные историки называют topos). Это мифы о непрерывных человеческих жертвоприношениях, о религии, еще не вышедшей из своей натурфилософской стадии и по этой причине исповедовавшейся в лесных чащобах, на берегах рек или где-нибудь на скалистой вершине. Такие выдумки очень живучи. И на сегодня основная трудность состоит в том, как с ними порвать, чтобы подойти к исследованию религиозного мира галлов без предубеждения.

Для этого нужно вернуться к истокам — во всей их целостности и со всеми трудностями, которые непременно будут сопровождать этот процесс. С основными мы уже сталкивались: они, с одной стороны, связаны с оценкой подлинности сведений, сообщаемых древними авторами и как следствие проверкой датировки; а с другой стороны — с выявлением подлинности исторических лиц. Решение этих вопросов поможет нам судить о применении полученных сведений. Можно ли соотнести их со всеми галльскими народами, и к какому периоду их истории они относятся? Теперь мы знаем, что своим этнографическим описанием галлов Цезарь в огромной степени обязан древнему (примерно 100 года до н.э.) писателю Посидонию Апамейскому. Видимо, и данные по религии он брал у него. Во время своих кампаний Цезарь не мог видеть исполнения обрядов и не встречался со жрецами. Археологические факты позволяют утверждать, что и сам Посидоний не посещал описываемые им культовые места и не присутствовал при обрядах. Описания оружия и воинских занятий, а также факты, относящиеся к религии, на самом деле исходят от какого-то одного или нескольких более древних этнографов. Они свидетельствуют о предметах, традициях и событиях примерно III века до н.э. и происходивших в центре или на севере Галлии.

Теперь к письменным источникам примыкают данные археологии. Хотя напрямую они касаются только культа и мест, где его отправляли, и ритуальных предметов, которые для него требовались, но вклад этих открытий в галльскую религию более объемный. Они подтверждают письменные сведения и позволяют распределить их во времени. Но самое главное — они позволяют сопоставить эти культы и их обряды с теми, которые были в Греции и Риме. В некотором роде археологические открытия стирают налет экзотики, которым древние авторы чрезмерно приукрасили галльскую религию.

Материальные следы культовых практик (приношения, жертвенные останки, остатки инвентаря и т.д.), поскольку благодаря прогрессу археологии они поддаются точной датировке, позволяют создать хронологию религиозных верований. Таким образом, вырисовывается общая история галльской религии. Можно достаточно четко выделить в ней три эпохи. Самая древняя — что-то вроде предыстории, темная эпоха, в которой сосуществуют две формы религиозности. Это магически-религиозные народные практики, которые встречаются во всех традиционных сельских местностях (боготворение природных сил, культ плодородия и т.д.), и форма организованного культа под началом политических вождей (князья, царьки, вожди сообществ), который превозносит добродетели династий. Второй период можно разместить между V и началом II века до н.э. Он отмечен развитием, а затем и господством друидизма, который унифицирует культы, морализирует их и придает им публичное выражение. Последняя эпоха начинается со II века и продолжается до первых десятилетий романизации с большим или меньшим запаздыванием в зависимости от географического положения разных народов. С одной стороны, она является свидетельницей упадка друидизма, с другой — влияния римской религии и ее пантеона. Тогда предпринимаются первые попытки внедрения антропоморфного представления богов, — открываются мест культа для широких слоев населения. За несколько десятилетий до римского завоевания галльские округа уже готовятся принять римских богов.

Вопреки комментариям Цезаря к текстам Посидония друиды не были единственными священнослужителями. Диодор Сицилийский, Страбон и Аммиан Марцеллин, также являющиеся компиляторами Посидония, упоминают и о других служителях культа. То, что известно об этой части жреческого сословия, выглядит более сложным явлением, чем предстает нам под пером Цезаря. Речь можно вести о расслоении сословия, что является отражением истории галльской религии.

Главным виновником того, что на друидов обращается такое внимание, является Цезарь. Волюнтаристски упрощая картину жреческого сословия, он приписывает им прерогативы, причитавшиеся другим, и делает из них великих жрецов — всемогущих и всеведающих. Три других автора дают несколько иную версию. Вкратце ее можно озвучить словами Страбона: «У всех галльских народов исключительным уважением пользуются три категории людей: барды, ваты и друиды». Три этих автора настаивают именно на таком порядке перечисления. Таким он должен был быть и у Посидония. Они не только ставят две других категории перед друидами, но и указывают на присущие им функции. Вслед за Цезарем большинство современных историков о бардах и vates забыли. В лучшем случае бардов считали кем-то вроде трубадуров, а ватов — вульгарными колдунами и прорицателями. Наши древние историки оставили совершенно другие свидетельства.

Друид. Гравюра Эйлетта Саммса. 1676 г.

Так, барды наравне с друидами вызвали пристальный интерес поэтов-романтиков — они почитали их своими далекими предшественниками. На самом деле барды являются подлинными певцами-пророками. Всегда лаконичный Страбон указывает, что это «панегиристы и поэты». Аммиан Марцеллин упоминает только одну из функций бардов: «[Они] под нежные звуки лиры воспевают наиболее известные деяния прославленных людей, слагая про них героические стихи». Диодор более точен:«У них есть лирические поэты, которых они называют “бардами”. Последние играют на инструментах, схожих с лирами. Кого-то они славословят, кого-то высмеивают». Из этих сообщений можно заключить, что почти единственной задачей бардов было упоминание в песнях выдающихся личностей, чтобы воздать им либо панегирик, либо сатиру. Слово бардов священно. Именно через их восприятие поступки людей остаются в коллективной памяти. Именно их слово придает этим поступкам положительный или отрицательный смысл, которому внимают не только ныне живущие, но и сами боги. Лукан привел пример их всемогущества: «Своими славословиями вы [барды] выбираете из погибших на войне доблестные души, чтобы препроводить их в обитель бессмертных». В действительности место бардов в обществе сравнимо с тем, что занимают друиды. Жорж Дюмезиль пишет об этом следующим образом: «Основатели школ, хранители и настоятели эпической традиции, ...судьи достоинств и пороков живых и мертвых, которые они запечатлевают в своих песнях, искусные маги, могущие расточать благословения и проклятия — рядом с друидами они формируют корпорацию не менее уважаемую и зачастую конкурирующую». Барды, превозносящие воинскую добродетель и воспевающие героические ценности, с очень давних пор укоренились в кельтском обществе, если не появились на свет одновременно с ним, так как были его необходимой составляющей. Они должны были быть прежде всего теми, кого Марсель Детьенн называет «служащими верховной власти» — посредники между жрецами и народом, единственные, могущие легитимизировать чью-либо власть.

Vate — «итало-кельтское» слово, общее в латинском и галльском — означает прорицатель, происхождение которых столь же древнее, как и бардов. Их функции, видимо, весьма созвучны тем, которые Цезарь приписывает друидам, и можно предположить, что между теми и другими существовал конфликт. Страбон указывает, что «vates проводят религиозные церемонии и занимаются науками о природе». Как всегда, более словоохотлив Диодор, который сообщает более точные факты: «[Галлы] также прибегают к услугам прорицателей [vates\, которые у них в большом почете. Последние предсказывают будущее по наблюдениям за птицами и принося освященные жертвы; вся чернь безоговорочно подчиняется своим оракулам». Такое свидетельство говорит о том, что vates являются одновременно и кудесниками, и теми, кто совершает жертвоприношения. Даже кажется, что их практика жертвоприношений как раз и нужна для прорицания. Чуть ниже мы увидим, насколько удивительные формы могут принимать такие пророчества. Например, исследование внутренностей животных и людей, и внимание, уделяемое природным и небесным явлениям. Страбон и Аммиан Марцеллин пишут, что vates сведущи в науках о природе. Но у них при этом определенно есть склонность к божественному вдохновению, к пророчествам, что не удастся пресечь друидам и что вновь даст о себе знать в первые десятилетия после римского завоевания. По всей вероятности, vates являются потомками первых, лучше сказать, первородных жрецов, которые священнодействовали при царях, когда последние, уже в очень раннюю эпоху, утратили свои прерогативы служителей культа.

Благодаря Цезарю мы располагаем по друидам сведениями более обстоятельными, но иногда их следует проверять, не относятся ли они скорее к бардам и vates. Если верить завоевателю Галлий, то в обязанности друидов должны были бы входить не только совершение обрядов, но и все сферы интеллектуальной деятельности. Мы только что видели, что изначально сообщение Посидония имело несколько иной смысл. То есть религиозные дела не были исключительно в компетенции друидов. Если они их и контролировали или пытались это делать, то, очевидно, гадание ускользает из-под их контроля. Также сами они не совершают жертвоприношений, так как пролитие крови при этом действии, вероятно, противоречит их мировоззрению. Они за ними надзирают и их узаконивают своим присутствием, которое они сделали обязательным. Зато их эксклюзивной сферой являются право и правосудие. Здесь они проявляют свою прославленную мудрость и заботятся о справедливости, к которой галлы столь чувствительны. Именно они привнесли строгие законы морали в практику человеческих жертвоприношений — они настояли на том, что невинные жертвы должны заменяться преступниками, совершившими тяжкие преступления. Диодор сообщает, что такие преступники содержатся в заключении в ожидании великого жертвоприношения, которое совершается во время религиозного праздника, отмечающегося раз в пять лет. Их удел — это также знания общего порядка и, в частности, науки и математики. Но они оспаривают у бардов контроль над историческими знаниями, знаниями о народах и людях, ставших персонажами обширных устных эпопей. Впрочем, у них было преимущество над бардами в том, что они владели письменностью, которую они себе присвоили и отказывались сделать ее всеобщим достоянием. Письменность служит им при составлении календарей, при архивировании достопамятных событий. Вероятно, они в письменной форме сохраняли конституции государств, дипломатические договора, общественные и частные контракты. Такой широкий спектр знаний также позволял им держать под контролем образование юношества, что некогда являлось исключительной компетенцией бардов.

Посидоний также дал чрезвычайно точные сведения об образе жизни друидов, что наводит на мысль, будто он сам или человек, сообщавший ему сведения о галлах, мог напрямую беседовать с кем-то из их представителей. Цезарь указывает, что обучение будущих друидов проходит возле старших коллег и длится двадцать лет — период, за который ученики заучивают огромное количество стихов. Когда они становятся признанными мастерами, они пользуются исключительными привилегиями — не платят налогов, освобождаются от воинской службы и от прочих обязанностей гражданина. Очевидно, что они не занимаются производительным трудом, и общество поддерживает им бесхлопотное существование. Формы такой поддержки нам неизвестны. Подобно тибетским ламам, у себя они признают единственного наставника, который служит им теологическим и моральным авторитетом. Обычно таковой избирается посредством кооптации. Но бывает, что достойных претендентов несколько. В таком случае друиды вопрошают волю богов.

Друиды образуют великое братство, представители которого есть в любом уголке огромной галльской территории. Место их собраний находится у кар нутов — в стране, которая считается географическим центром Галлии. Именно здесь они каждый год в определенную дату собираются на совет, у которого две задачи — решить религиозные вопросы в собственном смысле и вынести суждение по спорным вопросам в пользу одной из противостоящих в споре сторон. Со всей Галлии стекаются на совет те, кто верит в мудрость друидов и готов принять любое их решение.

Таким образом, барды, vates и друиды во многих областях конкурируют друг с другом. Однако именно последние дают галлам веру нового образца, вскоре становящуюся господствующей. В то время как барды воспевают сверхисторический порядок, установленный великими личностями, vates пророчат о неотвратимых событиях, друиды предлагают людям будущее не столь фатальное. Для них, как мы увидим, души бессмертны и призваны возродиться в новых телах. Но главным образом они привносят мораль в религию, в которой люди выступали всего лишь игрушкой в руках богов или их представителей на земле. Теперь человек может достичь рая лишь благодаря безупречному поведению и ревности к благочестию.

Заявление Посидония весьма категорично: главным выражением набожности является жертвоприношение. Единственным в данном случае является вопрос о его характере. Не должно удивлять повсеместное осуществление жертвоприношений в Галлии III и II веков до н.э. Также обстоит дело и в основных религиях средиземноморского бассейна. Эта практика представляется древней и глубоко укорененной, на которую преданный всецело уповает. Особенностью жертвоприношений у галлов является разнообразие целей, которых, как считается, оно должно достичь. Известно, что жертвоприношение «работает» по принципу «do ut des», и то, чего намереваются достичь, может совершенно отличаться от того, что дают. Галлы не являются исключением в этих договорных отношениях, которые должны дать им богатый урожай, тучные стада, а также победу в сражении или судебной тяжбе. Правда, в отличие от большинства соседних народов, у галлов спектр задач жертвоприношения гораздо более широкий. Очень часто они используют его при гадании. Иногда достаточно обеспеченные галлы приносят человеческие жертвы, чтобы исцелиться или избежать смерти в бою. В таком случае это не является более традиционным жертвоприношением, при котором считается, что символический дар или дар, не состоящий в прямой связи с искомой целью, имеет ценность сам по себе. Но это уже выглядит скорее как обмен, или, лучше сказать, предлагаемая богам заместительная жертва.

Очевидно, такое положение вещей является не следствием деятельности друидов, а результатом сосуществования традиций различного происхождения. У Посидония описание различных форм жертвоприношения относится к древней эпохе (конец IV— начало III века до н.э.), когда влияние ватов было еще очень велико. Несомненно, это они развивают практики жертвоприношений в гадательных и магико-медицинских целях. Хорошо заметно противоречие между жертвоприношением, совершаемым ради того, чтобы воин избежал смерти и верой в то, что для воина, павшего на поле чести, открыт путь в рай. Первое верование, несомненно, более древнее, а второе — без всякого сомнения, может быть приписано друидам. Чуть выше мы видели, что как раз в эту эпоху они начинают неукоснительно контролировать практику, до того носившую анархический характер, которой могли заниматься и невесть какой вождь, и какой-нибудь достаточно богатый индивид. Навязав на этих церемониях свое присутствие, они тем самым их легитимизируют. Но сами они занимают положение жрецов, так как непосредственно совершающий жертвоприношение — теперь не более чем дипломированный мясник. Отныне они являются подлинными посредниками между верующими и почитаемыми таким образом богами.

Галлоримский храмовый комплекс в Ле-Мане

Недавние раскопки подтверждают широчайшее распространение данной культовой практики. Археологи распознают культовые места прежде всего по жертвенным останкам — это тысячи или даже десятки тысяч костей. В подавляющем большинстве случаев это кости животных (человеческие кости редки и интерпретировать их нахождение здесь затруднительно) и среди них значительную часть составляют кости домашних животных. В основном это рогатый скот, овцы, свиньи, в меньшем количестве собаки и иногда домашняя птица. На примере святилища Гурне-сюр-Аронд (департамент Уаза) археологи и зоологи смогли восстановить картину этих жертвоприношений животных. Они четко делятся на два типа. Первый — наиболее зрелищный — происходит от культа, подобного тому, что в Греции называется хтоническим, так как он адресуется подземным богам и происходит в большой яме, вырытой в земле. В рамках этого культа в жертву приносится только рогатый скот. Жертва отдается божеству целиком — убитое животное оставляют в яме гнить в течение шести или восьми месяцев. Для этого жертвоприношения животные отбираются почти в равных долях из трех полов (коровы, быки и волы), и все они очень возрастные — до такой степени, что для людей они несъедобны, но считается, что богам еще сгодятся. Более привычным является второй тип жертвоприношения. В нем животное разделяется на две части, одна — для людей, которую поедают прямо на месте, на большом пиру, а другую оставляют богам. Ее обычно сжигают на месте. В данном случае куски, предназначенные людям, — лучшего качества, они берутся от молодняка (ягнят, поросят). Сезон таких жертвоприношений приходится на июль или август, в соответствии с возрастом ягнят. Подобные жертвоприношения — как рогатого скота, так и те, что сопровождались пирами, — происходили регулярно, в определенные дни года, в течение полутора столетий.

Насколько часто практика человеческих жертвоприношений в Галлии упоминается в античной литературе, настолько редки ее археологические следы. Надо сказать, что данный вопрос носит прежде всего идеологическую окраску, и, прежде чем взволновать французских историков, он стал ксенофобским штампом римлян. Чемпионом здесь является не кто иной, как один из величайших писателей в латинской литературе — Цицерон. Часто он обзывает галлов «ужасными варварами, которые без колебаний оскверняют свои алтари кровью человеческих жертв». Эти рассчитанные на простаков выдумки оставили почти неизгладимый отпечаток на образе галлов. То, что в Галлии приняты были человеческие жертвоприношения, нет никакого сомнения, но вопрос в том, насколько часто и по какому поводу. Полностью подтверждено наличие двух типов жертв. Их существование не может быть поставлено под сомнение, поскольку они встречаются и во многих других древних цивилизациях и описание галльских примеров вполне убедительно. Первый тип — жертвоприношение, совершаемое для гадания; мы рассмотрим его ниже. Второй тип — жертва приносится с благодарственным молитвенным обращением, обычно это происходило непосредственно после битвы.

Согласно Диодору Сицилийскому, действия во время этого приношения точны и торжественны, что отличает его от обычного истребления пленных. Одна из редких археологических находок, могущая свидетельствовать о человеческих жертвоприношениях, в святилище Гурне, возможно, свидетельствует о жертвоприношении этого вида. Останки дюжины мужчин и женщин здесь соприкасаются с воинскими доспехами, вероятно, вынесенными с поля боя. Прочие формы человеческих жертвоприношений представляются более сомнительными, особенно — заместительная жертва, которую будто бы приносили ради исцеления или во избежание смерти на поле сражения. Подобная заместительная жертва в большей степени, чем другие виды человеческих жертвоприношений, противоречит идеям, исповедуемым друидами. Возможно, Цезарь по чисто политическим мотивам преувеличил ее значение, заставив верить, будто ее еще практиковали в I веке до н.э.

Другим способом почтить богов является приношение материальных благ. Оно столь же древнее, как и человеческие жертвоприношения. Оно широко было распространено и имело самые разные формы. Такое приношение стало одним из самых распространенных актов как при частном отправлении культа, так и при публичном. В древней литературе упоминаются только два вида приношений — оружия и изделий из золота. Посидоний указывает, что «у верхних галлов» (то есть у галлов «севера»: вероятно, Кельтии и современной Бельгии) сакральные места ломились от золотых приношений, к которым, несмотря на тягу галлов к этому драгоценному металлу, никто не притрагивался — из страха как перед богами, так и перед ужасными карами, предусмотренными для совершающих святотатство.

Археология отчасти подтверждает эти факты. Сакральные участки были найдены во множестве, но золота там нет и в помине, что не должно вызывать удивления. Однако некоторые признаки указывают на то, что оно там было. У белгов острова Британия, в Снеттисхэме, на похожем сакральном наделе были найдены бесчисленные залежи браслетов и колье из золота и серебра. В Рибемоне-сюр-Анкр было вырыто массивное ожерелье из золота, которое, по всей видимости, было позабыто при собирании всех даров во время окончательного закрытия культового места. Но археология свидетельствует также, что галлы своим богам приносят и иные дары: пищу, питье, украшения и, начиная с конца II века до н.э., — монеты. Неизвестно, кому адресовались дары, какие при этом совершались ритуалы. Впрочем, констатируется, что такая практика распространяется в большем масштабе, а спектр подношений богам расширяется довольно поздно и в тех культовых местах, которые, видимо, открываются для большего количества верующих.

Об обрядах, называемых словесными — таких, как молитвы, — письменные источники ничего не сообщают. Мы лишь знаем, что галлы совершают присущие только им ритуалы, чтобы почтить своих богов. Вместо земного поклона они обходят кругом божества, точнее, вокруг его символа или даже вокруг всего сакрального места, двигаясь слева направо. В точности, как индуисты обходят свои храмы, то есть оставляя святыню по правую сторону от себя.

Для обозначения мест, где галлы отправляют свои культы, греческие и латинские историки употребляют лишь четыре термина — два греческих (,hieron и temenos) и два латинских (locus consecratus и lucus). Hieron, как и locus consecratus, означает «священное место» без дальнейших уточнений. Temenos, как и иногда используемое латинское слово templum, имеет более точное значение. Это участок земли, как правило, четырехугольный, обнесенный оградой. Наконец, lucus — слово, очень специфическое в применении, так же как и греческое слово alsos (тоже иногда употребляемое, когда речь идет о галльских культовых местах), обозначающее «священный лес» — культовое место, основной отличительной чертой которого является наличие рощи, выступающей в качестве символа или проявления божества. Выбор таких слов, разумеется, не случаен, и особо стоит отметить, что никогда не встречаются латинские термины aedes или fanum и греческое abaton, которые все три обозначают присутствие сакрального здания, что на французском передавалось бы словом «храм». Значит, античные авторы были хорошо осведомлены об особенностях галльского культа и о местах его отправления. Наши предшественники XVIII и XIX веков не потрудились уяснить эти речевые нюансы, слишком часто полагаясь на слово lucus, которое они неадекватно переводили как «лес», «роща» и делали из этого вывод, что у галлов не было специальных мест отправления культа и что они почитали своих богов в лесных чащобах. Археологические находки за последние тридцать лет выявляют их неправоту и воздают должное античным историкам, столь тщательно описавшим такие места с помощью специальных терминов.

Однако археологические данные есть лишь по одному периоду (с III века до н.э. и до римского завоевания) и лишь по одному типу культа — тому, который можно охарактеризовать как «общественный». Где проводились религиозные церемонии в первую эпоху железа? На данный момент нет ответа на этот вопрос. Допускаем только, что, начиная с VI века до н.э., возле княжеских курганов могли появляться небольшие церемониальные участки. Например, в Виксе похоронный обряд, совершаемый по самым знатным людям сообщества, мог принять публичную форму и вдохновить на обустройство похожих, но более внушительных мест. Их количество будет особенно сильно расти в IV—III веках. Их и называют святилищами.

План и реконструкция святилища Гурнэ-сюр-Аронд. Уаза, Франция

Цицерон, выражаясь кратко и насмешливо («Галлы облачаются в доспехи и идут пожинать урожай с полей соседей»), признает: галлы — прежде всего воины. Так как при этом они являются одним из самых набожных народов древности, то неудивительно, что лучшие из своих познаний в области религии они относят к своему основному роду деятельности. Обряды, привязанные к различным моментам войны, многочисленны и театральны. Так как они произвели впечатление на их греческих и латинских соседей, то некоторым посчастливилось быть подробно описанными и дойти до нас.

Наличие воинской инициации подростка лишь неявно подтверждается некой странной ремаркой Цезаря, в которой утверждается, что «постыдно, если сын, не достигший еще возраста, в котором можно носить оружие, появляется на публике вместе со своим отцом». Ритуалы, обязательно сопровождающие данный, необычайно важный, переход из состояния ребенка в состояние воина, нам неизвестны. Но они непременно связаны с производством доспехов, с их украшением, наконец, с первоначальным облачением в них юноши. Эти доспехи наделяются сакральной значимостью, что проявляется в той привязанности, которую к ним питает воин, и в том, что противник пытается их заполучить, чтобы предложить их своим богам. Фигурки животных (ворон, например), венчающие некоторые шлемы, а также нарисованные на плоской части щитов и скрывающиеся в замысловатых узорах, выгравированных на ножнах, как бы призывают на помощь божеств войны. Изображения должны магически укрепить воина, уведомить его о присутствии божества-покровителя.

Но и сам воин в момент, когда он облачается в доспехи, становится кем-то вроде полубога. Он охвачен тем, что Жорж Дюмезиль назвал furor — латинское слово, означающее воинское неистовство, которое возвышает воина, заставляет терять страх и удесятеряет силы. Это нечто вроде божественного безумия, охватывающего целые отряды кельтов и германцев. При этом некоторые воины, сражающиеся в первом ряду, не колеблясь, бьются обнаженными, без страха бросая свои обнаженные торсы на вражеские пики. Насколько ужасающим должен был быть марш этих людей — без лат, с выставленными напоказ мускулистыми телами, сопровождаемый боевыми выкриками и звуками труб! Это приводит врага в замешательство зачастую еще до самого столкновения.

Обнаженные воины первых рядов надевали на шеи знак божественного отличия — золотые ожерелья. Эти драгоценные украшения хранятся в сакральных огороженных местах, иногда на стволах деревьев. Воины надевают их только перед боем и, вероятно, после их смерти ожерелья не кладут в их могилу. Очевидно, украшения наделялись магическими свойствами. В любом случае они напоминали воину, что в минуту наивысшей опасности боги рядом и участвуют в битве, как мы это видим в батальных сценах «Илиады».

Благосклонность богов не освобождала воинов от обетов, которые они должны были выполнить при любом исходе сражения. Как правило, богам жертвовалось оружие и вся или только часть военной добычи. В историографии сохранился эпизод, когда вожди инсубров, Ариовист и Виридомар, в 223—222 годах до н.э. дали своим богам торжественные обеты перед походом на Рим. Ариовист обязался пожертвовать галльскому Марсу вместе с трофеями золотое ожерелье. Виридомар обещал посвятить оружие противников галльскому Вулкану. Такая практика обетов, как видно, ничуть не отличается от той, что известна в Риме — в республиканскую и имперскую эпоху. Впрочем, она принимает более экзальтированные формы, так как речь идет не только о трофейных доспехах, но часто об оружии и прочей добыче целиком. Так говорит Цезарь, вторя Посидонию, и это подтверждается археологическими открытиями.

Значит, нет ничего удивительного, что подобный ритуал, исполняемый римлянами с древнейших времен, был тоже известен в Галлии. Это ритуал devotio, в котором вождь, чтобы стяжать победу и милость богов, обещает им самого себя и в бою ищет смерти. Именно в таком смысле некоторые историки, в частности, основываясь на очень точном описании Плутарха, интерпретируют торжественную сдачу Верцингеторикса, совершенно очевидной целью которого было сохранить жизнь защитников и населения Алезии. Галльский вождь на коне исполняет нечто похожее на ритуал земного поклона богам. Облаченный в лучшие доспехи и украсив своего коня лучшей сбруей, он подходит к Цезарю, который ждет его, сидя в кресле. Он на коне обходит вокруг Цезаря, потом сходит с коня, снимает с него украшения, бросает их к ногам римского полководца, затем то же самое делает со своими доспехами и затем, не говоря ни слова, припадает к стопам римского военачальника.

Реконструкция статуи из Энтремонта, изображает галльского воина с головами врагов

Но самый знаменитый воинский ритуал — это, конечно, взятие головы врага. В греко-латинской литературе это клише, которое, впрочем, подтверждается недавними археологическими открытиями. Так, на месте битвы при Рибемон-сюр-Анкре (Сомма) эта практика, видимо, носила систематический характер, и подобным образом поступили с несколькими сотнями трупов. Надлежит уточнить, что речь не идет о настоящем обезглавливании, как можно было бы подумать, учитывая расхожее значение термина — декапитация. Это педантичная операция, проделываемая с помощью ножа над мертвым врагом, распростертым на земле, для которой требуется время от нескольких минут до нескольких десятков минут. Античные историки уточняют, что взятие головы производится непосредственно после смерти врага, когда бой в самом разгаре, и что победитель спешит прицепить этот трофей к своей лошади. Нам известно также, что отрезанные головы после боя приносят домой, выставляют и после процедуры консервации (утверждают, что с помощью кедрового масла) аккуратно хранят в шкафу. То, что речь идет о ритуале, подтверждается тем, что он привычно выполняется в течение многих веков. Однако невозможно утверждать, является ли он всецело или отчасти религиозным. Если речь идет о трофее, то он имеет ту же ценность, что охотничья добыча — она свидетельствует о доблести охотника. В данном случае количество отрубленных голов определяет положение воина в определенном иерархическом порядке, который имеет у галлов громадное значение и проявляется, в частности, в том, кому какое место следует занимать на пиру. Но, возможно, отрубленная вражеская голова также выполняет функцию единицы счета при распределении добычи или вознаграждения, выплачиваемого не за факт службы, а за конечный результат. Так как остаток трофеев (трупы и доспехи) часто целиком посвящается богам, то важно, чтобы воин сохранил свидетельства своей храбрости. Ничто не доказывает, что такая практика у кельтов и у галлов, в частности, имела магический смысл — например, присвоить себе душу убитого врага.

Взятие трофеев на первый взгляд не кажется ритуалом. Однако Посидоний, а вслед за ним Цезарь однозначно свидетельствуют о его распространении: «Марс правит войной. Когда они решают дать битву, то большую часть времени именно ему они обещают добычу, которую возьмут. Если победили, они приносят ему в жертву живых существ, а останки сваливают в одном месте. Во множестве округов в священных местах можно видеть холмики из подобных трофеев». Греческий энциклопедист позднеимперского периода, Элиен, уточняет смысл подобных подношений и то, как они выглядели: «Кельты воздвигают свои трофеи на манер греков как для того, чтобы отпраздновать свои высокие воинские достижения, так и для того, чтобы оставить после себя памятники своей воинской доблести». Ряд недавних археологических находок подтверждает эти слова. Доспехи, вырытые в огромном количестве в святилищах — таких, как Гурне-сюр-Аронд, — доказывают, что самые ценные из них оставлялись в святилищах богов. Но раскопки, проводимые в Рибемон-сюр-Анкре, доказывают также, что трофеи могли выставлять «на манер греков», то есть прямо на поле битвы — там, где враг признавал себя побежденным.

Эти раскопки свидетельствуют о том, что после битвы галлы ритуально обходили все поле битвы. В Рибемон-сюр-Анкре останки людей, животных и вещей собирали и относили в специальное место (около двух гектаров площади), поделенное на три зоны. По форме это был квадрат, обнесенный обширным рвом. По-видимому, это было культовое место. Туда приносили тела врагов, их вооружение, а также колесницы и трупы лошадей. Обезглавленные тела врагов после консервации выставляли, видимо, в особых священных помещениях, похожих на крытые рынки. Позже, когда останки истлевали, кости мелко дробили, сжигали, и их пепел использовался во время жертвенных церемоний в особых жертвенниках. Они представляли собой колодцы глубиной в метр, по краям которых были сложены человеческие и лошадиные кости. В центре участка сохранялся лесок, у которого была та же роль, что и у священных рощ в святилищах. К юго-востоку располагалась другая зона — большое пространство, на этот раз обнесенное палисадом. Предполагается, что на нем пировали воины-победители в честь богов и павших в бою товарищей. Для погибших галлов был оставлен другой участок — круглой формы, занимавший центральное пространство, то есть третью зону всего ансамбля. Здесь тела героев оставляли на корм птицам. Галлы почитали священным расхищение птицами тел погибших в бою; таким образом, по их понятиям, души освобождались от новых перерождений и попадали в рай. Описанное место считалось у галлов памятным, оно было устроено в честь битвы, состоявшейся примерно в 260 году до н.э., и активно посещалось галлами вплоть до римского завоевания. В начале нашей эры здесь был возведен храм, затем — святилище, одно из самых больших в римской Галлии.

Таким образом, надо полагать, галлы почитали память о великих событиях своей истории и своих победоносных предков.

Невероятно набожный дух галла без конца побуждает его к познанию божественной воли. В этом его поведение весьма схоже с поведением греков и этрусков. И он, подобно им, без конца придумывает новые средства, позволяющие предсказывать будущее или получать помощь богов в каком-либо опасном предприятии. Этот религиозный интерес имеет очень давнюю историю, и его невозможно просто упразднить. Мы видели, что особая категория жрецов, ваты, специализировалась на гадании. Диодор приводит запись Посидония, которую тот делает по данному вопросу: «Они [галлы] также прибегают к услугам прорицателей, которые у них в большом почете. Эти прорицатели предсказывают будущее по наблюдениям за полетом птиц и совершая жертвоприношения. Вся чернь беспрекословно подчиняется своим оракулам». Легко представить, какую власть прорицатели могли получить благодаря своему дару и главным образом благодаря мантическим ритуалам, достоверность которых трудно проверить. Друидам — защитникам более гуманной версии религии — не удается полностью справиться с ватами. Поэтому они, наверно, должны были предложить ряд других предсказательных техник: гадание на числах и, возможно, что-нибудь еще, основанное на наблюдениях за природными явлениями и особенно за звездами. Индивидуальным толкованиям и пророчествам ватов они противопоставляют квазинаучное прочтение вселенной, которая является одновременно и образом, и самой сущностью божества. Наилучший пример астрономических наблюдений, применяемых к повседневной жизни людей, нам дает «Календарь из Колиньи», в котором на очень долгий период со знанием дела указываются дни счастливые и несчастливые.

Притом, что техники предсказания будущего очень похожи на те, что мы видим в Греции или Риме, в положении прорицателей в обществе обнаруживаются огромные различия. Так, древний автор, сведения которого почерпнул Павсаний, чтобы описать экспедицию кельтов в Грецию в начале III века, на полном серьезе задавался вопросом, владеют ли кельты искусством предсказания, поскольку было замечено, что непосредственно перед боем они не занимались гаданием по внутренностям жертвы. На самом деле такое наблюдение просто доказывает, что кельты спрашивали мнения богов задолго до военного столкновения и что они не боялись внезапной перемены божественной воли. Диодор сообщает, что до формирования священнического сословия под эгидой друидов предсказатели, вероятно, действовали частным образом — некоторые при царях и знати, другие — в народных массах.

Как и все древние народы, галлы, относившиеся к природным явлениям со священным трепетом, тщательно наблюдают за ними. Гроза, землетрясение, морской шторм, затмение считались у них предзнаменованиями, которые боги посылают людям. Так, Полибий сообщает, что галаты-эгосаги, сопровождавшие Аттала в Эолиду, внезапно прервали свой поход, поскольку увидели лунное затмение. Фронтин сообщает об одной военной хитрости Цезаря, который сыграл на вере галлов во всевозможные приметы. У кадурков Цезарь перекрыл биение одного источника. Феномен был незамедлительно истолкован как знак недовольства богов. Зато не существует никаких свидетельств веры галлов в чудеса, так свойственной этрускам и римлянам. Нет упоминаний о каких-то исключительных случаях, происходивших с людьми и животными, — о рождении монстров, врожденных уродствах, необъяснимых исцелениях и т.д. Но отсутствие упоминаний в письменных источниках вовсе не означает, что галлы не верили в то, что современные легковерные люди сходу объявляют чудом.

Самую существенную роль в области гадания и, шире говоря, в области отношений между людьми и богами играют птицы. В этом определенно надо видеть влияние средиземноморских соседей, у которых считается, что птицы при полете несут послания и алтайских народов,[25] у которых птица является переносчиком души. Так, поэт Силий Италик разъясняет, что гриф, после того как обглодает плоть убитого галльского воина, уносит его душу на небо к богам. В мифологии кельтов Ирландии ворон переносит душу убитого воина на луну.

Но у галлов развивается настоящее искусство прорицания, основанное на наблюдениях за всеми движениями и повадками птиц, а не только за их полетом. Диодор называет это dinoskopia. Артемидор Эфесский сообщает, что на атлантическом побережье Галлии существовал «порт двух воронов». Там находилось святилище, где прорицали два ворона. Туда отправлялись все, у кого имелись взаимные разногласия, и вороны рассуживали их таким образом: на два края доски клали по кучке галет — своя для каждой из спорящих сторон; затем выпускали двух воронов. Тот, чьи галеты оказывались только разбросанными птицами, но не съеденными, признавался выигравшим. Видимо, ворон являлся птицей-авгуром. Так, Псевдо-Плутарх растолковывает легендарную историю основания города Лиона и происхождение его названия, Lugdunum («холм воронов»). Знамение было дано через птиц: в момент, когда два знатных галла — Атепомар и Момор, основатели города — готовились определить границы будущего поселения на неком холме, неизвестно откуда слетелись во множестве вороны и расселись на ветвях деревьев. Момор, бывший авгуром, назвал это счастливым предзнаменованием.

Другая давняя форма мантики основывается на снах — либо естественных, либо намеренно вызванных. Сон рассматривается как проявление души, которая отделяется от тела в двух случаях: во время сновидений и в момент смерти. Историк Трог-Помпей описывает один из таких вещих снов, который увидел царь Катуманд. Последний командовал галльскими войсками, осаждавшими Массалию, и ему приснился сон: грозная женщина предстает перед ним, как богиня, вселяет в него ужас и приказывает заключить мир с массалийцами. На следующий день Катуманд просит у жителей Массалии разрешения войти в город, чтобы почтить их богов. В храме Минервы он узнает богиню, явившуюся ему во сне, и незамедлительно заключает с греками мир, оставляя в дар храму золотое ожерелье. Наряду с верой в сновидения — естественные и спонтанные — галлы верят в сны, вызванные различными способами.

Один из греческих авторов, Никандр из Колофона, сообщает, что кельты, подобно грекам, занимаются «инкубацией пророчеств». Речь идет о том, что вопрошающий засыпает на могиле предка, которому особенно доверяет.

Изображение ворона на галлоримской монете. Iв. н.э.

В античных источниках в явном виде не упоминается о наличии у галлов религиозных празднеств. Однако следует иметь в виду, что в Галлии они играют столь же важную роль, как в Греции или Риме. Все великие жертвоприношения, как регулярно совершаемые, так и приуроченные к определенной дате, как раз и являются такими праздниками, на которые собирается масса народа и происходят другие значимые торжества, среди которых главную роль, конечно же, играет пиршество. На подобных праздниках в жертву приносятся явные злодеи, о чем упоминает Диодор Сицилийский. Они, как мы видели, содержатся в заточении, пока раз в пять лет не наступает время казни. Собрания друидов, каждый год проводимые в стране карнутов, есть не что иное, как религиозный праздник. Во время него заседает трибунал, выносятся приговоры, совершаются жертвоприношения и устраиваются пиры. Археологические раскопки последних десятилетий с избытком подтверждают проведение таких празднеств смешанного характера — религиозных и светских в виде пиров, во время которых съедается немыслимое количество мяса и выпивается столь же немыслимое количество напитков (вино, мед, пиво и т.д.). Наилучшим примером в этом смысле является местность Феск, в Сен-Маритим. В святилище Гурне-сюр-Аронд в нагромождении скелетов закланных животных наблюдается некое единообразие, тогда как останки поедаемых ягнят указывают на фиксированную дату забоя — всегда одну и ту же: конец августа — начало сентября.

Для доказательства существования таких праздников обычно выдвигается другой аргумент — упоминание в «Календаре из Колиньи» месяца под названием Samonios, что похоже на кельтский праздник Самайн в Ирландии. Таким образом, четыре великих кельтских праздника, открывающих каждый из четырех сезонов, видимо, находят свой эквивалент в галльском календаре.

Совершенно парадоксальным образом, начиная с эпохи Ренессанса, галльские божества порождают на свет избыток вдохновенной литературы. Притом что античные сведения о галльских божествах одновременно бедны и противоречивы. Что до эпиграфических данных и скульптурных изображений, они мало того что поздние, но зачастую явно отмечены римским духом. Изучение галльских богов наталкивается на две основных трудности. Первая состоит в почти полном отсутствии любых местных сведений до римского завоевания. Вторая есть прямое следствие важного недостатка, присущего любой античной информации о чужеземных религиях. Он заключается в том, что имени, а, следовательно, и сущности местного божества ищется аналог греко-римского пантеона. Так, Цезарь рассуждает о каком-то галльском Марсе, Меркурии, Юпитере, как если бы речь шла о копиях, в той или иной мере воспроизводящих черты великих греческих богов, усвоенных римлянами. Реальное положение вещей должно быть совсем иным — мысль, на которую наводит то смешение, которое царит в галло-римском пантеоне, в котором один и тот же римский бог имеет несколько галльских эквивалентов. Очевидно, что каждое галльское божество обладает собственной идентичностью, которая видоизменяется у каждого из народов. Римские литераторы, а затем правители усвоили из этого лишь то обстоятельство, что можно их уподоблять Аполлону, Минерве и т.д. Это то, что сами римские историки называют interpretatio romana.

Придется напомнить об одной вещи, которую недооценивали и даже игнорировали как античные, так и более поздние историки кельтов. Речь идет о крайне своеобразном изображении кельтами своих богов. В противоположность грекам и римлянам республиканской и имперской эпохи кельты и галлы не изображают богов антропоморфно. Долгое время галлам статуи богов в человеческом обличье были неизвестны. Лучшую иллюстрацию этого мы находим в том удивительном и показательном поведении вождя кельтов Бренна. Трог-Помпей рассказывает, что Бренн внезапно решает напасть на святилище в Дельфах, поскольку «у богов нет нужды в сокровищах, так как они раздают их людям». Но, войдя в святилище, сообщает на этот раз Диодор, он даже не интересуется сокровищами храма, но разглядывает статуи богов, поминутно разражаясь смехом, потому что «боги выставлены в человеческом облике и их там вытесали из дерева или из камня». Такое удивление, смешанное с определенным интересом, показывает, до какой степени кельтской концепции божественного могущества чужда была любая персонификация.

Трехликое божество. Рельеф на галльской терракотовой вазе. IIв. до н.э.

Наверно, одной из самых удивительных особенностей духовной вселенной галлов является наличие разработанной системы верований — очевидно, древних и известных подавляющей части населения. Такая духовность, выглядящая парадоксальной для обществ, считающихся варварскими, определенно является могущественнейшим вектором распространения кельтской цивилизации в направлении ее соседей — иберов, островных британцев, германцев и лигуров Альп. Это действительно религиозные, метафизические и мифологические верования, скрытые за художественными мотивами, непонятными сегодня для нас. Но эти мотивы были благодарно приняты другими народами, вместе с изделиями, принявшими и то послание, которое в них заключено. Тем не менее суть этого учения, хотя и может быть выражена посредством различных форм искусства, передается устно. Уход владык, культурная революция, сопровождающая римскую колонизацию, способствовали почти полному его исчезновению. Однако немногочисленные обрывки, которые смогли избежать катастрофы благодаря прозорливости некоторых древних авторов, дают неплохое представление об его содержании и о тонкости метафизических размышлений, которые это учение скрепляют.

Несмотря на отсутствие священных книг или обычных заметок, данная система верований в течение трех последних столетий перед римским завоеванием принимает догматическую форму. В этом следует видеть творчество друидов — единственной духовной силы, способной ее навязать устными проповедями. Определенно именно элементы этого завершенного и органичного теоретического ансамбля были сохранены некоторыми иностранными историками и путешественниками. Но нет никаких сомнений, что учение друидов сформировалось на более древней основе и что оно являет собой лишь рационализацию богатого кельтского воображения.

В противоположность своим римским соседям галл не ограничивает свое видение мира непосредственным окружением — земными пределами, которые можно обойти, и временем своей жизни. Он помещает себя в космос, состоящий из трех частей — временное земное пристанище людей, небо, населенное богами, героями и звездами, подземный мир, в котором инфернальные божества правят мертвыми. Таким образом, земная жизнь — всего лишь промежуточный этап между небом и преисподней. Каждый человек появляется из мира мертвых. Следовательно, он есть результат других прошлых жизней и не является творением из ничего. Земная жизнь не есть окончание само по себе, а новый этап, в результате которого происходит либо возвращение в преисподнюю, либо восхождение на небеса для вечного пребывания там. Эти теории сравнивают с метемпсихозом. Вот различные версии по этому вопросу, которые мы находим у уже привычных бытописателей Галлии. Цезарь: «Души не умирают, но после смерти они переходят из одного тела в другое, и галлы полагают, что такая доктрина лучше всего стимулирует смелость, так как страха смерти больше не существует». Диодор: «Души людей бессмертны и, по прошествии нескольких лет, каждая душа возвращается к жизни, войдя в новое тело». Лукан: «...в ином мире тот же дух оживляет наши тела: смерть — это середина долгой жизни, если вы [друиды] воспеваете истину».

Таким образом, мир видится как пирамидальное сооружение. Земля зиждется на инфернальных пучинах, кишащих душами мертвых. Сама она поддерживает небо, рассматриваемое как свод, над которым — вселенская бесконечность.

Вера в конец мира, разделяемая с IV века галлами представляется уже весьма широко распространившейся по кельтскому миру. Известно, что германцы — кузены кельтов, сами весьма «кельтизированные» — имеют то же представление о небе как о хрупком своде, но на этот раз поддерживаемом неким божеством, преобразившимся в гигантское дерево. Именно такие верования являются верованиями широких народных масс, и в них еще чувствуются самые примитивные страхи. Друиды борются с ними своим обычным способом, то есть, не подвергая их полному разгрому, но вытесняя более научными доводами. Страбон сохранил друидическую версию конца света: «Души и вселенная неразрушимы, но однажды огонь и вода поглотят их». Вот менее парадоксальная формула, в которой ощущается интерес оттянуть этот конец мира как можно дальше. Эта точка одновременно является наиболее близкой к его творению. Итак, когда вселенная распадется на свои первоэлементы, она будет в состоянии вновь себя воссоздать. Один цикл будет завершен, и одновременно начнется новый. Такая циклическая концепция жизни в частности и вселенной вообще является наряду с концепцией переселения душ одной из тех, что заставили говорить о друидах как последователях Пифагора. Распад всего сущего на первоэлементы (вода, огонь и, вероятно, воздух) говорит и о влиянии Милетской школы. Но ни о той, ни о другой было бы невозможно сказать, каким образом они вошли в состав друидической доктрины.

Тот же путь проходит и вера в потусторонний мир. Она глубоко укоренена у древних кельтов. Их захоронения могли бы рассматриваться как ее отражение. Умерший со своими драгоценностями и оружием положен так, как будто готовится вступить в тусклое бытие инфернального мира. Верой в потусторонний мир друиды, вероятно, подменяют веру в бессмертие души, которая претерпевает разные судьбы — в награду за благочестивую или в наказание за порицаемую земную жизнь. Душа может низвергнуться в этот изначальный котел, представляющий собой адовы круги, чтобы спустя некоторое время вернуться на землю в другом теле; но она также может и достичь небес. При этом с IV века до н.э., знаменующего начало апогея влияния друидов, видоизменяются захоронения на тех территориях, где друиды процветают: тело сжигается, и телесная оболочка исчезает в дыме, в могиле остается лишь символическая горстка пепла. В конечном счете душа могла бы остаться лишь просто принципом жизни, чем-то вроде первоэлемента и не вносила бы смущения в научные доктрины общего порядка.

Мифология не избежала общей участи реформирования, проводившегося друидами. Мифы, легенды, псевдоисторические рассказы, народные эпопеи и генеалогии должны были служить опорой всем формам знания — как элементарного, даваемого плебсу, так и научного, сберегаемого для учеников и будущих наставников. Галльская мифология, сохраняемая ради облегчения запоминания в длинных стихотворных поэмах, не могла быть воспроизведена греческими историками и географами и поэтому почти полностью ушла в небытие. А ведь она была богатой и разнообразной — настолько, что философ Луций Аней Корнут в начале нашей эры, не колеблясь, поставил ее на один уровень с греческой.

Мифологический рельеф котла из Гундеструпа. П-1 вв. до н.э.

От нее остались ощутимые, но загадочные следы в произведениях изобразительного искусства, большая часть которых, к сожалению, принадлежит поздней эпохе. Один из самых древних сюжетов мы находим на плоской части ножен из Гальштата, где изображена военная экспедиция, а на краю композиции мы видим двух персонажей, вращающих колесо, диаметр которого равен их росту. Ряд других ножен — например, из Сернон-сюр-Кооле, украшений из Эрштфельда в Швейцарии, несут изображения фантастических животных или получеловеческих гримасничающих существ, одни из которых зачастую пожирают других. При этом они выглядят как-будто скрывающимися в плетеном узоре из растений, а потом возникающими из него вновь. Поздние произведения, поскольку являются более реалистичными, в большей степени обнаруживают свою связь с мифологическими сюжетами, ключевые сцены которых они могли бы изображать. Самым знаменитым из этих произведений, разумеется, является котел из Гундеструпа, сложенный из тринадцати пластин, украшенных узорами. Пять пластин, образующих внутреннюю кромку, представляют собой целые сюжеты, хотя и загадочные, но среди них мы обнаруживаем элементы, характерные для кельтского символизма: человек, сидящий на корточках, оленьи рога, ожерелье, змея. Многие сюжеты представляются напрямую связанными с историями или легендами: человек, стоя, сражается с птицей вроде грифона; человек, сидящий на корточках, с оленьими рогами на голове держит в руке змею; другой человек сидит верхом на дельфине.

«Колонна лодочников», блоки которой были найдены в хорах собора Парижской Богоматери, хотя и датируется началом нашей эры, демонстрирует по крайней мере два сюжета из галльской мифологии. На сей раз связь с божествами четко установлена, так как на каждом из ликов на этих блоках указано имя божества из соответствующего сюжета. На первом из блоков написано имя Езус. На нем мы видим человека в профиль, занимающегося подрезкой дерева. Этот сюжет мог быть лейтмотивом, поскольку мы вновь его обнаруживаем — почти в неизменном виде — на похожем блоке из Трира. Второй сюжет с галльской надписью Тарвос Тригаранус (TARVOS TRIGARANVS), то есть «телец с тремя журавлями», изображает дерево, за которым виден телец, в профиль, на нем сидят три журавля, скрывающиеся в листве дерева. То есть скульптурное изображение как-будто пытается объяснить, почему у божества такое имя.

Изображение Тарвоса Тригарануса (TARVOS TRIGARANVS) на «Колонне лодочников»

Кое-какие другие следы галльской мифологии недавно были обнаружены там, где их обнаружить никто не ожидал,—в римской мифологии. Благодаря Жоржу Дюмезилю известно, что римский историк Тит Ливий поведал о темной истории первых веков с помощью преданий, которые на самом деле являлись настоящими мифами. Под ними иногда скрываются типично галльские темы, которые подверглись реинтерпретации. Примером служит рассказ о битве при Сентинуме, когда, непосредственно перед боем, между двумя вражескими когортами появляется лань, а вскоре — преследующий ее волк. Лань скрывается в галльском лагере, где ее убивают, а волк, целый и невредимый, пробирается через римские боевые порядки. В волке мы без труда распознаем римскую волчицу, а в лани, так же легко, одно из священных животных галлов. Другой эпизод — еще более известный — показывает не только влияние мифа на историю, но и служение галльских мифических героев римскому делу: ворон, прилетевший спасти молодого трибуна Валерия, атаковал ударом клюва галльского гиганта, с которым тот сражался, — одна из самых священных птиц у галлов, олицетворяющая победу. Наконец, последний пример — фантастический рассказ о столкновении между полководцем Постумием и галлами-бойями, которые скрывались в лесу Литана. Полководец и его 25 000 человек продвигаются по узкой тропинке, когда внезапно все окружающие тропу деревья обрушиваются на воинов и хоронят их под собой. В более-менее реалистичных деталях этого незаурядного столкновения мы распознаем мифический сюжет о сражающемся лесе, любимый у островных кельтов.

Прорисовка стелы,, изображающей бой между Валерием Корвом и неким галльским великаном

В Галлии, как и в Риме или в других великих древних цивилизациях, магию нелегко отделить как от гадания, так и от медицины. Определить, что есть магия, — уже достаточно трудное дело. Поэтому не стоит удивляться, что в начале XXX книги «Естественная история», посвященной магии, Плиний за обильными цитатами галльских фактов упоминает как человеческие жертвоприношения, так и астрологию: «Галлы, вплоть до наших дней, были одержимы магией», — пишет он. Нет никаких сомнений, что в доисторической Галлии процветает подобного рода деятельность, тесно связанная с официальной религией, но тяготеющая к ее периферии. И письменные свидетельства намекают, что ей занимаются главным образом те самые vates, которые, видимо, практикуют ее наравне с гаданием. Плиний, который, разумеется, не утруждает себя вниканием в подобные тонкости, приписывает широкое распространение магии влиянию друидов. Конечно же, он ошибается, ибо последние стараются, наоборот, свести к минимуму жертвоприношения, особенно человеческие, и обращают магию на службу медицине. Как раз почти полное исчезновение друидов после римского завоевания вновь придает вес магам и претендующим быть таковыми, которые чувствуют себя в религиозном хаосе как рыбы в воде.

Но Плинию нужно отдать должное в том, что он сохранил для нас кое-что из этих практик. Внимательное прочтение описаний говорит о том, что его информатор видел ритуалы друидов. Значит, надо полагать, секрет темных манипуляций уступил место неким вполне религиозным ритуалам. Самый знаменитый пример — это сбор омелы. Данное растение является лучшим противоядием, а также является средством от бесплодия. Галльское слово, которым оно названо, означает «та, что исцеляет все». Друиды долго разыскивают тот редкий вид омелы, который произрастает на каменном дубе. Когда жрец находит растение, они торжественно припадает к подножию дуба. Облаченный в белое, он срезает омелу кривым золотым ножом и заворачивает растение в белое сукно. В тот же момент у подножия дуба приносят в жертву двух молодых тельцов.

Действительно, омела обладает целебными свойствами, которые даже сегодня используются в гомеопатии. Таковы и другие растения, которые ищут друиды, — вербена, selago (разновидность можжевельника казацкого), болотное растение samolus. Впрочем, они, видимо, всякий раз наделяются двойной силой — терапевтической и магической. Всегда, чтобы сохранить свои благие свойства, растение должно быть собрано самими друидами, которые для каждого из них совершают особый ритуал. С обнаженными, чисто вымытыми стопами они делают приношение хлеба и вина, растение берется правой рукой без использования ножа. Правая рука просовывается через левое отверстие в тунике, как это делают воры. Либо, наоборот, совершают действия только левой рукой, натощак, не глядя на растение, и т.д. То, что сбором занимаются исключительно друиды, с обязательным совершением жертвоприношения, указывает, что все подобные растения рассматриваются как священные. А к людям они попадают через привычных посредников — друидов, которые при этом должны блюсти свою чистоту. Значит, речь идет о белой магии, в которой задействованы свойства растений — реальные или вымышленные. Притом что используются терапевтические свойства растений, их вредоносные свойства тем не менее не игнорируются. Один из древнейших текстов, в котором упоминаются галлы, восходящий к IV веку до н.э. и скомпилированный Страбоном, сообщает, что галлы вытягивают из некого дерева смертоносный яд, которым смазывают свои стрелы. Ботаникам удалось идентифицировать данное растение: речь идет о Datura Stramonium, ядовитость которого хорошо известна.

Существует и другая форма белой магии, но в данном случае она основывается на символах. Плиний приводит любопытный ее пример: сбор змеиных яиц. Такое яйцо, которое на самом деле должно представлять собой скорлупу ископаемого морского ежа, считается произведенным переплетающимися змеями. Яйцо, получившееся из их слизи и слюны, внезапно выбрасывается в воздух одной лишь силой шипения рептилий. Желающий его заполучить должен сделать это во время определенной лунной фазы, поймав яйцо, не дав ему упасть на землю и тут же должен ускакать на лошади. Полученная таким способом драгоценная вещь становится талисманом, который помогает выиграть тяжбу и облегчает доступ к власть имущим.

Свинцовая пластина из Ларзака

Отсутствие каких-либо документов, записанных до римского завоевания, и существование с древних времен мифа о невежестве галлов — все это мало-помалу способствовало утверждению мнения будто бы духовная деятельность, литературное творчество и занятия науками для галлов были невозможны. Однако вот что пишут древние историки. «Это люди необычайно сообразительные, обладающие потрясающей способностью перенимать и воспроизводить все, что им показали», — говорит Цезарь, который припоминает рассуждения Посидония касательно галльского искусства и технологий, когда видит, что его противники создают защитные сооружения, необычайно эффективные в противостоянии с легендарными римскими осадными машинами. Страбон и Диодор Сицилийский кратко воспроизводят длинный отрывок того же Посидония, посвященный научным занятиям галлов. Страбон: «Они предаются изучению духовной культуры и риторики». Диодор: «У них проницательный ум, не лишенный естественной склонности к наукам». Эти ясно выраженные и единогласные мнения доказывают, что галлы обладали открытым пытливым умом, отлично усваивающим новые знания, будь то в философии, гражданских и военных искусствах, а также в политике и законоведении. Археологические находки, касающиеся орудий труда и методов строительства, подтверждают не только упомянутую Цезарем изобретательность и высокое техническое мастерство, но также главным образом необычайное стремление ко всему новому, проявляющееся как в идеях, так и в их практическом применении. Так что надлежит восполнить, тем более что это возможно, наши представления об обширности и глубине познаний галлов.

Читая «Галльскую войну», можно видеть, как главные герои этой книги перемещаются от Рейна до Пиренеев, от Арморики до Альп. Они совещаются, выступают перед собраниями, созывают свои войска. При всем при этом никаких языковых трудностей не возникает. Когда же Цезарь обращается к местному жителю, он подзывает переводчика с галльского, а, скажем, не с тревирского или эдуйского. Если эти факты и не позволяют говорить о существовании единого галльского языка, на котором одинаково говорят все жители Галлии, то они хотя бы доказывают наличие языка, общего для многих народов, но могущего содержать разные диалекты. Античные авторы указывают, что подобное общение на одном языке упирается в некие пределы. Цезарь, в частности, говорит, что германец Ариовист, благодаря долгой практике, хорошо изучил галльский. Страбон напоминает, что античные географы и историки отделяют аквитанцев от прочих галлов по той причине, что у них несколько другой язык. Наконец, Тацит разъясняет нам, что кельты Паннонии, видимо, говорят не на галльском языке. Галльский, таким образом, представляется чем-то вроде старорежимного французского, пока он не был приведен к общему знаменателю едиными законами и единой системой образования. В нем есть случаи разного произношения, в нем разнится словарный запас, но он понятен всем жителям Центральной, Западной и Северной Галлии.

Изучение этого языка в большей степени, чем других аспектов галльской цивилизации, должно было бы страдать от отсутствия письменных документов, составленных либо местными жителями, либо скопированных их соседями. Но как ни парадоксально, это не так — с эпохи Ренессанса гуманисты им живо интересовались, они стремились собрать о нем все сведения. Эта работа никогда не прерывалась. В 1918 году Жорж Доттен написал первый большой труд «Галльский язык». Еще одна работа, другого автора (Lambert P.-Y.), под тем же названием появилась в 1994 году (она написана на основе самых недавних открытий в лингвистике). Наконец, на данный момент мы располагаем «Словарем галльского языка» — свыше 950 слов. Но при всем блеске этих работ не нужно забывать о бедности источников, на которых они основаны. Действительно, мы не располагаем ни одним письменным текстом, переведенным на греческие или латинские литеры самими галлами или иностранными путешественниками. Не существует никакого философского камня, который дал бы подстрочный перевод хотя бы короткого текста. Используемые документы — это прежде всего погребальные или исполненные по обету надписи на камнях на галлоэтрусском, относящиеся к Цизальпинской Галлии, и на галло-греческом, относящиеся к юго-востоку Франции. Это также надписи на различных предметах или свинцовых пластинах на галло-латинском языке, найденные в Центральной Галлии. Первые восходят ко II веку до н.э., вторые — датируются III—I веками до н.э., причем самые поздние датировки относятся к первым десятилетиям, последовавшим после римского завоевания. Документы второго типа включают в себя имена и этнонимы, определяемые античными авторами как галльские, а также которые можно отнести к таковым, поскольку они представляют собой слова с теми же корнями. Наконец, это галльские слова, позаимствованные латинским и греческим, либо сохранившиеся в романских языках. В целом античные, а потом и средневековые толкования отмечают и объясняют такие заимствования.

Характер подобных документов обусловливает и характер нашего знакомства с языком. У нас имеются обширные сведения по словарному запасу, фонологии и морфологии. Зато синтаксис представляется областью почти неисследованной. Начинают раскрывать свои тайны склонения. Также намечается просвет в спряжениях. Они позволяют прочтение, пока ненадежное, первых галльских текстов, открытых в последние десятилетия, — например, свинцовых табличек из Ларзака и из Шамальер.

Кельтская надпись, сделанная лепонтийскими буквами. Сан-Бернардино, Италия

В работах по галльскому языку используются значительные открытия в лингвистике, сделанные в течение двух последних столетий. Издавна известно, что галльский является индоевропейским языком. Но теперь хорошо известно и его положение относительно других языков этой семьи. Он принадлежит к кельтской группе, разные языки в которой можно расположить на чем-то вроде генеалогического древа. Предком будет «общекельтский», который мог сформироваться до первой эпохи железа и из которого берут начало пять языков-побратимов: кельтиберский, на котором говорили в Испании с 300 по 100 год до н.э.; лепонтийский, распространенный в регионе италийских озер между 700 и 400 годами до н.э.; галльский — в долине По, в современных Франции, Бельгии и Швейцарии с 300 года до н.э. примерно по 200 год н.э.; бриттоник (породивший бриттские языки) в Великобритании в начале нашей эры; гойдельский (от него произошли гойдельские языки) Шотландии и Ирландии в неустановленную эпоху. Вопреки тому, во что долгое время верили, бретонский — язык, на котором еще и сейчас говорят в Бретани, — произошел не от галльского, а из бриттоника, который также породил гэльский и корнуэльский (корнский). Открытие такого родства является весьма важным событием, так как оно, естественно, обусловливает дальнейшее изучение эволюции языка. Отвергнуто представление о галльском как об этапе в становлении протобриттоника, что делало бы его весьма схожим с бретонским и гэльским. Наоборот, его теперь рассматривают как один из компонентов «континентального старокельтского», близкого к лепонтийскому и кельтиберскому, в дешифровке которых также произошел значительный прогресс. Таким образом, есть смысл считать, что благодаря археологическим открытиям новых текстов изучение галльского языка будет успешно идти и впредь.

Больше всего открытий в ономастике. Она включает в себя четыре области: антропонимы, теонимы или имена богов, названия племен и названия мест. У всех названий, входящих в данные категории, один и тот же способ формирования, основывающийся на словопроизводстве (деривации) и на сложении.

В антропонимах используются собственные патронимические суффиксы. Это -го, -icno, -асо. Например, Тарбейсониос (сын Тарбейсона), Трутикни (сын Друтоса). Либо генитив, указывающий на родство, — например, Марциалис Даннотали (Марциал, сын Данноталоса). В антропонимах также используется, без удержания, сложение префикса с существительным (анде-камулос, «главный слуга»), существительного с прилагательным (даго-литус, «обладающий немалой силой»), существительного, глагольного предмета и суффикса агенса (намантобог-иос, «тот, кто поражает врагов»), или просто существительного с другим существительным (думнорикс, «царь мира»).

В названиях племен используются собственные деривативные суффиксы на -on (редоны «ездовые колесниц» — здесь основа reid-, «ездить на повозке»), на -eto-, -et- (калеты, «доблестные»), на -ako-, iko- (примеры: Aremorici, Bellouaci, Latobici и т.д.), на -ati (Atrebati, Tolosates). Элементы, входящие в сложения, содержат числительные (Petrocorii, Tricorii, «из четырех войск», «из трех войск»), глаголы (Tectosages, «те, кто ищет крышу», Eburovices «те, кто побеждает вепрей»), предлоги — такие, как are- (перед), arnbi- (по обеим сторонам), аи- (далеко от) и т.д. и другие элементы — существительные и прилагательные.

Топонимы чаще всего являются составными, в которых используются те же элементы, которые только что упоминались, — это главным образом существительные и прилагательные. Наиболее часто употребляемыми составными элементами являются следующие:

Ьеппа, «острие»,

-bona, «источник»,

briva, «мост, брод»,

briga, «возвышенное место, холм»,

duno-YL -dunum, «сильный»,

duro- и -durum, «форум, рынок»,

га/о-и -ialum, «поляна»,

lano- и -lanim, «ровный»,

mago- и -magus, «плоский»,

nemeto- и -nemetum, «священный лес или участок»,

randa, «граница», rito-, «брод».

Некоторые названия рек — такие, как Ахопа (Эна), Avantia (Ванс), Varus (Вар), Isara (Уаза, Изера), — являются более древними, или до-кельтскими, и возможно, что их составляющие не принадлежат к вокабулярию галльского языка, находящегося в употреблении.

По уже указанным выше причинам галльская литература не являлась письменной. Впрочем, от этого она не переставала быть подлинной литературой — богатой, разнообразной и впечатляющей. Тому есть одно объяснение: она была уделом профессионалов — друидов и бардов. Это то, о чем говорят многие античные авторы, даже из числа самых древних. Так, анонимный автор «Описания» («Periegesis»), которое было написано до 110 года до н.э. и посвящено царю Никомеду из Вифинии, пишет: «У кельтов обычаи и нравы эллинские, и это благодаря частым связям с Элладой и радушию, с которым они принимают иноземцев из этой страны». Страбон, основываясь на свидетельстве Посидония, подтверждает преобладание греческой культуры в Галлии до римского завоевания. «Массалия, — пишет он — еще совсем недавно для варваров была школой, она делала из галлов эллинофилов, и они даже свои договоры составляли на греческом языке». Некоторая близость двух языков — галльского и греческого — располагала галлов к эллинской культуре.

Латины, со своей стороны, говорят то же самое. Самыми древними сведениями касательно галлов они обязаны тому, кто был в Италии их лучшим знатоком — Катону Критику. Эта информация, записанная где-то в конце первой половины II века до н.э., гласит, что «большая часть Галлии в совершенстве овладела двумя искусствами — войны и риторики». Иначе говоря, в Галлии с начала II века уже существовала настоящая риторика, которая изучалась в школах и навыки которой применялись в собраниях. В своей утраченной работе Посидоний должен был реалистично обрисовать этих ораторов, так как у Диодора мы находим такое описание: «Их голос низкий, а интонации крайне резкие. Их слово кратко, энигматично, преисполнено аллюзий и намеков. Иногда, чтобы возвысить себя и принизить кого-то, применяются гиперболы. Их тон угрожающий, высокомерный и трагический». У этого ораторского искусства тем более есть причины развиваться, что оно применяется во многих обстоятельствах — на политических, военных и судебных собраниях, в любых ситуациях, где требуется некий церемониал, но также на пирах и в словесных перепалках, предшествующих кулачному бою и дуэли.

Кроме регулярных импровизированных упражнений, в которых мастерство владения языком основывается на формулах, на повторяющихся образах, огромное место занимает поэзия, передающая тексты различного содержания в стихотворной форме. Только она обеспечивает долговечность любому тексту, какой бы природы он ни был. По необходимости поэзия носит в первую очередь поучительный характер. Суть передаваемого знания включается в обширные поэмы, которые ученики, выучивают наизусть. Использование мнемотехники и рифмованных каталогов позволяет выучивать тысячи стихов. Поэзия является делом друидов, которые через нее передают исторические, географические и научные знания.

Барды практикуют свое искусство не только в школах и собраниях, но в любой среде и при любых обстоятельствах. Они, подобно греческим аэдам, являются, согласно определению Марселя Детьенна, «служащими верховной власти». Их задача — прославлять доблестного воина и того, кто добился власти благодаря своим добродетелям. Первого они сопровождают на поле брани, второго — в собраниях и посольствах. Им не претит и самая ядовитая сатира, поскольку хвала добродетельных питается, в частности, за счет осуждения трусов и негодяев. Барды и их поэзия не только являются хранителями и певцами воинской доблести и героизма. Позже, когда воин-победитель уступил место жадному до влияния политику, у бардов возникли некоторые трудности с тем, чтобы сохранить за собой нишу в таком, столь прозрачно структурированном, обществе. Их поэмы теряют всякую сакральность, торжественность, становятся слишком выспренними и нравоучительными. Посидоний сохранил для нас воспоминание об одном из таких несчастных поэтов: «Однажды, когда Луэрн (отец царя Битуита) давал большой пир в день, что был заранее установлен, один поэт у этих варваров прибыл слишком поздно. Он предстал перед Луэрном с песней, в которой воспевалось его величие, но, при этом, жалуясь на свое опоздание, вину за которое он остро чувствовал. Правитель, которого позабавили эти стихи, потребовал кошелек с золотом и бросил его барду, поместившемуся сбоку его повозки. Бард подобрал его, и пришлось прослушать его новую песню, в которой были слова о том, что следы, оставляемые на земле повозкой правителя, — это борозды, расточающие людям золото и благодеяния». Продажность до некоторой степени возместила отсутствие цензуры, но она не искоренила полностью находчивость и образность.

Населением лучше всего усваивается такой род литературы, как эпическая поэзия, большую часть своих сюжетов черпающая в военных событиях. «Под сладостные звуки лиры барды воспевали подвиги великих людей в героических стихах», — пишет Аммиан Марцеллин. Элиэн уточняет: «Сюжетом своих песен они выбирали тех, кто нашел красивую смерть на поле брани». Это указывает, до какой степени — по тематике, по распространенности во всех слоях населения, по личностному складу авторов и исполнителей — эти галльские эпопеи были близки двум длинным поэмам Гомера, которые для греков являлись не только квинтэссенцией всей их литературы, но и чем-то вроде Библии.

В античных источниках нет ни единого упоминания о существовании более популярного и живого литературного жанра — драмы. Впрочем, ее присутствие в протоисторической Галлии весьма вероятно, поскольку она необходима для не столь возвышенных умов, которые не в состоянии за одно прослушивание усвоить очень длинные и зачастую трудные тексты. Без нее было бы трудно объяснить значительный успех сельских театров в начале галло-римской эпохи.

Если для кого-то еще неочевиден высокий уровень развития галльской цивилизации, то последним аргументом станет наличие у галлов философии, о чем свидетельствуют греческие авторы, начиная III века до н.э. Некоторые из них, такие как Антисфен Родосский, — без колебаний относили вообще зарождение философии к варварам, в частности к кельтам и галлам. Это мнение, конечно, являлось крайним и преувеличенным, но оно ценно тем, что породило влиятельных оппонентов, которые уже в очень раннюю эпоху вынуждены были упоминать о мудрости негреческих народов. Именно в связи с этим вопросом друиды и «семнотеи» впервые упоминаются в античной литературе. О вторых, чье имя соотносили с греческим термином, обозначающим шаманов, нам не известно ничего, кроме того, что, как указано в одном источнике, они были связаны и даже отождествлялись с друидами. До эпохи Цезаря авторы, упоминавшие о философии в Галлии, единогласно считали друидов главными творцами ее. Без них галльской философии не было бы, как не было бы персидской философии без магов.

С античной эпохи происхождение друидов и их мудрости является предметом споров. Некоторые писатели представляют друидов как наставников Пифагора, ряд других, наоборот, называют их его учениками. Первая гипотеза неприемлема по причине хронологии, так как расцвет друидов приходится на IV и III вв. до н.э., — намного позже смерти Пифагора. Вторая гипотеза тоже не внушает доверия, поскольку невозможно представить, что кельты со второй половины VI века могли иметь доступ к очень замкнутому кружку Пифагора. Зато вполне возможно, что галлы, захватившие всю Италию и, в частности, Великую Грецию, в V веке до н.э. вступали в контакт с последователями Пифагора, и это в немалой степени на них повлияло. Идеи, исповедуемые друидами относительно существования души, ее бессмертия, метемпсихоза, нравственной чистоты, находят не просто отголоски, но подлинные параллели в пифагорейских теориях. В середине I века до н.э. галлы сообщают Цезарю, что учение друидов зародилось в Британии, что оттуда оно было принесено в Галлию, и потому все желающие усвоить его в совершенстве отправляются на Британские острова. Данная информация — по крайней мере первая ее часть, — совершенно ложная, поскольку по соображениям хронологии белгские кельты прибыли на остров Британия в середине III века до н.э., то есть тогда, когда слава друидов была уже столь велика, что достигла Аристотеля и автора трактата «Магия». Значит, к тому времени философия друидов уже несколько десятилетий образовывала стройный свод доктрин. На самом деле такое народное поверье просто пыталось объяснить, почему те, кто хотели стать друидами, без колебаний пересекали Ла-Манш, чтобы получить в Британии необходимое образование. В Британии действительно доктрины, благодаря преимуществам островного бытия, могли сохранять свою первоначальную чистоту. Это народное поверье дает нам дополнительную любопытную информацию. Оно подразумевает, что среди кельтских переселенцев Британии были и друиды, исповедовавшие учение, которое позднее в их среде будет считаться наиболее чистым.

Философия друидов, как и философия досократиков, имеет форму универсального знания, куда входят этика, метафизика, математика, астрономия, а также столь различные отрасли знания, как география, ботаника, зоология и т.д. Эти разные области знания еще не отделены друг от друга, но остаются тесно друг с другом связаны, поскольку ни одна в этот исторический период не получила статус независимой науки. Это были тропинки и пути, которые пробивала человеческая мысль, начинавшая отстаивать свое право на разумность. Разумность, рациональность мысли провоцировала глубинный разлом в системе мышления, унаследованной от доисторических времен, большую часть в которой занимали суеверия и представления о каких-то сумрачных деяниях неблагосклонных к людям божеств. Вера в сверхъестественные силы, господствующие над материальным миром, оставляла место лишь фатализму для обездоленных людей и религиозным обрядам (жертвоприношения) для богатых. Друиды же, наоборот, настойчиво добиваются точного описания мира, чтобы лучше постичь его и вывести отсюда его первопричины. Такие всесторонние поиски знания, которые предлагаются мышлению, вовсе не отвлеченны. Они имеют цель — сделать человека совершеннее. И вернейшее средство для этого — обеспечить ему благоприятные условия жизни. Подобные взгляды выводят друидов за пределы отвлеченных философских знаний. Они становятся защитниками и проповедниками морали, столь высокой, которой могли бы позавидовать греческие и восточные мудрецы. Но прежде они обращаются к юношеству, которое должно применить на практике их знания, а также становятся учителями простого народа — единственной силы, которая может защитить стоительство лучшего мира от алчности властей предержащих. Друиды обращаются к правосудию, и общество верит в их правоту, поскольку они — «справедливейшие среди людей». Логическим завершением их деятельности является политика. Друиды способствуют тому, что в Галлии, где власть опирается только на силу, законы регламентируют ее применение. Они участвуют в разработке политических институтов и следят за тем, чтобы они исправно работали. Своим греческим соседям Галлия под владычеством друидов представляется воплощением рая. Однако эта духовная власть, столь могущественная в приложении к повседневной жизни, опаляет крылья кое-кому из своих держателей.

Показателен пример Дивициака, верховного судьи эдуев: сенатор, военачальник, лидер проримской партии — он лишь в частной беседе с Цицероном вспоминает, что он еще и друид. Для Цезаря же он всегда был просто невесть каким политиком, со своими достоинствами и недостатками.

Среди своего народа и своих учеников друиды проповедуют учения о природе вселенной, о ее строении, о бессмертии души, ином мире. По их представлениям материя состоит из первоэлементов, основными из которых являются огонь и вода.

Пилигрим. Галлоримский рельеф. 1-Швв. н.э.

Вселенная не является ни незыблемой, ни постоянной, она живет в циклическом ритме. Однажды наступит ее конец, и воцарятся огонь и вода. Душа бессмертна, но не в качестве части вселенной. Она индивидуальна, и ее судьба зависит от того, какую жизнь ведет человек. Добродетельная жизнь и героическая смерть могут способствовать достижению душой небесного рая, населенного богами. В другом случае ей обещан долгий круг воплощений. Подобные учения в определенный момент могли сформировать цельный и cтруктурированный свод доктрин, с которым были согласны большая часть друидов и последователей.

Доктрины сопровождаются предписаниями или правилами, соблюдение которых должно позволить человеку достичь рая. Диоген Лаэрций указывает, что такие сентенции друидами формулируются энигматически — это еще одна черта, сближающая их с пифагорейцами. Если поразмыслить над мистериальными жестами, совершаемыми друидами во время сбора лечебных или священных растений, то можно составить верное представление об этих формулах. Они могли походить на некоторые пифагорейские символы — такие, как «не разжигай огонь с ножом» или «не носи кольцо». В любом случае показательно, что единственными друидическими предписаниями, сохраненными античными авторами, являются как раз моральные — совершенно прозрачные и понятные, такие, как: «следует почитать богов», «не следует творить зло», наконец, «следует быть мужественным». Эти три формулы уже сами по себе достаточно явно резюмируют учение друидов и указывают на то, какое место друиды занимают в обществе. Приоритет отдан религии, что выражается в почитании богов и, следовательно, тех, кто представляет их в людском мире. Впрочем, человек сам должен найти свой путь, выбор которого должен определяться стремлением к добру. Но данная моральная цель не заменяет древние героические добродетели.

Вычисления, геометрия, наблюдения за звездами с доисторических времен являлись занятиями почти повседневными. Познания в этих областях были скудными и целиком эмпирическими, передача этих знаний не имела определенной системы. Здесь друиды, как и во многих других областях, совершают переворот. Наблюдения за природой, за вселенной и обаяние мира чисел напрямую связаны с их философией и их религиозной концепцией. Их признаваемая всеми ученость является основой их завидного положения в обществе. Потому эта ученость ревниво оберегается — она не разглашается через письменность, она дозированно выдается ученикам. Именно она обеспечивает друидам господство во всех тех сферах жизни, которые мало-мальски отличаются от повседневности — реализация больших проектов в сфере обустройства или архитектуры, дипломатические сношения, дела правосудия и законодательства, то есть все, требующее интеллектуальных способностей выше среднего. Однако это не является тем капиталом, на котором друиды могут существовать бесконечно. Обычный галл, человек из простонародья, вероятно, непросвещенный, — любознателен, всегда рад встретить иностранца, от которого ждет рассказов о путешествиях, описаний дальних стран. Он по-своему мудр, однако мудрость его практического, житейского свойства, проявляющаяся в сфере технической сноровки. Он искусен и переимчив в ремеслах, все новое схватывает на лету. Галл очень наблюдателен в повседневной жизни. Греческие и римские путешественники вполне категоричны в данном отношении. То есть галл, даже если его умственные способности мало развиты, весьма требователен к тем, кто представляется ему учеными людьми.

Галлы и, в частности, друиды страстно увлекаются числами. Это выражается прежде всего в их навыках в счетоводстве, применяемых в различных областях, в религиозном календаре, при переписи населения, в пересчете денег. В отличие от других областей знания данная сфера имеет то преимущество, что в ней может использоваться письменность. Сакральные календари, чье место в святилищах, вырезаны на подпорках, и с помощью подвижных рисок они становятся вечными, примером чего служит «Календарь из Колиньи». Результаты переписи населения записываются на регулярно подытоживаемых табличках. При переписи тщательно разделяются мужчины, женщины, старики и уточняется денежное положение каждого. Денежные отношения семей также являются постоянным предметом тщательных уточнений и выверок. Такие записи имеют ценность юридических документов. Известно также, что признание долгов делается в письменной форме. Все эти документы пишутся греческими буквами, и это означает, что они находятся в употреблении задолго до римского завоевания. Но числа полезны и с другой точки зрения — они являются выражением сакрального и даже образом вселенской гармонии. Мы уже видели, что друиды пользуются ими при особо мудреных формах гадания.

Геометрия, известная своим громадным влиянием на зарождающуюся западную науку и рациональный образ мыслей, постоянно используется галлами в строительстве, при выделении наделов и участков. Но главным образом ею пользуются ремесленники, создающие вещи и механизмы по планам и стандартным формам. Как правило, используются простые фигуры (прямоугольник, квадрат, круг, правильный многоугольник), но их применение при строительстве больших зданий требует инструментов, более сложных, чем угломер, бечева или простейшие системы наведения. Требуются математические инструменты — такие, как «золотой треугольник», описанный Витрувием, с длиной сторон 3, 4 и 5 единиц соответственно. Неизвестно, стоит ли приписывать подобные знания влиянию пифагорейцев, то есть контактам галлов с интеллектуалами Великой Греции, так как подобные инструменты уже были известны египтянам и жителям Месопотамии.

Вероятно, самой широко практикуемой наукой в Галлии является астрономия. Свидетельство Цезаря категорично: «Друиды много рассуждают о звездах и их движении, о величии вселенной и земного мира... и они передают свои познания юношеству». Разумеется, невозможно составить верное представление о результатах, которых достигли эти наблюдения и работы. Известно только, что Посидоний, который сам был сведущ в астрономии и математике и у которого Цезарь черпает эти сведения, признает их высокий уровень. Археология предоставляет примеры применения этой науки при строительстве некоторых сооружений. Так, положение культовых мест и их планировка соответствуют требованиям астрономического свойства. Четыре стороны святилища в Гурнэ ориентированы на четыре кардинальных точки — вход обращен в сторону восходящего солнца, а ось, которая соединяет вход с полым жертвенником, точно указывает на место восхода солнца в день летнего солнцестояния. Но самым любопытным приложением галльской астрономической практики является составление календарей.

Медицина не является наукой в собственном смысле, но скорее практикой, утоляющей жажду научных познаний. В Галлии она практикуется при рационалистическом влиянии друидов; наблюдение за телом и за воздействием растений заменяется эмпиризмом, а исследование причин и стремление к полноценному выздоровлению — магическими обрядами. Хирургией издавна занимаются компаньоны воинов, чьи зачастую ужасающие раны требуют ампутации, надрезов скальпелем, даже трепанации и наложения швов — операций рискованных, но необходимых. Часто приходится заниматься вправлением переломов. Разумеется, за счет военной медицины пополнялись анатомические познания. Но она также является привилегией совершающих жертвоприношения, тех, кто в редких случаях приносит в жертву людей. Они вскрывают их тела и изучают внутренности, чтобы обнаружить при этом какие-то божественные знаки. В анатомии используется также опыт тех, кто практикует танатопраксию и любые формы консервации человеческих останков. Друиды вводят еще одну медицинскую дисциплину — растительную терапию. Притом что сбор ими растений происходит при неукоснительном соблюдении ритуалов, сами по себе свойства растений не должны ставиться под сомнение. Омела, вербена, можжевельник казацкий — растения, которые упоминаются Плинием как собираемые друидами, — обладают медицинскими свойствами, признанными современной наукой.

Физика и химия, разумеется, еще неведомы как независимые отрасли, но их принципы и законы уже наблюдаются и ставятся на службу зарождающимися технологиями, каковыми являются кузнечное дело и ковка металлов, ювелирное дело, эмалировка. Сооружение низкошахтных печей, контроль температуры, овладение искусством плавки, восстановления руды, пайка и т.д. являются тонкими техниками, медленно подготавливающими появление этих наук.

Долгое время о галльском искусстве ничего не знали или не считали нужным о нем упоминать. Рядом с греческими скульптурными и архитектурными шедеврами редкие находки в Галлии представлялись самим примером отсутствия у варваров художественного вкуса. Еще в 1920 году в знаменитой «Истории Галлии» Камилю Жюлиану претит употребление слова «искусство» и он говорит лишь об «этой любви галлов к красивым вещам». Лишь несколькими годами позже, когда на Западе открывают местные искусства, к которым ныне употребляют термин «первичные», кельтское искусство получает полноценное право гражданства и занимает место рядом с другими основными эстетическими произведениями античности. Во многом этой запоздалой реабилитации содействуют сюрреалисты и Жорж Батайль.

На самом деле в Галлии с толку сбивает множество и разнообразие произведений, истоком имеющих кельтское искусство. Оно ни в коей мере не укладывается в современную концепцию искусства, напрямую наследующую греко-римской культуре. Изобразительные формы и их основы фундаментально отличны, так же, как и семиотическое содержание произведений. Галл не стремится воспроизводить реальность, еще меньше — ее превозносить. Надо сказать, что он следовал другим путем, нежели тем, который в высшей степени присущ грекам, — необходимостью наделять богов человеческими чертами и, следовательно, тем видом совершенства, который они могли найти в формах человеческого тела. Вопреки тому, что утверждает Жюлиан, если галлы и любят красивые вещи, от художника они ждут чего-то иного, нежели просто услаждающей взор красоты. Замечательно, что человек, любующийся сегодня или созерцавший двадцать столетий назад галльские золотые или серебряные ювелирные изделия, убранство воинских доспехов, рисунки на ножнах мечей или изображения на монетах, чувствует, но не может до конца понять, какое, кроме внешней красоты, заключено в них послание. Изобразительный язык кельтского искусства — это настоящая образная речь, передающая наставления «владеющих истиной» друидов и бардов. Предметы повседневного обихода всегда были рядом с галлом, их он даже носил на теле, они составляли часть его жизни. Они действовали как побудительная мечта — заставляли человека обращаться к тому, что ныне называют «бессознательное», а в древности — «эманация божественного». Вызываемые ими эмоции целостны, интегральны. Современного зрителя восхищают их необычная красота и ускользающее невыразимое содержание, чуждые ценителям традиционного искусства.

Шлем из Агри, покрытый золотом и кораллами. IVвек до н.э. Шаранта, Франция

Скудость археологических следов в данной области никак не позволяет составить ясное представление об архитектурной деятельности. Кроме нескольких сохранившихся каменных стен оппидумов и нескольких муниципальных зданий, а также цоколей домов на юго-востоке Галлии, все конструкции деревянные. Конечно, дерево не позволяет строить столь же монументально, как в классическом мире. Для деревянных строений неуместна декорация скульптурой и живописью. Однако планы строений, о которых можно судить по отверстиям от стояков и оттискам леженей, свидетельствуют о том, что строения были вместительные, вероятно, очень высокие, что предполагали многие археологи. Находки нескольких осколков деревянных скульптур (один, в скважине Фельбах-Шмиден в Германии, представляет собой великолепного оленя), фрагментов облицовки самана, несущих на себе следы украшений (например, в аристократической вилле Монмартен), тоже доказывают, что о внешнем облике домов и культовых зданий, даже при том, что срок их службы был недолгим, галлы могли проявлять неподдельную заботу.

Обнаружение бесчисленного множества фрагментов железной сборки говорит о том, что эта деревянная архитектура гораздо более сложна, чем представляли до сих пор, и что она предполагает наряду с архитектурой каменной наличие множества профессиональных гильдий. Требование предварительного изучения, составления геометрических планов, учитывающих рельеф местности, а, следовательно, — записей и чертежей, заставляет думать, что роль архитекторов при сооружении зданий, мало-мальски отличающихся от обычных, выполняют друиды. Подобная эксклюзивность и является причиной слабого развития данной отрасли.

Равнодушие к человеческим изображениям не способствовало развитию данного вида творчества, которое у ближайших соседей галлов — греков и в первую очередь римлян, а также у этрусков и иберов имеет широкое распространение. Как уже было сказано, этот путь их не увлекает из-за нежелания изображать своих богов как совершеннейших из смертных. Подобное представление о богах им кажется нелепым и в то же время порождает удивление и, возможно, даже восхищение, как о том свидетельствует история о поведении Бренна в Дельфах, высмеивающего богов, но озаботившегося тем, чтобы забрать их статуи. Поэтому судьба данного вида искусства в кельтском мире определяется двумя факторами: престижными образцами, предлагаемыми ближними цивилизациями, и стеснениями всевластной религиозной идеологии; оно развивается не гладким путем эволюции, а неровными скачками.

В конце первой эпохи железа тесные связи между гальштатскими князьями и греко-этрусским миром приобщают первых к видам искусства, доселе им неизвестным, — в частности, к живописи и скульптуре. Их власть проявляется в превозношении собственной личности, и статуя натуральной величины играет здесь первостепенную роль, так как подавляющее большинство населения никогда не видело подобных творений рук человеческих. Княжеские курганы Германии поставляют такие статуи в иератических позах, повторяющие греческие куросы. Во Франции, в Виксе, недавно были обнаружены две статуи — воин и женщина с ожерельями, похожими на те из золота, что были найдены в знаменитом захоронении. Их особенность в том, что оба покойника, несомненно, княжеского рода и изображены сидящими, как будто бы они лично принимают участие в собственных поминках, проходящих на небольшом огороженном участке, где эти статуи и были найдены. Эти вполне объемные произведения, впрочем, не обладают той выразительностью, что присутствует в современных им аналогах италийского мира. Лики не несут никаких запоминающихся черт — видимо, художник не ставил целью точно воспроизвести образы покойных. Индивидуальность их как будто проявлялась через эксклюзивность, свойственную пластическому творчеству данного скульптора.

Реконструкция ансамбля, в который входят статуя и стелы. IVвек до н.э. Глан. Сен-Реми-де-Прованс. Франция

Убранство самых разных предметов — от ювелирных уборов до фрагментов колесниц — было той областью, где творческое воображение кельтов проявлялось наиболее успешно и в течение долгого времени. Истоки этого занятия следует искать в первых веках эры металлов. Сохраняя особенности и традиции, его продолжают практиковать до времен Римской империи.

Причины такого увлечения искусством, кажущимся второстепенным оттого, что произведения умещаются на небольших площадях, весьма просты. Долгое время кельты были кочевым или полукочевым народом. Потому им не было смысла создавать какие-то произведения, которые невозможно взять с собой. Но в первую очередь они брали с собой то, что считалось тогда предметами роскоши, которые были признаком богатства и власти, — золото и скот. Обретя большую степень оседлости, галлы сохраняют эту привычку. У них она даже получает значительное распространение — галлы уже не довольствуются тем, что носят украшения на себе, но стараются привнести их во все сферы повседневной жизни. Искусство украшения, с некоторыми разночтениями, происходящими из-за того, что обрабатываемые материалы разные, можно подразделить на три больших периода, совпадающих с периодами кельтского искусства в Галлии в целом.

Украшения на ножнах. А: Гурнэ-сюр-Аронд. В: Сернон-сюр-Кооле. Франция

Чеканка монет предоставляет галльскому искусству превосходную возможность эмансипироваться от своего кельтского корня. В Галлии типов и экземпляров монет огромное количество, и именно в данной области расцветает совершенная форма экспрессии, нигде более не встречающаяся. Парадоксальным образом малый размер основы и ограничения, накладываемые функциональным назначением, порождают свободу при выборе формы и содержания, ни в какой другой сфере невиданную. ВIII веке до н.э., когда в Галлии царят пластический стиль и стиль «кота Чешира», появляются первые монеты из Македонии и Великой Греции. У галльских художников обнаруживается полное отсутствие вкуса при их воспроизведении, но они проявляют безграничную фантазию при разрушении существующих образов и их приведении к канонам своего искусства. Так возникают удивительные образы. Профиль Филиппа Македонского сведен к простейшей форме — схематичные нос, глаза, подбородок на краях монеты исчезают, тогда как пышная шевелюра покрывает всю поверхность монетного круга.

Или же такая шевелюра украшается посторонними элементами — флагом с вепрем, отрубленными головами в переплетении с ветвями, покрытыми листвой, и т.д. Те же метаморфозы можно встретить и на оборотной стороне: величественная римская колесница заменяется стилизованной лошадью, от самой колесницы может оставаться только символизирующее ее одно колесо, либо она вовсе исчезает — тогда возничий сажается прямо на коня, он часто принимает облик птицы; сам конь может становиться кентавром, в то время как периферическая область загромождается причудливыми сюжетами и предметами (котел, меч, лира, молот, корабль и т.д.). Такие композиции, при всей своей абсурдности, притягивают и задерживают взгляд. Они скорее вопрошают, чем информируют.

В Галлии это единственный вид искусства, ставший народным. Слышать музыку могут почти все, и музыка звучит на религиозных праздниках, в военных походах, на всевозможных собраниях. Музыка имеет древнюю историю, она широко распространена уже у кельтов ранней эпохи железа. На их керамике изображены люди, играющие на лирах. Когда греческие путешественники в IV веке до н.э. проникают в Галлию, первое, что их удивляет — музыка, звучащая на собраниях галлов. Они объясняют данный обычай желанием галлов смягчить свои варварские нравы. Впрочем, записей об этом немного. Сведения о различных видах музыки, о песнях, об обстоятельствах, при которых музицируют, являются редкими. И археология почти бессильна помочь в этом деле: есть только несколько иконографических изображений и обломки музыкальных инструментов — в частности фрагменты карникса.

При том уровне, на котором находятся наши познания и который может совершенно не отображать того, насколько популярна была в Галлии музыка, насколько разные формы она могла принимать (от простейших, к примеру, песен до весьма сложных, требующих нотных записей), мы можем разделить галльскую музыку на два типа. Первый — рудиментарный, при котором главное не мелодичность, а громкость. Это военная музыка, звучащая во время военных походов и во время боя. Для такого музицирования используются духовые инструменты. Самым типичным из них является большая медная вертикальная труба, раструб которой чаще всего делается в форме головы вепря. Благодаря такой трубе звук разносится над головами воинов. Греки этот инструмент называют сатух, что определенно является его галатским названием. Есть и труба другого вида — более привычного; она сделана в виде рога. Неизвестно, используется ли барабан или другие ударные. Зато у галлов, так же как у германцев, есть привычка греметь доспехами. В бою к мощным и хриплым звукам труб галлы добавляют свои боевые кличи. У врага это вызывает ужас и преувеличенное представление о численности галльского войска. Если одержана победа, то воины возвращаются, распевая песню, которую Посидоний Апамейский называет ре ап. Непонятно, идет ли речь просто о победной песне, или же она имеет форму (с припевом, в котором есть слово «рёап») и назначение те же, что греческое пение — воздать хвалу богу Аполлону, которому кельты тоже поклоняются.

Ригель с четырьмя лошадьми. Рокепертюз. Франция

Есть и музыка более сложная. Как и в греческом мире, она Карниксы, изображенные теснейшим образом на котле из Гундеструпа. Дания связана с поэзией, произносимой нараспев, и с ней выступают публично, может быть, даже устраивают состязания. Похоже, такой музыкой занимаются исключительно барды, которые свои панегирики облачают в музыкальную форму, распевая их под звуки лиры или даже двух. Посидоний Апамейский разъясняет, что слово «барды» означает ансамбли музыкантов и певцов, сопровождающие воинов в их походах, в которых они дают представления, расточая похвалы своим хозяевам либо перед многочисленными собраниями, либо в более узком кругу. Но известно, что у некоторых бардов более узкая специализация. Она связана исключительно с войной и состоит, как нам сообщает Лукан, в том, чтобы из доблестных душ отбирать те, что призваны достигнуть рая, и сопровождать их на этом пути. Такое занятие, близкое тому, чем занимаются шаманы или поэты-орфики, естественно, требует музыкального сопровождения. Ведь музыка — это искусство, которое в силу своей тонкости и невещественности наиболее близко соприкасается с душой и посредством которого с душой можно общаться. Такое сопоставление с теми, кто причисляет себя к наследникам Орфея, покажется еще более уместным, если мы сравним используемые инструменты. Ведь бардовская лира на самом деле, как о том дает знать прекрасное изображение, найденное в Поль, является цитрой, со всех точек зрения аналогичной греческим образцам и, подобно лире Орфея, снабженной семью струнами.

Хотя ни один автор не говорит об этом открытым текстом, понятно, что музыка и, в частности, обучение игре на цитре являются частью образования, которым ведают друиды. На самом деле лира и поэзия неразделимы, а исполнение некоторых стихотворных отрывков под музыкальный аккомпанемент облегчает их запоминание, в то же время усиливая завораживающий, колдовской эффект.

Скульптурное изображение музыканта с семиструнной цитрой. II век до н.э.

У галлов нет никакого понятия о досуге или о чем-то вроде права на отдых. Тем не менее они не объявляют бойкота мирским удовольствиям. Но до римского завоевания последние остаются жестко привязанными к социальному положению. Поэтому если у нас и есть какое-то представление о досуге в полном смысле слова, и зачастую роскошном у богатых и властительных галлов, то с тем, чтобы представить, как крестьяне и неимущие проводят то малое время, что не посвящено работе, у нас возникают существенные трудности. Страбон, воспроизводя очень логичные и убедительные отрывки из Посидония, указывает, что «в нравах галлы неотесанны и непорочны». Из этого следует заключить, что их удовольствия просты и естественны и радикально отличаются от развлечений римлян, которых греческий философ тоже созерцал в то же время и с той же точки зрения этнолога. Кроме войны, единственным их увлечением является обучение всему, чему возможно, и, в частности, красноречию.

Единственной приписываемой письменными источниками народу забавой являются всевозможные собрания. Так как галлы более-менее разбросанными многочисленными семьями проживают в деревнях и так как они работают в поле зачастую в одиночестве или среди стад домашних животных, не имея возможности обучаться с помощью книг, то галлы любят встречаться со своими непосредственными соседями или с иностранцами из более-менее далеких краев. Жрецы и законодатели решают использовать эту радость, которую галлам доставляет чувство общности. Потому это чувство они поддерживают и без конца подпитывают. Религиозные праздники, политические и законодательные сессии являются поводом к массовым сборищам, которые сразу же выходят за пределы своего функционального назначения. Они становятся местами дискуссий, базара, может быть, спектаклей. Последние можно предположить, исходя из той необычайной популярности, которую в первые времена Римской империи обретут театры, обустраиваемые при святилищах.

Какие в точности дополнительные развлечения предлагают подобные собрания институционального свойства, неизвестно. Но можно предположить, что в них участвуют барды, что именно там они декламируют свои панегирики, которые потом распространяются в народные массы, что там они очаровывают публику своей музыкой. Конечно же, здесь упражняются в красноречии, происходят словесные дуэли между ораторами и, возможно, настоящие состязания. Пиры и питие вина тоже занимают важное место — возможно, основное. Нет ни одного места культа, ни одного места проведения легислативного или юридического мероприятия, которые бы не распознали по наличию в культурных слоях объедков от таких вот пантагрюэлических вечеринок. Но самое ходовое развлечение — это борьба, силовые состязания, схватки, дуэли с применением оружия. Единственная цель и награда — получить похвалу публики и почетное место за столом.

Наряду с регулярно проводимыми и привязанными к календарю собраниями существует то, что Цезарь называет сборищами, — неформальные собрания в публичных местах и местах скопления народа. Именно здесь разносятся все новости. Жадные до всевозможных познаний, галлы слетаются на подобные мероприятия, где толпа мгновенно собирается и столь же быстро рассасывается. Вероятно, здесь разносятся слухи, возникают волнения, даже вызревают заговоры. Поэтому в некоторых округах, опасаясь драматических последствий подобной болтовни, запрещают в таких местах обсуждение политических тем, оставляя за теми лишь конституционные собрания. Этого единственного запрета уже достаточно, чтобы убедить нас в том, что подобные спонтанные и, возможно, регулярные собрания являются привычкой, издавна укорененной, с которой крайне трудно бороться. В них что-то есть от вечерних сборищ в публичных местах, столь любимых во многих странах Средиземноморья.

Народное воображение может внушить мысль, что охота является галльским досугом par excellence, что она является повседневным и широко распространенным видом активности. Письменные же источники, наряду с археологией, свидетельствуют, что она, наоборот, является привилегией «богатых и тех, кто может себе позволить веселое времяпровождение», согласно цитате историка Арриана, посвятившего целый труд охоте в античную эпоху, где значительная часть посвящена охоте у галлов. Этому много причин. Охота требует свободного времени, а большинство населения им не располагает. Она требует инвентаря (лошади, оружие, собаки), который только знатные могут себе позволить. Но самое главное — она является способом подготовки к войне, видом тренировки, а также ее субститутом во время между военными кампаниями. Для воина охота — это не только удовольствие, но и упражнение.

Археология подтверждает заверения Арриана. Останки диких животных почти не встречаются среди обломков домов, кроме домов аристократии. Они отсутствуют в местах культа и захоронений, лишь иногда встречаются поблизости. Эти кости в подавляющем большинстве случаев заячьи, иногда принадлежат оленям, кабанам и косулям. Текст Арриана позволяет разделить охоту по крайней мере на три вида. Первый — это псовая охота. В основном так охотятся на зайца. Охота происходит на открытой, равнинной местности. Иногда таким способом могут охотиться на оленя в лесистой местности. Второй тип — охота исключительно при помощи собак. Часть псов поднимает дичь и гонит ее в направлении других псов, составляя, таким образом, сеть. Третий тип носит более воинский характер. Здесь от человека требуются хорошие физические данные (быстрота, выносливость) и умение обращаться с оружием. Страбоном упоминается специфическое охотничье оружие — тяжелый дротик с железным наконечником, который галлы метают без помощи силовых установок, которым они могут убивать птиц. Такой способ, хорошо известный у индейцев Амазонии, требует необычайной ловкости, точности и силы.

Таким образом, галльская охота носит коллективный, аристократический характер. Они изобрели псовую охоту. Это страстное увлечение требует значительных средств, а также лошадей и собак. Оба этих вида животных используются на войне и являются престижным объектом разведения, а обращение с ними требует надлежащего обучения. Кроме того, выводятся специальные породы собак, предназначенные для охоты. Это собаки с идеальным нюхом, гончие и борзые, охотящиеся исключительно на зайца.

Дичь, которая относится к диким животным, рассматривается наряду с растениями как собственность богов. Только некоторые из галлов могут заниматься охотой, при особых условиях (может быть, в определенные дни календаря). В любом случае убийство дичи означает появление некоторой задолженности по отношению к богам, которую следует уплатить. Арриан подробно описывает обряды ежегодного жертвоприношения, которое охотники должны совершать в честь галльской богини, аналогичной Артемиде, выступающей кем-то вроде хозяйки диких животных. Каждое убитое животное имеет цену, денежный эквивалент которой учитывается. Заяц стоит два оболя[27]; лисица, поскольку питается зайцами, оценивается в драхму; косуля, поскольку больших размеров, стоит четыре драхмы. Накопившаяся, таким образом, сумма по окончании охотничьего сезона позволяет купить жертву — овцу, козу, даже быка, если хватает денег. Совершается жертвоприношение. Мясо съедают люди и собаки. На собак надевают венки из цветов, поскольку в этот день они удостаиваются почитания.

У галлов крайне энергозатратный способ сражаться. В бою они отчасти или почти полностью обнажены. Эти обстоятельства вынуждают их положиться на свое собственное тело как на главный гарант их выживания как в бою, так и при еще более изнурительных перемещениях. Им требуется сила для длительных марш-бросков, для того чтобы бегать так же быстро, как их лошади, чтобы совершать на них эквилибристические трюки, ошеломляющие их врагов. Такое геройство возможно лишь при постоянных тренировках и при наличии здоровья. И то, и другое подразумевает тщательную гигиену. Человеческие кости, принадлежащие воинам, тысячами обнаруживаемые на поле битвы при Рибемон-сюр-Анкре, принадлежат индивидам высокого роста, иногда худощавым, иногда настоящим здоровякам, но каждый из них обладал развитой мускулатурой и не страдал никакими дегенеративными заболеваниями типа артроза. Столь великолепное состояние здоровья можно объяснить только отсутствием тяжелой, монотонной работы, хорошим питанием и главным образом постоянными физическими упражнениями. Конечно, знатные воины по возвращении домой не проводят свое время исключительно в пирах и попойках — вывод, который можно было бы сделать, читая некоторых древних историков. Наоборот, они стараются держать себя в форме и быть готовыми к отражению любой агрессии. Такие тренировки, которые похожи на те, что ввели греки, оставили минимум упоминаний в литературе. Однако в одном из самых древних упоминаний о кельтах, принадлежащем Эфору (IV век до н.э.), сообщается о странном обычае (который можно объяснить лишь в контексте того, о чем говорится в данной главе) измерять талию молодым людям (естественно, будущим воинам) с помощью эталонного пояса. Превышение допустимого размера строго каралось.

Военные тренировки в Галлии столь развиты, что порождают настоящее искусство тактики, которое специально изучается. Существует несколько моделей воинских построений, которым даются специальные названия, многие из них перенимаются римской армией. Верховая езда становится кульминацией этого тактического искусства. Арриан спас от забвения несколько сложных фигур, которые делают конные воины. Конник со щитом и тремя дротиками осуществляет невероятно сложные маневры, каждый из которых имеет галльское название, остающееся для нас совершенно непонятным: petrinos, хупета, tolutegon. Известно также, что в тренировках и в бою всадники не вполне отделены от пехотинцев. Пехотинец должен уметь бегать столь же быстро, как лошадь и при необходимости оседлать ее на полном ходу. Еще он должен возвращать в строй лошадей, потерявших своего наездника. Такой способ сражаться, греческому или римскому наблюдателю зачастую кажущийся бестолковым, конечно же, не имеет ничего общего с импровизацией и требует многолетнего обучения.

Если и существует никем не запатентованный карикатурный образ галлов, то это образ ненасытных чревоугодников. Лучшие письменные источники упоминают об этих грандиозных пирах, которые в наше время подтверждаются археологическими раскопками. Пиры проводятся часто, и на них присутствуют представители всех социальных слоев. Действительно, галлы любят совместные трапезы. Для них это основной вид социальной активности, притом самый почетный. Историки пожелали увековечить лишь эти ломящиеся от еды и питья столы и привычное завершение пиров — бахвальство, споры, иногда драки. Реальность же совсем иная — на таких пирах все ритуально расписано, все имеет свой смысл. Но для галла главный смысл своего участия в пиршестве — это осознание своей принадлежности к сообществу граждан, каждый из которых обладает в обществе положением, каким бы малым оно ни было.

Галларимский бронзовый сосуд с изображением атлетов. 100 г. н.э.

Пиры сопровождают любые события в жизни сообщества. После жертвоприношения они являются самым важным моментом религиозного празднества. Ими завершаются политические собрания и правоведческие заседания. Но они также призваны скрепить соглашения, достигнутые на муниципальных и корпоративных собраниях. Посидоний Апамейский оставил нам великолепное описание воинского пира, на котором место, занимаемое каждым из сотрапезников, отражает его положение на иерархической лестнице, где учитывается мера добродетели каждого. Это место присваивается лишь при условии всеобщего на то согласия. Если имеются спорные вопросы, то претендент должен предъявить аргументы, должен отстаивать свои права. Если на одно место претендуют двое и сообщество разделено во мнениях по их поводу, то лучшего может определить только дуэль. Во время еды воины садятся в круг, символизирующий групповую солидарность, превалирующую над иерархическим порядком. Оруженосцы — те, что носят копья и щиты, образуют второй круг, позади круга хозяев. Но они тоже находятся в положении сидя, а это привилегия высокоуважаемых людей. Рабы разносят напитки и блюда согласно установленному распорядку. Пьют из одного кубка — это обычай, существующий у многих воинских народов древности.

На таких пирах сотрапезники возлегают на подстилках из соломы или из ветвей, расстеленных на земле. У богатых подстилки отделаны кожами и мехами. Едят сидя, при необходимости можно прилечь. То есть пиры могут продолжаться бесконечно. То, что воины образуют круг, заставляет предположить, что его внутреннее пространство оставлено для спектаклей и развлечений — музицирования, пения, чтения стихов. Но апогеем любых пиров, в том числе, может быть, и поминальных, являются игры в греческом смысле слова, то есть поединки, дуэли — все, что любят у древних греков и на средневековых турнирах. Бьются исключительно из удовольствия лицезреть спектакль, даваемый здоровыми мужчинами, дерущимися по правилам, присущим определенному типу боя. Сам поединок является калькой с военных упражнений, заключающихся в построении определенных фигур — вроде тех, описание которых нам оставил Арриан для верховой езды. Посидоний совершенно однозначно указывает на существование подобных героических поединков, которыми заканчивается пир или которые знаменуют его переход в новую фазу, когда он длится несколько дней. То же самое происходит еще у германцев, описываемых Тацитом. Но его описания или, скорее, описания того, кто его информировал (так как сомнительно, что он сам мог присутствовать на подобных собраниях), отражают явное непонимание по-настоящему смертельного характера дуэлей, которыми не только забавляются, но которые могут (в случае, если задета честь воина, если оспаривается превосходство вождя) принимать вид ордалий. То есть напрямую испрашивается мнение небес — в точности, как у средневековых шевалье. «Кельты, — пишет он, — во время пиров иногда устраивают настоящие дуэли. Всегда при оружии на своих собраниях, они понарошку борются друг с другом на руках, но иногда дело доходит до крови. Тогда, озлобленные, они могут поубивать друг друга, если ассистенты их не остановят».

Чаще всего пиры проходят в том же месте, где только что проводились религиозные, политические или судебные заседания, на которых присутствуют будущие сотрапезники. Археологические следы пирушек, иногда в избытке, находят в святилищах и на местах собраний граждан. Но, по-видимому, эта страсть к пирам привела галлов к мысли оборудовать места, специально предназначенные только для этого. Вдали от жилищ или поблизости от культовых мест в них задействуется тот же архитектурный инструментарий, что свойственен большим религиозным или политическим учреждениям, — четырехугольный участок, огороженный рвом.

Обычно думают, что кельты испытывают опьянение на своих грандиозных пирах, но это вовсе не так. В Галлии опьянение является феноменом, распространенным гораздо шире, истоки которого в привычке некоторых народов древности одурманивать себя. Это очень древняя практика, ставшая предметом удивления, а потом и комментариев первых греческих путешественников. Так Платон в своем трактате «Законы» сообщает, что она является общей у карфагенян, кельтов, иберов и фракийцев. Александр Полиистор уточняет, что у всех этих народов, к которым он добавляет еще и скифов, «то, что у нас рассматривается как странность, является красивым и правильным обычаем». Действительно, одурманивание, которое происходит либо вследствие галлюциногенных свойств некоторых растений, либо потребления алкогольных напитков, является индоевропейским обычаем, связанным с религиозными воззрениями и стремлением к миру неземному. Вырываясь из пут своего тела и разума, индивид может посчитать, что его душа покидает телесную оболочку и что теперь она может общаться с миром богов или миром мертвых. Таким способом галл ищет знамений и даже советов. Представляется, что друидам совершенно не претят такие способы. Плиний говорит, что вербена применяется в качестве средства, способствующего прорицанию. Один из схолиастов Лукана указывает, что в тех же целях применяются желуди. Яды — из разряда тех, что содержатся в дурмане, действие которого знакомо галлам — тоже в малых дозах являются наркотиками.

К опьянению стремятся и по другим причинам. Платон уже отмечал, что оно присуще народам воинского склада. Следует думать, что идущие на бой ищут в питье состояния экзальтации или беспамятства, необходимых, чтобы справиться со страхом. Однако в таких случаях алкоголь не лучший помощник. Он ослабляет, притупляет бдительность и может обернуться смертью. Известно, что воины откладывают употребление алкоголя на время после битвы, что гораздо более логично — нужно снять стресс и забыть о смерти и крови. Пьянство также преимущественное времяпровождение в военных лагерях, когда нужно чем-то заняться в длительные периоды безделья. Часто приходится видеть, как враги галлов беспрепятственно проникают в их укрепления и обнаруживают там сотни спящих под воздействием алкоголя воинов. Пристрастие к алкоголю присуще подавляющему большинству населения, причем с давних пор — по крайней мере задолго до того, как все в Галлии прознали про италийское вино. Сообщающий об этих фактах Посидоний, по-видимому, представляет их как пример влияния географического положения на внешний облик и поведение народов. Эта теория в античности была необычайно развита и имела огромный успех. По ней, люди, живущие в более северных, более холодных странах, обладают более бледной кожей, более светлыми волосами; их тела более чахлые. Тепла и избавления от меланхолии они ищут в алкогольных напитках, которые сами и изготовляют. Диодор утверждает, что самый популярный напиток изготовляется из ячменя. Плиний сообщает нам его название, ceruesia, что в современном французском преобразуется в «ячменное пиво». Другой напиток получается с помощью «медовых лучей, которые разбавляются». По всей видимости, речь идет о медовухе.

Одно из самых поразивших галлов открытий, которое они сделали во время своих первых вторжений в Италию, было вино. Сами римляне уже в очень раннюю эпоху создали миф, согласно которому именно пристрастие к вину стало причиной, по которой галлы обрушились на Италию. В любом случае можно с уверенностью сказать, что уже на заре галльской истории самые влиятельные галльские аристократы при посредничестве Массалии организовали импорт италийского вина в пределах своих личных потребностей. Популярность к нему пришла благодаря грандиозным пирам, тогда как напитки местного производства с тех пор стали только достоянием пирушек для бедных. Диодор, воспроизводя отрывки из Посидония, пишет: «Пристрастившиеся к вину, они сметают все, что импортируют торговцы. В своей неутолимой жажде они пьют вино большими глотками и пьянеют. А потом спят или впадают в состояние, похожее на помешательство». Возможно, прежде всего из-за вина галлы открывают свои границы и дороги греческим и римским торговцам. Благодаря прогрессу, достигнутому в последние годы археологией, стало известно, что со II века до н.э. эти торговцы образуют по всему югу Галлии постоянные рынки, на которых сбывают продукцию виноградников Этрурии и Кампании.

Так же как и в случае с досугом, у галлов нет понятия о путешествиях как о развлечении, как о каком-то моменте жизни, радикально отличном от работы или войны. Однако они не такие уж оседлые, как то принято считать. Привычки, сохранившиеся от кочевой жизни их предков, частые военные экспедиции, вкус ко всему новому и неизведанному приводят к тому, что они к путешествиям предрасположены в большей степени, чем большинство их современников. В первую очередь следует сказать о перемене мест, необходимой в военных целях. Походы покрывают большие расстояния и нередко длятся долгое время. Но военные цели служат другим интересам — торговым и дипломатическим. Вынужденное путешествие служит интересам краеведения, и за военным походом следуют более мирные визиты. Мотивы разные. В первую очередь это меновая торговля, более-менее регулярная. Но в нее втянуты только торговцы и сопровождающая иностранных негоциантов охрана. Большую часть всех путешествий совершает одна и та же категория населения: богатые и знатные, единственные, у кого есть личные средства передвижения — повозки и лошади. Они отправляются в путь по какому угодно поводу. Политики едут встретиться со своими товарищами по партии из других округов, проводят «международные» совещания, иногда они вынуждены совершать дипломатические миссии. В таких случаях их сопровождают воинская стража и собаки. Ежегодно друиды проводят свои сессии в местах, считающихся географическими центрами Галлии, таких, как лес во владениях карнутов. Их ученики иногда прибывают из очень далеких мест, чтобы их послушать. Сами друиды часто совершают путешествия по морю на остров Британия к своим островным коллегам, чтобы пополнить свой багаж знаний. Наконец, Цезарь, в своей «Галльской войне» упоминает ряд других типов вояжей. Например, те, которые совершаются в брачных целях. Знатные в целях укрепления господствующего положения своей семьи могут выбирать себе жену из очень далеких мест — у соседних народов или даже не соседних.

Мы видели, что галльские дороги — будь они наземные или водные — позволяют перемещаться относительно легко и быстро. Цезарю с его войсками удается проходить за сутки сорок километров. Это расстояние можно увеличить вдвое, если пользоваться двуколкой с регулярно сменяемыми лошадьми. Тем более что у галлов множество различных телег, повозок и колесниц — прочных и одновременно легких. Если верить Клементу Александрийскому, женщины при путешествиях на небольшие расстояния заказывают носилки, как это делают в Риме. Столь же удобны и переправы через море, через Ла-Манш в частности. Множество судов регулярно курсирует от берегов Британии до берегов Галлии. Переправа совершается быстро, а на обоих берегах обустроены порты.

О связанной со средствами передвижения инфраструктуре известно мало. В наличии портов можно не сомневаться, но неизвестно точно, существуют ли в перевалочных пунктах гостиницы. Совершенно неизвестно, существуют ли придорожные гостиницы, хотя очевидно, что станции для смены лошадей имеются. Очень часто ксенофилам галлам приходится принимать у себя путешественников. Так они поддерживают с теми узы родства или дружбы, либо таким образом они хотят услышать новости из далеких краев, а, может быть, просто получить подарки в благодарность.

Скорее всего галлы, которые слишком поздно совершают переход к городской жизни, не понимают, что такое курортная дачная жизнь. У них нет такой потребности, поскольку они уже живут в сельской местности и во время своих перемещений по другим областям Галлии в любой момент могут найти приют у своих друзей или дальних родственников.

Галл — это ярый индивидуалист, более всего ценящий свою свободу. Даже притом, что он интегрирован в сеть сообществ — воинских, гражданских, религиозных. Его участие в общественной жизни, даже притом, что оно интенсивно и имеет для него фундаментальное значение, в конце концов занимает лишь самую малую часть его времени. По крайней мере в мирное время. Во время же военных кампаний он отдает себя целиком той воинской группировке, к которой принадлежит. Галл совершенно четко разделяет две эти стороны жизни — частную жизнь, на которую он ревниво отстаивает свое право, и жизнь общественную, необходимую не только для его признания в обществе, но и для его выживания. До римского завоевания эти ценности уважаются. Еще в 52 году до н.э. мы видим, что воины Верцингеторикса «самой страшной клятвой обязуются ни разу не возвращаться к себе домой, не подходить ни к своим детям, ни к родителям, ни к жене, пока они дважды не потопчут шеренги вражеской армии». Это похвальное и правильное обязательство, так как раньше мы в той же войне видели, как белловаки покидают коалицию, в которую они входят, и тем самым лишают ее всякой возможности победить римлян, чтобы защитить свои земли и собственность от угрожающих им эдуев, союзных римлянам. Слова клятвы воинов Верцингеторикса тем более ценны, что они раскрывают иерархический порядок галльских ценностей в отношении к различным областям частной жизни — сначала дом, затем дети, родители и только потом жена.

Образ жизни является отражением жизненных ценностей. Дом и владения галла формируют пространство независимости, где собственник является абсолютным владыкой. Но у них есть также функция — дать понять членам сообщества, какое место в нем занимает их владелец. Размах владения, большое количество скота свидетельствуют об его богатстве, то есть и о богатстве его предков, и о его личном преуспевании. Отрубленные головы, украшающие его дом или хранящиеся в особом шкафу, напоминают о его воинской доблести. Если собственник является военным вождем, то в своих владениях он может устраивать частные религиозные церемонии и воинские пиры. Ведь статус галла измеряется не только почетом, который ему оказывают, но и наличием у него материальных благ, среди которых были рабы и стада, а также клиенты, которые образовывали вокруг него небольшой двор и которых надо было кормить и содержать.

Тот же индивидуализм очень рано привел галла к отделению от того, что римляне называют gens, а греки — genos, то есть от большого родового клана, состоящего из потомков одного далекого предка, часто объединенных одним культом. В Галлии родство в основном считается только по прямой линии, и галл почитает своих родителей и предков своего отца. Семья сводится к самому простому своему выражению — ячейка общества, состоящая из родителей и детей и проживающая под одной крышей. Таким образом, галл сильно связан со своими родственниками по восходящей линии, в которых он хотел бы видеть проявленные воинские добродетели, на воплощение которых он сам в свою очередь претендует. Того же он ждет и от своих детей. Значит, жена для него является элементом внешним и не вполне ассимилированным. Она происходит из другого рода, иногда из многочисленной семьи, по крайней мере столь же славной, как и семья ее мужа. Она пользуется определенной независимостью.

Дух независимости, желание приковать к себе внимание, отрицание любых норм находят идеальное выражение в культе тела. Тело — это не только свидетельство воинских качеств, это их наглядное проявление, а также средство действия. Значит, тело стараются поддерживать в порядке гигиеной, развитием мышечной силы, уходом за волосами. Носят красивые наряды и роскошные украшения.

Конечно, те особенности, которые только что были названы, максимальным образом раскрывают свою сущность в именах. Галл именуется только одним именем, только ему принадлежащим, которое иногда, но не обязательно связано с именем его отца. Так, Верцингеторикса именуют «сын Целтилла». То же соединение присутствует на многих надписях: Фронту Тарбейсоний (Фронту, сынТарбейсона), Андекамул Тутиссикнос (Андекамул, сын Тутисса), Марциал Даннотали (Марциал, сын Даннотала) и т.д. Галлы, таким образом, человека именуют его собственным именем и именем его непосредственного предка. Двух этих имен должно хватать, чтобы идентифицировать каждого, по крайней мере, внутри его сообщества. Вне его приходится прослеживать генеалогию и считать от предка, которого знают все. Часто такое можно встретить на поле битвы, где сходятся враги, иногда географически очень далекие друг от друга. Прежде чем начать бой, следует напомнить предстоящему перед тобой противнику, к какой великой воинской династии принадлежишь.

Возможно, что к собственному имени прилагаются прозвища. Последние могут даже заменять его. Множество прозвищ, носящих описательный характер и зачастую весьма напыщенных, могли даваться лишь взрослым людям, проявившим какие-либо физические или моральные качества. Чаще всего они оканчиваются на субстантив -rix (царь): Цингеторикс (царь воинов), Оргеторикс (царь убийц), Бойорикс (царь бойев). Некоторые связаны с эмблематическими животными: Луэрн (лис), Бодуоньят (сын ворона), Матуген (сын медведя). Другие отражают профессии или функции: Гобанницио (маленький кузнец), Дивициак (мститель). Либо же физические особенности: Гальба (очень толстый), Рудий (красный), Крикс (кучерявый).

В «Галльской войне» Цезарь спас от забвения шестьдесят имен. Большая их часть должна быть именно такими прозвищами. Оргеторикс, Думнорикс, Верцингеторикс, Эпоредорикс — прозвища, в которые входит символическое имя «царь», все являются военными вождями. Некоторые из них даже пытаются добиться царской власти.

У галльской женщины особый статус. Он исключителен даже по сравнению со статусом римлянки, зависимость которой от мужа является не только духовной, но и экономической. Галльская женщина, наоборот, пользуется некоторой денежной самостоятельностью и по смерти мужа становится в какой-то мере свободной. Но такая привилегия, значимость которой не стоит особо преувеличивать, досталась ей немалой ценой — это место в обществе и в домашней экономике достигнуто многими поколениями женщин, которые в целом работали больше мужчин. Страбон характеризует эту данность как topos — общая черта всех варварских цивилизаций: «Факт, что работа между мужчинами и женщинами распределяется в пропорции, обратной той, что у нас (то есть в Греции и Риме), является общим у многих других варварских народов». Но Посидоний, первым предоставивший эту информацию, сопровождает ее примерами, подтверждающими ее глубокую правдивость. Он лично, когда проживал у одного богатого земельного собственника, видел, как женщины работают в поле. Но общую картину распределения сфер деятельности дает главным образом его целостное описание галльского общества. За мужчинами оставлены война, подготовка к ней, верховая езда, охота, культовые практики, политика, право, образование, некоторые ремесла (связанные с огнем и железом, среди прочего). Женщинам достается большая часть домашних хлопот — то есть большая часть сельскохозяйственных работ, выпас стад, производство некоторых вещей, таких как керамика, одежда, возможно, обувь, шорное, токарное дело. Распределение мужских и женских сфер деятельности в галльском обществе в пять столетий, предшествующих нашей эре, является результатом ситуации, сложившейся еще раньше, когда большая часть мужского населения воевала, возложив на плечи женщин все остальные заботы.

Аллегорическое изображение побежденной Галлии. Монета Гостилия Сазерны. 48 год до н.э.

Отсюда лучше понятен странный характер брачного договора, разновидности которого освещает Цезарь, неизменно следуя Посидонию: «Мужчины, когда женятся, вносят в казну сообщества некую долю своего имущества, эквивалентную сумме в серебре, даваемую в качестве приданого невесте. Капитал объединяется и кладется под проценты. Тот, кто переживет своего супруга, получает обе доли, а также накопленную прибыль». Такое управление имуществом больше чем что-либо иллюстрирует равенство полов в экономике (в греческом смысле слова, то есть при ведении домашнего хозяйства). Впоследствии Цезарь напрасно утверждал, что мужчина владеет жизнью и смертью своей жены и своих детей. Понятно, что речь идет просто о риторической формуле, имеющей аналогии в римском праве — галл, как и римлянин, является pater familiar он имеет власть над всеми членами своей семьи. Цезарь добавляет, что если глава семьи умирает необычной смертью, то его жену подвергают допросу, пока она не признает своей вины. Признанная виновной предается сожжению. Данный обычай представляется крайне архаичным и в десятилетия, предшествующие завоеванию, хождения не имеет. Зато он свидетельствует о том, что в давние времена у женщины было достаточно возможностей, чтобы отравить своего мужа и занять его место.

Роль галльской жены усиливается еще и благодаря тому значению, которое сам брак играет в отношениях между великими патрицианскими или богатыми фамилиями, в политических и даже дипломатических соглашениях между государствами. Случай с Думнориксом весьма показателен в этом отношении. Женщины, равно как и дети, являются наилучшим инструментом долговременных союзов между народами. Они также являются лучшей гарантией их сохранности.

Жены, происходящие из другого народа, представляющие в округе своих мужей его интересы, естественно, занимают высокое общественное и в некоторой мере политическое положение, что ставит их почти на один уровень с мужчинами. Выйдя замуж, они вовсе не теряют личной свободы, но поддерживают тесные связи со своей семьей, куда они, разумеется, возвращаются по смерти мужа. Возможен повторный брак, и в этом случае женщина может вновь представлять интересы своей семьи, что мы видели в случае матери Думнорикса. Такие женщины — реально могущественные, иногда богатые — почитаются наравне с некоторыми мужчинами. Отсюда понятно удивление Клемента Александрийского, который пишет: «У кельтов часто бывает, что женщин поднимают на носилках и несут их на плечах». Плутарх в своем трактате «О женских добродетелях» сообщает, что кельты, когда встает вопрос об объявлении войны или заключении мира, допускают женщин в собрания. Он приводит пример соглашения, заключенного между Ганнибалом и народами, жившими между Пиренеями и побережьем. В соглашении говорится, что если у галлов появятся жалобы на карфагенян, то они должны обращаться к карфагенскому наместнику в Испании, а если у карфагенян будет повод жаловаться на галлов, то они должны отнести свои жалобы к галльским женщинам, выступающим в роли арбитров.

Относительная независимость жены свидетельствует о том, что галльская семья, в отличие от римской, не являлась какой-то закрытой ячейкой. Это подтверждает и ситуация с детьми. К детям начинают уважительно относиться лишь по достижении ими половой зрелости. При рождении и в детстве им не уделяется особого внимания. Мы видим лишь, что они здоровы и сильны, как положено у галлов. Так, Аристотель выражает удивление по поводу того, что у прирейнских народов принято детей сразу по рождении погружать в Рейн или очень легко одевать, чтобы подтвердить их жизнеспособность. Один анонимный греческий поэт говорит нам, что такая проверка, в несколько менее радикальном виде, является также способом подтверждения законности родившегося ребенка. У галлов высоко ценятся подобные ордалии. Считается, что в них случай и судьба являются проявлением божественной воли.

В первые годы своей жизни дети занимают в семье второстепенное положение. Они зависят исключительно от матери, а отец, видимо, совершенно ими не интересуется. В этом нет ничего удивительного, так как это пока «бесполые» существа. Цезарь, перечисляя любопытные факты, выбранные им из работы Посидония, сообщает, что отцу (если это знатный воин) не подобает появляться на публике со своими детьми. Вероятно, этот обычай указывает на то, что общественные дела обсуждаются лишь среди мужчин, способных носить оружие, и что возрастные категории очень четко выделены. Археология подтверждает такое исключение детей из общественной сферы. Захоронения маленьких детей крайне редки. Зато их скелеты очень часто встречаются захороненными без должного почтения в заброшенных ямах и рвах. Впрочем, иначе обстоит дело в знатных семьях, где дети с раннего возраста призваны представлять свою семью. В них видят будущих судей, может быть, жрецов. Наконец, их можно крайне выгодно женить. С самого раннего возраста эти дети носят драгоценности, которые, в случае ранней смерти, им кладут в могилу. Также они служат «разменной монетой», некой гарантией тем, кто смог победить их отцов, а их самих взять в заложники. Еще сами родители могут отдать их в союзные семьи, взамен получив от тех лишь минимум доверия.

Насколько позволяют предполагать письменные свидетельства, галлы, по-видимому, не подразделяют период детства на какие-то дополнительные подпериоды. В отрочестве человек резко переходит от своего социального полубытия к полноценному исполнению своих прав гражданина, воина, а вскоре и главы семьи. Отсутствие нежности в отношениях отцов со своими малыми детьми, часто взаимное отдаление ни в коей мере не исключают ни отцовских чувств, ни сыновней любви. Мы видели, что галльские воины Верцингеторикса мечтают, как и все солдаты на земле, вновь увидеть своих родителей и детей и только после — жену. Братская любовь галлам тоже не чужда. Ее трогательный пример предоставляет нам эдуй Дивициак. В то время как его брат Думнорикс вовсю интригует, часто против интересов самого Дивициака, последний хлопочет о нем у Цезаря, чтобы тот предоставил его недостойному брату еще один шанс. Правда и то, что такая братская любовь в знатных семьях подвергается жестоким испытаниям, когда вступает в противоречие с личными или политическими интересами. Часто бывает, что братья оспаривают друг у друга, доходя до физического столкновения, верховную власть или звание первого судьи.

По сравнению с другими аспектами галльской цивилизации сексуальность относительно неплохо задокументирована. Парадоксальным образом она являлась предметом интереса ранних греков, находившихся в контакте с кельтами. Они обвиняли их в том, что те занимаются педерастией. Первым удивление по этому поводу выражает Аристотель: «...когда люди находятся под женским влиянием, как большинство воинских и воинственных рас, кроме кельтов и некоторых других народов, у которых открыто приняты интимные отношения между мужчинами...» Это, разумеется, шокирует греков, тем более что галлы безразличны к молодым мальчикам, но предпочитают взрослых мужчин-воинов. Эта информация не вызывает никаких подозрений. Она подтверждается более подробным исследованием Посидония, разбросанные отрывки которого есть в трудах Диодора, Страбона и Афинея. Очевидно, речь идет о занятии, практиковавшемся исключительно в воинской среде. Можно было бы предположить, что это объясняется долгими лишениями в военных походах на чужбине, но этот феномен все-таки более сложный. Посидоний определенно говорит, что воин спит между двумя мужчинами. Но ведь группа из трех воинов является основной воинской единицей, eques, конник, окруженный двумя оруженосцами: один несет щит, другой — копье. Либо вся группа конная, и двое слуг с двух сторон окружают конного воина. Такие интимные отношения содержат в себе не только сексуальный смысл. Они скрепляют дружбу, которая на войне становится насущной необходимостью для каждого из ее членов. Предложить свое тело, сообщает Диодор, для воина представляется дружеским даром, который он делает своему компаньону. Отказаться — значит нанести обиду. Этнографические сравнения показывают, что такой обычай, общий у многих индоевропейских народов, для молодого воина является продолжением его инициации. В этом попрании общественных ценностей выражается забвение всякой морали и насилие над всеми налагаемыми войной ограничениями. Человек рвет не только со своей отчизной, но и со всеми своими социальными связями.

Диодор Сицилийский, по-своему излагая тезисы Посидония, добавляет, что галльские женщины красивы и хорошо сложены, но мужчин это мало интересует. Такая констатация вовсе не безобидна. Она означает, что галлы в противоположность римлянам, которым Посидоний их всегда противопоставляет, не занимаются развратом с женщинами. На них они женятся, от них рожают детей, но удовольствий ищут среди мужчин. Такое утверждение, по-видимому, верно для воинов и знати — иначе говоря, тех, кто познал вкус к гомосексуализму благодаря военному образу жизни. Для крестьян и простонародья дело, конечно, обстоит иначе. Но эти категории населения, к сожалению, никогда не вызывали интереса у греческих путешественников и этнографов.

По этим причинам галлы представляются крайне толерантными в том, что касается сексуальности. Ни в одной работе, где излагается галльское правосудие, никогда не упоминается о половых преступлениях. Супружеская неверность тоже не упоминается — ни в юридическом смысле, ни при описании отношений в семье. То, что неверность имела место — очевидно, но что она была наказуема — нельзя быть уверенным.

Все античные авторы свидетельствуют: галл ревниво следит за своим внешним видом и тщательнейшим образом за собой ухаживает. В ход идут украшения и одеяния, он соблюдает чистоту тела и имеет серьезное представление о гигиене. С давних времен тело является объектом особого внимания. Телесное здоровье и красота рассматриваются как важнейшие качества молодого человека и воина. Но то же самое можно сказать и о знатных, и о политиках, которые призваны воплощать в себе физическую мощь всего народа. Историк Полибий привел мнение другого римского историка, Фабия Пиктора, лично участвовавшего в битве при Теламоне в 225 году до н.э. Так вот, этот последний сообщает, что он, как и все римские солдаты, был одновременно испуган и заворожен видом галльской армии, в первых рядах которой были обнаженные бойцы, чьи мощные тела «излучали сияние и красоту». Нет никакого сомнения, что в эти первые ряды бойцы отбираются самым жестким образом и что сражаться в первых рядах для них большая честь.

На всем протяжении своей жизни воин поддерживает свой физический тонус и регулярно, как греческие граждане, до преклонных лет участвует в военных кампаниях. Так, все эдуйские сенаторы, которые, надо думать, учитывая их статус, пребывали в почтенном возрасте, погибли в бою с Ариовистом. Но наилучший пример воинского долголетия приводит Цезарь. «Ремы — пишет он, — потеряли первого судью своего округа, Вертиска, который командовал кавалерией. По причине своего преклонного возраста он едва мог держаться в седле, но, как принято у галлов, он не хотел, чтобы данное обстоятельство стало причиной его освобождения от командной должности, равно как не хотел, чтобы сражались без него».

К постоянным упражнениям галлы добавляют строгую гигиену, которая подробно описана античными этнографами, правда, эти авторы до конца ее не понимают. «Притом, что они всецело заботятся о себе и любят чистоту во всех аспектах собственной жизни, они производят действие, совершенно непристойное и являющееся, по сути, крайне нечистоплотным — все члены своего тела они моют мочой, они чистят ею зубы и воображают, что тем самым совершают благодеяние для своего тела». На самом деле галлами уже тогда были открыты свойства аммиака, и вероятно, что намек Диодора на мочу отражает лишь непонимание его информатора (опять же, Посидония), когда тот вынужден был присутствовать при выделке какого-то вида мыла, которое, как считается, является галльским изобретением. Забота же о зубах в любом случае доказывает, что гигиена подразумевает не только чистоту тела, которая являлась и заботой о его красоте, но и борьбу с грязью (сегодня сказали бы: со всевозможными микробами).

Собственно медицина практикуется традиционным способом. Это, в частности, лечение целебными травами, за которыми признаны целительные свойства. Как и во всех архаичных обществах, знаниями об этих растениях обладают знахари, люди, живущие вне общества. Но, вероятно, с IV века до н.э. друиды лишают их монополии на это знание, придают медицине относительно конвенциональную форму и привязывают ее к религии. Забота о себе становится моральным долгом, что требует соблюдения этики и признания существования богов — прием лекарств, подношения и жертвоприношения идут рука об руку.

У всех воинственных народов широко распространена хирургия. Галлы здесь не являются исключением, тем более что их способ сражаться — крайне уязвимый. Отсутствие защиты тела компенсируется, видимо, лишь опасностью их наступательного оружия — очень острого и проникающего. В одном баварском захоронении рядом с оружием найден хирургический набор — скальпель, ланцеты и другие инструменты для лечения ран. Таким образом, возможно, что у каждого воинского соединения был свой хирург. Во всяком случае кости воинов, найденные в некрополях или на полях сражений, имеют множественные сросшиеся переломы, иногда тяжелые. Из этого можно сделать предположение, что раны лечились на месте. Оказывать первую помощь входило в обязанности оруженосца. Но по многочисленным примерам известно, что галльский воин без всяких колебаний сам мог вырвать стрелу, вонзившуюся в его тело.

Образование, к тому же весьма высококачественное, получают только дети из привилегированных классов — богатых и знатных. Школа становится элитным учреждением лишь благодаря появлению друидов. Следует думать, что до этого только дети аристократов получали регулярное образование от учителей, которые ходили на дом. Друиды, наоборот, учреждают настоящие школы, которые могут находиться весьма далеко от места проживания учеников. Они необязательно находятся в том округе, где проживают дети. В реальности речь идет о философских школах, как в досократической Греции, — местах, в которых получали универсальное знание. Вот почему, в отличие от Греции или Рима, у учеников нет штатных педагогов. Они должны присутствовать при дискуссиях своих старших товарищей, к уровню которых они благодаря этому быстро приближаются. Образование универсальное. Преподается язык, математика, геометрия, а также история, теология, искусства, астрономия, ботаника и т.д.

Большое количество преподаваемых предметов и высокое качество знаний, требуемое от учеников, объясняют тот факт, что полный курс образования растягивается на двадцать лет. Это предполагает, что ребенок поступает в распоряжение друидов в совсем раннем возрасте. Когда по получении всех знаний он от них уходит, у него очень солидный уровень общей культуры, что делает его уважаемым человеком. Наилучшим примером человека, получившего блестящее образование, является эдуй Дивициак. Будучи воином, он получил высшее судейское звание, был назначен сенатором. Он путешествует за границу и достаточно хорошо для этого знает латынь. Его ораторский талант позволяет ему выступать перед римским сенатом, беседовать со столь же блестящим интеллектуалом Цицероном. Он способен примирять своих вспыльчивых соплеменников и вести переговоры с таким выдающимся человеком, как Цезарь.

Представляется возможным, что Массалия весьма рано открывает двери своих греческих школ для юношества из галльских аристократических семей. Туда идут изучать риторику, философию и политические концепции греческих полисов и Рима, а также греческий алфавит и язык. То, что почерпнули галльские ученики в этих школах, оказало мощнейшее влияние на галльскую цивилизацию. Страбон со всей решительностью заявляет, что Массалия «совсем недавно (то есть до римского завоевания) служила для варваров школой; она делала из галлов эллинофилов, и они впредь составляли свои договора только на греческом».

У галлов неумеренная страсть всячески украшать себя. Они любят одежду, украшения, прически. В Галлии «мы не увидим никого, даже среди женщин, живущих в крайней бедности, шатающимися в грязных лохмотьях, как это бывает в других странах», — пишет Тимаген. В вопросах одежды галлы весьма искушены. Одежда должна быть удобной и красивой. Может быть, именно они изобрели моду — ведь в этой области их творчество и художественный вкус проявляются наиболее успешно. Их основные нововведения в одежде будут усвоены римлянами и дойдут до наших дней. Так происходит со штанами — брака (галльское слово Ьгаса), которые они, возможно, скопировали с раздувающихся панталон скифов. То же самое с воинским плащом (галльское название sagori) — своего рода туникой, к которой могут приделываться рукава и которая ниспадает ниже поясницы. К боевым условиям она приспособлена лучше всего, и ее с удовольствием будут носить римские воины. Римляне также переняли кожаную обувь, которая у них называется gallicae. Одежды приспособлены абсолютно ко всем работам; они для всех сезонов и для всего спектра денежных возможностей. Так, зимний воинский плащ соткан из грубой, теплой шерсти, летний — вероятно, из льна. У крестьян своя одежда — что-то вроде плаща с капором, покрывающим голову. Это называется cucullos. В нем руки остаются свободными, и полевыми работами можно в нем заниматься круглый год. Этот вид одежды тоже сохранится до Средневековья.

Тип галльской одежды и ее украшения говорят о социальном происхождении и обязанностях хозяина. Члены собрания носят особый плащ. Если кто-либо из них мешает дебатам, то страж, уполномоченный следить за порядком, режет плащ дебошира на куски. Цари носят богато отделанные одеяния. Некоторые из них, как Адиатуан, разделяют данную привилегию со своими солдурами. Часто по одежде можно судить, происходит ли дележ власти или ее вручение. Стража посла от Битуита, отправляющегося к римлянам, одета так же богато, как и сам посол. Одежды, лучше всего подогнанные и украшенные, являются символом власти.

Реконструкция одежды воина из святилища. Vвек до н.э. Прованс, Франция