…и тогда ты берёшь меч и отправляешься спасать мир от какой-нибудь напасти. Меч, собственно, не обязателен, сгодится любое оружие, но следует помнить, что битие определяет сознание. И если ты вооружишься суковатой дубиной, то и вид у тебя будет соответствующий, и задача. К тому же, обладатель большой суковатой дубины не только разбивает вражеские черепа, но и сам частенько получает по башке. А получать по башке не хочется даже в те минуты, когда ты берёшь меч и отправляешься спасать мир от какой-нибудь напасти.

Разумеется, твой подвиг будет совершён не здесь. Мир, в котором ты имел несчастье родиться, беден и скучен. В нём нет места герою, и даже злодейства мелки и случайны. Твоя дорога лежит за его пределы. Путешественник, покидающий тусклый мир ради борьбы и захватывающих приключений, знает, что он никогда не вернётся. Таков закон дороги — ты можешь остановиться, но никогда не сумеешь повернуть назад.

Но именно здесь, где всё надоело и стоит поперёк глотки, ты должен найти оружие — обрести свой меч. Ты не кузнец и не оружейник, ты не сможешь сам выковать волшебный клинок. Впрочем, волшебные клинки тем и хороши, что их вовсе не обязательно ковать. Их можно найти или получить в подарок. Купить их — нельзя. Поэтому ты с презрительным равнодушием проходишь мимо универмагов и дорогих бутиков, где продают сувенирные кинжалы и сабли. Там, куда ты отправляешься, они останутся той же сувенирной дрянью. Они тебе не нужны. А вот кривая рябиновая палка, валяющаяся на газоне, представляет интерес. Когда-то рябинка росла перед домом, но потом помешала паркующимся на газоне автолюбителям или скучающим тинэйджерам, которым хотелось показать силу, и они превратили деревце в палку. Палка и теперь при деле: гуляющие собачники развлекают ею зажиревших питомцев. Коры на палке почти не осталось, древесина излохмачена острыми зубами. Если взять эту палку с собой, она обратится в посох мага, и трудно сказать, какие свойства проявятся в рябине. Вот только и сам ты изменишься, обратившись в мага с белоснежной бородой, что вовсе не входит в твои планы.

Дурацкое слово «белоснежный» в настоящем мире имеет смысл. Здесь снег обычно серый, а то и вовсе чёрный. А когда на металлическом заводе загружают шихту, снег становится бежевым или рыжим. Любопытно было бы обратиться в мага со снежно-рыжей бородой… если постричь её покороче, может получиться довольно пикантно.

Рябиновый жезл остаётся позади. Ты идёшь через бежево-снежный двор и ищешь меч. Меч — самое лучшее оружие, им может владеть любой герой, и он никогда тебя не подведёт. Нет ничего лучше доброго меча.

Девчонка лет шести, укрывшись за кустами, увлечённо строит секретик в подмёрзшем газоне. Может быть она даст тебе то, что станет мечом?

— Мне нужен меч.

Девчонка вздрагивает и поспешно отбегает. Осколки стекла валяются на разрытом газоне. Из-за кустов выскакивают две гладкошерстных таксы и начинают облаивать тебя не по росту басистыми голосами.

Толстощёкий мальчишка лет трёх, круглый из-за намотанных шарфов, топчется посреди песочницы. В одной руке — лопатка, равно непригодная ни к песку, ни к слежавшемуся снегу, в другой — замусоленный, надкушенный пряник. Растоптанные черно-снежные холмики бугрятся по углам песочницы. Давным-давно, когда снег ещё был белым, здесь слепили крепость. Поговорить бы с её строителями… а у нынешнего обитателя и сладких слюней не выпросишь. И всё же ты говоришь:

— Мне нужен меч.

Мальчишка молча замахивается лопаткой. Сразу видно, что он готов защищать свой пряник до последней капли вражеской крови. А если силы окажутся неравны, на помощь всегда придёт бабушка и две гладкошерстных таксы.

— Мне нужен меч.

На этот раз ты обращаешься к существу убогому даже по меркам этого убогого мира. Олигофрен, зачатый по пьянке и выросший в интернате для умственно неполноценных, неожиданно для всех сумел стать полезным членом общества. Он работает плотником в жилконторе и с безнадёжным упорством чинит почтовые ящики и разбитые двери парадных. Иногда его зовут в квартиры, вставить форточку или исправить иную мелкую столярку. Он безотказно выполняет всё, а потом, справившись по ветхому прейскуранту, выставляет счёт, размеры которого вызывают разве что ностальгические чувства. Вид олигофрена предельно серьёзен, движения замедлены, но каждое дышит осознанием своей нужности. Хороший человек, такие даже среди идиотов встречаются не часто.

Выслушав твою просьбу он молча кивает и, повернувшись, неторопливо идёт к подвалу, где обустроена жэковская мастерская. Замерев, ты следуешь за ним, и от странного сочетания: шагать замерев — всякое твоё движение исполняется особой олигофренической значимости. Ну и пусть, лишь бы он дал меч. Он может, убогим многое доступно в том и этом мирах.

В мастерской парень долго перебирает рейки, составленные у стены, наконец укладывает одну на верстак и берётся за рубанок. На пол падают стружки, шелковистые, витые, какие никогда не получались у тебя. Ради одних этих стружек хочется стать столяром и всю жизнь чинить разбитые почтовые ящики. Мастер освобождает планку из объятий верстака, берётся за нож. Дилетанты режут дерево всякими ножами, мастер — только косо сточенным сапожным ножом, сделанным из обломка пилы. Ручка у него всегда из намотанной изоленты, голубой или чёрной. У этого ножа ручка голубая; хорошая примета. В два осторожных касания обозначается рукоять меча, придаётся лёгкий изгиб лезвию, оттягивается разящее остриё. Где серьёзный молодой человек мог научиться мастерить деревянные мечи? В специнтернатах этому не учат.

Овеществлённая мечта дразняще светится в руке дурачка, не понимающего, какое чудо он сотворил. Меч и мечта — слова одного корня, и плевать, что об этом думают составители этимологических словарей.

— С вас двадцать копеек, — тускло произносит олигофрен.

— Какие двадцать копеек? — растерянно спрашиваешь ты, не замечая, что у тебя вырвалась дурацкая поговорка, одна из тех, которыми щеголял в сопливом детстве. Сейчас тебе не до поговорок, сокровище, к которому ты успел прикипеть душой, уплывает прямо из рук. Ты готов отдать за меч не двадцать копеек, а в тысячу, в миллион раз больше, но давать за него деньги нельзя, волшебное оружие не может быть куплено, несчастный двугривенный напрочь лишит его силы.

Мастер понимает вопрос по-своему. Он вытаскивает из кармана пухлую записную книжку, находит в ней потёртую накладную, демонстрирует её, и у тебя отлегает от сердца. Двадцать копеек — столько стоила рейка в те времена, когда жилконтора приобрела её для неведомых нужд. И сейчас нездешне честный мастер берёт с тебя этот двугривенный, чтобы родное государство не понесло убытка. А расценок на деревянные мечи в прейскуранте нет, и, значит, за работу, за великое чудо, родившееся на твоих глазах, не взято ни полушки.

Дрожащими пальцами ты нашариваешь в кармане гривенники, расписываешься на сером бланке с надписью «Акт о выполнении работ». Вся эта чуждая магия не удивляет и не возмущает, так нужно мастеру, это его колдовские обряды, и ты не станешь перечить.

Обряд закончен, жертвы неведомым богам принесены. Опустившись на одно колено ты принимаешь меч. Глаза столяра спокойны и серьёзны. В них чувство собственного достоинства и уверенность, что всё идёт как надо. Ты не удивлялся его поступкам, он молча принимает твои. Но когда ты встаёшь на ноги, он вдруг протягивает тебе сосновую стружку, жёлтую, скрученную в тугой завиток и пахнущую пряным бальзамом. Воистину, царский подарок! Кто бы мог поверить, что в здешней паутинности может случиться такое? Ты ещё раз кланяешься и едва ли не бегом покидаешь полутёмный подвал. Хозяин-олигофрен строго смотрит тебе вслед.

С мечом в руках ты выходишь на перекрёсток. Это не просто скрещение улиц, а то единственное место, откуда можно уйти в настоящую жизнь. Его следовало бы писать с заглавной буквы и произносить с особой интонацией, но врождённая нелюбовь к напыщенной многозначительности не позволяет тебе злоупотреблять заглавными буквами. Поэтому ты просто выходишь на перекрёсток и также просто покидаешь мир, в котором имел несчастье родиться.

Как ты делаешь это? Кто научил тебя? Откуда ты знаешь, что ждёт тебя впереди? Спросите у бабочки расправляющей крылья, кто научил её разрывать кокон. Как она делает это и откуда знает о небе, ждущем её?

Ты ступаешь на перекрёсток и понимаешь, что путь закрыт.

Такое случается порой. Иногда идущий через перекрёсток проходит спокойно, а порой путь ему преграждает страж. В таком случае, пройти можно только убив его. Никто не знает, откуда берётся страж и зачем он нужен: мёртвые герои не задают вопросов, мёртвые стражи не отвечают. Страж не враг, врага легко можно узнать по ненависти и чёрной силе. Некоторые считают, что страж — просто испытание на пути, фильтр, не позволяющий пройти недостойному. Смертельный фильтр.

Вот он появляется из полумрака: человек как человек — простое лицо, прямой взгляд. В голосе нет угрозы, но в руке меч.

— Вернись назад. Тебе нельзя туда.

Он прав, отсюда ещё можно вернуться, за спиной шумит скрещение улиц, которое стало для тебя перекрёстком. И пока ты не сделал выбора, ты можешь повернуть и это тоже будет выбор.

— Возвращайся, я не трону тебя, — говорит он.

Это тоже правда, если ты уступишь, ему незачем будет тебя убивать. Но ты уже никогда не попадёшь на перекрёсток и станешь вечно бродить мимо пустых пересечений улиц. Это хуже смерти, мёртвые хотя бы сраму не имут.

И тогда ты берёшь меч и шагаешь навстречу противнику. Кто бы он ни был, он не заставит тебя повернуть.

С металлическим лязгом сшибаются мечи, кажется это две стальные воли бьются друг о друга, выясняя, кто сильнее. А сильнее — он. Он опытней, неутомимей, ему не приходилось жить в черно-снежном мире, где самый воздух отравляет тебя. И ты уже предчувствуешь ту минуту, когда он оботрёт окровавленный клинок о твою одежду и бросит презрительно:

— Слабак!

В отчаянии ты прибегаешь к последнему, непроверенному средству, метнув в противника зажатую в кулаке стружку. Слепящая спираль прорезает пространство, страж падает с развороченной грудью. Ничего не скажешь — славный подарок преподнёс слабоумный столяр.

Ты наклоняешься над поверженным, смотришь в незрячие глаза. Очень хочется верить, что это лишь испытание, что сейчас он поднимется, с кряхтением потрёт ноющую грудь и скажет:

— А ты молодец, отличный парень. Раз ты прошёл здесь, то дальше уже не пропадёшь…

Убитый лежит, явно не собираясь вставать. Ты топчешься рядом, потом понимаешь, что при тебе он не встанет, и с тяжёлым сердцем идёшь навстречу своей мечте.

Там, куда ты приходишь, царит лето. Вдвойне странно попадать в лето из грязной городской зимы. Возникает соблазн поверить, будто лето здесь всегда. Разумеется, это не так. Тут бывает осень, неторопливая, роскошная, усыпающая землю золотом листьев. День, а то и два льют тяжёлые всепроницающие дожди — это время смутных размышлений. Потом наступает зима, и белый — слышите, белый! — снег хрустит под ногами и искрится на солнце. И конечно, там бывает весна. Но чаще и дольше всего в настоящем мире царит лето. Здесь должны жить красивые люди, порой грубоватые, но всегда гордые и сильные, потому что в этом мире немало опасностей. Здесь было бы очень интересно жить, но как раз жить здесь и нельзя, потому что сюда проникло зло. Красивые люди потеряли силу и гордость и стали рабами. И ты пришёл освободить мир от тупого зла, чтобы вместе со свободой к людям вернулось счастье.

Ты осматриваешь себя и свой арсенал. Сам ты остался прежним, и это хорошо, а из оружия у тебя меч и чудесная стружка. Сейчас это просто сосновая стружка, ты растратил её силу, и теперь целый месяц она будет медленно накапливать её. Это правильно, такой артефакт нельзя использовать по мелочам, а месяца тебе как раз хватит, чтобы оглядеться и найти источник напасти.

Так и происходит. Через месяц ты знаешь всё, да и трудно было бы остаться в неведении. Зло не считает нужным скрываться, мрачный замок пятнает своей чернотой самое сердце страны. Зло там, оно смеётся над тобой и твоей мечтой.

И тогда ты берёшь меч.

Врата замка охраняют два каменных изваяния. Два дракона прижались к земле змеистыми чешуйчатыми телами, напружиненные, готовые к прыжку. И если в душе того, кто приближается к замку, нет абсолютной покорности, изваяния оживают. Местные жители, те самые, что должны быть гордыми и сильными, приближаются к воротам ползком, волоча на спине дары, но всё равно едва ли не каждый второй становится жертвой каменных ящериц. Только тот, кто убьёт монстров, сможет войти в замок с оружием. Но он должен входить сразу, потому что через час драконы восстановят силы и вновь займут свои места возле ворот. Каменные тела срастутся, обретя изначальную твёрдость.

Ты идёшь и разбиваешь длиннотелых тварей в мелкий дребезг, разбиваешь одним мечом, потому что стружка, уже заряженная, наверняка понадобится внутри замка. И хотя болят раны, и меч едва не выпадает из уставшей руки, ты идёшь внутрь, потому что иначе всё было зря. Слуги, те что забирают приношения, не давая взамен даже лживых обещаний, разбегаются при виде меча в твоей руке. Хорошо, что волшебные мечи не тупятся, потому что панцирь живого дракона ничуть не мягче, чем у каменного.

Ты ищешь хозяина замка, того, кто превращает твою страну в обитель рабов. И конечно же, ты находишь его возле самых дверей сокровищницы. На этот раз повелитель зла имеет вид великана, которому ты не можешь достать и до колена. При виде тебя он рычит и замахивается широким как лопата тесаком.

Потом это назовут великой битвой со злом, а пока ты скачешь как заяц по борозде, размахиваешь мечишком и очень стараешься не попасть под удар. Неважно, пнёт тебя великан ногой или пришлёпнет плашмя своей лопатой, в любом случае ты будешь размазан в кашу.

Очень быстро ты убеждаешься, что стальные поножи и кольчужные сапоги великана меч не берёт; даже у волшебных мечей есть свои пределы. Тогда ты пускаешь в ход стружечный артефакт. До широченной груди и толстощёкой морды слепящая спираль достать не может, но ты хладнокровно перебиваешь великану ногу. С диким воплем повелитель зла падает на пол. Он ещё не побеждён: визжит, ревёт, брыкается и отмахивается тесаком, но теперь ты можешь достать мечом его чудовищную тушу. С этой минуты великая битва со злом больше всего напоминает мясницкую работу, ростовский разруб или, хуже того, — московский. Работа долгая, тяжёлая и очень грязная. К тому времени, когда иссечённая туша перестаёт дёргаться, ты весь в крови. Защита добра — дело жестокое.

Вот и всё. Теперь ты можешь уйти отсюда. Народ, жители страны, уже знают, что великана больше нет. Даже сюда, в самое сердце чёрного замка доносятся приветственные клики. Снаружи солнце, воздух, люди. Здесь тяжёлый запах крови и зверинца, тускло блестит на стенах золото, хищно посверкивают глаза самоцветов. Скорее на волю!.. Только сначала глянуть, что хранил чёрный властелин в сокровищнице. Золота и ценных камней кругом понатыкано больше чем можно представить, неужели и за дверью та же дешёвая мишура?

Одним ударом ты сбиваешь с двери замки, пинком распахиваешь дверь и долго стоишь на пороге, глядя перед собой. Там на небольшом возвышении алтаря лежит единственный предмет: замусоленный, надкушенный пряник.

Волоча меч словно простую деревяшку, ты идёшь навстречу ликующим крикам. Ты ещё делаешь вид, что ничего не понял, хотя от правды уже не отвернуться.

«Народ без меня не полон», — никак не вспомнить, где ты слышал эту фразу… Ты ушёл из мира, который казался тебе тусклым, хотя был единственно настоящим, и мир стал неполон без тебя, в нём зазияла каверна, и мир рухнул в эту дыру, калеча и раздирая сам себя. Ты думал, что избавился от него навсегда, но он, хрипя от боли, пополз за тобой следом, услужливо превращая свои остатки в любую ерунду, какую только тебе заблагорассудится вообразить.

Ты выходишь на площадь. Вокруг ликуют люди: на лицах улыбки, из глоток рвётся «Ура!», а в глазах тоска и ненависть. Прежде они жили: глупо, скучно, но взаправду. Теперь они играют в чужой игре. Явился чёрный властелин и превратил их в марионеток. Чёрный властелин это ты.

Как они рады, что ты сумел убить глупого трёхлетнего мальчишку, который слишком любил мятные пряники! Как они будут рады любому твоему поступку!

Волоча меч, ты выходишь на перекрёсток, на тот, что следовало бы писать с заглавной буквы. Ты хочешь домой, не потому что вдруг возлюбил свой дом, а чтобы исправить зло, которое ты причинил. Увы, это невозможно, путешественник, покидающий родной мир ради борьбы и захватывающих приключений, должен знать, что никогда не вернётся назад. Ему некуда возвращаться, его мир погиб. За твоей спиной агонизируют искалеченные останки вселенной. Точно так же дёргался и хрипел уже убитый великан. Ты уйдёшь и придуманные фантомы сгинут окончательно. Ты останешься и продлишь мучительную агонию на неопределённый срок. Впрочем, куда ты можешь уйти? — шагнуть в очередной мир? Но там ты будешь чужим — гнойная заноза, вонзившаяся в плоть вселенной. Разумеется, тот мир постарается уничтожить тебя, хотя это не так просто, ты многому научился за последний месяц. Так что вполне возможно, что одолеешь ты, а потом отправишься уничтожать следующую вселенную. Отныне это твоя судьба.

Проклятый олигофрен, зачем только он дал этот меч? Хотя, на то он и дурачок, думать должен был ты. А ему не о чем жалеть ни в том, ни в этом мире.

Толчок прерывает течение тёмных мыслей. Кто-то пытается выйти на перекрёсток, а ты расселся посреди дороги и загородил путь. Через мгновение появляется она. Боже, как она прекрасна! Её глаза сияют, её походка легка, но на боку висит меч, а в руках — лук, умеющий разить без пощады. Откуда тебе известно это? А откуда бабочка знает, как безжалостно точен полёт стрижа?

Ещё один искатель приключений, без грусти и сомнения бросивший в пучину живой мир ради придуманной сказки. Даже если рассказать ей всё, она не остановится. Ведь только здесь она сильна, талантлива и красива, там всё было иначе. И она будет мстить реальности за свою несчастливость, за анемичную прозрачность, за презрительную жалость подруг, за фигуру, изогнутую сколиозом, за редкие себорейные волосы, за свои, выплаканные ночами, бездарные стихи. Она ещё не знает, что её здешняя красота, в которую нельзя не влюбиться, это месть миру. Конечно, когда-нибудь она различит ненависть, сквозящую под преданными взглядами и словами о любви. Тогда она покинет свой игрушечный мир и подобно стреле будет пронзать одну вселенную за другой, мстя мирозданию за нелюбовь. Но пока она исполнена надежды, она вся полёт — стрела, сорвавшаяся наконец с тетивы.

И хотя никакими словами летящую стрелу не вернуть в колчан, ты говоришь:

— Остановись, сестра. Пока не поздно, вернись назад, там твой дом, он умрёт без тебя.

Она ещё не различает тебя в полумраке, но стрела, наложенная на тетиву, глядит тебе прямо в переносицу.

Когда-то ты полагал, что самое страшное, если тебя слушают, но не слышат. Лучница слышит тебя. Она всё понимает, но не желает тебя слушать, и это страшнее всего. Она не остановится.

И тогда ты берёшь меч и идёшь спасать мир от этой глупой романтической напасти.