«Ночь принадлежит духам» — предостерегала пословица. Негостеприимное вечернее царство, с его жуткими видениями, пугающими звуками и ядовитыми испарениями, влекло к себе полчища демонов и духов, которых драматург эпохи Стюартов Джон Флетчер именовал «отродьем черным мрака» (black spawne of darkness). Небо было их империей, ночной воздух — земным доменом²⁵. Разумеется, не было никого ужаснее Сатаны, князя тьмы, злодеяниям которого несть числа; они становились повсеместно известными благодаря развитию печатного дела, ибо рассказы о них неоднократно появлялись как в популярных трактатах, так и в научных текстах. «Каждый день доходят известия, — писал некий немецкий священник в 1532 году, — об омерзительных преступлениях, совершенных дьяволом. Там тысячи людей умерли; там корабль со многими людьми пошел ко дну; там вымирает целая земля, город, деревня». Апокалипсический дух христианства и, в частности, пророчества, предрекающие Армагеддон, заставляли людей верить, что Сатана сейчас более, чем когда-либо, готов к нападению. Страх порождали и его власть наказывать грешников, и его способность отбирать у смертных души. «Палач Господа» — так именовал его Яков I (1566–1625). Темный по своей природе, Сатана искусно принимал ряд обличий, часто — черной собаки или ворона. Несмотря на то что молва приписывала ему способность появляться в любое время суток, люди верили, что он предпочитает ночной мрак. Некоторые писатели, такие как елизаветинец Томас Нэш или англиканский епископ Джереми Тэйлор, полагали, что Господь запретил дьяволу появляться при дневном свете. Нэш писал о ночи: «В наказание нам наш Создатель сделал ночь его [дьявола] особым владением и царством». «Ночь, пути ада, время воцарения Сатаны», — звучала предупреждением немецкая вечерняя молитва²⁶.

Конечно, ночь лучше всего соответствовала дьявольским замыслам. Ночной мрак очень напоминал ад — вечный дом Сатаны, где пламя не давало света и «мерзейший дым» слепил глаза «душными испарениями». Отвергнув свет Божиего слова, дьявол окружил себя тьмой, в буквальном и переносном смысле. Одна лишь ночь усиливала его мощь и вдохновляла его дух. Человек же ни в какое другое время не был столь уязвим, слеп и одинок, как ночью, когда его можно было легко застигнуть врасплох²⁷. В самом деле, темнота стала нечестивым царством Сатаны на земле, его темной провинцией, откуда велась нескончаемая война против царства Христова. Полчища Сатаны включали отряды демонов, бесов, домовых и ведьм, и все они для живших в ту эпоху людей были столь же реальны, сколь и их предводитель. «Мир Тьмы, — предупреждал правовед сэр Мэтью Хейл в 1693 году, — иногда поражает нас жуткими формами, гнусными запахами, мерзкими вкусами и другим оружием ангелов зла». Темное могущество демонов было чудовищно. Являясь людям в «различных видах», сообщал кальвинистский проповедник Джеймс Кафхилл, они «лишают их покоя, когда те бодрствуют; тревожат их сон; калечат их члены; забирают здоровье; поражают болезнями»²⁸.

Как и повсюду в Европе, в топографии практически любого британского селения отражался потусторонний мир. Многочисленные места, названные в честь самого князя тьмы, служили традиционным предостережением в равной степени местным жителям и неосмотрительным странникам. Так, было хорошо известно, что в «Дьявольских ложбинах» возле шотландского прихода Таннадайс Сатана однажды «оставил поразительные свидетельства своего присутствия и могущества». В деревне в Эссексе дерзкий дьявол сбросил церковный шпиль, который прихожане воздвигли днем. Несмотря на предложение одного джентльмена закупить новые материалы, никто так и не осмелился взяться за восстановительные работы. Нечисть населяла не только дома, демоны обитали в прудах, лесах и церковных дворах. «Эти места так пугают в ночное время, — писал французский правовед Пьер Ле Луайе в 1605 году, — особенно простолюдинов». Столетие спустя некий автор в журнале Spectator утверждал, что «в Англии не найдется ни одной деревни, где бы не было привидения, ни одной церкви, рядом с которой не обитали бы призраки; любой общинный выгон имеет свой собственный круг фей, и вряд ли вы встретите пастуха, который не видел духов»²⁹.

Там, где ученые авторитеты мыслили общими категориями, народное сознание наделяло демонов индивидуальными чертами. Сельские жители были осведомлены о злобных выходках местных духов, известных в Англии под такими именами, как Йоркский Баргест, Долговязая Марджери и Джинни Зеленые Зубы. Среди общепризнанных истязателей были волшебные существа. В Англии их так называемым королем был Робин Добрый Малый; он имел репутацию обманщика, и в числе его выходок было то, что он уводил ночных путников с дороги в болота и чащи. В этом персонаже черпал вдохновение Шекспир, создавая образ эльфа Пака в пьесе «Сон в летнюю ночь» (ок. 1595)³⁰. С эльфами были тесно связаны блуждающие огоньки, озорные бесы, что распространяли по ночам над болотами свет, который люди, на свою беду, ошибочно принимали за пламя фонаря. «Фонарь дьявола» (the Devil's lontun) — называли их в некоторых областях Англии. «Ignis fatuus, — писал Сэмюэл Батлер в 1663 году, — есть пагубный огонь, который околдовывает и заманивает людей в омуты и топи»³¹.

Феи и эльфы трактовались по-разному: как призраки или падшие ангелы; некоторые из них считались добрыми, зато другие уносили в качестве добычи домашний скот, урожай и даже маленьких детей. «Честные люди, — если можно доверять свидетельству некоего путешественника, посетившеего Уэльс, — до смерти боятся этих маленьких человечков». Как сообщал Томас Кэмпбелл в 1777 году, в Ирландии «доверчивость широко раскрыла рот и охотно проглотила всю эту эльфийскую мифологию». Ни одна часть Британских островов не была свободна от какой-нибудь нечисти — брауни[9], пикси[10] или других мифологических персонажей. Говорили, что добби[11], обитавшие возле башен и мостов, нападают, сидя верхом на лошадях. Дуэргары, крайне зловредный вид эльфов, обитали в северных районах Англии, в Нортумберленде, а шайка келпи в Шотландии сбивала людей с толку у рек и переправ. Практически каждый европейский народ верил в существование подобного маленького народца, устраивающего злобные выходки по ночам. Фолиоты[12], тролли или эльфы — их силы намного превосходили лилипутские размеры. «Если обращаться с ними неподобающе, — писал путешественник в Вестфалии, — эти могущественные маленькие духи жестоко мстят — они украдут, исковеркают и разрушат все, что попадется им под руку»³².

Столь же распространены были и бестелесные духи умерших людей. Привидения, называемые также фантомами, призраками, видениями, по ночам часто принимали вид, который имели в земной жизни. Но считалось, что иногда они могли одеваться в белое и принимать форму животных. Поскольку, согласно христианской традиции, выход на свет божий был для них закрыт, они почти всегда являлись после наступления сумерек. «Господь дал день живым, — заметил Титмар Мерзебургский, — а ночь — мертвым». Некоторые неупокоенные души несли вести о приближающейся смерти. Другие были самоубийцами, приговоренными к вечному странствию между миром живых и загробным царством. Порой призраки возвращались с того света в места, где некогда жили, чтобы исправить ранее совершенные несправедливости. В 1718 году Джеймс Уитни из Траубриджа, по слухам, дважды видел у своей кровати призрак умершей подруги, которую он когда-то бросил. «Он дважды — рассказывал сосед, — в разное время хорошо увидел призрак своей бывшей возлюбленной в том платье, которое она носила во время его ухаживаний; она смотрела на него со строгим выражением лица и исчезла, а его свеча тут же погасла»³³.

Многие общины страдали от многократных появлений призраков, как это было в случае с привидением из Багбэри в Шропшире или уилтширским Псом из Уилтона. Фантомы являлись столь часто в деревне Блэкберн в графстве Дарэм, жаловался епископ Френсис Пилкингтон в 1564 году, что никто из представителей власти не решался усомниться в их подлинности. Обычным местом обитания призраков были оживленные днем перекрестки, ведь они часто служили местом захоронения самоубийц. Призрак ткача, наложившего на себя руки в Эксетере в 1726 году, неоднократно являлся на перекрестках. «Можно с уверенностью утверждать, — писали в газете, — что молодая женщина по соседству, увидев его тень, была так напугана и потрясена», что умерла два дня спустя. Иногда казалось, что опасность подстерегает повсюду. Даже городской житель Пепис опасался, что в его лондонском доме может обитать привидение. Фольклорист XVIII века Джон Бранд вспоминал, как мальчиком слышал множество историй о ночном призраке, который скитался по улицам Ньюкасла-на-Тайне в обличье злобного мастифа³⁴.

Другими обитателями ночного царства были банши в Ирландии, чьи гнетущие завывания предвещали смерть; ар-каннеры (ar cannerez), французские прачки, известные тем, что топили прохожих, которые отказывали им в помощи; вампиры в Венгрии, Силезии и других частях Восточной Европы, которые высасывали кровь своих жертв. По замечанию некоего поэта XVI века, ночь, возрождая мертвых, угрожала смертью живым. Даже в 1755 году власти маленького городка в Моравии приказывали выкапывать тела предполагаемых вампиров, чтобы проткнуть каждому сердце, отрезать голову и предать труп огню. В течение XVI и XVII веков отчеты о волках-оборотнях наводняли большую часть Центральной Европы, а также часть Франции, граничащую со Швейцарией, особенно в областях Юра и Франш-Конте. Хирург Иоганн Дитц был свидетелем того, как в северогерманском городе Итцхое толпа деревенских жителей, вооруженная копьями и кольями, преследовала оборотня. Атакам вурдалаков периодически подвергался даже Париж. Предполагали, что именно оборотень варварски расправился с группой путников, среди которых были священники, на дороге в Нотр-Дам-де-Грас в 1683 году³⁵.

Но, конечно, в эпоху раннего Нового времени во всем христианском мире считалось, что наибольшую опасность представляют ведьмы; эта идея оставила свой трагический след в истории — «охота на ведьм» велась с целью полного их истребления. Вслед за паникой, имевшей место в начале XV века, последовала волна судебных расследований и казней, захватившая XVI и XVII века, и избежали ее лишь некоторые части Европы, главным образом Италия, Испания и Португалия. Наиболее лихорадочно «охота на ведьм» шла в Юго-Западной Германии, Швейцарии, во Франции и в Шотландии. В Англии в 1542 году колдовство стало преступлением, карающимся смертной казнью. В XVI веке достаточно высокий уровень преследований отмечался в графстве Эссекс, но наивысшей силы они достигли в середине 1640-х в Восточной Англии, когда казнили почти 200 человек. Невозможно подсчитать точное число европейцев, приговоренных к смерти по обвинению в ведовстве. До 30 тысяч человек могли лишиться жизни в период с XV по XVII век. Судя по отчетам современников, чаще всего обвинения предъявлялись одиноким небогатым и немолодым женщинам, перебивавшимся чем Бог пошлет и ведущим обособленное существование. Мало того что эти женщины пребывали в нужде, их к тому же считали злобными. «Сии жалкие создания, — писал в 1584 году Реджинальд Скот, — внушают окружающим такую ненависть и такой ужас, что никто не осмеливается обидеть их или отказать в их просьбах». Перед их кознями были беззащитны зерно, скот и даже погода. Рассказывали, что в Амстердаме на одну горничную напали четыре странно одетые женщины, забросали ее кирпичами, при этом они постоянно повторяли: «Мухи на твое лицо!»³⁶.

Разумеется, в самой идее существования ведьм и других ночных демонов не было ничего нового. Бесчисленные упоминания о «внешней тьме» и «тени смерти» в раннехристианских текстах лишь укрепляли древние представления о ночи. В IV веке отец церкви, святой Василий Великий, писал, что некоторые рассматривали «мрак как злую силу или, скорее, как само зло». Неудивительно, что большая часть событий в «Беовульфе» (VIII в.), одном из самых кровожадных произведений староанглийской литературы, происходит ночью. А главный злодей эпоса, Грендель — «этот громаднейший из ночных кошмаров, что выпадал на долю его народа», — яростное чудовище, которое ждет, пока темнота не поглотит окрестности, чтобы отправиться на поиск новых жертв³⁷. И все же Западная Европа не была подвержена всепоглощающей тревоге даже перед лицом самых жутких сверхъестественных созданий вплоть до позднего Средневековья, когда ночное время стало, по выражению французского историка Робера Мюшамбле, до крайности демонизированным (la nuit diabolisee). Современный автор исследования о древних призраках решительно утверждает: «Мы должны быть осторожны и не слишком драматизировать страх темноты в Средние века. В ту эпоху вполне можно было насладиться покоем прекрасной ночи, не испытывая ужаса». Средневековые ведьмы и привидения были довольно безобидными. Согласно официальным отчетам, в Англии до 1500 года точно было известно лишь о нескольких совершенных ведьмами преступлениях, а именно «двух или трех смертях, сломанной ноге, парализованной руке, нескольких разрушительных ураганах и нескольких заколдованных гениталиях». «Макбет», впервые поставленный на сцене, вероятно, в 1605 или 1606 году, был одной из самых ранних английских пьес, где изображались зловещие колдовские деяния³⁸.

Однако к тому времени Сатана уже превратился в грозную персону. Дьявол больше не был лишь досадной помехой, ныне он рассматривался христианскими богословами как могущественный противник Бога в борьбе добра и зла. Сатана привлекал к себе на службу полчища ведьм, каждая из которых заключала торжественное соглашение с князем тьмы. Обретая тем самым могущество, ведьмы устраивали ночные сборища, первоначально именовавшиеся «синагоги», а впоследствии — «шабаш», для совершения обрядов поклонения дьяволу. Помимо того что в дьявольских ритуалах они предавались разврату, ведьмы еще и пожирали маленьких детей — их плоть давала способность летать. В 1610 году женщина из Эйкса, обвиняемая в ведовстве, описывала шабаш так: «Иногда они ели плоть маленьких детей, которые были убиты и зажарены на другой синагоге, а иногда младенцев приносили еще живыми, ведьмы похищали их из домов». Ведьмы были виновны не только в причинении вреда магией своим соседям (maleficium), им также предъявлялись обвинения в ереси, в чем особенно усердствовали представители высших социальных слоев; таким образом, они были врагами и человека, и Бога³⁹.

В Англии, Нидерландах и отдельных районах Скандинавии беспокойство по поводу ночных шабашей никогда не распространялось слишком широко. Тому было множество причин, начиная с последствий Реформации и заканчивая своеобразием английской судебной системы: ведьмам ставились в вину конкретные злодеяния, но не участие в демонических собраниях. При этом в глазах англичан они по-прежнему оставались агентами Сатаны и в этой ипостаси вызывали большой страх. Один историк метко заметил, что «в Англии ведьм вешали, в то время как на континенте их сжигали» — и сжигали по распоряжению светской власти или клерикалов, хотя народ, пребывающий в страхе перед ведьмами, зачастую предпочитал английский способ казни. Обвинения в ереси редко звучали в английских судах, но аресты стали настолько обычным делом, что на протяжении XVI и XVII веков жертвами колдовских чар были признаны несколько тысяч умерших или погибших, а также многие потерявшие зрение, искалеченные или бесплодные люди. Из приходских книг Ламплафа (графство Камберленд) за период с 1658 по 1662 год следует, что из 55 смертей, не вызванных «преклонным возрастом», как минимум семь человек были «заколдованы», еще четверо были «испуганы до смерти эльфами», один был «заведен на водопой блуждающим огоньком» и три «старые женщины», осужденные за ведовство, были «утоплены»⁴⁰.

Существует ли разумное объяснение оголтелой «охоте на ведьм» в Европе? Хотя исследования в этой области концентрируются на определении специфических условий и обстоятельств, в которых получила развитие «охота на ведьм», большое внимание уделяется изучению общих тенденций — таких как религиозные конфликты, изменения в законодательной системе и развитие книгопечатания. Общество того времени переживало стремительные, многочисленные и разнообразные перемены, отразившие развал феодальной системы, что, естественно, порождало сильную тревогу. Особенно с конца XV века войны, голод, природные катаклизмы, эпидемии чумы неизменно усиливали чувство подавленности у людей, и без того постоянно противостоящих разным бедствиям. Беспомощные, неспособные планировать свою жизнь, они стремились обнаружить виновников своих несчастий и персонифицировать их — Сатану и его приспешников. Немало таких «злодеев» находили среди одиноких нищих, странствующих по стране. Зажатые в тисках отчаяния, общины проецировали свои тревоги на самых уязвимых членов общества. В 1737 году очевидец писал о повальном голоде в Польше: «Это бедствие так подавило дух людей в Каминеце, что они воображают, будто по ночам по улицам ходят привидения и призраки мертвых, убивая всех, до кого дотронутся или с кем заговорят». Разумеется, злые духи являлись чаще всего именно (курсив мой. — А. Р. Э.) ночью, когда люди чувствовали себя столь уязвимыми⁴¹.

Редкие скептики открыто насмехались над идеей существования демонических существ. Они настаивали, что за большей частью рассказов о сверхъестественном стоят скрипящие двери и плохо подогнанные оконные рамы, а лешие представляют собой не что иное, как далекое свечение болотных газов. Реджинальд Скот в трактате «Разоблачение колдовства» (The Discoverie of Witchcraft; 1584) и Джон Уэбстер в сочинении «Обнаружение предполагаемого колдовства» (The Displaying of Supposed Witchcraft; 1677) поднимали ведьм и злых духов на смех. Как и немец Иоганн Вайер, автор труда «О значении демонов» (De Praestigiis Daemonum; 1563), они относили демонические злодеяния к библейским временам. Некоторые критики на самом деле в глубине души были агностиками, готовыми поверить в призраков, но только не в легионы привидений, о которых судачили их сторонники. Мало кто из скептиков осознавали себя истинными отступниками. «Россказни про колдовство неимоверно быстро пустили корни и прочно прижились в сердцах людей», — сокрушался Скот. Но даже самые непоколебимые критики признавали, что и разумные люди часто становились жертвами сверхъестественных видений. Французский священник Ноэль Тайльпье в 1588 году допускал, что восприимчивы к ним не только женщины, дети и «наивные глупые простолюдины», но также путешественники и пастухи — «люди, сталкивающиеся лицом к лицу с первозданной природой»⁴³.

Меньше пей да домой поскорей.

Английская поговорка⁴⁴

То, что запуганные суевериями люди принимали за злодеяния вредных духов, зачастую было просто ночными происшествиями. Возможно, причины таких бедствий, как утопление, поломка экипажа или неудачные падения, искали именно во встречах со сверхъестественным. В Западной Англии, например, о жертвах несчастных случаев, «вызванных» блуждающими огоньками, говорили: «Уведен пикси». «Когда страх, плохая видимость и предчувствия человека сходятся вместе, чтобы обмануть его, — писал Тайльпье, — он может повстречать какое угодно и сколь угодно странное видение»⁴⁵.

Обжитая человеком еще с XI века, большая часть Европейского континента в доиндустриальную эпоху продолжала оставаться опасной и при дневном свете. Сегодня лес покрывает 21 процент территории Италии, а в 1500 году эта доля составляла 50 процентов, хотя полуостров считался одним из самых густонаселенных на континенте. Крутые склоны холмов, бурные потоки и густой подлесок пересекали пастбища, луга и деревни. Даже там, где земля была расчищена под сельскохозяйственные угодья, пни и канавы оставляли шрамы на усыпанной камнями почве. Зияли глубокие ямы от вырезанных на топливо больших кусков торфа. В некоторых районах Англии, Уэльса и Шотландии поверхность земли была испещрена действующими или заброшенными шахтами, каменоломнями и угольными карьерами, причиняющими «общественное неудобство, так как жизнь людей часто подвергается опасности», как сетовал один шотландский священник⁴⁶. Немногим лучше были и дороги. Даже в середине XVIII века сэр Джон Парнелл жаловался: «Едва ли можно предпринять путешествие, чтобы при этом не преодолевать чрезвычайно неудобные, если не сказать опасные участки дороги, даже в самых равнинных районах Англии»⁴⁷.

Плохая ночная видимость в сочетании с опасностями, которые таила в себе местность, — такова была формула бедствий. Автор XVII века Исаак Уоттс замечал, что случаи, когда «путешественники становились жертвами предательских ночных теней», были бесчисленными. Усугубляло ситуацию и то, что поздней ночью человек в наименьшей степени способен справляться с разного рода проблемами не только из-за желания спать, но и из-за изменений в химических процессах организма. Бдительность и рефлексы, как правило, ухудшаются. Игнорируя «приказ» природы спать, писал флорентийский философ Марсилио Фичино, «человек, без сомнения, борется с порядком мироздания и в особенности с самим собой»⁴⁸. Темной ночью даже уверенные в себе местные жители могли ошибиться дорогой, оступиться и упасть в яму или овраг. В 1739 году в Абердиншире пятнадцатилетняя девушка погибла, так как отклонилась от своего обычного маршрута, который проходил через церковный двор, и упала в свежевырытую могилу. Житель графства Йоркшир Артур Джессоп, возвращаясь холодным декабрьским вечером от соседей домой, потерял равновесие и рухнул в каменоломню. Ночь была «настолько чрезвычайно темной», что и другие люди тоже «потерялись и не могли найти дороги», записывал Джессоп в дневнике. Отделавшись синяками и ранами на ноге и спине, он избежал травм, которыми, по обыкновению, пестрели отчеты коронеров[13], — таких как раздробление черепа и сломанные кости. Уильям Коу в 1721 году хвастался, что после десятилетий ночных прогулок остался невредим и не имел ни одного перелома. И все же этот саффолкский фермер был знаком с ночными шишками и царапинами: он не только поскальзывался и запинался, но и падал с лошади, а однажды упал даже с крутого обрыва. Иногда природный ландшафт поглощал своих жертв, не оставляя следов. Так, например, в 1682 году житель Уэйкфилда Джеймс Уилкинсон замешкался по дороге домой и таинственным образом исчез. Он жаждал выпить несколько кружек эля и проигнорировал совет друга «перейти болото, пока еще не слишком темно». Уилкинсон так и не добрался до дому. Недели поисков «по всему болоту, в шахтах и в реке», записал преподобный Хейвуд, были «напрасными»⁴⁹.

Не приходится сомневаться, что алкоголь, смазочный материал жизни в ту эпоху, часто вносил свою лепту в статистику несчастных случаев. Эль, пиво и вино, доступные в любое время, в рабочие часы и на досуге, текли рекой как в тавернах, так и в частных жилищах. Несмотря на дороговизну, уровень дневного потребления эля в Англии был особенно высок в низших и средних социальных слоях, причем не только у взрослых, но и у детей. Согласно частичной переписи 1577 года, в Англии насчитывалось 24 тысячи пивных, что составляло примерно один паб на 140 жителей. Более того, пиво по обе стороны Атлантики со временем становилось все дешевле и все крепче. В 1736 году одна газета в Новой Англии опубликовала список синонимов к слову «пьянство». Среди более чем двухсот выражений были такие, как «не знает дороги домой» и «видит две луны сразу», описывающие пьяниц, бредущих домой поздно вечером⁵⁰.

Тогда, как и сейчас, люди были более подвержены интоксикации в поздние часы. Согласно клиническим исследованиям, с десяти часов вечера до восьми утра желудок и печень, как правило, перерабатывают алкоголь более медленно, чем в любое другое время, тем самым дольше удерживая его в организме⁵¹. Неудивительно, что при ослаблении видимости и бдительности за пирушками следовали несчастные случаи. В 1635 году человек по имени Керри остановился в пивной на пути в Манчестер, чтобы выпить с друзьями. Когда хозяйка наконец отказала им в очередной порции, он «поклялся, что этим вечером выпьет 10 дюжин пинт», и отправился на поиск другого заведения «далеко в ночь» — только чтобы упасть в яму и утонуть. Луи-Себастьян Мерсье описывал так «эскадроны пьяниц», поздно вечером «бредущих нетвердой походкой» из пригородов в Париж: «Напрасно полуслепой ведет слепого, каждый шаг таит опасность, обоих ожидает канава или, скорее, колеса». Человек мог сломать шею, но что еще хуже — потерять сознание и, брошенный на произвол судьбы, погибнуть. Пьяный работник из Дерби упал в канаву и так громко храпел, что его приняли за бешеного пса и подстрелили⁵².

Неизбежны были и случаи утопления. Перевернутые лодки и аварии в доках вносили существенный вклад в статистику происшествий как днем, так и ночью. В темноте моряки часто неверно оценивали силу волнений на море и могли не заметить камни, пока в них не врезалось судно. Порой привычный маршрут оказывался попросту невозможным. К примеру, герцог Нортумберленд едва не утонул, когда один из слуг загнал лошадей с экипажа с крутого берега в реку. Дождливым вечером 1733 года близ Хоршэма, в Пенсильвании, из рук молодой женщины, переходившей через бурный поток по бревну, водой был смыт младенец. По другой версии, лошадь, которую женщина вела под уздцы, увлекла мать и дитя в воду⁵³. Передвижение ночью на лошадях часто представляло опасность. И не только потому, что всадники были уже усталыми, а дороги — плохими, но и потому, что сами лошади испытывали страх. Иоганн Вольфганг Гёте так описывал дорогу вдоль итальянского побережья: «Это было место, где произошло много несчастных случаев, особенно ночью, когда лошади шарахались от каждого шороха»⁵⁴.

Городские улицы были не менее опасными, чем в сельской местности. К 1700 году население городов, каждый из которых насчитывал как минимум 5 тысяч жителей, составляло 15 процентов от 5-миллионного населения Англии, и эта пропорция чуть превышала норму в целом по Западной Европе. На фоне столицы, Лондона, который мог похвастаться 575 тысячами жителей, все провинциальные центры с населением от 12 до 30 тысяч казались маленькими. К тому времени крупномасштабная урбанизация уже изменила облик большей части континентальной Европы, от итальянского полуострова до Скандинавии⁵⁵. Города в основном напоминали кроличьи садки — узкие, тесные, темные и кривые улицы и переулки. Фасады верхних этажей, нависающие над проходами внизу, препятствовали проникновению солнечного и лунного света. Уже в начале XVII века дома в Амстердаме возвышались на четыре этажа. Прямые широкие улицы станут обычным явлением в градостроительстве лишь в XVIII веке⁵⁶.

При отсутствии достаточно мощных уличных фонарей темнота словно бы восстанавливала господство дикой природы в городах. До конца XVII века свет из окон домов и переносные светильники оставались единственными источниками искусственного освещения. Многие жизни унесли Темза, Сена, а также каналы вроде Лайдзеграхта в Амстердаме или Гранд-канала в Венеции — люди падали с причалов и мостов и тонули. Прохожие вынуждены были уворачиваться от быстро движущихся экипажей и повозок. А как жаловался некий посетивший Париж путешественник, ведь кучера зачастую не выкрикивали предостережений. С другой стороны, если человек выбирал путь вдоль стен, то его поджидали такие сюрпризы, как открытые погреба и хранилища угля, а сверху угрожали вывески. Только благодаря неожиданной вспышке молнии одной «очень темной» августовской ночью 1693 года купец Сэмюэл Джейк не запнулся о вязанку дров, лежащую посреди дороги неподалеку от его дома в Сассексе. Городские улицы, покрытые грязью и щебнем, были испещрены лабиринтами рвов для направления сточных и дождевых вод в канавы, пролегающие посредине или, на более широких дорогах, по обеим сторонам проезжей части. В 1720 году герцогиня Орлеанская выражала изумление, что в Париже не наблюдалось «целых рек мочи» мужчин, справлявших нужду прямо на улицах, которые и без того были загажены лошадиным и коровьим пометом. Канавы глубиной в фут и более засорялись золой, раковинами устриц и костями животных. «Я беспокоюсь лишь о том, как бы держаться подальше от сточных канав», — писал горожанин о своих полуночных прогулках. Плохая дренажная система превращала некоторые улицы в болота⁵⁷.

Лишь в XVIII веке отцы городов приступили к мощению улиц, но результаты были неоднозначными. Предпочитаемые ими каменные дорожные покрытия обеспечивали защиту от грязи и пыли, но быстро разрушались и становились неровными. Пребывая в состоянии непрекращающегося ремонта, эти мостовые заделывались разными рабочими, разными материалами и в разное время. Подобным образом обстояли дела в большинстве городов. «Не найти ни одного ровного тротуара для прогулки», — жаловался некто в Женеве в 1766 году. Хуже того, на улицы и пешеходные дорожки сваливали кучи гниющего мусора, через который пешеходы были вынуждены с трудом пробираться. Один критик писал о «печальных происшествиях», вызванных «ухабистыми, неровными или побитыми мостовыми, особенно когда те покрыты грязью, так что их практически не видно осмотрительным пешеходам днем, а уж ночью и подавно». Неудобство от заваленных отходами улиц было повсеместным для Европы, и единственным заметным исключением были нидерландские города — голландцы пользовались заслуженной репутацией блюстителей чистоты. В 1693 году в английском городке Прескот каждый четвертый домовладелец был оштрафован за сваленные перед фасадом дома кучи мусора⁵⁸.

Печально известны были потоки мочи и экскрементов, обрушивавшиеся по ночам на улицы из открытых окон и дверей. Опустошение «ночной вазы» на улицу было обычным делом. Страдая от скученности и несовершенства канализационных систем, многие города (некоторые вплоть до конца XVIII века) мирились с этой практикой или, по крайней мере, закрывали на нее глаза. Французская поговорка гласила: «Воняет, как грязь в Париже», а житель Мадрида XVII века сообщал: «Было подсчитано, что ежедневно на улицах распространяются ароматы более чем 10 тысяч куч дерьма». Скверную репутацию имели Лиссабон, Флоренция и Венеция, но жители Эдинбурга достигли вершин дурной славы за то, что превратили свои улицы в сточные канавы. Даниель Дефо защищал их привычки, отмечая, что в городе высокие здания, что он перенаселен и что жителям было позволено выбрасывать отходы только после десяти часов вечера, по сигналу барабана, выкрикнув прохожим предостережение «Гарди-лу!» («Осторожно, вода!»). Жители Марселя также обязаны были трижды предупреждать прохожих, хотя в расположенном неподалеку Авиньоне бремя ответственности было возложено на самих пешеходов, «так что, — возмущался приезжий, — это вы обязаны кричать „Гаре! Гаре!" („Осторожно! Осторожно!"), когда идете по улицам ночью»⁵⁹.

Даже собственный дом не мог гарантировать защиты от несчастных случаев по вечерам. В отсутствие достаточного освещения открытые двери, пролеты лестниц и очаги становились ловушками для неосторожных, а особенно выпивших людей. В 1675 году «полный выпивки» ланкаширский доктор получил ужасные ожоги, упав спиной в горящий камин, — одно из обычных происшествий, если верить отчетам современников. После подобного случая в Бостоне (Массачусетс) преподобный Сэмюэл Сьюолл так описывал жертву: «Лицо было обожжено настолько, что остатки напоминали обгоревшую головешку». Одна женщина из Ковентри, упав с кровати на свечу, воспламенилась легко, «как лампа», поскольку «ее вены» были наполнены «чистым спиртом». Многие спотыкались на лестницах и, даже если им удавалось не сломать спину, наносили себе тяжелые увечья. Новая служанка Пеписа, Люси, еще плохо знакомая с домом, однажды ночью упала с лестницы и едва не проломила себе череп. Во дворах следовало обходить стороной заборы, ворота, а также пруды и открытые ямы. Люди часто падали в колодцы, которые на ночь оставались открытыми без всякого ограждения. Если колодец был глубокий, то не помогало и отсутствие в нем воды. Зимней ночью 1725 года в Лондоне пьяный мужчина упал в колодец, где и умер от полученных травм, — его сосед проигнорировал крики о помощи, опасаясь, что это демон. Из отчетов коронеров видно, что особенно страдали от ночных падений женщины и слуги, пришедшие за водой. Более необычным был несчастный случай, происшедший с пятилетней девочкой в 1649 году в Новой Англии. Пока родители гостили у соседей, она поднялась с кровати и упала через люк в погреб. Там девочка скатилась во внутренний колодец и утонула. Ее отец, за день до того нарушивший предписанный Церковью порядок, объяснил смерть дочери Божьей карой⁶⁰.

* * *

Известная поговорка утверждала, что «ночь человеку недруг». Но по крайней мере в Англии простых людей по вечерам уже не беспокоили традиционные напасти, столь досаждавшие их предкам. Притом что сохранялись все другие ночные опасности, дикие животные, за исключением редко наведывающихся лис, больше не терроризировали сельские поселения и не трогали скот. Если медведи и волки и обитали когда-то в сельской местности, то к позднему Средневековью они были отловлены и уничтожены. Напротив, в континентальной Европе, несмотря на постоянно увеличивающиеся сельскохозяйственные угодья, все еще сохранялось немало неосвоенных территорий, например Арденнский лес, где обитали свирепые хищники. Это также относится и к восточному побережью Северной Америки, где волки были серьезной проблемой для английских поселенцев. Коттон Мазер предупреждал о «вечерних волках, бешеных и воющих диких волках». В 1691 году жители Кембриджа в Массачусетсе проснулись однажды утром и обнаружили трупы более пятидесяти овец; хищники разорвали всем горло и выпили кровь⁶¹.

Однако и обжитые сельские территории в Англии привечали ночных вредителей. Хотя совы, летучие мыши и жабы вызывали опасения в разной степени, все они неизбежно связывались с Сатаной. В то же время люди по большей части отдавали себе отчет в том, что прямая угроза от этих тварей меркла по сравнению с опасностью, которую несли другие ночные хищники, и не только свирепые животные, но прежде всего сам человек. Он-то в основном и был в ночи главной угрозой жизни и здоровью собратьев. Доиндустриальная Англия, возможно, и была свободна от волков, но, как гласила пословица, «Порой и человек человеку волк». В такой породе людей недостатка не было⁶².

В доиндустриальном обществе трудно было найти сферу повседневной жизни, свободную от насилия. Жен, детей и слуг пороли, медведей травили собаками, кошек убивали, собак вешали, как воров. Обладатели шпаг дрались на дуэлях, крестьяне просто дрались, ведьм сжигали на кострах.

Перебранки быстро перерастали в открытые ссоры. «Гнев заглушает их способность говорить и может выйти наружу только посредством драки», — сказал один путешественник об англичанах. Вспыльчивость и пьянство составляли «взрывоопасную смесь», особенно в сочетании с монотонностью жизни и отчаянием непрекращающейся нищеты. Случаи убийства в период раннего Нового времени происходили в пять-десять раз чаще, чем в современной Англии. Даже недавно приведенная статистика, отражающая уровень убийств, совершенных в Соединенных Штатах, выглядит намного скромнее по сравнению с количеством преступлений в Европе в XVI веке. Несмотря на то что ни один социальный слой не был застрахован от подобных неприятностей, основное бремя жестокости, зачастую от рук друзей, соседей и родни, приходилось на долю низших сословий. «Животные, которые делят пищу, — глумился венецианский магистрат, — естественно, ненавидят друг друга»³⁴.

Больше всего крови проливали ночью. Кровопролитие могло произойти в любое время суток, но с наступлением сумерек угроза физической расправы нарастала — и не только вследствие встречи с вооруженными грабителями, а чаще из-за уличных скандалов и нападений на отдельных персон. Итальянская поговорка предупреждала: «Кто выходит ночью на улицу, тот жаждет быть побитым». Личная вражда, подавляемая днем, с большей вероятностью могла прорваться наружу ночью. Так, в 1497 году некий иностранный приезжий, описывая «неконтролируемую ненависть» лондонцев, писал: «Они и днем-то смотрят на нас косо, а ночью порой гонят прочь пинками и ударами дубинок». В Дуэ XVI века три убийства из четырех совершались между полуночью и рассветом, это соотношение было еще выше в Артуа в период с 1386 по 1660 год. На те же часы приходилось два убийства из трех в Кастилии XVII века³⁵.

Рассказы того времени, оставленные напуганными путешественниками, подтверждают суровую статистику, собранную из отчетов коронеров или протоколов судебных разбирательств. Вечерние убийства считались обычным делом. Злоумышленники, часто не имевшие огнестрельного оружия, нападали в непосредственной близости от жертвы. Считалось, что в Южной Германии, где в начале XVI века, по мнению Антонио де Беатиса, убийства были «многочисленными», использовались все виды оружия, включая луки и пики. Кинжалы и стилеты были в порядке вещей в Италии, так же как шпаги и ножи в Испании и Португалии. «С наступлением ночи невозможно выйти на улицу без щита и кольчуги», — сообщал приезжий о Валенсии 1603 года; а Файнс Морисон обнаружил, что «во всех частях Италии ходить по улицам ночью небезопасно». Равно как и передвигаться по воде. Однажды ночью в Венеции молодая английская леди неожиданно услышала крик, за которым последовали «проклятие, всплеск и булькающий звук», — тело было выброшено из гондолы в Большой канал. «Такие полуночные убийства, — пояснил ее сопровождающий, — являются здесь обычным делом». С первым лучом света в реках и каналах Дании обнаруживали трупы, появившиеся там за ночь; раздутые тела загрязняли также Тахо и Сену. Парижские власти натягивали сети в реке, дабы вылавливать трупы. Согласно рассказу стекольщика Жака-Луи Менетра, бандиты из воровской шайки били своих жертв по голове «мешками», сделанными из кожи угрей и набитыми свинцом, а потом сбрасывали «их в реку ночью». В Москве ночные убийства были столь многочисленны, что по приказанию властей трупы утром стаскивали на двор Земского приказа, чтобы родственники могли забрать их. В 1739 году Сэмюэл Джонсон предупреждал жителей Лондона, в котором убийства происходили реже, чем в большинстве других столиц: «Будьте готовы к смерти, если вы ходите здесь ночью, и подпишите завещание до того, как уйдете из дому ужинать». «Сыны насилия, — вторил нортгемптонский ректор Джеймс Харви, — выбирают именно это время суток, дабы вершить самые вопиющие злодеяния и грабежи»³⁶.

Некоторые убийства, как правило преднамеренные, происходили из-за ревности, мести или необходимости восстановить мужскую честь. В 1494 году отец молодого флорентийца, получившего удар ножом в лицо, мог только заключить, что нападение было совершено по ошибке, — «он никогда никого не обижал и никогда не подозревал, что кто-то имеет на него зуб». В безлунные ночи по улицам многих итальянских городов пробирались молодые люди, именуемые «наемные убийцы» (bravos). Посетивший Италию иностранец рассказывал о заговоре, который провалился: «Некто, поссорившись со своим зятем из-за каких-то слов, брошенных его сестре, нанял bravo, a bravo сказал ему, что тот должен быть уверен в его меткости, и зарядил оружие таким количеством пороха и пулями, что когда он выстрелил, то это не причинило жертве никакого вреда, но оружие взорвалось и так ударило самого bravo в плечо, что тот свалился с ног. И тут человек, который только что избежал смерти, вытащил стилет и всадил его bravo прямо в сердце»³⁷.

Персональная вендетта не была распространенным явлением в Англии и колониальной Америке, где культ личного мужского достоинства не так укоренился. Кроме того, социальная конкуренция в высших слоях находила другие выходы, такие как азартные игры, скачки и охота. Когда же нападения случались, то жертву могли избить или ранить, но чаще ей сохраняли жизнь. Например, в Оксфорде в 1692 году несколько стипендиатов Нового Колледжа, полагая, что Энтони Вуд «злоупотребил их отношениями», поклялись, что «побьют» его, когда настанут «темные ночи». В Лондоне, согласно Джону Гэю, «…ни испанская ревность не наводнит твоих улиц, ни римская месть не пронзит твою доверчивую душу»³⁸.

Повсюду ночью чувство незащищенности, порождаемое темнотой, приводило к актам импульсивного, спонтанного и внезапного насилия. По сравнению с дневным существованием не только увеличивалась вероятность столкнуться с опасностью, но и сильно ослабевали естественные защиты. К концу Средних веков у знати сложились свои правила поведения в обществе, а к XVI веку собственные поведенческие нормы сформировались у представителей практически каждого социального слоя. Рыцарей сменили придворные, кольчуги уступили место атласу и шелку. Рост мощных национальных государств, сопровождавшийся государственной монополизацией военных сил, еще больше увеличивал масштабы этой трансформации. Хорошо понятные правила поведения управляли социальными взаимодействиями между друзьями и незнакомцами. Согласно этим правилам считалось неуместным, проходя по улице, обращаться с вопросом к незнакомому человеку или дотрагиваться до других прохожих, а тем паче толкать их. Более всех требовала к себе почтения знать, дабы ее достоинство не унижалось. Люди незнатного происхождения не только делали реверанс или приподнимали шляпу, но и должны были держать дистанцию на дороге. Из уважения к господам требовалось «дать стену» (уступить дорогу), то есть идти по проезжей части, где, естественно, опасность вступить в навоз или быть сбитым экипажем была значительно выше. «Правила вежливости» (The Rules of Civility', 1685) гласили: «Если случай таков, что приходится идти по одной улице с дворянином, мы должны посторониться и помнить, что не следует идти в непосредственной близости, а нужно держаться немного позади»³⁹.

Но в темное время суток границы приличного поведения становились опасно размытыми. «Ночью одинаковы все формы и все цвета», — замечал писатель начала XVII века сэр Томас Овербери. В отсутствие четких правил предоставлялись богатые возможности для перебранок, и мелкие ссоры перерастали в насилие. Оскорбления и наносились, и воспринимались с легкостью. Если кого-то толкнули или задели в узком переулке, то это вызывало как минимум поток брани. «На Флит-стрит меня сильно толкнул человек, который имел намерение занять проход у стены», — возмущался Пепис в дневнике. Хуже того, риску быть побитыми или получить удар ножом в неразберихе подвергались и безвинные прохожие. В пору, когда самообладание было минимальным, страх наисильнейшим, а зрение наихудшим, вероятность столкновений всякого рода возрастала в большей степени. Так, в 1616 году в Зигсдорфе, баварском рыночном городке, слуга по имени Вольф столкнулся с другим слугой, Адамом, которого и ударил ножом в подмышку «без повода». Эти двое, свидетельствуют записи суда, были незнакомы друг с другом. Воскресным вечером в Лондоне двое прохожих, поденный рабочий и купец, столкнулись в темноте неподалеку от собора Святого Павла. Они разругались и подняли друг на друга трости; затем один выхватил оружие и мгновенно убил другого. Даже в скудно населенной сельской местности неразбериха могла закончиться насилием. Однажды ночью в 1666 году Эдвард Раддок, шагая через лес возле северного городка Бердсолл, выстрелил в группу молодых людей, искавших майское дерево, вероятно приняв их за браконьеров или воров. Смертельно ранив одного, Раддок закричал: «Эй, разбойники! Эй, разбойники! Вот мы и встретились с вами. Я вам покажу разбойничать! В это время ночи лучше вам быть в своих постелях, чем здесь»⁴⁰.

Чаще насильственные деяния совершались против анонимных недругов, чья человеческая природа, не говоря уже о персональной идентичности, представлялась в лучшем случае смутной. «Безликие люди с большей вероятностью причинят друг дру1у вред» — показывает психологическое исследование⁴¹. Кроме того, мрачные полуночные нравы были замешены на особенностях человеческой психики. Люди страдали повышенной раздражительностью из-за усталости, и это притом, что у них ослабевала бдительность и ухудшались моторные навыки. С девяти часов вечера и до полуночи люди обычно испытывают самую сильную тягу ко сну и часто в течение этого времени становятся раздражительными. Френсис Лентон писал в 1631 году о типичном светском щеголе: «Его ночные приятели — проклятия, брань и склоки, происходящие от дурного расположения духа и потери денег, помноженные на желание поспать». Физическое изнеможение, особенно в сочетании с напряжением и тревогой, обостряло взаимоотношения между людьми⁴².

Осложнял их и алкоголь, который в раннее Новое время явно фигурировал как в инцидентах насилия, так и в ночных происшествиях. Выпивка делала многих, даже близких друзей, более воинственными. В начале XVII века в Стокгольме около 60 процентов всех убийств совершалось под воздействием алкоголя. «В пьянстве и позднем времени зреют ссоры», — предупреждал «Домострой», русский сборник наставлений по ведению домашнего хозяйства, относящийся к XVI веку⁴³. Мелкие ссоры возникали, как правило, в кабаках, где в конце рабочего дня, как в сельской местности, так и в городах, собиралось большое количество мужчин. В XVII веке в одном только Амстердаме насчитывалось более пятисот пивных. В 1602 году одного владельца таверны в Западном Дониленде обвиняли в «таком беспорядке по ночам, который с большой вероятностью может привести компанию к человекоубийству». Датский теолог Педер Палладиус призывал людей пить дома во избежание того, что «кто-нибудь убьет вас или вы убьете кого-нибудь в пивной». Действительно, в Артуа свыше половины всех актов насилия совершалось на территории питейных заведений⁴⁴.

В преимущественно мужской атмосфере кабаков насилие легко могло последовать за политическим диспутом, неосторожными словами или жульничеством в игре. В пивной Южного Госфорда поводом к скандалу стал доступ к очагу. «Бесстыжие твои глаза, живо освободи-ка мне местечко вблизи огня», — потребовал только что прибывший человек у другого постоянного клиента. В одном амстердамском заведении среди четырех пьяных друзей произошла фатальная ссора по вопросу, в какую таверну отправиться дальше. Вдобавок сам процесс потребления выпивки подчинялся бесчисленному сонму правил, проигнорировать какое-то из них означало навлечь на себя насмешки и презрение. Но ясно, что в этой и без того горячей атмосфере главным катализатором служил отравляющий эффект алкоголя, превращающий мелкие склоки в большие свары. Один сельский священник описывал это так: «Люди, возбужденные крепкими напитками, не в состоянии хорошо взвешивать то, о чем они говорят, или воспринимать терпимо то, что говорят им. Возникают споры, страсти с обеих сторон накаляются, вся душа в смятении, язык становится оскорбительным, проклятия и ругань взаимно посылаются друг другу, несогласие и угрозы раздражают еще больше, наносится удар, и он возвращается со всей яростью, присущей дикому животному; и один из участников падает под рукой (не врага, а) товарища, близкого соседа, друга, возможно родственника»⁴⁵.

Никто не был в безопасности в подобных драках — ни хозяева таверн, ни сторонние наблюдатели. Конечно, некоторым драчунам хватало сообразительности сверкать не кулаками, а пятками. К тому же оружием обычно служили не пистолеты, а палки и ножи. Если обеспокоенному хозяину удавалось угомонить клиентов, перепалка останавливалась, по крайней мере до того, как тлеющее негодование не возгоралось с новой силой на улице. После ссоры в таверне Альт-Шайтнига Иоганн Дитц со товарищи были окружены в темноте работниками, вооруженными холодным оружием и дубинами. «Невозможно было отличить кастрюлю от чайника», пока каждый боролся в темноте «за сохранность собственной шкуры». Вероятность насилия существовала в течение всего вечера. Пьяницы могли столкнуться по пути домой или, еще хуже, вступить в борьбу с незнакомцами, ищущими приключений. Избежав разбойников и грабителей, невинные прохожие могли неожиданно пасть жертвой случайного насилия, происходящего не из жадности или мести, а от отравления алкоголем. Сэмюэл Джонсон писал:

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, да не превратятся эти жилища в гренки.

Выгравированная надпись на жилом доме в Оденсе (Дания)⁴⁷

Огонь, угроза которого была постоянной после наступления сумерек, внушал людям раннего Нового времени более сильный ужас, чем преступность и насилие. Дело было не только в том, что ночью менее эффективными были меры предосторожности, но и в том, что в ночные часы требовалось много тепла и света. Угроза пожара, «этого наиужаснейшего и беспощадного тирана», служила источником тревоги с незапамятной поры, но она стала еще актуальнее в плотно населенных городских районах, где дерево и солома, благодаря дешевизне и легкости обработки, все так же преобладали в строительстве, особенно в Северной и Центральной Европе. Только чума вызывала побочный страх, но о ее приближении можно было узнать заранее. Даже в 1769 году некто Palladio, пишущий в Middlesex Journal, жаловался: «Англичане живут и спят, будто окруженные своим погребальным костром». Тесные ряды домов и торговых лавок создавали лабиринт узких улочек и петляющих переулков, крайне уязвимых при возникновении больших пожаров. Яго в «Отелло» (ок. 1604) говорит ночью: «Кричите, точно в городе пожар»[20], а сэр Уильям Дэвенант в 1636 году отмечал кошмарную опасность, «которую порождают полуночные пожары в перенаселенных городах»⁴⁸.

Сильный ветер усугублял ситуацию. Во время пожара 1652 года, охватившего значительную часть Глазго, ветер менял направление пять или шесть раз. «Огонь перекинулся с одной стороны улицы на другую», — описывал ситуацию священник прихода Нью-Килпатрик. Заезжий гость в Москве пришел к заключению, что «не проходит ни месяца, ни недели, чтобы некоторые дома — если ветер сильный, то и целые улицы — не превращались в пепел». Священнослужители страдали наравне с мирянами, богатые наравне с бедными. Невинные люди гибли в огне, который в обычной городской жизни был уготован еретикам и ведьмам. Писатель Николя де Ламар замечал, что пламя, в отличие от других хищников, «пожирает все подряд и не имеет уважения ни к храмам, ни к королевским дворцам». В считанные минуты чей-нибудь дом и имущество, труд всей жизни, могли быть уничтожены, а с ними — и надежда на дальнейшее существование⁴⁹. Среди других ужасных последствий был разрушительный эффект, который большие пожары оказывали на местную экономику. Стратфорд-на-Эйвоне, переживший с 1594 по 1641 год целых четыре пожара, уже в 1614 году характеризовали как «древний, но очень бедный торговый городок»⁵⁰.

Неудивительно, что всего-навсего пожарная тревога могла до смерти напугать человека. А в 1680 году толпа, узнав, что одна женщина грозится спалить город Уэйкфилд, уволокла ее на навозную кучу, высекла и оставила там на всю ночь. Горькая участь постигла датского лодочника и его жену, пытавшихся поджечь город Рандерс. После того как их протащили по всем улицам и многократно «ущипнули раскаленными щипцами», они были сожжены заживо⁵¹.

К середине XVII века в крупных городах появились «пожарные машины» — примитивные механизмы для подачи воды. В основном в Европе орудия борьбы с огнем оставались традиционными и ограничивались кожаными ведрами, лестницами и «большими крючьями», предназначенными для разбора брусьев и соломы, с тем чтобы искры не перекинулись дальше. Редкий год тот или иной город или селение в Англии не переживали катастрофу. С 1500 по 1800 год как минимум в 421 пожаре в провинциальных городах погибало от десяти и более домов одновременно, а около 46 пожаров, случившихся в этот период, уничтожили более ста домов каждый. Сэр Ричард Блэкмор в 1695 году отмечал: «В один из крупных городов ночной пожар ворвался, / Зловещим светом засиял всепожирающий оскал и искрами распался. / Повсюду пламени стена, что достигает неба, и дым густой валит»[21]⁵².

Конечно, Великий пожар в Лондоне, который начался ранним утром 2 сентября 1666 года в пекарне, все еще значится среди самых страшных в истории человечества. Поначалу казалось, что с огнем вполне можно справиться, лорд-мэр даже высказал мнение, будто «женщина может затушить его, помочившись». Но раздутый восточным ветром огонь спалил четыре пятых города за четыре дня. В золу и пепел превратились старый собор Святого Павла, 87 церквей, более 13 тысяч домов и такие общественные здания, как ратуша, таможня и Королевская биржа. Джон Эвелин в дневнике записал: «Камни от Святого Павла летели, будто снаряды, расплавленный свинец стекал на улицы потоком, и даже тротуары рдели пламенной краснотой, так что ни лошадь, ни человек не могли ступить на них». Вслед за этой катастрофой город переживет еще 40 серьезных пожаров в период до 1800 года⁵³.

Ни одна другая столица не подвергалась такому суровому испытанию, как Лондон, но пожары внушали ужас повсюду. Огонь, разгоревшийся однажды ранним весенним утром 1737 года в Москве, забрал несколько тысяч жизней. Хотя бы одну крупную катастрофу пережил почти каждый большой город. Париж был необыкновенно везуч, так что в XVIII веке некий писатель подсчитал, что в Лондоне обычно сгорало по меньшей мере 50 домов на каждые пять, спаленных во французской столице. А вот Тулуза полностью сгорела в 1463 году, как и Бурж в 1487-м, и почти четверть Труайе в 1534-м. Лучшая часть Ренна была разрушена в 1720 году в пожаре, бушевавшем семь дней⁵⁴. В колониальной Америке угроза огня росла по мере роста городов. В 1679 году, всего лишь три года спустя после предыдущего пожара, Бостон потерял еще 150 зданий. Страшные пожары вновь разгорелись в Бостоне в 1711 и 1760 годах. В последнем из них пламя уничтожило почти 400 жилых домов и торговых зданий; то был «самый поразительный пожар из известных в эту эпоху и в этой части света», отмечал очевидец в своем дневнике. Огонь поглотил значительную часть Чарлстона в 1740 году, тогда как Нью-Йорк и Филадельфия подвергались лишь небольшим бедствиям⁵⁵.

Огонь представлял серьезную опасность и для сельской местности. В деревнях — не важно, упорядоченно там располагались дома или бессистемно, — пламя быстро распространялось от одного здания к другому, к хозяйственным постройкам и далее; открытые пространства — как частные, так и общественные земли — находились за пределами деревни. Загоревшуюся крышу, сделанную из связок соломы или тростника, практически невозможно было спасти, что очевидно из драматических полотен голландского художника XVII века Эгберта ван дер Пула. В Дании, замечал барон Людвиг Хольберг, «в деревнях постройки располагались очень близко друг к другу, так что если загорался один дом, то за ним должна была последовать вся деревня». Риску подвергались урожай, скот и стойла, выложенные соломой, особенно в период засухи. Одна из самых ужасающих сельских катастроф разразилась ночью 1727 года в кембридж-ширском поселении Барвелл. Сарай, где более семидесяти человек смотрели кукольное представление, внезапно загорелся, и люди оказались в ловушке. Из-за того что двери были заперты, погибли практически все. Останки были настолько неузнаваемы, что всех похоронили в братской могиле и поставили надгробный камень, который до сих пор можно видеть на церковном дворе Барвелла⁵⁶.

Страхи росли после наступления темноты, и на то были свои основания. Драматург эпохи Реставрации Джон Бэнкрофт писал о «древнем царстве ночи, / Где ярость вечная огня не затихает никогда»⁵⁷. Еще до того, как сон делал людей беззащитными, дом становился уязвимым, ибо семья разжигала очаг, чтобы избавиться от холода и тьмы. Как заметил Бенджамин Франклин, «случайные возгорания в жилищах чаще всего происходят зимой в ночные часы», а одна лондонская газета в январском номере писала о «частых случаях пожаров в это время года». Искры вылетали из открытых очагов на деревянный пол или, что еще хуже, из дымовых труб на соломенную крышу. Одежду и льняное полотно сушили в опасной близости от каминов. Сами по себе дымоходы были источником постоянного риска. И дело не только в том, что они возгорались, забитые копотью и сажей, но и в том, что трещины в дымоходах и очагах давали пламени дорогу к перекрытиям здания. В некоторых домах, к ужасу встревоженных соседей, дымоходов и вовсе не было. В 1624 году соседи Джона Тэйлора, пивовара и пекаря, подали петицию с жалобами на то, что он дважды чуть не поджег свой приход в Уилтшире из-за отсутствия дымохода, и ходатайствовали о его отзыве. Джон Дантон замечал по поводу отсутствия дымоходов в некой ирландской деревне: «Когда зажжен огонь, дым выходит сквозь солому, так что со стороны кажется, будто горит вся изба»⁵⁸.

В свечах, масляных лампах и других источниках искусственного освещения таились свои опасности. Если перефразировать английскую поговорку, то огонь мог быстро превратиться из послушного слуги в грозного хозяина. Легковоспламеняемой была и одежда: в 1669 году внезапно загорелся от свечи воротник дочери преподобного Ральфа Джосселина, Мэри, то же произошло в другой вечер с головным убором Элизабет Фрик из графства Корк, пока она читала в своей комнате. Даже просто открыто тлеющая головня на темной улице могла привести к катастрофе. Великий пожар в Ньюмаркете начался в мартовскую ночь 1683 года от чьего-то факела, случайно подпалившего стог соломы. Нью-йоркский извозчик потерял свой дом и конюшни из-за того, что его дети, устраивавшие лошадей на ночлег, случайно уронили свечку. «Бойся свечи на сеновале, в амбаре и в сарае», — наставлял Томас Тассер⁵⁹.

Большинство пожаров начиналось менее драматично, и к самым крупным разрушениям приводили оставленные без присмотра свечи. «Огарок свечи весь дом подожжет», — предупреждал писатель елизаветинской эпохи⁶⁰. Зажженные свечи также служили соблазнительной приманкой для голодных крыс и мышей. Сэмюэл Сьюолл из Бостона приписал огонь, вспыхнувший в его кладовке, мышиной любви к салу. «Если болезнь или какая-то другая причина вынудит вас оставить свечу зажженной на всю ночь, — советовало периодическое издание The Old Farmer's Almanack, — поместите ее таким образом, чтобы она находилась вне досягаемости крыс»⁶¹. Другим распространенным мотивом было неаккуратное обращение слуг со свечами. В Нидерландах журнал Ervarene Huyshoudster наставлял: «Штопка чулок, которую горничные производят в своих комнатах при свете свечи, очень опасна, ибо, когда такая горничная от усталости падает со стула, от свечи может начаться пожар». За использование свечей в кровати, что всегда считалось крайне опасным, прислугу наказывали. «Сильное пламя может разгореться от соломенной постели» — утверждала поговорка⁶². На самом деле серьезная вина лежала на тех, кто имел пристрастие читать в постели или употреблять там алкоголь, а иногда то и другое одновременно. В 1734 году несколько домов на Олбемарл-стрит в Лондоне сгорели дотла после того, как некий джентльмен заснул в процессе чтения⁶³.

По ночам более уязвимыми становились и мастерские. Многие ремесленники, включая пивоваров, пекарей и свечников, кроме традиционных свечей для освещения, использовали в работе «постоянно горящий большой и яростный огонь», причем дрова, уголь или другое горючее были сложены неподалеку. Поскольку гасить огонь было очень накладно, пламя в печах и очагах зачастую не потухало всю ночь. «Ни один разумный человек не должен жить в домах в непосредственной близости от таких мастерских», — убеждал современник. Статистика зарегистрированных пожаров свидетельствует, что пекарни и солодовни, видимо, были особенно подвержены несчастным случаям. В произведении XIV века «Видение о Петре Пахаре» звучит жалоба на пивоваров: «Порой глядишь на пивовара и видишь / Сгоревшее жилище с обугленными трупами внутри»⁶⁴.

Значительная часть ночных пожаров начиналась по людской неосмотрительности, в некоторых случаях причиной служила молния, но особенную тревогу вызывали преднамеренные поджоги. Вряд ли существовало преступление более страшное и «наиболее пагубное для общества», заявлял шотландский пастор в 1734 году, чем это. В английском уголовном праве практически все виды поджога (шла ли речь о доме или стоге сена) карались смертью. В Дании наказанием за «убийство огнем» (mordbroender) было обезглавливание, независимо от того, погибли в пожаре люди или нет. И невинные жертвы, и поджигатели осознавали ужасающие масштабы опасности, которым подвергались жизнь людей и имущество в случае поджога⁶⁵. На испытываемом обществом чувстве страха некоторые личности наживались, отправляя состоятельным горожанам анонимные письма с угрозой поджога и вымогая деньги. «Вы будете разбужены красным петухом» — такова была излюбленная формулировка подобных посланий. В 1557 году двадцатичетырехлетний студент Парижского университета, прозванный Капитан Поджигателей (le capitaine des boutefeu), был обвинен в поджоге и вымогательстве, а позже сожжен заживо. Много лет спустя такие письма получили несколько жителей Бристоля, в том числе купец, который выразил открытое неповиновение бандитам, собственноручно разрушив свой кирпичный дом после полуночи. В 1738 году лондонский торговец скобяными изделиями в Холборне был предупрежден письмом: «Мы все решительно настроены убить вас и ваших родных и превратить ваш дом в золу»⁶⁶.

Взломщики использовали огонь в надежде скрыть свое преступление. В эпоху Старого режима это была уловка, широко распространенная среди французских воров. Даже в маленькой шотландской деревушке однажды поздно вечером женщина, утащившая все пожитки из хижины, подожгла ее. Пожар был предотвращен благодаря случайному прохожему, поднявшему тревогу в общине. Владельцу лондонского дома повезло меньше — воры сначала украли почти тысячу фунтов банкнотами, а чтобы скрыть преступление, сожгли здание. Воскресной ночью 1761 года в бакалейной лавке на Пиккадилли слуга стащил у своего хозяина одежду и белье, а затем оставил в трех разных местах зажженные куски угля. Разбуженная запахом дыма семья хозяина едва успела спастись⁶⁷. Вариацией ухищрений подобного рода было мародерство в сумятице, сопровождавшей пожары, причем пожары, как правило, устраивали сами мародеры. Роджер Норт, правовед XVII века, замечал: «Считается, что дома часто поджигаются ворами ради возможности украсть». Так, в Маззл-Хилле, неподалеку от Лондона, бандиты подожгли амбар с большим количеством сена. Пока обезумевший фермер и его семья боролись с огнем, поджигатели украли из дома деньги и вещи⁶⁸.

Впрочем, поджоги часто совершались и другими руками. По всей Западной Европе банды бродяг и крестьяне использовали огонь в борьбе с землевладельцами. Шансы предотвратить пожар ночью были минимальными, и поджог являлся недорогим и доступным «оружием слабых». Случавшиеся в Средние века «огненные мятежи» впервые достигли эпидемических масштабов в XVI веке. В Германии, например, дома поджигались во время волнений под предводительством тайного общества «Башмак» в 1513 и 1517 годах, многие дома сгорели в период Крестьянской войны 1524–1526 годов. В Блэк-Форесте из мести за смерть крестьянского лидера было подожжено аббатство. От Австрии до Нидерландов банды поджигателей терроризировали жителей сельской местности. В 1577 году шайка, промышлявшая возле Зальцбурга, предположительно насчитывала 800 членов. Это кажется маловероятным, но подобные преувеличения отражают всю глубину страхов местных жителей. В Нидерландах в 1695 году Генеральные штаты ввели новые наказания для «больших банд цыган, перемещающихся в этих районах, имеющих оружие и угрожающих поджогами»⁶⁹. И хотя на Британских островах «огненные мятежи» были менее распространены, но и здесь в XVIII веке крестьянские повстанцы, как правило, использовали для борьбы ночные поджоги. В 1733 году в Западной Англии разошлись слухи о банде поджигателей, а жители Хоршэма (графство Сассекс), недовольные запретом на разведение костров, прикрепили на здание мэрии предупреждение, что готовы поджечь дома местных чиновников. «Для нас не будет большего развлечения, чем смотреть со стороны, как полыхают в пламени ваши дома», — заявляли они. В американских колониях некоторые пожары были объяснены действиями недовольных рабов. Так было, например, в Бостоне в начале 1720-х годов и в Нью-Йорке двадцать лет спустя⁷⁰.

В большинстве случаев поджигатели руководствовались не социальными или политическими мотивами, а личными обидами. Но если речь шла о слугах и рабах, то эти мотивы порой переплетались. В 1538 году в Германии сгорела община Лутц, после того как бывший узник городской тюрьмы поджег собственный дом. «Сегодня ночью я должен отплатить за дружбу жителям Дутца», — предварительно оповестил он свою семью. В результате пожара, поглотившего однажды поздней ночью амбар в Глостершире, была арестована девушка-служанка: в ее фартуке оказалась спрятанная головешка. Признавшись в преступлении, она заявила, что ей не нравилось ее «место» и она хотела, чтобы ее отпустили⁷¹.

Пожар потушен, но на этом страдания погорельцев не заканчивались. Решающий удар наносился следом. Сумев глубокой ночью избежать гибели от дыма и огня, выжившие сталкивались с тем, что те немногие пожитки, которые они смогли спасти, попросту разворовывались. Кражи на пожарищах были повсеместны и чаще совершались не поджигателями, а просто зеваками — «воришками по случаю» (fire-priggers), которые тащили ценности под предлогом помощи в спасении имущества смятенных жертв. Этот вид воровства был настолько распространенным, что в 1707 году парламент издал закон против тех «злонамеренных личностей», которых застают за «воровством и мародерством обитателей» сгоревших домов. Поколением позже ситуация не изменилась, подобного рода кражи были обычным делом и для американских колоний. «На пожаре многое было украдено», — сообщала в 1730 году Pennsylvania Gazette о ночном пожаре, разрушившем в Филадельфии вдоль береговой линии торговые лавки и дома⁷².

* * *

Таким был ночной ландшафт в раннее Новое время — отталкивающее зрелище, где царили четыре всадника ночного апокалипсиса: смертоносные пары, дьявольские духи, природные бедствия и человеческая порочность. Они составляли основу самых страшных ночных кошмаров человека. В отличие от войны, голода и эпидемии, то есть катастроф, имеющих периодическую природу с длительными интервалами, эти угрозы были непрерывным источником тревоги для большинства семей.

Разумеется, насилие, огонь и другие ужасы не были cyгубo ночными явлениями; ясно, что в ту суровую эпоху жизнь и имущество подвергались риску в любое время суток. Однако не оставляет сомнения то, что самая страшная угроза личной безопасности возникала в ночные часы. Опасности, которые днем были спорадическими, ночью возрастали числом и отличались своей жестокостью. «Ужасы ночи, — объяснял Томас Нэш, — больше ужасов дня, ибо грехи ночи превосходят грехи дня»⁷³. Никогда раньше в истории Запада, по крайней мере со времен Христа, ночь не казалась такой зловещей. В эпоху, сменившую Средние века, сохранялась постоянная угроза стать жертвой преступников, но при этом увеличились масштабы опасности, исходившей от злых духов и огня.

Удивительно, но с первыми признаками наступления сумерек мужчины и женщины не мчались сломя голову в свои постели, предварительно погасив из предосторожности все огни. Несмотря на ночные кошмары, на страх перед демонами, разбойниками и ядовитыми испарениями, многие люди не укрывались не только в своих спальнях, но даже в своих домах. Вместо этого ночью они работали и развлекались. В 1696 году один швейцарский пастор жаловался: «Вечером, когда садится солнце, скот возвращается с полей в стойла, птицы в лесах умолкают, один лишь человек действует глупо вопреки природе и общему порядку вещей»⁷⁴.

По всей видимости, размышлял французский ученый-правовед Жан Карбонье, нормы права породила ночь. Ночные, а не дневные деяния подвигли древние общины ввести определенные санкции против злонамеренного поведения. Но ирония в том, отмечал тот же Карбонье, что к концу Средневековья именно ночью закон почти не соблюдался. Эдикты и ордонансы были по большому счету пустыми словами. Действительно, до начала промышленной революции вечерняя жизнь оставалась вне сферы правового контроля не только в городах, но и в сельской местности, и, как изящно сформулировал Карбонье, такое положение дел можно было назвать «вакуумом права» (vide de droit). Столь слабы были властные институты и столь безграничны ночные опасности, что власти отказывались выполнять свои обязанности⁵⁶.

Суды и трибуналы, как правило, прекращали свою деятельность к вечеру. Слушания приостанавливались не только потому, что судьи устали, а идти из суда домой было опасно, но и потому, что власти были убеждены в нерушимости царства ночи. Уже в период создания «Двенадцати таблиц», древних основ римского права, судьям было предписано выносить решения «до захода солнца». Кроме того, темнота ассоциировалась с тайной и обманом. Знаменитый римский оратор и адвокат Квинтилиан полагал: «Под преступным преднамеренным действием следует понимать действие, совершаемое вероломно, ночью, в одиночестве». Утверждение, что ночь пробуждает в человеке двуличие, долго господствовало в континентальной Европе, являясь одним из основополагающих положений римского права, пережившего второе рождение на закате Средневековья. В некоторых местностях после наступления темноты запрещалось заключать любые договоры. Но даже если разрешение на такие сделки и было получено, их юридическая сила вызывала сомнение. Контракты, соглашения, договоры — все казалось подозрительным, коль скоро их заключили не при свете дня. С XVI века заклады в ломбардах Швейцарии по местным правилам нельзя было оценивать «после того, как солнце скроется за вершиной горы». В ряде мест выбор наследников завещателями ночной порой был попросту запрещен, а сами завещания позволялось читать только при «трех огнях»⁵⁷.

Можно предположить, что в английских судах положение дел было то же самое, хотя общее право содержало не так уже много явных ограничений. Примечательное исключение касалось права землевладельца присваивать собственность неплательщиков арендной платы. С наступлением ночи общее право такую практику категорически запрещало, позволяя лишь запирать у себя на ночь заблудившийся соседский скот.

Частное жилище в глазах английских судий являлось надежным убежищем от ночных напастей. «В соответствии с законом, каждый человек располагает особой защитой касательно своего дома или другого жилища», — замечал сэр Мэтью Хейл в «Истории Королевского суда общих тяжб» (The History of the Pleas of the Crown; 1736). «Каждый англичанин, — объявлял Джон Адамс из Массачусетса, — справедливо гордится той сильной защитой, той любезной его сердцу безопасностью, тем приятным спокойствием, которые закон обеспечил ему в его собственном доме, особенно ночью»⁵⁸.

Однако скептицизм Карбонье по поводу действенности закона справедлив лишь отчасти. Насколько шире становится сфера действия уголовного судопроизводства, связанного с ночными преступлениями! Как только вечером прекращалась общественная деятельность, возрастала опасность ночных правонарушений. Действительно, реакция властей могла бы быть более энергичной — введение специально обученной полиции, а не констеблей и дозорных, которые к тому же должны были еще и предотвращать пожары. С другой стороны, днем городские улицы вообще никто не патрулировал. Наличие ночных дозорных было единственным свидетельством деятельности властных структур. К тому же эти «члены полуночного магистрата», как один критик назвал констеблей, обладали значительной юридической властью. В Англии дозорные и констебли, в отличие от дневных стражей порядка, располагали широкими полномочиями при задержании подозрительных личностей. В условиях отсутствия полиции усиление власти ночных дозорных было способом компенсации их непрофессионализма и слабости⁵⁹.

Предпринимались и другие шаги по обузданию ночной преступности. Там, где были введены ограничения на применение пыток в ходе допросов по уголовным делам, допускалось несколько ослабить эти ограничения, когда речь шла о преступлениях, совершаемых ночью. В Италии в позднее Средневековье появились суды упрощенного производства для расследования и наказания за ночные преступления. Наиболее передовыми в этом вопросе были органы правосудия в Венеции — «Ночные синьоры» (Signori di Notte) — и во Флоренции — «Ночные надзиратели» (Ufficiali di Notte). В датских городах жителям периодически разрешалось создавать свои суды для вынесения приговоров ночным преступникам. Случались и вечерние казни, которые иногда следовали сразу же за вынесением приговора, дабы успокоить народный гнев или показать важность столь скорого правосудия. Например, в августе 1497 года во Флоренции пятеро арестованных были казнены сразу же после суда, длившегося с утра до полуночи. Как отмечал миланский правовед профессор Полидорус Рипа в 1602 году, «наказание должно быть исполнено даже ночью, если его отсрочка опасна». Темнота, кроме того, усиливала страх смертного приговора. Когда в 1745 году Дублин стал жертвой целой серии уличных грабежей, власти повесили семерых преступников при свете факелов. «Мрачная торжественность этих казней, — писал современник, — вызвала такой ужас в сознании простолюдинов», что количество грабежей сразу сократилось⁶⁰.

Повсюду за ночные преступления назначались более жестокие наказания. Если это не оговаривалось законом, то вынесение сурового приговора происходило в ходе обычного рассмотрения дела судьями и присяжными. В период позднего Средневековья многочисленные ночные преступления наказывались с повышенной суровостью. В 1342 году в Сиене женщине, признанной виновной в оскорблении действием, сначала сократили наказание наполовину, потому что жертвой был мужчина, затем удвоили, «потому что нападение произошло в его доме», а потом удвоили еще раз, потому что преступление произошло в ночное время. Такой же подход преобладал и в судах раннего Нового времени, где кражи неизменно преобладали в списках дел, назначенных к слушанию. «Ночной вор должен быть наказан суровее, чем дневной», — писал Рипа. За воровство, совершенное после «вечернего звона», городские власти Швеции установили смертную казнь, а в сенешальских судах Франции XVIII века ночная тьма всегда признавалась отягчающим обстоятельством при вынесении приговоров по делам о воровстве. В английских судах в обвинительных биллях для предварительного предъявления присяжным всегда указывалось, произошло правонарушение днем или ночью. Точно так же и в шотландском судопроизводстве обязательно отмечались преступления, совершенные «в тиши под покровом ночи»⁶¹.

Особенно серьезным преступлением считалась ночная кража со взломом. При Тюдорах она стала одним из первых преступлений, исключенных из списка тех нарушений закона, которые позволяли преступнику избежать смертного приговора. В графстве Мидлсекс во второй половине XVI века более четырех пятых осужденных за ночные грабежи были приговорены к повешению. Повешение или пожизненная каторга — вот обычные наказания за то же преступление во Франции. Ассамблеи американских колоний сохранили английское право без существенных изменений. В 1715 году в Массачусетсе, где пуритане поначалу не хотели вводить высшую меру наказания для тех, кто посягнул на чужое имущество, правительство объявило ночную кражу со взломом тяжким преступлением, наказуемым смертью, даже если вор попался впервые⁶².

Только одно деяние, совершенное ночью, могло получить снисхождение в суде: убийство забравшегося в дом постороннего. Самые ранние своды законов, от «Двенадцати таблиц» и эдикта короля Ротари середины VII века до «Кутюмов Бовези» 1283 года, признавали этот основной принцип, равно как Августин Блаженный и английское законодательство. То, что днем считалось убийством, пусть даже жертвой оказывался забравшийся в дом неизвестный, ночью признавалось вполне оправданной самозащитой. Поэтому в 1743 году прокурор Женевы отказался предать суду крестьянина, застрелившего вора-взломщика. Генеральный прокурор не только процитировал Моисеевы законы, но и объяснил, что крестьянин никак не мог ночью определить, что на уме у человека, забравшегося к нему в дом, — воровство или убийство. «В дневное время, — рассуждал корреспондент London Magazine в 1766 году, — наверное, можно было бы догадаться, кто он [вор] такой, и предположить, что он намеревался только украсть, но не убить. В этом случае, — объяснял автор, — человеку следует не самостоятельно наказывать вора, а доставить его в магистрат». Ночью же дела обстояли иначе: «Тогда хозяин дома не мог знать ни кто курсив мой. — А. Р. Э.) этот человек, ни надеяться на помощь других»⁶³.

Нет ничего удивительного в том, что процедура судебных разбирательств и суровость наказания, а по сути — основные права и привилегии горожан менялись в зависимости от времени суток. Наступление темноты усиливало необходимость обеспечения общественного порядка. Французский прокурор в 1668 году сетовал, что двух воров из Льежа приговорили всего лишь к повешению: «Общественная безопасность в ночные часы настолько важна, что следовало бы их колесовать». Ночь позволяла преступнику оставаться незамеченным, но мешала честным людям, особенно если они спали, постоять за себя или прибегнуть к помощи соседей. Воровство, совершаемое ночью, есть, несомненно, воровство с отягчающими обстоятельствами, — утверждал шотландский прокурор, — потому что люди после наступления темноты наиболее беззащитны». В случае кражи со взломом лунный свет, в отличие от дневного света, не смягчал тяжести преступления, даже если была известна личность взломщика. Сэр Уильям Блэкстоун заявлял в 1769 году: «Пагубность преступления происходит не столько оттого, что оно совершается в темноте, сколько оттого, что оно содеяно в глухую ночь, когда все мироздание, кроме злодеев и хищников, отдыхает, когда сон уже разоружил хозяина и его крепость сделалась беззащитною»⁶⁴.

Таково было положение дел. Вплоть до описываемой эпохи большинство людей оставались с ночью один на один, противостоя преступлениям и другим напастям в лучшем случае при помощи домочадцев и соседей. Несмотря на неуклонное укрепление государственной власти, ночь не поддавалась ее влиянию. Принимая это во внимание, законы Нового времени тщетно пытались удержать преступников от использования естественных преимуществ ночи. Без поддержки дневных институтов управления власти, чтобы сдерживать чрезмерные проявления насилия, полагались на репрессивные меры.

Но толку было немного. В середине XVIII века некий лондонец жаловался на «адские полчища», которые «производят опустошения на наших улицах» и «захватывают власть в городе каждую ночь». То же самое наблюдалось в Париже. Один правовед писал в 1742 году: «Никто не выходил из дому после десяти вечера», хотя к тому времени к городскому ночному дозору добавилась и профессиональная охрана (garde). Вместо добропорядочных горожан по главным улицам шатались преступники с дубинами, прозванные «скотобойцами» (assommeurs). Следует, впрочем, отметить, что при отсутствии дозорных и примитивного освещения городская жизнь была бы намного хуже. Итак, ночь не поддавалась влиянию властей, что было проявлением законов природы, которые ни суды, ни констебли не могли преодолеть. Неизменный фатализм, основанный на ощущении всемогущества Господа и тленности человеческой жизни, окрашивал образ мыслей чиновников. Отсюда знаменитый псалом, начертанный на старинном здании датского города Ольборга: «Если город не хранит Господь, зря стоит дозорный на посту»⁶⁵.

Итак, чтобы защитить свои дома от грабителей, люди использовали разнообразные средства, подсказанные здравым смыслом: замки, собак, оружие. Социальный статус большинства домовладельцев при выборе способа защиты проявлялся скорее в степени его надежности, чем в предпочтении какого-то определенного средства. Даже люди с самым скромным достатком предпринимали все возможное для охраны своей жизни и собственности. В дополнение к рассмотренным выше нехитрым мерам предосторожности, необходимое ощущение безопасности обеспечивала также и вера в Бога. Многие не слишком разбирались в основных догматах христианского богословия, и Бог для большинства верующих не был безжизненной абстракцией, ограниченной — в словах и делах — безликими страницами Священного Писания. Как для католиков, так и для протестантов Его присутствие ощущалось во всех областях человеческого бытия, включая физическое и духовное благополучие. «Если бы не Божий промысел, кто бы нас защитил?» — вопрошала Сара Каупер²¹.

Особенно Божье покровительство требовалось ночью: в темноте опасностей больше и они менее предсказуемы. Освященное веками пожелание «Доброй ночи!» произошло от выражения «Дай Бог вам доброй ночи!». «Ночью, — утверждал поэт Эдвард Янг, — атеист готов поверить в Бога». Замки и засовы сами по себе не очень-то защищали от приспешников дьявола. Существовали особые молитвы, которые читались не только на ночь, но и вечером, на закате. Вспоминая свое лютеранское детство в Германии, Жан Поль писал, что его семья «при звоне вечернего колокола вставала в круг, взявшись за руки, и пела церковный гимн „Нисходит мрак ночной, наполнен силой"». Вместе с сонмом ангелов Бог в бесконечной милости своей преграждал путь ужасам ночи. В тексте одного рассуждения XVII века «для ночной поры» содержалась мольба о том, «чтобы твой ангел-хранитель наставлял и охранял тебя». «Услышав любой странный шум или скрип в доме, — советовал французский священник, — со всей пылкостью вверим себя Господу»²².

В те времена обращались и к оккультизму. Верования и практики, осуждаемые Церковью как суеверия, не представлялись мирянам такими уж страшными. Ворожба не столько соперничала со словом Божьим, сколько помогала простым людям побороть подлые козни Сатаны. На практике в глазах большинства людей между оккультизмом и верой не было никакого противоречия. Амулеты мирно соседствовали с распятиями — и те и другие ценились как обереги. В одном из стихотворений начала XVIII века так описывается ирландский дом:

Колдовство имело вековые корни. Каждое поколение получало в наследство от предков веру в сверхъестественное и соответствующие практические навыки. «Они передаются от поколения к поколению», — заметил шотландский священник. Знание магических заклинаний пришло от кудесников, живших задолго до эпохи Нового времени, — «белых ведьм», «колдунов» и «колдуний», в том числе шведских Шока gubbarna и visa karingarna, испанских saludadores и сицилийских giravoli. Нередко их магические способности помогали соседям воздействовать на сверхъестественные силы. В 1575 году немецкий священник сообщал из Нойдроссенфельда: «Обращение к колдунам и гадалкам очень распространено по причине воровства, а кроме того, многие просят, чтобы им заговорили болезнь, для чего призывают к себе означенных гадалок». В отличие от «черного ведовства», использовавшегося для наведения порчи и сглаза, «белое ведовство» приносило пользу — это было, по словам Джона Драйдена, «нехорошее добро». В Англии, к вящей досаде церковных властей, чародеев, вероятно, было не меньше, чем приходских священников. А немецкий пастор сокрушался по поводу отношения своей паствы к магам и колдунам: «Эти люди занимают в их сердцах место Бога»²⁴.

В домашнем арсенале мер безопасности одно из центральных мест отводилось заговорам, содержащим как христианские, так и оккультные элементы. С их помощью оберегали дома, скот и урожай от воров, пожара и злых духов. Английский заговор в стихах звучал так:

Той же цели служили самые разнообразные амулеты — от лошадиных черепов до кувшинов, известных под названием «ведьмины бутылки», в которых обычно хранился целый набор колдовских предметов. Содержимое таких кувшинов, обнаруженных в ходе раскопок, включало булавки, гвозди, человеческие волосы и засохшую мочу. Повсеместно особенно ценились амулеты из железа, которые считались гораздо более действенными, чем бронзовые или каменные. Для отпугивания злых духов по всей Европе и в Америке начала колонизации в домах вешали подковы. «Прибей подкову внутри дома, у порога, подальше, — наставлял Реджинальд Скот в 1584 году, — и будь уверен: ни одна ведьма не сможет к тебе войти»²⁶. У рабов на Британских островах Вест-Индии были распространены фетиши. Происходившие из Западной Африки, они представляли собой перемешанные битое стекло, кровь, зубы аллигатора и ром — все это подвешивалось у хижины или сада, чтобы отпугивать злых духов и воров, которые, по словам одного путешественника, «дрожат при одном их виде». Управляющий поместьем на острове Сент-Киттс писал в 1764 году: «Они борются с ужасными демонами своей черной страны, / Преследующими их в полуночный час»²⁷.

Двери и окна укреплялись, чтобы уберечь дом от грабителей, а предметы, обладающие сверхъестественной силой, помещались у входа в жилище, чтобы не пустить внутрь нечистую силу. Крестики, святая вода, освященные свечи, зола и ладан — все это обеспечивало духовную защиту. «Вешаю крест на окна, на двери, на трубу», — сообщалось в славянском стихе. Хотя протестантское духовенство периода Реформации отрицало преклонение перед священными предметами, многие семьи все равно от них не отказывались. В некоторых районах Европы вешали на двери иконы и надписи с просьбой о Божьей помощи. «О Господи, — начинался один из таких стихов в датском городе Колдинге, — храни наш дом, убереги его от всех невзгод и опасностей». «Здесь, как и в Германии, — писал путешественник, посетивший Швейцарию, — на фасадах домов стихи или тексты из Священного Писания». А на еврейских домах можно было увидеть мезузы — свитки с библейскими стихами, спрятанные в футляры, которые прикреплялись к дверному косяку²⁸.

Другие предметы были не столь традиционны, однако не менее популярны. Даже стойки ворот перед домом преподобного Сэмюэла Сьюолла были украшены двумя «головками херувимов». Кроме подков, на дверях появлялись волчьи головы и ветки оливы. Чтобы черти не влезли в трубу, в западной части Англии над очагом обычно подвешивали сердце вола или свиньи, предпочтительно утыканное булавками и колючками. В Сомерсете в одном очаге обнаружили засохшие сердца более пятидесяти свиней. На побережье Восточного Йоркшира в Холдернессе большой популярностью пользовались плоские оолитовые камни, известные под названием «ведьмины камни» (witch-steeans), которые привязывали к ключам от входных дверей. В Швабии, дабы защититься от пожара, семьям приходилось закапывать под порогом желудок черной курицы, яйцо, снесенное в Великий четверг, и сорочку, пропитанную менструальной кровью девственницы, — все для крепости смазанное воском²⁹.

Для простолюдинов, сталкивающихся с непредсказуемым миром, оккультизм составлял значительную часть жизни. При отсутствии другого объяснения причиной жизненных невзгод считалась деятельность сверхъестественных сил — в этом случае пугающая неопределенность обыденного существования принимала более понятные формы. Автор труда «Естественная история суеверий» (The Natural History of Superstition; 1709) Джон Тренчард признавался: «Кажется, что в различных обстоятельствах природа действует согласно некой тайной магии, нам неподвластной». И если религия, по словам Кита Томаса, предоставляла «всестороннее объяснение мироздания», то магия имела свои границы. Несмотря на народную веру в фей, мы не находим, по крайней мере в Англии, свидетельств того, что люди поклонялись языческим богам или духам. Магия занималась в основном проблемами частного характера. Если оккультные практики не пытались разрешить главные тайны бытия, то благодаря им повседневная жизнь все-таки казалась более управляемой, особенно в часы после заката, когда окружающий мир представлял серьезную угрозу³⁰.

Когда отсутствие луны или плотный туман лишают нас необходимого света, мы всегда в силах раздобыть его сами.

«О ночи» (1751)³¹

«Без свечей все станет кошмаром», — утверждалось в религиозном рассуждении XVI века³². Каждый вечер не только опасности, порождаемые тьмой, но и она сама наполняли жилища. С помощью огня и топлива среди окружающего мрака люди создавали маленькие островки света. Свет, без сомнения, обладал сверхъестественной силой. Наделенный религиозной символикой, он, кроме того, имел волшебные свойства, известные людям еще с языческих времен. Искры от пламени свечи могли предвещать многое. Крестьяне в Верхнем Лангедоке по ходу беседы клялись «огнем» или «пламенем свечи». Ночью охранная сила света ощущалась так остро, что в Германии зажигали большую свечу, чтобы защититься от злых духов и бури. По общему мнению поляков, свечи не давали дьяволу пугать скот. В некоторых местностях на Британских островах, для того чтобы отгонять чертей, люди окружали здания и поля зажженными свечами³³.

Те, кто мог позволить себе подобное расточительство, часто пользовались свечами, чтобы отвести от дома воров. Искусственное освещение не позволяло взломщикам спрятать во мраке свое лицо и в то же время свидетельствовало, что жильцы не дремлют. Когда окна в гостиной ремонтировались, Уильям Дайер из Бристоля жег свечу целый вечер, чтобы отпугивать «ночных грабителей», а Пепис приказывал зажигать свечу в столовой — «пусть воры боятся». Во французской Оверни середины 1700-х годов крестьяне так боялись воров, что, по сообщению местного чиновника, «дежурили с горящей лампой целую ночь»³⁴.

И все же главная ценность света заключалась в том, что он расширял границы домашнего пространства для работы и общения. Долгими зимними вечерами самый яркий свет исходил из очага. Даже в жилищах, где насчитывалась не одна комната, вечерняя жизнь сосредоточивалась у очага, который, давая свет и тепло, боролся с холодным мраком. В Нормандии уже в XIX веке комната с камином, даже в больших домах, называлась «Комната» или «Теплая комната». По причине важности очага или камина налоговое обложение иногда основывалось на их количестве в доме. Камин с дымоходом впервые появился в английских жилищах в XIII веке, но только в 1600-е годы он заменил открытый очаг в центре комнаты, обложенный камнями или затвердевшей глиной. Несмотря на постепенное распространение каминов также и в личных комнатах, в большинстве английских и французских домов XVII века отапливалось всего лишь одно помещение. Многие дымоходы делали из камня или кирпича, хотя в деревнях их могли мастерить из древесины и глины. Камины стоили дорого. Кроме того, от них было много грязи и при использовании они представляли определенную опасность. «Легче построить два камина, чем содержать один» — свидетельствует поговорка тех времен. Эффективность каминов также оставляла желать лучшего, потому что значительная часть тепла уходила через дымоход, пока в XVIII веке не придумали воздухопроводы. Альтернативой очагу или камину, как правило, были печи — в Германии, Восточной Европе и некоторых районах Скандинавии. С начала XVI века в домах английской знати иногда использовались печи, топившиеся углем. Но в качестве источника света печи не шли ни в какое сравнение с каминами³⁵.

Для того чтобы разжечь огонь, требовалось недюжинное терпение и умение. Приходилось долго мучиться, прежде чем загорятся несколько лучинок для растопки. До изобретения в XIX веке спичек, воспламеняющихся от трения, проще всего было попросить горящую головню или уголек у соседа, а потом постараться не устроить при переноске пожар. Или же бить куском стали о кремень, чтобы поджечь небольшое количество трута — как правило, это были намоченные в растворе селитры льняная или хлопковая ткань или мягкая бумага. «Дело не из легких», — вспоминал об этом житель Западного Йоркшира, особенно если за растопку приходилось браться в темноте. Железные или керамические подставки для дров в камине помогали обеспечить достаточный доступ кислорода. Предпочтительно было, чтобы разведенный огонь горел медленно и равномерно, если, конечно, приготовление пищи не требовало высокого пламени. «Французы с удовольствием говорят, что огонь поддерживает компанию, — заметил один немец, — потому что у них уходит уйма времени, чтобы его разжечь»³⁶.

В зависимости от местных условий топливо могло быть самых разных видов. В Европе и Америке того периода распространенным источником тепла была древесина, особенно твердая: дуб, бук, ясень — эти породы давали больше всего тепла. Обычно одна семья расходовала от одной до двух тонн древесины в год. В качестве хвороста для растопки использовался низкорослый кустарник, как и осенние обрезки виноградной лозы в тех регионах континентальной Европы, где процветало виноделие³⁷. В Англии другим распространенным топливом был битуминозный уголь, теплотворная способность которого (6,9) выше, чем у древесины (3,5). К тому же он требует меньше обработки. В Северной Англии и Уэльсе еще больше ценился длиннопламенный уголь, разновидность битуминозного угля. Он давал яркое пламя почти без дыма. Пламя было настолько ярким, что, как писал путешественник, «зимней порою бедняки покупают его вместо свечей». Лондон и другие крупные города из-за быстрого роста и удаленности от лесов оказывались в значительной зависимости от поставок угля³⁸.

Чтобы отопить жилище, бедняки в доиндустриальной Европе пускали в ход практически все, что попадалось под руку: вереск, дрок, утёсник, а в прибрежных районах — сушеные водоросли (использование последних на шотландском острове Эрискей придавало местному хлебу пикантный аромат). Вдоль побережья английского Дорсета популярностью пользовались куски глинистого сланца, пропитанные растительным маслом для более сильного горения³⁹. В графствах, расположенных к юго-западу от Лондона, там, где много торфяников и нет лесов, топили торфом, который вырезали из земли лопатами и складывали кусками в большие кучи, чтобы он высох и затвердел. Торф было легко разжечь. По сравнению с дровами, он не требовал особых усилий при топке, однако сгорал быстрее, чем уголь, и, кроме того, от него шел сильный запах и клубы дыма. Большие торфяники существовали не только в Англии, но и в Ирландии, Шотландии и Нидерландах. В Ирландии, где все классы общества использовали это ископаемое топливо, одна седьмая суши была полностью покрыта торфяными болотами. По словам священника из шотландского Тонга, торф давал «сильный, но не ясный свет» и «использовался вместо свечей». Путешественник, посетивший Шотландию в 1699 году, сообщал: «В некоторых местностях, где торф встречается в изобилии, люди строят из него маленькие домики без палок и бревен. Когда домик высыхает, он становится топливом, а они переселяются в другой»⁴⁰.

И наконец, самым дешевым топливом для наименее обеспеченных слоев населения был коровий, воловий и лошадиный навоз. Спрос на него, естественно, возрастал зимой, когда температура резко снижалась, а запасы торфа уменьшались. Раздобыть навоз было легко, его смешивали с соломой или опилками, формовали в брикеты и складывали рядом с домом сушиться. Житель Линкольншира называл такой огонь «пламенем коровьего дерьма». Несмотря на резкий запах, навоз при горении выделял больше тепла, чем древесина. В 1698 году Селия Файнс из города Питерборо графства Кембриджшир отмечала: «Деревенские жители в этих местах почти ничего другого и не используют». Столетие спустя в Корнуолле и Девоне за лошадьми путешественников «ковыляла старуха в надежде насобирать немного топлива»⁴¹.

Какое бы топливо ни использовалось, домашний очаг все равно давал не много света — обычно в радиусе лишь одного-двух метров. Как правило, только в самых убогих лачугах довольствовались светом от очага, расположенного в центре жилища. Вынужденный укрыться в доме бедняков, бирмингемский путешественник Уильям Хаттон рассказывал: «Я оказался в малюсенькой комнатенке, громко именуемой домом, в кромешной темноте, если не считать огонька, на котором едва ли можно было поджарить картофелину». Отсутствие дополнительного освещения в доме вызывало презрение и насмешки, что нашло отражение в дешевых изданиях народных повестушек. Такова история портняжки Лепера, который остался на ночлег у одной скупой фермерши-шотландки. Поскольку ему не предоставили приличную кровать, он был вынужден улечься на пол, но обнаружил, что хозяйка случайно водрузила кипу соломы, должную служить ему постелью, на спящего теленка, — такое тусклое было в доме освещение. Лепер все же получил свое, когда, к стыду хозяйки, его «кровать» придвинулась поближе к очагу⁴².

В те времена свет обеспечивали самые разнообразные приспособления, но все они имели источником огонь. Лишь в XX веке люди на Западе обратились к принципиально иной технологии — электричеству. Помимо очага, использовалось три основных типа освещения, ни один из которых существенно не изменился за последнюю тысячу лет. Наибольшее распространение получили свечи — вид твердого топлива, где фитиль помещался в воск или животный жир, а также лампы, в которых фитиль пропитывался маслом, налитым в небольшую емкость. Фактически верхняя часть свечи представляла собой своего рода маленькую лампу, фитиль которой горел в лужице из масла. Более примитивными по сравнению со свечами и лампами были просмоленные лучины из так называемого свечного дерева, горевшие ровным пламенем⁴³.

В англоязычном мире и в большей части Северной Европы, особенно среди имущих классов, предпочтение отдавалось свечам. Английские пословицы и поговорки отражают их повсеместное применение, например «Поджигать свечу с обоих концов» (безрассудно тратить силы) или «Держать свечу дьяволу» (свернуть с истинного пути)⁴⁴. Свечи из пчелиного воска были придуманы финикийцами, а среди европейских аристократов стали впервые использоваться в конце Средневековья. Благодаря приятному запаху и чистому пламени свечи особенно ценились в благородных семействах. Согласно «Книге учтивых манер» (The Воке ofCur-tasye; ок. 1477–1478), одному из слуг специально поручалось следить, чтобы «в комнате горели только восковые свечи». При экстравагантном дворе Людовика XIV потухшие свечи никогда не зажигали вновь. Соперничать с восковыми по качеству могли спермацетовые свечи, появившиеся в начале XVIII века, когда большое распространение получил китобойный промысел в Северной Атлантике. Их делали из розового жидкого воскообразного вещества спермацета, добываемого из головы кашалота. Именно добыча спермацета была задачей китобойного судна «Пекод» капитана Ахава из романа Мелвилла «Моби-Дик» (1851). Перечисленные выше источники света стоили дорого. С течением времени цены колебались, но ни восковые, ни спермацетовые свечи не стали общедоступными. В 1765 году Гораций Уолпол подсчитал: для того чтобы осветить и отопить роскошный дом маркиза де ла Борда, богатого парижского финансиста, необходимо тратить более 28 тысяч ливров ежегодно⁴⁵.

А вот сальные свечи, напротив, были дешевле, и многие семьи использовали только их. Сальная свеча делалась из животного жира, причем предпочтение отдавалось бараньему, иногда смешанному с говяжьим. (Свиное сало, от которого шел густой черный дым, горело не так хорошо. Известно, что американские колонисты использовали медвежье и оленье сало.) Помимо прочих сельских работ, выполнявшихся осенью, Томас Тассер советовал заняться еще одной: «Припасите сало до мороза, свечи заготовьте до зимы». В отличие от восковых и спермацетовых, сальные свечи отвратительно пахли из-за содержащихся в сале примесей. «Бесцветные глаза, чей тусклый блеск не ярче, чем мерцанье фитиля, чадящего в зловонной плошке с салом»[28], — писал Шекспир в «Цимбелине» (ок. 1609). По мере горения сальной свечи качество света ухудшалось. Кроме того, они требовали постоянного внимания, чтобы сало не пропало зря. Если через каждые пятнадцать минут со свечей не снимался нагар, падающие остатки тряпичного фитиля могли создать «желобок» в расплавленном сале с одной стороны свечи. Свечной нагар, то есть горелые кусочки фитиля, становился причиной пожара при попадании на легковоспламеняющуюся поверхность. Сальные свечи требовали осторожности при хранении — они могли растаять или стать пищей грызунов. И все же, несмотря на эти недостатки, они использовались даже в аристократических домах для простых нужд. В загородное поместье Каслтаун, где проживал богатейший в Ирландии человек, Томас Коннолли, за один только 1787 год было поставлено 2127 фунтов (или около 965 килограммов) сальных свечей. Для сравнения: восковых свечей, зажигавшихся в парадных комнатах — гостиной и столовой, — было израсходовано 250 фунтов (или 113,4 килограмма)⁴⁶. В домах буржуазии восковые свечи зажигали только по особым поводам. Норфолкский пастор Джеймс Вудфорд вспоминал о праздничном обеде, который давал его знакомый: «Мистер Меллиш принимал нас поистине великолепно. Вечером зажгли восковые свечи». Тот же Вудфорд отмечал, что однажды в Рождество он решил ненадолго зажечь свою «старую восковую свечу»: «Хоть она почти закончилась, все же может посветить мне еще разочек»⁴⁷. Жизнь осложняли и налоги, введенные в Англии как на восковые, так и на сальные свечи, по крайней мере в XVIII веке. Одновременно с введением налога изготовление свечей собственными силами стало считаться делом незаконным⁴⁸.

Те, кто находился внизу социальной лестницы, вынуждены были довольствоваться «ситниковым светом», то есть свечами с фитилем из сердцевины ситника. Хотя по форме они напоминали прочие свечи, налогом их не обкладывали. Делали эти свечи из растущих на лугах двух видов ситника, которого так много во влажном британском климате, — ситник развесистый, Juncus effusus, и ситник скученный, Juncus conglomeratus. Ситник сушили и почти целиком очищали от кожицы — оставляли лишь одну полоску для поддержки стебля — мякоть же несколько раз погружали в горячее пищевое сало, а потом ждали, пока она затвердеет. «Экономная жена трудолюбивого рабочего из Гемпшира, — отмечал Гилберт Уайт, натуралист XVIII века, — добывает сало бесплатно. Ибо она соскребает его остатки со стенок горшка». Укрепленная горизонтально на железной подставке под небольшим углом, такая свеча, размером немногим более двух футов, горела около часа, то есть в два раза быстрее, чем обыкновенная сальная свеча. Реформатор Уильям Коб-бет писал о своем детстве: «Меня растили и воспитывали в основном при ситниковом свете». Его бабушка, вышедшая замуж за поденного рабочего, «ни разу в жизни», по воспоминаниям Коббета, «не зажгла в доме обычную свечу». "Когда глава семьи начинал богослужение, — сообщает священник одного прихода в горных районах Шотландии, — родные зажигали ситник, чтобы он мог прочесть псалом и отрывок из Писания». В семьях среднего класса в большей или меньшей степени использовали «ситниковый свет», чтобы сэкономить на обычных свечах. «Мелкие фермеры используют много ситниковых свечей, когда дни коротки [то есть зимой], — как утром, так и вечером, как на маслобойне, так и на кухне»⁴⁹.

Впрочем, на значительной территории континентальной Европы предпочтение отдавалось масляным лампам. За пределами Британских островов было меньше овец, источника свечного сала, зато в изобилии встречалось растительное масло. Помимо этого, жаркая погода, по крайней мере р Средиземноморье, осложняла использование сальных свечей: они начинали таять. И наоборот, в Англии и других северных странах в зимние месяцы некоторые виды масла замерзали. Масляные лампы были самыми разными: от раковин гребешков и моллюсков до французских ламп, представлявших собой удлиненный железный сосуд с ручкой. На противоположной от ручки стороне лежал фитиль из мягкого шнура, частично опущенный в масло. С фитиля следовало снимать нагар, зато всего лишь пол-литра масла обеспечивало продолжительное горение огня. Источниками масла служили различные растения: лен, рапсовое семя, олива, грецкий орех. В прибрежных районах ценилась рыбья печень, в Скандинавии — тюлений жир. Сходным образом использовались и морские птицы глупыши, гнездившиеся на далеких островах Сент-Килда, Борреа и Соа в Северной Атлантике. В случае опасности глупыш срыгивает особую маслянистую жидкость, пригодную для использования в лампе. Жир буревестника, обитавшего на лежащих к северу от Шотландии Шетландских островах, также годился для этих целей. Взяв его тушку, жители пропускали фитиль прямо в глотку и таким образом получали лампу⁵⁰.

Во Франции ситниковые свечи, сделанные на основе пищевого жира, были известны под названием meche dejonc, а в Германии — Bisenligt.

Бедные семьи там, где в изобилии росли сосны, ели и пихты, могли использовать их в качестве свечного дерева. Со ствола снимали кору и оставляли дерево сохнуть. Потом его срубали, а высохшие лучины, пропитанные темной смолой, зажигали, как маленькие факелы, укрепив на железных подставках. Зажженный конец лучины направлялся вниз, чтобы пламя не гасло. Пучки смолистых сосновых веток также служили и топливом, и источником света. Свечная древесина использовалась на большой территории — от Швеции до Канарских островов. Российские археологи, проводившие раскопки древнего Новгорода, обнаружили факелы, сделанные из связанных вместе сосновых лучинок и щепок. Еще один вид свечной древесины — мореная древесина — был в ходу в Северной Англии и Шотландии. Наряду с ветками засохших елей и пихт, там выкапывали из болот гниющие стволы — не только хвойных деревьев, но даже вязов и дубов, в которых тоже было полно смолы. «Вместо свечей, — сообщал путешественник, посетивший горные районы Шотландии, — здесь, как и почти по всем горам, простой люд использует щепки хвойных деревьев, которые выкапывает из мхов. В этих щепках много смолы, и они всегда горят ярким пламенем». Иногда арендаторы часть своей ренты выплачивали повозками свечной древесины⁵¹.

Особенно популярной свечная древесина стала в американских колониях, где густые сосновые леса покрывали значительную часть восточного побережья. Нет сомнения, что английские колонисты позаимствовали технологию у индейских племен. В одном из описаний Новой Англии говорится следующее: «Здесь прекрасно живется тем, кто любит хороший огонь. И хотя в Новой Англии нет свечного сала, благодаря изобилию рыбы у нас всегда есть ламповое масло. Кроме того, наши сосны, коих в лесах больше, чем иных деревьев, дают нам свечи, весьма полезные в доме. Такими свечами, за неимением других, обычно пользуются индейцы»⁵².

Использование искусственного освещения регулировалось множеством ограничений. В доиндустриальную эпоху семьи были вынуждены следовать соображениям и безопасности, и экономии. Особые правила определяли не только порядок доступа к свечам и лампам, но также время и место использования освещения. В этом вопросе единого подхода не было. По-разному оценивалось то или иное место, тот или иной час. Одним из основных принципов был «свет среди бела дня», то есть искусственное освещение, в котором нет нужды днем. Такое расходование свечей воспринималось как мотовство и расточительство. По природе своей неэкономными считались дети, слуги и рабы, поэтому за ними нужен был глаз да глаз. Когда плантатор из Виргинии Уильям Бёрд II обнаружил свою рабыню Прю со «свечой в ясный день», он пришел в ярость и «выразил свои чувства» хорошим пинком⁵³. Обычно даже в сумерки свет в домах старались не зажигать. Период между заходом солнца и наступлением ночи в Исландии и на большей части Скандинавии назывался «сумерками для отдыха» — время, когда было уже слишком темно, чтобы заниматься какой-то работой, но еще слишком светло, чтобы на полном основании зажигать свечи или лампы. Этот час перед вечерними домашними делами люди отводили отдыху, молитве и неторопливым беседам. В Англии и колониальной Америке только с наступлением абсолютной темноты приходило «время свечей». Джонатан Свифт советовал слугам, пекущимся о хозяйском благополучии, «экономить свечи своих господ и вносить их только через полчаса после наступления полной темноты, как бы часто хозяева их ни призывали»⁵⁴.

Людям зависимым не разрешалось пользоваться светом самостоятельно: они не имели права даже посветить себе перед сном. В комедии Джозефа Эддисона «Барабанщик» (The Drummer; 1715) хозяйка дома взрывается от негодования, узнав, что ее слуги зажигают в своих комнатах ночники. «Эти мошенники боятся спать в темноте?» — спрашивает она управляющего. Джон Обри, повествуя о математике Уильяме Отреде, отмечал, что жена последнего, «женщина прижимистая», «не разрешала ему жечь свечи после ужина и по этой причине многие из его блестящих идей оказались утраченными». Кроме всего прочего, открытое пламя горело быстрее при переноске. Нужно было соблюдать осторожность по дороге в спальню и при отходе ко сну, чтобы не случилось пожара⁵⁵.

В любой поздний час люди умели ходить по дому в полной темноте, осторожно пробираясь по знакомым комнатам и коридорам. «Лучшая свеча — осмотрительность» — гласила валлийская поговорка. Важно было научиться осязать свое жилище. Человек накрепко запоминал внутреннюю топографию помещения, в том числе точное количество ступенек на каждом пролете лестницы. Тем, кто оказывался в незнакомом доме, приходилось приспосабливаться. Очутившись в неизвестной комнате, советовал Руссо в «Эмиле», полезно похлопать в ладоши. «По резонансу от хлопка вы поймете, велико или мало помещение, находитесь вы в центре или же в углу». Однажды вечером, вынужденный обстоятельствами остановиться в бедном жилище на итальянском побережье, путешественник XIX века «очень внимательно обследовал свою комнату», чтобы «выбраться» оттуда до рассвета. Отсутствие освещения дало жизнь целому ряду хитрых приемов, которые, несомненно, передавались из поколения в поколение. В элегантном двухэтажном особняке, некогда возвышавшемся над плантацией Соттерли в колониальном Мэриленде, до сегодняшнего дня сохранилась сделанная от руки зазубринка на деревянных перилах лестницы, ведущей на второй этаж, — она обозначает место резкого поворота вправо. На ночь в жилищах Скандинавии мебель ставили вдоль стен, чтобы на нее не натыкаться. Везде было важно соблюдать аккуратность: вдруг понадобится быстро найти в темноте какой-нибудь инструмент или оружие. Выражение «всему свое место» ночью приобретало особый смысл. Роберт Кливер в книге «Богоугодный порядок управления домом» (A Godly Forme of Houshold Government; 1621) писал о слугах: «В ночную пору, когда нет света, они не только должны подсказать: „Это лежит там-то и там-то", но и, если понадобится, быстро принести необходимую вещь»⁵⁶.

Домашнее освещение в период до промышленной революции было весьма убогим. Между современными лампами и их далекими предшественниками лежит целая пропасть. Свет от одной электрической лампочки в сто раз ярче, чем от свечи или масляной лампы. Люди той эпохи иронизировали по поводу того, что свечи лишь делают «видимой тьму». Другим выражением было: «постоянный полумрак». Французы говорили, что «при свечном освещении и коза глядит дамой». Еще слабее горел «ситниковый свет». Ночами в домах среди окружающих теней пульсировали лишь маленькие островки света. Огонь на фитиле не только подрагивал, но и трещал, коптил, издавал неприятный запах. «Он всегда готов пропасть», — сетовал в 1751 году один эссеист по поводу искусственного или «заимствованного» света. Вместо того чтобы проникать в самые отдаленные уголки дома, как это происходит сегодня, свет в тот период лишь неуверенно обозначал свое присутствие во мраке. В отличие от современных осветительных приборов, размещающихся в наших квартирах и офисах высоко над головой, свечи и лампы располагались ниже, чтобы было проще снимать нагар с фитиля, а потому знакомые лица и мебель приобретали несколько иные очертания. Хорошо можно было разглядеть лишь лицевую сторону предмета, но не верхнюю часть и не боковые стороны. Потолки оставались в основном в темноте, и нередко, находясь в одном конце комнаты, трудно было разглядеть другой. В начале XVII века Файнс Морисон писал, что ирландские крестьяне ставят ситниковые свечи на пол, потому что у них нет столов⁵⁷. В то же время нельзя не учитывать, что домашняя жизнь была гораздо более неприхотливой. Если члены семьи могли есть, общаться, исполнять обычные домашние обязанности и наводить порядок внутри жилища, иными словами, если они могли делать в темноте все, что необходимо, то условия считались вполне терпимыми.

V

Одинокий человек — добыча волков.

Французская поговорка⁵⁸

Днем горожане были вовлечены в сложную паутину межгрупповых коммуникаций. Сети взаимной поддержки были типичными не только для институтов с внутренней организацией, таких как гильдии и религиозные братства, но и для менее упорядоченных сообществ. Семейные узы и добрососедские отношения формировали очень важные системы взаимной поддержки. Большая часть европейцев компактно проживала или в деревнях, или в городах и пригородах. До середины XVIII века провинциальные города и даже такие крупные столицы, как Лондон и Париж, представляли собой мозаику из строго очерченных районов и приходов, жители которых знали друг друга в лицо, а иногда и по имени. Итальянские города часто разделялись на кварталы с собственной эмблемой и святым покровителем. Парижане, как сообщал генерал-лейтенант городской полиции, «почти постоянно пребывали на виду друг у друга». И все были друг другу чем-то обязаны. Быть добрым соседом значило работать вместе, молиться вместе, ходить на свадьбы, крестины и похороны. «Все мы братья в нашем приходе. И мы все должны охранять чужое имущество», — проповедовал священник одной французской деревушки. Сказанное не означает отсутствия злобных сплетен, яростных драк и других проявлений межличностных конфликтов. Некоторые целиком полагались только на свои многочисленные семьи, считая соседей «чужаками», как назвал их в автобиографии житель Амстердама Германус Вербеек. Но если кое-кто, случалось, пренебрегал своими обязанностями, большинство все же верило в принципы добрососедства⁵⁹.

С наступлением темноты социальные обязательства сохраняли свою силу, несмотря на отсутствие соответствующих институтов. Обязанностей становилось меньше, семьи оказывались в большей изоляции, но люди продолжали помогать друг другу в любое время. Некоторые проявляли свою доброту в малом, например одалживали соседу свечку. Однажды весной 1645 года семья преподобного Ральфа Джосселина из Эссекса получила поздно ночью два фунта свежего масла. «Вот как Провидение позаботилось о наших нуждах», — обрадовался Джосселин⁶⁰. Друзей и родных, в отличие от незнакомцев, встречали с радостью, особенно когда их прихода ожидали. Если ночью вдруг становилось очень страшно, соседи собирались вместе, спали под одной крышей и даже под одним одеялом, чтобы преодолеть страх. Когда йоркширский мастер по изготовлению корсетов Джеймс Грегори уехал из дому, его жена попросила знакомую «переночевать у нее». Элизабет Дринкер писала о вечере в Филадельфии, который она провела в одиночестве: «Мне посчастливилось хорошо провести вечер, без всяких страхов, хотя так бывает не у всех; когда мы остаемся одни, то называем это donnez cet maten[29]». И наоборот, преподобный Уильям Коул совсем пал духом, когда остался в своем доме в Блечли с одним лишь слугой Томом, чья храбрость не внушала ему доверия. Коул решил, что если отец Тома не сможет к ним присоединиться, то он пригласит соседа разделить с ним «эти темные и долгие ночи»⁶¹.

Часто вечерами требовалось безотлагательно исполнить взаимные обязательства. Люди нередко болели, а ночь усугубляла страдания. В семьях из поколения в поколение передавались рецепты лекарств и всегда хранилось небольшое количество снадобий, пластырей и поссетов[30], приобретенных у местных знахарей. «Используйте любое средство, которое может помочь ночью», — советовал Паоло да Чертальдо. Среди лекарств, проглоченных пастором Вуд-фордом, к примеру, были пилюли из кастильского мыла и ревень. Однажды вечером его мучила пульсирующая боль в ухе, и пастор засунул в него жареный лук. Когда вскоре после полуночи сквайр из Виргинии Лэндон Картер обнаружил, что его раб Дэниел при смерти, то прописал ему от 20 до 30 капель настойки опия в мятной воде, а через час порцию рвотного корня⁶².

При серьезной болезни, а также травме слуга или сосед бежали за ближайшим доктором или хирургом, если таковой имелся. Врачи частенько осматривали нескольких пациентов за ночь, даже после тяжелого рабочего дня. Правда, некоторые лекари, как жаловался один посетивший Лондон путешественник, были печально знамениты своей ленью: «Те, кто почитаются среди них важными персонами, не станут подниматься с кровати и прерывать свой отдых из-за каждого вызова». Однако записи многих врачей свидетельствуют об их исключительной сознательности. «Ночевал дома; довольно [редкий] случай, если учесть, что до этого четыре ночи отсутствовал», — записал в своем дневнике доктор из Новой Англии. Едва успел ланкаширский врач Ричард Кей вернуться июньским вечером 1745 года домой, как за ним «послали с просьбой навестить тяжелобольного, жившего на значительном расстоянии от дома [доктора], из-за чего не смог вернуться до наступления темноты». «Господи! — восклицает он. — Да пребудет моя жизнь в страхе перед Тобой и в служении Тебе»⁶³.

Повивальные бабки вели себя не менее самоотверженно. Если ночью постоянно присутствовала возможность смерти, то в той же мере существовала и вероятность появления новой жизни, причем, согласно современной статистике, как раз с трех часов ночи резко возрастает число рождений. Для повитух это означало, что их вызывали при первых же схватках, и, кроме того, они оставались после родов, чтобы организовать необходимый послеродовой уход. В течение одного года повивальная бабка Марта Баллард из Мэна, по ее собственным подсчетам, провела без сна более сорока ночей. «Сейчас почти середина ночи, — писала она в 1795 году, — и меня вызывают в дом мистера Денсмора». В Глазго XVIII века, чтобы ночью доставлять повитух по нужному адресу, стали использоваться портшезы, но большинству повитух все же приходилось перемещаться в менее комфортабельных условиях. К примеру, Баллард добиралась до места и пешком, и в челноке, и верхом. Однажды по дороге к роженице ее сбросила лошадь. «Плыть по реке было опасно, но, с Божьей помощью, добралась благополучно», — писала она об одном ночном путешествии. Зачастую ей приходилось ночевать в домах у рожениц. Лондонская газета 1765 года описывала «трудности» повивальных бабок, которые, «поднявшись с теплой постели», шли «в мороз, дождь, град и снег в любое время ночи»⁶⁴.

Соседи также приходили на помощь в трудный час. Больным и их семьям приносили утешение деревенские священники. Однажды в апреле, сразу после полуночи, Джосселин отправился в дом к знакомой, «которая настоятельно просила меня быть с ней в момент кончины», а Вудфорд прибыл в дом бедняков, чтобы крестить новорожденного младенца, «тяжелобольного, в конвульсиях»⁶⁵. Как правило, утешение приходило от самых близких людей. Их сострадание могло проявляться ночью, когда соседи или родные сидели у постели заболевшего. Больных редко оставляли одних, обычно с ними была сиделка или кто-нибудь из друзей и родственников. По-французски эта вековая практика называлась «дежурить ночью у постели больного» (veiller ип malade). Многие сиделки имели богатый опыт такого многочасового дежурства. Кроме наблюдений за изменениями во внешнем виде и настроении больного, в их задачу входило облегчение его страданий: они делали перевязки, давали лекарства, поили бульоном. «Мы сидели с ним до глубокой ночи», — вспоминала Глюккель из Гамельна о предсмертных часах своего отца. Некоторые сиделки могли и вздремнуть, но большинство, вероятно, воздерживались от такого искушения. Со смертью человека обязанности семьи и друзей не заканчивались. В ночь перед похоронами и протестанты, и католики по традиции должны были бодрствовать. Хотя бы для того, чтобы защитить усопшего от злых духов. В 1765 году после смерти сына своего хозяина подмастерье из Новой Англии Джон Фитч «сидел всю ночь один у одра ребенка», чтобы «отгонять духов»⁶⁶.

Боязнь ночного пожара усиливала взаимные связи. Необходимость сохранить собственную жизнь поддерживала чувство общности с другими. «Когда горит дом соседей, в его свете видишь опасность и для себя» — утверждала английская поговорка, без сомнения воспринимавшаяся как метафорически, так и буквально. Когда в 1669 году в три часа ночи загорелась балка дымохода в доме Исаака Арчера в Восточной Англии, соседи тут же бросились на помощь, заметив, что Арчер выбежал за водой в ночной рубашке и босиком. «Жители деревни явились во множестве», — сообщал тот с облегчением. В городах соседи и посторонние справлялись с бедой вместе. Если на пожаре и оказывалось несколько зевак, не испытывавших сострадания к погорельцам, то большинство помогали как могли. В своем эссе «Смельчаки на пожаре» (Brave Men at Fires) Бенджамин Франклин замечал: «Ни мрак, ни холод не помеха добрым людям, из тех, кто достаточно крепок, чтобы поспешить к ужасному месту и оказать помощь в тушении огня». В 1677 году в Лондоне ученый из Лидса Ральф Торсби и его друг, поднятые тревогой, бросились на пожар, чтобы «помочь чем только можно»⁶⁷.

На первый взгляд кажется, что сходным образом люди реагировали и на преступления. В Англии каждый человек имел право поднять шум и крик, чтобы схватить опасного злодея. Согласно книге «Об английском государстве» (De Republica Anglorum; 1583), принадлежащей перу сэра Томаса Смита, «тот, кого ограбили, или тот, кто видит или предполагает, что кого-то грабят, должен поднять шум и крик, го есть позвать на помощь». Конечно, жертвы ночных нападений — дома или на улице — знали, что нужно кричать как можно громче и не один раз. Жуткие крики «Убивают!» обыкновенно свидетельствовали о нападении, независимо от того, насколько оно было серьезно. Ретиф де ла Бретон в своей книге «Жизнь отца моего» (La vie de топ рёге; 1779) вспоминает случай из детства, когда жители деревни, услышав крики «Убивают!», бросились на выручку его родителя, состоятельного фермера, так как по ошибке решили, что на того напали. В одно мгновение «все бросили ужин, схватили что попалось под руку и помчались по главной дороге», однако обнаружили, что фермер цел и невредим. Жертвы чаще всего обращали свои крики к соседям, а не к ночным дозорным. Смертельно раненный в голову Джон Эклс из йоркширской деревушки Брайтон перед смертью все же успел крикнуть: «Соседи, помогите ради Христа!» «Соседи! Помогите! Помогите! На меня напали!» — кричала в Риме из окна обнаженная женщина⁶⁸.

Настойчивые призывы заставляли людей, по крайней мере, подойти к окнам, а некоторые, наиболее отважные, могли и выбежать на подмогу. В результате поднятой тревоги в одном нортгемптонширском доме толпа выскочила ночью на улицу с «вилами, палками и вертелами» и потребовала объяснить «причину шума». В 1684 году вся деревня Харлтон, «за исключением одного человека», пообещала свою помощь Генри Престону, йомену, боявшемуся ночных грабителей. Если с улицы звучали призывы о помощи, соседи имели право даже войти ночью в чужой дом. Например, в 1745 году в Клеркенуэлле муж и жена завлекли девушку-мулатку к себе домой. Подвергнувшись сексуальным домогательствам, она закричала: «Убивают!» — и тогда ее бесстрашная подружка Бетти Форбс крикнула с улицы: «Ты, черномазая собака, что ты там делаешь с девушкой? Выпусти ее, или я до тебя доберусь, потому что, когда кричат „Убивают!", мы имеем право взломать дверь!» И девушку тут же отпустили⁶⁹.

И все же жизнь определяла пределы соседской помощи. Прежде всего, темнота усиливала вероятность увечий, поскольку было трудно разобраться, кто нападающий, а кто жертва. В ряде городских районов, где располагались публичные дома и пивные, не проходило и ночи, чтобы тишину не нарушили вопли и проклятия. В суде Олд-Бейли соседи одной проститутки спокойно показали под присягой, что «она была очень культурной соседкой и никакого вреда не причиняла, только содержала бордель и время от времени некоторые постояльцы или посетители кричали: „Мерзавцы! Шлюхи! Грабят! Убивают!"» Из другого публичного дома «так часто доносились крики „Убивают!"», что на поднявшиеся шум и гам, когда однажды зарезали проститутку, «соседи не обратили особого внимания»⁷⁰. Вмешательство в такие дела могло кончиться ранением или смертью. Томас Смит из города Салем (Массачусетс), услышав крики «Убивают!», вошел в дом, считая, как он позже объяснил, что «стыдно позволить соседям прикончить друг друга». В результате такого героизма жестоко избили — и даже чуть не убили — его самого. В 1728 году, услышав призывы о помощи, некий лондонец тщетно пытался заставить дозорных выполнить свой долг. Получив категорический отказ, он сам схватил уличного грабителя, причем другие свидетели не захотели ему помочь: «Один сказал, что этот парень очень опасен и они не станут с ним связываться даже за 20 фунтов». Кроме того, всегда была вероятность, что вопли о помощи — это лишь хитрая уловка, дабы заманить простодушного прохожего в темный переулок. Проходя в полночь через Смитфилдский рынок, Одли Харви, обнажив шпагу, бросился на помощь неизвестному, а в результате был избит «жертвой» и его бандой. «Для честных людей расставлено столько ловушек!» — сетовал современник⁷¹.

Многие семьи, заперев вечером двери и окна, были вовсе не склонны рисковать своей безопасностью и покидать дом. «Не выходить! — предупредил жителя Вилли-ле-Марешаль один из насильников. — Мы никому не причиним вреда, нам нужна только эта девка». Заметив, как мужчина и женщина вытаскивают из своего дома труп, Роберт Сандерсон записал в дневнике: «Я счел, что будет неправильно приближаться к ним, ибо я сразу уразумел, что люди это дурные». Чаще всего, если о помощи взывали чужаки, жители предпочитали ничего не слышать. Люди пришлые, в отличие от родных и друзей, не могли претендовать на поддержку и защиту местного населения. Их спасенные жизни не могли гарантировать безопасность другим невинным душам. Когда в 1745 году у таверны «Белый лев» на лондонском Стрэнде в сгущавшихся сумерках кто-то набросился на Мэри Барбер, женщина бодро заявила нападавшим, что «она находится в христианской стране и не боится, потому что ей придут на помощь». Позже, избитую, всю в синяках, ее вышвырнули на улицу, и она лежала, распластавшись на земле. «Меня там никто не знал, и никто мне не помог», — рассказывала она. Наименее сознательными, судя по сообщениям путешественников, были жители Москвы, где насилие в ночное время было обычным делом. Адам Олеарий писал в XVII веке: «Горожане не проявляют никакой жалости. Если они слышат, что кто-то попался в руки грабителей и убийц прямо у них под окнами, никто даже не выглянет и тем более не поможет»⁷².

Отдельные преступления, в отличие от случаев пожара, редко подвергали опасности всю деревню или весь городской район. В то же время, борясь среди ночи с пламенем, добровольцы обычно не рисковали жизнями: в их обязанности входило черпать воду и поливать здания. Пожар, если его не потушить, означал катастрофу для всей деревни, тогда как преступление представляло опасность лишь для сознательных самаритян, бросавшихся на помощь жертве. Поэтому неудивительно, что многие отсиживались за закрытыми дверями. Неудивительно и то, что жертвы уличного разбоя проявляли находчивость, крича ночью «Пожар! Пожар!»> если на них нападали в населенных местах. Бонавентура Деперье в сочинении «Кимвал мира» (Cymbalum Mundi; 1539) свидетельствует: «Этот крик выгоняет людей из дому — одни бегут в ночных рубашках, другие совершенно голые»⁷³. Если убийство или грабеж не способствовали появлению ощущения общей беды, то вероятность сгореть заживо почти всегда вызывала такое чувство.

Помимо опасности, исходившей от злых духов и разбойников, чаще всего угрозу представляла скрытая во мраке окружающая природа: упавшие деревья, густой подлесок, крутые спуски и глубокие ямы. Даже короткий путь к соседскому дому подчас изобиловал трудностями, равно как и возвращение в собственное жилище. Вернувшись от пациента в десять часов вечера, врач из Новой Англии записал: «Довольно неприятная поездка, ненастный вечер, пасмурно, темно, трудно было не сбиться с узкой дороги». Для Сары Каупер темнота, источник бесчисленных опасностей, была «явлением, лишающим нас возвышенных чувств, пресекающим или разрушающим всякую возможность движения». К темноте, отмечала она, «мы питаем совершенно естественное, справедливое и необоримое отвращение»¹⁵.

Простому люду помогали традиционные знания и усвоенный с детства опыт наблюдения за природой. Хотя соседние графства могли казаться неведомыми дальними странами, родные приходы, по утверждению многих, были известны каждому жителю селений до мельчайших подробностей. В его памяти были навсегда запечатлены все канавы, пастбища и живые изгороди. Такие игры, как, например, популярная в большей части Англии игра «Обойди вокруг деревни», с раннего возраста знакомили детей с местностью, в которой они проживали. Той же цели служили рыбалка, сбор трав и выполнение мелких поручений. Предупрежденные взрослыми о таящихся в ночи угрозах, дети учились вести себя вне дома с особой осторожностью, как это делают животные, — с наступлением темноты и те и другие держались подальше от прудов, колодцев и прочих небезопасных мест. В больших и малых городах для детворы постоянными ориентирами служили вывески, двери домов и переулки. Ребенком Жак-Луи Менетра досконально изучил парижский портовый район, где играл в прятки и ночевал, когда жестокий отец выставлял его из дому. Такие уроки иногда стоили дорого. Спасаясь от отчима, крестьянский мальчик Валентэн Жамери-Дюваль упал в грязную волчью яму, в которой просидел до утра. «Непроглядной дождливой ночью» четырехлетний пастушок Ульрих Брекер бежал через луг и кубарем скатился с откоса в бурный ручей. Отец спас мальчика, но на следующее утро привел его обратно к ручью. «Смотри, сынок, — сказал он, — здесь неподалеку ручей срывается со скалы прямо вниз. Если бы тебя унесло течением, ты сейчас лежал бы там мертвый»¹⁶.

Конечно, к подростковому возрасту большинство людей уже осваивали тропинки, петляющие по деревенским полям, и узкие переулки, пересекающие извилистые городские улицы. «Не бойтесь, — как-то ночью успокаивал своего друга один берлинец. — Я знаю улицы родного города как свои пять пальцев». По утверждению Леона Баттисты Альберти, даже в сумерках «те, кто по опыту знаком с окрестностями и видел их при свете дня, узнают и точно назовут само место, а тем паче имена тех, кто там живет»¹⁷. Только зимой, во время сильного снегопада, местность может показаться неизвестной, притом что обозревать ее путнику гораздо легче. По этой-то причине в 1789 году двое пенсильванцев утонули в реке Саскуэханна. «Поскольку ночь была темная, а дорога занесена снегом, они сбились с пути» и провалились под лед¹⁸.

Человеческий глаз меньше чем за час приспосабливается к темноте по мере того, как радужная оболочка расширяется, чтобы воспринять достаточно света. Несмотря на ухудшение восприятия цветов и их интенсивности, периферическое зрение может, наоборот, обостриться. В темноте люди видят лучше, чем большинство животных, которые становятся практически слепыми. Вполне вероятно, что ночное зрение тех поколений делалось острее благодаря употреблению сочных овощей и свежих фруктов, богатых витамином А, хотя доступны они были только весной и летом. Умеренное употребление алкоголя, который был неотъемлемой частью стола того времени, также помогало лучше видеть. Как известно, некоторые демонстрировали исключительную способность видеть в темноте, обладая так называемым кошачьим зрением. Корреспондент журнала Gentleman's Magazine описывал людей, чье зрение почти не уступало зрению «кошки, совы или летучей мыши»¹⁹.

Кроме того, в дорогу брали фонарь или факел. С толстым скрученным пеньковым фитилем, пропитанным дегтем, смолой или салом, один такой факел мог весить до трех фунтов. Фонари были легче, но зато и светили не так ярко. Фонарь представлял собой металлический каркас цилиндрической или кубической формы, с ручкой наверху, внутри которого находилась свеча, защищенная роговыми пластинами. Также использовались кожа, слюда и стекло. Некоторые фонари, сделанные целиком из металла, пропускали свет через перфорированные отверстия. Начиная со второй половины XVII века, с развитием в Великобритании стекольного производства, популярность начали приобретать фонари из листовой латуни под названием «бычий глаз», в центр которых вставлялась стеклянная линза, увеличивающая источник света²⁰.

В темные ночи люди состоятельные обычно высылали вперед слугу, чтобы тот освещал им путь, а любезные хозяева посылали лакеев проводить гостей до дому. Когда же сам хозяин возвращался домой затемно, прилежные слуги знали, где его встретить. «В начале переулка Сент-Клементс встретил Сэма, который вышел мне навстречу с фонарем», — записал Роберт Сандерсон в 1729 году. В датском городе Роскильде гильдия кузнецов обязывала слуг встречать своих хозяев с фонарями, свечами и посохами. Богатые путешествовали с большим размахом. По улицам города, держа поднятые вверх факелы, рядом с экипажами бежали лакеи. Иногда перед экипажем, освещая дорогу, шел «лунный человек», который держал шарообразный фонарь — «луну» — на конце длинной палки²¹.

Во многих городах за невысокую плату можно было нанять факельщика. Как правило, это были дети-сироты или просто подростки из бедных семей, которых нужда заставляла освещать дорогу прохожим, неся перед ними факел или — реже — фонарь. В некоторых районах Англии их называли «проклятые луной» — из-за ущерба, который мог быть нанесен людям этой профессии при лунном свете. В Лондоне факельщики собирались в таких известных местах, как Темпл-Бар, Лондонский мост и Линкольнз-Инн-Филдз. Сэмюэл Пепис иногда пользовался услугами факельщиков, возвращаясь домой в Тауэр-Хилл. В Венеции факельщиков звали codeghe, во Франции — porte-flambeaux или, если имелся в виду носильщик фонарей, falots. «Вам посветить?» — кричали они на улицах Парижа. Луи-Себастьян Мерсье радовался: «Услуги факельщика создают удобство и обеспечивают безопасность для тех, кого дела или удовольствия вынуждают поздно возвращаться домой»²². Впрочем, в Лондоне факельщики имели сомнительную репутацию из-за сговоров с уличными головорезами. «Воры с фонарями» — называл их Даниель Дефо. Многие жаловались, что они заводят подвыпивших клиентов прямо в лапы грабителям и в самый критический момент гасят факелы. Джон Гэй предостерегал:

Дефо ратовал за введение в Англии строгой системы, действовавшей в Париже на протяжении большей части XVIII века, при которой все факельщики должны были иметь лицензию. В дореволюционной Франции же, напротив, носильщики фонарей приобрели дурную славу за то, что служили шпионами. «На короткой ноге с полицией», — отмечал Мерсье, одобрявший их «вклад» в общественную безопасность. Правда, клиентам удавалось сохранить если не свои секреты, то свои деньги²³.

Хотя освещением в основном пользовались люди богатые, стороннему наблюдателю не всегда удавалось определить социальное положение путешественника. Помимо свиты лакеев, сопровождавших привилегированных персон, факел или фонарь был не более чем обыденным атрибутом любого пешехода, нес ли его слуга, факельщик или сам пешеход. Один небогатый лондонский трактирщик научил носить фонарь своего пса²⁴. Нищие наловчились делать фонари из собранных подаянием кусочков сала, которые они прятали от ветра и дождя в бумажном каркасе или внутри репы с вырезанной сердцевиной. Приезжий шотландец был поражен изобретательностью бедноты во французском городке Пуатье: «Они берут лучину, зажигают ее с одного конца и идут по городу, раскачивая ею из стороны в сторону, тем самым получая немного света». Случалось, власти ограничивали использование осветительных приборов в зависимости от общественного положения человека. На острове Гернси в проливе Ла-Манш законом разрешалось зажигать три свечи в фонарях только высшему сословию, тогда как остальные имели право на две или одну. «В отличие от других мест, социальное положение прохожих там легче всего определить на улице в темноте», — писал в начале XIX века удивленный приезжий²⁵.

Даже самый яркий факел освещал очень малое пространство, так что темной ночью можно было видеть не дальше вытянутой руки. И хотя он давал больше света, чем фонарь, люди были единодушны во мнении, что это лишь жалкая замена дневному свету. Как гласит поговорка, «По сравнению с солнцем, факел — только искра». К тому же всегда был риск, что сильный ветер или дождь затушит пламя, пусть и защищенное стенками фонаря. В поэме «Венера и Адонис» (1593) Шекспир рисует застигнутого врасплох ночного путешественника: «Как путник, чей погаснул огонек, бредет в ночном лесу тропинкой тайной»[31]²⁶.

Помимо искусственного освещения, люди полагались на естественный свет неба. Темнота ночного неба была главной и единственной заботой представителей всех сословий. Они знали не понаслышке, что небо может окрашиваться в различные цвета, иногда за один и тот же вечер. В отличие от наших современников, люди той эпохи замечали множество разных оттенков цвета ночи — от непроглядного мрака до яркого сияния полной луны. В ясные ночи половину каждого месяца 50 и более процентов поверхности луны представляют собой довольно существенный источник отраженного света. Несмотря на бытовавшее в ту эпоху поверье, что лунный свет вреден для здоровья, многие жители Британии называли луну «приходским фонарем». Полную или почти полную луну отчасти в шутку именовали вторым солнцем²⁷. Иногда, обманутые лунным светом, люди даже просыпались посреди ночи, полагая, что наступил рассвет. «Луна светила так ярко, что я подумал, будто занимается день, — рассказывал один пенсильванец в 1762 году. — Я встал, оделся, но, после того как разбудил всю семью и зажег свет, понял, что еще нет и двух часов ночи». Мэри Йейтс, ученица портнихи из Йоркшира, встала в три часа ночи, полагая, что наступает день, хотя на самом деле «это луна светила так ярко»²⁸.

Полная луна восходит на закате и садится на рассвете. В отличие от остальных лунных фаз, полная луна светит всю ночь. Жители некоторых регионов северной части Англии называли ее «сплошной свет». Сияние полной луны позволяло рассмотреть доиндустриальный пейзаж во всех деталях — «предоставляя столько света, сколько было нужно, чтобы разглядеть тысячу прекрасных вещей», как отметил один писатель в 1712 году. Путники могли даже различать небольшое количество цветов, например красный и желтый, зеленый и синий. По данным современной физики, сила прямого солнечного света колеблется от 5 тысяч до 10 тысяч фут-кандел, в то время как сила лунного света составляет примерно 0,02 фут-канделы. Несмотря на столь значительную разницу, человеческий глаз перестает различать цвета и детали объектов, только если сила света падает до 0,003 фут-канделы. На практике это означает, что в лунные ночи предметы видны издалека. Давая показания в суде Олд-Бейли по делу о краже, констебль Сэмюэл Клей утверждал: «Была ясная лунная ночь. Я мог увидеть человека на расстоянии ста метров, а лицо различить в десяти метрах от себя, если не больше». В 1676 году в городе Йорке каменщик разглядел грабителя, «поскольку все вокруг было залито лунным светом». Даже когда луна скрывалась за облаками, можно было на некотором расстоянии различить очертания человеческой фигуры. Поэтому неудивительно, что в такие вечера воры скрывались в тени или вовсе избегали выходить на промысел²⁹.

Среди сельских жителей последовательность и продолжительность лунных фаз были общеизвестны, такие знания передавались юному поколению с самого раннего возраста. Из простенького детского стишка «Честный пахарь» дети узнавали, что земледелец «находит дорогу домой при свете луны». Горожане были менее сведущи в данном вопросе, но в XVII веке они могли почерпнуть необходимые знания из издававшихся по всей Европе календарей для чтения или «альманахов», в которых печатались ежемесячные таблицы фаз луны. В Англии к 1660 году выпускалось до 400 тысяч календарей ежегодно, то есть их приобретала приблизительно каждая третья семья. В Америке такие календари были вторым по популярности чтением после Библии. Хотя считалось, что фазы луны влияют на погоду и здоровье, важнее всего было узнать, что в предстоящие ночи ожидает путешественников. В 1764 году, обнаружив отсутствие таблиц в последних календарях, житель Итона заметил: «Из альманаха люди могут узнать, сколько ночей будет светить луна, а это очень полезно для многих начинаний»³⁰.

Конечно, при луне приходилось совершать не только небольшие переходы, но и длительные путешествия. По мнению писателя Генри Дэвида Торо, размышлявшего над «бесконечным» разнообразием лунного света, даже «неверного бледного свечения» бывает «достаточно, чтобы отправиться в путь». Часто люди писали о том, как при луне они навещали друзей, выполняли различные поручения или возвращались домой. «Мы вернулись домой довольно поздно: ждали лунного света», — объяснял пастор Джеймс Вуд-форд, рассказывая об ужине у друзей. В 1664 году в Париже двое лекарей согласились навестить захворавшего пациента, «так как было почти полнолуние». Если раньше пешеходы во многих городах должны были носить с собой фонари или факелы, то уже в XVII веке такое требование больше не предъявлялось. И в других местах особых строгостей не было. Лондонцы, включая самых состоятельных, по словам Пеписа, обычно путешествовали при «ясном лунном свете». Джонатан Свифт записывал о поездке в экипаже на ужин к государственному казначею: «Светила луна, поэтому мы не боялись, что карета опрокинется». И наоборот, при отсутствии луны вечерние развлечения приходилось отменять или откладывать. «Он не захотел у нас отобедать, потому что не было луны», — сообщала Нэнси Вудфорд в 1792 году про своего норфолкского соседа³¹.

Но и в безлунные ночи оставался свет звезд, более слабый, но в то же время и более надежный. «Было ни темно, ни светло, только звезды сияли», — заметил один автор в 1742 году. В некоторых регионах Англии первую звезду Веспер (на самом деле это планета Венера) называли «пастушья лампа» за ее яркое сияние над западным горизонтом. «Пастушью лампу знают даже дети», — записал Джон Клэр в начале XIX века. Раньше звезды казались ярче, к тому же создавалось впечатление, что их намного больше. В ясную ночь возникало ощущение, что их не меньше двух тысяч. Как и от лунного света, от света звезд могли появляться тени. Поэт Роберт Геррик создал такие строчки: «Не бойся темной ночи. / Луна сиять не хочет? / Так звезды в небе свет подарят свой». Житель Лондона вспоминал в середине XVIII века: «Между одиннадцатью и двенадцатью часами стояла ясная звездная ночь, и я пошел, взяв под мышку шпагу и трость»³².

В отсутствие тумана было видно, как от горизонта до горизонта, разделяя небо на две части, тянется Млечный Путь — широкая полоса белого света. «Все вокруг сияет в смешанном потоке его лучей», — писал в 1753 году в «Универсальный журнал познаний и развлечений» (Universal Magazine of Knowledge and Pleasure) один из авторов. Хотя Чосер и многие до него употребляли в речи название «Млечный Путь», нередко использовались и другие наименования, в частности различных дорог, направления которых, в зависимости от времени года, совпадали с положением на небе этой спиральной галактики. Ранние пилигримы путешествовали по «пути Вальсингама» в Восточной Англии и по «римской дороге» в Италии, поглядывая на небо, чтобы не заблудиться. «У нас, — сообщал астроном Томас Гуд в 1590 году, — его называют Млечный Путь, но некоторые в шутку зовут его Уотлинг-стрит». Имеется в виду древняя римская дорога, ведущая из лондонского пригорода к Роксетеру, что находится на границе с Уэльсом³³.

В конечном счете поток небесного света больше зависел не от луны и звезд, а от облаков. Так, Торо, от имени ночного путника, писал об «извечной борьбе луны с облаками»³⁴. Все зависело от плотности и скорости движения облаков. «Светит луна, хотя по небу плывут облака», — заметила Элизабет Дринкер июньским вечером. Ирландский торговец тканями Хамфри О'Салливан постоянно упоминал об «очень облачных» и «малооблачных» ночах. Небо могло разительно измениться за считаные минуты, поэтому только в ясные ночи приходилось рассчитывать на надежное освещение. В конце XVIII века некий путник, будучи проездом в Шотландии, записал свои наблюдения: «В этом путешествии луна какое-то время была столь плотно закрыта облаками, что я едва мог различить дорогу; иногда же она светила столь ярко, что были прекрасно видны все окрестности»³⁵.

Самые темные ночи — когда небо застилали черные тучи — вызвали к жизни различные выражения: «не видно ни зги», «кромешная тьма», «хоть глаз выколи», «непроглядная ночь» и, конечно, «черный как смоль» из-за похожей на деготь смолы сосен. «Небо черное как смоль», — заметил Пепис по возвращении домой в два часа ночи в 1666 году. Soche ciega означает по-испански «слепая ночь».

Из-за облаков зимой становилось теплее, но видимость в такие ночи значительно ухудшалась. Не только дальние объекты и их цвет — даже небо едва просматривалось. «Ночь была настолько темная, что я не видел собственной ладони», — сообщал лондонец в 1754 году³⁶. Возможности для путешествия сразу ограничивались, так что большинство предпочитало спокойно оставаться дома. Некоторые, если могли, доставали факел или фонарь. «Нам пришлось обзавестись фонарем по причине кромешной темноты», — объяснял пастор Вудфорд в 1786 году. Но постоянно случалось так, что путешественников заставали врасплох тучи, неожиданно затянувшие все небо, или же порыв ветра, задувший свечу или факел. Минуя местечко Палезо во Франции, путники, у которых сломалась лампа, обошли всех обитателей постоялого двора в поисках фонаря. В результате они выменяли его на бутылку вина. «Мы достали фонарь со свечой из ситника внутри, но вскоре ветер задул и ее, и мы продолжили путь в темноте»³⁷.

В темные ночи путешественники проявляли изрядную, хоть и примитивную, изобретательность. В 1661 году кавалькада, которую тьма застала в горах, послала впереди себя наездника на белой лошади, чтобы тот показывал доршу. «Мы ехали вслед за ним», — описывал это путешествие слуга Роберт Муди. Член другой компании путников вспоминал непроглядную ночь возле графства Дарем: «Мы были вынуждены ехать вплотную друг к другу, иначе потерялись бы в темноте». Когда тьма спускалась на плантацию, тетушка Сук из Джорджии «накидывала на плечи белый платок», чтобы вывести с полей рабов³⁸. Специальные зарубки, сделанные на деревьях топором, помогали ночью найти дорогу в густом лесу. Опытные путешественники шли, ориентируясь по силуэтам деревьев, вырисовывающимся на фоне неба³⁹. И наоборот, в местности, где почва содержала много песка или мела, люди, чтобы не сбиться с пути, смотрели под ноги. В долине известковых холмов Южной Англии жители сооружали земляные холмики, называвшиеся «нижние фонари»: они служили пометками на дорогах через поля. Александр Карлайл и его брат, направляясь на юг из Эдинбурга в 1745 году, двигались вдоль берега моря, «так как луны не было… а песок всегда немного светится во время отлива»⁴⁰.

В самые ненастные ночи простой люд полагался на такие чувства, как слух, осязание и обоняние. Если сегодня значительную часть информации мы воспринимаем посредством зрения, то люди Нового времени ценили и остальные чувства, особенно ночью. В темные вечера им приходилось находить дорогу не столько с помощью зрения, сколько с помощью слуха. Ночью приходилось чаще прислушиваться. «У дня есть глаза, а у ночи уши» — гласит шотландская пословица. После заката необходимость полагаться на слух была столь важна, что в Восточном Йоркшире глагол «темнеть» (dark) означал «слушать» (listen)⁴¹. Ночью, отмечали современники, хорошо передаются звуки. Хотя влажный воздух мог их несколько приглушить, ослабление зрения значительно обостряло слух. В комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» Гермия говорит:

К тому же в ночной тишине отчетливее воспринимается резонанс отдельных шумов. Если звуков немного, то, внимательно прислушавшись, легче определить их источник и направление⁴².

К несчастью, слух, в отличие от зрения, является пассивным чувством, да и сам звук может быть неравномерным. Как недавно заметил незрячий Джон М. Халл, автор книги «Прикосновение к скале» (Touching the Rock), «звуки то появляются, то исчезают, в отличие от визуальных объектов». Ночные звуки возникают неожиданно. Однако человеческий слух проникает глубже, чем взгляд, не ограничиваясь отдельным направлением, и ему не мешают стоящие на пути препятствия, например дома или деревья. А с увеличением ночью предела слышимости звуки представляют собой «слуховые» эквиваленты различных предметов⁴³. Компания путешественников, которую ночь застала на незнакомой дороге недалеко от шотландского городка Пейсли, «продолжала путь с огромной осторожностью и осмотрительностью, часто останавливаясь, чтобы вглядываться в даль и слушать». И если по шуму дождя и ветра можно было определить очертания окружающей местности, то знакомые звуки становились надежными проводниками. Всадники, направлявшиеся во Фрайбург, по стуку лошадиных копыт определили, что они въезжают в «большой город с мощеными улицами». Блеяние овец и мычание коров помогали определить, где ты находишься, так же как и звон церковных колоколов. В 1664 году житель Беркшира Ричард Палмер завещал некоторую сумму денег деревенскому церковному сторожу, с тем чтобы тот звонил в большой колокол каждый день в восемь часов утром и вечером не только для «своевременного отхода ко сну», но еще и для того, чтобы путешественники «имели представление о времени и не сбились с дороги». Лучше всего помогали собаки, лай которых пронизывал ночную тьму. Подобно сигналам маячка, эти звуки по мере приближения становились громче и чаще. «Мы сбились с дороги, — записал один из путешествовавших по Франции, — и около полуночи, ориентируясь по звукам собачьего лая, добрались до города Фонтинель». Американский колонист, живший в XVII веке в Мэриленде, заметил: «Поразительное дело! Обычно собаки отгоняют чужаков от жилищ, нас же, наоборот, они привели к домам»⁴⁴.

Даже запахи помогали найти доршу ночью, когда нюх становился особенно чутким, а ароматы дольше сохранялись во влажном воздухе. «Весь воздух деревни пропитан запахом хмеля, выложенного на просушку», — записал Гилберт Уайт о позднем летнем вечере 1791 года. Благоухание жимолости, запах пекарни теплой ночью или же, наоборот, зловоние навозной кучи представляли собой невидимые указатели родных пенатов наравне с запахами конюшни, скота и домашней птицы⁴⁵.

Осязание же, наоборот, помогало сориентироваться в закрытом пространстве, когда человек передвигался на ощупь, вытянув руки и осторожно переставляя ноги. «Лучше неспешно идти, чем под звездами ночь провести» — советовала поговорка. Лишившись способности видеть, люди полагались на свое тело и, главным образом, руки и ноги. «Мы пробирались на ощупь, как пара воров в гончарной лавке», — рассказывал житель Лондона. Некоторым иногда приходилось находить доршу, передвигаясь на четвереньках, как, например, писателю Артуру Янгу в Италии. Когда ночью его фонарь задуло ветром, ему пришлось ползти, чтобы не упасть с обрыва. Обычно кучера останавливали свои повозки, чтобы понять, какова дорога. «Мистеру Тэйлору, — рассказывал шотландский пассажир, — часто приходилось выходить из коляски, чтобы прощупать, не съехали ли мы с дороги»⁴⁶. На хорошо утрамбованной дороге можно было определить окружающее пространство ногами или, на худой конец, пальцами, на «слепой» же дороге поверхность ничем не отличалась от обочины. Ровные открытые пространства, такие как пастбища или выгоны, также служили ориентирами по контрасту с ухабистыми, труднопроходимыми участками, хотя и на ровном месте можно было споткнуться. Отправляясь на визит к пациентке без фонаря, Марта Баллард, повитуха из Новой Англии, сняла башмаки и шла в чулках, чтобы чувствовать дорогу под ногами. «Пыталась как могла не сбиться с пути», — записала она, вернувшись целой и невредимой⁴⁷.

Если городской пешеход ощущал, что тип мощения улицы изменился, то это значило, что он сбился с дороги, а ведь каждый стремился идти по центральным улицам. Вот что писал Джон Гэй о том, как по Лондону ходили ночью:

Трости и посохи позволяли идущему еще лучше определять дорогу. Их носили представители всех сословий, используя как для передвижений, так и для самозащиты. «Вам, несомненно, приходилось идти ночью по неровной местности без света и, чтобы не упасть, использовать палку, — писал Декарт. — И вы, вероятно, заметили, что с помощью этой палки можно нащупать окружающие вас предметы и даже точно сказать, деревья это, камни, песок, вода, трава или грязь»⁴⁹. С тростью или без нее, но пешие вылазки темными ночами — опыт неприятный, в особенности для аристократов, привыкших к езде верхом или в экипаже. Фанни Боскоуэн писала своему мужу Эдварду, адмиралу, в 1756 году: «Я приобрела такое отвращение к хождению на ощупь, что в конце концов зареклась наносить визиты в темное время суток».

Один путешественник в швейцарском городе Лозанне должен был, к своему величайшему смятению, «идти ощупью, как слепой»⁵⁰.

Всему свое время. И нет ничего нелепее, чем совершать поступки, не соблюдая интересов других людей, не зная меры, времени и места.

Сэр Роджер Лестрейнж (1699)⁵¹

Вобрав в себя мудрость прошлых поколений, традиции диктовали практически каждый шаг во время ночных путешествий, как кратких, так и продолжительных, — от блужданий по древним овечьим тропам до странствий по незнакомым лесам и полям. Несмотря на то что органы человеческих чувств помогали в освоении ночной тьмы, возникали и иные проблемы, касавшиеся тела, ума и души. Обычай определял не только вид освещения дороги, но и выбор способа передвижения, спутников, одежды, необходимых вещей, а также подходящего времени и конечной цели путешествия. Кроме того, существовали негласные правила, как себя вести при встрече с другими путниками и как просить о помощи, если собьешься с дороги. По мнению Торо, «наши действия вне дома ночью требуют и подразумевают гораздо больше продуманных усилий, чем действия, которые нам приходится совершать при свете дня»⁵².

Прежде чем отправиться в путь, тщательно продумывали, во что одеться. В течение дня обычно носили платье, соответствующее социальному положению и профессии. Аккуратность приветствовалась независимо от статуса. Многие из тех, кто зарабатывал на жизнь трудом, гордились своей одеждой. «Население Англии от бедных до богатых, — писал Тобайас Смоллетт, — отличается особенной аккуратностью в одежде». В газете London-Spy рассказывали о том, как люди «обильно намыливаются, намываются, обтираются и причесываются», лишь бы «иметь приличный вид при свете дня»⁵³. Ночью внешность была не столь важна и стандарты не столь высоки. Некоторым тьма помогала скрыть свои слишком старые или грязные одежды, какие не наденешь днем. Один пьяный сквайр предпочел вернуться из лондонской пивной ночью, потому что «был слишком перепачкан, чтобы идти домой днем». «Ночью, — гласит итальянская пословица, — любая шапка сгодится»⁵⁴.

Верхняя одежда становилась в общем менее разнообразной и более функциональной. Цвета были проще. Поскольку грязь и навоз лежали повсюду, среди людей обеспеченных к концу XVII века стали популярны кожаные ботинки и сапоги, а также гетры. Для защиты от холода и сырости мужчины и женщины носили фетровые плащи или накидки с капюшоном, застегнутые на пуговицы. «Большие накидки» {great cloaks), надеваемые преимущественно мужчинами, были толстыми, тяжелыми и свободными одеяниями, доходившими до середины икры у пеших путников и более короткими у всадников. Один приезжий заметил, что в Риме «большие накидки у всех прохожих на улицах». К концу того же века получили распространение пальто-шинели (great coats, watch coats) на случай скверной погоды. В «Приключениях сэра Ланселота Гривза» (1762) Смоллетт писал о человеке, «закутанном в пальто (great coat)». Робинзону Крузо после кораблекрушения удается спасти «пальто (watch coat), чтобы укрываться». Желая согреться, голландки носили под нижними юбками маленькие горшочки с горячими угольками или тлеющим торфом. Сицилийцы в холодные ночи привязывали такие же приспособления на запястья. Бедняки, у которых не было ни плащей, ни накидок, спасались от холода, надевая одну одежду поверх другой⁵⁵.

Голову укрывали не менее тщательно. Говоря о «влажном ночном воздухе», один путешественник отмечал, что в Англии «принимают больше предосторожностей против простуды, чем в восточных странах против чумы». Пепис полагал, что он бы не простудился так сильно, если бы чаще носил парик. Женщины обычно накидывали шали, капюшоны и шарфы. Другие надевали льняные чепцы с лентами по обеим сторонам, которые завязывались под подбородком. Некоторые мужчины, не заботясь о моде, оборачивали вокруг головы шарф и загибали вниз поля треуголки. «Днем покрывай голову как хочешь, ночью — как можешь» — советовала пословица. Из опасения простудиться на ночном воздухе жители Рима прикрывали рот плащом, чтобы «создать пространство для дыхания». «Они поступают так, чтобы, находясь на улице, дышать воздухом комнатной температуры и укрыться от дурной погоды»⁵⁶.

Тем, кто ночью путешествовал в одиночестве, скрыть свое богатство и высокое положение помогала простая одежда. Сэмюэл Джонсон утверждал, что его никогда не грабили, «потому что разбойники знали, что у него мало денег, да и внешний вид его говорил о том же». Джентльмен мог сойти за рабочего, обрядившись в лохмотья. Как гласила шотландская народная мудрость, «потрепанное платье — лучшая защита от грабителей». Кроме того, осмотрительные люди не носили при себе много денег и украшений. Когда Мэри Хикс спросили, как она решилась идти ночью по лондонским окраинам, «ибо это очень опасно», она ответила, что «ничего не боялась, потому что оставила деньги и кольца» в доме у подруги. Кто-то прятал деньги в складках плаща, в башмаки или чулки. В 1595 году в Италии на некоего польского пана, оказавшегося ночью в сельской местности, напали, выскочив из кустов, двое грабителей. Поляк предварительно не только обернул свои башмаки тряпьем, но еще и вшил 80 венгерских флоринов в чулки. «Трудно было такое предположить из-за моей плохой обуви и еще потому, что я шел пешком», — рассказывал он. Один из грабителей, пожалев бедолагу, дал ему две монеты, прежде чем скрыться!⁵⁷

В передвижениях пешком, кроме маскировки социального статуса, было дополнительное преимущество. Лошади в темноте могли испугаться, а значит, при пеших переходах несчастных случаев происходило меньше. «Как можно быть уверенным даже в самой лучшей лошади?» — вопрошал опытный наездник Джон Бинг⁵⁸. Иногда семьи отказывались от поездок в колясках, несмотря на все удобства. «Слишком темно для поездки в экипаже, — заключил пастор Вудфорд, собираясь восвояси после карточной игры в поместье местного сквайра. «Мы с племянниками надели пальто (great coats) и отправились ужинать домой пешком», — рассказывал он. К тому же, по мнению некоторых, пешему было легче обороняться. В 1729 году с ростом преступности в Лондоне кучера наемных экипажей стали жаловаться на сокращение числа клиентов. «Люди, особенно вечером, предпочитают ходить пешком, потому что так им сподручнее себя защищать»⁵⁹.

Любое сухопутное путешествие всегда было предпочтительнее путешествия по воде. С учетом мелководья и песчаных отмелей ограниченная видимость делала плавание на судне крайне опасным. К тому же, если судно перевернется, шансов спастись было существенно меньше. Как-то августовским вечером 1785 года неподалеку от Лидса молодой кучер остановил свою повозку на берегу, чтобы напоить лошадей, но из-за быстрого течения полноводной реки лошади не удержались на ногах и увлекли за собой и повозку, и несчастного кучера. Как писала газета London Chronicle, «поскольку ночь стояла очень темная, не было возможности оказать ему сколько-нибудь действенную помощь»⁶⁰.

Время тоже имело значение для путников. В доинду-стриальных обществах ночи, как и дни, были разделены на определенные периоды. У древних римлян таких периодов было десять, причем, в отличие от нашего деления на часы, они были разными по протяженности. От сумерек (crepusculum) до восхода солнца (conticinium) каждый из них соответствовал либо явлению природы, либо состоянию, в котором пребывал человек, например первый глубокий сон (сопсиbiuт). В свою очередь, средневековая Церковь устанавливала канонические часы для молитв и служб⁶¹. В английских семьях Нового времени ночь также разделялась на различные периоды. Обыкновенно они включали в себя «закат», «запирание дверей», «зажигание свечей», «отход ко сну», «полночь», «глухую ночь», «время первых петухов» и, наконец, «рассвет». Несмотря на то что к XVII столетию все большее распространение получало деление на часы и минуты, эти традиционные периоды представляли доступную всем сословиям систему отсчета времени. Ее полагали удобной даже те, кто мог позволить себе иметь часы и другие приборы измерения времени. Некоторые периоды были отмечены естественными переходами, что позволяло легче воспринимать их последовательность. Петухов за их пунктуальность прозвали «крестьянскими часами»⁶².

Другие фазы ночи, как, например, полночь, селяне определяли по луне и звездам. Когда пастуха Аканта в пьесе «Родон и Айрис» (Rodon and Iris; 1631) спрашивают, который час, он отвечает, что одиннадцатый, потому что «очень высоко стоит Орион». Знамениты своей точностью были Плеяды — скопление звезд в созвездии Тельца. Как писал Сэмюэл Пёрчас в 1613 году, «в народе их называли курица с цыплятами». Один бостонский автор в 1786 году рассказывал: «Бедный крестьянин, никогда не видевший часов, определит время с точностью до минуты по восходу и закату луны, а также по некоторым звездам». Городские жители, напротив, полагались на башенные часы и крики ночных дозорных. Во многих городах к XVI веку на церковных зданиях появились часы, хоть поначалу и не слишком надежные. Как-то темной зимней ночью 1529 года кёльнский студент Герман Вайнсберг проснулся и отправился учиться, не подозревая, что еще не было и часа ночи. Когда же башенные часы пробили час, он решил, что «они идут неправильно». Осознав наконец свою ошибку и обнаружив, что дверь здания заперта изнутри, он «стал ходить туда-сюда по улицам, чтобы согреться» и чуть не умер от холода⁶³.

После полуночи каждый час таил в себе опасность, но были и такие, что внушали особый трепет. В Шотландии некий приезжий заметил, что путешественники, которые «так боятся ездить ночью, должно быть, смелеют по утрам, хотя стоит такая же темень». Больше всего людей страшила «глухая ночь» — период между полуночью и первыми петухами (около трех часов ночи), самое темное время суток. Его еще именовали «мертвое время» или «мертвый час». Никогда дороги не бывали столь пустынны, а опасности столь велики. Древние римляне прозвали этот промежуток «лишенным времени» (intempesta). «В безжизненной пустыне полуночи»[33], — говорил Шекспир. А в его поэме «Лукреция» (1594) есть следующие строки:

Вот ужасам полночным путь открыт, Глубоким сном забыться все готовы, Ни звездочки на небе не блестит, Лишь волки воют да зловеще совы Заухали, ягнят пугая снова… Все праведные души мирно спят, Не дремлют лишь убийство да разврат[34]⁶⁴.

Хотя преступления чаще всего совершались до полуночи, в последующие часы риск подвергнуться нападению и быть ограбленным только возрастал. Во всяком случае, так считали все. К примеру, один лондонец между часом и двумя ночи обсуждал со своим собутыльником, «как опасно было бы» пойти домой «в такое время ночи». А приезжий, оказавшийся в Лондоне, написал: «Если не выходить очень рано или очень поздно, грабителей можно не бояться». После того как на стекольщика Менетра напали на парижской улице перед самой полуночью, он стал решительно «избегать поздних возвращений домой»⁶⁵.

К тому же темные силы, согласно народной мудрости, блуждали в поисках жертвы именно в это время. Была «самая глубокая ночь», когда Джону Лаудеру из Массачусетса показалось, что в кровати его придавило что-то «ужасно тяжелое»: это был демон, усевшийся верхом ему на живот. Не только привидения и ведьмы спокойно разгуливали по земле до первых петухов — в эти часы правил сам дьявол. Однако с наступлением дня вся нечисть исчезала, как призрак в шекспировском «Гамлете» (ок. 1601). «Тогда не смеют шелохнуться духи»[35], — говорил персонаж пьесы Марцелл. Эти верования были столь же древни, как произведения испанского поэта IV века Пруденция. Столетия спустя Генри Бурн, антиквар из Ньюкасла, писал: «Вот потому-то в сельской местности, где жизнь вообще начинается рано, все с радостью идут работать на рассвете, но, если людям приходится выходить из дому затемно, им повсюду начинают мерещиться привидения». В определенное время года ночные часы становились еще страшнее. На Британских островах все знали, что, например, в канун Дня Всех Святых и Иванова дня нечисть приобретала особую силу. «Страшнее всего канун Иванова дня», — заметил в начале XIX века путешественник, посетивший Ирландию⁶⁶.

Местность тоже имела огромное значение. Ночь совершенно преображала знакомые пейзажи, наделяя безобидные объекты зловещими чертами. В долине Йоркшира, например, древние развалины маленькой часовни были «лю-бимейшим местом мальчишеских игр», но, как повествует Уильям Хауитт, «ночью к ней и близко бы никто не подошел из-за обитавших там разных духов». Бурн писал: «Подобным историям несть числа, и едва ли найдется деревня, в которой или рядом с которой не было бы такого дома». И в самом деле, отмечал он, «в народе часто говорят, что через такое-то место опасно ходить ночью». Эти места считались заповедными, и их предпочитали обходить стороной. В конце XIX века собиратель фольклора Френсис Гроуз подсчитал, что на каждом церковном кладбище привидений набиралось почти столько же, сколько было в деревне прихожан. «Пойти туда ночью не отваживался никто, исключая разве что церковного сторожа»⁶⁷.

Улицы крупных городов не порождали такого множества страхов. Несомненно, четко обрисованная «топография мира призраков», как позже охарактеризовал перечень страшных деревенских мест один ольстерский мальчик, в большинстве городов отсутствовала. Кроме церковных кладбищ и пустошей, страшных мест было мало, жители часто переезжали, а общественные места были слишком оживленными, чтобы там могли укорениться какие-то традиции. Иногда лишь дома с привидениями заставляли поволноваться, как, например, дом в Кембридже, откуда в 1690-х годах в течение двух недель доносились «странные звуки»⁶⁸. Таким образом, в ночное время отдельные городские районы характеризовались не наличием сверхъестественных сил, а вероятностью совершения в них преступлений. В Лондоне было более чем достаточно опасных улиц, включая печально известный переулок Головорезов (Cut-throat Lane). В датском городке Роскильде жуткой репутацией пользовалась Воровская аллея. Ночью всегда было опасно ходить по дорогам, ведущим в город. «Из-за боязни быть ограбленным» Сайлас Невилл находил, что «очень неприятно ездить ночью одному» в экипаже, «особенно неподалеку от Лондона». Во время ночных поездок по дорогам к востоку или северо-востоку от Парижа, как и через гаагский «Лес», можно было потерять не только кошелек, но и жизнь. А маленький сомерсетский городок Веллингтон находился рядом с местечком под названием «Лес негодяя» (Rogue's Green), имевшим дурную славу из-за частых грабежей⁶⁹.

Незнание не спасало от наказания. В период раннего Нового времени в сельской местности то тут, то там виднелись виселицы с трупами людей. Это были высокие деревянные столбы с одной или более перекладинами, с которых свисали разлагающиеся останки казненных преступников. Иногда, впрочем, виселицами служили и деревья. Бывало, трупы подвешивались в железных клетках или кандалах на многие месяцы и служили предупреждением как для «хищников», так и для «жертв». В деревне Брасселтон-Коммон скелет упал на землю только почти через четыре года, когда молнией раскололо виселицу на «тысячу щепок». Глядя на два трупа, вздернутые неподалеку от Ковентри, некий человек заметил: «Уберегая от злодейских нападений, они служат двойным предостережением: тем, кто занят таким же преступным ремеслом, и тем, кто отправился в путешествие». Предостережения были отнюдь не двусмысленными, так как виселицы ставились на том самом месте, где совершилось злодейство. Пересекая один из регионов Фландрии, англичанин Джон Лик увидел столько «несчастных негодников на виселицах», что пожалел, что не взял с собой оружия, — «однако с Божьей помощью мы прибыли беспрепятственно» за городские стены «еще до заката». Как правило, многие путешественники натыкались в темноте на мертвые тела висельников. «Я весь затрясся от ужаса», — писал Феликс Платтер, столкнувшийся почти лицом к лицу с таким покойником на одной из «опасных дорог» Франции⁷⁰. Кроме всего прочего, виселицы являли собой жуткую дорожную карту наиболее опасных мест. Маленькие деревянные кресты, а в датских городах зажженные свечи служили той же цели, но они, конечно, не внушали такого же ужаса. Распространенное поверье, что вокруг виселиц блуждают призраки казненных злодеев, делало их еще страшнее. «Ночью эти места настолько страшны для людей пугливых и робких, — писал французский историк Ноэль Тайльпье в 1588 году, — что если они услышат чей-то голос неподалеку от повешенного, то решат, что это разговаривает его призрак или дух»⁷¹.

Там, где процветала преступность, люди часто путешествовали группами. Богатые ходили в сопровождении слуг. Но и остальные тоже избегали передвигаться в одиночестве, особенно в пустынной местности. В горах Шотландии традиционно не приветствовались одинокие ночные путешествия. В 1599 году Томас Платтер, направляясь в город Рочестер графства Кент, всю ночь ехал в повозке «через множество опаснейших мест», но, так как «повозка была полна людей», он не испытывал «ни малейшего волнения». Пепис прошел пешком от Вулиджа до Редрифа, что на южном берегу Темзы, под охраной нескольких человек. «Говорят, такое путешествие очень опасно предпринимать ночью одному», — признавался он. Паоло да Чертальдо советовал: «Не выходите за ворота, если с вами нет верного друга и большого фонаря». Или внушительного размера собаки. Отправляясь на пастбище к своим овцам в три часа ночи, Ричард Митчел в 1749 году взял с собой «работника» и «здоровенную собаку»⁷².

Слабых духом, без сомнения, укрепляло оружие. На значительных территориях континентальной Европы, где воры отличались особой жестокостью, большинство жителей выходили из дому вооруженными, причем не только знать, но и крестьяне, для которых носить кинжал или дубину было обычным делом. Во Франции сельчане, как правило, носили «двустороннюю палку», на которую сверху и снизу были надеты железные набалдашники. «От Вероны до Брешии, — заметил некий англичанин, оказавшийся в Италии в начале XVIII века, — все путники шли с оружием, так как ранее на этой дороге произошло немало грабежей». На Британских островах пешеходы в городах и деревнях принимали аналогичные меры. В странах, где ношение личного оружия было запрещено, соблюдение этого закона игнорировалось из-за слабости или безразличия ночной стражи. Даже в западных пригородах Лондона, где жили люди богатые, приехавший туда в 1750 году Джон Найвтон был вынужден брать с собой дубину или небольшой меч, особенно после наступления темноты⁷³. В сельской местности преступность была развита меньше, хотя экипажи все равно ездили в сопровождении вооруженной охраны и часто с вооруженными пассажирами. Всю дорогу от Шотландии до Лондона Босуэлл держал з руке заряженный пистолет. «Последние два этапа пути, которые мы проделали в темноте, я очень боялся грабителей», — писал он⁷⁴.

Кроме того, людям помогали заклинания и амулеты. Свечи и фонари, молитвы и четки — все шло в ход, дабы защититься в дороге от злых сил. Целому ряду заговоренных предметов приписывали священные свойства.

В целях большей безопасности на Сицилии к экипажам с обеих сторон прикреплялись картинки религиозного содержания. «Чаще всего это изображения Мадонны с Младенцем или душ в чистилище», — отмечал приезжий наблюдатель. Женщины в Верхних Пиренеях для защиты от злых духов окропляли свои сорочки святой водой. В Кёльне продавались бумажки, к которым, как уверяли, прикасались лица трех библейских волхвов. «Если носить такую бумажку в кармане, она защитит от всех опасностей и грабителей», — сообщал Твисден Брэдбери в 1693 году. Другие амулеты не были непосредственно связаны с христианской символикой⁷⁵. В некоторых частях Франции считали, что ношение ремня или передника помогает отогнать оборотней. В болотистых местностях Восточной Англии веточки остролиста служили защитой от ведьм, а бретонские крестьяне знали, что свистеть в темноте нельзя, иначе к тебе тут же слетятся злые духи. На севере Англии, согласно одной рукописи раннего Нового времени, за этот проступок нарушителю полагалось «в качестве наказания» три раза обойти вокруг собственного дома. Чтобы отогнать духов, дети в Йоркшире учились складывать обе руки в кулак большими пальцами внутрь. С этой же целью повитухи в Льеже надевали какой-нибудь из предметов одежды наизнанку, так же поступали и рабы в ряде регионов Америки⁷⁶.

Ночь диктовала людям иные правила поведения при встрече. Темнота препятствовала соблюдению обычных правил этикета, который регулировал многие аспекты повседневной жизни и предписывал обмениваться любезностями на оживленных улицах. Вместо этого, советовал Джон Гэй, «пусть бдительность всегда твои стопы направит». Не имея возможности составить представление ни об одежде, ни о нраве приближающегося пешехода, а уж тем более о его личности и намерениях, люди делали выводы на основании других признаков. Путники давали о себе знать походкой и голосом. Кашель или плевок тоже могли кое о чем сказать. «Для нас очень важно уметь внимательно прислушиваться, — писал Руссо в „Эмиле", — чтобы определить… насколько низок или высок совершивший эти действия встречный, насколько он близок или далек, насколько резки или спокойны его движения». Джон Бернап, рудокоп из йоркширской деревни Грассингтон, мог узнать лошадь доктора по «стуку копыт»⁷⁷.

Чтобы избежать конфликтных ситуаций, при встрече с незнакомцами следовало держаться на расстоянии — лучше было обойти прохожего стороной и предоставить ему возможность обойти вас. Один писатель советовал: «Я бы всем порекомендовал не давать подходить к себе слишком близко, особенно в темное время суток». Американец Элкана Уотсон, заблудившись как-то ночью на сельской дороге во Франции, увидел приближающуюся повозку и бросился к ней, крича по-французски: «Стой, кучер! Стой!» Кучер же, как выяснилось, принял его за бандита. «В страхе, что он всадит в меня пулю, я пустился наутек под гору, а кучер погнал в гору, так сильно мы испугались друг друга», — писал Уотсон⁷⁸.

Когда пути странствующих неизбежно пересекались, молчание встречного усиливало подозрения. Напуганный проходящим мимо человеком на рыночной площади Траунштайна, конторский служащий Андре Пиклер воскликнул: «Если не отзоветесь, я заколю вас!» Говорили коротко и по существу. «Кто здесь? Кто идет?» — вот самые распространенные вопросы. «Друг и сосед», — ответил вопрошавшему Уильям Мауфитт по дороге домой в 1645 году. Важны были как сами слова, так и интонация — уверенная, но без вызова. Робость не меньше, чем враждебность, могла привести к конфликту. Большинство путешественников предпочитали подстраховаться, выразительно бряцая оружием. Боясь быть ограбленными в сельской местности в Испании, Томас Платтер и его попутчики размахивали шпагами у себя над головой, «чтобы они сверкали в лунном свете». А вот водить холодным оружием по земле определенно означало «объявление войны». Чтобы не попасться разбойникам в скандинавской деревне, один путешественник в 1681 году советовал нескольким безоружным кучерам обзавестись белыми деревянными палками, «которые при свете луны можно было принять за мушкеты». Возвращаясь домой с заседания суда в городке Уотлингтоне, Томас Эллвуд повстречался по дорогe с грабителем. «Мой клинок вдруг так неожиданно сверкнул в темноте, — восхищался своей отвагой Эллвуд, — что поверг преступника в ужас и изумление». Майклу Кросби, шедшему воскресным вечером из пивной «Нора Черной Мэри», повезло меньше. Столкнувшись в близлежащем поле с вором, он объявил, что «предпочитает разойтись мирно», но был тут же атакован и ограблен. При любой стычке в ночи следует применять силу, предупреждал Руссо. «Смело хватайте того, кто испугает вас ночью, будь то человек или зверь. Держите и сжимайте его что есть мочи. А если будет сопротивляться, ударьте»⁷⁹.

Встреча с потусторонними силами требовала иных защитных мер. Злых духов определяли по темному цвету и жутким звукам. Многие являлись в обличье змей, жаб или других существ. Вместо того чтобы бежать, нужно было перекреститься и произнести молитву. «Это крест, чтоб нечистый исчез», — говорили в Польше. Во Франции народная мудрость советовала не бояться. В Нижней Бретани злых духов предупреждали прямо: «Если ты от дьявола, иди своей дорогой, а я пойду своей». Когда одна испанка лунной ночью увидела «демона», перед тем как упасть в обморок, она помолилась Святой Троице, а немец, отец писателя Жана Поля, встречал чертей «с именем Бога или крестом» в качестве «щита». Некоторые смельчаки вели себя более враждебно и, по слухам, повергали в бегство самого Сатану. Феликса Платтера во время визита в Марсель, несомненно, утешало сознание того, что после одной такой встречи его швейцарского проводника прозвали Охотником За Дьяволом⁸⁰.

Только в состоянии полного отчаяния люди решались ночевать под открытым небом. «Путешественник должен осмотреть все вокруг и спать чутко, как заяц» — гласила итальянская поговорка. Немецкий врач Иоганн Дитц, потерявшись в окрестностях Любека, так боялся провести ночь в лесу, что, собравшись с силами, дошел до ближайшего амбара (хотя и наткнулся там на спавшую в яслях шайку грабителей). А Томас Платтер, не успев войти в Мюнхен до закрытия городских ворот, нашел прибежище в приюте для прокаженных⁸¹. Заблудившиеся либо прислушивались к знакомым звукам, либо кричали «ау» в надежде разбудить какую-нибудь семью, живущую поблизости. Так, возвращаясь из Бирмингема в Ноттингем, переплетчик Уильям Хаттон потерялся в Чарнвудском лесу. «Я медленно блуждал, весь мокрый, опасаясь за свою жизнь и изо всех сил взывая о помощи, но безрезультатно». Когда Ульрих Брекер, будучи еще ребенком, потерялся, он увидел на другом конце поля двух человек и стал звать их на помощь. «Но никакого ответа не последовало, — вспоминает он. — Наверное, они приняли меня за какое-нибудь чудовище». Чтобы их могли услышать издалека, люди стреляли в воздух, подавая таким образом сигнал бедствия. В плимутской колонии в 1636 году стрелять ночью было запрещено, за исключением двух случаев: если следовало убить волка или «найти потерявшегося». Босуэлл, которого ночь застала на пути в Италию, выбрался на дорогу в город после того, как услышал несколько выстрелов. Сам он не стрелял, но, скорее всего, воспользовался чужим несчастьем⁸².

V

Я с трудом добралась до дому в ночи, оставшись целой и невредимой благодаря Господу нашему, который не позволяет ни людям, ни демонам творить все зло, на которое они способны.

Дама Сара Каупер (1704)⁸³

Ни одно время суток так настоятельно не заставляло человека проявлять свой ум и изобретательность, как ночь. Темнота проверяла на прочность знание местных традиций, магических ритуалов, мира природы. И конечно, ночь испытывала душу человека или, по крайней мере, его религиозное рвение. Очень многие, успешно добравшись ночью до цели, возносили молитву Богу. Благодарность выражалась лаже за самые непродолжительные походы. Судя по дневникам того времени, это были не формально заученные фразы, а искренние слова облегчения. «Выехал домой, но дорога была темная и трудная, — записал викарий из Дербишира. — Но с Божьей помощью добрался невредимый и нашел всех в здравии». Томас Тёрнер писал: «Я вернулся домой в 09:10, слава БОГУ, целый и невредимый»⁸⁴.

У этих мужчин и женщин были веские причины для благодарности. Несчастье могло постигнуть даже опытных путешественников, ибо ночь таила немало жестоких неожиданностей. Но некоторые ситуации трудно понять, во всяком случае современному человеку. Джон Пресси из Амсбери (Массачусетс) в 1668 году отправился в четырехкилометровый путь домой, «как только начали сгущаться сумерки». Места были знакомые, и он «легко разбирал дорогу под ярким лунным светом». Вдруг путешественник стал то и дело «сбиваться с пути». Увидев перед собой странные огни, в один из которых он ткнул посохом, Пресси свалился в яму. Неожиданно он обнаружил, что «на его левой руке стоит женщина». Однако, «охваченный ужасом», он все же умудрился добраться домой и своим видом перепугал всю семью. Другие несчастья, препятствовавшие планам путешественников, могли оказаться вполне предсказуемы. В ирландской деревне Дерин не многие, выбирая время для походов, следовали обычаю «лунного» Джона О'Донохью — этот человек был известен тем, что частенько ходил домой лунными ночами. «Пойду домой при луне», — говаривал он. Но как-то раз октябрьской ночью, возвращаясь из таверны, Джон свалился в канаву и утонул, ибо в тот вечер поддался другой своей привычке — выпил изрядное количество виски и пива. И эту его слабость ночь не простила. «Хотя была полная луна и света хватало вдоволь, — скорбел приятель погибшего, — в глазах Джона свет погас»⁸⁵.

«Мой труд ужасно утомляет меня», — жаловался Хай-рэм Харвуд, фермер из Новой Англии. «Ложись поздно, вставай рано». От американских предгорий до российских степей более трех четвертей населения работало на земле в качестве арендаторов, наемных рабочих, слуг, рабов и крепостных, в дополнение к небольшому количеству крестьян-землевладельцев, фермеров-йоменов и помещиков. С полей убирали лен, зерновые — овес, рожь, пшеницу, а также сено и другие корма для животных. Повсеместно возделывали огороды и фруктовые сады. На колониальных плантациях преобладали табак, рис, индиго и сахарный тростник. Для сельских жителей вечера были отнюдь не передышкой, а продолжением рабочего дня. Многим приходилось, по выражению одного фермера, «день и ночь» тщетно бороться за свое существование, едва сводя концы с концами и выбиваясь из сил, чтобы не увязнуть в долгах и не потерять свой скудный надел (чаще арендованный, чем собственный). Лондонский писатель, печатавшийся под именем Mus Rusticus, в 1770-х годах сокрушался по поводу бедственного положения типичного английского работника, который, «дабы содержать себя и свою семью», вынужден трудиться на более крупного землевладельца «с четырех утра и до восьми вечера, при тусклом свете». У человека, связанного с разведением скота или земледелием, вне зависимости от его экономического положения всегда находились неотложные дела. «Вы не отыщете ни одного прилежного надсмотрщика, который не бодрствовал бы большую часть ночи», — утверждал немец Якоб Андреас Крузий в 1660 году. Римский автор Колумелла (I в. н. э.) необходимым условием для успешного ведения сельского хозяйства считал наличие такого качества у работника, как бессонница, наряду с отвращением к вину и «сексуальным излишествам»³⁰.

Ночью всегда находилось какое-нибудь занятие: забой скота, колка дров или сбор яблок — любую сложную работу можно было выполнить при минимальном свете. В мае 1665 года работник из Норфолка Томас Раст весь день собирал дрок, а вечером перевозил его к дому. Работники фермы, расположенной неподалеку от Абердина, в летние ночи нарезали брикеты торфа на топливо. Ночное время заставало Эбнера Сенгера из Нью-Гемпшира за починкой ограды, строительством свинарника и перетаскиванием бревен. «Я работаю до рассвета», — записал он в 1771 году, после того как весь вечер вскапывал сад. С поздней весны и до осени было нормой завершать работу в поле после наступления темноты, будь то пахота, сев, сенокос или сбор урожая. «Они закончили копнить мое сено ночью», — отмечал сельский викарий в дневнике³¹. В конце лета и в начале осени работники расходились по полям для уборки зерновых: это занимало много времени. «Сегодня ночью мы полностью убрали урожай», — записал поздним августом 1691 года житель Йоркшира. В некоторых районах континентальной Европы сезон сбора винограда определял весь распорядок жизни. Наблюдатель писал о Южной Франции XVII века: «Люди там крайне заняты с раннего утра и допоздна». Неожиданно налетевшая гроза могла погубить урожай, оставленный лежать на ночь. Да и для воров темнота облегчала задачу. Путешественник в Шотландии сообщал: «Ничего не оставляется в полях, и каждую ночь все, что собрано, свозится к дому и укладывается в хранилище». Управляющий поместьем так инструктировал прусских крестьян в 1728 году: «В период сбора урожая не может быть никакого четко установленного времени для тех, кто хочет работать возницей, оно полностью зависит от объема вашей основной работы»³².

Домашние животные также требовали пристального внимания. По возвращении с пастбищ коров кормили, поили и доили, вечером и утром. После уборки в стойлах следовало постлать чистую солому. Лошадей, свиней и домашнюю птицу — всех необходимо было накормить и устроить на ночь. Только в одиннадцать часов мартовского вечера Джон Браун, слуга из графства Камберленд, «взял немного соломы, чтобы почистить и устроить на ночлег» лошадь хозяина. Случалось, что животные болели, а рождение жеребенка или теленка требовало долгих часов дежурства возле стойла. Ранней весной постоянной заботы требовали новорожденные ягнята³³. Порой скот вырывался на волю, вытаптывал поля и грядки. В Дорсете как-то весенним вечером 1698 года дойная корова Джона Ричардса, бексингтонская красная, свалилась в канаву. Так как невозможно было немедленно ее вытащить, пришлось наблюдать за ней всю ночь³⁴.

Некоторые работы, например по уничтожению слизней или перенос пчелиных ульев, обычно выполнялись вечером. Осиные гнезда также лучше было сжигать после наступления темноты. Тогда же было легче всего ловить скворцов, воробьев и других «надоедливых» птиц с помощью фонарей и сетей. Хотя считалось, что влажный, прохладный ночной воздух вреден для человека, он, по мнению ученых, да и самих фермеров, обладал рядом благотворных свойств. Ди Джакомо Агостинетти в 1707 году советовал сеять просо «вечером, когда воздух прохладен», с тем чтобы «получить преимущества от ночной росы». А Адам Эйр из Йоркшира апрельской ночью 1648 году в своем огороде сажал семена горчицы и репы. Вечер был самым предпочтительным временем для полива зерновых, поскольку прохлада позволяла избежать испарения влаги. На плантации Лэндона Картера в Виргинии рабы ночью тщательно поливали молодые побеги табака, чтобы ускорить его созревание. «У нас полно народу, так что можно быстро справиться с целым полем», — хвастался в своем дневнике богатый плантатор. Генри Бест из Элмсуэлла в своей книге по ведению фермерского хозяйства советовал ночью вымачивать солому, предназначенную для покрытия крыши³⁵.

К тому же, наблюдая за ночным небом, можно было определить погоду на следующий день, что считалось крайне важным. Люди верили, что по небесным «знакам» они способны предсказать все — от грозы до заморозка. Как поясняли в 1616 году авторы «Сельского дома» (Maison Rustique, or the Country Farm), хороший хозяин, «хотя от него и не требуется быть человеком книжной учености», должен «знать приметы, по которым предсказывают дождь, ветер, ясную погоду и другие сезонные изменения». Существовали разные приметы, но большинство людей предпочитали верить ночному небу. Житель Лондона, автор книги «Долговечное предзнаменование» (A Prognostication Everlasting; 1605) заявлял: «Наблюдай за звездами, чей вид известен тебе более всего. Если кажется, что они светят ярче, очень увеличены, сияют сильнее, чем обычно, — это предрекает сильный ветер или дождь в той местности, где они видны»³⁶.

Лунный свет был помощником во многих делах. Когда было возможно, люди рыхлили, сажали и косили при естественном освещении. Бест писал про кровельщиков: «Ночью они не бросают работу до тех пор, пока вообще могут что-либо видеть». Сэнгер в зимнее время перевозил дрова на санях, и снег отражал лунный свет. В другой раз, однажды вечером, он нес бушель ржи на мельницу, а луна только народилась. «Я возвращался домой вечером сквозь грязь и слякоть», — жаловался он. Лунный свет становился особенно необходимым во время сбора урожая, когда работа в полях была самой напряженной. Каждый сентябрь в преддверии осеннего равноденствия полная луна в течение нескольких ночей светит дольше, чем обычно, благодаря малому наклону плоскости лунной орбиты по отношению к плоскости орбиты Земли. Хорошо известная в Англии как «урожайная луна» (harvest moon), в Шотландии она носила имя «луна святого Михаила» (Michaelmas moon). Фермеры по обе стороны Атлантики использовали лунный свет при сборе зерновых. «Иногда, — писал Джаспер Чарлтон в 1735 году, — сборщики урожая всю ночь возятся со своим сеном или зерном». Почти столь же полезной была «охотничья луна» (hunter's moon) в октябре, когда она вновь становилась полной. «Сентябрьская луна, — заявлял писатель, — укорачивает ночь. Октябрьская луна — это счастье охотника»³⁷.

Рыбалка также выманивала сельский люд из дому. Помимо того что рыба служила пищей для самого рыболова, ночной улов можно было обменять или продать и тем самым пополнить скудный бюджет. Некоторые виды рыбы, например форель, легче было поймать после наступления темноты, при этом огни факелов служили двойной приманкой. В Средиземном море в утлых лодчонках рыбачили итальянские крестьяне. В озерах Шотландии с конца лета до начала весны с помощью сетей вылавливалось большое количество сельди. «Ее всегда ловят ночью, — обращал внимание житель Лохбрума, — и чем темнее ночь, тем лучше для рыбаков»³⁸.

Для большинства сельских поселений ночью серьезную угрозу представляли дикие животные. Люди со сторожевыми собаками охраняли от них сады, поля и скот. По всей Саксонии крестьяне опасались оленей и диких кабанов из-за ущерба, который они наносили полям. Жители деревень по очереди дежурили «ночи напролет», звеня в колокольчики, чтобы спугнуть незваных гостей. Крестьяне на юге Норвегии охраняли от медведей скот и поля с зерновыми культурами. Но хуже всех были волки. Известно, что французские крестьяне использовали магические заклинания, дабы защитить от волков стада овец. Пастухи, вооруженные ружьями и посохами, всю ночь жгли костры, чтобы защититься от хищников и для тепла, и предупреждали криками жителей деревни, едва заслышав или завидев приближение стаи. (В сельской местности в Италии пастухи жгли небольшие костры, желая «прогнать» ночь.) Также для охраны стад были необходимы собаки, предпочтительно светлого окраса, чтобы их нельзя было спутать с волками. Иногда на псов надевали ошейники с шипами. Как писал Агостино Галло, мудрый пастух, «с целью уберечь свое стадо от волков и иных опасных зверей, должен соорудить защитную стену [загон для овец] и выставить славный и сильный караул из смелых собак устрашающего вида». Говорили, что фермеры Новой Англии для отпугивания волков намазывали головы овец смесью из пороха и дегтя³⁹.

Не меньшую угрозу представляли и воры. Посетивший Францию путешественник обнаружил, что крестьяне, дабы защитить свой урожай от краж, ночами стояли на страже, пока зерно не созревало настолько, что его можно было убрать и перевезти к дому. Однажды зимней ночью Питер Батлер, нанятый охранять небольшую отару овец, заметил из-за ограды поля, как четверо воров схватили одну овцу. Луна только что взошла, «было светло как днем», а ружье Батлера дало осечку. Жестоко избитый, он был связан и оставлен умирать. Изнуряющая работа, которую проделывали одной октябрьской ночью 1555 года два брата-итальянца, не была для них чем-то необычным. Поднявшись с постелей после полуночи, Лоренцо и Джакобо Бок-карди из Фары провели остаток ночи, патрулируя дубовую рощицу и несколько полей. Из соображений безопасности они держались вместе. Если раньше братья чаще брали с собой холодное оружие, то в эту ночь они взяли с собой огнестрельное. Приключений было немало, в том числе им пришлось спугнуть компанию молотильщиков, которые выпустили своих лошадей покормиться в семейном винограднике Боккарди⁴⁰.

Наконец, среди фермерских забот была и доставка урожая или скота на рынок, куда следовало прибыть за несколько часов до рассвета, чтобы успеть сторговаться с продавцами. В темноте двигались не только груженные фруктами и овощами телеги, но и небольшие группы скота. На каждое животное, чтобы оно не сбилось с пути и не потерялось, надевали колокольчик. Сельские жители направлялись в город ночью. С трех утра в Венецию прибывали крестьяне на лодках, «груженных всевозможными дарами природы», а один приезжий в Лионе был разбужен в четыре утра «пронзительными криками ослов и оживленной болтовней людей», перетаскивающих корзины. Сельский люд посещал города в рыночные дни и при яркой луне. Укрепленным городам приходилось открывать ворота задолго до утренней зари. Крупнейшие городские центры сильно нуждались в провизии, поэтому рынки работали ежедневно с раннего утра до захода солнца, если не позже. За одну только неделю, согласно подсчетам, сделанным в 1750 году, в Лондон с ферм доставили 1 тысячу бычков, 2 тысячи телят, 6 тысяч баранов, 3 тысячи ягнят, 350 поросят и свиней и почти 20 тысяч голов домашней птицы. «Целые дни труда, а затем столько времени в пути и столько бессонных ночей — и все ради того, чтобы доставить в этот город провизию», — изумлялась Сара Каупер. Крестьяне приезжали в Париж даже из отдаленных городов вроде Жизора и Омаля. «В час ночи в город прибывают 6 тысяч крестьян, доставляя запасы овощей, фруктов и цветов», — писал Мерсье. На центральном рынке в Лез-Алье он замечал: «Шум голосов никогда не умолкает, и свет почти не проникает туда; большинство сделок заключается в темноте, как будто эти люди принадлежат к совсем другой расе, скрывающейся в своих пещерах от лучей солнца. Торговцы рыбой, которые приходят первыми, по всей видимости, никогда не видят дневного света, они уходят домой, когда меркнут уличные фонари, незадолго до восхода; но если от глаз толку мало, уши служат им в полной мере: всякий орет во всю глотку»⁴¹.

Температура на улице начинала падать, и семьи посвящали вечера работе в доме. У французов есть поговорка «К очагу зимой, в поле и лес — летом». В равной степени она относилась к ночи и дню. Уже в I веке н. э. Колумелла писал в сочинении «О сельском хозяйстве» о «многих вещах, которыми можно успешно заниматься при искусственном освещении». Как и в городах, в селах распространены были прядение и ткачество. Приехавший в Швецию чужестранец обнаружил, что почти всякий крестьянин ночью — ткач, а некоторые настолько бедны, что, прочесывая шерсть, могут рассчитывать только на лунный свет. Когда торговые отношения захватили районы, отдаленные от города, сельские жительницы стали производить полотно для продажи на местных текстильных рынках. «Во многих частях Йоркшира, — писал в 1757 году Джозайя Такер, — шерстяное производство осуществляется руками мелких фермеров и фригольдеров[39]. Часть шерсти эти люди покупают, а часть производят сами; их жены, дочери и служанки прядут ее долгими зимними ночами»⁴².

Вечерами также чинили обувь и инструменты, штопали одежду, затачивали ножи. Можно было чесать лен или молотить зерно. Резали яблоки для сидра, толкли солод для эля и пива. Однажды в феврале преподобный Вудфорд поднялся в три утра, чтобы «сварить большую бочку [хогсхед] крепкого пива». Три дня спустя он вновь встал рано, на этот раз еще до часу ночи, чтобы сварить пива в два раза больше. Ретиф де ла Бретон в коротком рассказе «Жена пахаря» описывает зимние вечера, когда «парни, болтая, готовили стойки для виноградных лоз, а девушки чесали лен или пряли». Сэнгер, помимо того что трудился на собственной ферме, ночами подрабатывал у друзей и соседей: лущил зерно или колол дрова при лунном свете у открытых дверей. Однажды в начале апреля он написал: «Я всю ночь помогал Тилли варить сок»⁴³. В колониях, расположенных в пределах Чесапикского залива, плантаторы порой заставляли рабов при свете луны или свечи обдирать табак или лущить зерно; а на плантациях Южной Каролины рабы зачастую лущили рис зимними вечерами, что, очевидно, было причиной их мноначисленных побегов⁴⁴. Без сомнения, и другие работники, даже некоторые фермеры, ночами подумывали о том же.

Работа ночью и работа днем — это не одно и то же.

Джон Тэйлор (1643)⁴⁵

По истечении полного рабочего дня ночной труд мог быть смертельно опасным для человека. Длящаяся часами тяжелая работа изматывала и тело, и дух. В средневековой Франции текстильные рабочие объявили, что труд по ночам «опасен для них и представляет великую угрозу их телам». Много позже один лондонский писатель утверждал относительно типичного сельского работника: «Хотя ему необходимы отдых и передышка, он упорно продолжает трудиться и тем самым причиняет себе большой вред; это изматывает его, и приходят болезни и преждевременная старость». Каждую осень в Оверни во время молотьбы ночью крестьянам едва удавалось урвать «несколько часов сна». Столь суровые условия неизбежно вели к несчастным случаям, иногда к увечьям или смерти. Обычным инструментом, используемым на ямайских сахарных плантациях, которые посетила леди Наджент, был большой тесак, служивший для ампутации рук заснувших за работой рабов, чьи пальцы были искалечены жерновами. Она отмечала, что тесак был единственным средством, способным спасти им жизнь⁴⁶.

Почти так же плохо обстояли дела с бедолагами, для которых ночное время и представляло «рабочий день». Современные исследователи открыли, что рабочие ночных смен сильно страдают от бессонницы, утомляемости и имеют проблемы с пищеварением. Самой глубокой ночью человек не должен бодрствовать или употреблять много пищи. Не соблюдая эти условия, люди нарушают циркадные ритмы, бросая вызов многим векам эволюции человечества. Никто не осознавал этого лучше, чем сами ночные работники.

В анонимном памфлете, выпущенном в 1715 году, парижские пекари-подмастерья сокрушались: «Мы начинаем день вечером, мы месим тесто ночью; мы всю ночь проводим взаперти», и никакой возможности прилечь. «Ночь, пора отдыха, — заявляли они в памфлете, — для нас время пытки». И правда, ночная работа была одной из причин, которыми современники объясняли вспыльчивость пекарей и их склонность к насилию на работе и в быту⁴⁷.

И все же, несмотря на все тяготы, тяжелый труд и физическое истощение, ночное время давало рабочим некоторые преимущества. Во-первых, в жаркие летние месяцы вечерние полевые работы были менее изнурительными. Работники с радостью спали в сильную жару днем, чтобы ночью как следует потрудиться. Кузнецы и рабочие по металлу также извлекали выгоду из более низкой ночной температуры⁴⁸. Над работниками некоторых специальностей ночью ослабевал контроль, что делало трудовой график относительно гибким и ослабляло дисциплину. В 1728 году слуга Френсис Биддл, которому было приказано «не спать каждую вторую ночь» и охранять в Лондоне товары своего хозяина, воспользовался случаем, чтобы стащить три бочки пива, два бушеля солода и три бочонка эля. Как правило, в темноте было легче украсть что-нибудь с рабочего места. В городах излюбленными объектами для воровства были склады лесоматериалов и причалы. Уязвимыми были суда, пришвартованные в Лондоне и других крупных портах. Морское ведомство в начале XVIII века пыталось ограничить работу в королевских доках дневным временем с целью пресечь «мошенничество и грабеж», «совершавшиеся с наступлением темноты». По ночам охранники арсенала в Венеции мало того, что пренебрегали правилами, запрещавшими сексуальные отношения в период службы, но и вывозили соучастникам в краже большое количество товаров в лодках⁴⁹.

Ночь предоставляла значительные возможности для «сексуального разгула». В 1552 году в Нюрнберге, где прачки довольствовались лишь несколькими прачечными на берегу реки, эти заведения закрывались с заходом солнца, с тем чтобы «у прачек не было места для недостойного поведения». Подмастерье Джон Дейн имел любовное свидание с девицей, когда был один в мастерской хозяина в Берк-хамстеде, так как «большая часть людей была в постели». Хотя они «попроказничали вместе», он пусть неохотно, но отказался от ее притязаний на большее. Однажды лунным вечером 1662 года колонист из Массачусетса Исэй Вуд улегся прямо на улице с Мэри Пауэлл, которую мать послала к нему помочь лущить зерно⁵⁰.

В то же время ночь часто означала работу на себя, а не на хозяина. Когда все дневные работы были выполнены, многие крестьяне-земледельцы обрабатывали собственные участки, — как правило, это были скромные наделы, арендуемые на различных условиях. Днем крестьяне работали на полях крупного землевладельца, при лунном свете вели свое хозяйство. Швейцарский пастух Ульрих Брекер, недовольный своим занятием — смотреть за козами, купил себе небольшой участок для расчистки. «В дневное время, — писал он, — я работал на отца, а как только высвобождался — на себя; даже при свете луны я был там, укладывая бревна и связывая хворост, который срезал и срубил, пока еще было хоть как-то светло». Нет сомнений, многие с нетерпением ожидали того дня, когда они CMOiyr и днем работать только на собственной земле. В 1800 году один из авторов английского сельскохозяйственного журнала жаловался: «Когда у крестьянина-батрака появляется больше земли, чем он и его семья способны обрабатывать по вечерам… фермер больше не может рассчитывать на него как на постоянного работника». Домашняя прислуга также трудилась по ночам на собственное благо. Будущая жена Томаса Платтера, служанка из Швейцарии по имени Анна, «частенько пряла ночами допоздна», делая хлопковую пряжу для своей хозяйки, но также изготовляя «довольно хорошее полотно» для себя. Когда Ульрих Брекер был еще ребенком и жил в доме деда и бабки, его мать ночью, «чтобы подзаработать пенни-другой за спинами… дедушки и бабушки… тайком пряла при свете лампы»⁵¹.

Таким же трудолюбием отличались и афроамериканские рабы, порой имевшие в своем распоряжении землю, на которой можно было развести огород или выращивать поросят и домашнюю птицу. Излюбленным временем суток рабов была ночь, когда они не работали на плантациях. Размер наделов мог варьироваться от крошечного клочка земли до довольно обширных участков пустоши. В 1732 году наблюдатель в Чесапике записал, что на огородах, обрабатываемых по воскресеньям или ночью, рабы выращивали картофель, горох, тыкву. Кроме того, что это делало разнообразным в общем-то скудное меню, огородничество обеспечивало рабов товарами для продажи на рынках (в Южной Каролине и на островах Вест-Индии), куда они регулярно поставляли свои продукты. Согласно одному свидетельству, рынок в Антигуа был местом «скопления многих сотен негров и мулатов», продающих «домашнюю птицу, поросят, козлят, овощи, фрукты и другие плоды». По вечерам рабы также занимались охотой и рыболовством, несмотря на то что им приходилось проделывать путь в целые мили по труднопроходимой местности. Натуралист Уильям Бартрам видел, как в Южной Каролине рабы возвращались «домой с лошадьми, нагруженными дикими голубями», которых они поймали с помощью «света факелов» в болотах. На Ямайке для тех работников, у кого были слишком скудные наделы, источником дохода служили пойманные в ночное время сухопутные крабы. «Толпы негров с соседних плантаций каждый вечер проходят мимо моего дома с фонарями и ведрами, следуя в крабовую рощу, что на той стороне, и возвращаются, нагруженные под завязку, незадолго до полуночи», — записал белый житель⁵².

Кроме всего прочего, ночью обычно размывались границы между работой и свободным общением. Труд и развлечение переплетались тогда больше, чем в любое другое время суток. Выполнение многих работ превращалось в коллективные мероприятия, отмеченные веселым компанейским духом. В Италии представители высших сословий осуждали крестьян за «разврат во время молотьбы и безнравственные игры». Женщины сходились вместе для стирки белья. В одну из летних ночей 1760 года в доме Элизабет Дринкер в Филадельфии сама хозяйка и другие женщины устроили «стиральное веселье». В Южной Шотландии, несмотря на зимнюю темноту, ловля сельди привлекала «мужчин и женщин всех возрастов, и в различных компаниях… они несли фонари с горящим древесным углем… и это сопровождалось разноголосыми выкриками соперничества, веселья и надежды». Не отличалась по духу и коллективная «чистка от листовой обертки» кукурузы в Америке в раннее Новое время (на Севере называемая husking, а на Юге — shucking), к которой обычно приступали после наступления темноты. Слуга в колонии Нью-Джерси описывал это так: «Соседи помогают друг другу очищать кукурузу от листьев, за что их угощают ромом и пуншем». В Массачусетсе пуританский богослов и религиозный лидер Коттон Мазер проклинал «разгул, который слишком часто сопутствовал работе по чистке кукурузы» — такова была праздничная природа этого занятия. Тщетно увещевал он местных фермеров: «Да обратится ночь ваших удовольствий в страх (курсив мой. — А. Р. Э.)»⁵³

Несомненно, многие люди получали удовлетворение, разделяя однообразный утомительный труд с соседями и семьей, причем их товарищеские чувства нередко подогревались алкоголем. Но еще важнее было то, что ночное время по самой своей сути подразумевало освобождение от ограничений повседневной жизни, от бесчисленных правил и обязанностей, подавлявших желание радости и веселья. Ночь, кроме всего прочего, была состоянием духа. В обстановке дружественной поддержки и действенной помощи формальности отступали на задний план вместе с чувством страха и ощущением никчемности. В темноте, пока друзья смеялись и трудились вместе, ослабевали запреты. Валлийская поговорка подтверждала: «Утренний „Джон" становится „Джеком" ночью». Помимо других преимуществ, совместный труд позволял семьям экономить дорогую горючую жидкость, делясь друг с другом светом от единственного факела или лампы. Мужчины и женщины, в надежде избежать пронизывающего холода, теснились вокруг ровно мерцавшего огня в очаге. Нужно было устроиться поближе друг к другу, просто чтобы согреться, не говоря уже о том, чтобы делать работу. В условиях слабой освещенности и тесноты ночь могла быть временем глубокой интимности и товарищества. «Ночные речи не повторяются по утрам» — подтверждала английская пословица⁵⁴.

Поражает повсеместное распространение подобных сборищ. Среди прочих доминировали, особенно в зимние месяцы, вечера, которые устраивали прядильщицы и вязальщицы. Их вариации весьма многочисленны, например veillees во Франции, Spinnstuben, Rockenstubert и Lichstuben в Германии, русские посиделки, veglia в Тоскане. На острове Гернси такие вечеринки были известны как vueilles, а в Исландии, начиная с XIII века, — kvoldvaka. На Британских островах такие вечера также были распространены: от ceilid-he или dirnedn в Ирландии и rockings в Шотландии до валлийских у noswaith weu — «вязальных ночей»⁵⁵. Еще в середине XV века Эней Сильвио Пикколомини, будущий папа Пий II (1405–1464), путешествуя по Северной Англии, наблюдал, как большая компания женщин просиживала ночь у огня за разговорами и очисткой семян конопли. В других частях Англии прядильные вечера были менее заметным явлением, но на севере их продолжали устраивать и в XIX веке. Уильям Хауитт писал о деревенских жительницах Йоркшира и Ланкашира: «Как только становится темно и вся обычная дневная работа закончена, а маленькие дети уложены спать, они гасят огонь в очаге, берут накидки и фонари и отправляются со своим вязаньем в соседский дом, которому выпал черед принимать посиделки»⁵⁶.

Такие вечеринки устраивались один или несколько раз в неделю и могли продолжаться до часу или двух ночи. Большая их часть, однако, начиналась сразу после ужина и заканчивалась задолго до полуночи. Приходили обычно человек двенадцать ближайших соседей, но были и те, кто проделывал путь в несколько миль, освещая себе дорогу фонарями. Согласно записям очевидца, ирландские крестьяне «частенько проходили три или четыре мили через болота и топи». Конюшни и коровники служили пристанищем наряду с домами и мастерскими. В морозные ночи животные, так же как и навоз, от которого исходил пар, давали дополнительное тепло. От очага в доме часто было совсем мало света и тепла. А недостатка в работе не было. Помимо трепки пеньки и лущения зерна, руки людей нужны были для чистки орехов и плетения корзин. Женщины, работавшие для себя или помогавшие друг другу, обычно сидели перед очагом за пряжей, вязанием, ткачеством или чесали шерсть, поскольку эти занятия требовали большего напряжения зрения. Ночью ладони и пальцы подменяли руки, плечи, ноги и спины⁵⁷.

На таких сборищах люди не только делились слухами и сплетнями, там звучали и шутки в адрес местных властей, особенно религиозных лидеров. Один критик Spinnstuben, побывавший в немецких деревнях, возмущался: «Там ничего не происходит, кроме осмеяния людей и разрушения их репутации». Пользовались популярностью и волшебные сказки. В швейцарском городке Хитнау писатель Якоб Штуц, тогда еще молодой человек, слушал у очага сказки и истории «прядильщицы» по имени Барбара Отт, которая утверждала, что когда-то умела летать. Голоса становились все мягче, люди обращались к излюбленному ночному развлечению — рассказыванию историй: в ход шли легенды, сказки и былички о злых духах, вечные сюжеты, передаваемые вновь и вновь бывалыми рассказчиками с отличной памятью. «Так по ночам проникали в мою душу легенды прошлого», — заявлял шотландский поэт Джеймс Макферсон. В Дангивене (Ирландия) слушатели внимали старинной поэме столь часто, что ошибки в рассказе замечались сразу же. «Спор в таких случаях, — говорит наблюдатель, — разрешается голосованием собравшихся»⁵⁸.

Человеку доиндустриальной эпохи темнота представлялась идеальным фоном для повествований. Как в западной, так и в других культурах пересказывание мифов и сказок издавна было окружено аурой священного ритуала и традиционно приберегалось для глубокой ночи. Тьма защищала сердца и умы от грубых примет повседневной жизни. Любая «сакральная функция», утверждал Даниэлло Бартоли в труде «Досуги мудреца» (La Ricreazione del Savio), «требует темноты и тишины». Плохо освещенные комнаты в домах раннего Нового времени словно были созданы для того, чтобы в них резонировал талант рассказчика. Такие сказители в большей части Ирландии носили название sean-chaidhthe, а в Уэльсе — cyfarwydd. В отсутствие отвлекающих факторов слово, произнесенное вслух, приобретало ночью необычайную ясность. Да и на слушание темнота вдохновляла не меньше, чем на полет фантазии. Слова, а не жесты формировали доминирующие в сознании образы. Кроме того, звук имеет тенденцию объединять «разношерстную» аудиторию. И дело не только в том, что его трудно проигнорировать, но и в том, что он способствует сплоченности, заставляя людей сближаться — в буквальном и переносном смысле. Вкупе с тусклым светом от масляной лампы или очага сам акт рассказывания историй создавал необыкновенно интимную обстановку⁵⁹. К тому же ночь разворачивала драматические декорации для местных сказок. Учитывался также страх слушателей перед сверхъестественными явлениями. О сказках, слышанных в детстве в Ланкашире, Мозес Хип вспоминал: «Неудивительно, что жуткие истории, рассказываемые у широко открытой каминной решетки холодными зимними вечерами, когда ветер с болот завывал на улице, немало устрашали детвору». Там, равно как и в других местах, традиционными персонажами были ведьмы, духи и привидения, описывались также опасные встречи с грабителями и ворами. «Ничто так не распространено в сельской местности, — замечал Генри Бурн в 1725 году, — как традиция зимним вечером (курсив мой. — А. Р.Э.) сидеть всей семьей вокруг огня и рассказывать сказки о призраках и духах»⁶⁰.

В историях постоянно присутствовали мотивы насилия, нищеты и стихийных бедствий. В ход также шли пословицы, моральные наставления и хитроумные загадки: полезные уроки в деле противостояния опасностям жизни наряду с колдовскими поверьями и обрядами. В книге «Жизнь отца моего» Ретиф де ла Бретон описывал, как долгими зимними вечерами слушал поучительные истории, которые содержали «самые возвышенные истины древних». Пожалуй, наиболее типичной была рассказанная неким работником история о встрече «ночного путника» с блуждающим огоньком. Завороженный светом, странник чуть было не утонул, его спасло только «прекрасное знание ручья, текущего через долину». По замечанию одного шотландского пастора, вдохновенные истории существовали «для украшения ужасов зимней ночи», поскольку повседневные события могли лишь в лучшем случае отличаться непостоянством. В некоторых легендах богатые и влиятельные люди утрачивали славу, в других — бедняки торжествовали победу в борьбе с невзгодами. Во время вечерних посиделок у себя в доме французский работник Робен Шеве, настоящий кладезь историй, вел как поучительные, так и забавные повествования. Ноэль дю Фэй так описывал это в произведении «Речи о простоте мастера Леона Ладулфи» (Propos Rustiques de Maistre Leon Ladulfi; 1548): «Славный Робен после воцарения тишины начинает дивный рассказ о временах, когда звери могли говорить (прошло уже два часа); или как лис по имени Ренар стащил рыбину у торговцев; или как тот же лис заставил прачек отбиться от волка, когда учился удить рыбу; или как кот и пес отправились в странствия; или о тайнике Аснетт; о феях и о том, что он часто разговаривал с ними запросто, даже во время вечерни, когда он проходит через подлесок и видит их танцующими возле фонтана Кормье под звуки волынки из красной кожи»⁶¹.

Многие сказки, корни которых уходили в историю войн прошлых поколений, повествовали об известных деяниях воинов-героев. Наверное, эпические сказания (от исландских саг до русских былин) слушатели принимали близко к сердцу повсюду. Уильям Хауитт замечал относительно вязальных вечеров в Йоркшире: «Здесь рождаются все старинные предания и традиция долины». Во мраке искусные рассказчики уводили податливые умы в царство чудес, столь далекое от повседневных трудностей. В Бретани, по свидетельству Пьера-Жака Эльяса, его дедушка, мастер по изготовлению деревянных башмаков, был хорошо известен своей способностью «превратить сборище крестьян в фермерском домике в собрание рыцарей и дам». Только тогда, размышлял Эльяс, сельские жители могли перестать беспокоиться о «цене на молочных поросят, о хлебе насущном или о воскресной мясной похлебке». В комедии Джорджа Пиля «Истории старых женушек» (The Old Wife's Tale; 1595) описана такая ситуация. Однажды зимним вечером Мадж, жена кузнеца, подначиваемая рассказать сказку у очага, начинает: «Давным-давно жил-был король, или лорд, или герцог, у которого была прекрасная дочь, самая прекрасная из когда-либо живших: белая как снег и румяная как кровь; как-то раз его дочь похитили, и он отправил всех своих подданных на ее поиски… Был там волшебник, и этот волшебник мог сделать все, что угодно, и он превратился в огромного дракона и унес королевскую дочь в своей пасти в замок, построенный им из камня…»⁶²

Во многих регионах вполне привычным делом для женщин было собираться у соседей, взяв с собой прялки и веретена. В некоторых частях Франции специально для этих целей каждую зиму строили времянки, называемые «маленькие укрытия» (ecrignes). По описанию, сделанному в XVI веке Этьеном Табуро, некоторые из них, как, например, в Бургундии, по размерам едва превосходили палатку. Слишком бедные, чтобы обеспечить своим дочерям очаг, у которого можно прясть, виноделы использовали колья и возводили на улице небольшие «хижины», обложенные навозом и глиной, «так хорошо перемешанными, что стены становились непроницаемыми». Согласно более позднему свидетельству, в Шампани ecrignes, напротив, представляли собой «дома, вырытые под землей», и они тоже покрывались навозом. Лампа, принесенная одной из женщин, висела посредине. «Каждая приходит, неся свою прялку и веретено, скрестив обе руки на фартуке, в котором сложен набор необходимых принадлежностей, входит торопливо и усаживается на свое место»⁶³.

Такие посиделки позволяли женщинам работать и общаться без мужчин. В течение дня подобные встречи были ограничены — пути женщин могли пересекаться на рынке, возле колодца или на общинных мероприятиях вроде крестин и поминок. Прядильные вечера способствовали возникновению долгих, часто очень бурных разговоров. Среди оживленного подшучивания, болтовни и пения женщины обменивались новостями. «Зимняя ночь — для чаши сплетен», — считал Николас Бретон. По свидетельству другого современника, там «делились сокровенным о детях, родне, соседях, о льне и пряже; о гусях, утках, курах и яйцах; о сбивании сыра и масла и, вероятно, знали, что сказать и о скисшем молоке, и о больной корове, поскольку причины всех несчастий крылись в деяниях злобной соседки». Слухи и сплетни формировали местные представления о людях и событиях. Рядовые женщины посредством одних лишь разговоров оказывали на жизнь общины большое влияние, которое не зависело от установленной официально власти мужчин. «Слова — удел женщин, дела же — мужчин» — утверждала итальянская пословица⁶⁴.

Не менее важной для женщин была эмоциональная поддержка, оказываемая своим подругам по вечернему труду, ведь женское сочувствие представляло собой желанный противовес патриархальным устоям. Известно, что «многие камни, долго и тяжко лежавшие на сердце, были сброшены» с помощью «истолкований, объяснений, знаний и опыта присутствующих на посиделках женщин». Вдохновленные рассказами о деяниях библейских героинь, таких как Юдифь и Эсфирь, женщины обменивались практическими советами, в том числе делились магическими заклинаниями, приносящими семейное счастье. Среди откровений, изложенных в книге XV века «Евангелия от веретен» (Les Evangiles des Quenouille»), было заклинание для смягчения жестокого нрава мужей. С другой стороны, жены, склонные к мести, могли прибегнуть к такой формуле из сборника:

«Случись так, что женщина ночью до третьих петухов встанет, чтобы помочиться, и перешагнет через мужа, да будет вам известно, что, если какие-то из его членов одеревенели, они никогда не расслабятся, если она не вернется на свое место тем же путем». Женщины также узнавали, как отгонять демонов и способствовать зачатию: ночью, если хотелось родить девочку, утром — если мальчика⁶⁵.

Такие «рассадники непослушания» доставляли мужчинам беспокойство. В XVI веке итальянский моралист бранил женщин за то, что они «весь вечер пересказывали грязные истории», а один немецкий писатель подметил «ревность мужчин, когда их верные половины покидали родные стены». Кроме того, прядильные вечера в силу самой своей природы разжигали страх перед шабашами ведьм. Некоторые общины пытались — впрочем, тщетно — запретить подобные «скандальные» сборища. И при этом явившиеся незваными мужчины рисковали, что их строго отчитают и даже побьют. В1759 году подмастерье Конрад Хюгель, явившись на Spinnstuben, был жестоко побит женщинами, вооруженными прялками. Три недели подряд он пролежал, будучи на краю смерти. Утверждая, что такое наказание было их «святым правом», поскольку Хюгель позволил себе неприличные заигрывания, женщины позже заявили, что «им следовало побить его еще больше»⁶⁶.

* * *

Ночь хранила день. Соседские вечеринки и рабочие посиделки освобождали от самых срочных дневных занятий. Новости и слухи надо было переварить и обсудить до того, как они становились достоянием улицы. В значительной степени veillees и подобные сборища не только отражали общинное сознание, они также формировали и усовершенствовали его, оставляя в стороне мнения и вкусы социальной элиты. В более широком смысле такие мероприятия, сохраняя и защищая устное наследие общин доиндустриальной эпохи, были жизненно важными для передачи следующим поколениям древних традиций. «Вечерним развлечением вокруг любого очага был пересказ историй давних времен», — отмечал некий шотландский священник. Очевидно, вечерние посиделки помогали смягчить суровые будни, позволяя соседям разделить друг с другом и нужды настоящего, и память о славных деяниях прошлых лет. «Работа переставала быть тягостной», — писал посетивший Ирландию путешественник. Пока в очаге горел огонь, искусство мудрого рассказчика уносило счастливых слушателей в далекие страны и эпохи. На несколько бесценных часов в тусклой, продуваемой ветрами хижине крестьяне могли стать богачами или знатными господами и дамами. Современник писал о простом люде: «Народные сказки и истории, которые они слышат во время veillees, производят на них большее впечатление, чем проповеди священников»⁶⁷.

Отчасти как реакция на проявление сильных чувств у юношей и девушек, а также как попытка взрослых контролировать их действия, в раннее Новое время возник обычай «связки» (bundling). Общий его смысл состоял в том, что парам позволялось оставаться вместе на ночь в доме родителей девушки и не вступать при этом в половой контакт. Bundling — промежуточное звено в цепи ухаживаний — следовал за периодом сватовства, когда юноша и девушка уже встречались на публике и могли прогуливаться вдвоем. Как только заигрывания вызывали взаимные чувства, молодым разрешалось «связываться». Впрочем, это не предполагало никаких обязательств, хотя надежды на брачный союз в данном случае были высоки.

Вопреки широко бытовавшему мнению и несмотря на повсеместную распространенность этого обычая в Новой Англии, bundling не был американским изобретением. Его происхождение покрыто мраком, но ясно, что истоки следует искать в европейских крестьянских традициях. Что касается Британских островов, то наиболее популярен этот обычай был в Уэльсе. Даже в конце XVIII века местный житель утверждал, что «во многих городках страны традициям bundling остаются верны». На Оркнейских островах в Северном море парни и девицы, как правило, встречались на куче снопов, называемых «длинной кроватью» (lang bed);, в южной части Шотландии говорили, что bundling был «обычаем именно этой местности», хотя шотландская Церковь сопротивлялась его распространению. В 1721 году, представ перед церковным судом за то, что делил постель с Изобел Миди, работник Дункан Маккарри протестовал: «Были и многие другие, которые возлежали вместе так же, как и мы». В Ирландии один путешественник тоже обнаружил традиционный подход к ночным визитам «у простого люда»²⁷.

Свидетельства касательно Англии более разнообразны. То, что bundling (или «засиживание») было популярно на севере, не подлежит сомнению. В 1663 году, например, Роджер Лоу, молодой торговец тканями из Ланкашира, устроил «на некоторое время засиживание» с Мэри Нэйлор. «Это была первая ночь в моей жизни, которую я провел без сна за ухаживаниями», — бегло записал он в дневнике. Гораздо позже городской чиновник из Йоркшира заметил, что «в этой стране существует практика, когда парни и девушки с согласия глав их семей или иных старших остаются ночью наедине». Что касается других частей страны, то сведения о таком обычае существенно разнятся. К примеру, в деревне Даллингхэм (Кембриджшир) Уолтер Эпплйард регулярно навещал свою подругу в доме ее матери. Согласно одной записи, он «много раз оставался там на всю ночь и много раз — на большую часть ночи и не допускал, чтобы она ушла спать; иногда с ними сидела служанка, а иногда — никого вовсе не было». Томас Тёрнер из Сассекса дважды проводил ночь со своей будущей невестой, а Уиткрофт неоднократно проделывал то же самое со своей возлюбленной из Дербишира. «Я остался на всю ночь снова с моей драгоценной и главной радостью, выражая ей мою любовь различными сладостными способами»²⁸.

Повсеместно в Европе практиковались различные формы bundling среди простонародья. Исключение составляли средиземноморские культуры, где привычным способом ухаживания были ночные серенады в исполнении молодых людей. Bundling существовал в Скандинавии и в некоторых местностях Нидерландов, где был известен под названием «болтовня» (queesting). Ночные ухаживания в неменьшей степени были приняты в Германии и Швейцарии; действительно, один из сельских священников после объезда паствы отмечал в своем отчете, что среди молодежи обычай под названием «движение на свет» (zu Licht gehen), то есть к спальне возлюбленной среди ночи, «рассматривался как право и свобода» парня. А в Савойе XVII века современник писал об обычае albergement: «Совершенно нормально для молодых крестьян ночью оставаться допоздна в компании девушек на выданье и, ссылаясь на то, что их дома находятся далеко, просить о гостеприимстве и стремиться разделить с девушками постель», в чем, как правило, «девушки не отказывают»²⁹.

Ночная форма ухаживания, по-видимому, повсеместно следовала единой схеме, что свидетельствует в пользу общности европейской народной культуры. Для юношей излюбленным временем посещения были субботние и воскресные вечера. Причем некоторые проникали в спальни девушек через незапертые окна, освещенные свечами. Как пелось в одной кембриджширской песенке: «Хоть ярок лунный свет в ночи, / Тебя влечет огонь свечи»[50].

Немецкий трактат утверждал, что молодому человеку, имеющему гордость, обязательно следовало забраться в дом возлюбленной, дабы доказать свою доблесть. В то же время почти всегда встреча молодых проходила с разрешения родителей. В самом деле, среди прочих преимуществ обычай bundling позволял поставить процесс ухаживания за дочерьми под контроль³⁰. Разумеется, некоторые парочки встречались тайно, пока родители спали, но риск был очень велик; к тому же существовала угроза для парня быть принятым за вора. В 1717 году священник из Сомерсета, разбуженный от сна, заметил при лунном свете двух парней, пересекающих двор. Он выстрелил в обоих (одного убил) только для того, чтобы убедиться — незваные гости отправлялись любезничать с его служанками. Современник свидетельствовал: «Таков был обычай — посещать служанок, пока господин и госпожа были в постели, а те [служанки], чтобы приветить своих кавалеров, имели обыкновение припрятывать пиво, эль, сидр, хлеб и сыр для своих ночных приключений»³¹.

Родительский контроль требовал, чтобы правила ночных ухаживаний соблюдались как в одежде, так и в поведении. Основанием для подобных ограничений был категоричный запрет на половые отношения, которые уменьшали шансы девушки на замужество. От юношей в Савойе требовали приносить клятву в том, что они не посягнут на девственность девушки, а кавалеры Новой Англии непорочность «рассматривали как священный кредит». В некоторых местностях от обеих сторон ожидалось, что они будут сидеть, но чаще молодые лежали рядом друг с другом в постели девушки. Скромность требовала, чтобы юноша снял лишь камзол и туфли, если он вообще что-то снимал. В Норвегии молодая девушка, незнакомая с обычаями той деревни, откуда был ее ухажер, громко запротестовала, когда он начал стягивать куртку. «Стянешь свою куртку, — воскликнула она, — а там и брюки снимешь!» Девушки оставались в сорочках или нижних юбках, которые в Уэльсе порой связывались снизу. В Шотландии, наоборот, связывались бедра девушки с целью символически отметить важность целомудрия. Немецкий путешественник сообщал об Америке той эпохи: «Говорят, что если обеспокоенная мать имеет хоть какие-то сомнения относительно добродетели дочери, то она принимает меры предосторожности, засовывая обе ноги дочери в один большой чулок». В Новой Англии также в ходу были «доски для bundling», которые использовались, чтобы разделять молодых в постели³².

Не многие парочки умудрялись заснуть. В Нидерландах, согласно свидетельству Файнса Морисона, ночи посвящались «пирушкам и совместным разговорам». Предполагалось и физическое общение, но в малых дозах, если не во время первого визита, то в ходе последующих: оно включало в себя теплые объятия и поцелуи. «Обжимания и бесстыдства» — так это описывалось в одном валлийском стихотворении. Зачастую далее следовали формы сексуальной игры, не предполагающие соития как такового, но «подходящие вплотную к тому, что предназначено исключительно для брака», как замечал некий французский путешественник, посетивший Америку. У скандинавов довольно ясно оговаривалось, какие части тела можно ласкать, как, впрочем, и у русских. Так, в XIX веке ухажерам в некоторых российских губерниях запрещалось трогать грудь своих подружек. (С другой стороны, в одном из сел Новгородской губернии допускалось, чтобы парень трогал гениталии девушки.) Среди крестьянского населения, для которого грубые игры были равносильны выражению страсти, нежные ласки порой уступали место увесистым шлепкам. Более того, пошлепывание друг друга по задней части трактовалось как испытание здоровья любовника и его физической выносливости, что имело важное значение при выборе потенциальных суженых в сельских общинах. На случай если, несмотря на предосторожности, сексуальные игры выходили бы за пределы дозволенного, поблизости должны находиться члены семьи: порой родители бодрствовали в той же комнате, что и дуэньи, сопровождающие повсюду девушек. По большей части доверяя честности дочерей, отцы и матери всегда готовы были вмешаться, если в этом возникала необходимость. «Горе ему, — рассказывал современник, — если хоть малейший крик исходит от нее, ибо тогда все обитатели дома врываются в комнату и бьют любовника за его чрезмерную пылкость»³³.

Но даже самые достойные намерения могли быть сметены внезапным приступом страсти. «В уютной постели может произойти много несчастий», — предупреждала валлийская песенка, а написанная в Коннектикуте в 1786 году баллада подтверждала: «Ни пуговица, ни шнурок, ни даже запертый замок / Не смогут вожделение сдержать»[51].

По обе стороны Атлантики моралисты предсказывали наихудший исход, если «пламя» находится «слишком уж близко к труту», по выражению одного французского рассказчика. Уцелевшая статистика, пусть и скудная, подтверждает, что страхи были небезосновательны. Вне зависимости от комбинации причин, которые к тому приводят, показатель численности внебрачных рождений в Новой Англии в XVIII веке значительно возрос — приблизительно в то же самое время, когда получил широкое распространение обычай bundling. Один из противников писал:

По обретении Америкой независимости почти треть невест в селах Новой Англии были беременны до свадьбы. Как, впрочем, и многие европейские девушки. «Это совершенно обычное дело, — отмечал некий путешественник в Уэльсе, — когда человек появляется на свет спустя два или три месяца после брачной церемонии, и это последствия bundling». Сколько союзов заключалось из-за преждевременной беременности, сказать невозможно. Вполне вероятным кажется утверждение некоторых историков, согласно которому пары вступали в плотские отношения только в случае, если брак уже маячил на горизонте. С этой точки зрения не столько беременность была причиной брака, сколько матримониальные планы были обязательным условием совершения полового акта. Отмечая популярность bundling в Америке, один европеец сообщал, что, как только «поклонник обещает жениться», его пассия «отдается без всякой осторожности»³⁴.

Несмотря на протесты, периодически раздававшиеся со стороны церковных властей, в некоторых частях Европы традиции bundling сохранялись вплоть до XIX века. Без сомнения, частично своей популярностью они обязаны укоренившейся вере, разделяемой многими поколениями, что юношеские ухаживания должны проходить дома под родительским надзором. Некий немец в XVI веке записал: «Когда родителей спрашивают об отношениях между ними [молодыми], они отвечают „спящие целомудренно" (caste dormiunt); эта игра лишена низости, так как из нее подготавливаются и берут начало добрые и счастливые браки»³⁵. К тому же, по мнению некоторых, bundling был придуман, чтобы сократить расходы семьи на «огонь и свечи» для влюбленной парочки. Впрочем, последнее утверждение никак не объясняет, почему молодежь ложилась в постель в теплые летние вечера или как влияет свет свечей на то, сидит ухажер или лежит. Ну и по крайней мере один наблюдатель размышлял, а не является ли bundling просто «хитрой уловкой с целью узнать, будет ли жена плодовитой»³⁶.

Более очевидное объяснение столь продолжительной популярности обычая кроется в двойной функции ночных визитов. С одной стороны, они предоставляли молодым парам возможность уединиться в защищенном от любопытных друзей и соседей месте, но не всегда могли защитить их от подглядывания и подслушивания. Эбнер Зенгер, фермер из Нью-Гемпшира, следил за домом своей возлюбленной Нэб Уошберн, когда там появлялся его главный соперник Анкшен. «Я выследил, как Анкшен при всем параде еще до рассвета вышел из дома старика мистера Уошберна», — дулся Зенгер однажды утром. Но в большинстве случаев темнота и домашние стены даровали парам необычайную степень уединенности, особенно важную для той эпохи. «Давай задуем свечку» — таков был стандартный рефрен в песне под названием «Лондонский подмастерье», описывающей, как парочка любовников сбежала от любопытных взглядов «подсматривающих» прохожих³⁷.

Но еще существеннее было то, что период bundling служил своего рода испытательным сроком, позволявшим молодым людям, «обнимаясь, и дурачась, и болтая до зари», как описывал это швейцарский пастух Ульрих Брекер, определить, насколько они подходят для брачного союза. Он с теплотой вспоминал об ухаживаниях за своей ненаглядной «Анни»: «У нас были тысячи и тысячи видов любовных разговоров». В недвижной темноте среди нежных слов и страстных объятий таился редкий шанс поглубже познакомиться с характером и темпераментом нареченного или нареченной. Современник из Новой Англии сообщал: «Девушки стремятся только понравиться и используют свою свободу в общении с мужчинами, чтобы сделать правильный выбор, ведь от него зависит их будущее счастье». Значение имела и сексуальная совместимость пары. Юноша из Кембриджшира взывал к своему скептически настроенному духовнику: «Но, викарий, ведь вы бы не стали покупать лошадь, не проехав на ней верхом, чтобы увидеть, какова она на ходу». Действительно, в ряде регионов Германии ночи ухаживаний, известные как «приветственные ночи», сменялись «стадией» более значимых «испытательных ночей», которые впоследствии могли привести к заключению брака. Если же такие ночи не заканчивались женитьбой, то, за исключением случаев беременности, они не вызывали никакого стыда или чувства бесчестья ни у одной из сторон, и каждый был волен начать новые отношения³⁸.

Этот объемный том посланий, последняя версия которого сейчас как раз копируется, письмо за письмом несет свидетельства того, какие размышления приходили ко мне глубокой ночью.

Лаура Черета (I486)³⁹

«А для мудрости какое время драгоценные ночи?» — вопрошал святой Кирилл Иерусалимский. Помимо всех возможностей, которые ночь предоставляла для любовных похождений и дружеских посиделок, она также давала людям, жившим в доиндустриальную эпоху, беспрецедентную свободу для познания собственной личности. Численность людей, отводивших вечерами не один час для размышлений в одиночестве, постоянно возрастала, что в конечном счете приводило к росту самосознания. Эта часть суток казалась им особенно подходящей для раздумий, а святые мужи знали об этом уже многие столетия. Тишина создавала идеальную обстановку для наблюдений за собой, да и ограничивающих обстоятельств было несравнимо меньше. «[Ночь] гораздо более подходит для работы разума, чем какое-либо другое время суток», — выразил свое мнение один французский писатель XVII века. Автор книги «Досуги мудреца» (La Ricreazione del Savio) замечал: «День исчисляется трудом, ночь — раздумьями. Шум полезен для первого; для второго же — тишина»⁴⁰.

Естественно, представители средних и высших классов, удалившись в свои спальни, имели прекрасные условия для погружения в собственный мир. Чем ниже человек стоял на социальной лестнице, тем меньше предоставлялось часов и пространства для одиночества. И все-таки уже в середине XVII века многие семьи рабочих проживали в домах с более чем одной комнатой, к тому же в приятные вечера выдавался случай удалиться в сарай или хлев. В конце XV века парижский слуга Жан Стандонк работал днем в монастыре исключительно для того, чтобы вечерами подниматься на колокольню и читать при свете луны книги. Томас Платтер, ученик веревочных дел мастера, вопреки воле своего хозяина нередко поднимался в ночной тишине, чтобы в тусклом сиянии свечи учить греческий. Чтобы не поддаться сонливости, он держал во рту куски сырой репы или камешки, а то и холодную воду. (Известны случаи, когда люди обматывали голову мокрыми тряпками, чтобы не заснуть.) Очевидно, что широко известная пословица «Ночь — добрая советчица» имела смысл для представителей разных социальных слоев⁴¹.

Чтение становилось все более привычным времяпрепровождением, несмотря на огромную массу безграмотных.

Бедняки знакомились с печатным словом в основном сообща, например благодаря чтению вслух в ходе прядильных посиделок и других встреч в узком кругу. Причем в раннее Новое время число грамотных людей увеличилось в большей степени, чем можно было бы предположить. На закате эпохи Средневековья не многие из тех, кто не принадлежал духовному сословию, умели читать и писать, но Реформация и развитие книгопечатания сильно ускорили рост грамотности. Уже к XVII веку значительное количество йоменов и квалифицированных ремесленников в английской сельской местности были хотя бы минимально образованными, равно как и многие горожане мужского пола. Женщинам повезло меньше, поскольку их образовательные горизонты были очень ограничены, но существовали и исключения из общего правила. Драматург эпохи Стюартов сэр Уильям Дэвенант писал о «тех печальных историях любви, которые были излюбленным чтением невинных девушек в долгие зимние вечера». В целом уровень грамотности был выше всего в Северной и Северо-Западной Европе, что отчасти объяснялось распространением пиетизма — протестантской доктрины, придававшей особое значение индивидуальному изучению Писания. Хотя и в ряде других регионов уровень этот значительно поднялся в течение XVIII века⁴².

В образованных семьях основной переход от чтения вслух к чтению «про себя» произошел еще в XV веке. Постепенно и другие читатели освоили эту технику, предоставляющую человеку некоторую степень свободы. Революционное по масштабам, чтение «про себя» давало возможность легко и быстро изучать книги. Не менее важно, что это позволяло им исследовать тексты самостоятельно, отдельно от семьи, друзей или хозяев. По мере того как все большее число людей размышляли над книгами и самостоятельно формировали свои взгляды, чтение становилось занятием чрезвычайно интимным, личным. Как писал Никколо Макиавелли в письме от 1513 года, «когда приходит вечер, я возвращаюсь домой и погружаюсь в мои штудии. Вначале я снимаю повседневные грязные, потные одежды и облачаюсь в платье придворного, и уже в этих более внушительных одеяниях я предстаю при античном дворе. Мудрецы приветствуют меня, и я вкушаю пищу, которая предназначена лишь для меня, для которой я был рожден. И там я осмеливаюсь говорить с ними и вопрошать о мотивах их действий. И они, по своей человечности, отвечают мне. И на четыре часа я забываю о мире, не помню неприятностей, не боюсь нищеты, не трепещу перед смертью: я полностью поглощен ими»⁴³.

Многие отводили для чтения час или два перед сном, помимо другого времени суток. Согласно инвентарным хозяйственным записям, личные библиотеки зачастую располагались в спальнях. Пепис, к примеру, часто читал ночами. «Я опять к своей книге, дочитал до конца „Жизнь мистера Хукера" — и в постель», — записал он 19 мая 1667 года. Иногда вечерами он просил слугу почитать ему вслух. В течение девяти лет, пока он вел дневник, Пепис прочел приблизительно 125 книг, большую часть из них целиком. Его вкусы были разнообразны. Наряду с традиционными трудами по истории и теологии он читал научную и художественную литературу. Давида Бекка книги порой занимали и после полуночи. «Пришел домой в одиннадцать вечера, прочел целиком Евангелие от Иоанна», — отметил он в 1624 году в один из ноябрьских вечеров. В излюбленное «меню» этого начинающего голландского поэта входили стихи Якоба Кат-са и Пьера де Ронсара. Юношеские вкусы Джона Кэннона из Сомерсета — это и оккультные книги, и Аристотель, и Библия. В шестнадцать лет он изучил книгу о повивальном искусстве с целью познать «запретные тайны природы». Трудолюбивый крестьянин, он жадно читал, несмотря на неодобрение дяди, нанимавшего его для работы. «Невзирая на все мои тяжелые и трудоемкие занятия, — отмечал Кэннон в 1705 году, — я никогда не пренебрегал книгами, изучение которых умножало мое разумение, находил возможности для чтения и днем, но в основном ночью, когда все точно уже были в своих постелях и я мог сидеть допоздна»⁴⁴.

В ту религиозную эпоху ночное одиночество обычно посвящалось личному общению с Богом. После Реформации число богословов, придававших огромное значение самостоятельным духовным актам индивидуума, постоянно росло. Несмотря на разницу в религиозных доктринах, протестантские и католические лидеры в равной степени стремились укрепить личную связь человека и Бога посредством молитвы. И чаще всего люди совершали молитвы вечером, готовясь ко сну. От них ожидалось также, что до вознесения молитвы некоторое время будет посвящено чтению религиозной литературы и размышлениям над событиями, происшедшими днем. «Благочестивые раздумья и отрешенные мысли готовят нас к молитве», — отмечала Сара Каупер⁴⁵. Еврейские богословы поощряли ночные бдения, следуя май-монидеанской концепции, что «человек получает большую часть мудрости, обучаясь по ночам». Как утверждал раввин XVIII века Ионатан Эйбеншюц, Бог, наказывая «первого человека» за его «грех», отвел день для труда. Длинные зимние ночи, наоборот, были предназначены для изучения Торы. «Бог затемнил свой мир, чтобы человек мог учиться» и «сконцентрировать и сосредоточить свой разум на мыслях о Боге», разъяснял Эйбеншюц⁴⁶.

Люди читали несмотря ни на что, в том числе опасности и расходы, которые нес читающий, чтобы осветить место для книги. В XVIII веке Томас Райт вспоминал о своем детстве, прошедшем в Йоркшире, о том, как он при свете свечи склонялся над Библией в постели. «Так я обычно читал до полуночи, часу или двух ночи, пока не засыпал, и опасная же это была привычка». А некоторым молодым людям приходилось заботиться об освещении самим: они отыскивали в мусоре огарки, сосновые сучки или крохотные кусочки сала. Франсуа-Рене, виконт де Шатобриан, казалось бы отпрыск аристократического семейства, был вынужден в годы студенчества воровать огарки свечей из часовни, дабы читать проповеди Жана-Батиста Массийона, знаменитого епископа Клермонского. Фридриху Бехайму, немецкому студенту XVI века, просто повезло. Проживая в городке Альтдорфе, он получал посылки от своей матери из Нюрнберга с большими свечами. «Купи себе несколько маленьких свечек, — советовала она ему в 1578 году, — и используй их, когда не читаешь и не пишешь, так чтобы большие свечи сохранялись для учебы»⁴⁷. Но плохое искусственное освещение, каков бы ни был его источник, оказывалось для читателей помехой. Пепис с возрастом все сильнее страдал из-за «больных глаз» и перестал вести дневник в 36 лет, опасаясь, что может вовсе ослепнуть. Поздние часы, проведенные за работой в конторе, были основной причиной ухудшения зрения, но книги усугубляли ситуацию. «Мои глаза, перегруженные работой, начинают болеть, как только свет свечи падает на них», — жаловался он в 1666 году. Ланкаширский доктор сетовал на снижение остроты зрения из-за «занятий чтением и письмом при свете свечи», несмотря на его попытки использовать «толстые свечи» и «поддерживать стабильный свет»⁴⁸.

Некоторые же люди поздние часы посвящали письму. Про полуночные сочинения говорили: «попахивает свечками». Неудивительно, что именно этих часов жаждал автор «Ночных раздумий», поэт Эдвард Янг. В Оксфорде, чтобы стимулировать творческий процесс в дневное время, Янг задергивал шторы и зажигал лампу. Джон Мильтон, позже полностью ослепший (как он полагал, из-за детской привычки читать в постели), сочинял стихи ночью, а утром по памяти диктовал их писцу. Дневники становились все более популярными среди тех, кто желал излить мысли на бумагу. Эти записи редко предназначались для глаз членов семьи и для посторонней образованной публики; некоторые авторы дневников, вроде Пеписа, вели зашифрованные записи. Бекк ночами не только читал книги и вел дневник, но и изливал свои эмоции в поэзии. Будучи вдовцом, он проводил целые часы, сочиняя элегии своей почившей жене Рултье. «До часу ночи я писал вторую элегию на смерть моей дорогой усопшей супруги», — записал он в своем дневнике от 2 января 1624 года. Письма, адресованные ближайшим знакомым, также служили средством выражения личных мыслей. В конце XV века письма были одной из радостей Лауры Череты, молодой жены итальянского купца. Ей приходилось не только вести свое хозяйство, но и поддерживать родительский дом, так что свободной по вечерам, особенно от мужской половины семейства, она оставалась нечасто. Редкие часы, предназначенные для взращивания ее многочисленных талантов, отдавались чтению («мои милые ночные бдения за книгой») и шитью. Кроме того, свои художественные способности она проявляла при вышивании изысканной шелковой шали, украшенной образами диких животных, и это занятие доставляло ей особое удовольствие. Она признавалась близкому другу: «Мое твердое правило — оставлять ночь для запрещенной работы — позволило мне создать полотно, которое содержит гармоничную композицию цветов. Работа заняла три бессонных месяца». Но превыше всего Черета ценила написание длинных, в высшей степени интроспективных писем, наполненных аллюзиями из классики. Вот что она сама говорила в одном послании: «Если не использовать ночь настолько продуктивно, насколько это в моих силах, то у меня не будет свободного времени для собственных изысканий и науки. Я очень мало сплю. Для тех из нас, кто прилагает свои умения в равной степени на благо семьи и для личных трудов, время — ужасно скудный ресурс. Но, бодрствуя ночью, я краду время, будто отрезаю кусочек от остальных суток»⁴⁹.

* * *

Таковы были основные занятия людей той эпохи в свободные ночные часы. Они предпочитали не предаваться сну сразу после захода солнца, а, пребывая в хорошем настроении, продлевать вечер в компании братьев по духу — с семьей, друзьями или любовниками. В отличие от образованного меньшинства, которое, подобно Лауре Черете, погружалось с головой в свои одиночные занятия, многие люди ночью получали удовольствие от нехитрых развлечений и попойки. Ночью в тесных жилищах и пабах было столь же оживленно, сколь и тускло освещено. «Песня легче льется ночью, — гласила пословица, — чем она же при свете дня». Умеренность, провозглашалось в одной польской песенке, существует «для дня, вечер и ночь должны быть для веселья». Следует сказать, что наибольшую свободу ночь приносила отнюдь не представителям среднего класса вроде Давида Бекка или Сэмюэла Пеписа, а тем, кто находился на противоположных концах социальной лестницы. Ночь, общая благодетельница, для большинства была временем, в котором правили независимость и вседозволенность, но для патрициев и плебеев она имела иное, особое значение. Как ни парадоксально, самое глубокое значение темнота имела именно для убогих и сильных мира сего. В балладе XVI века пелось: «Благодарим тебя, о ночь, / Час радостей — запреты прочь! / Ей все равно, богат ты или беден»[53]⁵⁰.

Что еще, помимо маскарадов, напрямую влияло на образ жизни высших классов, так это возможности, которые предоставлял вечер для совершения буйных эскапад. Распутники из высшего общества награждались различными «титулами»: щеголь, денди, задира, горлопан и ухажер. Для них убежищем от строгостей придворной жизни служила не парчовая маска, а естественная маска темноты. Они использовали ночь как время безграничной свободы. То были отпрыски благородных семейств, объединенные пренебрежением к светскому обществу. Ни один город не может здесь претендовать на монополию — почти на каждую европейскую столицу, а также большие и средние города приходилась своя доля антиобщественного поведения аристократов. В Нью-Йорке в 1744 году доктор Александр Гамильтон повстречал «троих молодых шалопаев», решительно настроенных заняться «развратом»; в Филадельфии шестеро молодых людей, «одетых как благородные господа», грубо обошлись с женщиной, прежде завалив ее на землю. И хотя некоторые эпохи, например Реставрация в Англии в конце XVII века, были свидетелями значительного роста численности таких щеголей, трудно обнаружить период, когда их не было бы вовсе¹⁶.

Их поведение обнаруживало яростный индивидуализм, презирающий лицемерие и подчинение общепринятым нормам социума, стремящегося к благосостоянию и богатству. Виновными в конечном счете признавались придворные, клерикалы и торговцы, поскольку все они предавались притворству в жизни и следовали фальшивой пристойности. Щеголи полагали, что рыцарские идеалы личной чести давно уже уступили место подобострастию, хорошим манерам и желанию выслужиться перед королем и двором. В 1761 году беспутный поэт Чарльз Черчилль опубликовал своего рода оду разгульной жизни — поэму «Ночь», где, в частности, говорилось:

Такие люди, «неискусные в обмане», были «слишком решительны», чтобы «выносить обиды», «слишком горды, чтобы льстить, слишком честны, чтобы лгать, слишком прямодушны, чтобы ублажать», по крайней мере в темное время суток, когда в наименьшей степени чувствовалась гнетущая атмосфера дня. Но все же гораздо важнее для них была спровоцированная ночью оголтелая погоня за удовольствиями. Наслаждение, свободное от социальных обязательств и ограничений. Автор «Распутника» (The Libertine; 1683) утверждал: «Пусть россказни про небеса достанутся глупцам, / А мир с утехами его вполне подходит нам»[59].

Генри Пичем, в ужасе от подобного распутства, оповещал в своем сочинении «Совершенный джентльмен» (The Compleat Gentleman; 1622), что «быть пьяным, сквернословить, таскаться по проституткам, следовать моде и ничем не заниматься — в настоящее время это признаки и приметы, характеризующие значительную часть нашего дворянства»¹⁷.

В крупных или малых городах такие юноши обычно днем спали, а после заката пьянствовали и дебоширили. Некоторые откровенно резвились на аристократических собраниях, шокируя «менее развращенных». На концерте в 1706 году герцог Ричмонд предложил погасить свечи, чтобы гости «могли делать все, что им вздумается», однако это вызвало возражения здравых людей, «ведь присутствовало так много их жен и родни». Чаще всего молодые люди отказывались от приличных развлечений в угоду непристойным, предпочитая получать удовольствие от грубой обстановки борделей и пивных. «Пропить свой ум и растранжирить свое имение» — так выразился об этих задирах один из критиков. Сэмюэл Джонсон окрестил их «уличными лордами, переполненными до предела дурачествами, юностью и вином». В 1730 году лондонская газета утверждала: «Есть некое наслаждение в кратковременном падении на дно»¹⁸.

На самом деле можно заподозрить, что, несмотря на ярко выраженную антипатию к бедным, элита часто завидовала их «вульгарным развлечениям». Такова была, судя по уцелевшим фрагментам, тема комедии Ричарда Стила «Джентльмен» (17??). «Я думаю, вы счастливее нас, господа», — говорит сэр Гарри Северн слуге Тому Димплу, прежде чем спуститься с ним в «низший мир» для ночного разгула. В 1718 году герцогиня Орлеанская поверяла своему другу: «Крестьяне из Шветцингена и Офтерсхайма часто собирались вокруг меня и вели беседы, и с ними мне было гораздо веселее, чем с герцогинями из cercle[60]». Предания говорят, что даже император Священной Римской империи Карл V (1500–1558) пришел в восторг от вульгарных манер простолюдина, с которым однажды вынужден был коротать ночь под Брюсселем. Рассказывают, что Карл от души хохотал над грубой речью крестьянина, пока тот мочился, не подозревая о том, кем на самом деле являлся его собеседник. «Ты пердишь», — упрекнул его Карл, на что крестьянин огрызнулся: «Хорошая лошадь всегда пердит, пока мочится!»¹⁹

Джеймс Босуэлл, будущий владелец наследственного имения Охинлек, периодически извлекал удовольствие из связей с уличными девками. Будучи с визитом в Германии, он записал в дневнике: «Вечером почувствовал острую нужду пройтись, посмотреть на проституток Дрездена и развлечься, как я это делал в Лондоне. Низко. Низко». «Низкий кутеж» не только сулил плотские радости, но и был крайне привлекателен сам по себе, поэтому иногда Босуэлл прибегал к переодеванию. В июне 1763 года в Лондоне, в празднование «Ночи рождения Короля», он надел поношенный темный костюм с «грязными штанами из оленьей кожи и черными чулками». Решительно настроенный «побыть мерзавцем и увидеть все, что только можно увидеть», он прошелся по всему городу от шлюхи к шлюхе, попеременно называясь то цирюльником, то солдатом, а молодой проститутке с улицы Уайтхолл даже представился разбойником с большой дороги! «Я вернулся домой около двух часов ночи, очень усталый», — записал он. Даже священники нарушали свои обеты, развлекаясь в пивных и борделях. В XVII веке во Фландрии два официальных лица, декан Генри Уиггерс и каноник Арнольд Крайтерс, во время своих «ночных забав» в тавернах не только пили и играли в азартные игры, но также плясали и дрались. «Проткни его насквозь!» — кричал каноник своему другу в один из бурных вечеров, проведенных в таверне «Корона», пока тот дрался с противником. Путешественники объясняли недостаток фонарей на улицах крупных итальянских городов якобы желанием католических прелатов обделывать свои интимные делишки в темноте. Вот как высказался об этом один из посетителей Рима: «Сама по себе темнота улиц была подозрительна, ибо и к жизни ее вызвали помыслы не слишком духовного свойства»²⁰.

Скрытая прелесть ночи не была чужда и женщинам благородного происхождения. Помимо бремени придворного этикета, они несли еще и бремя семейных ограничений. Их жизнь крутилась вокруг дома даже в большей степени, чем у простых женщин, а возможностей для личной реализации или независимости было еще меньше. Героиня баллады «Гибель любви» жалуется на насильственные браки, от которых страдают девушки:

Выйдя замуж, сокрушалась Маргарет Кавендиш, женщины вынуждены были «постоянно жить как на маскараде», пряча свое истинное лицо. В «Речах» (Orations; 1662) Кавендиш одна из героинь замечает, что мужчины «охотно похоронили бы нас в своих домах или постелях, как в могиле». В результате, возмущалась она, «мы пребываем в таком же незнании самих себя, в каком они — нас»²¹.

Жены и дочери из семей знати посвящали день домашним заботам, а ночью, несмотря на традиционные запреты, старались покинуть дом без сопровождения. В одном из художественных произведений XVII века героиня советовала другой: «Раз он отбирает у тебя свободу днем, бери ее сама ночью». Персонаж поэмы Джованни Боккаччо «Корбаччо» (II Corbaccio; ок. 1365) изумляется способности женщин, отправляющихся на тайные встречи, преодолевать ночью огромные расстояния, несмотря на присущие им страхи перед «призраками, духами и привидениями». Известно, что некоторые жены прикрывались чужими именами. В 1559 году лондонский драматург Джордж Чапмен писал о «сотне леди в этом городе, которые пляшут и веселятся в компании щеголей всю ночь, а утром возвращаются в постель к мужу такими невинными, словно их только что окрестили». Частые гостьи на таких «благородных увеселениях», как маскарады, аристократки, по слухам, также играли в азартные игры, шумно веселились и занимались проституцией. Например, во времена Реставрации таковыми были неразборчивые придворные дамы вроде Барбары Палмер, графини Кастлмэйн, которую вожделел Сэмюэл Пепис. Ее любовь к азартным играм была столь велика, что поговаривали, будто она «за одну ночь могла выиграть 15 тысяч фунтов, а на следующую, вновь проведенную за игрой, проигрывала до 25 тысяч». Апрельским вечером 1683 года три «благородные дамы из Кембриджа», облаченные в мужские костюмы, били окна и нападали на проходящих мимо женщин. Сообщали, что госпожа де Мюран, проживающая отдельно от своего супруга, графа де Руссийона, распевала со своей любовницей «похабные песенки по ночам, да и в остальные часы тоже» и даже «мочилась из окна» своего парижского дома после «продолжительного дебоша». Несомненно, что, в то время как в литературе получили распространение женоненавистнические настроения и страх перед женской неверностью, некоторым женщинам ночь предоставляла определенную долю личной свободы, причем не только дома, но и за его пределами. Монтескьё говорил про утро: «Часто день мужа начинается тогда, когда заканчивается день жены»²².

Однако «спуститься» по социальной лестнице человеку состоятельному было не так-то просто. Ночное веселье, особенно в незнакомой обстановке, грозило множеством опасностей, в числе которых был и путь по грязным и плохо освещенным улицам. В пьесе «Сквайр Олдсапп, или Ночные приключения» (Squire Oldsapp, or the Night Adventures; 1679) персонаж по имени Генри жалуется: «А, чума на эти ночные блуждания; человек испытывает больше трудностей, погуляв, возвращаясь домой, чем получает удовольствия во время развлечений». Босуэлл вернулся домой после одной из своих пьяных вылазок «весь в грязи и синяках». Женщины без сопровождения, даже посещающие приличные за-ведния, подвергались риску насмешек и глумления, а то и того хуже. В 1748 году леди Шарлотта Джонстон и две ее подруги углубились в «темные аллеи» лондонского парка Воксхолл, который служил излюбленным местом тайных ночных свиданий. Каковы бы ни были их резоны (возможно, любопытство похотливого свойства), их ошибочно приняли за проституток, и полдюжины пьяных учеников начали их преследовать и напали. К тому же одно дело было одеться бандитом, а другое — вести себя подобно бандиту. Лондонский студент-правовед Дадли Райдер не мог произнести ни слова, как только приближался к проституткам. «Я впадаю в странное смущение и спешку, когда подхожу к шлюхе, и не мшу понять, как свободно разговаривать с ними», — признавался он в дневнике. Босуэлл, имея дело с проститутками, находил трудным скрывать свою истинную сущность, хоть и был одет в потрепанное платье. «Несмотря на мой наряд, — писал он позже с плохо скрываемой гордостью, — меня всегда принимали за переодетого джентльмена»²³.

Были неизбежны и конфликты на социальной почве. Некий ирландец писал о каком-то манерном джентльмене, который, проведя «целый день в ненавистной им компании», ночью, напротив, вращался «в компании, где столь же искренне ненавидели его». Френсис Вудмаш в состоянии опьянения утверждал, что он «дворянин, ученый человек» и говорит по-латыни, чем восстановил против себя торговцев, сидящих за большим столом в одном из лондонских пабов. Последовавший затем шквал оскорблений («болван», «пьянчуга», «ирландский бандит») Вудмашу удалось остановить, только заколов одного из обидчиков шпагой. Видимо, часто многие щеголи свободно веселились с теми, кто ниже их по статусу, до того момента, пока страсти не вскипали.

Один «очевидец» сообщал газете о вечере в пабе «Ковент-Гарден»: «Задиры, шлюхи, сводни, сутенеры, лорды, франты, щеголи, игроки, скрипачи, певцы, танцоры и т. д. — все странно перемешано. Порой вы обнаружите лорда, увлеченного разговором со сводней, члена парламента, объясняющего проститутке суть своих привилегий, очень благоразумного сутенера, возмущающегося беспорядками в разговоре с повесой, шлюху с бездельником, денди с мясником, и при этом все они, как говорится, приятели не разлей вода до тех пор, пока джентльмен не напьется; тогда хулиганы, жулики, шлюхи, мошенники, сутенеры и т. д. берутся за свое ремесло — устраивают суматоху, как они это называют, и принимаются стричь деньги с тех, у кого они есть. Тут-то и начинается волнующее зрелище: шпаги, трости, шляпы, парики и вообще все летит в разные стороны; кругом окровавленные носы, фингалы, проломленные черепа, разбитые стаканы, бутылки и прочее»²⁴.

Для пьяных щеголей никакая проделка не казалась чересчур вопиющей, если в жертву приносились пристойное поведение и человеческие приличия. В Лидсе поздним вечером «молодые джентльмены» в качестве развлечения вытаскивали людей из постели, принося им ложные вести о каком-либо умирающем друге или родственнике. В июне 1676 года распутник Джон Уилмот, второй граф Рочестер, совместно с тремя товарищами, напрасно проведя время в поисках «шлюхи», жестоко избили констебля в Ипсоме. До этого они уже поиздевались в таверне неподалеку над несколькими скрипачами, «подбрасывая» их в «покрывалах за то, что те отказывались играть». А до конца этой же ночи Рочестер еще успел спровоцировать драку с ночным дозором, в результате которой один из его приятелей был заколот. Даже Пеписа, отнюдь не образец добродетели, порой повергали в шок такие истории. Однажды сей представитель среднего класса услышал, что двое забияк, сэр Чарльз Сэдли и лорд Бакхерст, бегали «с голыми задницами всю ночь» по улицам Лондона и «в конце концов нарвались на драку и были избиты дозорными». В другой вечер Пепис заметил, как «двое денди и их лакеи» тащили «миленькую девицу» с применением «некоторой силы». («Да простит меня Господь, — признавался он, — за мысли и желания, которые я испытывал, а именно находиться на их месте».) Куда более трагической была судьба хозяйки провинциального паба, которая пыталась прекратить шум, производимый «компанией хлыщей». Вслед за своей мебелью она вылетела из окна верхнего этажа и погибла²⁵.

Жестокие столкновения были неизбежны и между самими щеголями, ведь они отказывались не только от строгих правил, принятых в среде аристократов, но и от защиты. Избытки юношеских сил тратились на дуэлях и в пьяных драках, так что ночные эскапады казались еще более героическими. Граф Рочестер писал: «Я расскажу вам вот что: однажды напали на шлюх. / Сводники разбежались, в их комнатах грохот и стук, / Окна разбиты вдребезги, охраны простыл и дух»[62].

Некий путешественник, находясь в Лиссабоне, жаловался на поздние ночные «ссоры беспутных забияк, которые рыщут по улицам в поисках приключений». Насилие по большей части было спонтанным и ничем не спровоцированным. Однажды декабрьской ночью 1693 года трое вооруженных шпагами людей прошагали по Солсбери-корт в Лондоне, громко утверждая, что «да будь они прокляты, если не убьют всякого, кто встретится им на пути, и выкрикивая: „О да! О да! О да!"» Вандализм был в порядке вещей: разбивались окна, уличные фонари, ломались двери. Хуже всего приходилось молодым женщинам, которых избивали и домогались. Некоторых вытаскивали в темные переулки прямо из постели. Ночной дозор, как символ королевской власти, также был излюбленной мишенью, тем более что дозорные, как правило, были людьми преклонных лет. В пьесе «Игрок» (The Gamester; 1633) Джеймса Ширли говорилось о «…задирах, что безумствуют / В борделях и выламывают окна, устрашая улицы, /И в час полуночный они констеблей хуже, а порой / Набрасываются на невинных дозорных».

После одного из маскарадов банда щеголей, включая герцогов Монмута и Ричмонда, смертельно ранила дозорного; такое же преступление вменялось герцогу Йоркскому до того, как он взошел на трон под именем Якова II (1633–1701). В свою очередь, апрельской ночью 1741 года небольшая группа молодежи под предводительством двух французских дворян совершила нападение на дом мэра Либурна, при этом сначала они использовали топор, а потом и вовсе взялась за таран²⁶.

В некоторых городах банды образовывались из благородных забияк и зависимых от них слуг и лакеев. Слабоорганизованные, они тем не менее приобрели громкую репутацию за насилие. В Амстердаме ночью на невинных прохожих нападали члены «Проклятой шайки». Тем же самым занималась банда «Меловики» в Дублине. Итальянские города также страдали от бандитских вылазок молодых дворян. В конце XVI века путешественник обнаружил, что во Флоренции «джентльмены разгуливают группами по ночным улицам, со шпагами и притушенными фонарями; я имею в виду, фонарями, наполовину светящимися, наполовину темными, при этом яркой стороной они направлены к джентльменам, чтобы видеть дорогу, а темной — от них, чтобы никто не видел их; и если случается, что одна компания встречает другую, то джентльмены поворачивают свои фонари светлой стороной к лицам тех, кого повстречали, дабы опознать их… и если только те не оказываются уже знакомыми или приятелями, то редко обходится без драки или, по крайней мере, шумной ссоры».

Живописец Караваджо принадлежал к римской группе щеголей, охотившихся за проститутками и соперничавших с «обладателями шпаг». «Без надежды, без страха» («Nec spe, пес metu») — таков был их девиз. В 1606 году после убийства в драке члена другой группы Караваджо был вынужден бежать в Неаполь²⁷. В Лондоне в 1623 году сформировалась группировка «Охотничьи рожки», в которую, по слухам, входили отбросы «таверн и прочих скандальных мест» и которую возглавляли «разные рыцари, молодые дворяне и джентльмены». В поздние годы Лондон страдал от банд «Чистильщиков» и «Хулиганов», члены которых вскрывали себе вены с целью «наглотаться собственной кровушки». Пепис описывал вечер, когда «молодые задиры» из шайки «Любителей игры в мяч», возглавляемой Рочестером, отплясывали голыми в компании проституток. Самый серьезный страх внушали «Мохоки»[63], которые приняли это название вскоре после широко известного визита в Лондон четырех ирокезских вождей. В течение нескольких месяцев 1712 года город пребывал в ужасе от зверств банды. Помимо того что они резали ножами лица прохожим, они переворачивали вверх ногами женщин, «дурно обращаясь с ними, да еще и в варварской манере». Число «мохоков» было столь велико, язвил автор одной листовки, что дозорные опасались арестовывать их. Джонатан Свифт, озабоченный собственной безопасностью, решил ночью ездить только в экипаже и рано возвращаться домой. «Им не удастся изрезать мне [лицо], — писал он, — оно мне нравится таким, какое есть сейчас, пусть даже экипаж будет стоить мне по меньшей мере пять шиллингов в неделю». Сара Каупер сокрушалась: «Обычаи индейских дикарей те[перь] становятся достижениями английских графов, лордов и джентльменов»²⁸.

В английской литературе нет другой пары пэров, которая бедокурила бы так славно, как принц Гарри и его упитанный компаньон Фальстаф. В первой части «Генриха IV» (1598) мы обнаруживаем их в сговоре с другими разбойниками, планирующими «забавы» ради нападения в темноте на состоятельных путешественников. Фальстаф заявляет принцу: «Значит, у тебя нет решимости рискнуть на 10 шиллингов? Тогда нет у тебя никакой чести. Ты не мужчина, и не товарищ, и уж во всяком случае не принц королевской крови»[64]. Были такие «представители королевской крови» и в реальной жизни, например венгерский король Матьяш I Корвин (1440–1490), французский король Франциск I (1494–1547) и герцог Миланский Франческо Сфорца, который по ночам переодевался уличным торговцем. Говорили также, что, хотя брат Карла VI, герцог Орлеанский, «днем казался набожным», он «тайно» вел «очень распутную жизнь ночью», много пил и веселился с проститутками. Король Дании, Норвегии и Швеции Кристиан II (1481–1559) в бытность свою принцем покидал монаршие покои ради пирушек в копенгагенских тавернах, предварительно подкупив стражу, чтобы та открыла ворота замка. Кристиан IV (1577–1648) был известен тем, что бушевал на улицах, выбивая окна, подобно другим молодым аристократам. То же рассказывали и о Генрихе VIII, чьи юношеские «блуждания» вдохновили на создание широко известной сказки «Король и сапожник», опубликованной в XVII веке. Карл II (1630–1685) во время одной из своих «ночных прогулок» с Рочестером будто бы посетил бордель в Ньюмаркете в «своем обычном облачении» — и лишь для того, чтобы проститутка вытащила из его кармана кошелек. Пожалуй, самыми известными были эскапады французского короля Генриха III, набожного католика днем, а ночью кутившего на улицах Парижа в окружении преданных придворных — «миньонов». Современник жаловался: «Их занятия — азартные игры, богохульство, прыжки, пляски, склоки, прелюбодеяния и следование повсюду за своим королем»²⁹.

«Кто зло творит, света не любит» — утверждала шотландская поговорка. Помимо взломщиков, грабителей и других закоренелых преступников, немало людей использовали преимущества вечерней темноты с противоправными целями. Мелких жуликов было гораздо больше, хоть они и не вызывали такого страха. Ограничения социального и юридического характера для бедных были слабее. Так, именно ночью, дабы не платить приходские сборы, хоронили умерших в семьях неимущих. Ночные похороны имели и дополнительное преимущество: место захоронения было защищено от воров, которые и сами зачастую пребывали в нужде. Грабители могил по ночам воровали одежду и гробы, а так называемые воскресители выкапывали только что захороненные на погосте тела, чтобы продать их медикам для последующего вскрытия на учебных занятиях²⁶. С наступлением темноты находящиеся в бедственном положении матери избавлялись от новорожденных, о которых сами не в состоянии были позаботиться. В Лондоне местом, где находили брошенных младенцев, была Королевская биржа. В Париже несчастные матери оставляли с младенцами и записки, называя в них пол ребенка, дату рождения и имя. К началу XVIII века больница для подкидышей в Париже, одно из множества подобных заведений по всей католической Европе, ежегодно принимала около 2 тысяч брошенных младенцев. В провинции детей оставляли иногда вдоль дорог. Однажды темным зимним вечером 1760 года новоиспеченная мать Джейн Брюэртон из йоркширского городка Чэпелл-Аллертона положила свою незаконнорожденную дочь на обочину дороги и, отойдя недалеко, стала выжидать. Вскоре ребенка обнаружила некая пара²⁷.

Те бедолаги, которые считали себя слишком гордыми, чтобы просить милостыню днем, заполоняли улицы городов в отчаянном поиске хлеба после захода солнца. Монах Вальтер Якобсзоон так писал о некой монашке в Амстердаме: «Она выходила ночью, в темноте, поскольку днем ей было стыдно, ведь в душе она оставалась вполне благовоспитанной»²⁸. Во тьме предпочитали передвигаться должники, а также все, кто опасался ареста и тюрьмы. Томас Деккер писал, что ночью «банкрот, преступник и всякий должник, из страха перед арестом проведший весь день дома, подобно улитке, начинает выползать из своей раковины». При свете луны, «стараясь перевезти хозяйство с наименьшим шумом», сбегали многие арендаторы, неспособные заплатить ренту²⁹. В темное время суток неимущие получали возможность незаконно вселиться в пустующие строения — городские сараи и конюшни или в амбары, а также другие постройки в сельской местности, — пусть даже всего на одну ночь. Деккер утверждал, что йомены «не осмеливались им препятствовать» из страха перед поджогом. В некоторых западных областях Англии и в Уэльсе скваттеры[73] предъявляли права на более длительное проживание. Местный обычай неизвестного происхождения (под названием caban unnos) позволял человеку занимать кусок пустоши или общинных земель, построив за одну ночь торфяную хижину. Работу с помощью семьи и друзей следовало завершить в промежутке между сумерками и рассветом³⁰.

Ночь предоставляла богатые возможности для занятий колдовством. Неимущие и обездоленные прибегали к помощи магии по обе стороны Атлантики, особенно в периоды роста нищеты и отсутствия поддержки со стороны частных благотворителей. «Бедность, — писал в XVI веке некий авторитет в области ведовства, — часто служит источником многих зол, которые люди не выбирают по собственной воле и вынуждены терпеливо сносить». Те, кто находился на грани разорения, по ночам охотно вовлекались в «торговлю сверхъестественным», возлагая надежды на магические заклинания и веря, что с их помощью можно обнаружить закопанное где-то золото и серебро. В заговорах, используемых Гансом Генрихом Рихтером, кузнецом-инвалидом, проживавшим в Пруссии XVIII века, следует искать как христианские, так и языческие корни. Лучшее время для поиска кладов наступало после полуночи. Предпочтение одних ночей перед другими объяснялось прямой зависимостью успеха мероприятия от той или иной фазы луны. Крайне необходимым условием была и тишина. В качестве защиты от демонов на месте, где предположительно были зарыты сокровища, чертили один или несколько кругов. Власти сильно беспокоились по поводу возможности обращения кладоискателей за помощью к злым духам. Так, в Англии статут от 1542 года угрожал смертной казнью тем, кто «вызовет и станет заклинать духов» с целью «получить в корыстных целях сведения о месте, в котором сокровища из золота или серебра должны или могут быть обнаружены»³¹.

Для некоторых наиболее отчаявшихся мужчин и женщин чародейство было средством отмщения гонителям или соседям, якобы не замечающим несчастий других людей. Когда однажды ночью вустерширский фермер схватил старуху с целой охапкой ворованного хвороста, она тут же упала на колени, воздела руки к небесам и стала просить, чтобы «тому всегда было холодно и он никогда бы не испытал на себе тепло огня». Другие практиковали прокалывание восковых фигурок шипами или взывали к самому Сатане. Рабы прибегали к помощи магии, чтобы избавиться от гнета хозяев. В Кентукки Генри Бибб, имея «великую веру в заклинания и волшебство», научился у другого раба, который был старше его по возрасту, готовить колдовское варево. Он подогрел смесь из свежего коровьего помета, красного перца и «волос белого человека», превратил ее в мелкий порошок и рассыпал ночью в спальне своего хозяина; и все это производилось с целью, как писал позже Бибб, помешать «тому когда-либо впредь обижать его любым способом». Более нелепым был план, вынашиваемый немецким слугой Иохан-несом Бутцбашем. Чересчур опасаясь бежать от хозяина по суше, он собрался нанести визит «старой ведьме» в надежде заполучить «черную корову, на которой мог бы сбежать по воздуху»³².

Колдовство применялось в любые часы, но считалось, что оно наиболее действенно в период, когда в воздухе носятся духи. Народ верил, что некоторые проклятия и заклинания надо произносить обязательно ночью. Многие соседи относились подозрительно к одиноким женщинам, которых они встречали на улицах после наступления темноты. В Новой Англии женщин нередко предупреждали, что их «ночные блуждания» способны вызвать подозрения в ведовстве. Когда в 1692 году во время процессов над салемскими ведьмами семнадцатилетнюю Лидию Николс спросили, «как она не боялась проводить ночи в лесу в полном одиночестве», она ответила, что «ничего не боялась», ибо «продала дьяволу целиком свое тело и свою душу». В 1665 году колонист из Коннектикута по имени Джон Браун был обвинен в том, что однажды поздно ночью в доме своего соседа нарисовал дьявольский символ для своего брата. Согласно свидетельству очевидца, «он подошел к двери и выкрикнул своему брату, чтобы тот посмотрел на звезды, потом сказал, что он [Сатана] был там в звездах, затем зашел внутрь и сжег бумагу, сказав, что если бы он не сделал этого, то дьявол явился бы во плоти»³³.

Однако ни одно из этих ночных занятий — будь то черная магия или другие темные делишки — так сильно не привлекало людей, как мелкое воровство. Слуги, рабы, ученики, работники, крестьяне — все были повинны в незначительных кражах. «Они берут все, что плохо лежит!» — восклицал Артур Янг об ирландских бедняках. Автор поэмы «О природе простолюдинов» (De Natura Rusticorum; XIV в.) бранил итальянских крестьян:

В XVIII веке в Париже две трети всех мелких краж совершали работники, ученики и подмастерья³⁴. Наряду с хищениями, производимыми в местах работы, процветали и домашние кражи, в которых повинна была прислуга. Как-то вечером Сэмюэл Пепис обнаружил в своем погребе исчезновение половины запасов вина. Пропажу он объяснил полуночными пирушками слуг: «…после того, как мы уже были в постелях», — ворчал он. Воровство, распространившееся среди прислуги, вынудило парламент принять в 1713 году драконовский закон, предусматривающий за кражу из жилища товаров на сумму, превышающую 40 шиллингов, смертную казнь. Избежать этого наказания не могло даже духовенство³⁵.

В сельской местности особенно привлекательными для воришек были зерно и скот. Крали также ульи, садки для рыбы, вывешенное на просушку белье недельной стирки. «Никогда не оставляй свое белье висеть после наступления темноты», — советовал один из авторов. Землевладельцы присматривали за посевами, но поля были слишком большими, а ночи — слишком темными. В 1709 году в шотландском приходе Каткарт некая Агнесс Парк таскала у соседей горох, бобы, капусту, солому и солод из пивоварни. Путешественник в Ирландии обнаружил: «Репа крадется целыми повозками, и два акра пшеницы могут быть опустошены за ночь». В семьях, не владеющих собственной землей, пищей для скота обычно служила ворованная трава. Иногда крупный рогатый скот выпускали ночью пастись на соседские пастбища. Ради молока от чужих коров порой ломали загоны; виргинский плантатор Лэндон Картер жаловался, что его рабыня Крисс подбивала своих детей «доить мою корову ночью». Пожалуй, самыми ценными считались лесные деревья, растущие или срубленные: летом необходимые для приготовления пищи, зимой — еще и для тепла. Люди не только собирали упавшие от ветра сучки, но и «отсекали» от деревьев зеленые ветви или разбирали до остова изгороди чужих владений. «Ворота могли быть порублены на части и развезены в разные стороны так же быстро, как их поставили; бревна диаметром с человеческое тело и требующие как минимум 10 человек, чтобы сдвинуть их с места, исчезали за одну ночь», — сообщал Янг³⁶.

Большая часть ворованных предметов предназначалась для домашнего обихода, но какие-то из них всплывали на местных рынках. Например, в 1664 году Норфолкский суд обвинил трех женщин в ночной краже у соседа гороха, который они якобы собирались скормить своим свиньям, а остаток продать на рынке. В Америке рабы и свободные чернокожие оживленно занимались товарообменом, продавая семьям и мелким торговцам краденые продукты наряду с плодами, собранными с собственных участков. Моравский путешественник, оказавшись в Виргинии, обнаружил, что вечером чернокожие «болтаются повсюду», и поэтому он счел, что в колонии полно воров. Джордж Вашингтон обвинял в пропаже овцы рабов, которые совершили эту кражу при помощи собак: «Просто поразительно, как им подчиняются их псы». Житель Мэриленда заявлял о неких трех чернокожих: «Хорошо известно, что ночью эти трое негров воруют домашнюю птицу и созревшие плоды с целью продать все это на городских рынках»³⁷.

В сельской местности по вечерам многих из дому влекло браконьерство: арендаторы, крестьяне и слуги отправлялись на промысел с ловушками, сетями и ружьями. Некоторые, не владея никаким ремеслом, были попросту бродягами. В 1599 году сэр Эдвард Кок описывал браконьеров в Стаффордшире как «беспутных, мятежных и неуправляемых людей, в основном ночных бродяг и воров». Охота была запрещена не только в оленьих парках, принадлежавших аристократам, но также часто и в королевских лесах. Обычно жертвами браконьеров становились кролики, зайцы, куропатки, фазаны и олени. Некоторые виды ночной рыбалки также были незаконны, хотя и широко практиковались. Охотничье законодательство в Европе считалось более строгим, чем в колониальной Америке, хотя в Виргинии и Каролине существовал закон, согласно которому запрещалась охота с огнем — индейский ночной способ ловли, когда охотники использовали горящие факелы для ослепления загнанного зверя. Кроме того, такая охота увеличивала риск пожаров, а за оленей порой ошибочно принимали лошадей и скот³⁸.

В сельской Англии браконьерство было излюбленным времяпрепровождением, а зачастую и важным источником дохода. В народной балладе под названием «Линкольнширский браконьер» есть такие строки:

Разумеется, молодые люди были лучше подготовлены к «лесному ремеслу»: они владели знаниями о переменах погоды, о фазах луны, о запахах животных, а также прекрасно были осведомлены о поведении егерей. «Родители тщательно наставляют своих детей», — отмечал современник. Годы спустя отошедший от дел браконьер вспоминал свое детство: «Мы знали каждый дюйм местности, и темнота была нашим другом»³⁹.

Столь же удобным ночное время было и для контрабанды. Это преступление было распространено на всем Европейском континенте. На Британских островах контрабанда достигла масштабов эпидемии в XVIII веке. После введения пошлин на импорт таких товаров, как бренди, табак и чай, в незаконную торговлю включились тысячи людей. Контрабандисты разгружали товары, как правило по ночам, по всему побережью Британии, но особую славу приобрел южный берег. Остров Мэн и Нормандские острова служили перевалочными базами. Через наземную сеть посреднических пунктов и распространителей большая часть контрабанды оказывалась в крупных городах. Лондонская газета писала в 1738 году: «Наступившие темные ночи как будто предназначены для замыслов контрабандистов, джентльмены этой профессии усердно извлекают из них пользу и провозят в город значительное количество чая и других дорогих товаров». Так, Джозеф Джуэлл, сын беркширского торговца лошадьми, подростком работал на владельца постоялого двора, чей дом служил «укрытием для контрабандистов». «Мой хозяин занимался контрабандой на свой страх и риск, — записывал позже Джуэлл в автобиографии, — так что ночью мне часто приходилось возить чай, алкоголь и т. д. Обычно у меня с собой был кнут с двумя фунтами свинца, зашитыми в его широкий конец, это было оружие на случай встречи с акцизными чиновниками». Для того чтобы спрятать свой «товар», он надевал «длинный широкий плащ»⁴⁰.

В свою очередь, возникла оживленная нелегальная экспортная торговля шерстью, известная в народе как «совиная» преимущественно из-за ночных операций. По той же причине алкоголь, поставляемый на побережье Сассекса или Кента, нарекли «лунным светом». Именно на этих берегах действовали крупные и порой жестокие банды контрабандистов, вроде той, что промышляла в Хаукхёрсте в 1740-х годах. Местных жителей это, правда, не особо волновало, в основном они приветствовали появление на рынках более дешевых товаров. Приходский священник Вудфорд, например, ночью периодически пополнял свои запасы джина при содействии деревенского кузнеца, также прозванного Лунным Светом, который просто оставлял алкоголь на его крыльце. «Почти все утро был занят тем, что разливал по бутылкам два бочонка джина, который доставил сегодня очень рано Лунный Свет», — писал Вудфорд в дневнике. Джуэлл в один из своих многочисленных «ночных рейдов» проделал путь длиной 15 миль, с тем чтобы доставить контрабандные товары некой пожилой даме. Контрабандисты внушали так мало страха, что под них замаскировались даже взломщики, объявившиеся в саффолкском городке Орфорде в 1782 году. Поэтому «никто не заметил их появления», и по ночам воры успешно проникали в некоторые дома. В других местностях, если только не осмеливались вмешаться деревенские жители, контрабандисты порой наряжались призраками или распространяли слухи о пещерах, где якобы обитали привидения. «Призраки, чародеи и ведьмы были лучшим и самым дешевым средством охраны от бродяг, блуждающих ночами», — рассуждал впоследствии ветеран контрабанды⁴¹.

Большинство контрабандистов были из бедных семей. Подобно поставщику Вудфорда, они являлись мелкими сошками, статистами, надеющимися за счет контрабанды увеличить свои скудные доходы. Местная контрабанда во Франции преимущественно осуществлялась наемными работниками и крестьянами, часто из числа женщин и детей. Однажды декабрьской ночью 1775 года 300 человек, в основном крестьяне, ожидали прибытия груза с табаком на бретонском берегу. Вооруженные пистолетами и дубинами, они вымазали свои лица черным, чтобы быть менее заметными в лунном свете⁴².

Ночная вольность была порождена прежде всего экономической необходимостью. Казалось естественным, что в ситуации непрекращающейся борьбы за средства к существованию бедняки занимались браконьерством, контрабандой или кражами пищи и топлива. По мнению Тобайаса Смоллетта, «все простые люди — воры и попрошайки, и я полагаю, что таковые все те, кто крайне нуждается и живет в нищете». Порой мужчины и женщины шли на преступления, считая делом чести и собственного достоинства добывать пищу и кров для своей семьи, чем сводить концы с концами. Или, как выразился очень бедный школьный учитель Джон Кэннон, они отстаивали право любого «бедолаги» на то, чтобы на него «не мочились». В 1752 году Джон Уилкс, собираясь ограбить лондонский экипаж, объяснял другу: «Я задолжал ренту моему лендлорду, и, чтобы выплатить ее, ты должен помочь мне ограбить экипаж, а через пару ночей мы станем жить как настоящие люди». Подобным же образом грабитель Дэниэл Драммонд пытался завербовать себе в сообщники работника из Лидса, уверяя, что «если им удастся добыть достаточно денег, чтобы хватило на дорогу до Лондона, то они смогут зажить как люди». Воровство помогало залечивать комплексы, присущие тем, кто имел положение прислуги или раба, — ночью к ним возвращалось то, что у них отнимали днем. В конце XVII века управляющий одним имением сообщал: «Поголовно все люди ломают и воруют изгороди и охотятся на нашей территории, как будто хозяин — всеобщий враг». Многие годы спустя в английской деревне Бауэрс-Роу девизом браконьеров был лозунг: «Он грабит нас весь день, мы будем грабить его всю ночь». Несмотря на риск разоблачения, некоторые браконьеры хранили оленьи рога в качестве трофеев, напоминающих о собственных «похождениях». В 1641 году в Восточном Сассексе Томас Биш похвалялся перед друзьями, что «он будет ежегодно добывать две пары [рогов] от самцов и две — от самок на землях сэра Ричарда Уэстона и что однажды ночью он уже убил там четырех оленей»⁴³.

Как заметил адвокат (avocat) парижского парламента (Верховного суда), «ночь часто одалживает свою вуаль для продажной любви». В отличие от браконьерства, мелкого воровства и контрабанды, которые нередко служили дополнительным источником дохода, многим обнищавшим женщинам в возрасте от пятнадцати до тридцати лет проституция давала основные средства к существованию. В XV и XVI веках, по мере того как все больше женщин прекращали заниматься привычными для них ремеслами и торговлей, эта тенденция усилилась. В переписи 1526 года сообщалось, что проститутки составляли почти десятую часть 55-тысячного населения Венеции. В любом крупном городе и множестве провинциальных городков обитало изрядное их количество. Некоторые из них жили в борделях, но большинство «населяло» улицы и пивные заведения. В 1681 году некто, оказавшийся в Норидже, сообщал: «Этот город кишит пабами, и говорят, что всякий паб заодно является и публичным домом». Уже к концу XVII века проститутки наводнили Бостон и Филадельфию, а в 1744 году друг сообщал доктору Александру Гамильтону относительно Нью-Йорка, что после наступления темноты прогулка в парке Бэттери «была для чужака верным способом встретиться с куртизанкой». Даже по заниженным оценкам, в Лондоне того времени обитало около 3 тысяч проституток. Корреспондент газеты Public Advertiser сообщал, что вечером «практически невозможно» пройтись по городу и «не услышать от них какого-нибудь грубого словечка или не натолкнуться на сцену самого гнусного разврата»⁴⁴.

Для молодых малообразованных женщин, пребывающих в нужде, альтернатив занятию проституцией практически не существовало, разве что тяжелый труд в качестве служанки или швеи. И хотя многие из них становились жертвами насилия и венерических заболеваний, но в своем ремесле, не контролируемом патриархальными отношениями, они обретали редкую степень независимости. «Свобода — самый ценный бриллиант, которым владеет куртизанка, ибо содержит в себе все, чего она желает», — замечает куртизанка, одна из действующих лиц пьесы «Светильник» (La Lucerna; 1630) Франческо Поны. Такая женщина «неподвластна была тирании мужа или родителей». Очень уязвимые, в отличие от большинства женщин, проститутки, особенно уличные, не ограниченные правилами, царившими в публичных домах, были в то же время и самыми независимыми. Хозяйки своих тел и своего труда, они сквернословили, были задиристы и прямолинейны — одним словом, были «нахалками». «Шлюха — не женщина, — комментировал один из писателей, — поскольку она должна отказаться от всех тех недостатков, что делают их пол слабым и ничтожным»⁴⁵.

Судя по судебным разбирательствам, проводимым в лондонском Олд-Бейли, проститутки были склонны к насилию. Тогда как некоторые из них находились под защитой сутенеров мужского пола, основная их часть работала сама по себе. Они не только воровали часы и деньги у клиентов, слишком пьяных или усталых, чтобы беспокоиться об этом, но еще и прибегали к грубой силе: ранили своих жертв или связывали им руки, пока шарили по карманам. В 1743 году Джон Кэтлин свидетельствовал против двух женщин, одна из которых сначала его «крепко обхватила руками», а затем «они вспороли мне штаны и вытащили деньги». Джозеф Лейсби был ограблен двумя проститутками в переулке. Одна из них удерживала его силой, пока другая убегала: «Она обругала меня и не отпускала; это внушило мне такой ужас, я уж думал, что она перережет мне горло»⁴⁶.

Ночное насилие часто являлось следствием демонстрации силы в компаниях молодых людей. Столицы и провинциальные местечки, города от Падуи до Нью-Йорка — все в различной степени страдали от ночных потасовок между юношами, разминающими мышцы, причем их численность значительно превосходила число гуляк-аристократов. В бандах преобладали ремесленные ученики и наемные работники, чей боевой дух изрядно подпитывался молодостью; временами к ним присоединялись слуги, а в колониях — рабы и свободные чернокожие. Достаточно типичной была жалоба лейпцигского муниципалитета в начале XVIII века: «Поздно вечером многие ученики, парни, горничные и прочий неженатый народ болтаются без цели на улицах и совершают многие непотребные вещи», кричат и «носятся повсюду». В XVIII веке волнения в различных районах французского города Лаваль происходили «почти каждую ночь». Такую молодежь называли «ночные бродяги» (coureurs de nuit). В итальянских городах молодежные банды были известны как nottolones. Один чиновник в 1605 году переживал за жителей Ковентри, которые «не чувствуют себя в безопасности, даже засыпая в собственных домах», из-за «распутных молодчиков». В ремонстрациях[76] говорилось о «ночных беспорядках и разгуле», о «буйных компаниях мужчин, детей и негров». В пиренейской деревеньке Лиму дюжина молодцов якобы ежевечерне собиралась «в одном частном доме, где они и решали, какое безобразие учинить в эту ночь»⁴⁷.

Для достижения максимального эффекта необходим был шум, и чем громче, тем лучше. Злобные ругательства, непристойные баллады и отдельные выстрелы служили глашатаями ночного царства молодежи, бросавшей вызов жителям респектабельных районов и возвещавшей о сопротивлении их господству днем. Молодые люди в Германии заслужили дурную славу тем, что распевали йодлем (Jauchzen). В Дании излюбленным «ритуалом» была безумная беготня по городу (grassatgang). Даже житель маленькой швейцарской деревеньки жаловался в 1703 году: «Молодые неженатые парни со свистом и криком носятся по улицам, издавая ужасные вопли и распевая йодлем». Часто какофонию усиливали горны, трубы и другие музыкальные инструменты, а также городские колокола, звон которых сонные горожане иногда принимали за пожарную тревогу. Возле здания суда в Филадельфии каждую ночь собиралось «много негров и прочих» с ведрами, используемыми в качестве барабанов. Еще более дерзкой была реакция рабов одной из ямайских сахарных плантаций на несчастный случай, в результате которого утонул племянник надсмотрщика. Томас Тистлвуд (сам надсмотрщик) записал в дневнике: «Вчера между восьмью и девятью вечера слышал звук выстрела у реки, а потом ночью на реке напротив хижин наших негров палили из двух ружей, громко выкрикивали „ура!" после каждого выстрела, полагаю радуясь смерти моего родственника. Странное бесстыдство»⁴⁸.

Часто за этим следовали акты вандализма. Основной удар принимали на себя жилища: стены забрызгивались грязью и экскрементами, медные дверные молотки выдирались из петель, а окна разбивались камнями. Перед входной дверью могли повесить мертвую кошку. Особенно страдали уличные фонари. И дело было не только в том, что молодежь впадала в неистовый восторг от битого стекла, но и в том, что тусклое свечение ламп угрожало лишить банду анонимности. В одну из мартовских ночей 1752 года манчестерские хулиганы совершили массовую кражу дверных молотков, предварительно разбив «множество фонарей на большей части главных улиц». Вскоре после установки верхних фонарей в Париже в 1667 году, вышло предписание, угрожающее наказанием «пажам, лакеям и другим людям, ведущим дурную жизнь, возмутителям общественного спокойствия, тем, которые разобьют фонари». А когда в Лавале купец вышел из дому, дабы проверить, что за беспорядки происходят на улице, какой-то юнец подстрекал своих товарищей «подстреливать любого, у кого есть свеча»⁴⁹.

Сельская местность также не была избавлена от подобной напасти. Жертвами ночного хулиганства становились сады, дома, а также амбары и прочие подсобные строения. В XVII веке в одной из деревень компания молодых людей несколько раз навещала аккуратный фермерский двор, «чтобы освободить животы». Проказники рядились вурдалаками и прикрепляли свечки на спины животных, чтобы они выглядели как призраки. Хуже было, когда травили рыбу в пруду, выкорчевывали деревья и поджигали скирды сена. В «Легенде о Сонной Лощине» Вашингтона Ирвинга сельский персонаж Бром Боне и его «буйная ватага» однажды ночью так разнесли здание школы Икабода Крейна, «что бедный школьный учитель готов был подумать, что у него в школе справляли шабаш колдуны и волшебники здешних мест»⁵⁰.

Проверяя собственную смелость и физическую силу, банды время от времени дрались друг с другом на улицах, с гордостью демонстрируя свои раны на следующее утро. Ночь была их испытательной площадкой. Неожиданно замеченная компания из соседнего прихода или деревни неизменно мобилизовывала молодежь. В 1633 году на острове Гернси священники жаловались на молодых людей, шатающихся «большими компаниями от прихода к приходу и от места к месту, вследствие чего часто происходят всяческие стычки, произвол и дебош». В 1673 году группа слуг из Нортгемптоншира, возвращаясь однажды весенней ночью со свежим пивом, была жестоко избита вооруженными кольями соперниками из деревни. «У слуги мистера Бакстера, — сообщал Томас Ишэм из Лэмпорта, — фактически перелом костей черепа с пробоинами в нескольких местах»⁵¹.

Случайные прохожие тоже становились жертвами кровопролития. Так, однажды ночью в 1513 году компания мюнхенских подростков решила «избить до смерти первого встреченного ими на улице». Отпустив однорукого беднягу, они решили «испытать мужество», напав на слугу герцога Вюртембергского. Джон Ивлин обнаружил, что студенты Падуи «вечерами позволяют себе варварские вольности». Он и его товарищи были вынуждены вооружиться пистолетами, чтобы «защитить» свои двери. Большинство людей по понятным причинам предпочитали держаться подальше от мародерствующих банд. Как-то вечером Пепис, опасаясь «шляющихся повсюду» ремесленных учеников, решил, что должен возвратиться домой до темноты⁵².

Обычно банды демонстрировали склонность к дискриминации. Излюбленными мишенями становились путешественники и прочие чужаки. «Небезопасно для чужестранца, а тем более для англичанина, гулять по этому городу после ужина, когда простой люд в основном подогрет выпивкой», — открыл для себя, находясь в Гамбурге, Файнс Морисон. Легкой добычей были девочки-подростки, хотя, как правило, сексуальная энергия находила выплеск в «играх» вроде толкания их по кругу (от одного к другому) и растрепывания волос. Но были известны и тяжкие случаи. В XV веке ремесленники и чернорабочие Дижона приобрели дурную славу из-за групповых изнасилований. В год случалось не меньше двадцати нападений, и, вероятно, половина всего мужского населения города в юном возрасте «развлекалась» подобным образом. Прогуливаясь ночью по Гааге, Давид Бекк и некая супружеская пара были окружены шестью, а то и большим количеством слуг, которые, по ошибке приняв даму за проститутку, пытались отбить ее для себя. В Лондоне часто совершались нападения на девушек-служанок, а в XVII веке в Массачусетсе у молодой женщины вырвали из рук фонарь, после чего к ней пристала «компания грубых парней», один из которых несколько раз «засовывал руку под» ее «фартук и произносил гадкие и мерзкие слова». Дефлорация молодых девушек по своей сути была диким глумлением над установленным порядком, который предусматривал сохранение их доброго имени до замужества; тем позорнее было, если насильниками являлись мужчины, занимающие очень низкое положение в обществе⁵³.

Каждую ночь риску подвергались даже «столпы существующего порядка», включая купцов, лавочников и представителей местных властей. Ночь обнажала социальные конфликты. «Нет такого оскорбления, которое бы не досталось мне», — горевал сборщик соляной подати в Лиму. В сельской общине Отельфинген у казначея, подвергшегося «мести Ночного Парня», сломали изгородь и разбросали по земле восемь вязанок дров. Банды терзали и священников всех мастей. «Это как искать пасхальные яйца», — описывали в 1529 году швейцарские работники свои планы по выманиванию «мерзких священников» из «их тайных укрытий». Мало кто избежал этой участи, и не важно, насколько праведным был человек. В 1718 году в Норфолке небольшая группа молодежи проникла в церковь сразу после полуночи. Они трезвонили в колокола, пили крепкое пиво и ломали церковные скамьи, а кроме того, развели огонь на колокольне, чтобы приготовить бифштексы. Вооруженные банды Дижона — malvivantz — были виновны в том, что разбивали окна в домах «уважаемых горожан», включая «господ из парламента». Женатые мужчины представляли в неменьшей степени соблазнительные мишени. В одной французской деревне этим «образцам пристойности» из среднего класса кричали: «Вон в постель! Вон в постель!» — едва заставали на улице в поздний час. Так, некий сердитый юноша орал: «Я не стану тебя слушать! Ты женат! Давай вали спать к своей женушке!»⁵⁴

Рабы и свободные чернокожие не столь часто прибегали к насилию из-за риска ухудшить свое положение. Нападения на белых были редки, хотя случались и поразительные исключения. Закон, принятый в 1703 году в Массачусетсе, упоминал «великие беспорядки, дерзости и взломы», совершенные ночью «индейцами, неграми и мулатами — слугами и рабами». В 1752 году в графстве Нортумберленд (Виргиния) раб по имени Дик ударил спящего хозяина по голове плотницким топором. Менее двух лет спустя в Бриджтауне (Барбадос) четверо чернокожих под предлогом «множества бед», которые они претерпели «за прошедшее время», свалили с ног, избили и наконец зарезали «белого человека, который спокойно проходил мимо них однажды ночью». На Николаса Крессуэлла, прогуливавшегося как-то вечером с другом на Барбадосе, «несколько негров» обрушили настоящий «каменный дождь из-за мангровых зарослей». Годы спустя в Бостоне чернокожий, обменявшись оскорблениями с несколькими белыми джентльменами, бормотал, удаляясь: «Если бы только была ночь и у меня в руках оказалась хорошая палка, как бы я заставил удирать этих ублюдков!» Но вместо этого при свете дня он был арестован и наказан за свою наглость⁵⁵.

В раннее Новое время ночной ландшафт de facto контролировался низшими сословиями, вынуждавшими прохожих сворачивать с выбранных ими путей. Они не пользовались традиционным «оружием слабых» — не прикидывались больными и не волочили ноги, к чему охотно прибегали в дневное время с целью обмануть существующие общественные порядки. И они не актерствовали, как делал порой веселящийся народ на ритуальных празднествах вроде карнавала⁵⁶. Банды, настойчивые в достижении собственных целей, агрессивно заявляли о своих правах на темное время. Френсис Плейс, «портной с Черинг-кросс», вспоминал, как он и его товарищи-ученики ходили «вечером к бару Темпла (Общество адвокатов)», устраивали там гам и расчищали от людей тротуар между пабом и Флитским рынком». Описывая одну такую эскападу, современник поведал, что они нападали на «всякого, кто попадался», били фонари, пинали «шлюх» и бранились с дозорными. Насилие провоцировал даже самый незначительный упрек в адрес молодежи: «валили с ног всех», кто осмеливался «бросить вызов» им, писал некий человек о лондонских ремесленных учениках. Падуанские студенты бродили по улицам, когда им вздумается. Приезжий замечал: «Никто не осмеливается выходить в город после наступления темноты из-за страха перед школярами и им подобным, которые, одевшись в черное и вооружившись карабинами и пистолетами, шляются взад-вперед компаниями по 20–30 человек почти всю ночь». В колониальном городе Чарлстон (Южная Каролина) вечерами беспрепятственно разгуливали даже рабы и свободные чернокожие. Именно это побудило большое жюри осудить буйное поведение рабов на городских улицах «в любое время ночи». Власть молодых и бедных была сильнее всего в городских предместьях, где в основном они и проживали. Но и маленьким общинам не удавалось избежать насилия. Когда мастер-портной в Лиму покинул безопасные стены своего дома, чтобы посмотреть на источник шума на улице, его встретил град камней. «Ты, ублюдок, — крикнул ему молодой парень, — как ты смеешь вылезать против такой большой банды! Я тебе и городу нос утру»⁵⁷.

Банды неимущей молодежи вселяли такой ужас, а численность их была столь велика, что только самые смелые и отчаянные ночные дозорные осмеливались бросить им вызов, особенно в ситуациях, когда речь уже не шла о спасении чьей-то жизни. Согласно отчетам XVIII века, стражники в Лавале часто отступали с целью «избежать большей опасности». В Бостоне троим дозорным, повстречавшим банду молодежи в два часа ночи, пригрозили шпагой, и они были вынуждены отказаться от ареста юнцов: «…один из дозорных, сильно испугавшись, выкрикнул: „Убивают!" — другие два, за неимением подмоги, оставили молодых людей и удалились». Плохо вооруженные и малочисленные дозорные сами являлись излюбленными мишенями. Куда им было восстанавливать общественный порядок — на них самих нападали или, как хвастались бандиты, «устраивали им головомойку». Компания молодых людей в Ковентри, «раскидав дозор», отправилась в «паб, чтобы отметить победу». Не храбрее была и стража в лондонском Сейнт-Джеймс-парке, «кишевшем» проститутками. «Что могут сделать полдюжины мужчин, наполовину заморенных холодом и голодом, с четырьмя или пятью десятками падших женщин, чье ремесло делает их отчаянными?» — вопрошал корреспондент одной из газет в 1765 году⁵⁸.

Некоторых районов, вроде Блэк-Бой-Элли в Лондоне, официальные лица избегали любой ценой, опасаясь града из обломков кирпича и бутылок. Если днем там еще висели фонари, то ночью им приходил конец. Куда более жуткими были ночные пабы, которые сэр Джон Филдинг объявил «ужасом дозорных». Стража жаловалась на одно такое местечко: «Мы боимся зайти туда в любое время суток по любому поводу, ведь, как только мы заходим, все свечи тут же гасятся и констеблей жестоко избивают»⁵⁹. В сельской глубинке власти справлялись не намного лучше. В Южной Англии контрабандисты нахально нападали на драгун. «Зачастую их атакуют ночью в таких количествах, — рассказывал Даниель Дефо, — что они не осмеливаются сопротивляться, а если рискнут, то их ранят и избивают, а иногда и убивают». В Испании, отмечал некий путешественник, крестьяне, трепетавшие при виде «штыка в дневном свете», становились «дерзкими в часы темноты, вооружившись ножами»⁶⁰.

Нельзя утверждать, что каждый город или деревня оглашались ночами триумфальными воплями молодчиков из низших слоев. Типичный работяга многие вечера проводил, распластавшись в кровати, восстанавливая силы перед следующим изнурительным днем. А если и не так, то обильная выпивка, флирт и «рейды» по соседским садам всегда больше привлекали людей, чем демонстративное насилие и хаос. По всей вероятности, случай, когда слуга и двое его приятелей из Эссекса отправились после свадьбы ночью 1600 года на соседское пшеничное поле ловить кроликов, был гораздо более распространенным. Джозеф Мэйетт, бекингемширский работник с фермы, вспоминал об одном похожем воскресном вечере: «Я отправился в город, где встретился с девушкой, что работала на моего хозяина во время сенокоса, и оставался с ней до полуночи, потом я оставил ее и хотел вернуться домой, но встретил по дороге двух своих товарищей, и вместо этого мы порешили пойти и обобрать грушевое дерево». Проделав это, Мэйетт вернулся в сад спустя несколько ночей лишь для того, чтобы бежать оттуда, когда там появились другие воры⁶¹.

Несмотря на смешанный в расовом отношении состав некоторых колониальных банд, говорить о существовании единой ночной контркультуры не приходится. Вместо этого доминировала группа взаимопроникающих субкультур, более или менее сплоченных. Мало где появлялись группировки, которые по длительности существования или уровню дисциплины, достигнутой в своих рядах, могли сравниться, например, с французскими организованными молодежными группами, активно участвовавшими в ночных беспорядках, или с «ночными королевствами» рабов в Вест-Индии, с их монархами, войсками и флагами. В 1805 году на острове Тринидад был раскрыт заговор рабов, составленный несколькими «королями», каждый из которых имел собственную свиту и армию⁶². И все-таки большинство ночных банд, основанных на случайных связях, не могли похвастаться ни принятой системой рангов, ни церемониальностью. В отличие, скажем, от гильдий, в них не существовало строгой иерархии, не были унифицированы условия членства, не был закреплен свой код поведения. Это кажется естественным, учитывая, какое значение в банде придавалось личной независимости и самоутверждению. С другой стороны, члены группировок были связаны общими дружескими узами. Передвигающиеся небольшими группами бродяги, как правило, называли себя «братством» и «товарищами по дороге», а некоторые клялись «своей душой» никогда не предавать собрата. Некий автор утверждал в 1647 году: «„Братская привязанность" в среде лондонских учеников была столь сильна, что они инстинктивно следовали девизу „Вали его, он обидел ученика"». Как-то зимней ночью 1749 года в Париже компания молодых слуг увидела, как городская стража ведет в тюрьму троих солдат. Один из юношей воскликнул: «Мы должны напасть на этих ублюдков! Мы не можем им позволить спровадить за решетку трех славных парней!» Находившийся неподалеку кучер был готов присоединиться к потасовке, и хозяину-буржуа с трудом удалось сдержать его. Представителей низших слоев объединял единый сленг, они распевали известные только в своем кругу песни, делили друг с другом одни и те же убежища и привычные места регулярных ночевок, куда добирались, используя хорошее знание местности. Так, одна лондонская газета писала о «диалекте ночных пивнушек». Использование своего арго не только усиливало социальные связи, но также скрывало смысл разговоров от «лучших» сословий⁶³.

Главное, что объединяло столь различные субкультуры, — наличие общих врагов и сходное восприятие мира, где царили свобода от видимых ограничений и чувство превосходства над любыми хозяевами: взрослыми, родителями, работодателями и владельцами; ночь укрепляла и усиливала эту ментальность, создавая определенный опыт, отличающийся от опыта дневной жизни. Как гласит итальянская поговорка, «Собаки Касасерро днем готовы убить друг друга, а ночью идут грабить вместе»⁶⁴.

.. Ночью все создания спят;

Лишь недовольный участью своей

Бранится, ропщет…

Джон Марстон (ок. 1600)⁶⁵

В альтернативном мире ночи по обе стороны Атлантического океана обитали вполне устойчивые группы населения раннего Нового времени. Можно лишь предполагать, какое влияние ночная вселенная оказывала на характер повседневной жизни, не исключая вопрос: имела ли она какую-то положительную ценность в системе господствующего порядка отношений? Ведь известно, что некоторые молодежные группировки вносили свой вклад в дело общественного контроля, наказывая прелюбодеев, жестоких мужей и рогоносцев за нарушение общепринятой морали. Такие обычаи общественного порицания, как Charivaris[77] во Франции, mat-tinata[78] в Италии и Skimmington ride в Англии, служили для того, чтобы подвергнуть провинившихся соседей наказанию «похабной музыкой», осмеянием, а иногда и физической расправой, что часто происходило ночью. Эти традиционные «обычаи» напоминали о святости брака, ведь и сами молодые люди в один прекрасный день собирались жениться. Известно, что по той же причине холостяцкие банды из соперничающих общин сражались друг с другом, защищая непорочность местных девушек. К тому же банды ремесленных учеников иногда до основания разрушали публичные дома. Очередной такой «рейд» заставил Карла II воскликнуть в недоумении: «Зачем же они тогда туда ходят?»⁶⁶

И все-таки кем они были: сторожевыми псами нравственности или волками в овечьих шкурах (что, пожалуй, ближе к истине)? Остается большая вероятность, что праведный пыл нередко служил лишь предлогом для проказ, по замечанию историка Дэниэла Фабра, усмотревшего противоречие в «достижении порядка через беспорядок». В стихотворении начала XVIII века «Выбор распутника» имелись строки о пьяных выходках молодежи во время нападения на бордель:

Изрядно нагрузившись алкоголем, Решили, что кутить мы будем вволю! Разбить окно, затеять перебранку, Подраться — вот гулянка так гулянка![79]

Светские и религиозные лидеры во Франции, начиная с XVI века, осуждали charivaris, несмотря на традиционно благие цели, которые преследовал обычай. С точки зрения властей «сии ночные сборища» слишком часто вырождались в беспорядки. «Драки происходят регулярно», — замечал Феликс Платтер, находясь во Франции⁶⁷. И, кроме того, степень влияния этих народных обычаев, будь они даже воплощением общепринятых ценностей, была незначительной по сравнению с количеством хулиганских выходок, когда банды творили насилие и провозглашали лозунги, противоречащие установленному порядку.

Угроза ночного насилия сплачивала людей и в политической жизни. В английских и американских крупных городах, особенно в XVIII веке, военные победы служили для уличных толп естественным поводом для ночных гуляний; жители должны были выставлять в окнах зажженные свечи, а те, кто не проявлял таким образом солидарность, рисковали, что их дома забросают камнями. Очевидец писал о толпе, настроенной антиирландски и бушевавшей как-то летним вечером в Лондоне в 1736 году: «Поздно ночью на улицах собрались сотни нарушителей покоя и провозгласили закон собственного сочинения, а именно что каждый англичанин должен зажечь огонь в своем окне; а затем пронесся крик „Покончим с ирландцами!" (курсив мой. — А. Р. Э.)». Каков бы ни был источник волнений, «толпа» после наступления темноты не столько охраняла закон, сколько брала улицы под свой контроль⁶⁸.

Видимо, в глазах властей предержащих ночное время выполняло хорошо известную функцию «клапана безопасности» — концепция, знакомая той эпохе. Смиряясь с человеческой склонностью к греху, сторонники видели благо в том, чтобы направлять низменные инстинкты смертных туда, где они приносят наименьший вред установленному порядку, — отсюда «послабляющая» значимость праздников, ведь там можно было выпустить пар. Один петиционер, защищая Праздник дураков перед парижским факультетом теологии в 1444 году, аргументировал: «Такое развлечение необходимо, поскольку глупость, представляющую собой нашу вторую натуру, нужно проявлять публично хотя бы раз в год. Винные бочки взорвутся, если время от времени не открывать пробку, чтобы впустить немного воздуха»⁶⁹. В сельской Англии в конце сбора урожая фермеры обычно устраивали для своих работников вечерние праздники. На этих «урожайных пирушках» в атмосфере доброго товарищества щедро угощали едой и напитками. Генри Бурн писал: «На таких празднествах слуга и хозяин уравниваются, и во всех действиях они выступают с равной свободой». Но конечно, такие праздники, даже вместе взятые, были мимолетной передышкой, и их временная природа подчеркивала необходимость вновь возвращаться к нормальной жизни. Как заметил Генри Фил-динг в 1751 году: «Народные развлечения были ограничены и связаны с определенными сезонами». Вслед за карнавалом наступали «спартанские порядки» Великого поста. Уилт-ширский поэт Стивен Дак писал об «урожайных пирушках»: «Утро придет и развеет ночного веселья дух. / Солнцу пора на небо, а нам — возвращаться к труду»[80]⁷⁰.

Ночь, напротив, не была ни вырванным из общей картины эпизодом ритуальной вольности, ни кратковременным бегством от реальности. Для значительной части населения в эпоху раннего Нового времени она представляла собой альтернативную реальность, самостоятельное царство, которое без колебаний бросало вызов установкам повседневного трудового мира. Некий житель Мэриленда сказал о рабах: «Хотя рабы принадлежат вам весь день, ночь все меняет». Да и ночные излишества не ограничивались только часами темноты. Отзвуки вечернего веселья доносились и после восхода солнца. «На следующее утро, — констатировал один из писателей состояние типичного ремесленника, работающего по найму, — ему слишком дурно и слишком не хочется работать». Уильям Уэст, подмастерье у лондонского ножовщика, возвращаясь домой после «веселых загулов», как правило, вонял спиртным, «бранился и, проклиная все на свете, разбрасывал свои инструменты». Украденный скот и урожай, одурманенные слуги, изнуренные рабы, сломанные ограды и разбитые окна, не говоря уже о всякого рода порезах, царапинах и синяках, — таков перечень урона, наносимого темнотой, что подтверждалось поговоркой елизаветинской эпохи: «Ночные праздники — большие грабители, / Кутежи слуг разоряют хозяев»⁷¹.

Хозяева часто испытывали раздражение по поводу гуляний зависимых от них людей. Жалобы на «вредных» и «бесстыжих» работников, которые были столь же «дерзкими» и «наглыми», сколь «вороватыми», эхом проносились и по ту сторону Атлантики. Один мастер из Лидса в отчаянии отхлестал так своего слугу, что тот не мог встать с постели. Другие принимались навешивать на двери замки. Джона Клэра, когда он был учеником садовника, каждую ночь запирали в сарае, дабы предотвратить кражу плодов⁷². Тем не менее работники регулярно «надували» хозяев, как правило, пока те спали. Многие слуги имели доступ к ключам. Клэр вылезал из окна, пользуясь «всякой возможностью» посетить близлежащую деревню для «полуночных увеселений». Более того, если работник находил условия жизни слишком строгими, то в будущем мог предпочесть службу у другого хозяина, как, очевидно, многие и поступали. «Болтались от места к месту», — пыхтел от злости один критик. Ричард Уилкинсон, услышав, как приятель жалуется на наказание за ночную прогулку, резко возразил: «Да какая тут проблема? Хозяев больше, чем приходских церквей»⁷³.

У рабов, разумеется, такой возможности не было, но при этом, если они задумывали сбежать, на их пути возникало не так уж много препятствий, ведь жилища рабов на плантациях всегда стояли отдельно от домов их хозяев и надсмотрщиков. Хозяин мало что мог предпринять. Лэндон Картер, который в целом смирился с ночными блужданиями рабов, как-то вечером заключил одного из них — Джимми — под домашний арест только потому, что тот накануне заявил о хромоте, которая не позволяла ему работать. «Те, кто не могут работать на меня, — ворчал Картер, — не могут, значит, не обманывая меня, проходить ночью по две-три мили». Джордж Вашингтон в бытность свою президентом приписывал «усталость и сонливость» рабов «ночным блужданиям и другим занятиям, которые делают их неспособными к выполнению дневных обязанностей». Вашингтон, как плантатор, постоянно отсутствующий на месте, выражал тревогу по поводу масштабов воровства, процветающего среди рабов, в чем он винил ночные «увеселения» нерадивых надсмотрщиков. А в XIX веке хозяева стали систематически распространять среди рабов истории о привидениях, дабы отпугнуть их от ночных прогулок, причем духов нередко изображали надсмотрщики, заворачиваясь в белые простыни⁷⁴.

Повсеместное ночное веселье также тревожило и власть. Пусть некогда ночь и служила для «выпускания паров», но со временем эта ее функция сошла на нет. В отличие от отдельных преступных деяний, насилие, регулярно совершаемое бродячими бандами, порождало страх перед общественными беспорядками, особенно если в качестве жертв нападения выбирались самые именитые горожане: в этом случае разве что чувство личной обиды превосходило оскорбление, нанесенное официальной власти. Иногда, все еще надеясь навести порядок, власти предпринимали попытки вернуться к средневековым ограничениям и вводили комендантский час. В городах принимались законодательные акты, предусматривающие ограничительные санкции по отношению к неимущей молодежи. В XVI и XVII веках во время периодически вспыхивавших мятежей власти Лондона тщетно пытались навязать комендантский час ремесленным ученикам. В Братиславе начала XVIII века муниципалитет грозил призывом на военную службу беднякам, евреям и другим обнаруженным на улице ночью «людям, способным вызывать беспорядки». Так же и в американских колониях по всему восточному побережью слуг, рабов, свободных чернокожих, индейцев и подростков настоятельно призывали возвращаться домой как можно раньше, обычно к девяти вечера⁷⁵.

Вместо того чтобы выполнять функцию «клапана безопасности», ночная вседозволенность открывала дорогу еще большему беспорядку. Ночь не только предлагала альтернативный образ жизни, после наступления темноты чаще всего проявлялась и организованная жестокость в среде низших классов. Мрак служил для этого наилучшей декорацией — по понятным причинам, а также по тактическим соображениям. В Британии давняя традиция ночного веселья и неповиновения привлекала в равной степени ремесленных учеников, ткачей из Спиталфилдса, якобинцев, а также вандалов, разрушавших дорожные заграждения, изгороди и каменные ограды. Член банды «Уолтхэмские черные» хвастался в 1723 году, что «можно было поднять за ночь до 2 тысяч человек». Нередко темнота служила прикрытием для выработки какого-либо плана в различных местностях. Так, молодой Джон «Майкл» Мартин, член тайного общества «Объединенные ирландцы», существующего с середины 1790-х годов и борящегося за независимость Ирландии, выходил из дому, когда засыпали его родители. «Встречи назначались каждую ночь, — вспоминал он позже, — в основном в разных местах — иногда неподалеку от дома моего отца, но зачастую — в нескольких милях от него»⁷⁶.

Ночь была также временем, которое повсеместно предпочитали поджигатели — от устроителей пожаров на табачных полях в Чесапике до банд mordbrenner в Центральной Европе. В 1729 году приходский священник одной гемп-ширской деревни жаловался: «Едва наступает ночь, как всеми нами овладевает ужасное предчувствие, что наши дома и амбары могут сгореть»⁷⁷. В 1712 году в Нью-Йорке около 30 рабов подожгли здание и затем убили несколько белых жителей, привлеченных к тушению пожара. Бунты рабов каждый раз приходились на глубокую ночь, например заговоры на Барбадосе (1675 и 1816), восстание Стоно в Южной Каролине (1739), мятеж Такки на Ямайке (1760) и восстания Габриэля Проссера (1800) и Нэта Тёрнера (1832) в Виргинии. Большинство заговоров предполагало организацию тайных встреч по ночам для выработки стратегии восстания, причем связные порой проходили много миль в сплошной темноте, а в Вест-Индии заговорщиков созывали, стуча в барабаны и трубя в морские раковины. Нередко полночь становилась отправной точкой для насилия, совершаемого ранним утром. Накануне Американской революции рабы так прочно ассоциировались с ночным сопротивлением, что некоторые роялисты мечтали заручиться их поддержкой против своих врагов — вигов. Один тори из Мэриленда будто бы заявил: «Если бы у меня в распоряжении было еще несколько белых, готовых присоединиться ко мне для обеспечения безопасности, я смог бы заполучить всех негров, а от них было бы больше пользы ночью, чем днем от белых»⁷⁸.

Темнота не только предоставляла бунтовщикам укрытие от посторонних глаз и возможность впоследствии неожиданно выступить, но и давала другие преимущества. Например, в 1653 году в Англии общинники из болотистой местности в полночь наголову разбили военную охрану, призванную защищать место дренажных работ в Норфолке. Незнакомые с местным ландшафтом, солдаты, «растерявшись в ночи», слабо защищались. Луддиты знали, что даже отдаленные звуки приближающейся кавалерии можно было лучше услышать в глухой темноте. Порой в качестве поддержки привлекали и магические силы. Участники восстания 1712 года в Нью-Йорке верили, что «волшебный порошок» сделает их непобедимыми. Ночами, предшествующими неудачному бунту рабов на Антигуа в 1736 году, колдун проводил ритуальную присягу среди заговорщиков. Мятежники из сельской глубинки Южной Ирландии, так называемые Белые Парни, чьи ночные собрания привлекали сотни последователей, даже называли себя «эльфами», стремясь тем самым поддержать свой моральный дух и устрашить противников. Годы спустя по тем же причинам французские крестьяне-бунтовщики, наряжавшиеся в белые одежды, приняли прозвище Demoiselles (Белые Феи из Прошлого). Поскольку ночь для низших сословий воплощала день, она же стала для них излюбленным временем для того, чтобы поднять мятеж. Луддиты, на протяжении многих вечеров проводившие подготовку к восстанию в темноте, вещали в песне арендатора:

Ночь за ночью — тишина кругом,

Ночь за ночью — месяц за холмом,

Ночь за ночью — с палкой ли, с ружьем —

Нашу волю мы вершить идем![81]⁷⁹

Сон занимал центральное место в жизни людей доиндустриальной эпохи; это подтверждается тем особым значением, которое придавалось кровати — как правило, самому дорогому предмету домашней обстановки. В период между XV и XVII столетиями европейские постели постепенно превратились из соломенных тюфяков, лежавших прямо на земляном полу, в деревянные сооружения, укомплектованные подушками, простынями, шерстяными одеялами, покрывалами и «перинами», набитыми тряпьем и клочьями шерсти. Уильям Харрисон в 1557 году вспоминал о своей юности: «Наши отцы, да и мы сами, часто ложились на соломенных тюфяках, на грубых циновках, покрытых одной лишь простыней, под одеялами из войлока или покрывалами… и вместо валика под голову клали большую круглую колоду. <…> Подушки предназначались только для рожениц». По мнению Харрисона, постельные принадлежности относились к тем «вещам», которые «в Англии менялись самым непостижимым образом». В зажиточных домах в середине XVI века появились высокие кровати с пологом, перинами и тяжелыми занавесями, предохранявшими от сквозняков, насекомых и любопытных глаз. Для них требовалось такое обширное пространство в интерьере, что у богатых тосканцев каждая кровать почиталась «комнатой». Постельное белье включало в себя льняные простыни, а также шерстяные и стеганые одеяла³⁷.

Повышению качества кроватей в XVI столетии способствовали и другие нововведения для домашнего уюта и комфорта. Кроме труб, которые помогали сберечь тепло дыма, идущего из каминов, к ним относились межкомнатные перегородки, облегчающие распределение внутреннего пространства, и остекление окон, благодаря которому увеличивалось количество тепла и света. Усвоение этих и других усовершенствований в обстановке дома ускорил в конце XVII века крутой перелом в массовом потреблении, вследствие чего бытовые удобства становились все более доступными для широких слоев населения по обе стороны Атлантики. Однако ни одно из этих достижений в материальной сфере не пользовалось такой популярностью и не доставляло столько наслаждения, как улучшение постельных принадлежностей. Кровати называли в числе первых пунктов завещаний любимым наследникам, равно как и в числе первых приобретений молодоженов. В скромных домах кровати иногда составляли более трети стоимости всего семейного имущества. Хотя в бедных семьях их каркасы часто изготовляли самостоятельно, кровать, как правило, была тем предметом мебели, который при вступлении в «мир товаров» покупали первым. В 1598 году приезжий из Германии был удивлен, увидев английские кровати, «покрытые гобеленом даже в домах фермеров». Один историк материальной культуры был недалек от истины, когда пошутил, что период раннего Нового времени можно назвать эрой Кровати³⁸.

Семьи вкладывали средства в кровати не только как в свидетельство социального престижа, но и для собственного физического удобства. Безусловно, на протяжении жизни кровать выполняла множество функций. Там большинство людей были зачаты и рождены, там они болели и выздоравливали, любили и умирали. «Близко подойдя к постели, можно увидеть все — от человеческого блаженства до человеческой скорби», — писал Исаак де Бенсерад. Но никакая другая роль не могла сравниться с повседневным назначением кровати — благоприятно воздействовать на сон. «Поскольку нет ничего более святого и праведного, чем спокойный сон, — отмечал голландский врач XVI века Левинус Лемниус, — человеку необходимо иметь полное удобство и спать в мягкой постели». Другой врач заявлял: «Кровать должна быть мягкой, хорошо застеленной и приподнятой в ногах». Необходимость возвышения объяснял в 1625 году Стивен Брэдвелл: «Чем ближе к земле, тем воздух смертоносней; и прямое воздействие холодной почвы представляет собой большую опасность». Кроме того, поднятый каркас кровати хозяина позволял на день задвигать под нее низкую кровать слуги³⁹.

Тем не менее основная часть населения, относившаяся к низшим слоям общества, продолжала страдать, пользуясь рваными одеялами и грубыми матрасами, ибо многим семьям было трудно позволить себе эти предметы первой необходимости. В Глостершире в конце XVII века большинство оставленных семьями описей имущества на сумму менее 50 фунтов стерлингов (ткачей, мелких фермеров, беднейших слоев ремесленников) включали в себя матрасы и кровати, но не простыни. Дом ткача в Гастингсе, который посетил поэт Джон «Водный» Тэйлор, был лишен каких-либо удобств: «Есть лишь пол в жилище том, / Нет столов и стульев в нем, / Нет клочка соломы даже, чтоб прилечь»[84]⁴⁰.

В Шотландии и Ирландии целые семьи спали на земляном полу, устланном камышом, соломой и вереском. Дело было не только в стоимости кроватей, но и в том, что они занимали много места в тесных жилых помещениях. В конце XVII века в Ирландии путешественник обнаружил, что «в лучших хижинах находилась одна кровать с перьевым матрасом, изредка больше, ибо перья стоили слишком дорого; она предназначалась для мужа и жены, все остальные спали на соломе, на одной простыне и под одним одеялом, у других были только одежда и одеяло, чтобы накрыться. В хижинах редко был какой-либо пол, кроме земляного». Как ехидно пошутил писатель Нед Уорд, «кровати стояли на таком прочном основании, что только землетрясение могло сдвинуть их с места» (курсив мой. — А. Р. Э.)⁴¹.

Мало чем отличались места для прислуги, за исключением тех, кому позволяли спать с кем-либо из членов семьи хозяина. «Что до слуг, — писал Харрисон в начале XVI века, — хорошо, если у них было чем укрыться, поскольку подстелить что-то под себя, дабы защитить тело от колкой соломы, протыкавшей ткань тюфяка своими острыми концами, они часто не имели возможности». Даже к XVIII веку самые удачливые слуги во Франции получили лишь узкие койки, на которые клали соломенные матрасы. Между тем служанка из Лондона Мэри Клиффорд, прежде чем ее избили до смерти в 1767 году, часто была вынуждена спать в господском винном погребе, «иногда» в качестве постельных принадлежностей имея «обрывок мешка» и «обрывок одеяла». Однажды вечером Пепис также заставил свою служанку, маленькую девочку, после побоев лечь в подвале. Ученики и подмастерья устраивались спать там, где позволяло пространство, в том числе на полу в мастерских своих хозяев. Больше всех повезло парижским подмастерьям-пекарям, которые спали в мешках из-под муки, забравшись на теплые печи⁴².

Нищим и бродягам было хуже всех. Городская беднота спала в проемах дверей, выходивших на улицы, или, если посчастливится, на примыкавших к витринам деревянных прилавках (bulks) или под ними — эти нищие получили в Англии прозвище «балкеры». Французский поэт XV века Франсуа Вийон писал об «отверженных под мясными прилавками». В 1732 году в Лондонском суде муниципального Совета отмечалось, что «бездомным детям позволено ночевать на помостах, прилавках и в других местах на городских улицах». Затем в течение нескольких лет молодых бродяг находили спящими в дуплах деревьев в Гайд-парке. Тележки для перевозки сена, конюшни и амбары служили «гнездами» для городских бродяг; например, в 1636 году близ Тьюксбери в амбаре, «голыми в соломе», были обнаружены 30 человек — мужчины, женщины и дети. «Ложиться по знаку звезды» (coucher a Venseigne de I'estoile) — французское выражение, касающееся судьбы бесчисленных нищих. Между тем многие из «беднейшего слоя» в столь отдаленных друг от друга местах, как Неаполь и Филадельфия, находили себе убежище в пещерах⁴³.

Нехватка постельных принадлежностей означала, что семьи низших слоев, как правило, спали по два, три и более человек на одном матрасе, включая остающихся на ночь посетителей. Ночлег не только в одной комнате, но и под одним одеялом помогал сберечь топливо и приносил желанное тепло холодными ночами. Итальянская пословица настоятельно советовала: «В узкой кровати занимай середину»⁴⁴. Вероятно, большинство родителей спали отдельно от детей, вышедших из младенческого возраста, хотя некоторые европейские крестьянские семьи, насчитывающие пять или шесть человек, делили одну кровать. Это не вызывало большого недовольства. «Помните ли вы те широкие постели, в которых так удобно было спать всем вместе?» — спрашивал своего собеседника Ноэль дю Фэй, сказочник XVI столетия. В бедных семьях, как заметил французский историк Жан-Луи Фландрен, общая постель имела особую ауру. Часто, будучи единственным, помимо стола, местом встречи домочадцев, она являлась неотъемлемым источником сплоченности семьи⁴⁵.

«То pig» — распространенное британское выражение, означающее «спать вместе с одним человеком или более», когда каждый член семьи имеет определенное место в соответствии с возрастом и полом. Согласно записям одного из очевидцев начала XIX века, в ирландских семьях «ложатся, как заведено, по порядку — старшая дочь у стены, дальней от двери, затем все сестры соответственно возрасту, затем друг за другом мать, отец и сыновья и затем посторонние — странствующий коробейник, или портной, или нищий». Мужчины, располагавшиеся ближе к двери, прежде чем лечь спать, обеспечивали безопасность домочадцев. Что еще более важно, женская часть семьи была изолирована как от приглашенных гостей, так и от непрошеных посетителей. Вынужденный ночевать в доме у знакомого, Жак-Луи Менетра спал с краю, хозяин в середине и жена хозяина — у стены⁴⁶.

В крестьянских семьях на ночь под свой кров брали домашних животных — общепринятая практика, сохраняющаяся в традиционных обществах по сей день. Кроме того, что находившиеся рядом животные обеспечивали защиту от грабителей и воров, они давали тепло, хотя «их экскременты были омерзительны». Как сообщают, в Уэльсе XVIII века «каждое строение» представляло собой Ноев ковчег, ведь, помимо прочего, считалось, что молоко станет лучше, если коровы будут смотреть на огонь. К тому же доить их в помещении было проще. Часто скот в домах привязывали к похоронным дрогам, хотя известно, что свиньи бродили свободно. В Шотландии и некоторых частях Северной Европы кровати с занавесями сооружались в толще стены, отчасти для того, чтобы получить дополнительное пространство для животных. По свидетельству посетителя Гебридских островов в 1780-е годы, коровью мочу обычно собирали в лохани и выливали, а навоз убирали только один раз в год⁴⁷.

Кровать — это лучшее место встречи человечества.

Сэр Томас Овербери (1614)⁴⁸

Даже состоятельные люди, находясь вне дома, иногда ночевали в общей постели. Правила поведения требовали, чтобы спящие вместе, особенно посторонние, выполняли общепринятые условности. Новые нормы вежливости в западном обществе распространялись и на сон. «Хороший, внимательный сосед» должен был лежать смирно, на своем месте, не натягивать на себя одеяло и «пожелать» своему компаньону «спокойной ночи», «когда тот скажет все, что хотел». Во французском разговорнике, составленном для английских путешественников, среди допускаемых хорошим тоном упреков значатся: «Вы плохой партнер», «Вы тянете одеяло на себя» и «Вы только и делаете, что брыкаетесь». Мало кто защищал свои привилегии столь же рьяно, как Филипп Орлеанский, единственный брат Людовика XIV. Его жена, герцогиня, признавалась: «Когда его светлость спал в моей постели, я должна была лежать так близко к краю, что иногда во сне падала, ибо его светлость не любит, чтобы до него дотрагивались; и если оказывалось, что случайно во сне я вытянула ногу и прикоснулась к нему, он будил меня и полчаса бранился»⁴⁹. К XVIII веку среди представителей благородных классов стало распространяться презрительное отношение к совместному сну, что, быть может, и породило пренебрежительное выражение «постельная охапка». Ни в одной другой сфере жизни доиндустриальной эпохи растущая ценность личного уединения среди высших слоев общества не заявляла о себе так явно. Сюда прибавлялся голос большинства религиозных лидеров, осуждавших мораль семей, пользующихся общей постелью⁵⁰.

Тем не менее зачастую даже в домах среднего класса ночлег в общей постели почитался за благо. Сон рядом с родственной душой, будь это член семьи, слуга-ровесник или друг, давал преимущества, не ограничивавшиеся удовольствием, полученным от тепла другого, или экономией средств, затраченных на персональную кровать. Это также обеспечивало ощущение безопасности. Чтобы подавить общее чувство страха, друзья и родственники спали под одним одеялом, особенно по ночам, предвещавшим нечто дурное. Босуэлл, охваченный «мрачным ужасом» при наступлении ночи, уговаривал одного из друзей разделить с ним ночлег, поскольку не мог отважиться остаться один. В другой вечер, поговорив о привидениях («Я боялся, что призраки вернутся на землю»), он снова попытался найти себе компанию. Так же боялся дьявола и пенсильванец Исаак Хеллер; на ферме, где ему довелось работать, неоднократно, «чтобы не ночевать в одиночестве… он вставал и шел спать с чернокожими»⁵¹.

Вдвойне трогательной была свойственная партнерам по ночлегу тесная привязанность друг к другу, чему благоприятствовали долгие доверительные разговоры. Конечно, некоторых беседа очень утомляла. Ричард Бакстер по вечерам заставал работников «такими выбившимися из сил и изможденными тяжелым трудом», что «у них закрывались глаза», а лондонский разносчик пива в 1758 году свидетельствовал: «Наша работа так тяжела, что мы, как только ложимся в кровать, сразу засыпаем»⁵². Но большинство членов семей доиндустриальной эпохи, вероятно, не стремились быстро уснуть. Тогда как средняя продолжительность засыпания составляет от десяти до пятнадцати минут, три века назад этот период мог быть значительно более долгим. Недавно проведенное исследование, проходившее в воссозданных условиях ночного сна до появления искусственного освещения, показало, что участники эксперимента, после того как ложились спать, продолжали бодрствовать в течение двух часов. Вероятно, в прошлом гораздо более привычным был режим, которого придерживалась послушная дочь в «Нравах эпохи» (The Manners of the Age; 1733): «В кровати она в восемь часов, молилась о том, чтобы лечь в семь, а засыпает — в девять». Элизабет Дринкер отмечала: «Я ложусь спать около одиннадцати часов и редко или, можно сказать, даже почти никогда не засыпаю до полуночи»⁵³.

Сколько бы ни длилась конечная фаза бодрствования, совместный сон предоставлял человеку надежного товарища, доверие к которому определялось степенью близости, недоступной в дневное время. «Большинство людей, — писал эссеист, — следуют природе, только пока они в ночных рубашках», тогда как «всю активную часть дня они играют роли». Стремление к общению, свойственное партнерам по ночлегу, может пролить свет на загадочное выражение «blanket fair»[85], которое в Шеффилде, в других частях Англии означало «отход ко сну»⁵⁴. Некоторые компаньоны редко раскрывали свою душу или выказывали «расположенность к беседе», как, например, дорсетширский соколиный охотник, объяснявший свое нежелание разговаривать любовью к чтению по ночам. Но в большинстве случаев их отношения представляются прочными, они называют друг друга «товарищ по ночлегу» (bedfellow) или «компаньон», ухаживают друг за другом во время болезни и делятся секретами. Не имея возможности посещать школу, в XVI веке подмастерье Саймон Форман «ночами брал уроки» у своего партнера по ночлегу Генри, который ходил в «бесплатную школу» днем. В сказке эпохи Реставрации «Принцесса Клория» (The Princess Cloria; 1661) мужской персонаж Локринус выражает удивление, что государственный муж Геркромбротус разговаривал «так нежно и доверительно, как будто эту ночь мы должны были провести в одной кровати». Напротив, люди, спавшие в одиночестве, в том числе и привилегированные особы, могли испытывать значительный дискомфорт. Леди Ньюпорт, семидесяти одного года от роду, поразила свою подругу Сару Каупер тем, что, находясь одна в постели, приставала с разговорами к попугаю⁵⁵.

Лежа бок о бок в темноте, партнеры испытывали более сильное желание нарушить общепринятые социальные нормы. Слуги-мужчины, пользующиеся одной постелью, могли быть вовлечены в гомосексуальные отношения. Подобным образом, когда подневольные мужчины и женщины в маленьких семьях спали все вместе, это нередко приводило к появлению на свет незаконнорожденных детей⁵⁶. Совместный сон мог также извратить отношения между хозяином и слугой. Однако, какими бы иерархическими, лишенными заботы друг о друге ни были взаимоотношения домочадцев в течение дня, постель часто меняла их характер. В «Английском мошеннике» (The English Rogue; 1671) госпожа, обычно спавшая вместе со служанкой, «очень свободная во всех» своих «суждениях», знакомит ее «с разнообразными приемами» обольщения «возлюбленных». Менее изысканным является ночное «состязание в выпускании газов» между госпожой и горничной, о котором повествует песенка эпохи Реставрации «Она пошла, когда стемнело, спать». Ложась вместе с хозяйками, служанки по ночам были избавлены от плохого обращения своих мужей. Говоря кратко, словами автора «Гимна темноте» Томаса Ялдена, «Свет различает, а ты равняешь». Авторы книги о правилах поведения считали необходимым напомнить партнерам по ночлегу, что нужно уступать тому, кто чем-либо превосходит другого: «Каждый раз, когда ты ложишься с человеком, который выше тебя рангом, узнай у него, какая сторона кровати ему больше нравится». Госпожа де Лианкур советовала своей внучке никогда не спать в одной постели с прислугой, поскольку слуги будут «вести себя не как должно, не уважительно по отношению к тебе, а наоборот, и не станут соблюдать чистоту и благопристойность»⁵⁷.

Более всего менялись отношения между мужем и женой. Они несли в себе редкую потенциальную возможность физической и эмоциональной близости. Как и днем, некоторые мужчины оставались бездушными — грубыми, эгоистичными и глухими к просьбам своих жен. Сильвия в «Атеисте» (The Atheist; 1684) обличает типичного супруга, «тупого и никуда не годного, он ложится в кровать вялый и ничего не хочет, ворочается, ворчит, храпит». Еще меньше повезло Мэри Артур из Массачусетса, которая в 1754 году была «вышвырнута» своим мужем из кровати с такой силой, что жилец, находившийся совершенно в другой части дома, испугался землетрясения⁵⁸. Однако, вынужденные проводить врозь большую часть дня, в ночное время супружеские пары предавались тихим беседам, играм и сексуальному наслаждению. Интимные ночные разговоры посвящались событиям дня или — чаще всего — неотложным делам. Во «Втором рассказе монахини» из «Кентерберийских рассказов» Чосера служанка Цецилия говорит мужу:

О милый мой, внемли своей невесте! Я тайну некую тебе по чести Должна поведать[86].

Лорд Уористон «долго рассуждал» со своей женой о библейском стихе, тогда как Пепис получал «большое удовольствие от разговоров и рассуждений» в постели. У Босуэлла, неверного супруга, подобно Пепису, усиливалась депрессия, если он находился вдали от своей «доброй постели» и «дорогой жены»⁵⁹.

Когда утомленные души укладывались спать, традиционные различия в положении жен и мужей сводились на нет и в патриархальной семье наступали редкие моменты автономии женщины. Половые границы восстанавливались. Пребывание в постели в темноте побуждало жен к выражению интересов, неподобающих в другие часы. «Женщины знают время своего ремесла, — заявил Джошуа Суитман в 1702 году, — ведь ночью они сделают из мужчины воск». Легендарными приемами были лесть и хитрость, равно как и воздержание от сексуальных отношений или вызывающая жалобы мужей «холодность» в постели. «Всячески избегайте раздора в спальне, — рекомендовал специалист мужчинам, — чтобы доставляющее удовольствие событие поднимающейся нежности» не превратилось еще в одну неприятность. «Пятнадцать радостей брака» (б. д.), женоненавистнический труд эпохи позднего Средневековья, подробно излагает тактику, которой, по слухам, пользуются жены для свободного манипулирования своими мужьями⁶⁰. Больше всего досаждало брюзжание, хорошо известное как curtain или boulster lecture — «альковная нотация». «Это метод, относящийся к правам женщин», — провозглашает мисс Плимлиммон в «Валлийской наследнице» (The Welch Heiress; 1795). В дневнике неизвестного, хранящемся у Джона Элиота из Коннектикута, содержится ясная оценка того авторитета, которым пользовались некоторые женщины. «Ее альковные нотации, — писал он о своей жене, — очень часты, суровы и длинны (через раз, а то и каждый раз или из ночи в ночь нам обоим почти совсем не удавалось заснуть), читаются самым отвратительным и оскорбительным языком… в них ворошатся старые истории о первой и второй жене, первом и втором ребенке и т. д.». Помимо упреков в адрес Элиота за прошлые женитьбы и презрительного отношения к его успехам в постели, жена иногда настаивала на том, чтобы он спал в другой комнате; то же самое делала супруга дорсетширского джентльмена Джона Ричардса, изгоняемого в столовую или погреб⁶¹.

Постель была самым подходящим местом для проявления беспощадной жестокости к мужьям, что, правда, случалось редко. Здесь мужчину легко было отравить, поэтому никогда они не были столь уязвимы. Обиженная жена из Йорка предупредила своего грубого супруга, «что она, если захочет, ночью в постели может убить его». В Германии Маргарета Крафт из Гальбаха «вскоре после соития» убила своего второго мужа топором, укрыв потом в погребе навозом его расчлененные останки. В 1737 году в Коннектикуте муж — видимо, он храпел — получил от жены в раскрытый рот совок горячих углей, тогда как в Дерби подружка подмастерья чулочника по имени Сэмюэл Смит, когда тот лежал и спал в темноте, резанула его ножом по пенису. Она была недовольна тем, что «он добивался ее несколько лет и часто обещал на ней жениться, но всегда обманывал». Только потеряв «большое количество крови» и «испытав сильную боль», Смит «понял, что был не прав»⁶².

Вызывающая тревогу окружающая обстановка обостряла физические и психические недуги. За редкими исключениями, спальные помещения были непригодны для спокойного отдыха. Фасады большинства городских домов выходили на улицу, и даже те здания, обитатели которых могли позволить себе ставни и застекленные окна, были недостаточно изолированы²⁴. Слух обострялся не только вследствие плохой ночной видимости, порой он становился для спящего основным связующим звеном с внешним миром²⁵. Все это не имело бы такого значения, если бы в больших и малых городах по ночам не было столь шумно из-за дерущихся пьяниц, работающих без отдыха ремесленников и прибывающих со своей продукцией после полуночи жителей деревень. Похоронные звоны извещали о смерти кого-нибудь из соседей. В звуковом ландшафте городских окрестностей эти шумы усиливались оттого, что постройки были деревянными. В пьесе «Источники Ипсома» (Epsom-Wells; 1673) о провинциальном городке говорится: «Здесь всю ночь так безобразно шумно»; в то же время Буало недовольно отзывался о Париже: «Господи, какой он шумный! Что за скорбные стенания лезут мне в уши и не дают сомкнуть глаз?» По мнению одного из жителей Лондона, в 1700 году это был город, «где покой и тишина в самую темную ночь не смеют высунуть голову наружу»²⁶. Хотя сильнейшую тревогу вызывал резкий звон пожарного колокола, имеющего «такой особенный, торопливый монотонный звук»²⁷, обитатели городов самую большую досаду приберегали для ночных дозорных. Многие никак не могли привыкнуть к их крикам. Исключение составляла Элизабет Дринкер, которая в 1794 году писала: «В отличие от многих, меня никогда сильно не беспокоили обычные ночные звуки, если я могла их объяснить и они не были слишком громкими». Иногда ее сон тоже прерывался: однажды вечером Дринкер услышала «вопль на улице, вой собак и удары, как мне показалось, в нашем доме»; несколько позднее раздался «крик о пожаре». «Не спала, — записала она в своем дневнике, — ни единого часа в течение всей ночи»²⁸.

Более уединенными были вечера в сельской местности — с ее рассредоточенным населением, обширными пустыми пространствами и гораздо меньшей суетой. «Половина обитателей желала бы послать нас к дьяволу», — ворчал Уильям Бекфорд, когда его попутчик кашлял ночью по прибытии в отдаленный испанский городок. Но все же сон мог быть нарушен: если не голосом человека, то звуками, издаваемыми другими представителями животного мира — от лягушек и кузнечиков до лающих собак, томящихся от любви котов и не осведомленной о времени страждущей домашней скотины. В молочном регионе Восточной Англии распространенное выражение «час быка» означало «полночь» — время, когда волы, вызывая самок, мычали во все горло. И наоборот. Некий автор дневника из Сомерсета жаловался: «Несмотря на раннюю пору, нас сильно беспокоили возня и рев коровы под окном. Наша корова производит столько шума, надо отправить ее к быку»²⁹.

В некоторых домах, особенно в тех, что были сконструированы из крепившихся в земле деревянных рам, крысы и мыши так возились, что стены и балки, казалось, того и гляди, обвалятся. «Мы могли бы отдохнуть, — заметил в 1677 году шотландский путешественник, — если бы мыши не устроили свидание над нашими головами». В старых домах рассохшиеся бревна, непригнанные доски, расхлябанные двери, сломанные окна и дырявые дымоходы создавали собственную какофонию. В холодную погоду было еще хуже. Скрипели не только замочные скважины, но и дверные петли с засовами, крыши протекали. «Черепица и солома — это материалы, к которым ураганы и бури испытывают антипатию, — говорил Джордж Вудвард из Восточного Хендреда. Неудивительно, что члены семей, однажды разбуженные бурей, отказывались вновь идти спать, пока ветер и дождь не стихнут. В 1703 году Томас Нэш, его жена и служанка проснулись от «яростного урагана» около двух часов ночи и были «не в состоянии лечь в кровать из-за сильного шума, скрипа черепицы и боязни, что мой дом рухнет на меня. Я спустился в гостиную помолиться»³⁰.

Низкая температура воздуха не давала спать зимой, особенно после того, как в XVI, XVII и XVIII веках Западная Европа и северная часть Северной Америки пережили малый ледниковый период. Теплые времена года сократились, зимы, как правило, были сырыми, и Темза замерзала 18 раз. Для большинства млекопитающих, в том числе и людей, наиболее благоприятной для сна является температура воздуха, колеблющаяся от 70 до 85 градусов по Фаренгейту, при этом оптимальная температура — 77 градусов[91]. При температуре значительно ниже комфортной термальной зоны человека сон становится более чутким и фрагментарным, что хорошо было знакомо людям раннего Нового времени, дрожавшим от холода в не защищенных от непогоды домах с земляным полом. Согласно Коттону Мазеру, в одном из январей в Массачусетсе стоял такой холод, что замерзала влага, выступающая на концах торчавших из пламени поленьев. Даже в комфортабельных жилищах зимой чернильницы, сосуды с водой и ночные горшки иногда за ночь промерзали. В 1767 году Dillenius жаловался лондонским читателям Lloyd's Evening Post: «Часто я не могу заснуть часами из-за того, что у меня мерзнут ноги. Я кутаюсь в любую одежду. Я согреваю свою постель до тех пор, пока не появится возможность к ней прикоснуться. Поставленный в безвыходное положение, всю зиму я дрожу каждую ночь». «Мне слишком холодно, чтобы ложиться спать», — заметил пастор Джеймс Вудфорд. Видимо, по той же причине многие не хотели по утрам расставаться с одеялами³¹.

Разумеется, в первую очередь наслаждались насекомые. В постельном белье находили себе печально известное пристанище вши, блохи и клопы — несвятая троица энтомологии раннего Нового времени. Появление раздражения на коже, по всей вероятности, обусловлено сочетанием ее чувствительности, обостряющейся к одиннадцати часам вечера, с предрасположенностью человека к зуду. Спящим британцам не приходилось страдать от тех паразитов, включая тарантулов и скорпионов, которые досаждали европейцам, жившим в теплом климате, например в Италии. Им не приходилось бороться и с ненасытными комарами, из-за которых, главным образом летом, пользовались дурной славой английские колонии в Северной Америке; хуже того — Джон Харроуэр, слуга из Виргинии, однажды ночью нашел у себя под подушкой змею. Однако то, что люди в Британии по отношению к постельным паразитам часто употребляли военные термины, к примеру «войска», «отряды», «укомплектованный полк» и «целые армии» клопов, говорит о многом. Томас Легг в произведении «Жизнь низов» (Low-Life) писал о «бедняках, которые иногда, находясь в постели… нащупывали спички, чтобы зажечь огонь и начать охоту на клопов». В уличной балладе под названием «Как 25 шиллингов были издержаны за неделю» упоминаются «три фартинговые свечи для еженощной ловли клопов и блох». Естественно, «охотники» должны были подсчитать стоимость искусственного освещения, отсюда предостережение — «извести свечу и найти блоху»³².

Реже спать мешали сами постели, по крайней мере среди зажиточных слоев населения. Невзирая на величину затраченных сумм, толщина и многослойность матрасов, вероятно, не была столь важна, — как ни странно, спящие, наоборот, пробуждались, ибо мягкость ограничивала их движения. Некоторые жаловались на жесткие постели и подушки без перьев, но эти недовольства были вызваны тем, что путешественникам приходилось спать в непривычной обстановке. Потребности отнюдь не «бедного человека» Джона Бинга, будущего виконта Торрингтона, были настолько велики, что он находил постельные принадлежности («первое удобство жизни») недостаточно хорошими «почти в каждом доме», где он «когда-либо появлялся». Он никогда не спал в постели, отличавшейся от его собственной — «шириной шесть футов и с гладким, мягким матрасом». В основном все зависело от культурных предрассудков. Мишель Монтень свидетельствовал: «Немец заболеет, если вы положите его на матрас, так же вы подорвете здоровье итальянца, постелив ему перину, и француза — положив его на кровать, не имеющую занавесей». В 1646 году, находясь в Швейцарии, Джон Эвелин страдал оттого, что вынужден был спать на «постели из листьев, так шуршавших и коловших сквозь чехол мою кожу». Тем не менее представители швейцарских высших классов предпочитали матрасы, набитые буковыми листьями, а не соломой³³. К сожалению, участью людей доиндустриальной эпохи были убогие жилища и постели, соответствовавшие их скудным запросам. Вопреки утверждению Джона Локка, что, если сон крепок, «не важно, на чем человек лежит — на мягкой постели или на жестких досках», спать на тонком матрасе, тем более на жесткой поверхности, должно быть, менее удобно человеку, чье тело истощено и имеет минимальную жировую прослойку³⁴.

Даже добротные матрасы не всегда были удобны для множества людей, спящих в одной постели. «Уложены как селедки», — писал Давид Бекк об одной из ночей 1624 года, которую он провел, лежа между двумя компаньонами. Французская песенка, названная «Одному спать лучше, чем вдвоем», сетовала: «Один кашляет, другой говорит, одному холодно, другому жарко, один хочет спать, другой — нет». Хуже всего было, когда с непривычки партнеры ворочались. Вынужденный однажды ночевать вместе с другом, Пепис «всю ночь едва мог заснуть, поскольку кровать была плохая и партнер был плохой». Так же и шотландско-американский врач Эндрю Гамильтон как-то ночью в Делаваре пытался заснуть в общей комнате с двумя компаньонами, один из которых, «ирландский католик», постоянно вскакивал и ворочался, «выкрикивая: „Господи помилуй!"»³⁵

Из-за влажности воздуха ночные горшки воняли. Женщины, жившие вдвоем в гостиничном номере, «ощущали такое дикое зловоние», что поначалу «какое-то время обвиняли друг друга», пока не обнаружили отхожее место в изголовье своих кроватей. Песенка эпохи Реставрации «Аминте как-то ночью случилось помочиться» описывает в раблезианских деталях разговор двух компаньонов, проснувшихся оттого, что им понадобилось на горшок; один бранит другого: «Та буря разразилась где-то сзади, / И, хоть ее любезно скрыли от моего взора, / Испорченный воздух возмутил мой нос». Горничная в гостинице сообщила путешественнику, спросившему о ночном горшке и уборной: «Если вы не увидите их, вы почуете их запах»³⁶. Конфуз происходил, когда горшки оказывались перевернутыми или разбитыми. Еще более рискованной была надежда на писсуар, часто имеющий форму маленькой фляжки³⁷. Альтернативным, особенно среди низших классов, был способ помочиться за входной дверью или, что было более распространено, — в очаг. Томас Тассер негодовал: «Некоторые делают ночным горшком камин, и он пахнет, как мерзкая клоака». Не имея ночного горшка, Пепис «гадил в камин» дважды за ночь, в то время как йоркширский работник Абрам Ингэм, чтобы «отливать», пользовался «башмаком на деревянной подошве». В случае если не удавалось ничего другого, итальянская поговорка наставляла: «Вы можете пописать в кровать и сказать, что вспотели»³⁸.

Как можно хорошо себя чувствовать,

Когда смертельно хочется спать?

Колли Сиббер и сэр Джон Вэнбру (1728)³⁹

Для того чтобы скрыть гнилостные запахи и чтобы наличие уборных не ощущалось в спальнях, в богатых семьях стало популярным возжигание благовоний. Козимо, герцог Тосканский, по-видимому, ставил свой стульчак, или переносной туалет, в спальне слуги⁴⁰. Но тогда и это, и многое другое было недоступно низшим слоям, лишенным благоприятных условий для сна. Хотя вредные запахи вторгались в их жилища чаще всего остального, они не были защищены ни от резких звуков, ни от холодного воздуха, ни от ненасытных паразитов. Как правило, сон семей, относящихся к низшим классам, больше, чем у кого-либо, был подвержен нежелательным воздействиям. По поводу высокой стоимости тихих квартир в Париже Буало писал, что «сон продается, как все остальное, и вы должны платить золотом за свой отдых»⁴¹. Нервозным персонам, имеющим возможность приобрести две кровати, Бенджамин Франклин советовал «получить большое удовольствие: проснувшись в жаркой постели, встать и перейти в холодную». И, не желая беспокоить жену во время болезни или беременности, такой муж, как Пепис, всегда мог удалиться в другую комнату. Действительно, в XVIII веке аристократические супружеские пары во Франции обычно имели раздельные спальни. Бедным же семьям не было позволено ни наслаждаться занавешенными от сквозняков постелями, ни действовать подобно замученному клопами джентльмену из колониальной Северной Каролины, который поменялся кроватью со своим слугой⁴².

По-видимому, как часто утверждали поэты и драматурги, усталость и чистая совесть трудового населения помогали преодолеть те неудобства, которые оно испытывало по ночам. Учитель из Виргинии Филип Фисиан много вечеров до изнеможения занимался научной работой, чтобы сделать свой сон «крепким и беспробудным», а также невосприимчивым к «проклятым клопам»⁴³. Но, скорее всего, более достоверным, хотя и менее известным, чем подавляющее число стихотворений, является отрывок из «Жалоб нищеты» (The Complaints of Poverty; 1742) Николаса Джеймса:

Тревогами и горем изнурен, Он жаждет погрузиться в долгий сон. Но блохи, отыскавшие приют В его постели, снова тут как тут. То детский плач, то холод каждый раз Сомкнуть всю ночь не позволяют глаз[92].

Джордж Герберт тоже писал в 1657 году о «многих», кто «тяжело работал весь день, и, когда наступала ночь, их страдания усугублялись голодом и потребностью в отдыхе».

Автор «Страны рабства» (L'Etat de Servitude; 1711) жаловался: «На чердаке без двери и замка, / Открытом холодам всю зиму, / В ужасной, отвратительной мансарде / Матрас прогнивший брошен на полу»⁴⁴.

Сон — богатство бедняка, свобода узника? Нет, так может показаться, если иметь в виду общепринятое представление о сне, но не ситуацию, когда человеку выпадает лишь постоянно прерываемая передышка от тягот, которыми наполнен день. Что касается физического восстановления, то если большинство людей и не испытывали длительных пробуждений, то одни только повторяющиеся «краткие возбуждения», каждое из которых длилось, как правило, несколько минут и не ощущалось даже самим спящим, могли взвалить на сознание и тело огромную ношу⁴⁵. Далекие от того, чтобы наслаждаться безмятежным отдыхом, простые мужчины и женщины, видимо, страдали от плохого сна и чувствовали себя при пробуждении на рассвете такими же усталыми, как при засыпании. Поэтому труднее всего было проснуться, особенно когда недостаток сна накапливался изо дня в день, а господа, как всегда, не проявляли сочувствия. Вернувшись в свой лондонский дом однажды вечером и найдя своего «человека» спящим, Уильям Бёрд II тут же устроил ему порку, как и йоркширский фермер Адам Эйр своей служанке за ее «медлительность». Порой веселье в позднее время могло только усугубить усталость учеников ремесленников, слуг и рабов⁴⁶.

Если верить жалобам, труд работников был беспорядочным и поведение вялым — один из сельских тружеников назвал это «безжизненной медлительностью». «В полночь ему надо спать», — ворчал епископ Пилкингтон, отзываясь о типичном работнике конца XVI века. Хотя более ранние историки объясняли такое поведение тем, что оно было порождением доиндустриальной этики труда, скорее нужно учитывать хроническую усталость, от которой, вероятно, страдала основная часть населения в период раннего Нового времени. Действительно, краткий дневной сон, судя по всему, был распространен больше, чем сон, ограниченный ночными часами, который практикуется сегодня в большинстве западных обществ⁴⁷. Несомненно, изнеможение вызывало и другие признаки потери сна, в том числе утрату стимула и физического здоровья, а также повышенную возбудимость и социальную несовместимость. Болонский викарий сказал о бессоннице среди бедняков: «Кто может растолковать, что наносило больший вред — сон в постели грязнее мусорной кучи или невозможность укрыться?»⁴⁸

Нередко люди пробуждались от первого сна, чтобы осмыслить калейдоскоп не совсем ясных образов, слегка расплывчатых, но вместе с тем живых картин, рожденных сновидениями, — то, что Тертуллиан справедливо назвал «делом сна». Так, согласно ранней английской легенде, к императору Долфину «во сне» приходит пророческое видение, а Канака в «Рассказе сквайра» просыпается после «первого сна» от приснившейся ей теплой вспышки света — «ибо такая большая радость наполнила ее сердце». Мистик Джейн Лид записала о мартовской ночи 1676 года: «Во время моего первого сна, ночью, много волшебных деяний и мыслей было даровано мне». Менее удачлив был Оливер Хейвуд — «во время первого сна» его посетило «ужасное видение»: его сын «стал изучать магическое, или черное, искусство». А в «Аллее баранов» (Ram Alley; 1611) сэр Оливер говорит о предрассветных часах, «когда служанки просыпаются от первого сна и, обманутые сновидениями, начинают плакать»⁴⁰.

Как и в предшествующие эпохи, в период раннего Нового времени сны играли существенную роль в жизни человека, согласно общему мнению всякий раз открывая как будущее, так и прошлое. О разнообразных источниках сновидений поэт эпохи Стюартов Френсис Хьюберт писал:

Задолго до конца XVIII века, когда представители образованных классов высмеивали «простонародное» толкование снов, критики, подобные сэру Томасу Брауну, осуждали рожденные ночью «вымыслы и ложь». По мнению Томаса Нэша, сон был не чем иным, как «дурманящей пеной и вздором воображения»⁴². Тем не менее даже скептики признавали широко распространившееся обаяние сновидений. Автор Томас Трайон писал в 1689 году, что «большое число невежественных людей (глупые женщины и слабовольные мужчины) во все времена и нередко в наши дни, основываясь на своих сновидениях, делают множество нелепых и суеверных умозаключений». Weekly Register в 1732 году писал: «В мире существует определенный сорт людей, которые больше всего доверяют тому, что рождается воображением в снах»⁴³. Однако критики иногда были противоречивы в своих обвинениях. Браун, например, признавал, что сны могли помочь людям «более хладнокровно понять» себя; а губернатор Массачусетса и религиозный лидер Джон Уинтроп, утверждая, что сны не заслуживают «ни доверия, ни уважения», в то же время увековечил в своем дневнике взгляд колониста на Божественное вмешательство»⁴⁴.

То, что «английская нация всегда была знаменита сновидениями», как писал в 1767 году Somnifer, подтверждается нахлынувшими продажами сонников (дешевые издания для широкого читателя, разделы в книгах предсказаний или справочниках), посвященных толкованию различных типов видений, часто с замечательными уточнениями. Сонники, продававшиеся в середине XVIII века по ценам всего лишь от одного до шести пенсов, долго оставались общедоступной альтернативой местным предсказателям. Лишь несколько наиболее полных собраний включали в себя единственный сохранившийся древний путеводитель по сновидениям — «Толкование снов», — написанный во II веке н. э. Артеми-дором Эфесским. На протяжении XVI века этот труд привлекал к себе столь огромный интерес, что был переведен на итальянский, французский, немецкий, латинский и английский языки. К 1740 году только английский текст выдержал 24 издания. Его доморощенными конкурентами, опубликованными в Лондоне, стали первые издания 1571 и 1576 годов книги «Наиприятнейшее искусство толкования снов…» (The Most Pleasaunte Arte of the Interpretation of Dreames…) Toмаса Хилла и сочинение «Ночные застолья, или Всеобщая книга снов» (Nocturnal Revels, or, a Universal Dream-Book), впервые увидевшее свет в 1706 году. Этот сонник включал в себя расположенные по алфавиту главы, от «Знакомства» до «Письма», в которых освещалось несколько сотен снов; каждый из них был наделен смыслом благодаря скрытому в нем знамению, например: «Если вам снятся белые куры на навозной куче, это означает позор, вызванный ложным обвинением»⁴⁵.

Широкая публика ценила не только пророческую функцию снов, но и открываемую ими возможность более глубокого понимания тела и души. По мнению врачей, некоторые сновидения были обусловлены состоянием здоровья, как в свое время утверждали Аристотель и Гиппократ. Хирург XVI века Амбруаз Паре говорил: «Тем, у кого избыточное количество слизи, снятся половодья, снега и наводнения, а также падение с большой высоты». Больше повезло «тем, в чьих телах было слишком много крови»: им «снились бракосочетания, танцы, объятия женщин, праздники, шутки, смех, фруктовые сады и парки»⁴⁶. Другие сны, по всеобщему признанию, проливали свет на внутреннюю сущность человеческого характера. Задолго до философов-романтиков XIX века, а также Зигмунда Фрейда европейцы высоко ценили сновидения за их проникновение в личность, в частности за то, что они отражали отношения человека с Богом. «Мудрый человек, — писал в 1628 году Оуэн Фелтэм, — учится познавать себя как под покровом ночи, так и в поисках верных дневных путей». Однако ночь считалась высшим учителем, ибо «во сне мысли наших душ обнажены и естественны». По мнению Трайона, отрицавшего пророческие свойства снов, они «выявляли не только действительное состояние каждой человеческой души… но и то, каковы наши бодрствующие характеры, внутренняя сущность и намерения»⁴⁷.

Некоторые откровения были нежелательны. Пуританский священник Ральф Джосселин записал в своем дневнике: «Говорят, что сны отражают темперамент человека; этой ночью мне приснилось, будто я необыкновенно зол на мужчину, который был несправедлив ко мне и моему ребенку, настолько зол, что мне за себя стыдно; Господь по милости своей оградил меня от этого греха». Англиканский архиепископ Уильям Лауд был очень обеспокоен сном, в котором он «примирился с Римской церковью», так же как и Сэмюэл Сьюолл, когда ему приснились «ступени к Небесам», ведущие в никуда⁴⁸.

Обременявшие дневную жизнь тягостные ритуалы и правила не столь часто посягали на безграничную свободу сновидений. Отсюда поговорка «Собаке снятся хлеб, просторы и охота». В 1762 году маркиз де Караччиоли отмечал, что душа в конечном счете способна «видеть, говорить и слушать… Мы завоевываем новый мир, когда спим». Люди, вынужденные пользоваться иностранным языком в течение дня, ночью могли смотреть сны на родных языках; другие в сновидениях спокойно раздавали клятвы или наслаждались эротическими фантазиями. Похотливые мужья, подозревающие друг друга супруги совершали прелюбодеяние, на протяжении ночи ни разу не встав с постели. Тем более бережно Пепис хранил такие сны в памяти в разгар Великой чумы. После того как ему пригрезилась любовная связь с леди Кастлмэйн («лучшее из того, что когда-либо снилось», — «весь флирт, какого я с ней желал»), Пепис размышлял: «Вот было бы счастье, если бы мы находились в своих могилах… мы могли бы спать и видеть сны, но только сны, подобные этим. Тогда нам не надо было бы бояться смерти, как мы боялись ее во время чумы». Жена относилась к его снам настолько подозрительно, что, когда он спал, ощупывала его пенис с целью проверить, нет ли эрекции. Джону Кэннону, напротив, снился «чудесный сон», наполненный «различными поворотами и позами», а в итоге он обнаружил, что его партнершей была собственная жена⁴⁹.

Можно лишь догадываться, как много сновидений не было упомянуто в дневниках. Большинство снов, вероятно, казались слишком обыденными, чтобы их фиксировать. Лауд с 1623 по 1643 год отметил в своих дневниках 32 сна, тогда как Джосселин описал в общей сложности 33 сна за весь период с 1644 по 1683 год⁵⁰. Кардано в своей автобиографии объяснял: «У меня нет желания подробно останавливаться на ничего не значащих деталях», рассказывая взамен «о тех важных аспектах, которые кажутся самыми яркими и определяющими». К сожалению, то, что Кардано опустил как незначительное — его интересовало, «какая будет польза», — могло быть важнее не столь прозаических видений. К тому же он сообщал своим читателям, что «не хочет пересказывать» множество «поразительных снов», в которые «трудно поверить». Таким образом, он исключил сны либо слишком банальные, либо слишком шокирующие. Один из виргинских плантаторов XVIII века не стал «записывать дурной сон» в свой дневник из-за боязни, что «эти страницы попадут в плохие руки». Неудивительно, что даже Фрейд, самый известный современный сторонник толкования снов, выражал пессимизм относительно своей способности постичь видения исторических деятелей⁵¹.

Все же сформировать общее впечатление, основанное на широком круге сновидений, зафиксированных отдельными людьми, возможно. Кажется очевидным, что большинство снов являлись в известной степени заурядными, отражавшими повседневные заботы. Посетителю Северного Уэльса приснилось «бесконечное восхождение на скалы», в то время как ученому снились книги — как он терял их и как находил⁵². Несмотря на утверждение одного историка, что сны до XIX века были в большинстве случаев связаны с символами неба и ада, видения изобиловали разнообразными сюжетами — и мирскими, и духовными. Даже в снах представителей клира религиозные темы не доминировали. Сэмюэлу Сьюоллу в 1686 году приснилось, что Христос собственной персоной посетил Бостон, остановившись на ночь в «Фазер-Халлс». Кроме того, по признанию Томаса Джолли, «иногда мои сны праведны и дела соответственно таковы, но Господь знает, что, как правило, они суетны»⁵³.

Большинство снов не доставляло удовольствия. Многие сны, записанные в дневниках, отражали обеспокоенность, грусть или злость. «Плохих снов больше, чем хороших», — сожалела Маргарет Кавендиш⁵⁴. Хотя отрицательные эмоции, рождаемые сновидениями, были обычным явлением, при сравнении их с видениями XX века можно открыть специфические источники тревоги, характерные для тех, кто вел дневник. Некоторых во сне преследовали особые страхи, к примеру страх нищеты, судебных разбирательств, политической интриги или даже военного нападения. Сьюоллу дважды приснилось вторжение французов в Бостон⁵⁵. Преобладали, однако, более обыденные темы. Физические недуги принимали угрожающий характер, — кажется, в первую очередь это касалось боязни гниющих зубов (даже в наши дни постоянный источник тревоги). Лауд в одном из сновидений из-за цинги потерял почти все свои зубы⁵⁶. Тематика других страданий распространялась от вспыхнувшего огня (не только в аду, но и в постели) до растерзания бешеными собаками (бешеные животные составляли немалую заботу). Элизабет Дринкер приснилось, что ее сын подавился кожурой жареной свинины⁵⁷. Всеобщим был страх насилия. Многие боялись отравления или еще более ужасной смерти. Илайесу Эшмолу снилось, что его отец во время бегства из тюрьмы, помимо страдания, причиненного ударом по голове, «обрезал правое бедро в паховой области». А Босуэлл, находясь в Эдинбурге, увидел во сне, «как в Лондоне с бедняги, лежавшего голым на навозной куче, омерзительный бандит ножом срезал кожу, словно с освежеванного быка»⁵⁸. Сны изобиловали злыми духами — и в аду, и в кругу семьи. Методист Бенджамин Лэйкин записал, как во сне, возвращаясь с церковной службы, он вынужден был скрываться от преследования демонов⁵⁹.

Смерть была неизбежна. Все видели во сне свою смерть, и среди прочих — Джосселин, Сьюолл, пастор Вудфорд и Уильям Бёрд II. В 1582 году сон предвещал Джону Ди и потрошение, и смерть, а кембриджскому олдермену Сэмюэлу Ньютону в 1708 году приснилось, как он копает себе могилу. И Джосселину, и Сьюоллу приснилось, что они потеряли своих жен и детей, а Босуэллу — смерть дочери и отца (в трех разных случаях), с которым у него были натянутые отношения⁶⁰. Другим снились выкидыши и смерть от чумы. Ньютон в 1695 году видел во сне «великое множество людей», несущих трупы. В одной из дневниковых записей Лауд вспоминал: «Мне приснились похороны, чьи — не знаю, и я стоял около могилы. Я проснулся в унынии»⁶¹.

В более приятных сновидениях преобладали посещения ушедших из жизни или бывших возлюбленных — немалое утешение в эпоху высокой морали. Автор «Полуночных размышлений» писал о «частых разговорах во сне с умершими друзьями». Венецианский раввин Леон Модена сделал запись об одной такой встрече с почитаемым им учителем и о другой — с матерью. «Очень скоро ты будешь со мной», — сказала она ему. Леди Уэнтворт видела во сне находящегося далеко от нее сына. «Эти три ночи, — написала она ему в 1710 году, — я была намного счастливее, чем в те дни, когда мечтала о встрече с тобой». В Альпах многие верили в существование Nachtschar, «ночных призраков», посланников мертвецов из видений шаманов. Считалось, что лишь некоторые праведники, например баварский пастух Конрад Штеклин из Оберстдорфа, обладают чудесной способностью во сне присоединяться к пиршествам призраков. По свидетельству Штеклина и других шаманов, там были пляски и веселая музыка. В обеих Америках рабы в своих снах иногда летали домой, в Западную Африку. Раб из Новой Англии рассказывал об одном из путешествий под защитой «доброго духа»: «Наконец мы достигли берега Африки и увидели Нигер… Казалось, ночные тени исчезли, и неожиданно передо мной открылся прекрасный вид Дейи (Deauyah), моего родного города»⁶².

Если сон, романтизированный драматургами и поэтами, приносил облегчение уставшим и удрученным, то в основном это облегчение, наверное, шло от сновидений. Одна лишь возможность видеть сны, хотя и не всегда приятные, являлась свидетельством независимости душ. Как размышлял французский писатель в 1665 году, способность сна освежать «тело и разум» имела меньшее значение, чем та «свобода», которую он давал «душе». В то время как сон часто не приносил удовлетворения, сновидения открывали не только путь к самоосознанию, но и прямую дорогу к избавлению от дневных страданий. Очарование снов, видимо, возросло с концом эпохи Средневековья, когда на протяжении многих лет Католическая церковь прочно удерживала веру в то, что только монархи и священнослужители способны видеть наделенные смыслом сны. Персонаж одной из басен Жана де Лафонтена утверждал: «Судьба сплела мне жизнь не из золотых нитей, / Нет роскошных портьер у моей постели; / Все ж мои ночи столь же ценны, сколь глубоки их сновиденья: / Удачи прославляют сон мой»⁶³.

Разумеется, для некоторых бедняков, как отмечал сатирик Уильям Кинг, «ночью повторяется каждодневный труд». Но другим сны давали утешение. «Постель обычно рождает сны, а посему приносит радость, которую больше ничто не может доставить», — писал корреспондент газеты XVIII столетия. Если больному снилось здоровье, то не получившим взаимности влюбленным снилось супружеское счастье, а бедным — внезапное богатство. В Норфолке, как гласит народная молва, коробейнику из деревни Сваффхем трижды приснилось, что на Лондонском мосту его ждала «радостная весть». Преодолев длинный путь, он терпеливо стоял на том мосту, пока какой-то лавочник, случайно проходивший мимо, не спросил, «что же он за дурак, если отправился в путешествие по такому никчемному делу». Более того, далее рассказывают, что лавочник поведал свой собственный сон, увиденный накануне ночью: ему приснилось, что он обнаружил огромный клад, закопанный за домом коробейника в Сваффхеме. «Что может быть глупее?» — удивился лавочник. Поблагодарив его за эти слова, коробейник вернулся домой, конечно же, только для того, чтобы откопать клад у себя на заднем дворе⁶⁴.

Реже сны предоставляли возможность робким мужчинам и женщинам бороться со злом и мстить за прошлые обиды. Философ Синезиус из Кирены в V веке прославлял неспособность тиранов контролировать сновидения своих подданных. Сны, как заметил Джордж Стайнер, «могут быть последним прибежищем свободы и сердцем сопротивления». В период раннего Нового времени это особенно относилось к крестьянам итальянской области Фриули, принадлежавшим к последователям культа плодородия. Известные как benandanti, они во сне сражались с ведьмами, чтобы защитить урожай и домашний скот. Один из сторонников этого культа — Баттиста Модуко объяснял: «Я незримо воплощаюсь в дух и оставляю тело; мы служим Христу, а ведьмы — дьяволу, мы боремся друг против друга: мы с пучком укропа, а они со стеблями сорго»⁶⁵. В английской балладе «Сон поэта» выражалось недовольство законами, «доводившими до стона бедняков». «Когда я проснулся, — говорится в балладе, — мир перевернулся вверх ногами». Во время английской гражданской войны лидер диггеров Уильям Эверард ссылался на пророческое видение в поддержку своего радикализма. Действительно, сон направил диггеров избрать Сент-Джорджз-Хилл в Саррее для основания там их эгалитарной коммуны⁶⁶.

Некоторые оскорбленные души даже воплощали в действительность те сцены насилия, которые видели во сне, и эта склонность подтверждается современными исследованиями в психиатрии. В испанском трактате середины XV века упоминались лунатики-убийцы: «как известно, они встречались в Англии». Во Франции ссора школьника с товарищем настолько отравила его сновидения, что во сне он встал, чтобы нанести удар кинжалом своему спящему врагу. Шотландский ученик Мэнси Вауч однажды ночью чуть не избил кулаками свою жену, когда ему приснилось, будто она в действительности была его хозяином, который пытался выгнать его из театра. «Оказывается, даже во сне, — рассказывал позднее Вауч, — я люблю свободу воли» — как видно, во сне больше, чем наяву⁶⁷.

Сновидения никогда не имели в доиндустриальном мире столь же сильного влияния, какое уже на протяжении многих веков они имеют в большинстве незападных обществ. В некоторых африканских культурах сны по-прежнему не только служат источником критики руководства, но и формируют альтернативные сферы действительности с особыми социальными структурами. На острове Алор (Ост-Индия) целые семьи просыпаются один или несколько раз в течение ночи, разбуженные домочадцами, горящими нетерпением обсудить новые сны⁶⁸. Столь же большое значение придавалось снам в сообществах раннего Нового времени. Многие владели «искусством вызывать приятные сновидения»; для этого читали перед сном, отказывались от тяжелой пищи или клали под подушку кусочек кекса. Не друживший с суевериями Франклин посвятил целый очерк теме жизнерадостных снов, советуя среди прочих мер умеренную еду и свежий воздух. Согласно молве, деревенские девушки прибегали к колдовству, чтобы взглянуть на своих будущих мужей. Одно заклинание XVI века, перепечатанное в английском дешевом издании, предписывало девушке положить лук под подушку, а затем продекламировать короткий стишок. После этого, «лежа на спине с широко разведенными руками, засыпай как можно скорее, и в своем первом сне ты его увидишь»⁶⁹. Сны были настолько обычным явлением, что их содержание часто пересказывалось в семьях, среди соседей, в письмах и дневниках. В конце лета 1745 года Эбе-низер Паркман записал: «Рассказ начинается сном госпожи Биллингс, я позволил себе вольность его разузнать, и она его подтвердила». «Есть еще немало людей, — произнес критик в 1776 году, — которые имеют обыкновение мучить себя и соседей рассказами о своих нелепых сновидениях». Почти тридцать лет спустя сон одного человека о неминуемом землетрясении в Джермантауне (Пенсильвания) сорвал с места нескольких жителей, которым он сообщил по секрету о необходимости поспешного бегства в целях безопасности⁷⁰.

С такого расстояния трудно представить себе, какое воздействие сновидения оказывали на людей и их личные взаимоотношения. Отголоски снов могли ощущаться как в течение скоротечных минут, так и, в редких случаях, всю жизнь. Проснувшись, в дневниках писали о своем «возбуждении», «ошеломлении» и «сильной тревоге». Сны Маргарет Бакстер об убийствах и пожарах, по свидетельству ее мужа Ричарда, «раздражали ее почти так же, как действительность». «У многих мысли в состоянии бодрствования полностью соответствуют мыслям во сне», — сообщалось в журнале Spectator за 1712 год. Дружба могла быть разорвана, любовь могла вспыхнуть, и дух мог либо воспрянуть, либо сникнуть. Виргинский колонист Джон Рольф под влиянием сна принял решение жениться на индейской девушке Покахонтас. В 1738 году Георг II был так обеспокоен сновидением о болезни жены, что глубокой ночью отправился в карете в Вестминстерское аббатство к ее гробу⁷¹. Некоторые обогащали свою жизнь, черпая из сновидений религиозное вдохновение. Хотя Ханна Хитон из Коннектикута называла сны «фундаментом из песка», она, как и многие другие, верила, что они способны «творить добро, когда направляют или ведут душу к Богу и Его слову». Подобным образом ланкаширский врач полагал, что «ниже достоинства христианина быть слишком суеверным и любопытным» по отношению к снам, к тому же он верил в «незаурядные сны в незаурядных случаях»⁷².

Видения имели такое значение, такой огромной была «привилегия сна», что границы между бодрствующим и незримым мирами все более размывались. События из сновидений несколько дней спустя вдруг оказывались подлинными. Увидев однажды необычное зрелище за своим окном, священник из Абердина не мог потом вспомнить, «приснилось оно ему или он наблюдал его в действительности». Корреспондент Sussex Weekly Advertiser утверждал: «Как много снов нам пересказывают ежедневно, причем так убедительно и правдоподобно, будто рассказчик сам верит в то, что не спал». В 1783 году в суде Олд-Бейли Ричард Дивилл оправдывал свое воровство четырех брусков железа тем, что он совершил это с согласия владельца. Мысль о том, что все происходило во сне, пришла Дивиллу слишком поздно, или же он так утверждал. Еще удивительнее, что доверчивый суд признал его невиновным⁷³.

Поскольку семьи доиндустриальной эпохи спокойно спали до рассвета, многие самообличающие, утешающие и одухотворяющие сновидения погибали у постели — одни терялись за муками сна, другие рассеивались волнующими событиями нового дня — «уносились с возвращением света», как писал поэт Джон Уэйли. «Словно утреннее сновидение, — сказал Эдип Джона Драйдена (1679), — исчезли в суматохе дня»⁷⁴. Напротив, привычка пробуждаться в середине ночи, после первого сна, позволяла многим запомнить свежие видения, перед тем как вновь впасть в забытье. Если не отвлекал шум, болезнь или какое-либо иное беспокойство, проснувшиеся, видимо, находились в расслабленном и полностью сосредоточенном состоянии. Действительно, некоторые сновидения — их воздействие увеличивается с повышением уровня гормона пролактина — могли сдерживать ночное раздражение. После момента пробуждения было достаточно времени для того, чтобы, начавшись с «хаоса несвязных образов», сновидение «вошло в свою структуру». Вероятно, не случайно Босуэлл, чей сон прерывался редко, так же редко, проснувшись утром, «предавался воспоминаниям» о своих снах. Серьезный автор «Нового искусства процветания» (The New Art of Thriving; 1706), наоборот, считал необходимым предостеречь читателей от обдумывания снов: «Какой стыд — проводить полжизни в сновидениях и дремоте; оставьте свои постели, как только первый сон покинет вас, чтобы не позволить привычке привести ваше тело в расслабленное состояние или (что хуже) обратить ваш рассудок в средоточие грязных мыслей (курсив мой. — А. Р. Э.)»⁷⁵.

Почти двести лет назад европейский психолог Сигиз-мунд Эренрайх, граф фон Редерн, установил, что люди, «редко пробуждающиеся» после «первого сна», имеют при этом «такое же ощущение», как если бы их «прервали за выполнением очень важного задания». Клинические эксперименты в Национальном институте психического здоровья подтвердили, что у субъектов, практиковавших две стадии сна, перед самым пробуждением около полуночи глаза находились в быстром движении (rapid eye movement — REM), притом что REM — это стадия сна, прямо связанная со сновидением. Более того, Томас Вер обнаружил, что «переходы к бодрствованию, скорее всего, зависят от периодов REM, характеризующихся особенной интенсивностью», и, как правило, сопровождаются отличающимися своим «повествовательным свойством» «наиболее живыми сновидениями», которые многие участники эксперимента обдумывали в темноте⁷⁶.

Так, в драме «Галатея», представленной перед публикой в присутствии королевы Елизаветы в ночь на новый, 1592 год, Эурота, один из женских персонажей, заметила: «Мой сон прерывист и полон видений». Ханна Хитон пробудилась ночью от сна, несшего вести от ангела, посланца Бога. «Добрую часть ночи, — кратко записала она в дневнике, — я боялась, что забуду этот чудесный сон». А в Ланкашире Ричард Кей рассказывал: «Мне снилось, что темной тихой ночью я не сплю и стою на коленях, испытывая мучительное унижение» ⁷⁷.