Есть такой фильм — «Первый после Бога» (что-то вроде из истории про командира подлодки «С-13» Маринеско, что-то вообще из области фантастики). Но название более чем правильное. Командир на корабле — главный, и над ним на корабле нет никого, кроме Бога. От него зависит все — и выполнение боевой задачи, и выживание экипажа в экстремальной ситуации, и успешное возвращение в родную базу (как в боевой обстановке, так и в мирное время). Не случайно даже есть такой праздник — День командира корабля (отмечается в октябре).

Малый разведывательный корабль «Линза»

Я, увы, командиром не стал и не мог стать по определению, хотя и закончил ракетно-артиллерийский факультет военно-морского училища. Стал я в итоге политработником (это уже другая история). Как известно, командиры и политработники не всегда находили общий язык. Но это, как говорится, не в мой адрес. Может, именно потому, что закончил не политическое училище, а строевое. Только речь не об этом. А о моих командирах. Первый мой командир (он же — командир сторожевого корабля «Туман», то есть «полтинника») капитан-лейтенант Сергей Сергеевич Степанов дал мне и первые уроки флотской жизни. Для начала устроил мне и другим лейтенантам экзамен по МППСС (Международным правилам предупреждения столкновения судов в море): на знание навигационных огней, створных знаков расхождения кораблей и т. д. И после первой же проверки запретил смотреть вечером фильм в кают-компании до сдачи на «отлично».

Вскоре я экзамен сдал. До сих пор помню мнемонические правила.

Например, такое: если вертикальные огни — зеленый, белый, зеленый, это означает «Заходи, браток, заходи» (то есть разрешается заход в бухту).

Как-то я был старшим на физзарядке, выгнал моряков на морозец, а сам надел канадку. Гонял я морячков по полной программе по причалу. А в итоге услышал от кэпа: «Лейтенант, мать твою, если гоняешь людей, то бегай вместе с ними, и не в теплой канадке».

А потом, когда ко мне пришел проверяющий из политотдела, Сергей Сергеевич прислал в каюту, где мы с проверяющим (между прочим, целым капитаном 2 ранга) находились, вестового. Тот сообщил: «Товарищ лейтенант, вас вызывает командир». Но капдва меня не отпустил. И тогда сверху раздался грозный рык командира: «Лейтенант (далее пропущу, так как цензурных слов не было), немедленно ко мне (далее опять нецензурно)!» Когда я поднялся в каюту командира, Сергей Сергеевич спокойным и даже умиротворенным тоном мне сказал: «Ты думаешь, это я тебя материл? Нет, лейтенант, не переживай. Это все для твоего проверяющего. Чтобы знал, кто кораблем командует. А говна он так и так накопает».

Потом я служил на морском тральщике «Марсовый», который мы в итоге продали Ливии. Командиром был Николай Николаевич Бочаров. Человек не строгий, несколько нелепый, но, как говорится, справедливый. Никогда не подставлял подчиненных (хотя порой было за что).

Тральщик не входил в состав ВМФ России, поэтому морские нам не платили (к слову, это треть от оклада), хотя в море мы болтались регулярно. И вот явился на «Марсовый» очередной проверяющий адмирал, а кто-то из офицеров встретил его, выражаясь аккуратно, с небольшого бодуна. Адмирал Бочарову: «Командир, почему у вас офицеры в ненадлежащем виде?» Командир: «Товарищ адмирал, мы из морей сутками не вылазим, а нам даже морские не платят». Адмирал подумал минуту и говорит: «Понял вас, прощаю». Видимо, тоже не один год командиром корабля был.

Единственный командир, с которым у меня были непростые отношения, — командир ливийского экипажа «Марсового» капитан-лейтенант Муфтах. Как-то он был не в духе и, обнаружив на выходе в море пару наших морячков, дрыхнущих на койках (на что те имели полное право как свободные от вахты), поднял страшный шум. Вызвал старшего на борту, командира нашего дивизиона тральщиков Васю Красикова по прозвищу Рыба (за вечно выпученные в гневе глаза): мол, что за безобразие, мы вам, русским, платим валютой за наше обучение, а ваши моряки спят.

«Хорошо, — сказал комдив, — все спящие будут строго наказаны».

Никого, конечно, не наказали. Но на очередном выходе в море Вася вызвал старпома Эрика Корженевского: «Пройти по всем кубрикам и боевым постам, переписать всех спящих ливийцев».

Через полчаса список провинившихся, вполне приличный, особенно с учетом небольшой качки, был у Васи.

«Крапивка, — сказал комдив нашему переводчику-арабисту, — объясни этому нерусскому флотоводцу, что мы такой бардак терпеть не намерены. Мы тратим моторесурс, соляру, блюем тут — почем зря (это не переводи), чтобы учить флотской жизни этих дятлов (это тоже помягче как-то скажи), а они спят. Это просто бардак».

На следующий день выход в море был сорван. В назначенный срок автобус с ливийским экипажем не появился у причала, где стоял «Марсовый». Как выяснилось, все провинившиеся матросы ливийского экипажа были наказаны. Ударами палками по пяткам. Как гласит «Зеленая книга» Муаммара Каддафи, «мужчина — тоже человек. Это бесспорная и несомненная истина».

А раз истина — то по пяткам.

Мой третий командир — Виктор Михайлович Мавзолевский на малом разведывательном корабле «Линза». Многие мои сослуживцы до сих пор вспоминают его добрым словом (Михалыча уже нет в живых). Не случайно механик Коля Станиславский посвятил Михалычу стихи, в которых были такие строчки:

«На Фареро-Исландских широтах, Там, где шторма глотают туман, За твоей наблюдая работой, Стал тебя уважать, Капитан».

Командир «Линзы» Виктор Мавзолевский (слева)

В первый же день, когда я прибыл на «Линзу», командир и старпом Валера Носуля проверили, тот ли им замполит попался. Налили стакан шила (спирта). Но я, слава богу, уже не первый год был на флоте — не поморщился.

Так что служили дружно и в море на боевую службу ходили за милую душу.

Кстати, когда Михалыч ушел в отпуск (правда, мы тогда у стенки стояли), а старпом был в командировке, исполнять обязанности командира оставили меня.

На борту морского тральщика «Марсовый» с дисциплиной было строго

По-моему, это единственный такой случай в нашем дивизионе ОСНАЗ.

После Балтийска меня перевели в Ригу, в дивизион учебных кораблей, на тральщик «Дмитрий Лысов». И очередная удача — командиром корабля был Эрик Корженевский, с которым мы продавали «Марсовый» Ливийской Джамахирии. Тут, понятно, проблем в отношениях командира и замполита не могло быть по определению. Правда, имелись проблемы в отношениях с начальством, но это обычное дело. Потому что не тонем мы исключительно благодаря начальникам, которые нас проверяют и постоянно держат, как говорил мой первый командир, в эмоционально вздрюченном состоянии. А если мы из этого состояния вышли, значит, все, кранты, пропал флот, утонул у стенки.

В 1978 году я получил погоны лейтенанта, закончив любимую «бурсу» или, как чаще говорят выпускники военно-морских училищ, «систему». Калининградское высшее военно-морское училище (КВВМУ) — самое молодое училище в СССР. Кстати, в Советском Союзе военно-морских училищ было 11. Все они располагались в приморских городах. Кроме Киевского высшего военно-морского политического училища (которое понятно где базировалось).

Семафор

В 1973 году, когда я поступал в «систему», конкурс был 10 человек на место. Это объяснимо, ведь в те времена папаши юных девиц с гордостью говорили: «Моя дочка вышла замуж на морского офицера». Потом, в 90 е, папаши говорили иначе: «Ну, на худой конец выдадим дочь за флотского офицера». КВВМУ, без сомнения, было уникальным учебным заведением. То, что большую часть времени курсанты занимались не изучением материальной части и военно-морских наук, а копали, строили, подметали плац и т. д., — ясно. Другие училища в этом смысле ничем от нас не отличались. Но начальник нашего училища вице-адмирал Владимир Степанович Пилипенко (между прочим, Герой Советского Союза) мыслил более чем масштабно. Особенно Пилипенко гордился тем, что плац в училище по квадратному метражу был больше Красной площади (для чего пришлось снести несколько строений). А еще вокруг плаца на огромных щитах красовались картины на морскую тематику. «Бой авианосной ударной группы с подводной лодкой противника», «Высадка морского десанта при поддержке авиации», «Корабли в кильватерном строю» и т. д.

На главной башне в здании, где находились дежурный по «системе» и знамя училища, были большие часы. Каждые полчаса они играли мелодию «Ты, моряк, красивый сам собою…». Жители окрестных кварталов были очень недовольны, но победить адмирала, да еще Героя Советского Союза, не смогли…

КВВМУ — главная училищная башня с часами

А еще Пилипенко (в училище его звали Герой, Барин, Хозяин) любил фонтаны. Один (квадратный) находился перед главным входом в училище и бил на три метра выше петергофского «Самсона». Второй (круглый) — в училищном скверике. В центре фонтана высилась статуя Нептуна, который держался двумя руками за рога мины образца 1905 года. Когда я еще был кандидатом в курсанты, то есть только сдавал экзамены, мимо фонтана шли два абитуриента из Белоруссии. И один из них сказал другому:

— Во, глядзі, у міну ўпярдоліў. Мы же называли фонтан просто — «Нептун, насилующий мину». А еще у нас было Лебединое озеро. Там плавали зеркальные карпы и утки. Для охраны уток от водяных крыс выделялся мичман с воздушной винтовкой. Кстати, была такая традиция на пятом курсе. Выпускника, который первым защитил диплом, кидали в фонтан с Нептуном или в Лебединое озеро сразу после сдачи прямо в форме первого срока (в которой и сдавался экзамен). В 1978 году таким выпускником в нашем классе оказался я. Главное же — у нас были прекрасные преподаватели. Вот, к примеру, капитан 1 ранга Петр Соломонович Однопозов, преподаватель кафедры тактики, с вполне естественной кличкой Однопузов, строгий, но веселый. В свои немного за 40 он обладал сверкающей лысиной и страдал зеркальной болезнью (из за солидного живота мог видеть свое мужское достоинство только в зеркале). Как ни странно, при этом Однопозов выглядел подтянуто. Утром, как всегда, перед первой парой занятий капитан 1 ранга построил два класса у входа в аудиторию. Принял доклад дежурного и хорошо поставленным голосом рявкнул: — Здравствуйте, товарищи курсанты! А мы всю ночь картошку чистили. На все училище, а это почти полторы тысячи ртов. Естественно, особого энтузиазма никто из нас не испытывал. И ответная здравица получилась невнятной. Однопузов разгильдяйства не потерпел:

— Плохо здороваетесь, придется повторить. Здравствуйте, товарищи курсанты!

И тут мы гаркнули. И красиво так, с задержкой, на одном дыхании, словно и не было за спиной бессонной ночи:

— Здравия желаем, товарищ капитан 1 ранга!!! Задрожали старые училищные стены, эхо понеслось по длинным коридорам, вернулось назад, заметалось в поисках выхода и… здоровенный шмат штукатурки сорвался с облезлого потолка, рухнув на лысину уважаемого каперанга. Лысина потеряла первоначальный блеск и окрасилась в красный цвет. Лекции не было. Пришлось заниматься самоподготовкой. Были, конечно, и офицеры, которых мы не слишком любили. К примеру, командир нашей роты Геннадий Иванович Кулишов. Мы его тихо ненавидели (до такой степени, что на выпускной банкет его не пригласил ни один взвод — уникальная для училища ситуация). Про Гену даже анекдот ходил. Зашел как то Кулишов в церковь (уже смешно), а там деревянная скульптура распятого Христа. Смотрит на Гену и говорит тихо тихо: — Счастливый ты, Кулишов… Комроты удивился и бегом в училище. А навстречу ему Марат Николаевич Громов — начальник нашего артиллерийского факультета. Тоже тот еще деятель. Кулишов ему:

— Вы представляете, товарищ капитан 1 ранга! Захожу в церковь, а мне Христос говорит: мол, счастливый ты, Кулишов…

— А почему счастливый то?

— Вот, черт, а я не спросил! И назад в церковь. Подошел к статуе, а Христос опять:

— Счастливый ты, Кулишов…

— А почему счастливый то, Господи?

— Да потому что мне руки гвоздями приколотили…

И еще пару слов о Кулишове и Громове. Я случайно благодаря неплохим, скажем так, отношениям с девушками из строевого отдела училища смог ознакомиться со своей переводной аттестацией за 4 й курс, подписанной нашим командиром роты. Ее следует привести почти целиком: «За период обучения на 4 м курсе серьезно не занимался над формированием в себе командирских качеств. Уставы знает, но не всегда руководствуется ими в повседневной жизни. Медлителен в выполнении команд. С товарищами заносчив. Склонен к резкости и грубости. В период практики совершил грубый проступок. Склонен к употреблению спиртных напитков. Демагог. Ради собственного удовольствия готов принести в жертву интересы товарищей и коллектива. Высокомерен. К труду не приучен. Работоспособность низкая. Увлекается литературой. Несколько улучшил свои спортивные показатели. Выводы: командирские качества крайне низкие. Деловитости, настойчивости, инициативы нет. Если не произойдет резкого улучшения воинской дисциплины и не будут изжиты отмеченные недостатки, то предлагаю назначение после выпуска произвести на малоперспективную должность. Начальник 4-го курса артфака капитан лейтенант Кулишов».

Самое любопытное далее — резюме начальника факультета: «Достоин перевода на 5-й курс. Осмотритесь. С такими качествами нельзя мириться. Возьмите себя в руки. Недостатки устранить на 5-м курсе». Судя по тому, что закончил «систему» только с четверками и пятерками, да еще успешно прослужил на флоте 22 года, в руки я себя все-таки взял.

Рискин Андрей Борисович

Родился в декабре 1956 года в Москве. В 1973 году поступил на артиллерийский факультет Калининградского высшего военно-морского училища. Служил на сторожевом корабле «Туман» в Лиепае, потом на морском тральщике «Марсовый» в Риге, потом на малом разведывательном корабле «Линза» в Балтийске и, наконец, на тральщике «Дмитрий Лысов» опять же в Риге. Семь лет на «железе». Плюс минно-торпедный склад в Риге. И лишь через 11 лет офицерской службы с нежно любимым личным составом удалось стать военным журналистом. То есть перейти на службу в газету «Страж Балтики». Заочное закончил отделение факультета журналистики Латвийского государственного университета. С 1999 года работает в «Независимой газеты» г. Москва. https://www.litres.ru/andrey-riskin/?lfrom=30440123

14 декабря 2017 г., в Берлине, после тяжёлой продолжительной болезни ушёл из жизни Заслуженный капитан Министерства морского флота СССР ГРИГОРЬЕВ Георгий Фёдорович, капитан флагмана Морского космического флота НИС «Космонавт Юрий Гагарин».

Капитан дальнего плавания Георгий Фёдорович Григорьев на мостике флагмана космического флота у монитора радиолокатора.

Григорьев Г.Ф. родился 1 августа 1935 года, в г. Донецке, в семье врача.

Биография его была сложной, как и у всех детей военного времени. С начала войны маму призвали работать в прифронтовой госпиталь, шестилетнего сына она взяла с собой. Кругом обстрелы, бомбёжки, в этой обстановке вместе они прошли всю войну. После войны мама будущего капитана, майор медицинской службы, продолжала работать зав. отделением в донецком госпитале. Учась в школе, Георгий стал мечтать о море. В пятнадцатилетнем возрасте самостоятельно поехал в Батуми, отыскал среднее мореходное училище, и поступил в него в 1951 году. Судоводительское отделение, на котором он учился, в 1952 г. перевели в Херсон. На третьем курсе учёбы в ХМУ, в 19 лет, Георгий женился (1954 г.) на студентке педагогического института Светлане.

По окончании среднего мореходного училища, в 1955 году, начал свою трудовую деятельность с путёвки на остров Шпицберген в должности штурмана (до 1958 г.).

Эпизод из жизни 2-го штурмана Григорьева, заметка в газете «Полярная кочегарка» 7 декабря 1957 г. — «Человек за бортом!»

Этот сигнал был подан около 24 часов в воскресенье, 1 декабря, на буксирном пароходе «Донбасс». С пирса за отходом судна наблюдало много полярников — они также видели, как с носовой палубы упал в воду человек.

… В том рейсе на Донбассе» было необычайно оживлённо. Пароход увозил большую группу полярников, возвращающихся на Родину. Вот прозвучали последние гудки, судно разворачивается и, набирая ход, всё больше удаляется от причала. С обеих сторон несутся прощальные приветствия. В тесноте кто-то задел на палубе трап, который ещё не успели закрепить по-походному, падая, он сбил с ног находившегося на вахте второго помощника капитана Георгия Григорьева.

Очутившись в беде, молодой моряк ни на секунду не потерял самообладания и способности быстро принимать решение. Вынырнув из воды, осмотревшись, он разглядел неподалёку от себя спасательный круг. Добраться до круга — значило отплыть ещё метров 15 дальше пирса. Но Г.Григорьев пошёл на это. Проталкивая круг впереди себя, он облегчил себе путь по затянутой ледяными блинами воде.

Фото из семейного альбома Григорьевых: С экипажем и полярниками на фоне буксира Донбасс. Штурман Григорьев Г.Ф. — второй слева.

У причала ему подали конец, но закоченевшие руки не держали. Тогда, продолжая оставаться в воде, он обвязался. Если учесть, что всё это происходило менее 10 минут, можно представить себе, с какой быстротой приходилось действовать. Потерпевшего немедленно доставили в больницу, где ему была оказана необходимая помощь. Молодёжь советских рудников Шпицбергена хорошо знает Григорьева. Многие помнят, что ему принадлежит рекорд острова в прыжках в высоту, успешно он занимается и другими видами спорта. Несомненно, спортивная закалка помогла Григорьеву, пусть не сухим, но живым и невредимым, выйти из воды, даже без насморка. После «Донбасса» морская служба продолжалась на судне «Шахтёрск», порт Баренцбург. Штурман Григорьев продолжал учёбу заочно, на судоводительском факультете в Одесском высшем инженерно-морском училище. Несколько лет он ходил старпомом на сухогрузах, в том числе на одном из первенцев МКФ, Плавучего телеметрического комплекса (ПТК), т/х «Ильичёвск». Это был рейс с экспедицией из 12 человек, с 11.07.1965 по 16.01.1966 г. Капитан теплохода Баларич К.А., старший помощник капитана Григорьев Г.Ф., начальник экспедиции Москалец А.П. В том рейсе, впервые в истории МКФ, судно ПТК было арестовано в порту Неаполь из-за подозрений итальянской таможни. В результате этого случая морской космический флот получил легализацию и был приписан экспедиционному флоту Академии наук СССР, о чём было объявлено в июне 1967 г. ТАСС и в СМИ.

Путь на капитанский мостик обычно укладывается в 10–12 лет морской жизни, с трёх — четырёхлетним стажем безаварийной работы на каждой из четырёх штурманских должностей предшествующих капитанской. Высшее образование уже было, плюс хороший английский и, конечно, судоводительский опыт. Восемь лет он был капитаном крупнотонажного сухогруза «Мытищи», который совершал рейсы из Европы в Юго-Восточную Азию, Сингапур, Филиппины и Японию.

Капитаном флагмана Морского космического флота «Космонавт Юрий Гагарин» Георгий Фёдорович был назначен весной 1980 года и, оставаясь в этой должности до 1991 года, совершил на НИС «Космонавт Юрий Гагарин» 10 продолжительных экспедиционных рейсов, включая последний, 20-й. Фактически он был капитаном в половине рейсов «Гагарина», на котором до его прихода сменилось четыре капитана. В качестве капитана судна мы увидели человека строгого, но справедливого и заботливого, хорошего хозяина, настоящего моряка, принципиально болеющего за дело и жизнь коллектива. Опыт заслуженного капитана просматривался во многом, в подготовке к длительным рейсам и подборе персонала, поиске и нахождении выходов из сложных ситуаций в рейсах. Григорьев, заслуженный капитан ММФ, самостоятельно, без приёма лоцманов мог провести крупное судно через пролив Босфор.

Эпизод. Перед очередным рейсом флагмана начальник космического ведомства Иванов В.Л. пригласил капитана Григорьева в Москву. На совещании он заслушивал доклады о подготовке своих подчинённых и готовности средств к обеспечению предстоящих космических полётов. Увидев сидящего в стороне Григорьева, Владимир Леонтьевич указал на стул рядом с собой: — Ваше место здесь, капитан! Так выразил Иванов, у которого второе образование — высшее морское, своё уважение к моряку-профессионалу.

В берлинской квартире Григорьевых хранятся фотоальбомы 80-ых. Вот капитан с женой в Москве на «Голубом Огоньке», посвящённом Дню космонавтики. Памятные фото с космонавтами Леоновым, Поповичем, Титовым, Серебровым и другими.

Март 1984 года, Одесса. На борт «Гагарина», прибыл целый отряд советских космонавтов во главе с генерал-лейтенантом Германом Степановичем Титовым и космонавтами: Николаевым, Быковским, Поповичем, Шониным. В кормовом музыкальном салоне судна осуществлялась видеозапись «Огонька» для Центрального телевидения: «Вас приглашают космонавты!». Вместе с космонавтами на судно прибыли известные артисты эстрады: Ирина Понаровская, София Ротару, композитор Тухманов, сатирик Петросян и другие. На личных фото капитана и его очаровательной супруги — памятные автографы космонавтов, артистов.

Кормовой музыкальный салон НИС «Космонавт Юрий Гагарин».

На съёмке «Голубого Огонька» — Вас приглашают космонавты»: космонавт № 2 Титов Г.С. с капитаном судна Григорьевым, март 1984 г., порт Одесса.

В своих длительных рейсах морской центр управления космическими полётами «Космонавт Юрий Гагарин» находился преимущественно у восточного побережья Канады, вблизи таинственного острова Сейбл. Над островом на космической орбите до шести раз в сутки, пролетали пилотируемые корабли и орбитальные станции на невидимых с территории Советского Союза витках. «Гагарин» вёл отсюда управление полётами, принимал телеметрическую информацию, был ретранслятором переговоров космонавтов с ЦУПом в реальном времени.

Февраль 1991 года, 20-й рейс флагмана. Капитан полным ходом ведёт cудно в Мексиканский залив, где совсем низко пролегала орбита станции, завершающей свою многолетнюю работу в космосе. Мировые СМИ бьют тревогу: «… многотонные элементы станции упадут на территорию Чили!». заливом Атлантики.

Диплома капитану флагмана космического флота, капитану сборной команды моряков-гагаринцев по шахматам от Клуба «Морской конёк» и колледжа береговой охраны Канады, где она не раз выступала с блестящими победами в шахматных турнирах (порт Сидни).

7 февраля, «Салют-7» в зоне видимости судна. Командная радиолиния «Гагарина» посылает сигнал на включение тормозных двигателей орбитальной станции, и она прекращает свой полёт над Мексиканским По статистике двадцати совершённых рейсов, среднее количество персонала на борту «Гагарина» составляло 320 человек. Запасы топлива, воды и продовольствия, которые принимало НИС, были немалыми, но пополняли их регулярно. Плавучий центр управления полётами швартовался у причалов многих городов мира.

Во время очередного захода судна в канадский порт Сидни (провинция Новая Шотландия), капитан Григорьев был удостоен диплома и стал почётным членом элитного Клуба «Морской конёк», в списках которого значились капитаны крупнейших пассажирских лайнеров, а также — английская «железная леди» Маргарет Тетчер.

12 лет жизни отдал Г.Ф.Григорьев уникальному судну. Дальнейшую работу прерывает болезнь. С 1991 г. корабль науки перестаёт ходить в экспедиционные рейсы. Черноморское морское пароходство последовательно сокращается, а его моряки вынуждены работать в иностранных морских компаниях. А капитан?

Безупречная репутация и опыт открывают Заслуженному капитану ММФ СССР двери крупной судоходной немецкой компании. Григорьеву предложено работать на пассажирском судне. Пройдя стажировку на судне «Аркона», он поднимается на мостик комфортабельного лайнера «Колумбус-Каравелла» с многонациональ-ным экипажем, в составе которого оказались бывшие члены экипажа «Гагарина». Экзотические рейсы вокруг Европы и в Арктику, Гренландию и Исландию, в норвежские фиорды. Три года в круизных рейсах! Вновь, через 36 лет он увидел ледники Шпицбергена.

Затем, в 1994 году, был крупнотоннажный контейнеровоз «Итаджой» под флагом Багамских островов южноамериканской линии, он стал последним судном отважного капитана, работу снова прерывает болезнь. Из Аргентины на самолёте капитана доставляют в Европу. Он повторно переносит тяжелейшую операцию. Только мужество капитана, поддержка семьи и друзей, дали ему силы оправиться после тяжёлой болезни вернуться к полноценной жизни. Но капитан Григорьев желает вернуться в море. Увы, Гамбургский арбайтсамт, ссылаясь на заключения врачей, отказывает ему в этом.

В русскоязычной газете, выходящей в Германии, Григорьев опубликовал объявление с просьбой откликнуться морякам торгового и рыбопромыслового флота. Подпись — «бывший капитан». Звонки со всех концов Германии! Рассказывали, кем и где плавали, особенно интересовались, в какие рейсы могут пойти. Многие думали, что собирают экипаж, просили: «Капитан! Пожалуйста, забери нас с собой в море!». Через интернет Григорьев знал все морские новости, создал в Берлине «Клуб одесситов» и несколько раз собирал тех, кто в «прежней жизни» знал, что такое море.

Корабль науки уходит туда, откуда не возвращаются.

Как сообщила вдова Григорьева, Светлана Яковлевна, капитану часто снился один и тот же сон. Будто стоит он на мостике флагмана, взор направлен в морскую даль. С высоты сорока метров, хорошо видна даль горизонта и весь белоснежный корабль науки. Огромные барбеты мощных антенн венчают ажурные короны дальней космической связи. За ними дымит труба с символом эпохи социализма. За кормой — длинный шлейф от встревоженной глади океана. Впереди он вновь видит море.

Попутного ветра, капитан!

«Где тонко, там и рвётся» — есть такая комедия у И.С. Тургенева. Но тут речь не о комедии, подтверждающей это, а о грустном: об экстремальной ситуации, возникшей на борту НИС «Космонавт Юрий Гагарин» в рейсе, когда в его борту ниже ватерлинии образовалась трещина, предвестница возможной трагедии.

Перед созданием рукописи книги «Океанские опоры космических мостов», её автор Олег Максимович Павленко попросил меня, как и многих других ветеранов космического флота, написать свои воспоминания об эпизодах в собственных рейсах, особенно связанных с опасностями, поворотами судьбы из-за которых менялись планы экспедиционных рейсов. Особенно ему не хватало материалов об экстремальных ситуациях, связанных с острыми ситуациями на судах флота. Ведь за 30-летний период существования космического флота на нём было всё: вооружённый захват и аресты судов в океане, ночное столкновение с рыболовным судном в Атлантике, ситуации грозящие возникновением пожара или взрыва, было много случаев борьбы за жизнь моряков в океане и всякого…

Анатолий Капитанов на площадки башни Евромаст. Роттердам июль 1990 г

Ниже прилагается отрывок из моих воспоминаний, предложенных автору 4-томника, он об экстремальной ситуации на флагмане космического флота, когда в результате длительных пребываний судна в штормовых условиях рейсов, в борту накопилась усталость корпуса и металл не выдержал.

Флагман космического флота СССР НИС «Космонавт Юрий Гагарин»

На внешней части двойного борта «Гагарина» ниже ватерлинии образовалась трещина, через которую в танки с мытьевой водой стала поступать солёная забортная вода. Угрожающая жизни судна ситуация возникла в рейсе после прохождения плотных льдов восточного побережья Канады.

Во второй половине 80-х годов точка работы «КЮГ» сдвигалась от коварного острова Сейбл всё более на северо-восток. Отчасти это объяснялось возрастающим действием радиопомех береговых станций, мешающих приёму сигналов с космических аппаратов, а также периодическим увеличением прибрежной морской экономической зоны Канады. Для работ стало лучше, мы ушли из зоны непрерывного тумана (в летнее время). Больше не рычал громким басом гудок, признанный самым мощным на советском пассажирском флоте. Этот германский ревун был специально снят с теплохода «Максим Горький» и сознательно, в дополнение к штатному гудку, установлен на «Гагарине» в районе кормовой надстройки. В соответствии с уставом мореплавания, при нахождении судна в плотном тумане, предупредительный звуковой сигнал подаётся ежеминутно. Представьте себе, где бы Вы не находились на судне, в любое время дня и ночи, ежеминутно клокочет вибрирующий низким басом мощный судовой гудок. Особенно неприятно было засыпать под этот монотонный, пробивающий стены и палубы низкий звук, который, как казалось, даже мёртвого разбудит. Своей работой он, несомненно, действовал на психику моряков, добавляя усталости и без того загруженному режиму работы, без выходных и солнца.

Выйти на палубу было противно, стояла промозглая сырость. А ревун действовал по уставу, включался автоматически, заглушал речь и не давал сосредоточиться мыслям. В таких условиях гагаринцы и королёвцы пребывали длительными месяцами. Рабочее время, трижды за шестимесячный рейс, плавно сдвигалась на ночное время. Образно говоря, тревожный бас нашего неуёмного гудка сигнализировал другим судам, находящимся в ближней зоне, следующее: «Здесь, возле печально известного на Земле острова Сейбл, снискавшего дурную славу «пожирателя кораблей», нахожусь я, самое крупное в мире НИС «Космонавт Юрий Гагарин». Будьте осторожны, тут зона плотных туманов! Держитесь подальше от «кладбища Северной Атлантики».

Остров Сейбл на карте Северной Атлантики — район работ судов МКФ на

Ньюфаундлендской банке

Зона сильных туманов существовала вокруг острова в летнее время, она образовывалась в результате «касания» (трения) двух встречных течений: тёплого — с юга Атлантики и холодного, Лабрадорского — с северного направления. Несомый «трущимися» течениями песок и образовал «саблеобразный остров», самый коварный из всех нанесённых моряками на карты. Оттого и назван он «Сейбл», что по-французски означает «сабля». Пожалуй, самая важная особенность «смертоносной пятидесятикилометровой сабли» — то, что она постоянно движется, беспрестанно меняя свою конфигурацию и очертания. В прошедшее столетие, как установлено учёными, остров сдвигался и продолжает двигаться примерно на 200 метров в сторону центра Северной Атлантики. Со времён глубокой древности мореплаватели, оказавшись в туманном пространстве острова, попадали в его песчаные объятия.

Из истории кораблекрушений известно, что в зыбучих песках острова нашли свою смерть тысячи судов. По статистике, до ХХ века, натыкаясь на мель, здесь терпели катастрофу в среднем три судна в два года. Парусники и пароходы буквально в считанные дни поглощались движущимся песком. Затягивая их в себя, ломая и переворачивая, ненасытный остров порой снова обнажал их остовы на своей поверхности, демонстрируя человеческие кости и удивительные реликвии разных времён и народов. Вот почему за островом справедливо закрепились и такие названия как «Остров скелетов», «Остров призраков». В морском музее порта Галифакс, самого крупного порта на восточном побережье Канады, есть немало экспонатов, подаренных островом, и коллекция постоянно пополняется новыми находками.

Выше чаек. Профилактические работы на антенне дальнего космоса связи.

С начала прошлого века «Сейбл» обезврежен установкой на нём радиомаяков. На острове дежурит команда канадских спасателей. В помощь этим спасателям, находясь в непосредственной близости от острова, почти двадцать лет крупные суда космического флота АН СССР извещали своими гудками туманные окрестности, предупреждая об опасном районе другие, проходящие мимо суда.

Наш флагман мог стоять здесь полдня на якоре или идти малым ходом с любым удобным для работы антенн курсом судна. При этом он не удалялся далеко от той единственной и самой удобной для проведения работ точки на Земле, выбранной баллистиками ЦУП-а для управления полётом пилотируемых космических кораблей. А точка эта имела самые нарицательные названия на морских картах мира. Воспоминания о годах, прожитых на судне, в том гнилом месте Атлантики воскрешают тяжёлый бас судового гудка, донимающую сырость, длительную, до 12 рабочих часов в сутки космическую вахту и великолепную рыбалку в осеннее время (о которой можем рассказать в отдельном выпуске сайта МКФ).

Уйдя подальше от окутанного туманами «пожирателя кораблей», моряки получили возможность видеть солнце, вести покраску судна. Ущемлёнными оказались только рыболовы, привыкшие к своему ремеслу на мелководье, а в новом районе работ глубины были от ста метров и выше.

Рулевая рубка Штурман В. Филимонов и рулевой матрос В. Привалов

Она возникла после весеннего захода в хорошо знакомый нам канадский порт Сидни. Весной побережье острова Кейп-Бретон сковано льдом, но наш "Гагарин" успешно преодолел сотню миль в Сидни и обратно. Однако после прохождения льдов, ниже ватерлинии в борту образовалась трещина. Догадались об этом не сразу. Первый признак беды проявился в солёности мытьевой воды. Капитан и главный механик были встревожены и искали причину всеми доступными способами. Внешне, чтобы не посеять панических настроений, руководство проявляло спокойствие, но предпринимало всё возможное, чтобы отвратить беду.

Заходы в крупнейший порт Канады Галифакс на восточном побережье страны, близко находящийся от нашей рабочей точки, нам тогда не планировали. Сама Канада в этом неоднократно отказывала. Капризничая на наши неоднократные запросы о заходе, будто вредничала, предлагала на выбор Сидни (о. Кейп-Бретон) и ещё севернее — Сент-Джонс (о. Ньюфаундленд). Из-за опасного (для крупного судна), узкого и скалистого фарватера створа бухты, зайти в Сент-Джонс у «Гагарина» потенциально вообще не было возможности. О «героических» заходах в этот порт нашего сменщика у Сейбла, НИС «Академик Сергей Королёв», слышал рассказы непосредственных участников его рейсов. Проход в порт узок, долгое время года скован льдом, торчат острые скалы. Когда НИС «АСК» прибыл в этот порт впервые, капитан судна получил высокую оценку своим действиям от капитана порта и местных агентов. Но что поделаешь, есть то надо, вот и шли за снабжением в отдалённые, невыгодные порты.

Шторм в точке работ с высотой волн 20 метров

Отказывая нам в заходе в Галифакс, Канада вредничала, предполагаю, из-за случая падения на её территорию советского спутника с энергетической установкой на изотопах («Космос-954», 29 января 1978 г.) и радиоактивным заражением местности в точке падения. Никаких сообщений о политической шумихе, поднятой вокруг этого инцидента, до нас не долетало. Об этом факте, узнал из прессы потом, на берегу.

Чтобы зайти в Сидни, в то весеннее время года, флагман самостоятельно, без помощи ледоколов, преодолел около сотни миль прибрежных льдов. Всем находящимся на борту запомнилось красивое зрелище прохождения белой ледяной глади. После беспрестанно снующих волн произошла резкая смена

«умиротворения» окружающей среды. Вокруг до горизонта была неподвижная белая равнина. Сначала мы входили в тонкую кромку прибрежных льдов с длинными узкими водными извилинами во льду и проталинами, как озёра.

Двигаясь по курсу, судно беспокойно рыскало то влево, то вправо, пользуясь для прохода свободными от льда извилинами. На ровной, покрытой снегом поверхности изредка можно было заметить тёмные силуэты — отдыхающих от рыбной ловли морских львов и их светлых детёнышей — бельков. Некоторых особей можно было рассмотреть невооружённым глазом. Они не проявляли испуга при виде проплывающего мимо них огромного «айсберга» с коронами мощных антенн. Настороженные нерпы оставались неподвижными на кромке льда и не пытались нырнуть в воду. Отдельные длинномордые тела особей отдыхали на льдинах вблизи своих детёнышей. Объявив широкой свою океанскую экономическую зону, Канада тем самым ограничила доступ рыболовным судам других государств в эту мелководную, богатую рыбой, зону Атлантики. А вместе с рыбой нерп тут прибавилось. Приблизительно 80 % канадской рыбодобычи уходило на экспорт в США. С учётом этого факта, Канада ревностно охраняет границы своей рыбопромысловой зоны, следит за экологическим состоянием этой обширной океанской банки. Работая рядом с зоной экономических интересов Канады, моряки были частыми свидетелями неустанного контроля береговой охраны Канады за нахождением в этой зоне судов иностранных государств. Над нами барражировали патрульные самолёты с красным кленовым листом. Чтобы не нарушать установленных экологических требований, мусор, накапливаемый на корме, периодически сжигался на месте под контролем пожарной команды судна. В редких случаях, за пределами экономической зоны Канады и на дальних переходах через океан, судовые отходы «майнались» там, где были большие глубины.

При заходах «Космонавта Юрия Гагарина» в Сидни, нас радушно приглашали к себе в гости персонал и студенты колледжа береговой охраны Канады, где обучались студенты из разных государств. В колледже организовывались международные спортивные встречи между студентами и сборными командами судна. Наши спортсмены-любители всегда проигрывали студентам в баскетболе, Не удивительно, в составах команд колледжа играли акробатически ловкие чернокожие студенты. Зато в волейболе и шахматах мы всегда держали неоспоримое первенство. В сборную команду наших волейболистов входили мастера спорта от экспедиции Абид Изудинов и Виктор Воробьёв. Сборную шахматистов «Гагарина» всегда возглавлял капитан Григорьев Г.Ф, в неё от экспедиции неизменно входили такие сильные шахматисты как Пётр Спиридонов и Евгений Евграфов. В одном из последних турниров, на 10 столах: одна ничья и 9 побед!

Колледж береговой охраны был расположен в глубине лесного массива неподалёку от деревянного причала нашей стоянки. Он впечатлил нас своим тихим уютом, совершенством учебных помещений и лабораторий, залов для занятий спортом, куда и приглашали советских моряков для совместного отдыха. Но были предложения и более интересные. Например, вместе покататься на лыжах (снаряжение предлагалось) или вместе со студентами поплавать в бассейне, отчего наше руководство обычно отказывалось. Студенты охотно показывали морякам интерьеры колледжа и свои комфортабельные двухместные номера.

Курс на порт Сидни через лёд толщиной полметра

Итак, утром, в яркий солнечный день апреля, мы входили в белоснежное пространство прибрежных льдов огромной ньюфаундлендской банки. Справа по борту на белом фоне уходящего ледяного полотна нас сопровождало редкое явление — чёткая движущаяся тень флагмана. За бортом стоял треск и шорох от ломки океанского льда. Периодически возникал пронзительный звук похожий на резку оконного стекла. «Гагарин» шёл полным ходом, врезаясь в лёд, как в скорлупу.

У судна между бортами 33 метра. Когда смотришь на него спереди с близкого расстояния, то корпус судна представляется «тупым утюгом». Эта форма судна-гиганта, по наблюдениям сверху, приводила к замедлению скорости продвижения в плотных льдах. Если смотреть вперёд с верхнего мостика на лёд перед носом судна, становится заметно, при вхождении в плотные ледяные поля скорость хода снижается. И наоборот, вырвавшись из окружения плотного льда, чувствуется разгон на чистой воде. По мере приближения к берегу лёд становился плотнее и толще, ровная гладь сменилась торосами. Наслоения сдвигающегося от трещин льда были хаотически разбросаны вокруг. В это время от носовой части судна доносился уже не треск и шорох раскалывающегося льда, а грохот отваливающихся от бульбы ледяных глыб. Судно продолжало свой путь, практически не сбавляя хода. Его бульба, подводная выступающая часть носа, работала почти по ледокольному принципу, только с обратным знаком. Она врезалась в лёд, поддевая его снизу, и заставляла глыбы льда приподыматься, переворачиваться и отваливаться по сторонам как от лемеха..

Встреча с буксирами

Казалось, будто огромный плуг бороздит толстую корку ледяного покрова океана. Так лёд расступался на пути судна. Отваливающиеся от «лемеха» льдины достигали сорока сантиметров в толщину, они переворачивались и ломались, тесня друг друга, с шумом крошились на обломки. Этот шум прерывался шлепками падающих друг на друга новых глыб, а вдоль бортов был слышан их скрежет. «Гагарин» стремительно шёл, не сбавляя оборотов. Такую тактику борьбы со льдом выбрал сам капитан Г.Ф. Григорьев. Он то и дело выходил на крылья мостика оценить обстановку, присматривался к толщине льда. По прибытии в порт, капитан порта Сидни высказал Георгию

Фёдоровичу своё восхищение мореходным качествам судна не ледокольного типа За кормой оставалась широкая полоса из серой ледяной каши. Она существовала недолго, льды стремились скорее сомкнуться за нашим шлейфом, не оставляя доказательств нашего вторжения в их царство.

У причала в порту Сидни

Ближе к вечеру солнце, снижаясь, окрасило небо сначала жёлтым, потом багровым цветом. Медленно ползли вдоль бортов ледяные поля с контрастно подчёркнутыми ледяными нагромождениями. Казалось, будто огромная борона неровными зигзагами прошлась по ледяному полю. С наступлением сумерек продвигаться через ледяную твердь становилось труднее. Стали на якорь. Приняв нас за рыболовное судно, стаи чаек слетелись на края проруби вокруг лениво вращающегося винта. Прогуливаясь по палубе, возникало непреодолимое и соблазнительно неосуществимое желание — спуститься за борт на заснеженный лёд, пройти хоть немного в сторону, чтобы сфотографировать «вмёрзшее» в него судно.

Рано утром движение к берегу продолжили без помощи канадских ледоколов. За льдами, на тонкой земной полосе были видны трубы чугунолитейного завода острова Кейп-Бретон, клубящиеся коричнево-розовым дымом. По мере приближения к заснеженному берегу полуострова Новая Шотландия, в нём вырисовывался створ бухты. В ожидании нашего прибытия у входа в пролив дежурил ледокол с красными бортами и вертолётом на корме такого же цвета. Продвигаться вперёд самостоятельно становилось труднее. Ледокол, совершив вокруг нас круг почёта, помог выбраться из ледяного плена. В порт следовали за ледоколом. К корме на короткой дистанции пристроились буксиры, которые сопровождали нас до постановки к причалу.

Во время стоянки произошло два происшествия: одно с членом экипажа, радиооператором, второе с членом экспедиции, техником.

Наше уникальное судно при заходах в иностранные порты своим необычным видом всегда привлекало к себе большое внимание местных жителей, гостей и туристов. Среди встречавших судно на причале оказался одессит, недавно приехавший в этот город-порт на постоянное жительство к молодой жене, с которой расписался ранее в Одессе. Как только был спущен трап, он поднялся на борт для встречи с приятелем-радистом, с которым вместе учились в мореходном училище. Друзья уже хотели было идти в каюту радиооператора, но бдительная вахта решительно воспрепятствовала этому.

Требования режима на наших судах всегда были жёсткими, капитан судна не мог их нарушить. Появление «иностранного визитёра», даже если гость имел при себе советский паспорт, не считалось официальным, заранее оговоренным.

Далее произошло непредвиденное. Не получив разрешения на общение с другом в своей каюте, наш радист, как только стемнело, прихватив гитару, самопроизвольно покинул борт судна. Не вернулся он и к ночи. Весело отметив встречу в доме своего приятеля, вернулся только на следующее утро ко времени заступления на вахту. Естественно, в следующий рейс этот радист не пошёл…

Другая драматическая история в дни захода судна связана с членом экспедиции Олегом О. В начале рейса, впервые после нескольких лет неофициального запрета на покупку подержанных автомобилей, прозвучало сообщение о его снятии. В те годы иметь иномарку могли только какие-нибудь видные деятели или широко известные артисты. Наши завистники не могли себе представить, каких трудов стоило моряку собственными руками реанимировать старенькую «убитую» иномарку. В то время даже в Москве не существовало автосервисов, а станция техобслуживания для VIP- персон на ул. Волгина была недоступна из-за высоких валютных расценок техобслуживания. Вот и латали моряки купленные «гнилушки» своими руками в кустарных условиях, до окончания рейсов, приспосабливая для ремонта всё пригодное из отечественных запчастей, материалов и красок.

Моряки знали истинную цену этим заморским «антилопам». Многие стремились при первой возможности сменять привезённую иномарку на подержанный, но ещё не старый «ВАЗ». Моряки были вынуждены покупать «металлический хлам» за рубежом, так как стать автовладельцем иного пути практически не было. Отслужившую десятилетний срок иномарку они могли приобрести за реально заработанную валюту в полугодовом рейсе. В

восьмидесятых это составляло примерно 400–600 $. При доставке авто на собственном судне таможенная пошлина за ввоз с моряка не взымалась.

Подъём авто-трофея на борт судна

Существовало лишь одно условие: пошлину не брали при условии, что моряк не будет продавать ввезённый автомобиль другому лицу в течение двух лет. Никаких требований к физическому состоянию подержанных автомобилей не предъявлялось, хотя иногда на приобретения наших товарищей нельзя было смотреть без слёз. Считалось, что получение разрешения на покупку подержанной машины — это «вознаграждение» за многолетний добросовестный труд. Для того чтобы получить право на покупку, в коллективах космической флотилии произвольно устанавливали сроки выслуги моряков для возможности потратить на это собственные заработанные деньги. На «Гагарине» такой стаж был определён в 5 лет. Списки желающих приобрести автомобиль рассматривали и обсуждали на профсоюзных собраниях, затем кандидатуры утверждало руководство.

С начала рейса процедуру рассмотрения и утверждения прошла треть членов экспедиции судна. В то время «перестройка» приближалась к логическому завершению. Начались сбои с задержками заработанной моряками валюты и оплатой пребывания судов в иностранных портах. Ходили слухи, что рейс будет последним, надо ожидать всего худшего. Вокруг покупки машины за рубежом царил нездоровый ажиотаж. Привезти из рейса подержанные «Жигули» было выгодно, так как накопить на покупку новой машины не хватало зарплаты. Да и распределительная система не доходила до моряков, а в автомагазинах «Лады» не продавались. Уходя на «полгода» в рейс, моряк мечтал накопить валюту, чтобы купить отвергнутое кем-то авто. Вот почему, в обстановке домыслов и слухов о завершении перестройки, распространяющихся на корме, из последнего рейса на борту «Гагарина» в СССР было доставлено рекордное количество автомобилей, 116 штук, в основном иностранных марок. Подержанные авто приобретались моряками в портах: Роттердам (Нидерланды), Антверпен (Бельгия), Гамбург (Германия). Цены там для советских моряков были наиболее приемлемые. Заходы в эти порты сознательно планировались последними в рейсах. Покупали моряки старенькие авто и в портах на «перекрёстках» морских дорог, и в Канаде, куда заходили к концу девяностых всё реже и реже. В оставшееся до возвращения в Союз время, свободное от вахт и работ, моряки ремонтировали свои авто в меру своих личных возможностей. Для этого, ещё до рейса они запасались необходимым инструментом и грунтовкой. Ремонт авто на открытой палубе среди океана — процесс не из лёгких. Водители с опытом разбирали иномарки до колёс, чтобы основательно подкрасить их изнутри для продления физической жизни. Другие пытались перекрасить машину целиком, чтобы до таможни придать ей желанный цвет. Идти по таким путям моряка вынуждала жизнь.

Олег О. был утверждён в списке покупателей и ему, как другим сотрудникам, не терпелось скорее воспользоваться разрешением при заходе судна в Канаду, хотя к моменту этого захода ещё не могло накопиться достаточного количества денег. Покупать автомобиль в складчину или в долг запрещалось. Приобрести что-либо за рубежом моряк мог только на реально полученную инвалюту. Так было записано в таможенных правилах. И каждый раз, уходя в заграничное плавание, моряки ставили свою подпись в том, что декларируют эти правила.

Нетерпение поскорей купить автомобиль после долгих лет запрета, желание воспользоваться случаем покупки авто в Канаде, где подержанные машины с объявлениями на стёклах «Продаётся» встречаешь на каждом углу, было настолько велико, что некоторые забыли о разумной осторожности.

В тот раз мы получили разрешение на заход в Сидни на трое суток. На общем собрании капитан судна призвал воздержаться от покупки машин ввиду короткой стоянки и ещё неизвестных условий оформления их к вывозу. Несмотря на это, двое «счастливчиков» приобрели себе «Лады» и успели оформить их вывоз в полиции к исходу вторых суток стоянки. Олег О. «осчастливил» себя покупкой огромного «Шевроле» — пикапа, но не успел оформить покупку в полиции. Машину подогнали к борту и до утра последнего дня захода она, и её новый хозяин ожидали разрешения из полиции на вывоз.

Прогуливаясь вдоль борта над причалом, моряки-гагаринцы, рассматривая «Шевроле», оживлённо, с чувством белой зависти, обсуждали покупку удачливого покупателя. Автомобиль, по нашим понятиям, был огромен, длиннее советской «Волги» на полтора метра. Это был универсал, в котором можно было перевозить большую семью, где на переднем сиденье вместе с водителем могли сидеть, как это любят в Северной Америке, ещё двое пассажиров. Машина цвета морской волны, по крыльям и дверям была отделана под ценную породу дерева. Двигатель у этой махины был не менее как «восьмёркой». На дорогой бензин, шутили моряки, до дачи месячной зарплаты не хватит. Другие тонко подмечали: «да на такой можно свадьбы обслуживать! Молодец, Олег! Правильно сделал! Потом за неё пару «Жигулей» может выменять». Ничто не предвещало беды. На следующее утро Олег готовился с купчей оформить документы в полиции на вывоз своей покупки.

Вместо привычного включения радионовостей по судовой трансляции с мостика громко прозвучало: «Палубной команде аврал, занять места по швартовому расписанию! Боцману на бак. Выходим из порта». Объявление всех застало врасплох, оно было как гром среди белого дня. Никто не ожидал такого поворота событий. Кто-то надеялся в последний день захода потратить неизрасходованную валюту, купить что-то в последний день увольнения. Тревожное объявление совсем не было похоже на первоапрельский розыгрыш, в подтверждение ему за иллюминаторами дымили трубы буксиров с очевидной целью — обколоть лёд вокруг нашего гиганта, чтобы оттащить его от стенки причала.

На срочном сборе экспедиции в кинозале выяснилось: ночью пришла телеграмма из ЦУПа, в которой требовалось срочно вернуться в точку работы для проведения важных операций по программе полёта космической станции «Мир». На собрании никакого обсуждения этого вопроса быть не могло, именно для этого мы направлялись в экспедиционные рейсы. «Гагарин» не круизное судно, у него не было иного выбора. В телеграмме значилось «срочно», поэтому капитан уже действовал по завершению формальностей по отходу судна из порта. Никому и в голову бы не пришло обсуждать ситуацию, ведь работа прежде всего! Вот так, сорвались на три дня из точки работ за снабжением, прошли трудным путём, работая на ходу. А тут и двух дней не простояв, не успев дополучить снабжение, получена команда назад! Такие резкие развороты в истории рейсов случались и ранее. Похожие телеграммы требующие вернуться в точку воспринимались как сигнал «SOS».

Например, в одном из прежних рейсов, «Гагарин» пересёк весь океан из точки работ у Сейбла и подошёл к Канарам для пополнения запасов. До Лас-Пальмаса оставалось несколько часов хода, как вдруг, пришла срочная телеграмма обязывающая вернуться. В судовом кинозале, со всей откровенностью в создавшейся ситуации, к морякам обратились капитан Григорьев Г.Ф. и начальник экспедиции Жарков Н.С. Людям объяснили, что запасы продуктов на исходе, но горючего и воды для продолжения плавания хватит. Спросили у людей мнение, можем ли пережить трудное время при скромном питании? Коллектив единогласно поддержал руководство. На обратном пути к Сейблу на судне ввели режим экономии питьевой воды, какого прежде не случалось. Ситуация оказалась неординарной. Паротурбинная установка флагмана опресняла ежедневно до тонны воды в сутки, но этого было недостаточно для 330 человек. Кроме того, на первое — суп с макаронами, на второе — консервы. Выдержали! Космическая программа в связи с нашим возвращением в точку работы шла по плану, все необходимое на орбите было выполнено. По возвращении из рейса в Ялту, встречающая комиссия благодарила гагаринцев за понимание и выручку.

Кстати, слова «единый коллектив», впервые официально произнесены на общем собрании капитаном Григорьевым Г.Ф. Вот только не все руководители экспедиции эти слова воспринимали одинаково. Один из начальников экспедиции об этом рассуждал просто: «…капитан — водитель, я — пассажир. Куда скажу — туда и повезёт!». Да, в том, что касается работы, так. Ну а в остальное время на любом корабле должен быть один хозяин. И таким хозяином на флагмане всегда был Георгий Фёдорович, требовательный к себе и к морякам. Безопасность плавания на таком крупном и дорогостоящем судне была для него, превыше всего! Его постоянной заботой были выполнение задач рейсов, безаварийное плавание, соблюдение порядка на судне и благополучное возвращение всех домой. Уверен, что никто из гагаринцев сказанному не возразит.

Основным стимулом работы на судах зарубежного плавания ММФ была валюта, на которую моряки покупали за рубежом недорогие товары «ширпотреба», производство которых не могли наладить в стране. Ввезённый моряком «ширпотреб», лишь частично дарился родным и близким, а в основном реализовывался в комиссионных магазинах. Заработанную выручку тратили моряки во время низкооплачиваемого отпуска. Когда деньги через полгода заканчивались, моряк снова стремился пойти в следующий рейс на заработки. Как в песне Владимира Высоцкого «Не пройдет и полгода…», хотя чаще бывало и дольше. Советские моряки никогда не считали себя спекулянтами, в такие рамки жизни их загоняла сама ситуация в стране. Валюту моряк получал не больше той черты, за которой он мог выделиться по своему материальному положению среди других слоёв нашего общества. Просто со стороны, когда он с кучей коробок возвращался домой из рейса, работавшим у станка казалось, будто сосед их вмиг разбогател. На самом деле, оклад моряка в сумме с валютой был немногим более заработка среднеоплачиваемых и профессий трудящихся. Но в отличие от других, моряк выполнял в условиях длительного плавания зачастую опасную работу, в отрыве от собственной семьи, от нормальных условий жизни. Ему приходилось переносить немалые физические нагрузки, частую смену климата и геомагнитных зон, терпеть моральные нагрузки от заорганизованности в рейсах.

Шторм в точке работы

Вернусь к продолжению рассказа о срочном покидании порта Сидни. Судовой кинозал «Гагарина» на 250 мест. Он полон от целиком собравшейся экспедиции. Начальник экспедиции объяснил причину выхода из порта, его заместитель Павел Николаевич обратился к сотрудникам с просьбой, не оставить в беде Олега О. Техник отдела управления антенн потратил всю накопленную им валюту на покупку машины, которая осталась на берегу. Необходимо было поддержать человека не только морально, но и не дать повода для отчаянья, так как рейс продолжался. Никто не возразил предложению помочь потерпевшему при заходе в последний иностранный порт. По окончании короткого собрания все выскочили на палубы и с грустью смотрели на удаляющийся причал. Там стоял уже бесхозный автомобиль, покупателю которого ещё вчера все завидовали. Поднять машину на борт успели бы, но на это не было юридических прав. Канадская таможня открывалась в 09–00 часов утра, а мы срочно выходили из порта, убрав трап в 08–00 часов. Увы! В той драматической ситуации все с пониманием отнеслись к своему товарищу, никто не осуждал его и не упрекал. Судьба! Когда в конце рейса зашли в порт Роттердам, 180 человек экспедиции дружно кинули в шапку по 3 нидерландских гульдена. С учётом остатка заработанной Олегом валюты, денег хватило на покупку подержанного «Вольво». Олег был счастлив, благодарил за помощь всех. И все сотрудники были удовлетворены завершением этой, поучительной для Олега и многих историей. Но потерпевший, в результате этого случая, всё-таки выявился, им стало

Черноморское морское пароходство. Вскоре после нашего срочного покидания порта, из Сидни, в адрес капитана пришла телеграмма: «За мусор, оставленный вашим судном на причале, налагается штраф в размере 700 долларов». Тут надо бы добавить, что покупка автомобиля обошлась Олегу почти в два раза дешевле суммы штрафа. Но, как говорят, издержки в таких случаях неизбежны.

Типичная картина шторма у острова Сейбл, Восточная Канады

Теперь, собственно, об экстремальной ситуации с трещиной в борту парохода «Космонавт Юрий Гагарин», которая возникла ниже ватерлинии. Вернувшись через льды, из порта Сидни в точку работы, стали ощущать усиливающийся солоноватый привкус мытьевой воды. В это время погода в точке работ была спокойной. По завершении работ по суточным виткам, начались никому не понятные ежедневные судовые эксперименты по переливу жидкостей в танках. По судовой трансляции, в связи с этим, звучали специальные объявления. В течение нескольких дней судну в дрейфе искусственно создавали крен до пяти градусов то на один, то на другой борт. В прежних рейсах на флагмане такого никогда не было. Но в том, что действительно осуществляется перелив жидкости в танках, не сомневались, уж очень суетились донкерманы в точках замеров со своими рулетками. Эти «эксперименты», как стало понятно позднее, оказались лишь легендой прикрытия чрезвычайной ситуации. Истинной целью таких работ был поиск образовавшейся течи от проникновения забортной воды в танки с пресной водой (размещённых в пространствах двойных бортов судна танкерного типа).

Снаряжение водолаза

Однажды днём на верхней палубе застал момент снаряжения матроса в лёгкий водолазный костюм. Два приложенных слайда — тому в подтверждение. Экипировал матроса-водолаза старший электрик экипажа Михаил Фомичёв. По своему общественному положению профорганизатора экипажа Михаил был ближе других к капитану и всегда располагал большей информацией о делах на судне. Я поинтересовался, для чего снаряжают водолаза? Фомичёв мгновенно, как заученной фразой ответил, мол, вроде бы при заходе в Сидни на винт намотали куски металлического троса и теперь необходимо обследовать винт. Как я потом понял, ответ Фомичёва тоже был надуманной легендой для прикрытия реального положения дел по обследованию матросом-водолазом корпуса судна. На «Гагарине», где в судовой роли числилось более трехсот человек, в случае аварийной ситуации, паника могла привести к непредвиденным последствиям. Причина подсоленной воды в танках ещё не была установлена, но тревожная ситуация могла выплеснуться в виде панических настроений. Осуществить внешнее обследование корпуса своими силами и скрытно возможности не было. Вот и работала легенда с экспериментами по перекачке жидкостей в танках. Поиск места проникновения забортной воды в межбортовые танки продолжался почти две недели, прерываясь лишь на время спецработ экспедиции. О том, насколько правильно это было организовано капитаном, моряки и не догадывались. Всю правду о происшедшем узнали лишь в очередном заходе в испанский порт Лас-Пальмас острова Гран-Канария. Легенда об экспериментах с перекачкой балластной воды в изолированные балластные танки лопнула после обследования состояния борта группой испанских водолазов, вооружённых рентгеновским оборудованием для зондирования состояния борта. Трещина в корпусе ниже ватерлинии была обнаружена. Испанские водолазы её надёжно заварили подводной сваркой. Причина подсоленности мытьевой воды раскрылась всем! Длительное пребывание крупного судна в штормовых условиях, когда оно регулярно подвергалось сильным деформациям, а затем прохождение его через плотные льды не прошли даром. Нашлось уязвимое место в корпусе, где металлическая обшивка лопнула. Ситуация не стала чрезвычайной опасностью угрожающей жизни судна и моряков, не зря на «Гагарине», построенном на базе отечественного танкера типа «София» был двойной борт. Но, согласитесь, сказать капитану правду или даже полуправду тогда, когда судно находилось посреди океана и непрерывно выполняло свою основную ответственную задачу, было бы ошибкой с непредсказуемыми последствиями. В условиях длительного плавания нервы у моряков напряжены как струны. Достаточно искры для разжигания страстей, а вдруг кто-то не выдержит? Люди со слабой психикой часто выявлялись в рейсах. Когда скрытые слабости начинали выплёскиваться наружу, под разными предлогами таких моряков возвращали домой на попутных судах.

Трудно себе представить, каких огромных затрат стоили полёты в космос! Но отсюда следовало, что работа моряков в океане была весьма важной и полезной тем конструкторам, кто был обязан отвечать за правильность избранных конструкторских решений, в целях предупреждения возможных ошибок и успеха последующих запусков в космос. Вся страна платила высокую цену за каждый новый шаг в космосе, и наш флот не имел права на ошибки. В этой экстремальной ситуации моряки оставались в рабочей точке и выполнили свою часть в контуре управления полётами.

Тут остаётся подчеркнуть: и за всю тридцатилетнюю историю своего существования с начала космической эры и до полного расформирования космического флота в 1994 году, не было ни одного случая срыва сеансов по его вине. Морской космический выполнил своё предназначение, потому как в его составе служили и работали лучшие из лучших: опытные капитаны и моряки-профессионалы, специалисты-инженеры и техники.

Комплекс спутниковой связи «Румб»

В данной экстремальной ситуации многое зависело от капитана. Но он не просил о приостановлении работ для локализации причины возникшей опасности. Судно продолжило работы в океане, оставаясь в контуре управления тем незаменимым и надёжным помощником и составной частью наземного КИКа. Организованная капитаном работа по поддержанию живучести судна не нарушила ход рейса и наше благополучное возвращение к родным берегам.

Фото в статье: Анатолия Капитанова, Геннадия Маценко, Виктора Ковылкина, Геннадий Цехановский.

Капитанов Анатолий Александрович

Ветеран Морского Космического флота. Совершил 20 экспедиционных рейсов на НИС «Космонавт Юрий Гагарин», «Космонавт Владимир Комаров» и др. 12 лет в море. Закончил Московский Открытый Университет радиотехники. Руководитель Клуба ветеранов Морского космического флота (МКФ), региональной общественной организации (РОО).

Капризны и порой запутаны морские пути-дорожки. Мой знакомый моряк Леонид раньше жил с родителями в Испании, в порту Виго и там нанялся работать матросом на испанский сухогруз. После списания с испанского сухогруза, Леонид бросил «свой якорь» на Кубе, в порту Гавана. Частенько, по вечерам заглядывал в бар, рядом с набережной Малекон. Здесь обычно тусовались гаванские влюблённые парочки. Малекон — не имя собственное, с испанского — просто «набережная». Фактически — это ещё и променад, который тянется на семь километров. Если пройти по нему от начала и до конца, можно охватить взглядом всю историю города. Набережная не слишком поднята над водой. В штормовую погоду волны буквально обрушиваются на променад. Зрелище весьма впечатляющее. Каждый год в феврале здесь проходят праздничные карнавалы. Девчонки — самая главная достопримечательность Кубы. Они красивые и разные, сама непосредственность, не показное дружелюбие и милый, добрый нрав, отсутствие комплексов. На Малеконе можно было быстро познакомиться с девушками лёгкого поведения и со студентками гаванских университетов, там все гуляли, наслаждаясь великолепными морскими видами и архитектурой Гаваны.

Малекон

Во время одного из этих феерических праздников Леонид и встретился со своей мулаткой. Ей было лет 17–18, она была высокого роста, шоколадного цвета кожей, роскошными чёрными вьющимися волосами, высокой грудью, длинными красивыми ногами, обаятельной улыбкой и белоснежными ровными белыми зубами. Мулатку звали Исабель, видно было, что она прошла хорошую школу девушек с Малекона! К русским кубинцы вообще были очень дружелюбно настроены, а Леонид был в том самом возрасте, когда женский пол проявляет к мужчине особенное внимание.

Лет 27–28, высокого роста, стройный, с вьющимися каштановыми волосами, серыми лучистыми глазами, оттеняемыми пушистыми ресницами — видный и запоминающийся парень!

Испанским языком Леонид владел прекрасно, что облегчало ему жизнь в Гаване. При знакомстве с кубинками излучал целый фейерверк испанских любезностей — это было очень важно при дальнейших развитиях событий.

После списания с испанского сухогруза Леонид долго искал себе работу на других морских судах, но, не имея морского диплома об образовании и никакого другого сертификата на морскую специальность, кроме матроса, ему не удавалось зацепиться ни на одном из этих судов. Имеющиеся скудные деньги скоро закончились и встала печальная перспектива: «Что дальше?».

Первое время, когда был при деньгах, то Исабель благосклонно принимала его ухаживания и даже приводила к себе домой, в маленькую каморку, с душем и кроватью. Такое поведение было нетипично для девушек с Малекона, их водили клиенты в гостиницы сами, но Леонид очень понравился мулатке и она нарушила все неписанные правила. Несколько раз они посещали варьете «Тропикана» — там Исабель зажигательно танцевала румбу, ча-ча-ча и другие кубинские танцы. Да так, что многие мужчины останавливали на ней свои восхищённые взгляды и громко комментировали, что не совсем нравилось Леониду. Запретить ей танцевать так, как она это делала, не мог и молча ревновал свою Исабель ко всем мужчинам.

Вечером Исабель уходила работать, а в полночь возвращалась в каморку, принимала душ и, как ни в чём ни бывало, расспрашивала, как он провёл время! Леониду была противна сама мысль, что находится на содержании у женщины. Ведь она ещё и угощала его бутылочкой холодного пива!

Когда осознание такого положения становилось невыносимым, Леонид уходил, но снова возвращался — у него не было никаких вариантов!

В один из вечеров, когда снова решил уйти от Исабель, прогуливаясь по набережной, заметил, что на Малеконе происходит какая-то потасовка.

Подошёл поближе и увидел, что два парня избивают девушку — это была Исабель! Какой русский может пройти мимо такой картинки и не вступиться за свою девушку. Он вступил в драку, но подоспело ещё несколько кубинцев, его сбили с ног и скрутили руки. Голова была разбита, глаз оплыл, но Леонид понял, что его грузят в багажник автомашины и куда-то увозят! Очнулся в полной темноте. Ощупав стены, определил что находится в каком-то каменном помещении. Сверху, через окошко, проникал бледный свет луны.

Добраться туда сразу не удавалось. Собравшись с силами, стал ощупывать уступы в камнях и карабкаться вверх, к окошку! Стояла яркая лунная ночь, под окном по ряби тёмной воды пролегала зыбкая полоска лунного света.

Показалось, что в ней затаились хищные силуэты крокодилов! До воды было метров десять. Расчёт был прост: самостоятельно выбраться и выпрыгнуть в окошко бесполезно, неясно, куда плыть дальше.

А если ещё и крокодилы внизу стерегут свою добычу! Вот ведь попал: — Чёрт возьми! — промелькнула мысль: «А может быть меня хотят скормить крокодилам?» Перед глазами прошла вся его короткая, небогатая на события жизнь, родители, родные степные края, друзья, девушки, но всё это было так далеко, а он находится здесь, в тёмном закутке, не надеясь на удачный исход!

Слышал, что на Кубе было развито разведение крокодилов, из кожи крокодилов кубинцы изготавливали массу сувениров: от обуви и сумочек, до всевозможных безделушек, мясо служит деликатесом для гурманов.

Этим занималось и государство и небольшие фермерские хозяйства, на одно из которых его привезли.

Вдруг услышал знакомый для кубинцев позывной: — Пс-псы!.

Выглянул из окошка. Ну и чудеса! Внизу, в маленькой лодочке, с какими-то чёрными парнями сидела его Исабель! Ребята с помощью обычной пацанской рогатки запустили тонкую леску. С её помощью передали канат. Леонид молил Бога чтобы похитители не услышали возню под окошком. В конце концов ему удалось спуститься в ялик! Обнимая хрупкое, бесконечно дорогое ему существо, был благодарен Богу, что прислал Исабель на помощь! Лодка быстро шла к берегу, как оказалось, речной запруды, сопровождаемая голодными крокодилами. Исабель рассказала Леониду, что знакомые ребята-кубинцы, которые видели драку, сами предложили ей помощь в вызволении его из плена. Они хорошо знали эту банду. Ждали только повода, чтобы наказать. Леонид потом часто думал, что же заставило эту кубинскую девчонку так рисковать ради него?

Ведь не только чувство благодарности вызвало у нее желание вызволить его из беды, а нечто большее… Это было загадкой!

Объяснить эту загадку можно было только одним — между ним и Исабельель возникла та невидимая нить, которая связывает душевные чувства мужчины и женщины и выражается одним словом: Любовь! Её улыбка, смех, близость и красота тела возбуждали в нем возвышенные чувства полёта души и той нежной ласки, которую можно подарить только любимой женщине.

Ведь все могло закончиться гораздо хуже и драматичнее.

Они могли там все вместе погибнуть, так как похищение русского моряка не могло закончится просто так, похитители никогда бы его не выпустили.

На Кубе в то время был жесточайший закон — за русского моряка похитители были бы сурово наказаны, вплоть до расстрела!

Исабель и её друзья рисковали своей жизнью!

Судьба Леонида сложилась непросто. Он нашёл временную работу в порту, продолжая встречаться с Исабель, даже снял себе дешёвое временное жильё в одном из подвалов в старой Гаване. Как-то они попали на конкурс аргентинского танго, который проводился в Испанском культурном центре.

Исабель пригласил на танец танго мужчина, солидного возраста, небольшим брюшком, седыми пышными волосами. Танцевали они так зажигательно, так красиво, что все находящиеся в зале посетители устроили им бурные аплодисменты! По правилам конкурса они получили первый приз и тогда обнаружилось, что партнёр Исабель — капитан аргентинского балкера.

Исабель познакомила капитана с Леонидом, представив его женихом, и попросила устроить работать на судно матросом. Капитана долго упрашивать не пришлось, и уже на следующий день, пройдя все формальности, Леонид был зачислен в экипаж балкера! Прощание с Исабель было мучительным и болезненным, Леонид прикипел душой к этой отчаянной, смелой девчонке и понимал, что расстаются они навсегда!

Вот так получилось, что простая кубинка-мулатка с Малекона так много сделала для него — спасла от бандитов, дала возможность вернуться к любимой работе. Это дорогого стоит!

Но это уже другая история…..

Этот рассказ я услышал от своего друга Владимира, который долгое время жил и работал в Калининграде.

Недавно он ушёл от нас в другой мир, и я решил написать случившуюся с ним историю, которую буду писать от первого лица.

Наш корабль пришёл в Гавану после перехода через Атлантику из испанского порта Виго. На Кубу мы привезли груз парфюмерии. Несмотря на блокаду, кубинские власти сохранили прекрасные отношения с Испанией и успешно торговали. Везли в Испанию сахар, сигары, а оттуда — всевозможные грузы: рис, другие продукты, технику и прочие товары, включая парфюмерию.

В конце шестидесятых, начале семидесятых годов на судостроительных верфях Испании было построено несколько рыболовных траулеров.

Принимали их после постройки советские моряки и перегоняли на Кубу, загрузив в пустые трюмы сопутствующие грузы. На одном из этих траулеров в должности второго механика работал и я. В тот раз один из наши трюмов был загружен бесценным для женской половины Кубы грузом — парфюмерией. В ящиках находились знаменитые кремы, пудра, духи и одеколоны популярных европейских стран: Франции, Италии, Испании. К такому грузу не могла остаться равнодушной и женская половина наших представительств на Кубе — посольства и торгпредства.

Они нагрянули на корабль в сопровождении своих мужей и работников посольства.

Среди русских дам выделялась молодая красивая женщина с великолепной копной ослепительно золотых волос, казалось, сияющих под тропическим солнцем!

— Зоя, — представилась она.

Работники советских представительств, считая себя привилегированной кастой, неохотно общались с членами экипажа. Но их жёны были, очевидно, другого мнения и смотрели на нас другими, ищущими глазами… Чувствовал, что мои взгляды не раз пересекаются с откровенными взорами золотоволосой красавицы.

Мне тогда исполнилось 24 года. Природа не обидела внешностью. Я не выглядел красавцем, но смотрелся симпатичным, хорошо сложенным, выше среднего роста, с мягкой спортивной походкой быстрым парнем.

При взглядах на Зою с моего лица не сходила широкая улыбка, я моментально влюбился!

Женщинам, наверное, нравилось, что от моряков хорошо пахло мужским парфюмом. Секрет запаха был прост.

Во время погрузки упал один из ящиков с мужским одеколоном, разбился, но морякам удалось из этого стеклянного крошева запастись несколькими флаконами элитного одеколона. Моряцкая братия не скупилась баловаться пахучей жидкостью! Таким образом, мы были вне конкуренции скучным и нудным мужьям-чинушам из советских представительств.

Узнали у женщин, что живут они в небольшом посёлке специалистов, недалеко от Гаваны, не более пятнадцати километров и туда ходит рейсовый автобус. В шутку женщины пригласили нас в гости, не предполагая, что такое предложение может смутить душевный покой не одного моряка, тем более второго механика! Зоя, как бы невзначай, сообщила, что её домик располагается прямо у тропинки, ведущей к морю.

Женщины и мужья покинули наш борт, предварительно оговорив с капитаном и властями перечень закупленных изделий. После прощания мир показался мне пустым, что даже жгучее тропическое солнце стало тусклым и неярким!

Решил в эту же ночь увидеть ещё раз золотовласую блондинку! Отстояв вахту, пошёл на вечерний автобус, который направлялся в этот посёлок.

Где и как её можно будет там найти, — все эти вопросы я старался даже не задавать себе. Наверное, только молодым свойственно совершать безумные поступки. К их числу смело можно было причислить и меня.

Смеркалось, загорелись первые вечерние огни…

Автобус остановился в незнакомом посёлке. Сердце бешено колотилось, голова горела огнём, желание подстёгивало. Мозг и рассудок отказывались работать. Я полностью был в заторможенном состоянии. Теперь главное — разыскать в темноте этот домик. Сверлила мысль, а если дома муж, соседи, да мало ли кто может быть там в это время. Как не странно, я быстро нашёл бунгало у тропинки к морю и притаился в густой темноте карибской ночи, сдерживая сердце, готовое выскочить из груди. Видно и правда, что случай помогает влюблённым. На террасу вышла Зоя, я её тихо окликнул. Она не удивилась, а только спросила: — «Кто это?». Ответил, дрожащим от страха голосом. Зоя рассмеялась и протянула мне свою руку. Всё дальнейшее было, как во сне…

Не буду рассказывать, какие слова и взаимные клятвы были тогда произнесены, но когда копна золотых волос закрыла мне лицо — я подумал, что Рай на земле все-таки существует и имя ему — Зоя!

Всё прекрасное когда-нибудь кончается… Мне предстояло возвращение домой, на корабль. Пришлось покинуть этот Рай обетованный! Автобусы уже не ходили, но что стоило мне, молодому, пылко влюблённому в ослепительно прекрасную женщину, пройти пешком пятнадцать километров…

Через много лет, передо мной снова и снова встает картина тропического ночного неба, усыпанного яркими звездами, с неповторимыми запахами неведомых южных цветов и трав. Сердце сдавливает грусть, но я улыбаюсь тому мальчишке, который, не разбирая дороги, мчался по этим травам. Больше мы с ней никогда не встретились, потускнело в памяти золото волос, но не пропадает щемящая радость от былой встречи. О как часто вспоминаются и эти звёзды, и буйная радость любви, которая мчалась рядом со мной в эту безумную, безумную ночь!!! Прошло много лет после моего пребывания на острове Свободы, где произошла встреча с прекрасной обладательницей золотых волос. Надеюсь, что память об этой встрече не сотрется из памяти и у этой женщины. Не вычеркнется наша Ночь из череды событий, через которые ей предстояло впоследствии пройти…

…Лунная дорожка Слышал я когда-то примерное эту историю, еще в Лиинахамари…. Имена героев конечно, вымышлены, дабы никого ненароком не обидеть. Дело было примерно в январе 1917 года. Тральщик предположительно Т-113

А дело было так: Ночь опустилась на сопки, уже щедро присыпанные серебристым снегом. Стояла ночь. В том смысле — что такая темень стояла, хоть оба глаза коли. Или, как говорит его штурман, архангелогородский трескоед Бог ведает, в каком поколении — «как у негра в желудке». А иногда он даже называл кое-какие другие места, у того самого негра. Когда-то блестяще закончивший Одесское мореходное училище Добровольного флота и отходивший несколько лет на какой-то пузатой лайбе, копченой жирным дымом из прогоревшей трубы. Корыто было вполне, но скромного водоизмещения, всего-то неполных трех тысяч… ну хорошо — пусть пять. Зосима Порфирьевич страшно гордился, что везде-то побывал и послать его уже некуда. Вот этому лейтенант Дима Соболев сильно завидовал. И всегда мечтал о дальних морских странствиях, с раннего детства начитавшись книг, от зачитанных страниц которых пахло йодом южных морей и ветром странствий. А иначе, с чего бы его, сына профессора Московского университета, внука генерала, воевавшего во всех войнах, соратника самого Скобелева, занесло бы в Морской корпус? Про моря он знал всё — и его уважительно звали то — Магелланом, то — Крузенштерном — по масштабу и остроте момента. Но корпус позади, по выпуску — в первой десятке, и вот оно — море! И что же он повидал за свою морскую службу? Ага, вот именно — Маркизова лужа, промозглая сырая Балтика, и скучные однообразные походы типа: «Або-Ревель», Кронштадт — Либава. Вот и все мореходство. Да, а в Либаве и Ревеле сейчас — немчура. Жаль, как-то грустно: там остались хорошие знакомые, и милые веселые девчонки, подружки еще с кадетских лет. В Либаве жила его бабушка по матери, но она еще до войны переехала к родителям в Москву, и жила сейчас в их загородном доме вместе со своей старой домоуправительницей Агафьей, с которой они прожили рядом лет сорок, а сейчас непонятно, кто и за кем ухаживает. Домашних это забавляет по-доброму. А вот штурман — если не врет — вернулся Соболев к морю — и за экватор хаживал, до самого Сан-Франциско не раз ходил, на Кубе был, заходил туда за ромом и сигарами и … хрен его знает — где еще. Может и фантазирует, конечно, как у «торгашей» водится. Слышали-с! Да пусть его! А ведь всего-то на три года и постарше. Теперь вон лихо штурманит у него на тральце, и глазом не ведет, когда по — над минами елозим, впереди конвоев. Лихой моряк, а если вдуматься — ежели да коли что, то кораблик с бортами, толщиной чисто с чайный ящик, враз превратится в кучу щепок для растопки! И при всем притом — вот что странно, вопреки легендам о беломорских поморах, и не пьет особо, больше хорохорится и разводит вокруг себя мутные волны.

И вслух сетует, на скромные размеры тральца, его дохлую машину, да на вооружение, в виде баковой «пукалки» смешного калибра, да турельного пулемета «Виккерс-Максим». А чего обижаться-то? Ведь его корабль специально так сделан, чтобы была минимальная осадка, позволяющая кораблику скользить над рогатыми шарами угрюмых злющих мин, набитых лиддитом. А, говорят, что англичане уже придумали мины с магнитными взрывателями — реагирующими на изменение магнитного поля. Кораблю даже не надо наезжать на эти «рожки Герца». Подошел к такой мине из красной меди, которая где-то под водой на якоре раскачивается. А она — ка-а-к даст!!! А мы к-а-ак полетим! И все, приехали! Ударная волна просто сомнет обшивку, словно фольгу от шоколада «Миньон»…

Дима зябко поежился. Раньше он ужасно обижался на судьбу, что уготовила ему тральщик. Нет, на эти утюги-линкоры он не хотел, уж больно там все вычурно и аристократично, чего не принимала его душа. Вот эсминцы — это да, это — по нему! А эти утюги … Да там, постоянно дерут и строжат офицеров, и команду, лоск наводят — а толку — чуть! Вон, в отгремевшей недавно Ютландской битве сошлись громадины, чисто — стальные острова.

Грому было, огня, что ты! А до сих пор адмиралы и штабные теоретики спорят — а кто, собственно победил? Так еще и сами подрываются на собственных артпогребах! Никто их вроде не трогает, а то там, то здесь как ахнет, то среди ночи, или средь бела дня. «Императрица Мария», например.

Недаром пехтура их «самотопами» обзывает. Обидно, да! Историкам докапываться до правды материала еще надолго хватит! Завидовать линкоровской аристократичной службе? Да ну его на елку! Да и аристократ Дима был не очень-то и родовитой, его дед был из разночинцев, получил наследное дворянство за храбрость и военные заслуги. Даже в Корпус его взяли, кривясь и жмурясь.

Но службу морскую он любил, за насмешки над своим кораблем он готов был воспитывать юмористо-иронистов прямо по морде, а что? И лихости и бесстрашия ему хватало, да и не думал он об этом в бою — страх иногда его охватывал до — или после боя. А ничего и никогда не боятся только идиоты — за годы войны это он накрепко усвоил. Если бы он мог выбирать — выбрал бы новый эсминец. Скорость, лихость атаки … Торпеды тоже знал и любил. Но … бодливой корове Бог рог, как водится, не дает!

Вон, Жорж Темляков себе два ордена навоевал. Так просто так-то никому не дают, во всяком случае — не на миноносцах! Завидно даже! Командир огляделся — вокруг — тьма египетская вокруг, распротак ее растак во все ёперный театры аж в тринадцать колон! Вот еще один подходящий эпитет для обстановки!

На норд-осте из-за рваных облаков показалась серпообразная Луна, близоруко щурясь на залив и маленький кораблик, мерно раскачивавшийся в такт зыбкой волне. Побережье не отличалось обилием навигационного оборудования. Так еще с началом войны навигационное оборудование поуменьшили, а где и на ноль помножили. Кто же знал-то? Гидрографы вздрогнули только в самое распоследнее время. Поэтому тральщик шел малым ходом, опасаясь осторозубых скал, подводных сюрпризов. Топал себе по заливу, сберегая топливо, да и машина была уже изношена, как старый ботинок, текли фланцы и трубопроводы. — ткни чуть сильнее, шаркни потяжелее — тут тебе и каюк.

Не думали «джентельмены» что кораблику так достанется! Впрочем, моряки — то они неплохие, отчаянные даже, и тоже не все на «Дредноутах» катаются … Как у нас — но все же, по-другому! На баке шел негромкий разговор. У обреза перекуривали матросы и что-то высматривали в темноте, слегка подсвеченный призрачным отражением заснеженных сопок.

— Кит, наверное, заблудил или касатки играют! — кто-то неуверенно предположил — Да нет, непохоже. Опять же — не время! — возразил ему боцман, до мобилизации облазивший на своей рыбацкой моторной шхуне Белое и Баренцево море аж до Шпицбергена.

Командир прислушался. Действительно, был какой-то хрюкающий шум. И тут вновь вылезла любознательная лупоглазая Луна, подсветив пейзаж и беззастенчиво отбросив серебристую предательскую «лунную дорожку» от самого берега и прямо к тральщику. А ее бесшумно пересекала … длинная низкая горбатая тень хищной рыбы! Опять всплески, шум вырывающихся из цистерн пузырей воздуха.

Это, воровски, крадучись, шла по заливу только что всплывшая из холодных глубин немецкая подводная лодка. Раньше, чем сознание поняло, что это такое, сработали рефлексы командир уже заорал: — Лево на борт! Механик, мать твою так! Вперед, самый полный! Все, что можешь, выжми! Давай, мил-ла-ай! Не выдай!

— Лодка? Чья? — вполголоса спросил у сигнальщика осипший боцман.

— Швейцарская, боцман, едрит твою кочерыжку! Немецкая, конечно, а чья же еще? Не наша, точно!

Стальная касатка скользила в позиционном положении, так это называется у подводников. То есть носовые и кормовые цистерны заполнены, а средняя группа продута. Она шла еще под моторами, только всплыла. По всей видимости, командир, наблюдавший в перископ перед всплытием, тральщика просто не заметил на фоне чернеющих скал и не услышал своими гидрофонами, если у него были. Вообще-то, была такая новинка на германском флоте, Соболев знал. Вряд ли опытный моряк просто нагло пренебрег военным кораблем в полукабельтове от точки всплытия. Может, и Луна дала засветку бликом на цейсовское стекло.

Машина отчаянно застучала, труба выбросила в ночное морозное небо целое облако вонючего дыма, обильно расцвеченного яркими большими искрами, чистый фейерверк.

— Боевая тревога! Комендоры, к орудиям!

Вообще-то орудие на тральщике такого типа было одно, но так было солиднее. Еще бы и про плутонги брякнуть. Как на крейсере…

— Заряжай! Ба-а-ковое! Залп!

— Как будто орудие у нас есть еще где-то! — не удержавшись, съехидничал штурман, привычно широко открывая рот, чтобы не оглохнуть. Маленькая пушка, а по ушам била от души, как настоящая. Выстрел звонко ударил, аж лафет присел. Тишина вокруг зазвенела латунью. Вспышка осветила палубу и даже ходовой мостик, ослепив Диму. От яркого пламени, вырвавшегося из ствола, все на мгновение потеряли из виду лодку. В глазах заплясали яркие круги — Заряжай! — в запале кричал командир. Хрен его знать, промазать было трудно, но и калибр орудия не давал надежд на серьезные разрушения толстого лодочного корпуса. Звякнула выброшенная гильза. Лязгнул патрон, бесцеремонно досылаемый затвором. «Вот бы хотя бы сто два, то есть — четыре дюйма. Как на эсминце! Или 75 миллиметров — на худой конец!» — успел помечтать Дима, «У немца-то — все сто пять, наверное, и 88 — на кормовой настройке!» — припомнил лейтенант строки из настольного справочника. Лодка стала стремительно погружаться, с заметным дифферентом на нос. Выдавливаемый тяжелой холодной водой, из клапанов вентиляции вырывался воздух. А вот уже и ее щучье блестящее тело, ускользающее в темные воды. Видна мокрая сталь, носовая стопятимилитровка уже почти скрылась под водой. Сработал боевой азарт. Вот он, — враг! Вот он, вражий стальной китяра!

— Тараним! Держись, кто за что может! — заорал командир истошным голосом, послышались вторящие ему вопли боцмана: — Ложись! Держись! Все пошло по — русски! Уничтожить супостата — а там — куда кривая вывезет! Пусть ему — хана, а нас Бог не выдаст — свинья не съест! Вот оно! Удар! Что-то где-то загрохотало, срываясь с креплений. Диму словно размазало о броневой щит ходового мостика. Штурман, не удержавшись у нактоуза, сначала с хеканьем врезался в дубовое ограждение мостика, и заскользил на правый борт, отчаянно ругаясь самыми непотребными словами. Потом он выпучил глаза от боли, и старался вдохнуть воздух, как выброшенная на песок рыба. Удар форштевня тральщика пришелся за ограждением рубки, вспоров легкий корпус и своротив второе орудие на кормовой настройке. Тумба лафета по-сиротски склонилась за левый борт. Ствол уткнулся прямо в набегавшую воду. Лодка тем временем скрылась в воде. Успели, гады! Как ни вглядывались — ни всплеска, ни блеска. Они остались одни. Машины заглохли, захлебнулись от такой встряски. Тишина окутала все вокруг.

Слышался плеск волн.

Командир перевел дух. Вдруг где-то прямо по носу раздались крики. Кто-то отплевывался и шлепал руками по воде. — Лови немчуру! — заорали на баке матросы и возбужденно забегали, извлекая бросательный конец.

— Кой хрен, немчура! Ты вон послушай, баранья голова, как матюги любовно гнет! — Вашу мать! Бросьте круг! Эй вы, выб … свиньи и монаха! Чтоб вам всем… Вот он, я! — опять заорал кто-то из черных вод залива. — Кондратов! — обрадовано вскричал боцман, — Ты, что ли? — Я, я! Хвост от бугая! — выплюнув горько-соленую, с привкусом нефти, воду, проорал «утопленник», — Ща я тут загнусь как треска мороженая, пока вы там собрание проводите!

Дизеля чихнули и сначала один, затем второй запустились, отплевались недогоревшей смесью, болезненно взвыли и дали обороты. — Вроде бы нормально — сказал механик, а я-то уж боялся, что фундаменты раком встанут!

Тральщик медленно приближался к Кондратову. Боцман и подвахтенный рулевой уже бросили ему английский пробковый спасательный круг на лине, с петлей. Тот судорожно вцепился в него двумя руками. Все свободные моряки на палубе кинулись выбирать вымокший конец. — Осмотреться в отсеках! Проверить наличие людей в команде! Доложить — сыпались команды с ходового. Во время удара Дима разбил себе нос и, видимо, помял ребра. А у бывалого штурмана стремительно росла шишка на голове, серьезно расквасил губы и, кажется, выбил два зуба. Он страшно стонал и душераздирающе ругался — в германскую маму, в блудливую царицу, в загробные рыдания и гробовую доску и в адские отверстия под юбкой. За время корабельной службы на Севере, его лексикон заметно обогатился.

Размахнувшись, он выбросил за борт свою фуражку — ее «нахимовский» козырек был просто раздавлен. Механик доложил, что они своротили себе форштевень, слабенький оказался. Через лопнувшую обшивку вовсю заливало форпик, куда артельшик только вчера сложил продукты. — мясо, рыбу, муку крупы.. — Твою мать, Федин, где твои мозги были! — обругал в сердцах он подвернувшегося унтер-офицера. — Дык всегда так было, ваш-бродь!

— Как ты где обгадишься — так у тебя один ответ — всегда, мол, было! Сгинь!

Быстро в форпик! Может, чего спасти еще сумеешь! Есть — то чего будем? — Братва с голоду пропасть не даст! — оптимистично пожал плечами и истово перекрестился унтер.

Что верно — то верно, на этот раз. На тральце, если подумать, просто не было другого места, каждый квадратный дюйм был заранее подо что-то расписан.

Но надо было хоть с кем-то поделиться огорчением и, хотя бы, для самого себя, хоть на минутку назначить виноватого.

— Штурман, ворочаем на Александровск! Обойди Катькин — остров подальше, да гляди — ты мне в камни не влезь! И дай мне место наше на момент обнаружения противника и тарана. Готовь кальку маневрирования! Сейчас нас все будут есть поедом! И командир дивизиона, и начальник морских сил Кольского залива! Первый вопрос: почему и куда наехали, второй — почему «немку» упустили, герои, матерь вашу на всю глубь дубовой вымбовкой …

Лодка-то смылась, вильнув хвостом и дыхнув вонючим перегаром, а нам теперь доказывать — где мы эдак-то удачно всю свою морду помяли, чуть унтер-офицера не утопили да офицеров покалечили … Целый роман получится! — Начморсил гонорар выдаст, обязательно, по высшей расценке — скалил зубы штурман. Лейтенант прикурил от его папиросы. Затянулся.

Закашлялся — грудь болела, ребрам все-таки досталось!

Руки тряслись, конечно от пережитого, но — совсем чуть-чуть — успокаивал себя командир. — Вот скажите, Зосима Порфирьевич и Петр Матвеевич, ну как мы докажем, что это мы «немку» героически долбанули, а не об какой-то подводный зуб свой форштевень по самую первую переборку размазали. А?

Сигнальщик шёлкал ратьером, обмениваясь семафором с батарей Александровска у губы Кислая. Еще бы! Рев сирены и два выстрела взбудоражили всех, кто был на батареях, наблюдательном посту и берегу у рыбачьих хижин. — Как бы еще и залп береговых трехдюймовок не схлопотать — то-то радости будет! Как раз не хватает до полного счастья … Передав штурвал рулевому, Дмитрий сам спустился в боевую рубку, на ходу утираясь большим батистовым платком, походя засветил крошечную настольную лампу. Затем открыл вахтенный журнал, сосредоточился, вспоминая пережитое, и стал описывать действия корабля и команды при обнаружении немецкой подлодки, боевом столкновении и таране. Получалось — убедительно. И даже героически красиво! Вот только интересно, а проникнется ли начальство этой повестью? Сейчас кинутся искать, чего я сделал не так, и какие циркуляры нарушил … А я командир — взял ответственность на себя — и что вышло, то вышло, это война, а не каботажный рейс! — зло скрипнул зубами Дмитрий. Интересно, а что сейчас происходит на лодке? Вот хорошо бы, чтобы сей момент отдыхала, сердечная, или как там говорят — сердешная, прямо на грунте? Тут глубоко, ей бы для могилки как раз хватило!

Тем временем, на лодке, скрывшейся в волнах, и чуть было не провалившейся на запредельную глубину, тоже осматривались по отсекам.

Там было не пройти из-за вывалившихся невесть откуда ящиков, коробок, инструментов и другого запасенного впрок имущества. Этот чертов русский тральщик, этот паршивый плавучий ящик из-под консервов, взявшийся невесть откуда, и кинувшийся на них, прямо как пьяный казак с плаката, своим тараном явно порвал одну из цистерн и своротил клапан вентиляции.

Пушка, по всей видимости, тоже накрылась. Если бы не проворонили, этот тральщик уже бы отдыхал на грунте, а его команда кормила бы рыб! Это — если бы! Но пока — все наоборот! Почти — наоборот! Но вот надо же! Везет дуракам! Даже не сумел перевести столкновение с этим корытом на острый угол. Тогда бы не все так было плачевно. Да уж, как кадет — растерялся, забылся … Хотя, если честно — времени совсем не было, но все же … — командир сжал от досады кулаки, аж костяшки пальцев побелели. Он не знал еще, что дела, на самом деле, обстояли куда как хуже, но предчувствие бывалого подводника царапало душу. Чувство непреодолимой опасности — внутреннее шестое чувство опытного подводника. Оно называется попроще, и есть у всех моряков! Нормальных моряков!

— Механика в центральный! — рявкнул он в сердцах, вглядываясь в карту, исчерченную линиями курсов и кривыми циркуляций и нервно покусывая карандаш. Но вот пришел удрученный механик и сказал, что это все — ерунда, так как от удара форштевнем этого крошечного корабля с сумасшедшим командиром, дизель напрочь слетел с фундамента, все толстенные болты и шпильки просто срезало, словно ножом. Отсюда — и заметный крен на левый борт.

— И …? — спросил инженера лейтенант-цур-зее, хотя уже и знал ответ. — Пока в батареях есть хоть какая-то плотность электролита — идем под водой. И от наблюдения уйдем, и волнового сопротивления не будет — дальше отойдем. Если повезет! — Зарядку мы пробили совсем недавно, так что на кое-какое расстояние хватит. Чтобы смыться от берега и батарей мы должны идти экономичным ходом. Запустить дизель нет никакой возможности, кроме всего прочего — вся обвязка сворочена. Полагаю — отвоевались! — лаконично завершил доклад инженер-механик, просоленный моряк, кораблестроитель из верфей Гамбурга. — Вот так! — рявкнул он, в сердцах забрасывая в угол большой кусок грязной ветоши, тошнотворно вонявшей соляром. Впервые за всю службу он просто ничего не мог поделать на своей любимой лодке. — Как мы его прозевали на всплытии — ума не приложу! — посетовал виновато командир, — да чего уж теперь! — Отвоевались! — огорчился молодой штурман. — Главное теперь — остаться в живых! — флегматично ответил лейтенант — цур — зее. Судьба команды его сейчас заботила в первую очередь. Он отвечал за жизнь каждого своего матроса и офицера. Одно дело — в морском бою, другое дело сейчас, когда морских боев больше не предвидится — на весь далеко обозримый период. Он уже имел инструкцию, что в таких и примерно таких случаях командир имел право приказать экипажу сдаться, предварительно затопив свою лодку, или взорвав ее, приведя в действие специальное устройство для подрыва на собственных торпедах. Он приказал помощнику подготовить торпеды к взрыву, а штурману заняться уничтожением документов, имевших хоть какую-то ценность для врага. На лодке выключили все освещение, даже крохотные светильнички. Пошли на норд-норд-ост, к Цып-Наволоку, где можно было встретить корабли конвоя, лучше бы — одиночное судно, и, если очень повезет, то и немецкую подлодку на охоте. Но там никого не встретили. Насколько хватало глаз, вооруженных оптикой — ни одного силуэта на лунной дорожке, ни одного топового огонька. Всплыли. Гребные электрические двигатели уже были не в силах вращать линии валов. Лодка умирала. По всей видимости, банки аккумуляторных батарей были повреждены, выделяли сероводород, глаза слезились, стало трудно дышать, и быть внутри прочного корпуса становилось опасно. Стало холодно, сыро, зябко. — Всем наверх! — отдал командир последнюю команду, приготовиться к покиданию лодки! Матросы укрывались от ветра за ограждением рубки. Вода продолжала поступать в аварийный отсек. Накат разворачивал неподвижную лодку по волне. Закачало.

Офицерам, стоявшим на мостике, продуваемом промозглым леденящим ветром, было тревожно, грустно, до слез жаль своего корабля, почти совсем нового. Они не были сентиментальными, но действительно привязались к этому живому обжитому железу, бывшему для них и оружием, что важно для мужчины, и домом, и кусочком отечества. А теперь все это придется бросить, уничтожить собственными руками. Время шло. Лодка уже просто болталась в дрейфе. Энергии оставалось совсем немного, может быть, для самого последнего рывка. Буксировать их никто не будет. Только бы не напороться на сторожевой корабль, который откроет огонь изо всего, что есть, на радостях что есть возможность поквитаться с вражьей лодкой. Это они могут. «А мы приготовимся!» — решил командир. Лейтенант-цур-зее отдал приказание приготовить простыню и прикрепить ее к перископу. На всякий случай. Если с английского эсминца или русского вооруженного парохода, с миноносца вдруг обнаружат в море силуэт немецкой подлодки — долго разбираться не будут! А уж попасть в неподвижный корабль особого ума и навыков не надо. Поэтому надо успеть вовремя обнаружить вражеский корабль и поднять перископ с белым флагом. А то — быстрый и полный капут! Совсем полный! Особенно — от англичан, натерпевшихся от подводных атак, да и русские кротким нравом давно уже не отличались … Даже офицеры, когда их высокое командование не видит! И вот удача!

Сначала заметили в утреннем светлеющем небе дым. Так, словно какое-то размытое охвостье уходящего шторма. Так его сначала и приняли за облака. Потом показалось судно, опознанное, как норвежский сухогруз. Менее двух тысяч тонн водоизмещением. Такие возили из Норвегии в Архангельск бокситы — необходимую алюминиевую руду, которой еще не было в России. Малая осадка позволяла таким судам, а то — поменьше, красться вдоль берега, куда немцы подойти не рисковали. А норги — и моряки отчаянные, да и воды эти они знали как свою ванну. За такие рейсы хорошо платили — причем, французскими золотыми франками. На такие скорлупки немецкие подводники, как правило, внимания не обращали, Нейтрал — скандала не оберешься, а немецкое командование и МИД вовсе не собирались ссориться с Норвегией, Швецией. Добрые отношения были выгодны обеим сторонам — в условиях британской морской блокады, при помощи разных уловок, немцы получали через эти страны многие необходимые продукты питания, технику и многое другое. Судно приближалось. Подводники разглядели на его открытом ходовом мостике панику. Немецкая лодка лежала в дрейфе поперек курса. Уцелевшее носовое орудие недвусмысленно сопровождало своим стволом норвежский пароход. Белый флаг, который и поднять-то толком не успели, быстро спрятали в ограждение рубки. Немецкий офицер прорычал в рупор, приказывая застопорить ход и лечь в дрейф, сбросить шторм-трап и принять досмотровую команду. А что? Имели право! Норвежские моряки не боялись — груз был не военный. Пойди докажи! Светлобородые палубные матросы в коричневых толстых свитерах, прикрытых прорезиненными штормовками с большими капюшонами, отдраили люк в фальшборту, ловко и сноровисто сбросили трап и закрепили его морскими узлами на «утках». Странная лодка, с покореженной надстройкой и орудием, медленно подошла к борту, и несколько матросов с пистолетами в руках быстро бросились на ходовой, в машинное отделение, выгоняя на палубу норвежскую команду. Капитан испуганно спустился с ходового мостика, выставив клином огненно-рыжую бороду и обратился по-немецки к офицеру. Тот приветливо улыбнулся, поздоровался. Назвал свою фамилию и воинское звание. Затем сообщил, что его лодка попала в беду и он просто вынужден потребовать изменить курс и доставить его экипаж в первый же норвежский порт, где они намерены сдаться королевским властям невоюющего с ними государства, подчеркнул он. Тем временем, на борт поднялись и остальные члены команды со своими скромными пожитками, с фотографиями близких и любимых — без суеты и страха. Помощник построил и проверил экипаж, взглянул на секундомер и, удовлетворенно кивнув, доложил командиру. Тот принял доклад и скомандовал рыжему капитану: — А теперь давайте — вперед полный, отойдите от лодки подальше! Штурман, в штурманскую рубку, курс на ближайший порт! Господин капитан, прикажите вашим людям разойтись по местам! Теперь от вас зависит, как скоро мы перестанем надоедать вам своим присутствием!

Пароход лег на обратный курс. Они удалялись от брошенной лодки, верно служивший экипажу. Кто-то из матросов смахнул непрошенную слезу, якобы выбитую ветром из усталых глаз. Помощник еще раз взглянул на часы. В этот самый момент в утробе лодки раздался глухой взрыв. Ее нос медленно поднялся и опять рухнул, зарываясь в пучину. Корпус пароходика тоже застонал. А тем временем дифферент на нос у лодки становился все заметным, корма задралась, в воздухе сверкнула горящая в лучах солнца латунь винтов. И вот, недавняя страшная, как богиня возмездия, изящная в инженерных решениях подводная лодка, стремительно заскользила в пучину, погружаясь в серую, непроглядную глубину в самый последний раз. Еще через пару минут только широкие круги расходились над местом затопления лодки. Лодки всегда тонут с дифферентом, и никогда не падают набок, показывая свое беззащитное брюхо. Такой у них гордый характер! (Обкатка, главка из «Дуэль под сполохами», приключенческая литература)может быть — романа — пока не знаю) Приключенческий роман в исторических декорациях

Север, Полярная ночь, самое начало рабочего дня. Под дверью одного высокого военачальника скопилось несколько корабельных офицеров — собираются закрывать какие-то зачетные листы, у него лично, по грозному требованию адмирала. Как чаще всего и бывает — саму сдачу откладывали на потом, откладывали и вдруг — бабац! Уперлись — отступать дальше некуда! Кто и сегодня не справится — обещаны самые беспощадные санкции. Никого пока к нему не пускают. Тут же стоят два старших офицера, штабной и командир лодки, видимо — на инструктаж, вполголоса преговариваются.

Дверь, наконец, открывается, из кабинета, морщась, выходит капитан 2 ранга — рука — на перевязи, на лбу — ссадина и довольно свежий «фонарь под левым глазом. Слышится напутствие — Борис Александрович, удачи! Лечись, как следует! Слушай докторов, они у нас правильные и кое-что, действительно знают! Дней через пять вызову, если понадобишься! Ишь, попал в незаменимые! Дверь вновь закрывается. Офицеры недоуменно переглядываются. Подводник, уловив, настроения младших офицеров, похлопал «инвалида» по здоровому плечу: «Держись, Боря, все нормально будет!». Когда тот скрылся в коридоре, командир лодки заговорщицким тоном, полушепотом пояснил всем присутствующим: — Третий раз Борис не может зачеты сдать! Достал адмирала! Ну и вот… — многозначительно кивнул в сторону «раненого» офицера. Слышится команда: Товарищи офицеры! В эту минуту выходит крепкий контр-адмирал, спортивного вида, ростом 190 — не меньше, устало потягивается и говорит: — Здравствуйте, товарищи офицеры! И кто следующий? В рядах соискателей — замешательство. Заметив подводника — Здорово, Потапов! Давай ты сначала! Со своими бумагами, я тебя по- быстрому отпущу. Остальным взбодриться и молиться! У нас вот так! Привыкайте! …. На самом деле капитан 2 ранга попал в аварию, в их машину въехала гражданская «хлебовозка» из другого городка, не сумев вовремя затормозить на заледенелом спуске. Ну, а подводник никак не смог не разыграть младших офицеров …

Даже кусая себя за язык — против традиций не попрешь! Флотская подначка никогда не спит, только дремлет! Куда же без неё! Подначка заставляет тебя всегда быть в тонусе, что на морской службе уж никак не лишне!

Вечер опустился на берега быстрой реки. Рыбаки собрали свои снасти, убрали в багажники. С утра — домой, больше ста километров! … и начались разговоры, история и воспоминания… — Когда мы были на практике — начал рассказ Николай Иванович Бардин, в не таком уж далеком прошлом — командир РПК СН, а теперь — военпенс со стажем, как раз развернулись масштабные учения, и мы по тревоге вышли в море для участия в этой серьезной военной игре. И все для нас было впервые, и вновь!!! Дальше было все, что запланировано — отстрелялись удачно, на отлично. Командир облегченно вздохнул, сыграл пару «дежурных» тревог, остался доволен на уровне общего успеха. А потом ушел вместе с доктором в кают-компанию — играть в шахматы. У них был какой-то перманентный турнир, с трехзначным счетом.

И вдруг — у одного из мичманов, по должности — кока-инструктора, случился приступ аппендицита. Вроде бы рядовой случай — именно для этого корабельные врачи дежурят в госпиталях, проводят самостоятельные операции. И у них в послужном списке отмечали, сколько таких операций успешно проведено ими самостоятельно — вроде, как количество сбитых врагов на фюзеляже самолета-истребителя удачливого военного летчика. Я помню, в некоторых автономках доктор вырезал из внутренностей морского волка, а то — и у двух сразу, вспухший аппендикс — так, между двумя партиями в «кошу», перед большой чашкой кофе. Корабельный доктор Корбан был опытным врачом, и саму операцию выполнил блестяще — как учили. Удалил он воспаленный аппендикс, не дал пути осложнениям всяким. Но дальше все пошло не так… Мне трудно говорить о специальных деталях — ваши, доктор, нюансы мне — попросту неизвестны, но, в двух словах, как я тогда понял, все выглядело примерно так — местный наркоз на больного мичмана почти не действовал. Да и времени прошло — ого-го-го, может чего уже и забыл, так что — не обессудьте! Кок Лёня был соответствующей комплекции, его внутренние органы, были прикрыты пятисантиметровым слоем внутреннего жира. Со всех сторон. Выбор средств у медиков тогда был намного скромнее чем сейчас, а типовой общий наркоз, как понимаете, тогда на лодке запрещен по определению. Или ограничен — уж не знаю! Представьте, что в прочном корпусе вдруг разобьется банка с ним, или там — ампула, смотря — в какой таре, уж и не знаю. И вся лодка тогда — под наркозом?

— Ну, это вряд ли! — возразил бывалый знаток Рюмин.

— По нашим тогдашним понятиям здоровых двадцатилетних балбесов, этот мичман был ужасно старым — ему было целых тридцать шесть лет! Мне бы сейчас такую старость! — мечтательно прищурился капитан 1 ранга Николай Иванович. Он продолжал: — И был он не только коком-инструктором с комплекцией, соответствующей профессии, А еще плюс любителем выпить. Нет — даже профессионалом этого малопочтенного дела — это точнее! А куда денешься!

У нас вообще, а не только на флоте, даже умные люди хвастаются, что могут выпить на полбанки больше своего друга, а, уж — тем более — врага!

Поэтому, у мичмана на животе была солидная жировая прослойка, основательно пропитанная (по серьезным подозрениям доктора) спиртом и его компонентами. Вот щелкни зажигалкой, казалось, и загорится наш Леонид, как аварийная свеча!

— Ну, прямо уж так! — скептически покачал головой Рюмин.

— Да говорю же — я не знаю, за что купил — за то и продаю! — отмахнулся старый подводник, ворча и сбиваясь с нити рассказа.

— Доктор, помолчи — дай послушать, тем более — мы сами тоже ни хрена в этом не понимаем! — поддержал Николая Ивановича недовольный Егоркин: — сойдет и так, — а будет охота — потом разъяснишь и поправишь!!!

Майор из управления тыла, Андрей добавил — Ничто так не убивает красивый рассказ, как попытки придать ему стопроцентную достоверность в деталях!

— Значит, — продолжаю! — опять поморщился Бардин. Как командир до мозга костей, он не привык, чтобы его перебивали. Да уж, теперь на нахала не рявкнешь с высоты своего звания и служебного положения… Теперь поможет не авторитет власти, а только просто — авторитет.

— Короче, так или иначе, но завершить операцию доктор не мог, через несколько минут после укола, больной уже кричал, как резаный!

После выхода на связь с берегом, сначала было принято решение передать больного на один из крейсеров, ходивших, по плану учения, аккурат в этом районе. Там была оперативная бригада лучших врачей флота! Да и оборудование — на уровне! На всякий случай!

Но на Баренцево море налетел такой шторм, что тяжелый, в тринадцать тысяч тонн водоизмещения, наш атомный ракетный подводный крейсер заметно покачивало уже на пятидесяти метрах!

Как же валяло на горбатых валах просто классический крейсер, тяжелый надводный корабль, — можно было только гадать! При таком раскладе могли потерять и больного, и еще и тех, кто будет участвовать в этой передаче с корабля на корабль.

Озабоченное командование молчало, а на очередном сеансе связи мы получили команду идти в Североморск и там сдать больного в главный госпиталь. Только идти было туда совсем не один день, да!

Врач на лодке был, понятное дело, единственным медиком. Он не отходил от больного и не спал уже третьи сутки. Из добровольных помощников, определенных в санитары, никто долго не выдерживал. Мы лишь посмеивались — тоже мне, мол, вояки! А зря смеялись-то! Гордыня — она, сама по себе, грех, а раз так — то наказуема! Один только старпом, Алексей Викторович Цаплин держался, иногда ему помогал замполит, и лишь тогда доктор мог позволить себе отдохнуть хоть короткое время — все-таки, старпом, он конечно — большой человек, но… не врач. А мало ли что? И через каждые десять минут он вздрагивал, открывал свои покрасневшие от бессонницы глаза и осматривал мичмана, в поисках тревожных симптомов. «Жив! Дышит! Спит!» — успокаивал он сам себя, облегченно вздыхал и опять проваливался в полынью сознания между тревожным сном и явью. Командир освободил старпома от ходовой вахты и сам, практически, не покидал Центральный пост. Лодка шла ровно, лучше автобуса по среднероссийскому шоссе, стараясь не изменять глубину и не играть по возможности, дифферентовочной системой. Кстати, это являлось показателем профессиональной культуры вахтенного трюмного на пульте системы «Титан».

Экипаж находился в отсеках, переходы между ними были сокращены до минимума — по мнению доктора, так можно было избежать перепадов давления, которые болезненно отражались на самочувствии больного мичмана, лежащего на операционном столе с разрезом на животе и с оголенной частью кишечника. Б-р-р! Как вспомнишь. Так и в дрожь бросает! — Старпом, дай воды! — то требовал, то просил мичман, уже забывший про субординацию и служебные приличия. Он то — плакал навзрыд, то капризно орал на всех! Где-то он уже прощался с этим миром, и ему было совершенно наплевать на все эти междолжностные служебные святые условности. Старпом бросал укоризненные взгляды…. — Ничего-ничего — успокаивал его кок-инструктор: — Нельзя тебе, Леня! — мягко, но решительно отвечал Цаплин, и промокал его губы влажным тампоном. Тот жадно облизывал губы, а затем начинал цветисто, с картинками, материться. Он буквально десятком слов, тремя штрихами, описывал безнадежность ситуации! А старпом тем временем смачивал салфетку специальным раствором и бережно накрывал ему сочащийся разрез. Тяжело было мужику, да и старпому было не легче — можете представить себе картинку и густой запах, в котором приходилось все время находиться непривычному к этому человеку! Ёперный театр в тринадцать колон, упавших в расстегнутую ширинку и попавших прямо по …! — добавил Бардин эмоций в свой обстоятельный рассказ, опять вспоминая те события — Выкроив спокойную минутку, командир обычно входил в амбулаторию, присаживался на кожаное сиденье табурета-разножки.

— Как дела, мужики? — спрашивал он. Доктор вполголоса докладывал ему по состоянию больного. Командир согласно кивал, и спрашивал мичмана: — Как, держишься? — Держусь кое-как! Товарищ командир! А последнее желание можно сказать? — Тьфу на тебя, Леня! Скоро уже долетим, как на ласточке! Заштопают тебя в главном госпитале в лучшем виде — вон, сам комфлота персонально каждый сеанс твоим здоровьем интересуется. Еще будешь бегать, как новенький, вприпрыжку! — Ага! Только я, когда до госпиталя доберемся, кроме твоего апендикса, попрошу-ка язык и еще кое-чего тебе укоротить! — проворчал старпом вполголоса. — Нет, товарищ командир! — настырно вмешивался мичман — Дайте мне стакан воды, пистолет и два патрона! Выпью воды, ни в кого стрелять не буду — только в старпома и в себя! Больше ни в кого, точно говорю! — А старпома-то за что? — изумился командир. — Да воды не дает, гад, издевается! — обиженно сказал больной, покрывшись испариной. Короче, потребовались новые санитары — чтобы как-то разрядить обстановку — старпом, при всей его силе и выносливости — тоже не был железным человеком…

Перепробовав всех записных и запасных внештатных санитаров, с которыми доктор, согласно расписанию, эпизодически проводил теоретические занятия, и, признав их полную профнепригодность в качестве санитаров в операционной он лично изгнал с их позором. В процессе борьбы выяснилось, что забыли про пришлых приписанных курсантов. — А что? — сказал старпом, почесав рано седеющие волосы на затылке. — Парни — здоровые! Опять же — вахты не несут, урона для боеготовности не будет, да и приобщаться к реалиям жизни пора! Хрен его знает, что может в нашей службе и когда пригодиться! — резонно заметил Алексей Цаплин.

Сказано — сделано! Офицер взялся за телефон внутрикорабельной связи и, через несколько минут, курсанты уже построились перед амбулаторией, спиной к толстой-толстой трубе ракетной шахты.

Критически оглядев нас, доктор сказал: — Дело, мужики, предстоит совсем простое: ну, во-первых, не давать больному пить, как бы он не орал, как бы не умолял. Никакой ложной жалости! Если выпьет — ему сразу — лохматый белый песец! Белый — белый! А когда я скажу — так берете тампончик, в воду окунаете, отжимаете слегка, и губы, легонечко так, мичману смазываете.

Во-вторых, салфетку надо периодически менять на разрезе. Ну, это я вам наглядно покажу — как да что — ничего сложного! Подумаешь! И все дела! Тем более, сменять друг друга будете, да и идти осталось уже до базы меньше суток, плюс-минус несколько часов. Справитесь. А? — доктор с надеждой заглядывал нам в глаза. «И в самом деле?» — подумали два здоровенных балбеса — я и Ромеев, — пукуа па? — в том смысле, что — «почему бы и нет?».

— Разрешите, товарищ капитан? — встрял наш подозрительный аналитик Эйнштейн: — А в чем была трудность, что другие не подошли?

— Понимаешь ли, курсант, э-э-э — не все люди адекватно воспринимают вид раны, крови… разное случается. Ну, и… Что здесь главное? Делом заняться, а там и пойдет! Мало ли с чем в жизни столкнетесь, а вдруг практика пригодится? А, вообще, вот вы, можете идти, отсюда — как самый шибко — умный. А мне вот этих молодцов хватит! — сказал усталый капитан, внимательно вглядевшись в Олега и втайне что-то заподозрив.

Облачив нас в разовые новенькие бледно-салатовые халаты, доктор отдраил кремальеру амбулатории и впустил «санитаров» в ярко освещенное помещение. После сумерек коридора мы зажмурились, а потом стали приглядываться. Мрачно лязгнула задраиваемая за нами стальная дверь. Я внутренне поежился, и именно с этого момента и начал бояться. Чего? А бес его знает! Но внутренне затрясло. Ох, не надо было нас заранее инструктировать!

Мичман, забывшись, ослаб. Он дремал, лежа на столе, а, у подвесного шкафчика с инструментами, прикорнул старпом, разглядывающий нас сквозь прищур глаз, не поднимая усталой головы.

— Значит, так! — бодро проговорил доктор, завязывая хирургическую маску:

— все просто — как апельсин! Берем тампоны вот из этой скляночки, макаем вон ту скляночку с водой. Чуть отжимаем — и, пожалуйста — легко смачиваем больному губы.

«Так, это куда еще не шло!» — подумал я с облегчением. Но доктор осторожно снял подсыхавшую салфетку с разреза, и я увидел зеленоватые — так мне показалось — кишки. Целый мешок! Не меньше! Амбулатория наполнилась тяжелым, плотным запахом мяса и крови — как в мясных рядах на летнем базаре, только — куда как насыщеннее. Мне показалось, что этот запах стал тяжело клубиться вокруг софитов под подволоком, обволакивая всё. И вдруг, яркие софиты, кипящие в свете, а там и сам подволок медленно стронулись с места и стали раскручиваться вокруг меня, быстрее и быстрее, сами по себе, а за ними увязалась и моя голова… Всё! Свет в глазах погас! Откуда-то извне до меня донесся гневный рык старпома: «Ромеев, унесите эту бабу отсюда в отсек!» — Приятного аппетита! — встрял в рассказ Паша Петрюк, уж очень не любивший таких деталей даже в рассказах, не говоря уж о «натуре».

«Баба — это я!» — обречено только и успел подумать. Тьма сразу и окончательно заполнила мое сознание! — продолжал улыбнувшийся Бардин: — Что было дальше — не помню, даже как встретился с твердой сталью палубы … Очнулся я тогда уже в отсеке. Ориентировка во времени — утрачена была начисто! Пришел в себя я оттого, кстати, что наш командир группы, в разовой рубахе, пахнущей хорошим одеколоном, тыкал мне в нос ватой, очень щедро смоченной нашатырем. Острый запах шарахнул меня в нос так, что аж затылок загудел! Зато сознание полностью включилось, а мрак в глазах рассеялся. Я огляделся — рядом лежал Ромеев, и тоже начал подавать признаки жизни. На душе стало легче — значит, не я один! Сверху же на нас трусливо поглядывал Эйнштейн.

— Ничего, отрицательный опыт — тоже опыт! — утешал он.

— Ты бы помолчал! — огрызнулись мы с Геной Ромеевым хором. А то ка-а-к сейчас поднимется …

После нашего позорного изгнания меня сослали в кормовой отсек. Там, за пультом и вокруг него сидело несколько человек: офицер, мичманы, матросы.

Все в одинаковых комбинезонах «РБ», все одинаково изнывали от любопытства. Я оказался в центре внимания и сразу же почувствовал в них благодарных слушателей. Во мне враз проснулся дар художественного слова!

Я не стал заставлять себя долго упрашивать, и, в ответ на вопрос: — «Ну, как там?», сразу же охотно рассказал, как оно — там! Для убедительности иллюстрируя жестами рук…

Воспоминания и переживания были очень свежи, впечатлений — хватало! Эх, я и рассказал — какой он теперь, этот Леня, какие у него (пардон за натурализм) кишки, как там здорово пахло, и какие там софиты… При этом я отчаянно корчил рожи, размахивал руками, не скупился на сравнения! Все было натурально и убедительно!

В самый апогей моего актерского триумфа, один из мичманов БЧ-5, очень плотный и крепкий, с бритой до блеска головой, сидевший верхом на дюралевом ящике с ЗИПом, слушая мой рассказ и наблюдая за оживленной, образной жестикуляцией (надо же было эмоции куда-то выплеснуть?), вдруг тонко ойкнул и… обрушился вниз, врезавшись головой в острый край дюралевого шкафчика для изолирующих противогазов.

— Бац! — раздался глухой удар. Шмяк! — упало на палубу тяжелое большое тело мичмана. Из рассеченной на голове кожи потекла темно-бардовая кровь.

Мичман не шевелился. «Ух, ты!» — испугался я.

Все замерли… и осуждающе вперили в меня свои взгляды.

Один старшина побледнел и впал в полный ступор. Его успели подхватить и усадить в кресло вахтенного. Еще один! Н-да-а, кровь на белом фоне бритой кожи производила впечатление… Мало бы кто отмахнулся равнодушно!

«Бить будут!» — уверенно решил я. Но все как-то все замерли, кроме командира отсека. Тот вовремя и быстро метнулся к отсечной аптечке, вскрыл ее, порвал перевязочный пакет и приложил его к открытой ране. И бегом-бегом, вместе с еще одним мичманом потащили раненого в амбулаторию — благо, дальше соседнего отсека я не успел уйти. А вот если бы я дошел до самого кормового? И вырубил бы своим рассказом тамошнего обитателя? А то и самого командира отсека? Н-да-аа, сколько бы народа было бы мне тогда искренне благодарны!

Через какое-то время появился смеющийся командир отсека, тоже в красках передал мне возмущение врача, которому пришлось зашивать рану мичману, нечаянного доведенного мною до потери всяческой сознательности. Мне, мол, теперь надо прятаться от доктора пару недель, а то он за себя не отвечает! Он клятвенно обещал тебе всё припомнить разом! Да, как-то нехорошо получилось, вроде бы специально новую гадость бедному доктору организовал! Мало ему своих было, так еще я нашелся под ногами путаюсь… Бритая голова мичмана со швом аккурат посередине, заклеенным пластырем, навевала озорные ассоциации. Судя по смешкам — не только у меня… Мичман, походя, ткнул меня в плечо и под нос подсунул увесистый кулак. Но он был отходчив — как многие люди крупного телосложения. Ранним утром мы всплыли, лихо вошли в залив и, придерживаемые трудягами-буксирами — «пароходик»-то наш — такой, что будьте здоровы — встали к причалу, где ждали уже санитарные машины и врачи. Мичмана Леню, прочно и надежно привязанного к носилкам и укутанного одеялами, вытащили через один из люков на ракетной палубе. Гигантский плавкран, поднял храброго мичмана, как пушинку, и загрузил в санитарный «батон». Прихватив доктора и пару бойцов — на подмогу, в случае чего, машина сразу же умчалась, завывая сиреной, тревожно подмаргивая «мигалкой». Через час или около того мы все с облегчением узнали, что операцию, начатую нашим доктором глубоко под водой и черт-знает-где от Североморска, успешно завершили. Целая бригада врачей, самых лучших, достойно справились! Корабельный доктор оказался грамотным врачом и умным человеком, сделал все, так как надо, и даже больше. Сам комфлота, прибывший на причал проводить нас обратно в море, подарил доктору свои часы в знак особой признательности — так в то время было принято. Причем — не только в кино…

… Леня выздоровел и еще долго служил на флоте. А со старпомом, который скоро стал командиром такой же соседней лодки, они помирились — впрочем, чего ссориться — старпом вовсе не был кровожадным, да и не в обиду сказать — на слишком разных орбитах они вращались, чтобы часто вспоминать друг друга! Такой, значит, был у меня медицинский опыт до сих пор иногда вспоминаю, хотя детали постепенно уже куда-то и ускользают! — смутился Николай Иванович. — Так сколько ты медицине служил? — ехидничал Рюмин — Да целых минут пятнадцать-семнадцать! — честно признался смеющийся Бардин. — Вот то-то! — победно завершил доктор. Меж тем, за разговорами, и не заметили, как совсем стемнело и в небе вспыхивали низкие яркие звезды — одна за другой, и целыми созвездиями. — Ну все, спать пора, завтра с утра — в путь! — сказал Бардин, подводя черту. Потихоньку все разошлись по своим спальным местам, кто — в машины, кто — в палатку, стали укладываться. Заметно похолодало и Палыч потащил к костру сучья нарубленного сухостоя, лежащие невдалеке. У костра остался Бардин, ловко прикуривший свою знаменитую пенковую трубку с головой индейца от кострового уголька, задумчиво шевеля длинным сухим суком горящее дерево и угли, и наблюдая за взлетающими в черное небо яркими искрами. И всем было ясно, что старый подводник сейчас уносится мыслями сквозь время к своим друзьям и кораблям… Мы все боимся не то, чтобы быть сентиментальными, но просто невзначай показать эти эмоции окружающим …

Начальник психиатрического отделения военно-морского госпиталя подполковник Игорь Царёв щедро насыпал в свою большую фарфоровую чашку хорошего растворимого кофе.

Продукт был финского производства, ароматный и удивительно вкусный.

Конечно, Царев бы и свежемолотый заварил, который убежденно считал куда как полезней. Да только достойных но условий пока нет. Ни кофе-машины, (мечта!) ни примитивной плиточки с одной конфоркой, чтобы вскипятить бронзовую джезве всего на две чашечки. Сам и виноват — лично не создал, а всякое командование любит, чтобы их подчиненные жили и служили по-спартански, и чем «спартаннее» — тем лучше. Сами мы, мол, так и жили с петровских времен, а, значит, и вы проживете.

Наверное, этот кофе там и растет — где-нибудь под Хельсинки, на соснах или рассыпанным на можжевельнике. А то и — прямо в их северных тундрах — подумал Сергей, — Прямо вот так, открыто. И поэтому, даже в растворимом виде, он стимулирует бодрость и тягу к радостям жизни.

День сегодня был — не плохой, не хороший, а — как обычно, «по накатанной дорожке» — Утренний обход, общение с больными, когда знаешь наперед, что спросишь что ответят, о чем спросят тебя…

Потом прием больных и просто клиентов амбулаторно, по знакомству, да и просто потому, что нельзя отказать или даже послать — по-русски, далеко и надолго… Надо хотя бы выслушать, проявить участие и… лечить, то есть — врачевать добрым словом! Прав был коллега — Гиппократ: «Врач — философ; ведь нет большой разницы между мудростью и медициной» Будешь тут мудрым, даже если не хочешь …

… Опять же — справки, на оружие и машины. Текучка, блин! Ординатор, молодой майор, учится в Питере настоящему делу военным образом, у него там было много и друзей, и — подруг, но кое-какое время на учебу у него все-таки оставалось. Был еще и психиатр поликлиники — жена офицера, дурная наследственность, но опять — на больничном, с малышом и неизвестно, когда выйдет.

Никуда не деться! Надо бы в еще одну караульную роту сходить, на молодых бойцов глянуть, к оружию допустить, — так и нет, от текучки не оторваться.

Но зато и повод есть заполнить многочисленные журналы для ублажения грядущей проверки медслужбой тыла ВМФ.

— Ничего, прорвемся! Вот только обещали нажаловаться на него «флотоводцы», аж начмеду флотилии, а то — и начальнику штаба. Ай, каждый день жалуются! Пусть сначала документы почитают! — ворчал врач.

Дело было в том, что приходили недавно лейтенант с бойцами и приводили «клиента». Лейтенант, свято веруя, что его командир подлодки — «Царь, Бог и воинский начальник!» безапелляционно заявил, мол, командир приказал вам госпитализировать этого бойца. Для очистки совести глянул на бойца, задал пару вопросов. Всё ясно — отец-командир решил использовать психиатрию в воспитательных целях — то есть необходимости нет.

Не стал он тогда проводить ликбез, малый выполнял приказ, поэтому разъяснять надо командиру, который от скромности, как говорится, не умрёт!

Разве только апломб задушит! Не худшее качество для командира, но как говаривал все тот же товарищ Гиппократ, «Все хорошо в меру».

Нажалуются, наверное — чуть что — звонят начальнику. А тот — не разбирается, прав или нет, а сразу «реагирует»! И считает — как правило — дополнительные знания — лишними. Своих хватает!

Вот как устроен мир — все вокруг жалуются на недостаток удачи, денег, связей… Вот хоть бы кто пожаловался на недостаток ума! — хмыкнул врач.

И тут, действительно, назойливо зазвонил телефон. Царев вздохнул и поднял трубку телефона гарнизонной АТС.

Будучи в статусе начальника психиатрического отделения ВМГ, он имел обыкновение представляться: "Директор Дурдома". Обычно народ пугался и пару минут молчал с той стороны "трубы", приходя в себя.

Друзья и коллеги были знакомы с этим приемчиком. Начальники — как правило — не звонили — ну, максимум начальник госпиталя, который пропускал такие шутки коллеги мимо ушей и разговор после шёл по существу. Вообще-то у врачей с юмором все в порядке, в любом ранге и звании. Как правило…

А тут… — звонок.

Нет, ну кто может трезвонить с утра, сюда, "на гарнизонные выселки"?

Только младшие офицеры со своим "Эльдробусом", что в переводе с военного сленга означает — личный состав, эль/эс, Л/С, что в разных документах и означает в сокращенной форме это выражение.

Царев осторожно поставил чашку с кофе на стол, да так, чтобы случайно не заляпать очередной документ и громко представляется: — Директор дурдома слушает!

С той стороны обычная тишина, а потом подозрительно знакомый голос, недоверчиво спросил: — А с кем это я разговариваю, собственно, а?

У "директора дурдома" быстро сложились два и два, и уже "по — военному" четко доложил — Начальник психиатрического отделения госпиталя подполковник Царёв, товарищ командующий! — Вот, ответ не мальчика, но мужа! А то я уже испугался, что ошибся номером! В следующий раз выясни — с кем говоришь, а потом шути! Заикой оставишь!

А теперь скажи…

Дальше пошли вопросы по делу, командующий флотилией готовился к выступлению, потребовались кое-какие специфические данные и ему было не до воспитания офицеров. А то " директор дурдома " мог бы и здорово нарваться. Командующий "зверем" не был, но и кротким нравом особенно не отличался, а к мнению подчиненных он относился с интересом, справедливо полагая, что именно для этого и существуют главные специалисты. Хорошо бы еще — и лучшие в своей области! И все-таки, вопросы по командиру лодки и его «приказу» на госпитализацию командующий вскользь, но задал. Игорь был готов, и пояснил правовой порядок этой ситуации, и о том, что кое-кто может нарваться на прокурора, если документы читать не будет, и махнет рукой на своего начмеда на лодке. — Все ясно! — ответил адмирал, готовьтесь на понедельник, на совещание, я там вам прилюдно еще задам кое-какие вопросы, чтобы ваши ответы хоть как-

Расширенный Военный Совет, который проводил командующий в ДОФе по вопросам дисциплины, заболеваний и профилактике суицидных происшествий. Такой случай как раз имел место у соседей. Подняв Царёва при всем честном народе, он задал врачу уточняющие вопросы, к которым Игорь был готов. И тут, в ответ на некоторый шумок в рядах, адмирал устроил красивый «раздолбон» всем «засветившимся» начальникам, он подвел итог: — Подполковник Царев! Ввиду серьезности обстановки, назначаю вас своим заместителем по психиатрической части и всем выполнять указания — в части касающейся!

Бегло глянув, украдкой, по рядам офицеров — нет ли офицеров-женщин, которые уже тогда появлялись в наших рядах — он выразил свое мнение в форме высочайшего повеления: — Царёв! Слушайте сюда внимательно: Если по кому-то из матросов, мичманов и даже офицеров будут сомнения по вашей части — немедленно, рысью, — в …., мн-даа, на завод — изготовитель! Увольнять, как там у вас положено через медкомиссию! Мне плевать. сколько у меня будет матросов — 10 тыс и 9999! А не то… Вооруженные Силы не воспитательное и не профилактическое учреждение! Они созданы для войны! Царева еще долго ехидные коллеги называли: «Товарищ замкомандующего!» А начмед флотилии, заслуженный врач РФ, полковник Садовников зашел как-то на отделение, Запросил себе чашку кофе, Царев знал места, где купить можно хорошие зерна, (без молока и сахара, говорил, поясняя, — так больше кофе в чашку влезает) почти серьезно сказал: — "Вот, дорогой Игорь, разве, служа у черта на рогах, на самой Новой Земле, отбиваясь резиновым невропатологическим молоточком от скучающих по улицам городка «умок» ты предполагал ли, что, когда-нибудь, ты получишь такую высокую должность? Даже у меня такой нет! Выходит, я теперь и тебе должен подчиняться?» шутил полковник. У Игоря, на стене, над окном висел классный рисунок, почти в 3 D, выполненная медицинская эмблема, та самая… Подарил как-то знакомый «минер» с подводной лодки. У того был явный дар. Садовников удивился: А, смотри Игорь — точно — «Тёща ест мороженное»! Моя тёща! Нет, точно — на мою тещу похожа, чистая Валентина

Аристарховна, не к ночи будь помянута, когда она в наши споры с женой влезает! И, улыбнувшись, с видимым удовольствием, глотнул, смакуя, приятный кофе.

— Нет, конечно флот — это флот! И ничуть не жалею, что всю жизнь ему отдал! И служба как-то быстро пробежала — в делах и заботах. И даже не успели оглянуться… Эх, как пели в двадцатых годах: «По морям, по волнам — нынче здесь, завтра — там!» — резюмировал флагарт своё выступление.

Играли «Сокол» и «Чайка», а победил «Белый аист»

Дело было зимой 1987 года в районном центре поселок Черниговка Приморского края. Я уже три года как перевелся с корабля на техническую ракетную базу в 9 км от ближайшего шахтерского поселка Реттиховка. Деревня эта, основанная переселенцами в начале прошлого века, получила свое название в честь полковника, а потом и генерал лейтенанта Генерального штаба Российской империи, военного топографа Александра Федоровича Риттиха. Крестьяне буковку в фамилии изменили, и название прижилось. Это вообще, наверное, тема отдельного исследования. Мой же рассказ коснется события из спортивной жизни части, о которой и пишу. Командиром части в ту пору был подполковник Виталий Ильич Протас. Именно его стараниями в части были созданы футбольное поле и хоккейная коробка, закуплены форма и спортивное имущество. Офицерская, мичманская и матросская команды регулярно соревновались между собой, победители всегда получали заслуженного поросенка. Нанятыми за канистру спирта бульдозеристом и экскаваторщиком из шахтерского хозяйства был выкопан бассейн возле домов гарнизона. А земляной склон до КПП части зимой превращался в ледяную горку, на которой катались и малыши, и ребята постарше, подложив под себя принесенные отцами из воинской части тарелки из под списанных зеркал головок самонаведения крылатых ракет.

Естественно, наши сборные команды по хоккею и футболу, состоящие из лучших игроков части, регулярно выезжали помериться силами с командами ближайших районов. Если желающих поболеть за своих набиралось много, командир приказывал выделять для болельщиков отдельную машину. В общем, все было по серьезному. Наша футбольная сборная называлась «Альбатрос», хоккейная команда именовалась «Чайкой». Наш главный и постоянный соперник — совхоз «Черниговский». Совхозом крепко и грамотно руководила женщина. Жаль, не помню, как ее звали. Пару раз, будучи в управлении совхоза по служебным делам, видел, как из ее кабинета вываливались здоровенные мужики, чуть не плача. Ну, понятное дело, такая женщина просто не могла не создать в своем совхозе отличный спортивный климат. Она по возможности присутствовала на всех играх своих команд. Когда наш «Альбатрос» играл в футбол с черниговским «Лотосом», вместе со своими колхозниками кричала: «Не вопрос, не вопрос, проиграет «Альбатрос»!» А наши отвечали: «Хорошо играет «Лотос», но победит сегодня Протас!»

В общем, как то раз в чудесный зимний вечер наша сборная команда по хоккею, состоящая в основном из офицеров и мичманов части, и автобус с болельщиками поехали на очередной матч в Черниговку, которая находилась в 23 км от нашего места базирования. Я в этот вечер заступил в наряд дежурным по части, поэтому только посмотрел вслед красным огонькам отъезжающих от домов гарнизона машин и мысленно пожелал нашим удачи. Игра должна была проходить на хоккейной площадке совхоза. Вокруг площадки, естественно, были построены простенькие трибуны для зрителей, стояло несколько прожекторов. Под трибунами находилась небольшая общая раздевалка для хоккеистов. Я знал, что по прибытии на матч болельщики во главе с командиром рассядутся на трибуны, уже, наверное, заполненные черниговцами, а команда пойдет в раздевалку переодеваться и ждать сигнала для выхода на поле. Судьи всегда были самые настоящие, с какой то там судейской категорией, не просто дядя Вася из гаража. Обычно они приезжали к началу игры. Как я уже говорил, наша команда именовалась «Чайка», команда соперников носила гордое название «Сокол». Дальнейший мой рассказ основывается на отзывах очевидцев и участников того необыкновенного матча. А началось все с того, что к назначенному времени начала игры не прибыл судья. Выехал он из какого то отдаленного района и должен был вот вот подъехать. Мобильников тогда не было, решили ждать.

Команды, уже одетые в форму и стоящие на коньках, терпеливо сидели в раздевалке, когда дверь распахнулась и кто то из местных болельщиков крикнул своим во весь голос: «Мужики, водку привезли!» Должен напомнить, что шел 1987 год, горбачевская кампания по борьбе за трезвость была в самом разгаре. Спиртное в магазинах было редкостью, на радость старушкам самогонщицам из соседнего немноголюдного села Грибное. Село это как раз находилось между нашей Реттиховкой и Черниговкой. Но сейчас не об этом. После такого известия черниговские хоккеисты и, конечно же, наши быстро снарядили по гонцу от каждой команды, помогли быстренько освободиться от коньков, снабдили деньгами и спортивными сумками и отправили в магазин. Несмотря на скорость, с которой гонцы прибыли к магазину, и доброжелательное отношение мужиков в очереди, пропустивших хоккеистов в полном облачении к прилавку, возникло небольшое затруднение — водку уже разобрали. Зато оставалось несколько ящиков молдавского коньяка «Белый аист», который и был закуплен на все имеющиеся деньги.

После возвращения гонцов и распределения коньяка в соответствии с вложенными ресурсами ожидание продолжилось. Так и осталось неизвестным, кто первый предложил принять «по пять капель на грудь» за успех предстоящей игры. Однако предложение встретило живой отклик. Приняли. Потом приняли за дружбу, потом — за Рабоче-крестьянский Военно-морской флот, потом — за Черниговку и т. д. В общем, к приезду судьи и сигналу выхода на поле команды были уже «готовы».

Болельщики, сидевшие на трибунах вокруг хоккейной коробки, не сразу поняли, в чем дело, в отличие от судьи, метавшегося по полю в полном изумлении. Очевидцы рассказывали, что игроки в процессе игры были очень вежливы и дружелюбны к соперникам, силовые приемы применялись крайне редко, а упавших на лед противников пытались поднимать, нередко падая рядом. Лица игроков выражали полное удовольствие от игры, самыми суровыми выглядели вратари, которые были в масках. В погоне за шайбой обе команды проявляли хорошую спортивную настойчивость, но кривые, которые выписывали игроки на льду, сталкиваясь по ходу матча между собой, не всегда приводили к нужному результату. Надо сказать, что шайбы в ворота обоих соперников все таки иногда залетали. При этом автора удачного броска похлопывали по плечу не только соратники по команде, но и бойцы из команды противника. Зрители на трибунах, поняв вскоре, в чем дело, всячески подбадривали своих. Не скажу за черниговцев, но наши мужики (имею в виду офицеров и мичманов) практически всегда имели в кармане фляжку со спиртом, чтобы по возможности сразу отметить очередной успех команды.

В общем, игра прошла очень оживленно и весело. Как мне говорил один из сидевших на трибуне: «В цирке так не смеялся!» Какой был счет — уже не помню. Когда поздно вечером после обхода территории части я зашел в рубку дежурного, помощник доложил мне, что машины из Черниговки прибыли, проехали в автопарк несколько минут назад. Конечно, было интересно, как сыграли наши, но я решил узнать об этом утром, когда кто то из офицеров придет в часть. Тем более что дел ночью у дежурного по части хватает, а еще и поспать хорошо бы, хоть и, как сказано в уставе, «не более четырех часов, не снимая снаряжения и не раздеваясь».

Утром, около 8. 30, с КПП поступил доклад, что в часть прибыл командир. Я встретил его, как положено, у штаба части, доложил об отсутствии происшествий за ночь. «Хорошо», — сказал командир и пошел было к штабу, но мой вопрос «А как сыграли вчера, Виталий Ильич?» заставил его остановиться. Он посмотрел на меня удивленно, потом, видно, понял, что я могу не знать о матче. «Понимаешь, Цмокун, — с расстановкой ответил командир, — Играли две птицы — «Сокол» и «Чайка». Но победил в итоге «Аист». Махнул рукой и прошел в штаб. Минут 20 — до прибытия в часть кого то из офицеров — я раздумывал над загадочными словами командира.

Потом мне рассказали. Ну, а я сейчас вот рассказал эту старую историю.

Как получить заветный спирт благодаря адмиральской проверке

Летом 1980 года наш ракетный крейсер «Владивосток» нес боевую службу в зоне Индийского океана. На подходе к Филиппинам попали в жестокий шторм. Смыло за борт плохо закрепленные бочки с различными техническими жидкостями и растительным маслом, многотонными волнами покорежило и погнуло леера и другие металлические конструкции.

Не доставило радости затопление отдельных внутренних помещений.

Наскоро отремонтированные в заводе перед выходом в море холодильные машины и рефрижераторная камера для мясных продуктов тоже вышли из строя. Командир трюмной группы старший лейтенант Миша Рязанцев со своими бойцами, набранными на флот из кишлаков и аулов, героически устранял заводские недоделки, работая в нечеловеческих условиях жары, влажности и тесноты.

Ракетный крейсер «Владивосток»

Автор напоминает, что любые аналогии с реальными личностями и эпизодами службы, а также конкретными боевыми единицами флота, хотя и допустимы, но не имеют особого смысла и значения. А также информирует, что повесть отражает лишь малую долю истинного драматизма жизненных ситуаций, в которых очень часто оказываются офицеры ВМФ.

В самом начале 90 х годов прошлого столетия, я работал старшим механиком на судне класса "О-пр" СТ-1323. Деньги обесценивались очень быстро, я бы даже сказал стремительно, процентов на 30 в месяц. То, что нам казалось очень приличной зарплатой, когда мы нанимались на работу, очень быстро обесценилось, заставляя нас искать новые пути заработка. Бывший судовладелец, к которому мы нанимались на работу, скоро исчез, по слухам попав в какие то криминальные разборки, и мы какое то время были предоставлены сами себе, приходя на работу скорее по привычке. Правда, вскоре, появился новый владелец, с которым мы оформили трудовые отношения официально, с записью в трудовую книжку. Снова появилась надежда на заграничные рейсы, и на борту судна даже появилась гордая надпись — ISTANBUL LINE, которая вначале вызывала у нас гордость, пока, через несколько месяцев, не стала поводом для насмешек. Руководство компании «Интерферма», которая и стала судовладельцем, несколько раз обсуждало возможность работы судна на международных линиях, но столкнулось с трудностями при оформлении судовых документов и неподъемными суммами на снабжение, необходимое в соответствии с международными требованиями. От нас потихоньку отступились, предоставив нас самим себе, в прочем платить нам не перестали, хотя постепенно, когда то очень приличная зарплата, стала превращаться в жалкое пособие по безработице. Время было хоть и трудное, но очень интересное. Союз трещал по швам. Законы оставались старые, но отношения между людьми и взгляды на жизнь постепенно менялись, расширяя горизонты для инициативы, основанные на практической сметке.

Судно стояло на Москве реке, недалеко от станции метро «Водный стадион». В этом месте, когда-то, проводили водные представления. Место было оборудовано скамейками для зрителей, и, по-моему, даже навесом от дождя. Наше судно стояло у причала не одно, вторым бортом к нам стояла еще одна «эстешка» — СТ-1319. Делать было абсолютно нечего. Развлекались тем, что смотрели телевизор и пили пиво, иногда звонили в главный офис, чтобы узнать, когда нам повысят зарплату. В конце концов, на каждом судне осталось по 2 человека. На СТ-1323 главным был я, а на СТ-1319 — мой товарищ, с которым мы сдружились во время совместной работы. Стояли вахту — сутки через сутки, а, иногда, и сутки через двое. Как я говорил, предоставлены мы были самим себе. Начальство к нам не приезжало. Вот тут нам в голову и пришла смелая мысль использовать суда не по своему прямому назначению, а как гостиницу. В начале 90-х предпринимательство только зарождалось, и каждый воротил, что хотел, в зависимости от своей внутренней свободы и деловой хватки. В то время гостиничного бизнеса еще не было, а в государственных гостиницах, как обычно, не было мест. Объехав с моим товарищем близлежащие гостиницы, мы договорились, чтобы всех, кому не достались места в гостинице, направляли к нам. Постепенно к нам потянулись клиенты. Условия на судах были хорошие, да и брали мы недорого. В основном это были узбеки и таджики — продавцы арбузов и дынь. Но были и серьезные клиенты, и хорошенькие женщины. За хорошенькими женщинами мы пытались ухаживать, иногда достаточно успешно. Ухаживание начиналось с рассказов о тяжелой морской жизни, перемежавшимися с расхожими байками, умеренным потреблением спиртных напитков, и походом в сауну. Отношения завязывались легкие, и ни к чему не обязывающими, что устраивало обе стороны. Однажды в дверь кают-компании, где мы смотрели телевизор, заглянули симпатичные девчонки — баскетболистки, у которых где то рядом была тренировочная база, и попросили разрешения сходить к нам в сауну. Девчонки были стройные и симпатичные, правда, на голову выше нас, но разве это главное — нам же не в баскетбол с ними играть. Конечно, мы сразу согласились. Они обещались прийти через час. За это время мы основательно подготовились: растопили сауну, затарились спиртным и освежили в памяти дежурные байки о тяжелой морской жизни и скабрезные анекдоты. Все было готово, и мы, с нетерпением, стали ждать девчонок.

Хлопнула входная дверь и стали слышны приближающиеся шаги. Дверь в кают-компанию приоткрылась, и в проеме двери показались «наши девчонки». Но, что это ….. за ними стояли здоровенные ребята. Если девчонки были выше нас на голову, то ребята были выше нас на две головы. Какой же был облом. Жаль, что на этот раз, наши надежды не сбылись. Вскоре снова поменялся судовладелец — вместо советско-американской компании «Интерферма», в которой не было ни одного американца, хозяином судна стала советско-швейцарское предприятие «ИТЭКО», в котором не было ни одного швейцарца. На нас это никак не отразилось. Мы и узнали об этом не сразу, а когда нас пригласили в офис для занесения записи в трудовые книжки. Первое время мы боялись, что начнутся проверки, и наш гостиничный бизнес пострадает. Но нас никто не трогал, и время тянулось неспешно. Как мы узнали позже, компания «ИТЭКО» брала кредиты, на какие-то свои нужды, под залог судна и не собиралось использовать его в работе. Нас это вполне устраивало.

Был и еще один случай, который мы удачно использовали для своей пользы. Через некоторое время нам позвонили и предупредили, что на судно должна приехать главный бухгалтер компании для проведения инвентаризации. Мы уже давно стояли на вахте по одному человеку, т. к. на судах все равно делать было нечего. Практически мы их только охраняли, но в компании это не должны были знать. Чтобы претендовать на повышение зарплаты, нужно было убедить руководство, что мы наоборот загружены работой.

В день приезда бухгалтера, на вахте был я. С самого утра я одел грязную робу и стал ждать ее прихода. Когда она пришла, я пригласил ее в кают-компанию, извинился, что не могу попить с ней чаю, т. к. очень много работы, и начал имитировать бурную деятельность. Я старался как можно больше шуметь и быть у нее на виду. Я имитировал разные аварийные ситуации и героически их устранял. Выключал освещение и вентиляцию, ссылаясь на поломки систем, и тут же самоотверженно их устранял. Включал и выключал сигнализацию, и целый день бегал по судну с самым большим гаечным ключом, который у нас был. Дождавшись ее ухода, я переоделся, принял душ, и включил телевизор. Я порядком устал, но бегал я не зря.

Наверно, на бухгалтера произвела впечатление моя «работа» и во время выплаты зарплаты, я получил почти в два раза больше. С учетом гостиничных доходов, зарабатывали мы неплохо, но все в нашем мире имеет конец. С наступлением холодов, электрических грелок уже не хватало, а судовой котел у нас не работал. Постепенно наши постояльцы разъехались, а скоро уволились и мы, найдя более достойную работу.

Понимая, что мои суждения и оценки могут быть субъективны и, не желая незаслуженно обижать людей, о которых я упоминаю в своем рассказе, прошу считать имена людей и названия компаний вымышленными, образы — собирательными, а совпадения — случайными.

Во время работы на флоте жизнь сталкивает со многими людьми, но запоминаются самые яркие и самобытные. Одним из таких был Арсентий Юрьевич Чушков. Это был сухощавый человек небольшого роста далеко за 70. Основными его достоинствами были необычайная энергия и огромное самомнение, которое заменяло все другие профессиональные качества. У него был большой опыт работы на судах в качестве судоводителя, но знания безнадежно устарели, и, по хорошему, ему нужно было уйти с флота лет 15–20 назад. Над некоторыми его рассуждениями можно было бы посмеяться, если бы он не был генеральным директором. Конечно, генеральным директором его можно было назвать достаточно условно. Серьезных вопросов он не решал, но нес ответственность за все перед судовладельцем.

Такой зицпредседатель Фунт из романа «Золотой теленок» Ильфа и Петрова.

Он был человек яркий и неординарный. И, наверно, его надолго запомнят капитаны и механики, которым «посчастливилось» работать под его началом.

Я думаю, что Арсентий Юрьевич достоин стать героем моих рассказов.

Нужно сказать, что Арсентий Юрьевич, хоть и был человеком почтенного возраста, но старался казаться моложе, что само по себе и неплохо, если бы, в некоторых случаях, не выглядело нелепо. Все женщины, которые приходили в офис компании, будь то почтальон или бухгалтер из соседней фирмы, немедленно подвергались домогательствам Арсентия Юрьевича, с целью их поцеловать. Некоторые из них терялись, а некоторые откровенно пугались. Сам он, о чем он часто говорил, считал себя доминантным самцом, и очень этим гордился. Женщины нашей компании давно привыкли к его чудачествам, и старательно пытались избежать его поцелуев, но не всегда это получалось, Арсентий Юрьевич нападал неожиданно и стремительно. Офисная работа предполагает скучное сидение за компьютером целый день, но избыток энергии Арсентия Юрьевича искал выход и находил его в бесконечных разговорах и монологах, которые наш бухгалтер — Ольга Анатольевна называла «словесным поносом». Голос Арсентия Юрьевича безостановочно доносился из соседней комнаты, и было непонятно, когда же он работает. Но стоило ему замолчать, как появлялось ощущение тревоги, — «Уж не случилось ли чего». Он очень любил шутить, и, наверно считал себя хорошим рассказчиком, но, чаще всего он сам и смеялся над своими шутками. Однажды Ольга Анатольевна пожаловалась, что у нее болят ноги. «А вы их не слишком широко раздвигайте», — пошутил Арсентий Юрьевич. Шутка получилась двусмысленной и неуместной, особенно и потому что рядом был ее муж. Ольга Анатольевна мгновенно парировала, — «Ты следи за собой старый хорек». Она никогда не давала ему спуску, и он ее откровенно побаивался, прикрываясь фальшивым смешком. Как я уже говорил, Арсентий Юрьевич любил поговорить, и большинство тостов, на праздничных корпоративах, произносил он. Когда он произносил тост, то никогда нельзя было предугадать, чем он его закончит, наверно этого не знал и он сам.

Однажды, заканчивая очередной тост, он повернулся к офисному повару, и, неожиданно сказал, — «А вас Людмила Сергеевна, я так ни разу и не шпокнул», наверно имея в виду — не поцеловал. Люди нагнулись к тарелкам, не поднимая глаз. Каждый интерпретировал слово «шпокнул» по-своему, а Людмила Сергеевна растерялась, не зная то ли обидеться, то ли рассмеяться. Для Арсентия Юрьевича был не так важен результат разговора, как сам процесс. Когда он звонил на судно капитану, то разговор складывался примерно так: Сначала Арсентий Юрьевич начинал объяснять капитану прописные истины, которые тот отлично знал и сам. Если капитан говорил, что у него срочная швартовка или какое-нибудь другое неотложное дело, и он перезвонит позже, то Арсентий Юрьевич отвечал в том плане, что самое важное дело, это слушать его и не перебивать. Он искренне считал, что без его разговоров, капитаны не смогут ни швартоваться, ни оформлять документы, ни вообще работать. После 5 — 10 минут монолога Арсентия Юрьевича, капитан опять взрывался и уже кричал, что не может говорить сейчас. Некоторые более импульсивные кидали трубку. Арсентий Юрьевич немедленно набирал номер опять и доводил разговор до конца, искренне не понимая, что только мешает работе. Если же в швартовке из-за этого что-то шло не так, Арсентий Юрьевич тут же обвинял капитана, что тот его не дослушал и поэтому виноват только сам капитан. Поэтому не удивительно, что капитаны менялись довольно часто. Не каждый мог долго работать с Арсентием Юрьевичем. Я был свидетелем, как в офис пришел один капитан на собеседование к Арсентию Юрьевичу. Уже внешне капитан вызывал уважение — в форме, подтянутый, серьезный, с седыми висками. Он минут десять слушал, что говорил ему Чушков, а потом поднялся и сказал, — «Извините, но, пожалуй, работать у вас я не буду», и с достоинством ушел.

Вообще Арсентий Юрьевич искренне считал, что работает только он один.

Он часто спрашивал сотрудников офиса, — «Вы ведь знаете, что на судне никто не работает?», и сотрудники уклончиво кивали, не желая спорить с генеральным директором. Таким я помню Арсентия Юрьевича по работе в офисе. В следующих рассказах я напишу каким я помню его на флоте.

Однажды, в самом начале нашей совместной работы, мы поехали с Арсентием Юрьевичем в командировку, на один из буксиров. В дальнейшем, я старательно избегал совместных поездок. Я заранее позвонил капитану буксира и предупредил его о моем приезде. «Да, конечно, мы вас встретим. А вы будете один?», — как-то с опаской спросил капитан. «Нет, вместе с Арсентием Юрьевичем», — ответил я. Повисло тягостное молчание. «Хорошо, мы вас встретим», — упавшим голосом сказал капитан. Уже в самолете я понял, что не нужно было брать места рядом. Арсентий Юрьевич сидел у иллюминатора, а я ближе к проходу. Арсентий Юрьевич без конца то выходил в туалет, и мне приходилось вставать, то громко и бесцеремонно флиртовал со стюардессой (если бы он был к ней ближе, то, наверняка, попытался бы ее поцеловать), то нагибался к соседям впереди, чтобы попросить газету, то поворачивался к соседям сзади, рассказать анекдот. Сидеть спокойно он не мог. Моя надежда спокойно собраться с мыслями перед первым посещением буксира, растаяла как дым. Из самолета я вышел уже немножко измочаленный. На буксир мы приехали ближе к вечеру. В ходовой рубке нас ждали капитан и старший механик. Арсентий Юрьевич, только успев поздороваться, взял судовой журнал и другие судовые документы и сразу стал распекать капитана за неправильное ведение документации. «Но Арсентий Юрьевич, я делаю, как вы сказали в прошлый раз», — попытался оправдаться капитан. «Я не мог такого сказать», — отрезал Арсентий Юрьевич. «А вы слушайте и не пререкайтесь». Я хотел спуститься в машинное отделение со старшим механиком, но Арсентий Юрьевич сказал, — «Старший механик не уходите, у меня к вам есть вопросы». Стармех — «Арсентий Юрьевич мне нужно делать тех. уход двигателю». А.Ю — «Делать будете позже» Стар. мех — «Когда?» А.Ю. — «Хоть ночью. Вы и так ничего не делаете». Слушать все это было неприятно, особенно в первый приезд на судно. Но дальше стало еще интересней. «Вы составили список необходимого снабжения?», — спросил Арсентий Юрьевич стармеха. «Мы его отправили вам еще два месяца назад, но вы так ничего и не поставили», — ответил стармех. Он достал список требуемого снабжения и передал его Арсентию Юрьевичу. Я посмотрел список. Он состоял примерно из тридцати пунктов. Ничего необычного: инструменты и расходные материалы, обычная судовая заявка. «Вы согласны», — спросил Асентий Юрьевич меня. «Да», — ответил я. «Тогда подпишите». Я почувствовал какой-то подвох, но подписал. «А теперь разберем список по пунктам», — как-то торжественно сказал Арсентий Юрьевич.

Первым пунктом были ножовочные полотна. Самые обычные ножовочные полотна, которые всегда должны быть в запасе. В заявке было указано — две пачки. «А почему именно две пачки, а не одна или три? Сколько вы используете ножовочных полотен в день? Как часто они ломаются? И почему они ломаются?». «Арсентий Юрьевич, да это копейки, полотна всегда нужны». Лучше бы я не спорил. Арсентий Юрьевич тут же прочитал лекцию о том, что все снабженцы идиоты, и им нужно составлять заявки очень подробно. Обсуждение первого пункта заняло минут 40. Кончилось тем, что стармех сделал очень подробный чертеж ножовочного полотна, с расстояниями между отверстиями под крепление, высокой и наклоном зубьев, материалом, из которого изготовлены полотна и еще кучей разной информации. Арсентий Юрьевич был очень доволен. Попахивало маразмом. Я понял почему капитан и стармех так боялись приезда Арсентия Юрьевича на буксир. Представил, как будут смеяться снабженцы, получив заявку. И каким идиотом должен чувствовать себя старший механик. Ножовочные полотна я купил в магазине и, тайком от Арсентия Юрьевича передал стармеху.

На счастье Арсентия Юрьевича у него появился очень грамотный заместитель, который взял всю штурманскую работу по организации и координации флота на себя.

Наверно судовладелец не вполне доверял Арсентию Юрьевичу. Чтобы удержаться на своем месте и подтвердить в глазах судовладельца свою востребованность, Арсентий Юрьевич не нашел ничего лучшего, как переключиться, к несчастью для механиков, на решение технических вопросов. К сожалению, его знания были на уровне замены масла в двигателе его машины, зато с избытком было юного задора и пролетарского напора. Я забыл сказать, что когда-то Арсентий Юрьевич был депутатом местного уровня в каком то небольшом городе, где и отточил умение побеждать в словесных баталиях. Спорить с ним было абсолютно бесполезно, так как любой спор он рассматривал как попытку подрыва своего авторитета, и отстоять свою точку зрения было для него принципиально важно. Может быть, в прошлой жизни, Арсентий Юрьевич был знаменитым ритором, и умение уничтожать оппонента в споре передалось ему на генном уровне. Его жажда спорить всегда перевешивала его технические знания, поэтому он не любил давать письменные приказы по техническим вопросам, т. к. от устных приказов всегда можно было отказаться. Но, если он и давал письменные указания, то они были сделаны настолько расплывчато и не корректно, что от них можно было отказаться также легко, как и от устных. Когда Арсентий Юрьевич спускался с машинное отделение на судне, то главной задачей старшего механика было уследить за всеми манипуляциями Арсентия Юрьевича, и, по возможности незаметно, вернуть все в прежнее состояние. Посещение машинного отделения Арсентием Юрьевичем происходило примерно так: А.Ю. шел впереди и крутил маховики на трубопроводах, открывал или закрывал краны, дергал ручки и нажимал кнопки на судовых системах, а старший механик шел сзади, и незаметно возвращал все в прежнее состояние.

Для того, чтобы показать свое неоспоримое превосходство А.Ю. часто пользовался проверенным приемом: Вечером дома он находил в интернете какой-нибудь очень сложный и каверзный вопрос, дотошно штудировал его, запоминая наизусть, но не понимая вопрос по сути, и на следующее утро, подождав когда в офисе будет побольше народу, как бы невзначай задавал этот вопрос механику-наставнику. Ответить на такой вопрос сразу было очень сложно, но как раз это и нужно было А.Ю., он сразу же обвинял оппонента в незнании вопроса, и, с торжеством в голосе говорил, — «Почему же я судоводитель это знаю, а вы механик — не знаете?». В глазах не посвященных А.Ю. мгновенно утверждался как полиглот, но большинство знали истинные знания А.Ю. и только снисходительно посмеивались. Однажды механики решили подшутить над А.Ю. и отыскали в интернете подзабытый морской термин — вымбовка, и также, как-бы невзначай, спросили А.Ю. что же это такое? Было слышно, как А.Ю. отчаянно бьет по клавиатуре, чтобы отыскать незнакомое ему слово. Но то ли интернет у А.Ю. завис, то ли А.Ю. неправильно вбил слово, но ответить быстро на вопрос А.Ю. не смог. И тогда механик-наставник с неподдельным недоумением, и плохо скрытым злорадством, сказал, — «Как же так А.Ю. я механик знаю, что такое вымбовка, а вы судоводитель — нет. Чему же вы можете научить молодых штурманов, если не знаете таких простых вещей?». Потом мы долго и от души смеялись, а А.Ю. надолго перестал пользоваться этим приемом. Вымбовка (нидерл. windboom, от winden — «навивать» и boom — «дерево») — один из выемных деревянных или металлических рычагов, служащий на судах для ворочанья баллера ручного шпиля, стоячего ворота, навоя, бочки. Вставляется горизонтально в четырёхугольное гнездо (шпильгат) в головке ручного шпиля. В шпильгате вымбовка раскрепляется с помощью специального шпильболта. Иногда, для взаимного скрепления, вымбовки обносятся по концам специальным тросиком (верёвкой), носящим название шпильтрос или свистов.

Арсентий Юрьевич (в дальнейшем для удобства — А.Ю.) был замечателен не только гипертрофированной въедливостью и дотошностью, но и многими другими замечательными качествами. Его вулканическая энергия и самоуверенность, переходящая в самовлюбленность, заставляла его искать новые сферы деятельности для приложения своих сил. Самоуверенность, помноженная на непрофессионализм, сыграла с ним злую шутку. Все, чем бы он ни занимался, превращалось в фарс. Одно из поприщ, которое А.Ю. выбрал как сферу своей деятельности, стала экономия расходной части бюджета компании «Альфамарин». Бюджет любой компании складывается из доходов и расходов. Чем больше разница, тем успешнее компания. Не имея достаточных знаний, чтобы увеличить доходную часть А.Ю. приложил все силы, чтобы уменьшить расходную часть. С Ленинским размахом и комсомольским задором А.Ю. взялся за новую для себя сферу деятельности. Плоды его деятельности сразу почувствовали как в офисе, так и на судах. Подменяя собой бухгалтерию, А.Ю. стал проверять командировочные расходы сотрудников: он скрупулезно следил за расходами на питание и расходами на общественный транспорт, распекая за слишком частые поездки, узнавал, куда сотрудник ездил и с какой целью, сверяя с какими-то своими записями. Все это он старался делать в присутствии судовладельца, при этом искоса поглядывая на него, чтобы удостовериться, что судовладелец оценил его рвение и рачительность. Доходило до абсурда. Место стоянки судов компании «Альфамарин» было расположено в труднодоступном месте, куда можно было добраться только на такси. А.Ю. лично нашел самого дешевого частника, на древней «колымаге», и в приказном порядке заставил сотрудников, ехавших в командировку, пользоваться только этой «колымагой».

Колымага скрипела и чадила. Никогда нельзя было быть уверенным, что ты сможешь благополучно доехать до судна. Но этого оказалось мало, и А.Ю. нашел дополнительный способ сэкономить даже на этой колымаге: А.Ю. договорился с водителем, чтобы тот не довозил командировочных до самого места, а высаживал их примерно в 1–2 км от места назначения. Это расстояние сотрудники шли пешком, проклиная и экономию А.Ю., и самого А.Ю. Однажды А.Ю., чтобы сэкономить на такси, заставил идти сотрудника, с тяжеленными сумками, от гостиницы пешком. Район, где находилась гостиница, был промышленным, и ближайшая остановка автобуса была в 1,5 км от гостиницы. Шел сильный дождь, и сотрудник, не имея возможности держать зонтик, так как руки были заняты, сильно промок, а А.Ю. шел рядом, держа зонтик над собой, и рассказывал о преимуществах здорового образа жизни. Пытливый ум А.Ю. искал новые способы экономии, и находил их:

судовые экипажи, направленные на замену, А.Ю. селил в гостинице по двое в одноместных номерах. Здоровые мужики, с традиционной ориентацией, возмущались и костили А.Ю. почем зря, особенно когда в гостинице их, с плохо скрытым ехидством, спрашивали, какой им нужен номер с одной кроватью или с двумя. Естественно, А.Ю. уверял, что это делается только в целях экономии. Капитаны судов компании «Альфамарин» были абсолютно убеждены, что это изощренное издевательство, и называли поведение А.Ю. — «синдромом старпома».

Наверно, в свое время А.Ю. сильно досталось от капитанов, в бытность его старпомом, и А.Ю. вымещал, накопившиеся у него комплексы, на подчиненных ему капитанах. Нет ничего удивительного в том, что вскоре он нашел еще один способ экономии — оказывается, что сотрудники печатают документы непозволительно крупным шрифтом. А.Ю. быстро подсчитал экономию, если уменьшить размер шрифта до предельно малого. Сюда вошли и расходы на чернила, и частота замены картриджа, и расходы по доставке картриджа, умножил все это на какие-то, только ему известные поправочные коэффициенты. За месяц выходила солидная сумма. А.Ю. тут же побежал к судовладельцу, чтобы поделиться своими расчетами.

Судовладелец пригласил А.Ю. в свой кабинет для разговора. Через некоторое время А.Ю. вышел из кабинета немного потухший и какой-то помятый, и мы поняли, что экономия чернил откладывается. Но не такой был А.Ю., чтобы долго унывать из-за «разноса» судовладельца. В погоне за экономией А.Ю. совсем перестал следить за качеством работ. Экономия стала самоцелью, тем более что все последствия этой экономии А.Ю. ничтоже сумняшеся перекладывал на плечи механиков. А.Ю. старался изо всех сил. В погоне за благосклонностью судовладельца, А.Ю. готов был пойти и на откровенную авантюру:

Однажды какой-то проходимец предложил А.Ю. покрасить судно краской на водной основе, что-то вроде акварели. Перспективы вырисовывались радужные. От масштаба экономии кружилась голова. А.Ю. тут же ухватился за эту идею, и стал добиваться ее исполнения с энергией достойной лучшего применения. Нужно сказать, что процесс покраски судна — очень ответственная процедура. Подводную часть корпуса судна красят в ДОКе, раз в четыре года. И все это время краска должна держаться на корпусе судна в агрессивной среде — соленой воде. Предложенная краска облезла бы в первые же дни, но расчет А.Ю. строился на том, что под водой этого не видно. Экономия на цене краски была огромная, но ущерб от коррозии металла был многократно выше. Наверно этот проходимец сделал А.Ю. предложение, от которого нельзя отказаться, т. к. А.Ю. долго пробивал эту идею.

И все-таки идея была настолько авантюрна, что даже титаническими усилиями, А.Ю. не смог воплотить ее в жизнь. Технический директор обратился к судовладельцу и А.Ю. был вызван на «ковер» для дачи объяснений. После «разбора полетов» А.Ю. вышел из кабинета судовладельца немного поникший и помятый, как ребенок, которого вместо похвалы поставили в «угол». Наверно хорошо, что А.Ю. во время завершил депутатскую карьеру, хотя скорее всего он ушел не сам, а его «ушли» (депутатская карьера слишком сладкая, чтобы оттуда уходить добровольно). Ущерб, который А.Ю. мог причинить, приложив руку к законотворчеству, был бы намного выше, чем ущерб от его деятельности на флоте, и мы стали бы свидетелями перлов, достойных Петросян-шоу.

«Ну, что, как дела на берегу? Какие фильмы показывают, что новенького в театрах? Что читаешь?» Третьего помощника даже передернуло от этой лавины вопросов, исходящих от здоровенного лысого мужика в вытянутом и линялом свитере цвета кирпича. Этот здоровенный дядька был капитаном славного балтийского лесовоза, прозванного в народе любовно «Освенцимлес».

… Третий штурман попал на судно случайно: попросил в кадрах дать ему возможность поплавать, как говорят, «поближе», то есть не на Кубу. Основная цель смены парохода была меркантильная: попасть на судно с заходами в Европу, чтобы собрать капитал на внесение первого взноса в кооператив. А это по тем временам тянуло на три тысячи рублей. Таких денег на «кубинских» судах сразу же не заработаешь, потому что на них можно было разжиться только чеками «Внешторгбанка», которые шли по 15 рублей за штуку. Таким образом, при заработке третьего помощника сбор капитала растянулся бы на долгое время. Заходы же в Европу сулили хорошую «отоварку» в виде мохера, покрывал и ковров «два на три», реализация чего здесь сразу давала прибыль в триста процентов… И тут вступал в силу закон Маркса, по которому капитал после трехсот процентов прибыли готов на любые преступления.

В кадрах ему сказали, что хороших пароходов мало, а уж на Европу можно попасть только летом, и то, чтобы подменить кого-то. «Но есть тут один пароходик, ну, ты наверно слышал про него», — подмигнул кадровик. И, пожалуйста — этот легендарный лесовоз.

«Авось пронесет», — подумал Саня. Опыт работы третьим помощником у него был большой, а что нехорошей репутации парохода, то ничего, может и обойдется. В общем, согласился.

…Судно стояло в Выборге, отход был суматошным. Перед летними отпусками около двух третей экипажа ринулись отдыхать. Получилось так, что из штурманов остался только «сэконд», но ему было обещано продвижение, а «чиф» и «третий» убыли без всяких обещаний на возвращение.

На вопрос «как дела?» сменщик только как-то хитро улыбнулся и сказал, что-то, типа, сам все увидишь. Но дал мудрый совет: с мастером не спорить и во всем соглашаться, не рассуждать, а только слушать. Тогда, возможно, все будет «о’кей» Народная молва утверждала, что на этом «Освенцимлесе» сухой закон, и не только в отношении горькой, но и по части чая. Его нельзя пить в каюте, а только во время приема пищи, также нельзя собираться компаниями более двух человек. Кроме того, на судне проводились абсолютно все собрания, лекции и политинформации, а кино показывали только три раза в неделю. И в довершение на борту не было ни одной женщины, а буфетчицей работал сорокот и штатный стукач по прозвищу Тимоха, хотя возраст у него был далеко за шестьдесят. Капитан запрещал вешать что-либо на переборки, поэтому никакой наглядной политагитации на судне не было, кроме стенда с членами Политбюро в Красном уголке и меню в столовой. Стенгазету, если ее делали, вывешивали только под контролем капитана и на скотч, который капитан выделял из своих запасов, а других запасов ни у кого не было. Все хранилось у капитана и выдавалось только под подробные объяснения «куда и зачем». Это правило относилось также к шариковым ручкам фирмы «Big», стирательным резинкам, и фломастеры тоже входили в стратегический запас. По-другому и быть не могло, потому что все это закупалось за валюту и исключительно на «спецнужды».

Короче, Саня «сам все увидел» непосредственно после отхода. По судну шнырял первый помощник по кличке Лёлик, который ставил службу на судне в угоду капитану выше высокого служения родной КПСС. Лёлик до утра ходил по пароходу в мягких тапочках, требовал отхода ко сну строго в 23.00 и долго ошивался около каюты нового электромеханика, уловив его подозрительные перегляды с начальником радиостанции. В общем, за дисциплиной следили откровенно филерским методом тупого контроля за передвижением моряков. «Ну, и ладно! — подумал Саня. — Пить — здоровью вредить!». А тут все хорошо, все трезвые и спать уложатся в 23 часа, на судне тишина, что редко бывает с отходом, особенно на «кубинских» пароходах: там до выхода в океан народ колобродил, а тут… Красота… С капитаном контакта практически не было, доложил о приеме дел, и вперед, работы у третьего на лесовозе невпроворот — считай, все штурманское хозяйство на плечах, да еще две вахты и судовая касса. В общем, вопросы лысого капитана застали Саню врасплох, он однозначно ответил: «Все хорошо!» и отбежал посмотреть в радар, как себя ведет пароход в пяти милях справа. Капитану ответ явно понравился, и он начал рассказывать, как сходил с женой в театр, правда, забыл название и театра, и спектакля, но все равно представление было ужасно, ему не понравилось, актеры почему-то кричали, перебивали друг друга, и реквизит был бедноватый. Третий подумал: «Что спорить, все правильно, да еще билетов в приличный театр типа БДТ или Ленсовета не достать, а в Пушкинский продают в качестве нагрузки к билетам на концерт «Червонных гитар». Но третий всего этого не сказал, памятуя о том, что нужно слушать, соглашаться и молчать. Дальше больше, капитан завел разговор о литературе: «Вот ты чего читаешь? Я, например, уважаю Горького, можно сказать, только его и читаю…» Что случилось с Санькой, и зачем он сделал это, он сам не понял, но слово было сказано: «Ага… Море смеялось…»

Капитан замер. Он понял, что это вызов, только какой? Или этот третий слишком умный? Или… А если он проверяет на вшивость, типа, ты читал Горького, так вот тебе крылатое выражение!

Капитан, или как его звали «Васильмихалыч», из Горького помнил только:

«Испортил песню, дурак!» А тут: «море смеялось»… Злобно глянув в сторону третьего: «Ты тут повнимательней!», он покинул мостик. Что было дальше, Санька не узнал — кто бы ему рассказал, на судне ведь больше трех не собирались…

А мастер быстро спустился вниз и, буквально, ворвался в каюту Лёлика, который настраивал свою «Спидолу», чтобы послушать «вражий голос». Вид раскрасневшегося капитана его встревожил: неужели кто-то дыхнул на капитана запахом алкоголя?!

— Ты Горького читал?

Первый съежился. В голове дзинкнуло: «Баллада… Нет, песня… Нет, поэма о Соколе, нет, о буревестнике… Что-то про пингвина?» Не дождавшись, Васильмихалыч почти прошептал: «Море смеялось!» Лёлик понял, что тут не до смеха, тем более, если «море смеялось!» — А что это?

— Это я тебя спрашиваю: «Что?» Ты же в высшей партийной школе учился, там Горького должны были вам каждый день давать!

Первый вспомнил, что Горький говорил: «Если враг не сдается — его уничтожают!», но причем тут «море смеялось»?

— Все, Васильмихалыч, понял, пошукаю, поспрашиваю, может, что и узнаю.

— Ты мне кота за хвост не тяни! Узнай, и быстро!

Лёлик побежал в кладовую, где хранилась судовая библиотечка, заодно посмотрел и запись в тетрадке, что третий читает.

В затертой тетради по выдаче книг значилось, что третий помощник взял для чтения «Тихий Дон» Шолохова и «Старик и море» Хемэнгуэя. Лёлик присвистнул: «диссидент!» Буквально на днях «вражий» голос клеветал на Шолохова, что, дескать, «Тихий Дон» написал не наш лауреат Нобелевской премии, а какой-то царский офицер. Вот зачем он взял «Тихий Дон»!

Чтобы еще раз удостовериться в инакомыслии штурмана, помполит достал из тощей папки «Подписка на II полугодие» тетрадные листочки, в которых все вновь прибывшие указывали, на что они хотели бы подписаться. Ага, вот листочек с неразборчивым торопливым почерком: «III помощник: газета «Молодежь Эстонии» (в скобках для Лёлика разъяснение — комсомольская), журнал «Корея» и «Вымпел» (морское издание)». Вроде бы все, как рекомендовано парткомом: комсомольское издание, морское и для души.

Все сложилось в голове помполита: и «море смеялось», и Горького читает, а Горький был еще тем кадром — эмигрировал на Капри и еле-еле заманили обратно, и подозрительные газеты и журналы выписывает, и слушает «вражьи голоса». Отсюда и «море смеялось», очевидно, над моряками советского торгового флота!

Но что-то остановило его от высказывания этих предположений капитану, видимо, страх перед реакцией парткома: там не очень-то одобряли как диссидентов, так и тех, кто их разоблачает…

Мимо озабоченной походкой проходил вновь назначенный электромеханик, всем своим видом показывающий чрезвычайную занятость.

— Можно вас на минутку? — пролепетал Лёлик.

— Да, да, слушаю.

Чтобы преждевременно не вызвать подозрений, Лёлик ляпнул:

— Да вот кроссворд разгадываю. Вы не подскажете название повести Горького о море?

— А что, он писал об этом? — удивился электромеханик, — Ах, да, что-то было в ранних рассказах… «Челкаш» подходит?

Лёлик встрепенулся:

— Рассказы? Да-да, ранние рассказы Горького…

В то время на суда первым помощникам выдавали литературу для проведения интернациональной работы, всякие брошюрки типа «100 вопросов и ответов о СССР», иногда давали книжечки для иностранцев, изучающих русский язык. На одной странице текст на русском, на другой, скажем, на испанском или французском.

Открыв кладовку, Лёлик судорожно стал высыпать содержимое крафт-мешков с этой литературой. И — о, счастье! — Горький М. «Рассказы в помощь изучающим испанский язык». Лёлик судорожно листал страницы:

«Челкаш». Где тут море смеялось? Мимо — нет такого. «Однажды осенью» — мимо, «Бывшие люди» — мимо…» Но удача сопутствовала помполиту: рассказ «Мальва», первый абзац, «море смеялось». Пришлось прочитать и этот рассказ. Ничего антисоветского Лёлик не узрел, полубандитская история.

Побежал к капитану:

— Вот, Васильмихалыч: Горький Максим, рассказ «Мальва».

— Это что, про собаку?

— Про любовь…

Мастер деловито полистал книжку, причмокнул, на лице появилась улыбка.

Обернулся на третьего. На мостике третий ставил точку на карте, потом взял бинокль, стал что-то рассматривать.

— Так, говоришь, «море смеялось»… Но не только оно смеялось, еще «волны звучали и солнце сияло…».

Третий не понял, причем тут «волны звучали» — он же не читал «Мальву». А «море смеялось» была любимая присказка капитана с предыдущего парохода, который так и говорил, поднимаясь утром на мостик: «Как говаривал Максим Горький, море смеялось!» Поймав тяжелый взгляд Васильмихалыча, Санёк понял, что впереди у него будут очень трудные вахты…

… Будучи более взрослым человеком, и прочитав, наконец, рассказы Горького, Санёк, а впоследствии Михалыч, часто рассказывал эту историю и получал благодарственные хихиканья. На днях он рассказал эту историю Денису, сыну хорошего знакомого.

Денис окончил «Макаровку» и уже сделал пару рейсов на норвежском газовозе. Внимательно выслушав рассказ, он виновато улыбнулся:

— Дядь Саш, а в чем прикол? «Максима Горького» недавно списали «на гвозди»!

И Михалыч понял, что для нынешних третьих штурманов «Максим Горький» это только пароход…

«Ну что же, будем читать Пелевина!»

Многие говорят, мол, чудес не бывает, деды морозы перевелись, желания не сбываются, выпить не с кем и все такое прочее. А мы говорим: бывает, не перевелись, сбываются, и очень даже с кем. Главное в этом деле — активная жизненная позиция. А в качестве подтверждающего примера — вот вам новогодняя сказочка. «Дед! А не устроить ли нам «баню» для экипажа?» — спросил у стармеха т/х «Африкан Кон» Палываныч — он же капитан этого судна… Вообще-то Павел Иванович Зубков жил довольно обособленно, и даже не из-за какой-то капитанской фанаберии, а просто работа под «удобным флагом» имеет свою специфику: ты тут вроде и капитан, но не такой, как во времена Балтийского пароходства, царствие ему небесное. Нет той капитанской свободы, нет того многочисленного экипажа, а главное — дух, дух пропал. Вроде раньше и посмеивались над политинформациями, стенгазетами, коллективными просмотрами патриотических фильмов — а теперь что-то подсасывает внутри. И, что характерно, если в начале «перестройки», он тогда еще молодой «секонд», тащился от всяких «Полицейских академий», «Греческих смоковниц» и пересмотрел все «Эммануэли», а в итоге все равно тянет на советское. Отсюда и мысли про «баню»: в смысле «каждый год 31 декабря мы с друзьями», далее по тексту. И не то чтобы сильно в баню хотелось, а хотелось традиции какой-то, чего-то объединяющего.

Пароход тем временем безнадежно застрял на рейде одного индийского порта. Впереди был Новый год и никаких шансов попасть к причалу. Экипаж был интернациональный: весь комсостав — россияне и братья-украинцы, рядовые — филиппинцы и два орла из экзотической Кирибати. Капитан в формировании экипажа не участвовал, всем руководили немцы — истинные владельцы судна. Вообще-то отношения со стаффом были неплохие — Палываныч отработал десять контрактов и имел даже бонус, типа, за выслугу лет, но все расходы нужно было все равно согласовывать. Перед отходом из Китая директор по персоналу в виду приближающегося праздника разрешил закупить небольшие сувениры для членов экипажа и ящик шампанского. Там же был приобретен молочный поросенок — а то для филиппков Новый год без поросенка то же, что для наших без оливье.

Справедливости ради надо сказать, что компания очень серьезно относилась к работе с экипажем, и на этот счет в компании были даже разработаны специальные письменные инструкции, как европейцам работать с филиппинцами. И Палываныч, честно говоря, подозревал, что инструкции для филиппков на предмет совместной работы с европейцами тоже существовали. Как бы то ни было, хотя эти инструкции выполнялись, особой сплоченности в экипаже не наблюдалось. Вот это капитана время от времени и провоцировало на разного рода попытки возродить командный дух… Короче, капитан загорелся «баней», то есть празднованием Нового года. Дед был коренным одесситом, бывалым и совсем не смешным. Про «баню» он не понял. Кроме того, на пароходе не было сауны, и бассейна не было, и спортзала, и много чего не было из того, что было на советских судах. К тому же Дед не был таким сентиментальным как Зубков, и единственное, что ему приходило на ум при смысловой конструкции «баня и пароход», это эротичный проход актера Леонова из ванной в «Полосатом рейсе». Капитан прояснил что под «баней» он имел в виду «весело встретим Новый год». «Давай, Дедуля, тряхнем стариной — порадуем экипаж!» — «А давай!» — согласился дед, с облегчением поняв, что от него не требуется организовывать сауну в машинном отделении. Позвали «молодежь»: старпома, обоих вторых: и штурмана и механика, и главного балагура — третьего помощника ростовчанина Шурика. Позвали еще «старшего» из филиппинской части экипажа — боцмана. Инструкция по работе с филиппинцами предписывала вычислить среди членов экипажа их неформального лидера, так сказать, Фернандо Маркеса. На «Африкан Кон» Маркесом у филиппков был боцман.

Программу праздника прикинули довольно быстро: проводы Старого года за час до Нового по местному времени, концерт, Новый год — салют, фейерверк, барбекю, продолжение концерта и встреча Нового года по московскому времени. Шурик, как самый молодой и креативный, взял на себя режиссерские функции, капитан и дед выступили в роли снабженцев и выкатили свои запасы «подогрева». Получилось неплохо: на пятнадцать человек ящик шампанского, пять коробок пива, ящик виски и две бутылки водки по полтора литра каждая. Что было в наличии у филиппков, никто не знал, но знали, что несколько ящиков пива у них есть. На пиво и делался основной упор, так как филиппки пьют в основном пиво, а вот сочетание водка-пиво-виски вряд ли потянут. Но напитки — это полдела. Главное, как говорится, культурная программа: нужно было продумать сценарий, тосты, кто чего будет говорить и вообще. Шурик посматривал на деда и что-то хотел сказать, но все не решался, а потом все же выдал: «А вот вы, Алексей Петрович, не согласились бы стать Делом морозом, так сказать, Санта-Клаусом? Человек вы солидный, и голос у вас низкий и серьезный». Дед растерялся — он никогда не был «затейником». Более того, попадая в «не одесскую» компанию, он чувствовал себя неловко: от него всегда ждали чего-то оригинального, а он молчал и даже «по-одесски» не говорил. Ну, разве только путал «про» с «за» — вместо «расскажи про компанию «Valem» говорил «расскажи за компанию «Valem». Машков в «Ликвидации» выглядел большим одесситом, чем Дед. «Ну, ладно, попробую, только вот костюмчик вы уж сами — я кроме пуговиц пришивать ничего не умею». А Шурик продолжил разговор уже с «Маркесом». Тот сразу врубился, что «топы» предлагают «карнавал» и барбекю, выразил полную поддержку и готовность помочь во всех начинаниях. Шурик, как умел, объяснил, что нужны костюмы для нашего Деда Мороза, или по-ихнему Санта-Клауса, он же Папа Нуэль, но в российском исполнении — условно назвали его Гран Па Фрози. Снегурочку обозвали Леди Сноу, снежинки — Сноуфлэйками, а Новый год — Нью-Ир бой. Долго ли, коротко ли, умелые филиппинские ручки из подручного материала, а проще говоря, из старых флагов, смастерили халаты — поддевки для действующих лиц новогоднего праздника. Для массовки изготовили короны с полумесяцами, звездами и рогами. Режиссер-Шурик объяснил, что рога были на шлемах у викингов, а викинги были первыми моряками. Повару заказали и показали, как сделать винегрет, салат оливье, малосольные огурцы. Замариновали мясо для шашлыков, ну а остальное взял на себя кок: поросенка, а также гуся с яблоками. Елку, конечно, взять было неоткуда, и это был большой минус, но Дед согласился пожертвовать своим кактусом — в смысле вынести его из каюты на палубу и украсить снежинками, вырезанными из пакетов из-под чипсов. Филиппинцы замерли перед невиданным торжеством, Шурик попытался у них выведать процедуру встречи Нового года по-ихнему, но кроме запуска петард и ракет ничего познавательного для себя не узнал. «О кей, будем гулять по-русски»…

В 23.00 по судовому времени раздался сигнал общесудовой тревоги, и экипаж пригласили на шлюпочную палубу правого борта. Там был накрыт общий стол, за которым предстояло проводить Старый год. Встретить же Новый запланировали на корме, где был установлен мангал. Поскольку температура наружного воздуха даже ночью была в пределах плюс тридцати, публика была одета соответствующим образом: в шортах, майках, на головах кокошники в виде звезд и снежинок. Полумесяцы отдали командирам — все филиппки были христианами. С мостика спустился Шурик в костюме Снежинки — на голове проволочное сооружение, напоминающее корону статуи Свободы, майка расшита кусками ваты, и сам весь обсыпан конфетти. Он вел за руку моториста-филиппинца, который изображал Снегурочку — Леди Сноу. На Снегурке был халатик из флага республики Вануату, белые гетры, обшитые ватой, чтобы было похоже на валенки, и кокошник с голубой звездой. Морда лица была затонирована белым кремом. Моторист-Снегурочка радостно прыгал около Шурика и кричал: «Хэппи нью ир! Шайбу-шайбу! Хэй Тотого! Спасибо!» Текст выдавал руку Шурика. Шурик приказал всем «фор бигинниг» налить по виски, и попросил Снегурочку позвать Гранд Па Фрози. Снегурка радостно заорала: «Хэй, хэй,

Гранд Па! Кам хиа!» (иди, типа, сюда). Народ такого никогда не видел и не слышал, но первая порция виски уже осела в горле. Раздались дружные вопли: «Дедушка Мороз, иди сюда!» Наверху запылал фальшфейер, и в его свете появился Дед Мороз, он же Гранд Па Фрози. Видок у него был красочный: на голове парик из распушенных растительных концов, ватная борода, папаха из какой-то мочалки и халат из двух китайских флагов. Дед был подвязан поясом для работы на высоте, в одной руке был посох с китайской мигающей лампой, в другой — огромная зеленая сетка из-под овощей, чем-то до отказа набитая. Гранд Па спустился и заорал: «Гуд бойз! Вы все дела сделали в 2010 году? Готовы проститься со мной?» В ответ раздался рев: «Да, готовы!!!» «Тогда подходи по одному и тот, кто споет, спляшет или что-то покажет, получит от меня капитанский подарок!» Капитан встал из-за стола, кивнул в ответ и подтвердил, что Гранд Па не обманывает.

Первым показал пример второй помощник. Он подошел к Деду Фрозу, взгромоздился на бочонок из-под краски, объявил, что споет песню на украинском языке, и спел тоненьким голоском: «У малестенькой Яринки е червоны прапорци…». Филиппки, хотя ничего не поняли, радостно захлопали. В ответ Дед достал из мешка пакетик, в котором лежали часы «Rolex». 20 долларов за штуку. И началось! Образовалась очередь из желающих получить подарок: кто пел, кто свистел, кто пытался делать стойку на голове. Получившего подарок подзывал мастер, самолично наливал вискаря и давал кусочек поросенка, которого уже разделили на равные кусочки. Пока Дед одаривал подарками моряков, за столами шла дегустация огурцов и винегрета. Салат «Столичный» шел на ура. Славяне добились, что филиппинцы после каждой выпитой рюмки кричали: «На здоровье!» и «Хорошо пошла!». В 23.50 слово взял капитан, поблагодарил экипаж, сказал, что счастлив с ними работать, и предложил проводить Старый год и приготовиться к встрече Нового. Ровно в полночь раздался грохот, и стартанула звуковая спасательная ракета. То же самое полетело, практически, со всех судов, стоящих на рейде. Небо озарилось, вверх беспрерывно взмывали сигнальные ракеты, виднелось зарево фальшфейеров. «Топы» дружно раскупорили шампанское, поливая при этом всех сидящих за столом. С Новым годом! Хэппи Нью Ир! Как-то незаметно из-за стола исчез снежинка-Шурик, и через полчаса со стороны кормы раздались всем знакомая музыка «АББЫ»: «Хэппи нью ир»… Дед Фрози провозгласил: «Банкет продолжается!» и махнул посохом в сторону кормы, где гремела музыка. Выстроив цепочку под дружную песню командиров «В лесу родилась елочка», народ поскакал в указанном направлении. На корме, украшенной гирляндами огоньков, уже хозяйничал Шурик в белой рубашке, черных шортах и пионерском галстуке, на голове была пилотка с цифрами «2011», а через плечо — лента с надписью «New Year 2011». Мангал уже сверкал углями, на импровизированном столе лежали горы шашлыков — кок постарался на славу. За мангалом командовал Шурик — в Ростове знали, как готовить шашлыки; вокруг стояли ящики пива и сиротливо скучали огромные бутылки «Smirnoff».

Вечер продолжили судовая джаз-банда под командованием моториста-Снегурочки: у филиппков нашлись две гитары, а барабаны сделали из бочек. Пели все и всё: за «Калинкой-малинкой» шло «О, май харт», за «Хей, Джуд» — «Подмосковные вечера». Инструкции компании по взаимодействию европейцев с азиатами явно нарушались, причем с обеих сторон, но этого никто не замечал. Филиппинцы валились с ног в прямом смысле, но капитан все видел и контролировал. Слабых уводили. До Нового года по Москве устоял почти весь комсостав, ну и семеро филиппинцев — их азиатские рожицы блаженно сияли… Когда съедено было почти все, а пить уже никто не хотел, народ стал постепенно расходиться. Палываныч сидел, прислонившись к фальшборту, и прикидывал, хватит ли вахте двух часов, чтобы прийти в себя. Праздник, без сомнения, удался. На минуту ему даже почудилось, что он вернулся на тридцать лет назад. Он скинул с себя это наваждение, и подумал, что даже самые умные инструкции судовладельца ничто по сравнению с моряцким застольем… Сказка ложь, да в ней намек. Что бы чудеса случались, их нужно кому-нибудь творить.

__________________________________________________________________

Газета «Морской Профсоюзный Телеграф»

Выходит с мая 2005 г. Учредитель — Балтийская территориальная организация Российского профсоюза моряков. http://spb.sur.ru/

Ушёл в рейс на шестом месяце беременности. До того жена пива не просила, водки, мороженого — тоже. Почти весь срок пролежала на сохранении, где-то в больнице, потом в спецпансионате в Юрмале, Лиелупе, кажется. Мама моя устроила. Виделись по больничному расписанию… Рейс, как всегда, затянулся. Беременность тоже. Когда прошло две недели от планируемого срока родов, стал лазить по переборкам. Начальник рации меня возненавидел — за систематические спотыкания о моё тело под дверьми его каюты и радиорубки. Радиограмм не было, телефонной радиосвязи посреди океана тоже. На носу Новый год, работы ему было и без меня — завались, связь перегружена.

Рожали всем экипажем. Меня жалели, будто это я был беременным. Подкармливали деликатесами, делились дефицитными куревом и пивком рундучным. Подозреваю, в деликатесы док подсыпал успокоительные таблетки. Иначе с чего такая щедрость при скудной чартерной артелке… Судно три года не заходило в Союз. Снабжались за валюту, а это дорого. На время, по приказу капитана, любые разговоры при мне с упоминанием слов «дети, мама, соска, горшок, пелёнки, счастье» экипажу были запрещены. Все нервничали, когда выходил на палубу проветрить мозг. Следили, чтоб не сиганул к Посейдону жаловаться на жизнь.

Замполит периодически вёл со мной душещипательные беседы о жизненных приоритетах, главными из которых, конечно же, являлись чувство долга, служение Родине, честь советского моряка за границей. Говорил искренне-неубедительно, но было видно, что сочувствовал моим волнениям, а других слов не знал. Этого ребёнка зачинали три года, при всех наших честных круглосуточных стараниях. Всё никак. Когда медицина опробовала и исчерпала полностью свой исследовательский потенциал на жене, взялись за меня. Однажды жена, как подарок, вручила приглашение на обследование моей детоспособности в институт семьи и… чего-то там ещё.

Обрадовался. В восторге совал домашним в носы медпаспорт моряка, где двенадцать подписей разных эскулапов официально подтверждали моё богатырское здоровье, отсутствие в крови допинга, мешающего зачатию, и чистый венерический анамнез. Часто тогда вспоминал об одной добрачной женщине, твёрдо утверждавшей, что я стал отцом её ребёнка. Но сей аргумент придержал из соображений гуманности к жене на крайний случай. Сказал, что вряд ли в этом институте есть медсёстры в моём вкусе — и сбежал в рейс. Все испугались того побега и скопом решили, что институтские подозрения не напрасны. У самого за шиворот холодной змеёй закрались сомнения. А вдруг!.. Надо было сбежать раньше, потому как от испуга моим невозвращением жена срочно понесла, о чём торжественно радиограмнули на радость мне и экипажу, срочно погрязшему в замечательном двухдневном загуле по законному поводу. Позади тот рейс, три месяца отпуска, сессия в институте. Вот и следующий рейс. Время шло, а оно не рожалось (тогда не умели точно определять пол ребёнка). Подошла к концу третья неделя за днём обещанного врачами отцовства. Тишина. Мои «радио» на пол месячной зарплаты без ответа. Думай шохошь. Док хренеет от ежедневных персональных лекций мне о протекании первой беременности, высоком статистическом проценте таких задержек, нормальности происходящего. Когда чувствует, что неубедителен, а моё неверие лекциям начинает приобретать агрессивно-угрожающие формы, идёт на крайние меры — путём наливания неразбавленного спирта в мензурки, и пьёт вместе со мной. Запиваем колой, заедаем «мальборой». Тропики. Переход через Атлантику Турбо — Антверпен. Вахта. Дизеля сиротливо молотят на «полный» с некоторым некритичным недоливом масла в лубрикаторы. Механик, то бишь я, занят. Он поёт «Чёрный ворон, что ты вьёшься, да над моею головой, ты добы-и-чи-и не дождё-о-шься, чёрный ворон, я да не тво-о-о-й». Поёт громко, заунывно, с выражением, глядя влажными глазами не на приборы — в небеса, где летает тот самый ворон. Поршни, шатуны, форсунки забыты, летают сами по себе. Автоматика в помощь. Аварийная сигнализация молчит, и хорошо. Петь не мешает. Время. Нужно делать обход, заполнять вахтенный журнал на сдачу. Ворон не отпускает. Вьётся, гад летючий. Вдруг распахивается дверь в ЦПУ, и с грохотом работающих машин врывается толпа моряков во главе со стармехом. Ворона как ветром сдуло. Впереди — не помню кто с запелёнутым по всей положенной форме младенцем-куклой. Всё это перевязано яркой атласной розовой лентой, под которой — жёлтый бланк радиограммы от тёщи: Свершилось!!!

И… розочка, искусно сделанная из папье-маше, как потом выяснилось, одним из матросов. Па-а-па-а-а-а! Ура-а-а-а!!! Хотели качать, но подбросить было некуда, подволок (потолок) в ЦПУ низкий. Вдоволь наобнимали, намяли длань мозолистую, радовались, как будто у каждого по дочке народилось. Надо ж, как достал всех.

Кто-то за меня сделал обход. Дед велел подписать чистый лист журнала, мол, сменщик сам заполнит, и под белы рученьки вывели молодого папашу из машины прям в столовую, прям в вахтенных шортах и сандалиях.

А там стол накрыт почти шикарный. Капитан с замполитом и весь остальной экипаж, свободный от вахт — все аки в праздник, самый что ни на есть государственный! После первых тостов шепнул артельщику, чтоб нёс по-скорому весь запас «тропического» вина, накопленный мной с начала рейса именно к этому случаю.

Я стал отцом. Взял и стал. Из меня каким-то чудесным образом произошла дочура, новый человечек.

Это был момент самого настоящего счастья, в котором жизнь окрасилась новыми, неизведанными красками, а я приобрёл новое ощущение себя в этом мире.

До Союза оставалось недели две. Море не любит прогнозов.

Чемоданы забиты супер-сосками, горшками, слюнявчиками, набором для холодной стерилизации детской посуды таблетками, кучами этих самых таблеток и посуды, диковинными погремушками, игрушками, ползунками, чепчиками, кофтёнками, стульчиком для кормления, похожим на космолёт. И всё голубого цвета. До последнего надеялся на пацана. Нашли мне в Антверпене магазин «Mothercare», где с удовольствием оставил двухмесячную зарплату, приобретая сии невиданные тогда в Союзе чудеса.

Пинеточки малюсенькие до окончания заплыва висели над изголовьем моей судовой лёжки. Навевали перед сном своим удивительным, милым, незнакомым видом предвкушение счастья и мечты о светлом отцовстве. И не было это сентиментальностью, и не посмеивались над этим заходившие иногда в каюту ребята.

От следующей вахты меня освободили, чтоб отошёл от празднества и подольше посчастливился, не окунаясь в рабочие будни. Ребята-механики разделили её между собой. После застолья, всё ещё пребывая под впечатлением момента поздравления в ЦПУ, той его вековой энергетики морского, мужского братства, решил запечатлеть для истории свою счастливую физию и куклёнка с розовой лентой. Попросил вахтенного сфоткать меня счастливого там, где начался новый отсчёт моей жизни. Глаза уже косят, но суть передана точно. Одно из лучших мгновений жизни моей.

С этой симпатишной куклой дочка потом играла, и была она долго самой её любимой игрушкой.

Хотел написать: «Так я стал отцом» — потом понял, что отцом я стал не так. Правильно будет — «так я узнал о том, что стал отцом». Согласитесь, очень разные вещи, но обе бесценны.

Через неделю, в первый день нового года, пришла РДО от друга: "Твоё сокровище доставлено домой в целости и сохранности" Окончательно успокоился и до самого возвращения домой пребывал в полной уверенности, что жизнь прекрасна и удивительна.

А потом она и началась — новая, всё больше удивительная, всё меньше прекрасная. Просто жизнь.

Выплеснулось ответом на репортаж замечательной моей творческой подруги Марины

Спасибо, Марина! Сподвигла порыться в закромах памяти. Ожило всё давно забытое старое в перелистывании архива. Буду в параллель с тобой выставлять находки нехитрые.

Невольно, но перед вами предстанет некая параллель во времени Стамбула сегодняшнего, о котором, так ярко делится впечатлениями Марина, и Стамбула моего, из моей флотско-пассажирской молодости Стамбула семидесятых, ещё не тронутого так фатально ветром безличия и усреднения душ, самобытности, уникальности черт разнообразия. Смотрю и понимаю, как всё изменилось там. И, как по мне, то это грустно. Оевропеился град великий. Сохраню его в себе таким. Не мешайте, люди!..

Мой Стамбул другой. Сколько раз там был в круизных рейсах и не вспомню. Кальяны, золотые ряды, кофе из турочек в песке с малюсенькими стаканчиками воды, похожими на бутон молодой розы… Голуби и торговцы солёными семечками в жестянках и кулёчках из газет, на площади Новой мечети, проулки, уставленные противнями восточных сладостей с рахат-лукумом и казинаками ста сортов, тысячи курительных трубок из пенки, бриара, фарфора, босфорские трамвайчики, увешанные по бортам рядами спасательных кругов, старики в фесках, играющие в нарды за кофием на скамеечках у домов, вездесущие мальчики, разносящие подносики с чаем и кофе тем старикам, минареты, увешанные старыми репродукторами и мелодичными криками муэдзинов… Автобус с угощением зевак пёстрыми коробочками рахат-лукума разноцветного-разновкусного, шесть кубиков в каждом. Первая мысль, — домой, гостинец заморский. Фиг! Краснел, но стрескал, пока по мосту Босфорскому мчались. Глазел в окно, и как бы невзначай… Только одну…

Ну, ещё одну и всё! Ну, ещё эту зелёненькую, наверняка с фисташками…

Стыдно, Озернов! До сих пор…

Дворец султана с куском ржавой цепи, перекрывавшей Босфор от прохода вражеских судов, и экспозицией второго в мире по величине бриллианта.

Пройти к нему можно было, только через строй-коридор свирепых турецких янычар-десантников, одетых в тёмный, волосатый войлочный «камуфляж», и с короткими автоматами в смуглых руках наперевес. Маршрут был втиснут в узкий лабиринт из мощных, блестящих трубчатых ограждений. Туристы гуськом внутри, десантники снаружи. И были выстроены все эти извивы в ковровом зале специально заковыристо.

И вели они к стойке с кубом прозрачным, в центре которого, на тёмно-синем, ближе к чёрному бархате лежал он, размером с яйцо индюшачье, играя в лучах специальной подсветки тысячей граней.

Пушки, ядра, роскошь Востока. Не расслабляться, комсомолец Озернов, больше гордости! Вражеские пушки, ядра! А мы бивали их, и если что!..

Будет всем и Синоп, и Чесма, и Гангут в придачу. Добавим полосок на гюйс морской формы твоей курсантской, что сменил недавно на комбез механика., флот не опозорим.

Не знаю, Марина, сохранился ли сегодня незабываемый аромат восточного морского города-великана, удивительно сочетающий в себе запах моря, жаренной, свежей рыбы, кофе, фисташек, добрых табаков, сладких кальянов, вековой толщи ковров мечетей, камня стен крепостных, и ещё тысячи запахов векового колорита великого города-ворот моря Чёрного?

Попробуйте прочувствовать его в картинках моих.

Мусульманский Восток не живёт без музыки. Везде, где нет войны, она доносится отовсюду, из каждой лавки, кофейни, и ещё непонятно откуда.

Смешиваясь, с часто висящими в воздухе мелодийными призывами муэдзинов на минаретах, она создаёт неповторимый магический, восточный колорит, так гармонирующий с гаммой ароматов настоящего кофе, кальянов, вкусно жареной рыбы и мяса, бойкой торговли, моря, и чего-то ещё неуловимо волшебного.

Под восточную музыку хочется делать детей, ехать во главе каравана на верблюде, раскачиваясь вместе с мешками золотых монет в такт его ходьбе, философствовать о вечном, жевать горячую лепёшку, запивая её хладным вином, и между делом гадая, какие земли завоевать завтра, и что подарить второй любимой жене перед тем, как уйти от неё в опочивальню к третьей.

Восточная музыка завораживает, уносит в гаремы, чётки, величие, нарды, кинжалы, баранов на вертелах и пески. Похоже, в шестнадцатом рождении я был султаном. Феска мне и сейчас идёт. Чалму не пробовал, но думаю, будет сидеть, как влитая. Особенно, если над ней будет витать пара опахал, а перед ней, неистовствовать в танце живота пяток юных наложниц.

Встретив вот такую колоритную картину неподалёку от входа в мечеть Айя — София (фото в заголовке), комсомолец Озернов обалдел окончательно, будто накурился самого лукавого кальяна, в самой тайной кальянной. Под вековым деревом расположился турецкий бард, а может, и самый настоящий бедуин с флейтой. И был слышен, только её тихий мудрый звук, как будто не было вокруг многомиллионного Стамбула, и толп туристов в непосредственной близости. И был он отрешён от бренного мира, как и звуки, извлекаемые им из простого инструмента.

И поддался я магии увиденного, и потерял счёт времени. И, только возвращённый в него, кем-то из экипажа, — «цигель-цигель, ай лю-лю, «Михаил Светлов» (читай «Грузия»)», очнулся, фоткнул этот фрагмент другой галактики, кинул монет человеку, двинулся в мечеть.

Стамбульский базар. Моряк дальнего заплыва, кому, как не ему, таки знать, что такое базар. Оно понятно. Моряк-базар, базар-моряк. Не знаю, как там нынче, а у советских моряков было, только так. Кормились мы с базаров вещевых, они были основным источником заработка. Бултыхались морячки в море и базарах заморских, а их женщины в комиссионках и промрынках отечественных. И каждый мариман овладевал непростым искусством превращения своих скудных валютных зарплаток в хрустящее советское дензнаковое счастье. И очень скоро, велением жизненным, становился мастером сего странного искусства. Тема достойная отдельного многотомного повествования, в котором можно собрать тысячи удивительных, смешных, детективных, контрабандных и, даже любовных историй. Там же можно поведать и о припортовых рядах, кварталов маклацких лавок, заточенных сугубо под моряков, в основном советских. А, поскольку флот страны советской был непререкаемо громаден в мире, масштабы сией социо-коммерческой галактики впечатлял.

Отойду от дел инженерных, ударюсь напоследок жизни в литераторство, отпишусь и в ту сторону непременно. Пусть народ взгрустнёт и обхохочется! А пока, коротенько, наброском. Все базары понятно схожи, где бы не находились, чем бы на них не торговали. Но восточные, азиатские, китайские, африканские, индийские например, в моём разумении восприятии стоят очень отдельно. Как впрочем, и сам Восток, Азия, с их магической культурой, ещё не тронутые в те годы костлявой рукой глобалидиотизма, не обигмаченные цирквилизацией, не застеклённые прогрестрессом. Многолетнее видя и погружаясь в эту культуру, бесконечно сожалею от осознания самой возможности растворения со временем этих миров в общем знаменателе унифицированной стекло-бетонной серости Запада. Хотя, и наоборот не хотелось бы. Всё агрессивнее обе. Для меня Восток, это, прежде всего и всегда Сказка. И не вижу причин не доверять своим таким чувствам. И сохраняю их в себе, и не стоит это трудов. И делюсь этим, при каждой возможности. Делиться Сказкой так приятно. Стамбульский базар совсем недалеко от порта. Базары на Востоке везде жмутся к порту, к воде, к рыбе, к морякам, грузам, туристам. Оно понятно, моряки и туристы народ спешащий, стоянки судов коротки. Рыба не любит сухопутных дорог. Ей, если уж попалась в сеть, лучше сразу на огонь, свеженькой, чтоб не мучиться.

Как во всяком великом городе, стамбульский базар огромен. И за все мои многократные посещения, вряд ли я там наследил собой больше, чем на одной его четверти. При всём моём любопытстве, времени всегда не доставало. Но, хуже того, «романтичным» прогулкам окрест мешало ещё и присутствие рядом двух обязательных спутников из экипажа, нацеленных, сугубо на посещение определённых рядов с подходящим для коммерции товаром. Согласно «Правилам поведения советского моряка за границей», увольнение в загранпорту полагалось ходить, только в составе группы из трёх человек, один из которых, старшой, как правило из командного состава. Когда сам дорос до старшого, стало легче. Как не присесть на корточки или постоять у колоритной парочки, играющих в нарды на базарной улице, под развешенным на плечиках товаром, турецких мужичков, попивающих чай и кофе из миниатюрных чашечек или стеклянных стаканчиков. Как не попробовать понаблюдать за ними ненавязчиво, перекинуться парой приветствий, фраз… Нереально, когда чуть поодаль стоят двое твоих одногруппников, нервно мусолят глазами часы и крутят пальцем у виска на каждой пятой минуте.

Как не завязать обстоятельный разговор с чеканщиком, торговцем кальянами, курительными трубками на русско-английско-тарабарском, полужестовом языке… Невозможно по той же причине. Промолчат, но не поймут. Фиг ли! Это ж трубки, не дублёнки, мохер, гипюр!!! Хорошо, если поблизости на прилавках есть такое. Тогда отвлекутся от тебя на время в делах своих ко’ммерских. Эх, как ловко обегают тебя и бесконечный поток людей эти мальчишки-разносчики чая и воды, с почти десятком хрупких стекляшек, фарфорочек на круглом подносике, и с белой полотняной салфеткой, перекинутой через худой рукавчик! Как удаётся им не опрокинуть, не уронить, выписывая такие пируэты и па через голову?! Хочешь золота? Много, разного, почти настоящего и настоящего с бирочками сертификатными, которые рисуют на соседней улице? На! Вот они золотые ряды, пещерки Али-Бабы. От лотков, точно таких же, с которых торгуют меховыми трусами, до застеклённых пещерок в коридорах с каменными сводами. Сим-Сим, откройся! Здесь всё солидней, но так же восточно двусмысленно, как и везде. Фальшь перемешана в металле и продавцах, с редко узнаваемыми настоящими драгоценностями. Базар клокочет Глаза разбегаются, не собрать. Не успеваешь удивиться одним, тут же не успеваешь другим. Всё живое, экзотичное, яркое, просится в руки, на плечи, в сумку, в рот. Что это, там между нагромождений висящих, чуть не в небе штанов и дублёнок, разложенных по бокам груд одежды и кож? Странный просвет, калитка,… и что-то за её решёткой? Пошли, глянем? Нет? Ладно, я быстро, далеко не отходите! Одногруппники отстали.

Путь преграждает пожилой турок. Нельзя! Уговорил на глянуть. В гуще базара островок дворика, пустынность которого на фоне базарной всеатомности вызывает восторженность, оторопь и молитвенность. Турок чуть говорит по-нашенски, родственники в Азербайджане. Это семейное кладбище. Многосотлетнее. Пока досточтимый аксакал отвлёкся на что-то, сфоткал тайком, нечестивец. Ничто не случайно. Зачем разглядел это невероятие в таком месте, зачем небеса именно мне его показали?! С годами дошло. Наглядное подтверждение возможности сосуществования хаоса жизни с вечным покоем. Их полную взаимосвязь и проистекание одного из другого. Можно нагромоздить сюда кучу философий, и наверное, извлечь из них премудрости горсть. Как студент третьего курса заочного судомеха ОИИМФ-а, не растерялся, извлёк, и она очень пригодилась в разумении философской категории единства и борьбы противоположностей из курса диалектического материализма, экзамен по которому был не за горами.

Торговцы… От юнца до старца, и ни одной женщины из них. Не Европа, чай! Торговля на Востоке дело святое, прости наш Господь! К ней женщину не подпустят. Нигде на Востоке, да и в Африке, где был, не встречал на базарах женщин торговок. Как это мудро! Не должна восточная женщина общаться с кем ни попадя. Другими талантами должна быть богата, другим сосредоточена. Не всякому позволено с ней заговорить, а уговаривать, только мужа должна, угождать, только ему. А тут, Озернов какой-то, с вопросами, желаниями, улыбками идиотскими полезет. Кинжал, смерть, шашлык, секир башка! Нравится мне такой подход. Правильный он, мудрый. Здесь опять моё султанство инкарнационное взыгрывает. Муж, — Господин, кормилец, защитник. Жена… — друг, мать, товарищ, и брат! Точка.

Восточные торговцы талантливы. Это вам не поляки, из маклацких лавок припортовых, коих в те времена по всему миру до Австралии была раскидано тьма. Фальшиво лебезливые, при том, затаённо-презрительные, паталогически жадные торгаши. Не знаю почему, но их по свету больше всех остальных этим промышляло. Чувствуете разницу, торговец и торгаш? Восточный торговец, это почти всегда талант. Тоже обкрутит, обведёт, втюхает, запутает, но как! Красиво, с эмоцией, обращением пять к раз к Аллаху глазами к небу, с длинными тирадами уровня молитвы, с любящими глазами и клятвами в вечной преданности всему твоему роду. Пестня!

Но, увидев в покупателе ум, понимание, юмор, хватку, открытость, расположится к нему до слёз, почти не наигранных, уважением внутренним, и поимеет его не больно, соблюдя и свой интерес, и его не разорив. Восточный, стамбульский торговец, — психолог, полиглот (большинство сносно общается на русском и ещё трёх языках в объёме нужных торговле фраз). Он весельчак, калькулятор, немного бандит, и часто философ. Совладай с таким. Только дружить! Семьями… И, когда часто заходили круизами в Стамбул, завёл я себе несколько таких дружбанов, которые, завидев меня задалёко, криками радости и приветствий ставили пол базара на уши. И все эти пол базара радовались вместе с ними, выражая радость улыбками и приветственными жестами. Что радость покупки, в сравнении с радостью стольких турецких людей к тебе и твоему кошельку! Пролетарии всех стран соединяйтесь! На том базаре резко обостряется работа всех пяти органов чувств, а главное, воображение. На ум идут слова Магриб, Алладин, Коран, лампа, сокровища, суры, динар, пещера, янычар. И все они смешиваются в один кальянный дурман, волшебно заполняя сознание, и вытесняя из него последние решения последнего партсъезда и офицерского собрания экипажа.

Про глаза я уже говорил. Руки тебе не подчиняются, хватают всё подряд, щупают, подносят к носу, который сам занят перевариванием восточных ароматов кож и кофе. Уши шевелятся в разнобой в попытках услышать всё сразу, — музыку, гомон базара, самое выгодное предложение. Руки не понимают простой вещи. Если они взяли что-нибудь с прилавка, и даже сразу положили обратно, — всё! Ни они, ни остальное тело себе не принадлежат. На него мгновенно заявляет права собственности владелец прилавка. Если тело пытается сменить диспозицию, уйдя к другому прилавку, это практически невозможно. Новый владелец тела загораживает своим тщедушным путь к отступлению, падает в ноги, машет своими руками, как гусар, отгоняющий саблей дождь.

Попробуй уйти не купив. Принятие отвергающих поз, категоричность занятия твоего рта горячим, хрустящим колечком с сезамом, означающим невозможность продолжения разговора, положения не спасают. Только, позорное европейское бегство, с подставлением спины, под летящее вдогонку, — «Вах, не джигит!» или чего-то ещё, слава Богу, совсем не понятного.

Это весело, интересно. Тот базар завораживает сочетанием современного бытия с многовековым укладом и мудростью, в которые ты никогда не проникнешь, которые никогда не постигнешь, как не старайся. И, только потому, что ты из другого мира. Мира борща, снега, берёз, других молитв, обетов, куполов, другого Солнца, других корней и рассветов. И когда наступает час возвращаться в свой мир, всё дальше отходя от этой Сказки восточной, наплывает лёгкая грусть расставания с ней, её ароматом, пением рабынь, звоном чеканки, волшебством табаков и живой, откровенной еды, таинством восточной души. Хочется унести с собой кусочек этого пёстрого лоскутного одеяла. Чтобы там, в своём мире суровых зим и технологий, укрываться им иногда, доставая его из кладовок памяти мариманской. Последний штрих Моего Стамбула. В памяти ещё много чего турецкого о Мерсине, Кемере, но надо успеть за жизнь ещё и о других памятных местах по всему свету рассказать. Их есть у меня.

Мой Бали моложе современного лет на 37 лет. Без отелей, толп праздничных людей, столов на берегу. Помню берег без утёсов, низкий, сплошь заросший пальмами, с редкими, проступающими в кронах, загадочной формы крышами каких-то строений. Острова в океане… Попадая в такие экзотические места, человек из сегодняшнего мира Оруелла — "1984" становится умным ребёнком. Если душа его не переполнена "чернилами" до краёв, он впадает в эйфорию бесконечности мира и удивительное ощущения себя в этом мире, возвращается в забытое начало. Сам не раз испытывал эти чувства, бывая в таких местах. Это не романтика. Это обнажение сути начальной человеческой чистоты. Там хочется сбросить одежды с тела и слиться с истинной чистотой и первозданностью. "Леонид Собинов" за отсутствием здесь порта стоял на рейде. Пассажиров — англичан возили на берег мотоботами. Я на боте механиком. Океан был тих, как лесное озеро. Пассажиры не галдели, как обычно, замерли широко открытыми глазами в неизведанном. Даже второй помоха капитана (имени не помню), записной болтун и хохотун, затих и ушёл в себя, продолжая привычными руками вращать штурвал. Стучащий в этой тиши дизель, растерянно мешал покою мира вокруг. Миля до берега плавно растворилась в празднике единения с природой.

Остров встретил нас не берегом, но лесом свай, торчащих на 4–5 метров над водой. Бывшие деревья, пересаженные в океан, держали на себе целый посёлок из пальмовых домиков. Все домики одинаковые.

Очевидно, здесь люди уже достигли апогея равенства и братства.

— Ну, что, голуба? По какому учебнику Вы готовились? Если по Гордону, то можете мне ничего не рассказывать… Я Вам, поставлю двоечку. Это Иродов, наш училищный светило в области начертательной геометрии. Ну — у, очень занятный старичок, профессор. — По Иродову!!? О — очень хорошо!! Троечка, может быть, Вам и обеспечена… Итак, молодой человек, что Вы мне можете сказать об эвольвенте? А это уже экзамен в первом семестре первого курса, всё по той же начертательной геометрии… Первый курс — «без вины — виноватые». — Э — э — э… эта, ну, эвольвента… это такая… это такая…, кривая — вобщем… — и долгое, долгое молчание. А это, мы, курсанты первого курса, не все, а некоторые, которые в этой начертательной геометрии, ни то чтоб «ни ухом, ни рылом», а вообще… ни по Гордону, ни по Иродову. — Правильно же, голуба! — радуется старичок-профессор, — Кривая! Продолжайте, продолжайте… Но молчание «поющих в терновнике» бесконечно… Отвечающий начинает выжирать глазами голову готовящегося по своему билету Вити Акулича. Тот почувствовав, начинает делать подсказывающие па руками… Бесполезно. Не дал Бог пространственного мышления… Где уж там… пространственное… Первый курс. Все науки навалились, навалились и раздавили, … сразу раздавили. Одна проекция осталась… на столах, проекция — безмятежно спящего… Ага! Вам бы так! Два раза в неделю дневальным по роте, и один раз, на той же недели, дежурить по столовой… А потом, ещё этот, писатель, Кирносов… Не знаете кто такой Кирносов?!.. Ну — у, вы вообще… Его «Перед вахтой» — читали?… Ну — у, вообще… Одна книга всего была на роту, одна — на сто читателей… Что? Конечно прочитал… Две ночи читал… А потому! Очередь у меня была — ночная… — А второй, второй Ваш вопросик, голуба, о чём? Вопросик?!? … Это не вопросик, это смертоубийство построенное в смешанном сопряжении… триангуляции и овалоида. Вопросик!.. Вам бы так… Пять раз в неделю строевые, а потом, ещё эта… подготовка формы одежды к параду… Потопали бы, потопали… И ещё, этот, Гайдук — со своею гитарой… «Будешь у нас ударником, но барабанов у нас пока нету…» Вопросик?!?

В этой жизни есть друзья, с которыми дружба, как рай небесный. Легко, уютно и всё в согласии.

Женька — полная противоположность. С ним всегда трудно, с ним, порою, просто невыносимо.

Сложный он человек — Женька.

В детстве мы с ним спорили до хрипоты, ругались, дрались, но друг без друга не выдерживали и часа. Женька всё делал так, как нормальные пацаны не делают. Выдумывал такое, за которое наша шумава наказывалась, как сидоровы козы.

Открыв для себя Сенкевича и Дюма, мы становились рыцарями и мушкетёрами. Фибра, до этого никому не нужная, приобретала ценность, которая даже Бруклинской бирже и не снилась. Мы резали этот особо твёрдый картон на куски и кроили из них доспехи. Рыцарские доспехи нам были нужны всем, а их крой изучался тщательнее, чем литература, ин. яз. с ботаникой и химией — вместе взятые. Облачённые в кирасы и наручи, мы воевали улица на улицу, квартал на квартал. Приобретая опыт уличного боя. Каждый из нас понимал, что для полного успеха надо обзаводиться кнемидами и поножими. Ноги были не защищены, а хромать никому не хотелось. Но фибры не было. Она исчезла в радиусе 20 км, а может и вообще по всей стране. И тогда, наш умный Женька, предложил цилиндрические оцинкованные вёдра. У ведра выбивалось дно и снималась пресловутая ручка. Надевался полый цилиндр через голову, как юбка, и снимался как юбка. Из неэкономных на фибру кирас изготавливались поножи и кнемиды. Ноги были защищены. Бои продолжались!

Мы смотрели на Женьку, как Гагарин на Королёва, как зайцы на деда Мазая. Но не долго. Вы представляете, что такое — деформация? Представляете! А вот теперь, представьте себе форму оцинкованного металлического цилиндра надетого на туловище и слегка (о! это при условии, что у вас хорошая реакция при защите), и не очень слегка, деформированного. Ага! Поплохело?! А нам поплохело, когда отцы нас вырезали из оцинкованных кирас ножницами по металлу. Это были операции посложнее, чем у офтальмолога Филатова! Резалось — от подмышки к попе… и ни как не наоборот. Проверено! Ведёрный цилиндр и попа — так контактировали, так контактировали, комар носа не подточит. Не в смысле — не придерёшься, а в смысле — плотно очень. Глаза омывались сами, глотки голосили. Нет, ни как на турнирах крестоносцев — звонче, звонче! Возраст Робертинно Лорретти — Джа-ма-айка!! — Чья майка! После удачного освобождения, очень болело то, с чем контачил цилиндр. И отцы не скупились… Отцы у всех были щедрые. И ремни носили хорошие, из натуральной кожи… Модно было.

Но вот наступило долгожданное лето. Оно оплавляло мальчишескую воинственность, и ещё рано-рано утром, забиралось в кровать, томя тебя под одеялом, и сдабривая сон тысячами солнечных бликов. И любая пичуга севшая передохнуть на открытую форточку, почему-то считала вправе чирикнуть, чвыкнуть, свиснуть. Да так, что приходилось вскакивать и убегать. И мы — убегали. Убегали туда "где кончался асфальт". Мы с Женькой убегали вприпрыжку, убегали, неся на себе обыкновенные корыта. Это Женька придумал — плавать на корыте. Осваивали эти плавсредства на мели, но освоив, непременно тянуло на просторы. Не устояв перед соблазном — выплыли! И тут же, Женька утопил своё. Утопил на середине реки. На глубине, которую считали запредельной ребята старше нас. Корыто так и не достали. Потом, несколько раз, мы топили моё. Но доставали. Т. к. догадались в дырочку, на которую оно вешалось на гвоздь, продеть верёвку с поплавком. Через день на купалке была уже целая флотилия, армада корыт. Все балансировали, примиряя плоское дно с гладью. Все гребли руками, как пингвины на акваплане. Но всё заканчивалось — "морским сражением", и однозначно, продолжилось — схваткой на берегу. Родительское долготерпение не беспредельно, нас, не церемонясь, разлучили. Женьку — выслали в пионерский лагерь, меня — к родственникам в Севастополь. В родные пенаты мы вернулись, когда птицы уже сбивались в стаи. — Когда говорят Музы, пушки — молчат! — сказал мне отец, и показал на стол. На столе лежала скрипка облокотясь на чёрный футляр, а под ней, горбился смычок. Я подумал, что меня посадят рисовать этот натюрморт, с подтемой "Как я провёл лето", но, промахнулся. Эти предметы были куплены для того, чтобы я — музицировал?! Удар ниже пояса! — А мой слух?! А слух?? — я пытался призвать на помощь всех святых, которых не знал, — Его ведь — нет!? В школе проверяли… Но вместо благочестивых, на помощь пришёл Женькин отец. После внимательного изучения горлышка поллитровки он успокоил меня — прямо и по-фронтовому. — А ты не волнуйся, Бетховен — вообще был глухой! — и как бы исчерпав всё ко мне, обратился к отцу, — Дмитрич, хватит нарезать, выдохнется… Я озадаченный такой перспективой, побежал к Женьке. Как мне хотелось пасть на его петушиную грудь! Как мне хотелось излиться и протечь в своём горе! Как я… Слов — не было. Не было — слов… И я вообще онемел, когда увидел это чучело в обнимку с новеньким баяном.??!!?? Он сидел на стуле, на коленях у него был этот — многокнопочный, а сам он, цвёл и распускался, как георгин на конском навозе. И вы знаете, что он сказал мне, когда я переступил порог, прямо в лоб сказал — Мы будем ходить в музыкальную школу! И его кучерявая башка упала щекой, на это — блестящее… Это было первым скрипом ржавого гвоздя по стеклу — в наших отношениях.

Музыкальную школу я терпел ровно один месяц. Терпел, потому что, меня забавлял Женька. Мне нравилось, когда он испуская таинственную лучистость, нёс на горбушке огромный футляр с баяном. Он всякий раз спешил туда, как на карнавал! И как не сопроводить эту "квазимоду", шепелявящую на ходу сольфеджио?! Слов не было… Не было слов. При чём, моя "альтушка" — меня ни сколько не отягощала, а даже напротив, в её футляре очень даже было удобно носить майку, кеды и боксёрские перчатки. Но ровно на 31-ый день, я сказал Женьке — "Адью!", и сразу пошёл в спортзал. Но этот Алконост — даже и не заметил этого.

Он не заметил этого и через год. Он превратился в снующую тень — дом — школа — дом — музыкальная школа — дом — бом-бом. Выступление на школьном утреннике — бом-бом-бом, в фойе ДК — бом-бом, на сцене клуба — бом — школа — дом. Вся наша дворовая шумава была разочарована Женькой. А его деловитость?! Слов нет! Нет — слов… А когда я, зимой, пришёл к нему, с челобитной — от команды двора, постоять за нас в хоккейных воротах, а он — не вылезая из-под баяна начал рассказывать мне про какой-то регистр.!?! Мы — тут! А он — регистр!? Пришлось поорать и помахаться. Регистр!?? Но, в ворота Женька не пошёл. За что был вычеркнут из шумавской скрижали. Его тень — считалась невидимой, и кто-то, про него, написал плохое слово на заборе. Регистр!?? Это доставило мне много тягостных и неоднозначных раздумий. Не было слов… И я забросил бокс. Перешёл в лыжную секцию — со всеми вытекающими… Теперь и у меня — не было времени. Теперь и я — жил по расписанию. Школа, дом, бом-бом… Но уличная шумава — мне прощала. Прощала, как прощают загнанным лошадям.

Потом, много чего было. Были споры — о физике и лирике. Мне больше нравилась первая. Были дебаты — о Есенине — поэте и человеке. Женька, обозвал Есенина-человека… — плохо он его обозвал И я впервые дал Женьке в лоб. Теперь жалею и каюсь. Женька — был прав. Я — писал сам. Женьке — больше нравилось переводить. Женька, говорил мне, что над поэзией надо работать, писать и переписывать… От этого, она мол, красоту обретает. Я не соглашался. И сейчас не согласен. Стихи и поэзия — понятия не одинаковые. Поэзия — для меня — секундная связь слова и звука. Как услышал — так и пиши. Всё! Нельзя над вдохновением работать. Нельзя! Работать можно над текстом, но это уже другое… Это просто — стихи, но не поэзия.

Вот так мы и шкандыбали по своему отрочеству. Кто — под Лирой, кто — на лыжах. И знаете — дошкандыбали! Да, да, до того камня, что на распутье… Посмотрели — а на нём ни чего не написано?! Лежит себе каменюка и лежит. Но дорог от него — тьма-тьмущая! Всё что хочешь! От сумы до тюрьмы… Но мы уже были определены в пристрастьях. И были слова, были! Он пошёл прямо — в Гнесинку… Я тоже поехал — прямо в Севастополь.

Встретились — лет через семь-восемь. Я прилетел в отпуск — с Севера. Лето. Я — независим… Т. е. — неженат ещё. Встречаю Женьку — он тоже независим, и уже не собирается. Полная апатия… Видите ли, депрессия у композитора случимшись… И опять — нет слов! Нет-уу… Сидим у него, пьём какое-то дорогое, импортное поило, из заграницы им привезённое, и он мне — в жилетку плачется. Плач Ярославны, блин! — Жить — не хочу… Писать — не пишу… К роялю — не на сантиметр… Всё — аут. На родину — умирать приехал. Жизненная катастрофа… На любовном, творческом, жизненном и на каком-то там ещё — поприще. В общем, маэстро совсем — протухши, и от своих европ — опухши. Спрашиваю, по-дружески

— Жень, да не уж то, до такой степени? — Да, — говорит, — К чёрту весь этот "белый свет", руки на себя наложу… И баста.

Сволочь! И убедительно так. У меня аж в животе холодно стало. Женька — он решительный. — Жень, — говорю, — я это не практикую, но может напьёмся? Говорят — помогает. Авось — забудется, кабысь — полегчает. — Давай, — говорит, — Но только, знаю — что нет… На всякий случай укушались. В стельку, до зелёных фантиков. В лом. На следующий день смотрим друг на друга свиными рожами… Чувствую — не полегчало. Депрессия в глубь пошла. Хоть об стену лбом, хоть к любимому психиатру… Не помогло. Что делать? Друг погибает. От этих дум сам психовать начал.

— Ети ушу мать, — говорю, — И что, ты — гад, о себе возомнил?! Когда тебе хорошо было, сидел в своём Вердене, изображал из себя Гуно под Безе, а дохнуть — сюда приехал??!

Он совсем утух. Глаза, как у Долилы перед Самсоном, голос — неземной, еле шепчет, но ещё слышно. — Родина здесь моя… Здесь и лягу… Рядом с матерью и отцом. Поговорили — называется. Но я не расслабляюсь. — И ты думаешь, ты им там такой — нужен?? Самоубийц — даже в церкви не отпевают.

Он вообще перестал общаться. Замолчал и окаменел. Жутковато… Я и так и сяк. Ноль эмоций. Гость — каменный. Но надо разговаривать… Говорить, говорить, и не отпускать в такой ситуации, даже и на шаг. — Жека, — я опять как к каменному гостю, — делай, что хочешь… Но выполни мою просьбу, последнюю…

Он преданно посмотрел мне в глаза, я чуть неразрыдался. — Давай напоследок — с тобой — в Севастополь смотаемся. В Чёрном море искупаемся — и обратно…

Согласился. Но на поезде ехать отказался, как не уламывал. Поехали в аэропорт. Билеты до Симферополя… Действительно, лучше сразу в петлю. Но повезло, достали. Прилетели. До Севастополя на такси. Вот — европеец, блин! Моя тётка чуть не окочурилась, узнав о такой растрате.

А Женька ходит, как Худич — бог вечных мучений из славянской мифологии, рожа осунулась, бледный и ни чему не удивляется. Я же говорю — окаменел… Но, я за ним, как пудель — ни на шаг. Внутри холод арктический, жара не спасает. Про себя соображаю; "ну, удивить тебя и в нормальном состоянии — проблематично, после европ и цивилизации… Если уж, у вас там, асфальт с шампуню моют… Даже в деревне! Так уж…" На самого ипохондрия наползать начала.

— Пошли, Женька, купаться. Поведу я тебя в Голубую бухту — там "Человека-амфибию" снимали. Берег там дикий. Отдыхающих — мало. Море, камни и мидии! Будешь мидий хавать? — Буду —,как из трубы. — Пошли, тогда, сухоньким затаримся.