— От таких предложений не отказываются, Васнецова! Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?

— Понимаю, Галина Петровна.

Любимая заведующая кафедрой заметно обрадовалась и повысила голос так сильно, что сотовый завибрировал в моих руках.

— Вот и молодец! Молодчина! — непонятно зачем подбадривала она меня. — Да я сама не позволю упускать такие шансы, вы же мне как дети…

Это ее «как дети» уже стало притчей во языцех, над которой студенты устали смеяться. Но если уж совсем откровенно, то она не преувеличивала — Галина Петровна, главный человек кафедры «Туризм и отельный бизнес», на самом деле радела за всех своих подопечных. Или хотя бы за тех, в ком видела неподдельное рвение. Я оказалась в числе фаворитов, и этому факту стоило порадоваться. А я не только не впала в блаженный экстаз, но и не удержалась от вопроса:

— Галина Петровна, а Большая восьмерка тоже всё лето будет в «Грёзах»?

К счастью, она не стала притворяться, что не поняла, о ком речь. Но таким аргументом ее с цели сбить было невозможно:

— Скорее всего! И что с того, Васнецова? Ты думаешь, тебя на практику в руководство отеля возьмут? Хорошо, если в хозчасть. Совсем отлично, если хоть неделю позволят за стойкой постоять! Ты с… эм-м… остальными студентами нашего вуза даже встречаться там не будешь, прости за откровенность — разного полета птички. Так каков будет твой положительный ответ? Клянусь твоим красным дипломом, Ульяна, через семь секунд я намерена разговаривать с Михайловым! И плевать, что у него средний балл ниже твоего, зато уже через восемь секунд он радостным галопом побежит оформлять трудовую книжку, не задав ни одного лишнего вопроса. Чуешь разницу?

Да, уговаривать она умеет. Я была бы полной дурой, если бы тут же не завопила:

— Я согласна, Галина Петровна! Огромное вам спасибо за доверие!

— То-то же! — рявкнула она, констатируя свою победу. Хотя, честно говоря, никто в таком окончании телефонного разговора и не сомневался. Теперь заведующая орала так же громко, но уже без угрожающих нот: — «Грёзы» выделили только восемь мест, и давай будем реалистами, Васнецова: ни одно из этих мест не предназначалось простым смертным. Не будем и злорадствовать, просто отметим, что наш дорогой мэр зря отправил своего любимого сына в Альпы посреди учебного года. Злорадствовать не будем, но ногу Анатолию не мы с тобой ломали, чем он и освободил одно местечко. В общем, у тебя неделя, чтобы закрыть сессию. А потом поезжай и порви там всех! — завкафедрой вдруг осеклась. Вероятно, и сама поняла, что немного перегнула с боевым настроем. Закончила чуть мягче: — В смысле, заложи первый кирпичик в фундамент своего светлого будущего.

Еще несколько секунд после окончания разговора я молча рассматривала подсвеченные июньским солнцем пылинки, кружащие возле окна, а потом непроизвольно начала улыбаться — с каждой секундой все шире. Замечательная Галина Петровна была права — от таких шансов не отказываются, а моя первоначальная одеревенелость связана только с шоком — не каждый день с самого утра сносят с ног настолько приятными новостями. Лучший отель побережья «Грёзы русалки» предлагал не просто практику, но еще и трудоустройство на все лето. С такой первой записью в трудовой книжке я по своей специальности сделаю не один, а целых десять шагов вперед, даже если в отеле не буду заниматься вообще ничем серьезным. Бренд решает все. А «Грёзы» — это даже не бренд, а флагман целого рынка. Нельзя сказать, что выбор пал на меня без оснований — Галина Петровна на единственное свободное место выбирала не по человеку, а по среднему баллу успеваемости. Я заслужила! Потому и имею право радоваться.

В любой бочке меда есть ложка дегтя. Устройство на летнюю практику в лучший отель побережья могло бы снести крышу, если бы не тот факт, что там же будет находиться вся Большая восьмерка — сборище наглых, избалованных мажоров, детей политиков и владельцев все тех же отелей. А я имела несчастье уже быть с ними знакомой. И настолько неприятным стало для меня то знакомство, что я и спустя год не могу вспоминать о нем, не поморщившись. Хуже всего то, что удар пришелся в самое уязвимое мое место.

Тогда я только приехала в этот город и еще пребывала в уверенности, что плохое оставила в Москве, а здесь, на фоне бесконечного солнца и сумасшедше красивого моря никогда ничего плохого не случится. Особенно со мной, всему важному наученной. До того момента мне казалось, что я достигла состояния неуязвимости. У каждого в шкафу свои скелеты, и мои мне подсказывали, что не стоит привлекать к себе лишнего внимания, потому я никогда не использовала косметику, а одеваться предпочитала очень скромно. На фоне Верочки, моей двоюродной сестры, я выглядела вообще серой тенью.

Дядя Сережа навещал нас в Москве в новогодние праздники. Тогда же неожиданно предложил мне переехать к ним и перевестись в другой институт, где училась его дочь. С ней мы просто обречены стать подружками, а места для еще одного жильца у них дома хватит. Я раньше о подобном не мечтала, но стоило услышать про туристический бизнес, который сулил мне тот самый вуз, как сразу же начала мечтать. Предложил дядя Сережа это, скорее всего, для проформы, отреагировав на мое заявление, что я хотела бы уехать из столицы и совсем не довольна институтом, в который поступила. Ему просто к слову пришлось, вином и приятной компанией навеялось, — именно так и восприняла моя мама, отмахнувшись. А я зацепилась, буквально насела на маминого брата, едва не насильно принимая его приглашение, в итоге так всё и решилось: ему от своих слов было отказываться совестно, и мама сдалась. В тот момент я не думала о том, что доставлю родне неудобства своим переездом к ним. Мне было настолько невыносимо оставаться, что я наплевала на их неудобство.

Тетя Римма, увидев на пороге не только мужа, но и племянницу, предсказуемо в восторг не пришла, но развела руками и приняла гостью. Верочка, их единственная дочь, вообще не могла скрыть первого раздражения: ей просто навязали компанию человека, с которым она общалась всего несколько раз за предыдущую жизнь. Мне удалось перевестись в ту же группу, где училась она, разницу я сдала в рекордные сроки. Последнее очень позитивно сказалось на отношении ко мне преподавателей, а одногруппники вообще с легкостью приняли новенькую, которая явно не претендовала на роль королевы вуза. Не клеилось у меня только с Верочкой. У нас с ней была одинаковая фамилия, но на этом все сходства заканчивались — если во внешности еще можно было хоть что-то похожее найти, то характеры отличались полярно.

Надо отдать Верочке должное — смирившись с моим присутствием в ее доме и в ее институтской группе, она пыталась найти со мной хоть какой-то общий язык. Из последних сил она втягивала меня в обсуждение стоимости маникюра, клубов или парней, однако сдалась, поскольку я не могла поддерживать ее в этой болтовне. Меня действительно, без преувеличения, не интересовала ни собственная внешность, ни мужчины, ничто из того, что не касалось учебы. Я со своей стороны тоже делала шаги навстречу, объясняя причины такой позиции, но Верочка от моих попыток только хмурилась, так и не понимая:

— Тебя там изнасиловали, что ли?

— Нет, конечно! Вера, ты меня не слушала?

Сестра тут же успокоилась и отмахнулась, потеряв интерес к деталям. Собственно, это и был самый откровенный разговор между нами. После я только кивала и агакала, слушая очередной бред про какого-то красавца Германа, в которого Верочка влюблена со дня поступления. А она кивала и агакала, когда я пыталась увлечь ее разговорами о новом факультативе или об интересном проекте. У нас не находилось ни единой точки пересечения интересов, а я уже мысленно желала ей счастья с этим самым парнем, обладателем нерусских имени и фамилии, лишь бы она угомонилась и оставила меня в покое. Верочка была глуповатой и завистливой, но внешне очень миленькой: родственное сходство между нами можно заприметить только в одинаковых зеленых глазах, Верочка ниже ростом, зато она могла похвастаться более женственной фигурой, волосы ее рыжее моих, что добавляло ей яркости и очарования, но черты лица — немного пухлые, если не сказать детские — подчеркивали легкую инфантильность и в образе. Не первая красотка в городе, но умеющая себя преподнести, подчеркнуть достоинства одеждой и макияжем, чего я принципиально не делала. Влюбляются и за меньшее. Вот пусть у сестры личная жизнь так заладится, чтобы ей стало некогда загружать мой мозг ежедневной и абсолютно неперевариваемой информацией о всяких Юрах-Анатолях-Германах. Верочка все это время мне казалась куколкой-пустышкой, на которую только смотреть приятно, сама же я себе виделась скалой, битком набитой драгоценностями, а неказистость наружности лишь прибавляла очков к харизме.

Но жаловаться мне было не на что — первый курс я заканчивала в другом вузе и в другом городе, а ощущала себя так хорошо, будто бы именно здесь и должна была оказаться. Первая сессия была закрыта на одни пятерки, и радость от этого перекрывала даже тот факт, что через пару дней я собиралась лететь в Москву, чтобы провести каникулы с мамой. Ведь потом я вернусь снова — сюда, где бесконечное море и воздух пахнет неосознаваемым счастьем. И буду рада видеть вечно хмурую тетю Римму и вечно болтающую о мальчиках Веру, потому что они часть этого нового для меня мира.

Быть может, этот запах и перепутал мои мысли, когда мы возвращались с Верочкой в троллейбусе домой, сдав последний экзамен. Сестра втыкала в телефон, не обращая на меня внимания, а я, не желая садиться на свободное место рядом с ней, стояла и улыбалась улицам, мелькающим за окнами. И вдруг Верочка сильно вздрогнула, заметно напряглась, вытянулась, прислушиваясь к шумной компании, что вошла в заднюю дверь на предыдущей остановке. Резко повернулась, все сильнее удивляя меня вытягивающимся лицом:

— Ульяна, это же Керн…

Я не поняла ее фразы и переспросить не успела. На меня налетели сзади, обнимая и прижимая к себе. А потом и вовсе поцеловали в висок, выдыхая радостно:

— Иришка, черт тебя возьми, ты когда приехала? Почему не позвонила-то?

Мужчина прижимал меня к себе сильно, не позволяя легко вывернуться. Меня замутило, до судорог скрутило от отвращения, что какое-то постороннее чмо меня лапает, потому и мой рык прозвучал резко, заставляя всех пассажиров покоситься в нашу сторону. После этого я сразу получила свободу, отлетела на пару метров, едва не снеся с ног другого пассажира, и посмотрела на своего обидчика.

Парень, едва ли намного меня старше, удивленно хлопал ресницами чуть темнее русой шевелюры.

— Ой, — единственное, что он сказал после драматической паузы.

— Вот именно, — я чувствовала, как злость отступает, но все же обозначила свое отношение: — Никакая я тебе не Иришка, и не смей меня трогать!

— Ой, — повторил он, уже начиная улыбаться. — А со спины и не отличишь. Извини, пожалуйста. Ой.

Обознался, конечно, перепутал с какой-то знакомой. Потому улыбается теперь так изумленно, тушуясь, и глупо ойкает. Я уже успокоилась, отмахнулась и тоже улыбнулась в ответ:

— Ничего страшного, бывает. Ты тоже извини.

Я ждала, когда он наконец-то отойдет и позволит мне встать на прежнее место, но парень все смотрел и улыбался — и, должна признать, улыбался он совершенно очаровательно. Высокий, широкоплечий, русоволосый, глаза — светлые, почти серые. Но такой цвет обычно сильно меняется, в зависимости от одежды, и может колебаться от насыщенного синего до почти бесцветно-металлического. Однако красивым его делала именно эта улыбка — открытая, широкая, смущенная. Обескураживающая. Мне кажется, что такие люди могут рождаться только на берегу моря — только у детей, выращенных на бескрайнем солнце, бывают такие улыбки, будто впитавшие яркие блики.

— Ты точно не Иришка? — задал он совсем уж нелепый вопрос.

— Точно-точно, — я не могла не улыбаться. Стоило просто снова начать смотреть в окно, потому что пока я смотрела на него — я улыбалась, как форменная дура. Хотя, уверена, весь троллейбус улыбался, глядя на него. Очаровательный балбес. Точно очаровательный и точно балбес.

— А кто? Не то чтобы я интересовался, как тебя зовут, но мне срочно надо удостовериться, что ты не Иришка! Потому что на ощупь Иришка.

Позади нас хохотнула какая-то женщина.

— Да не Иришка я!

— А кто? — он добавлял в голос бронебойной наглости.

— Ульяна, — ответила я, не в силах сопротивляться напору. — Доволен?

— Более чем, — обрадовался он и тут же позвал другим тоном, едва не мурлыкая: — Ульяна!

— Что?

— У меня проблема, Ульяна. Не одолжишь ручку? Черт, мне срочно нужна ручка! Ульяна, ручку дай! — он говорил все громче и быстрее.

Я окончательно растерялась, но порылась в сумке и быстро нашла в кармашке то, что он просил.

— А листок есть? — этот наглец вообще закусил губу и заглядывал ко мне в сумку с видом любопытного ребенка. — Зачем мне ручка без листа?

Я вынула и блокнот, дернула оттуда лист, протянула. Но парень покачал головой и заявил:

— Нет, сама пиши, у меня руки заняты.

— Чем?

— Вдруг ты падать начнешь, и мне придется тебя ловить. Вот тогда и порадуешься, что я в тот момент всякую ерунду не держал!

— А что я писать-то должна?

— Как что? Свой телефон, конечно.

Теперь к хихикающей женщине присоединилось еще несколько веселых пассажиров. Уже до всех дошел смысл представления. Даже до меня, отчего я невольно начала краснеть. Покачала головой.

— Так ты специально на меня налетел? Извини, но…

Он не сбавлял тона, чем смущал меня еще сильнее:

— О, нет! И только не говори, что проблема во мне! Если бы каждый раз, когда мне отказывает красивая девушка, я получал сто рублей, то у меня сейчас бы было… сто рублей!

Ему удалось выбить меня из колеи окончательно:

— Красивая девушка?

— Ульяна, срочно, телефон! Ты разве не видишь, что я без твоего телефона совсем пропаду? Уже моя остановка. Решай. Решай за нас обоих, Ульяна!

Давно я определилась, что мне не интересна всякая романтика. Потому не красилась, потому делала всё, чтобы не привлекать к себе внимания. И вот он передо мной — смотрит так, что я просто не могу собраться. И вдруг понимаю… что мне действительно хочется, чтобы он мне позвонил. Наверное, я не успела затюкать в себе ванильные потребности окончательно, а этот симпатичный балбес с очаровательной улыбкой так запросто вытащил их наружу и дал тем самым потребностям право голоса, что я обо всех настройках забыла. И как раздражалась совсем недавно, когда Верочка влюбленной дурой болтала мне о какой-то сахарной чуши. Я написала цифры и отдала лист ему. Он напоследок сжал его в кулаке, подмигнул и развернулся, чтобы уйти. Странное знакомство — я даже имени его не спросила, так смутилась.

Троллейбус остановился, он выскочил наружу, а следом за ним вышли еще четверо человек, что стояли на задней площадке. Блондинка взяла его под локоть и звонко засмеялась, поглядывая на меня, а невысокий шатен сказал, ничуть не приглушая голос:

— Десять из десяти, Гер! Да как ты их вообще разводишь?

И тот самый парень ему ответил, не оборачиваясь:

— Боже, храни страшных лохушек! Всё, это была десятая, Мишель, сегодня же перепишешь тачку…

Конец разговора я не расслышала, поскольку двери закрылись. Я все еще глупо улыбалась, больше по инерции, до мозга никак не доходили важные сигналы. Блондинка развернулась на шпильках, увидела меня через стекло и снова разразилась смехом. Вся компания запрыгивала в машину с открытым верхом, что ждала их на остановке, но парень, взявший у меня телефон, задержался — остановился недалеко от урны и броском профессионального баскетболиста и явно рисуясь перед друзьями отправил туда смятый комок. Я уже знала, что это листок из моего блокнота, а продолжала улыбаться, потому что все еще не хотела погружаться в очередной, уже не такой яркий, кадр своей жизни.

Эмоции сползали с моего лица постепенно, теперь я опустила голову, чтобы ни на кого не смотреть. Скорее всего, большинство зрителей тоже поняли, что меня просто развели — некрасиво, грубо, как самую последнюю идиотку. Хуже всего был не сам обман, а моя реакция — ведь именно я была твердо уверена, что застрахована от подобных переживаний. Как так получилось, что я за две минуты забыла, как выгляжу и что меня не интересует ничего, кроме учебы и в будущем карьеры? Мне было не просто стыдно — больно. Даже не перед посторонними людьми, а перед самой собой неловко до тошноты. Какие-то придурки просто повеселились, подняли себе настроение за мой счет, и меня это попросту растоптало вместе со всеми моими настройками.

До нашей остановки еще минут десять езды, как бы их пережить. Верочка ожила:

— Это же Керн! — повторила она ту же непонятную фразу.

Я предпочла сделать вид, что беззаботно болтаю с сестрой, а не переживаю о произошедшем.

— Кто? — переспросила тихо.

Вера подскочила, встала рядом со мной и смотрела снизу вверх круглыми от переполнявших эмоций глазами:

— Герман Керн! Ты совсем слепая, Ульяна? Или кроме себя ничего в жизни не видишь?

Я отвесила челюсть, постепенно понимая. Тот самый Герман, в которого Верочка влюблена с первого взгляда? Ну да, ничего так, симпатичный. Правда, мудак.

— Вера, — я говорила едва слышно, впервые ощутив с ней какую-то общность. — Я сейчас сквозь землю готова провалиться, но мне жаль, что он оказался таким…

Но она меня не слышала:

— Сам Герман Керн! В троллейбусе! Ульяна, тебя обнимал сам Керн! Да чем же ты заслужила?

Я растерялась, пытаясь уловить в ее глазах хоть признаки осмысленности.

— Вера, ты разве не поняла, что он… в смысле, он и его друзья просто надо мной посмеялись?

Сказать это было сложно, все равно что поверх свежей раны новое клеймо припечатать. Но сестре не было дела ни до констатации фактов, ни до моих мучений:

— Почему тебя-то? Никогда в жизни больше не буду сидеть в троллейбусах! Блин, надо было рядом с тобой стоять…

Я медленно перевела взгляд на большое окно и выдохнула с облегчением — конкретно в этом троллейбусе я оказалась не самой большой идиоткой.

После этого я слушала ее рассказы чуть внимательней. Оказывается, для Верочки и не было секретом поведение Большой восьмерки — Керна и его приятелей, таких же придурков. Учились они в том же институте, в разных группах, нечасто посещали занятия — числились там больше для галочки. Нередко издевались над другими, а иногда и выходили за все допустимые рамки, — и никаких последствий, потому что с деньгами их семей можно выпутаться из любой проблемы, а вуз закрывал глаза на что угодно, если это вовремя подсвечивалось финансовыми вливаниями. В их дружеской компании был и сын мэра, и дочь нефтяного магната, а сам Герман — сын Марка Керна, владельца крупнейшей сети отелей побережья, в том числе и «Грёз русалки».

Два месяца в Москве притупили ощущения от неприятной сцены, там я погрузилась в апатию другой природы. А вернувшись, уже спокойнее воспринимала неприятный инцидент. С Большой восьмеркой я однажды столкнулась в коридоре института — они просто прошли мимо. Я-то замерла, не в силах пошевелиться, но Герман, идущий впереди, мазнул по мне взглядом, ни на секунду не задержавшись. И тогда я поняла, что он меня не узнал. В смысле, вообще никак — я для него не лохушка, которую он развел на потеху своим друзьям, а вообще никто. Это было обидно, но одновременно успокаивало. Вышло, что мой позор никто не собирался мусолить, потому что Верочка об этом тоже не спешила распространяться — ей-то совсем не хотелось вспоминать, как ее идеальный любимый обнял ее занудную сестренку.

Большая восьмерка хоть и числилась в том же учебном заведении, но со мной и мне подобными практически не пересекалась. Я ненавидела их, но ненавидела на недосягаемом расстоянии. В то время как сами они даже не придавали значения моему существованию. Отчего я ненавидела их еще сильнее.

В ненависти я была не одинока, ее поддерживали многие. За исключением Верочки и подобных ей кретинов, которые, наоборот, хотели бы любым образом приблизиться к группе избалованных мерзавцев. Однако я начала замечать, что говорят о них слишком часто, — и теперь сама недоумевала, почему же раньше этого не замечала, ведь это была излюбленная тема для студенческих сплетен. Оказалось, что мне еще повезло: их проделки иногда были настолько ужасными, что я, можно сказать, вообще ерундой отделалась. Например, в восемнадцать лет Герману Керну подарили дорогущую тачку, на которой он в первую же неделю насмерть сбил человека. Разумеется, богатый родитель откупил сыночка, того даже прав не лишили. В сравнении с этим мелкие шалости выглядели шалостями.

У Германа в предыстории еще несколько ярких эпизодов упоминалось, но старые дела заботили не так, как новые происшествия, порождающие свежие темы для обсуждений. И даже не захочешь, а все равно будешь в курсе, что Керны опять судятся с Раевскими, а их сыновья, Герман и Юрий, остаются лучшими друзьями. Вероятно, тем самым они доводили и собственных отцов, поскольку для их дружбы не придумывалось больше никаких причин: Юра Раевский настолько отмороженным идиотом никогда не являлся, потому вообще непонятно, что он забыл в этой компании. Его даже в том самом злополучном троллейбусе не было.

Слухами коридоры полнились, не ограничиваясь только центральными персонажами. Приходилось узнавать, что Кристина, та самая вечно смеющаяся красавица-блондинка, снова попала в таблоиды с очередным ухажером преклонных лет, который на вид ей в дедушки годится. Или что Кеша-торчок опять торчит, мало его богачи-родители денег угрохали на лечение, чтобы снять единственного наследника семейной индустрии с иглы. Или как близняшки Анжела и Ангелина устроили в коридоре почти порно-сцену, заворожив тем самым всю мужскую половину института, включая директора, — они специально изображают эти нежности на грани инцеста, чтобы доводить всех подряд. Или о том, как Анатоль с Мишелем улетели в Мёлльталь прямо в конце семестра, в очередной раз всем показав, как именно забивается болт на институтские правила. И уже там сын мэра сломал ногу — собственно, именно с этого происшествия и открылся путь в «Грёзы» для меня.

Да, присутствие в отеле семи из Большой восьмерки несколько удручает, но я не позволю радости потухнуть из-за такой мелочи. Понятно же, что они туда едут не ради практики или трудового стажа, будут только отдыхать и выносить мозги постояльцам. Мне со своей стороны остается придерживаться той же стратегии, которая работала целый год после нашего знакомства: ненавидеть, но на расстоянии, и никогда ни по каким вопросам не пересекаться.

Итак, я переехала к морю для того, чтобы получить самую лучшую на свете специальность. И теперь у меня есть возможность почти три месяца провести в «Грёзах русалки» на практике, что для обычной студентки можно считать прорывом. Вряд ли потом я скажу, что моя жизнь не повернула наконец-то в лучшую сторону. Спасибо Галине Петровне, для которой «все студенты — ее дети», но в первую очередь она все-таки подумала о моей кандидатуре.

Я должна была это предвидеть!

Стоило сообщить Вере о том, что меня уже оформляют в «Грёзы», как она зависла: просто застыла в воздухе и никак не могла сфокусировать взгляд. А как сумела снова двигаться, бросилась ко мне буквально в ноги и завизжала, оглушая ультразвуком:

— Сестра, сестреночка… господи! Ульяна, как же повезло! Я всегда знала, что твоя учеба поможет! Боже, если бы у любых действий всегда были такие результаты, я бы сама из институтской библиотеки не вылезала!

Я ненадолго опешила — никак не укладывалось в голове, что Вера так искренне за кого-то радуется. Не слишком вписывается такое в ее характер. Так я и недоумевала ровнехонько до той секунды, пока она не сформулировала свой восторг окончательно:

— Договорись обо мне! Ты же договоришься, правда? Перезвони Галинычу, — так студенты называли нашу завкафедрой. — Для нее мы все как дети, а уж сестренку лучшей студентки она точно пристроит!

— Э-э-э, — тянула я, осторожно отодвигая от себя девушку. — Никого она не пристроит, с чего ты взяла?

Верочка округлила зеленые глазища, поднырнула снизу так, чтобы глядеть на меня как можно жалобнее.

— Ульяна, а кого тебе еще пристраивать? У тебя ж никаких друзей здесь нет, кроме меня?

Строго говоря, и она никогда не была. Но сейчас не об этом:

— Да с чего ты взяла, что Галина Петровна сможет выбить еще одно место?! — я уже кричала, не в силах осмыслить ее просьбу целиком.

Но Вера своему репертуару не изменяла — она ничего не видела и не слышала, если уже погрузилась в свои желания:

— Да раз уж «Грёзы» выделили восемь мест, то выделят и девять! У них там тысячный штат, одной лишней и не заметят!

Поняв, что разумные аргументы бессильны, я просто открывала и закрывала рот. С растущим отчаянием я только слушала, что именно обязана сказать Галине Петровне, в каком месте разговора разреветься, чтобы ее разжалобить, и что Вера за такую услугу мне будет по гроб жизни обязана. Мне ее обязанность была без надобности, что сестра и прочитала в моем взгляде, потому и перешла к открытым угрозам — мол, если я отправлюсь на практику, вышвырнув ее за борт, то такого она мне уже никогда не забудет. И если до сих пор терпела мое присутствие, то только потому, что мы родня. И как раз в моей власти продемонстрировать, считаю ли я ее своей родней тоже.

Она чередовала кнуты, пряники и давление на гниль. Дошло до того, что я уже была готова просто отказаться от этого места, лишь бы туда взяли Верочку. Так ведь все равно же не возьмут! Прямым текстом было сказано, что следующим в списке претендентов стоит Михайлов, ему и предложат. Чтобы очередь дошла до Верочки, необходимо, чтобы половина нашего факультета отказалась, предоставив ей дорогу. Все это я говорила, повторяла и старалась не выходить из себя, — и все равно не была услышана.

Хуже стало, когда с работы вернулась тетя Римма, преспокойно выслушала истерику дочери и посмотрела на меня строже, чем смотрела до сих пор.

— Хватит уже визжать, Верочка, — обратилась она к дочери, но не отрывала пристального взгляда от моего лица. — Ты же двоюродной сестре даже думать не даешь. Разумеется, Ульяна сделает все возможное, чтобы и тебя приняли в такое место. Мы семья, а в семье именно так и поступают.

Она впервые вспомнила о семье за полтора года моего пребывания здесь. Отношения между нами оставались холодными. Конечно, мама присылала деньги, я не питалась за счет родни, но все равно их стесняла своим присутствием. Тетя Римма никогда об этом раньше прямо не заговаривала — я просто чувствовала, но и не винила ее: никто не обязан радоваться, когда к нему в дом какую-то воду на киселе поселяют. Всегда до сих пор я полагала, что она сделала для меня больше, чем была обязана, и теперь не находилась с ответом. Тетя Римма, все так же бесконечно спокойно, продолжила:

— Ульяна, не хотелось бы вспоминать старое, но все-таки это мы не задали тебе ни единого вопроса, когда поселили у себя. Даже ни разу не спросили, что ты там в Москве натворила, раз так спешила оттуда убраться. Сейчас Верочке нужна твоя помощь, так странно ли, что она после всего от тебя этой самой помощи ждет?

Если ее дочь давила беспорядочно, то эта женщина сразу взяла быка за рога. И ведь нельзя сказать, что она хоть в чем-то приврала: ей в самом деле просто навязали племянницу, и она в самом деле никогда лишних вопросов не задавала. А что встала на сторону дочери — так кто бы на ее месте не встал? В такой атаке я выиграть и не могла:

— Я позвоню Галине Петровне, спрошу у нее. Но, пожалуйста, не расстраивайтесь, если она откажет…

Тетя Римма легко отмахнулась:

— На большее мы и не рассчитывали!

Рассчитывали, конечно. Мне даже звонить заведующей с таким вопросом было стыдно, и уж я точно могла предположить, какую реакцию получу в случае отказа. А в том, что мне откажут, я и не сомневалась.

Я не ошиблась:

— Васнецова, ты там от радости умом тронулась? Может, пусть Михайлов поезжает, а тебе лучше проконсультироваться с медиками?

Во мне никогда не было столько наглости, чтобы и после этого продолжать. И я бы попрощалась, если бы на моей руке во время этого телефонного разговора не висела Верочка, постепенно расширяя глаза до невообразимой окружности и начиная жалобно поскуливать. Я решила сделать невозможное — то есть выставить себя еще большей дурой, хотя говорила монотонно, не в силах еще и какие-то эмоции изображать:

— Галина Петровна. Пожалуйста. Неужели нет никакой возможности вписать на практику еще и Веру? Нет? Жаль.

На это заявление женщина рассмеялась, я безнадежно развела руками, но Верочка не сдалась — подтянулась к трубке и заголосила:

— Галиночка Петровна, пожалуйста! Вы хотя бы позвоните им, спросите!

— И тебе здравствуй, Васнецова! — поздоровалась завкафедрой и с Верой, хотя тон ее быстро изменился, стал холоднее — видимо, и до нее уже дошло, что этот абсурд будет продолжаться, пока его не остановят усилием воли. Сама она его и остановила, залилась ехидно, не скрывая злорадства: — Я бы позвонила, да вот только чувствую, что на слово вы мне в отказ не поверите. Потому берите и звоните сами!

— Кому? — от такого поворота даже Вера опешила. — Самому директору, Марку Александровичу?

— Зачем же? — женщина откровенно над нами издевалась. — Герману Марковичу, конечно. Раз уж он всех своих друзей смог пристроить, то в его власти пристроить и еще одного человека. Марк Александрович, может, и в следующем году для наших студентов места выделит, не будем ему уже в этом году показывать, что мы неблагодарные идиоты.

— Герману… Марковичу? — Верочка запнулась.

— Ага, — бессердечно добила Галина Петровна. — Ваша судьба в ваших руках, девочки, а мое имя даже не упоминайте!

Она отключила вызов, и уже через полминуты напряженной тишины сообщением пришел телефонный номер со смайликом на конце. Представляю, как Галина Петровна сейчас над нашими терзаниями ржет. Я сообразила быстрее, швырнув телефон в руки сестренке, и поставила точку:

— Ну всё, теперь дело за тобой!

Верочке деваться было некуда. Но она настолько оцепенела от невозможности выбраться из тупика, что забыла обрадоваться неожиданному заполучению личного номера своего любимого Германа. Даже ей, с ее-то влюбленностью и не особенной природной одаренностью, было понятно, в каком направлении ее пошлет такой приятный человек, как Герман Маркович Керн, посмей она обратиться к нему с просьбой. Вообще с любой просьбой.

Вере хватило ума не звонить. Она очень протяжно, как побитый щенок, поскуливала себе под нос от безысходности, но сжала пухлые губы и время от времени качала головой, поглядывая на мой мобильник, будто бы саму себя останавливала. А потом с грустненьким-грустненьким личиком поплелась из комнаты, — и это я посчитала финальной точкой. Теперь только сессию закрыть, в «Грёзы» укатить, а по возвращении, возможно, буря уже уляжется…

Да где уж там! Буря и до моего отъезда только набирала обороты. Верочка следующим же вечером поймала меня в комнате, больно схватила за локоть и задышала в лицо с горячечным жаром:

— Ульяна, она нам не просто разрешила позвонить — Галина Петровна, можно сказать, нам задание дала!

— Ну да, — я обреченно поглядывала на конспекты, которые придется отложить, пока сестра опять не придет во вчерашний ступор. — Тогда бери и звони, я ведь не отговариваю.

— Герману?! — заорала она на меня с такого расстояния, будто собиралась укусить сразу за все лицо. — Он же и слушать не станет! А если и выслушает, то точно не согласится! Зато может разозлиться и запомнить — и тогда крест на нашем романтическом будущем!

Я скептически ухмыльнулась:

— Не хотелось бы тебя расстраивать, Вера, по поводу романтического будущего, но…

Вот только оказалось, что у сестры уже созрел план:

— Но Галина Петровна прямым текстом распорядилась, чтобы мы позвонили! И мы позвоним!

— Герману? — на этот раз спросила я, чувствуя себя полной дурой.

— Нет, конечно! Юре Раевскому! — она победоносно вынула из кармана какой-то листок. — Я сегодня всех друзей подняла, а они своих друзей, а те своих… ну, ты поняла. И теперь у меня есть номер лучшего друга Германа. И даже ты должна быть в курсе, что с Раевским можно договориться. Да, вероятность отказа та же, но зато мы после этого не попадем в черный список жертв, над которыми будут измываться до самого выпускного… Понимаешь, Ульяна? Я нашла выход, при котором мы ничего не теряем! Так что бери и звони!

Мне удалось оторвать ее руки от моей одежды и отступить на шаг.

— Почему я?

— Потому что… — Верочка начала гневно, но вдруг сбавила тон, сцепила руки в замок, будто собиралась умолять, и запричитала: — Потому что только так может что-то выгореть. Ульяна, тебя уже приняли и именно тебе посоветовали позвонить, а я, выходит, никто — и никаким боком пока к «Грёзам» не отношусь… И если он откажет, то уже всё, я просто лягу и умру. Понимаешь? Ты понимаешь, что это, быть может, мой первый и последний шанс оказаться к Герману так близко? Ты, бесчувственная заучка, которой нет дела до чужих сердечных мук, хотя бы представить способна, как сильно все мое счастье зависит от того, что ответит Юра?

— Ты каждую бесчувственную заучку разжалобить сумеешь…

— Лягу и умру! Прямо здесь!

Безнадежна. У Верочки крыша не просто съехала, но еще и к земле гвоздями примолотилась, чтобы никаких шансов не осталось вернуть ее на место. Я взяла у нее из рук телефон с уже набранным номером, соображая, что скажу. Скорее всего, он просто посмеется, но виноватой после этого я себя чувствовать откажусь. Плохого о нем я знала только то, что он лучший друг Керна. Так что вроде бы Верочка права — я ничем не рискую. Зато будет надежда, что помирать она уйдет в другую комнату, ведь ко мне претензии должны иссякнуть.

Юра ответил почти сразу:

— Кристина, это уже реально не смешно. У меня полтора процента зарядки!

Похоже, мой звонок пришелся не вовремя. Но отступать было уже поздно:

— Юра, здравствуй. Мы не знакомы…

— У тебя совесть есть? Ты как будто цель поставила меня задолбать.

— Я не Кристина, если ты…

Он перебил:

— Ну-ка, еще раз повтори.

По смыслу во фразе содержался наезд, но тон был мягким. Потому я просто промямлила снова:

— Юра, мы не знакомы, меня зовут Ульяна.

— Не Кристина? — его тон изменился. Вероятно, и повторить он просил только лишь для того, чтобы лучше услышать мой голос. Но вкрадчиво уточнил: — И не от Кристины?

— Нет, — я усмехнулась. — Меня зовут Ульяна, и я звоню по очень важному вопросу, — я перевела взгляд на Верочку, которая даже не дышала, а по громкой связи слышала весь разговор. Быстро вдохнула и затараторила, чтобы не дать самой себе возможности передумать. — Юра, я еду на практику в «Грезы», а надо туда еще и Веру. Так Галина Петровна сказала! Хотя сказала она совсем не так, но суть не в этом. Я решила спросить, сможешь ли ты помочь. Она моя сестра, а я… просто решила обнаглеть… ради сестренки! Понимаешь?

— Даже близко нет, — ответил он без паузы. — Я вот прямо сейчас пытаюсь припарковаться на перекрестке Теркина и Маркса, если ты понимаешь степень моего гемора. А еще через минуту у меня или телефон сядет, или вечернее занятие начнется. В общем, у тебя секунд тридцать.

— Чтобы объяснить?

— Наоборот. Чтобы понять. Тебя неправильно информировали. «Грёзы» — это не наш отель, и каждый в городе знает, что побережье практически разделено надвое — Керны направо, Раевские налево. В смысле, всё восточное направление — это не ко мне, это скорее к Герману. Скинуть номер? — он несколько секунд подумал. — Хотя он просто проржется, даже слушать не станет про твою сестренку… Ну если только твоя сестренка не топ-модель. Она не топ-модель?

— Нет.

— Тогда советую даже не соваться. Герман козлина, сбить с толку его можно только о-очень длинными ногами. И то ненадолго. И то, если сестренку совсем не жалко. Я бы ему свою сестренку не доверил. Собственно, каждый день благодарю судьбу, что у меня ее нет.

Мне он уже нравился! Они точно лучшие друзья? Я невольно начала улыбаться:

— Именно поэтому я и звоню тебе, Юра. Ни за что не решилась бы тебя беспокоить, но ты сам сформулировал очень верно. Боюсь, тут или с твоей помощью, или вообще никак. Видишь ли, для нашего с сестрой положения практика в «Грёзах» — это за гранью мечты.

— Не знаю, могу ли я что-то сделать… — он обрадовал хотя бы тем, что все еще не послал, а всерьез задумался. — Слушай, Ульяна же, да? Давай для начала попробуем…

И всё, в трубке вдруг повисла тишина. Повторный набор подсказал, что сбылось самое пессимистичное предсказание, и прямо сейчас продолжить разговор не получится. Я, честно говоря, увидела надежду — судя по всему, с Юрой можно поговорить об этом и завтра. Но Верочка вдохновилась до надежды совсем другого уровня: она подскочила на месте и завизжала от счастья:

— Мы были правы, он все устроит! Только надо ковать, пока горячо! Поезжай туда и добей!

— К… куда?

Верочка вытаращилась на меня, как на полоумную.

— Ты почему такая медленная-то, Ульяна? Неужели у тебя весь мозг на учебу израсходовался, а на жизнь ничегошеньки не осталось? Тебя же прямым текстом пригласили — к учебному центру на перекрестке Маркса и Теркина. Занятие длится не больше часа, скорее всего, как раз успеешь собраться и спокойно доехать. Так даже лучше. При личной беседе куда больше шансов разжалобить и убедить. Ты ведь в лицо Раевского знаешь?

— В… видела.

— Ну так и чего расселась? Вставай скорее! Надо успеть накраситься.

Я кое-как ожила:

— Это еще зачем? Я же не крашусь.

— Один раз нужно — тебе же разжалобить и убедить… Хм, кстати, никогда не замечала, какая ты у меня симпатичная… Ну, не в полном смысле этого слова, возрадуемся, что хоть все части лица на месте. Сейчас немножко глазки подчеркнем, ты кого хочешь потом в «Грёзы» устроишь!

До меня дошло, что я не просто убеждать Юру должна, а практически обольщать. Потому и вложила в следующую фразу весь накопленный сарказм:

— Но… Вера, я тебя на практику через постель устраивать должна?

Но она юмора не уловила и ответила предельно серьезно:

— Надеюсь, что не придется. Да и не накрасим мы тебя до такого уровня. К Раевскому по этому вопросу, наверное, очередь длиннее, чем по всем остальным. Мы с тобой в другой очереди стоим, Ульяна, так что не раскатывай губу.

Разумные аргументы у меня закончились еще вчера, а теперь и силы оставили. Я просто отшвырнула от себя Верочку вместе с ее тушью, схватила сумку и рванула на выход:

— Лучше поспешу, чтобы успеть!

Только так у меня был шанс отделаться малой кровью. Совсем отделаться от Верочки шансов уже давно не осталось.

Я минут двадцать мялась возле арки — входа в центр, где проводились платные курсы по всем отраслям и специальностям, известным человечеству. И даже не надеялась, что пропущу Юру. Сегодня пропущу, завтра придется его снова дергать. Завтра не дерну, так мне жизнь медом вообще не покажется. А мне еще и сессию сдавать, готовиться когда-то, в перерывах между основной работой по трудоустройству рыжей бестии.

Когда увидела его, выходящего из центральной двери, не удивилась, не обрадовалась и не расстроилась. Просто зашагала наперерез, остановилась перед ним, хмуро посмотрела снизу вверх, дожидаясь, когда и он обратит на меня внимание. Юру Раевского можно назвать очень симпатичным — он чуть выше Германа, но стройнее, брюнет с глубокими, умными глазами. Черты лица немного острые, тонкие, такой типаж часто дополняют очками в изящной золотой оправе, чтобы уж окончательно довершить картинку. Юра очков не носил, но и без них выглядел образцом интеллигентности, в очках бы он с ног сносил. Карие глаза замерли на моем лице, а темная бровь поползла вверх.

— Я Ульяна, — призналась обреченно. И совсем уж обреченно выдавила: — И я не справлюсь без твоей помощи.

— Та самая?

— Боюсь, что да, — я больше не могла смотреть ему в глаза, было очень стыдно. — И я не сталкерша. В смысле, сталкерша, как видишь, но со мной такое впервые.

— Лишь бы не вошло в привычку, — он, кажется, начал улыбаться.

— Лишь бы не вошло, — покорно согласилась я.

Он кивнул и направил меня к стоянке. Сначала дождался, пока усядусь в машину, затем внимательно выслушал всю историю. Я даже не утаила тот факт, что считаю себя обязанной родственникам, которые приютили меня. И о том, что семья Верочки, как и сама я, никогда не получит другого подобного шанса. В общем, была максимально искренна, надеясь именно этим до него достучаться. Хотя от стыда уже была вся красная, а смотреть предпочитала на свои руки.

Юра думал долго, а я тихо радовалась, что хотя бы не прогонял.

— То есть ты хочешь, чтобы я попытался уговорить Германа? — переспросил он, хотя уже и так все понял. — Это не слишком просто. Тебя, скорее всего, в хозчасть оформляют, там же все предельно на каждую штатную единицу подбито. А вас двоих если и пристроят, то… я даже не знаю кем.

— Да кем угодно. Я уже буду рада, если нам просто рядом с окнами разрешат постоять.

Я устала до такой степени, что сейчас обрадовалась бы даже отказу. Только бы завершить стыдный разговор, вернуться домой и забраться с головой под одеяло. И плевать, что под тем же одеялом со мной наверняка окажется и Верочка.

— В общем, я попробую, — вдруг сказал Юра и серьезно добавил: — Но только при одном условии. Сама понимаешь, услуга очень большая, грандиозная, бесплатно такие вещи не делаются.

Я от изумления глянула на него и удивилась — оказывается, он улыбался, глядя на меня. Про грандиозность услуги мог бы и не говорить, я и без того все понимала. Но теперь просто нахмурилась, ожидая продолжения. И Юра озвучил свое требование:

— Если у меня получится тебе помочь, Ульяна, то ты прямо сейчас обязуешься, что выполнишь любое мое желание. Без вопросов и обсуждений.

— А-а… — растерялась я. — Если только это желание не будет связано с чем-то вопиющим…

— Список вопиющего сейчас обсудим? — он явно иронизировал. — Нет, ничего такого, что ты сама ни при каких обстоятельствах бы не сделала. Просто мне нужно, чтобы в тот момент ты не задавала вопросов. Договорились?

— Договорились, — неуверенно ответила я, не совсем понимая, что он имеет в виду, но притом и не чувствуя угрозы. В конце концов, не кровью же контракт подписываю.

Его сотовый лежал на панели, подключенный зарядкой к подкуривателю. Юра медленно взял аппарат, включил. Я сразу же перестала переживать о его условии и затаила дыхание, наш договор будет иметь смысл только в том случае, если Юра каким-то образом сумеет договориться…

В салоне было тихо, я слышала все слова его собеседника, который взял трубку после первого сигнала. Они даже не поздоровались, Юра поразил меня отсутствием каких бы то ни было предисловий:

— Герман, в «Грёзы» надо студентку на лето пристроить, чтобы засчитали как стаж. Вера Васнецова, закончила второй курс, специальность «Туризм и отельный бизнес». Запиши хоть фамилию.

Голос Германа Керна не ассоциировался у меня ни с чем хорошим:

— Не грузи лишней инфой, пристроена твоя подружка. А если она там еще и работать будет, так меня папаша ваще в обе ягодицы расцелует.

— Спасибо.

— Да похрен, Юр. Но я против того, чтобы в Тулу со своими самоварами ездить. В смысле, на кой хрен тебе там подружка? Но дело твое. А этой Миле респект за наглость.

— Вере.

— Да похрен. До завтра.

— Давай.

Вот и весь разговор. После которого Юра завел машину и глянул иронично на меня. Я никак не могла поверить:

— И все? Я-то думала, что его придется… да хотя бы десять секунд уговаривать! И это та самая грандиозная услуга?

— Почему же? Я тебя еще и домой отвезу. Куда ехать? Ульяна, мы в институте ни разу, что ли, не пересекались? Хотя у меня же факультет другой…

Я назвала адрес, а сама не знала, как себя ощущаю: я добилась цели, но радость моя направилась совсем в другое русло. Мне почему-то очень понравилось ехать с Юрой в одной машине и обмениваться бессмысленными репликами. Все лучше, чем оказаться дома, а уже там быть задушенной от радости.

В день закрытия сессии я была довольна — все позади, Верочка с тетей Риммой перестали кушать мне мозги, даже Галина Петровна, с которой я пересеклась в коридоре, поперемигивалась со мной радостно. Я-то думала, что это она меня с безболезненным трудоустройством сестры поздравляет, но заведующая кафедрой потрясла свежей ведомостью с последнего экзамена, в которой у меня стояла пятерка — единственная из всей группы.

А вот по поводу трудоустройства она имела совсем другое мнение, никак не связанное с радостным перемигиванием. Галина Петровна посуровела, поджала губы и сообщила:

— Документы уже вчера отправила, завтра в девять утра вас там встретят. Поздравляю.

Я озвучила то, что не могла проигнорировать:

— Что-то вы так поздравляете, как будто осуждаете меня за такое решение.

— Ни в коем случае, Васнецова, — женщина подалась ко мне и, похлопывая по плечу, проникновенно добавила: — Вы мне все как дети, за каждого радуюсь! И никогда не делю детей на умниц и Верочек! — брякнула она и совсем-совсем тихо, я даже не могла быть уверенной, что мне не послышалось, добавила: — Лишь бы не было войны.

Суть последней пафосной фразы от меня напрочь ускользнула, но настроение мое зашкаливало, и я не собиралась чьим-то чужим странностям на него влиять.

В полседьмого утра мы уже стояли на автобусной остановке, чтобы отправиться в «Грезы русалки». Дядя Сережа предлагал подвезти нас, но Верочка отчего-то наотрез отказалась. Это было странно хотя бы потому, что багаж ее исчислялся тремя чемоданами, с которыми корячиться в такую даль на общественном транспорте, как минимум, несподручно.

Но я помалкивала, тетя Римма бесконечно обнимала дочь, впервые так надолго улетающую из-под материнского крыла, а я думала о машине дяди Сережи — старом жигуленке, который он выгонял из гаража лишь по большим праздникам. За несколько минут до выхода я все-таки поинтересовалась у двоюродной сестры, почему она отказалась от отцовской помощи, на что мне был дан ответ: «Ты совсем ничего в жизни не понимаешь, Ульяна. Лучше явиться на автобусе. А если придется объяснять заинтересованным, то отмахнуться — мол, папин мерседес как раз на ремонте, чем явиться сразу на жигулях, после которых никаких заинтересованных не останется. У нас с тобой имидж бедных, но благородных дев, а жигули — это уже за гранью бедности. Не благодари, сестренка, но за мной записывай».

И вот теперь, уже стоя в той точке отсчета, из которой назад дороги нет, я все думала о том, кто же такие — эти самые заинтересованные. И зачем нам с Верочкой какой-то имидж, если мы работать едем… Да перед кем она там вообще собралась из себя кого-то строить? Но даже до меня, в самом деле в жизни мало чего понимающей, постепенно доходило — перед кем. И как раз по мере того, как доходило, спина моя покрывалась неприятными холодными мурашками нарастающего ужаса. Теперь и слова Галины Петровны начали принимать пока размытый, но уже неприятный контекст. Я бросила еще один взгляд на три чемодана сестры и сильно вздрогнула, вдруг со всей очевидностью поняв важное: Верочка два года пассивно терпела свою влюбленность, ровным счетом ничего в этом направлении не предпринимала, потому что не видела ни единой перспективы, но именно сегодня начинается активный период ее биографии. Не знаю, кого мне будет меньше жаль в этой схватке — ее или Германа.

Но где-то неподалеку буду я.

Я, которая с Большой восьмеркой надеялась вообще никак не пересекаться.

Интересно, можно ли попросить поселить меня в отдельном от сестры корпусе?

Лишь бы не было войны. Допускаю только мелкую партизанщину против зажравшихся избалованных кретинов, но никаких открытых конфронтаций. Бли-и-ин, чем я думала, когда в свой партизанский отряд брала Верочку?

Как раз на этой пессимистичной мысли подошел автобус.

Лето в этих краях будто вообще никогда до конца не заканчивается — просто отступает на время, дает ветрам немного прогуляться и пробрать до костей прохожих, а потом снова накрывает землю теплым куполом. Я уже привычно отличала лето весеннее или лето осеннее, но, разумеется, самым жарким оставалось лето летнее — иногда настолько жгучее, что без привычки утомляло.

И все плохое, что я могла думать об этом климате, собралось в душном автобусе. Зато стоило его покинуть, как захотелось задрать лицо к небу, раскинуть руки и расхохотаться в лицо солнцу. Еще и девяти нет, а оно уже жарит, вот только море разбавляет это марево бризом. Как же хорошо! Как я могла родиться в тысяче километров к северу от самого лучшего места на земле? Верочка мою эйфорию никак не комментировала, она и раньше считала меня странной, одной нелепостью больше, одной меньше.

Нас встречала суховатая, поджарая, как гончая, женщина неопределенного возраста — таких никто не считает молодыми, но и старухами они не выглядят из-за подчеркнутой ухоженности. А редкие мелкие морщинки только сбивают с толку, то убавляя, то прибавляя им лет, в зависимости от текущей эмоции.

— Васнецовы? — издали окликнула она и замахала нам. Продолжила, когда подошли, но почти так же громко: — Меня зовут Карина Петровна! Я у вас буду самая-самая главная. Хорошо, девочки? Запомнили? Карина Петровна! — она говорила так, будто обращалась к умственно отсталым, но притом очень мягко улыбалась и покачивала головой вместе со всем телом. — Я здесь уже двадцать два года работаю, мне все как дети. А вы у нас, выходит, самые новенькие, потому будьте уверены, без внимания вас не оставлю!

Мы с Верочкой переглянулись, определенно подумав об одном и том же: перед нами стояла почти копия нашей Галины Петровны, даже внешнее сходство налицо. И орет примерно так же, и терминологию поддерживает. Вот только прическа у этой совсем старомодная — залакированные букли против залакированного пучка на затылке нашей заведующей. И одета эта в длинное платье с белым фартуком, что идет на пользу образу и подчеркивает тонкую фигуру. Но в остальном — Галина Петровна как есть, версия два-ноль. Я посчитала это карикатурное сходство добрым знаком, Верочка едва не рассмеялась вслух, но и ей хватило ума вежливо поздороваться и слушать дальше.

Что уж говорить, «Грезы русалки» в натуральную величину превзошли все фотографии на рекламных буклетах. Импозантные строения, окруженные осанистыми оградами. Стоило их миновать, как глаза заплясали от точки к точке, не имея возможности ни на чем остановиться. Зеленые лужайки, круглые искусственные водоемы с утками, фонтаны, статуи, дорожки, каменные скамейки и здания-полудворцы, затмевающие все предыдущее великолепие. Царящая вокруг роскошь почти парализовывала, подавляла. Не знаю уж, о чем думала сестра, но мне в тот момент казалось, что я не должна была оказаться в таком месте. Мне одного моря вперемешку с солнцем для счастья достаточно, а такая красота отпечатывается в психике насильно, навсегда, — нельзя месяц-другой пожить посреди нее, а потом вдруг вернуться в город и сделать вид, что все в порядке. После настолько вопиющей красоты буквально все покажется немного серым.

Ожила Верочка только тогда, когда Карина Петровна, показывая и объясняя нам расположение всех корпусов и хозяйственных блоков, перешла к главному — нашим обязанностям:

— Сегодня просто осмотритесь, форму вам в течение дня доставят, — ее глаза сверкнули озорством, когда она посмотрела на тот чемодан, что несла я. Вера физически не смогла бы нести все свои вещи, а моя спортивная сумка прекрасно и на плече висела. — Представляю ваше разочарование, но вряд ли вам понадобится такой арсенал нарядов, поскольку одежда здесь форменная. На глаза постояльцам не попадайтесь, ни в каких общих залах чтобы и духа вашего не было. Я не угрожаю, девочки, но все-таки угрожаю: это требование касается всего персонала, а не только вас. А завтра в шесть утра жду вас на первом этаже, — она указала рукой на хозяйственную часть, где и нам выделили комнаты, — начнете с уборки комнат…

— Что?! — не удержалась Верочка. — Уборки?

Карина Петровна легко, как кукла на вертикальной подставке, крутанулась вокруг оси и вонзилась в нее неожиданно стальным взглядом — после этого я окончательно убедилась в полной идентичности с нашей завкафедрой:

— А что не так, дорогая? Или ты рассчитывала, что тебя сразу в кабинет гендиректора за его стол посадят?

— Н-нет… — растерялась Вера, краснея.

Карина Петровна тут же всплеснула руками, убрала из тона давящую тяжесть и продолжила давить теперь с той же мягкой улыбкой:

— Вначале мне из института бумаги на одного человека прислали, я решила определить на склад. Но двух мест на складе нет, а я прикинула, что вам будет проще адаптироваться, если вы будете заниматься одной работой и друг другу помогать. А потом посмотрим. Можно ведь работенку и погрязнее найти, а может, и найду, если другой не будет. Но если вам что-то не нравится, то будьте уверены…

— Все нам нравится! — сообразила Вера.

— Да, — я тоже расслышала ультиматум, потому решила поддержать. — Спасибо, Карина Петровна.

Комнату нам выделили одну на двоих, на шестом этаже крайнего здания. И помещение не отражало ни капли из царящей за окнами роскоши: просто комната с двумя кроватями, застеленными серыми покрывалами, и минимумом мебели. Чемоданы Верочки тут же заставили все свободное пространство между, а мы молча опустились на кровати, тем самым выбрав каждая свою.

— Вот и устроились! — решила я нарушить тишину, добавив в тон той самой радости, которая не покидала нас обеих все последние дни.

Но Вера покачала головой, не отрывая взгляда от пола.

— Если Герман увидит меня в платье горничной, то это конец.

Мне ее терзания уже стали смешны:

— А ты кем собиралась притвориться? Гостьей президентского номера? Вера, очнись! Герман как до сегодняшнего дня был для тебя недосягаем, так и остался. Я все еще надеюсь, что мы с ним ни разу не встретимся!

Она еще пару минут удрученно пялилась на свои коленки, а потом вдруг резко встала. Я удивилась, заметив на ее губах расширяющуюся улыбку. Вера ухватила первый чемодан за ручку, потянула на себя, чтобы начать разбирать вещи. И ошарашила меня еще сильнее:

— Хотя для начала надо увидеть, что там за форма. Вряд ли какое-то убожество. Это же «Грезы»! Мужские фантазии без формы горничной не обходятся, а сказка о Золушке никогда не потеряет своей актуальности, потому что из миллиона неудач всегда случается один выстрел!

Признаться честно, я в эту секунду совсем немного ею восхитилась. Все-таки нужно признать, что в характере Веры есть достоинство: если она выбрала цель, то просто сжимает в кулаке все важное, игнорирует вторичное, и прет, прет, прет, невзирая на логику и здравый смысл. И плевать, что рядом летят ошметки случайно оказавшихся поблизости жертв. Плевать, что выглядит она иногда абсолютной дурой. Главное — переть, переть…

Хотя нет, моего восхищения на вторую секунду уже не хватило.

— А-а-а-а…

Короткий вдох, и медленный, вибрирующий выдох, на грани стона, после которого можно проходить кастинг на озвучку порнофильмов:

— А-а-а-а-а… А-а-а-хренеть.

Любой из вас мог бы решить, что столь неприличный звук издала моя двоюродная сестра, но вынуждена покаяться — это была я. Хотя каюсь в этом без особых угрызений совести, ибо каждый на моем месте выдал бы нечто подобное, если не хуже. Верочка, например, вообще захлебывалась восторженными матами, точно так же припав сплющенным носом к стеклу.

У нас наконец-то выдалась свободная минутка, потому мы с Верой, не сговариваясь, прибежали сюда ради восторженного припечатывания лицами к стеклу.

А до того момента нам пришлось попотеть. Вчера мы с Верой сгоняли к морю, немного прошерстили окрестности, в столовую и на прогулки ходили закутками, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза. Верочка даже не думала выкинуть чего-нибудь эдакого — и она понимала, что стоит накосячить сразу по приезде, до того, как себя зарекомендуем, и вылетим еще до оглашения трудовых обязанностей. Поскольку она так запросто согласилась с этим доводом, я пришла в уверенность, что не все потеряно. Каждый день буду кормить ее подобными байками, а там, глядишь, уже и лету конец.

А вот сегодня с шести утра мы осваивали нехитрые навыки скоростной и идеальной уборки комнат под чутким — если не сказать жутким — руководством Карины Петровны.

— Убираете, когда в комнате нет гостей. И всегда помните, что они могут вернуться в любую секунду — то есть чем меньше времени займет уборка, тем лучше. Воспринимайте это как игру: если вас поймали, то вы вроде как проиграли. Нет, конечно, за такое никто не уволит, но в этом случае улыбайтесь и смущайтесь перед клиентами так, словно от вашего смущения вся ваша зарплата зависит. У девочек на ресепшене табло смотрите, там отмечены номера, ключи от которых сдали.

— А если клиент не захочет выходить из номера день, другой, третий? — Верочка задала вполне закономерный вопрос, мне тоже было интересно. — То что же делать — выманивать?

Карина Петровна разразилась грудным смехом, однако этой фривольности не позволила продолжаться долго, зато ответила с появившимся задором:

— Даже представлять не хочу, как ты его выманивать будешь! Нет, конечно! Такие номера тоже убираем раз в день, но если на ручке не висит табличка «Не беспокоить», — она указала как раз на такую, когда мы проходили мимо очередной комнаты.

— А если табличка висит? — не унималась Верочка. — День висит, два, три…

Карина Петровна крутанулась к нам, моментально оказавшись перед нашими лицами и заставив сильно вздрогнуть, затем ответила:

— Тогда нюхаете. Подходите к двери и под видом протирания панелей нюхаете. В случае появления постороннего запаха сообщаете девочкам на ресепшене.

— Какого еще запаха?

И одновременно с Верочкой спросила и я:

— Это шутка?!

— Шутка, конечно! — та ответила бодро и будто невзначай добавила: — Но иногда не шутка. В последний раз так над нами постоянный клиент пошутил, пусть земля пухом будет. Ему же девяносто шесть стукнуло, но этот факт самого его не остановил — сначала до четырех утра в ресторане на втором этаже кутил, потом еще пару часов в ресторане на первом этаже с девушками знакомился, а потом в номер вернулся на последнем издыхании, — женщина приложила палец к тонким губам, словно призывая нас к молчанию: — Но такие вещи вслух здесь не обсуждать, ясно? Здесь люди себя чувствуют в раю, незачем им знать, что где-то в соседнем номере кто-то в самом прямом смысле туда отправился — обычно это портит настроение. Вот! — она воскликнула, прикладывая ключ-карту к очередной двери. — С этого номера и начнем, ночью гости выехали.

Ни меня, ни Верочку нельзя назвать белоручками или криворучками — все же мы росли не в домах с прислугой. Но оказалось, что даже уборка бывает разных степеней прокачки. То, чего требовала от нас неугомонная Карина Петровна, пока нам было неподвластно — надо быть молнией с тряпкой, феей в резиновых перчатках, суперженщиной, способной менять постельное белье за секунды, а надзирательница все подкидывала и подкидывала нам информации: как часто протирать гардины, какими средствами чистить ванную, а какой тряпкой — панели. Уж не знаю почему, но со временем — точнее, в третьем шикарном номере — это уже стало весело. Мы с Верочкой почти наперегонки гонялись и невольно хихикали, поглядывая друг на друга. Не знаю, то ли трудотерапия так хорошо сказывается на настроении, то ли совершенно новое для нас занятие, то ли роскошная обстановка вокруг, которая требовала именно нашего вмешательства для абсолютной идеальности, то ли тот факт, что у нас получается, несмотря на первоначальный скепсис. И даже Карина Петровна похвалила:

— Вот и славно, девочки. Недели через три вы вдвоем сможете убирать комнаты так же быстро, как одна самая медленная из наших штатных горничных. Я считаю это отличным результатом, была готова и к худшему. Но за вами закреплю только это крыло, в элитных номерах все же требуется больше профессионализма.

Мы с Верочкой в очередной раз переглянулись и едва не присвистнули: то есть это были не элитные номера? Так, халупки для самых бедных гостей?

После Карина Петровна повела нам показать, где прачечная. И путь как раз пролегал через этот стеклянный коридор между корпусами. Мы просто замерли, не в силах сдержать восторга: мы будто над поверхностью земли в ста метрах застыли, впереди голубеет море, внизу пестреет территория отеля, а почти прямо под нами бассейн с лазурной жидкостью, которую и водой назвать язык не поворачивался — настолько неестественно выглядел этот оттенок синего. Не совсем ясно, на кой черт посетителям нужен бассейн, если до моря полторы минуты ходьбы, но на шезлонгах уже располагались самые ранние из пташек. И все это вкупе выглядело неестественным кадром проплаченного рекламного ролика — точно, рай.

Мы поспешили за Кариной Петровной, но как только она посчитала наш рабочий день законченным, вернулись сюда, чтобы разглядеть получше.

— Мать, мать, мать… — эхом доносились до меня отголоски сестриных впечатлений.

— И не говори, — неизбежно соглашалась я. — Сюда на закате надо прийти.

— Чтобы с ума сойти? — почему-то обиделась Верочка. — Потому что я точно сойду с ума.

— От красивого вида?

— Нет, в конце августа, когда меня отсюда выгонять метлами будут. Потому что добровольно я отсюда ни ногой. Разве что под ручку с Керном-младшим.

— Ну, теперь-то хоть понятно, Вер, что ты в нем нашла. На мой вкус, даже все отели мира не перевешивают характер крысеныша Керна, но хоть один разумный аргумент в его пользу. Слава богу, ты хоть меркантильная, а то я уж боялась, что просто крышей двинутая. Хоть в деньги влюбилась, а не в такого ублюдка.

— Дура ты, Ульяна, — она и не думала обижаться. — Он же ко всему харизматичный красавчик и вообще классный!

— Да, погорячилась я, сестра, рано еще диагноз снимать.

— И никакой меркантильности, Ульяна! Конечно, за такую жизнь и убить можно, но полюбить — нет. Я, например, не смогла бы влюбиться в урода, или если он ниже ста восьмидесяти сантиметров, я таких вообще карликами про себя называю, утырка какого-нибудь без чувства юмора, будь за ним хоть…

И вдруг резко подскочила на месте, поскольку за нашими спинами крякнуло. Я, наверное, уже на развороте понимала, что ничего хорошего там не увижу, но все равно вскрикнула. Собственно, картина маслом — трое из Большой восьмерки. Для полного эпик-фейла только Германа и не хватало. Зато почти карлик — как по заказу.

Прямо перед нами стоял Кеша-торчок, которого мы, конечно же, в лицо знали. Он был невысок — примерно на сантиметр ниже Верочки, которая тоже определенно не шпала. Узколобый, несимпатичный, но обладающий большими круглыми глазами — чистыми, как у ребенка. Это делало его внешность обманчивой, не поддающейся определенной оценке. И говорил он медленно, чуть в нос, растягивая слова:

— А че сразу утырок-то? С лица хлеб не едят.

Я подумала, что он шутит. По крайней мере, хоть одна характеристика Верочки мимо. Но моя надежда обрушилась, после того, как его спокойно поправили:

— Воду не пьют, Кеш. И поговорки явно лишние, если ты никак не можешь их запомнить.

— И все равно обидно, когда по внешности судят, — ответил он Кристине, не оборачиваясь. — Все бедные такие злые?

Кристина переводила взгляд с меня на Верочку. Несколько секунд задержалась на фартуке горничной, чуть заметно вскинула тонкую бровь. Потрясающе красивая платиновая блондинка. Я помню, как она смеялась после случая в троллейбусе, но сейчас руку бы дала на отсечение, что меня она не помнит. Тем лучше. А вся ее заинтересованность сейчас связана только с темой нашего обсуждения, а ведь мы в выражениях не стеснялись. Именно это она и озвучила:

— Вы кто такие, чтобы вообще обсуждать Германа Керна в таком тоне, как будто вы не на его семью сейчас работаете?

Третьим, к счастью, был Юра Раевский. Он быстро сориентировался и выступил вперед, чтобы конфликт не перерос в конфликт, осознаваемый всеми присутствующими.

— О, Ульяна, вы уже приехали? А это, как я понимаю, Вера?

Сестра заторможенно перевела на него взгляд и улыбнулась так широко, как в тот момент сумела:

— Да. Юра, я тоже хотела бы поблагодарить тебя за помощь! И… это, — она обратилась сразу ко всем, — не знаю, как прозвучали мои слова, но я никого не хотела обидеть!

Пухлые губы Кристины искривились, а Кеша так и стоял, заправив руки в карманы и глядя перед собой. Неужели обиделся до такой степени? Хотя мне казалось, что Вера все делает правильно — раз уж вляпались, то лучше сразу извиниться и на том вопрос закрыть. Вот только странно ли, что я извиняться не спешила? Так это и разные вещи — я-то о Германе чистую правду говорила, факты констатировала, за что тут извиняться?

Юра зачем-то вообще тронул меня за плечо, словно привлекая к себе внимание.

— И как вы тут устроились? Еще не пожалели, что сюда рвались? Кстати говоря, сам Марк Александрович тут налетами бывает, не чаще раза в неделю, у него других дел предостаточно, так что страшных проверок особо и не бойтесь.

— Я… а, да! Спасибо большое, все прекрасно!

— А когда приехали? Наши номера в том корпусе, — он махнул куда-то в сторону, но я не особенно вглядывалась.

— Понятно. Мы… да… вчера утром!

Я не то чтобы с трудом подбирала слова, но сбивалась от вида Кристины. Ее бровь еще сильнее заползла на лоб — вероятно, так красавица констатировала неуместный интерес ее друга ко мне. Мне тоже от этого было не по себе. И совсем уж неприятно стало от ее презрительной усмешки.

— Юр, пошли уже. Нас все ждут.

— Подождут, — он улыбнулся ей так же мягко, как и мне.

Но она настаивала:

— Надо успеть поужинать до вечеринки.

— А, точно! — Юра хлопнул себя по лбу. — Девочки, сегодня же вечеринка на берегу в честь открытия сезона, прилетайте туда! Там вся молодежь собирается, старикам вход воспрещен.

— Ты спятил?! — Кристина зашипела и подалась вперед, словно собиралась вцепиться в него зубами и утащить отсюда подальше.

Я просто решила отделаться, но притом оставаться вежливой:

— Спасибо за приглашение, Юра! Но нам завтра очень рано вставать…

И Вера завопила, заглушая конец моей фразы:

— Конечно, спасибо, спасибо! Мы обязательно придем!

Юра несколько растерялся от слишком громкого голоса и отступил. Глянул на нас обеих напоследок и шагнул к отчего-то разъярившейся Кристине. Через несколько секунд они оба вернулись, подхватили под локти Кешу и потянули за собой. А он словно из забытья очнулся и монотонно прогундел:

— Кристи, да вытащи ты ногти из моего мяса.

— Ты опять уснул с открытыми глазами!

— В здоровом теле здоровый лук, — он ответил ей, извернулся, посмотрел на нас и добавил: — Буду очень ждать.

Совершенно непонятно, кому это было сказано. А если нам, то непонятно, каков процент угрозы содержался в этой фразе. Но в любом случае, как-то сразу стало ясно, почему Кеша-торчок так называется. Однако Верочке на это было плевать — она зажала рот двумя ладонями и прямо в них тихо визжала. Ну все, кажется, мой курорт закончился, начинается свистопляска.

Стоит ли говорить, что гардероб Верочке пригодился. Она собиралась на вечеринку с таким отчаяньем, будто это первый и последний шанс в ее жизни показать себя во всей красе. Хотя, по сути, именно так оно и было. Сестра настолько вдохновилась, что попыталась нарядить и меня. Я отбилась. Вообще идти туда не собиралась, но после кровопролитных споров мы сошлись на компромиссе: я пойду, но в своей футболке и шортах. И даже купальник под низ надевать не стала, чем привела Веру в полное недоумение — на ее взгляд, явиться на пляжную вечеринку без самого главного — это верх тупости. Потом она махнула рукой, окончательно признав мою непроходимость. Ну, а я в тот же момент махнула рукой на ее непроходимость. Честно говоря, я решила составить ей компанию только по той причине, что боялась пустить все на самотек: хотелось бы присутствовать там, где моя идиотичная напарница может запросто подписать нам обеим смертный приговор, то бишь приказ об увольнении.

Место проведения вечеринки угадать было несложно — мы шли на звук музыки. И о ее громкости достаточно сказать только то, что она прилично заглушала шум моря. Если назавтра мы сможем общаться без крика и друг друга слышать — это будет большой удачей, необъяснимой с медицинской точки зрения. По поводу купальников Верочка угадала — абсолютное большинство девушек только в них и были одеты, благо температура позволяла. Я одернула сестру, когда та попыталась стащить с себя легкий сарафан и сразу присоединиться к общей вакханалии.

Народу собралось столько, что стало понятно — здесь далеко не только молодежь из гостей отелей. В подтверждение тому можно было разглядеть и огромное количество машин разных габаритов. Мы поначалу мялись в сторонке, не зная, к какой компании податься, а на самом деле высматривали хоть какие-то знакомые лица — в частности, я искала взглядом Юру, в чьей компании не чувствовала бы себя пятой ногой собаке. Ну, а уж кого выискивала Вера, и ежу ясно.

И именно ее желание сбылось первым. На нас налетели сзади, обнимая сразу обеих. Не кто иной, как Герман, подхватил нас, толкая ближе к центру бедлама. Я сжалась. Вера сжалась. И, по всей видимости, сжались мы по совершенно противоположным причинам.

— Новенькие, что ли? — спросил громко и весело, выпуская нас из этих насильных полуобьятий, после чего я смогла дышать. — Не тушуемся, девочки! Вон там бухло, там танцы, а там грязные танцы. Правило одно — не скучать. Лично проверю! И если только заподозрю, то клянусь своим добрым именем, раздену, вываляю в смоле и перьях, чтобы другим дурной пример не показывали. Вы откуда вообще? Как зовут?

Вера на себя стала не похожа — она заметно порозовела, но тем не менее нашла в себе силы собраться и радостно ответить. Быть может, она осознанно проигнорировала первый вопрос, сразу перейдя ко второму:

— Я Вера, а это моя двоюродная сестра — Ульяна!

Не представляю, какие эмоции она переживала в этот момент, наконец-то вступив в свой первый диалог с парнем ее мечты. Герман ей шикарно улыбнулся и подмигнул.

— Постараюсь запомнить, но не обещаю, слишком много новеньких, а у меня память уже под коньячком. На всякий случай буду звать вас рыженькая и… — он глянул на меня, — рыжая. Простите, еще куча народу ждет моего явления в их бессмысленных жизнях!

И он улетел вперед к очередной компании, которая сразу разразилась приветственными криками. Верочка смотрела ему в спину обалдевшей от счастья креветкой, а я соображала, почему это я рыжая. Шатенка я. Ну, может, на ярком солнце с легкой рыжиной, но в такое время суток об этом никто не должен догадаться. Вот Верочка, действительно, похожа на рыженькую куколку, тут Герман прав.

Было очень заметно именно его перемещение посреди толпы — и не только по белой рубашке, бросающейся в глаза издали. Все-таки Герман Керн обладает сумасшедшей харизмой: дело далеко не только в яркой внешности, он будто самый шумный, самый приветливый и знакомый всем. Последнему удивляться не приходилось — здесь явно собрались молодые люди примерно его окружения, потому он был хотя бы заочно известен всем. Но вряд ли он в этом кругу проявлял свои худшие качества и над кем-то открыто издевался, потому и отношение к нему перевешивалось к позитивному. А такие люди, как Герман, обязательно вызывают какое-то отношение: их или обожают, или ненавидят, но никто не относится к ним равнодушно. Как топ-звезда на эстраде, делящая всех без исключения на своих фанатов и хейтеров.

Я глянула на Верочку, чтобы оценить ее состояние, и подскочила на месте — сестры рядом уже не было. Ей хватило ума не тащить меня с собой в гущу веселья. Видать, догадалась, что я и есть ее главное препятствие к веселью. Минут через десять я увидела ее вдали уже с каким-то стаканчиком в руках. Итак, квест пройден: пятьдесят процентов из нас обнаружили-таки бухлишко, а остальные пятьдесят процентов мысленно ужасались и предугадывали последствия. А то, что здесь никого особенно последствия не беспокоят, можно было уже догадаться — на каком-то узком возвышении, импровизированной сцене, очень откровенно вытанцовывали полуголые близняшки Анжела и Ангелина. Брюнетки профессионально извивались и бесстыдно касались друг друга, будто вот-вот перейдут к более откровенным ласкам. Да уж, их представления в коридорах института, оказывается, можно было назвать детским лепетом по сравнению с тем, что они могут устроить. Вокруг стояла целая толпа парней, которые, как зомби, синхронно покачивались в такт движениям девушек.

Наконец-то я увидела и Юру Раевского. Приветливо махнула ему рукой и отважилась направиться навстречу, все-таки он здесь был единственным из знакомых, не вызывающим иррациональный страх. Рядом с ним стояли, пританцовывая, Кристина и Миша — невысокий шатен, которого я тоже знала из института и того злополучного троллейбуса. Кеша стоял не пританцовывая, а… торча, — именно таким словом можно охарактеризовать его замершее в пространстве положение и пустой взгляд.

— Привет, Ульяна, — Юра подался ближе ко мне. — Ты знакома с Мишелем? Мишель, это Ульяна. С Кристиной и Кешей ты уже виделась.

Мишель окинул меня внимательным взглядом, ненадолго задержался на лице. В этот момент я была точно уверена, что он меня узнал, но через пару секунд он улыбнулся и просто сказал:

— Привет, — и тут же повернулся к зашумевшей неподалеку компании, потеряв ко мне интерес. А потом и вовсе рванул туда — кажется, к Герману.

Я рассчитывала промяться рядом с Юрой пару часов, перекидываясь пустыми фразами, и потом попытаться утащить сестру в комнату под предлогом раннего подъема. Но не тут-то было. Даже просто постоять не удалось. На таких вечеринках мне бывать не приходилось. В принципе, все вечеринки из моего прошлого в сравнении с этой можно было назвать недвижимым лежанием на диване. Вокруг все бурлило и постоянно перемещалось, никакой системы в этом хаосе обнаружить не удавалось. То Юру подхватило волной справа и утащило в центр, то меня окружили какие-то парни и наперебой начали о чем-то спрашивать — так бойко и быстро, да еще и музыка их заглушала, что мне даже отвечать нужды не было. В итоге они решили, что мне не хватает подзаправки, снабдили меня стаканчиком с вином, плеснули туда сверху водки, и только после этого оставили в покое — вернее, их подхватила волна справа и унесла от меня налево.

Пить я не собиралась, но теперь со стаканчиком в руках гармонично вписалась в обстановку. Снова отыскала Юру и вновь попыталась пристроиться поближе к нему, но вдруг Кеша зашевелился и шагнул мне наперерез, оповещая необычно звонким голосом:

— Делу время, потехе — два!

Схватил стаканчик, поставил прямо на песок, зацепил другую руку и потащил танцевать! Я поддалась только от того, что ничего подобного не ожидала. Кеша был сильно ниже меня, но двигался так хорошо, что я через пару тактов поймала ритм и тоже закружилась, повинуясь ему, который то отталкивал на расстояние вытянутой руки, то снова притягивал к себе крутым виражом. Я сама от себя не ожидала таких умений!

— Ничего себе! — восхитилась я. — Ты занимаешься танцами?

— С шести лет в профессиональных студиях, — ответил он, но совсем без гордости. — Давно бросил, но оказалось, что такой навык не пропадает. Только родителям моим не говори.

— О чем? — не поняла я.

— Ни о чем, — он вдруг остановился и отпустил меня. — Вообще никому ничего не говори.

И он снова замер, уставившись в точку перед собой. Кажется, я стала свидетелем какого-то интересного факта, но осознать его до конца не могла, потому и не стала пытаться. Снова взяла в руки свое прикрытие в виде стаканчика и осмотрелась. Юру тащила танцевать какая-то незнакомая девушка, а ко мне подлетела заметно повеселевшая Кристина — тут, должно быть, какое-то магическое вино, раз даже у этой непроницаемой блондинки взгляд потеплел, как и голос:

— Мы, наверное, неправильно начали, — заорала она во все горло, чтобы я могла расслышать. — В общем, я Кристина. И если ты друг Юры, а мы с Юрой друзья с детского сада… в общем… Забыли?

— Забыли, — отозвалась я не так громко, но очень ошарашенно.

— Весело тут, правда? — продолжила она. — Ты времени не теряй, здесь далеко не всегда будет так весело. Это пока Марка Александровича поблизости нет. Знал бы он, как мы отрываемся, то… — она не закончила, вдруг подавшись вперед, на очередной смене музыки. И завизжала: — О! Моя любимая песня! — она все-таки оглянулась перед тем, как рвануть в толпу танцующих, и крикнула: — Ты только на месте не стой, веселись! Здесь всё могут простить, но только не отсутствие веселья. Тухлым имеет право быть только Кеша — но ему прощается, он и так молодец, уже второй год в завязке, а это сложно!

И от этой короткой сцены внутри немного потеплело. Кристина показала, что я здесь не лишняя, а это оказалось важным. Приказано веселиться? Буду делать вид, что веселюсь! А пока изображаешь веселье, внутри тоже будто что-то оживает и подстраивается под эту роль. Теперь стало еще проще растворяться в царящем вокруг расколбасе. Шумиха, кажется, только набирала обороты, я и не замечала, сколько времени прошло. Вокруг уже разгорались костры, что добавило празднику полной фееричности. Я танцевала со всеми, улыбалась в ответ на улыбки и делала вид, что пью из своего бездонного стаканчика.

Остановил меня только вид Верочки, которую я все-таки рассмотрела вдали — ничего удивительного, что она крутилась неподалеку от Германа. Удивительно было то, что сарафана на ней уже не наблюдалось. Я постаралась забить в себе ханжу — в конце концов, она тут была далеко не единственной в купальнике. И пока на ней топ, я попытаюсь не падать в обморок от ужаса. Когда я шла туда, заметила, что Герман приобнял ее и что-то шепнул на ухо, отчего сестра рассмеялась в черное звездное небо. Да неужели… Неужели Верочка не понимает, что он такое же внимание оказывает всем без исключения, но она воспринимает все в преувеличенной форме? Боюсь, утром ее ждет разочарование, когда до нее дойдет, что Герман даже имени ее не запомнил.

По дороге меня закрутило в новый водоворот — вряд ли можно было пройти сквозь волну тектоника, не помахав руками. Пришлось потанцевать, где-то рядом обнаружился и смеющийся Юра. Он что-то спросил, но я не расслышала. Потом подался ко мне, почти успел схватить за руку, но замер, поскольку музыка затихла. Тишина просто рухнула, аж в ушах зазвенело с непривычки. После чего раздался голос Германа:

— Сезон открыт, товарищи! А теперь купаться!

— Купаться? — не поверила я.

И теперь толпа заулюлюкала, рванув сплошной стеной к морю. Парни стаскивали футболки прямо на ходу, кто-то предусмотрительно складывал одежду в сторону, чтобы на обратном пути не затоптали. Впереди нас показалась Кристина — в желтом купальнике она вдруг предстала уж совсем потрясающей, ей в модели идти. Или она уже в моделях, откуда мне знать? Она же схватила Юру и потащила за собой, хотя парень и пытался сопротивляться.

Я не поспешила за ними, наоборот, обрадовалась, что Раевского от меня утащили — а то начал бы уговаривать присоединиться ко всем, пришлось бы некрасиво ломаться и отпираться. А так у меня появился шанс отстояться тихонько и незаметно.

Но не вышло — рядом со мной оказался Герман. Неожиданно один, вся его свита уже плескалась в теплой воде. Он толкнул меня в спину, подбадривая:

— Идем, идем, рыжая! Сухих здесь не будет. Это же море — ты нанесешь морю оскорбление, если не уделишь ему внимания.

Все-таки некрасиво ломаться придется. Я попыталась по-хорошему — отступила чуть в сторону, давая ему проход.

— Нет, это без меня.

Он уже расстегнул белую рубашку, стянул с плеч. И явно не думал оставлять меня в покое.

— Иди, я приглашаю!

Я выдавила улыбку и объяснилась:

— Извини, не могу. Я даже купальник не захватила. Не думала, что… Да я вообще не думала, что пробуду здесь так долго!

Он выпрямился прямо передо мной, вдруг став совершенно серьезным. Смотрел неотрывно сверху вниз, будто гипнотизировал:

— Ульяна, — я вздрогнула, поскольку не ожидала, что он назовет меня по имени. — Ты думаешь, что это оправдание? Вот прямо на полном серьезе думаешь, что отсутствие купальника — это повод оставаться сухой, когда все станут мокрыми? Или ты просто тухлая? — и вдруг широко улыбнулся, подчеркнув этим то ли иронию, то ли угрозу.

Я перевела взгляд вперед, на толпу, которой уже явно не было дела до того, кто во что одет. Стоит отметить, что некоторые уже почти и не были одетыми — и даже они привлекали к себе внимания меньше, чем я. Быстро оценила ситуацию и приняла решение. На мне бюстгальтер и трусики — собственно, это почти ничем и не отличается от купальника. Да и в полутьме, освещенной лишь звездами и кострами, разницу никто не заметит. Герман словно уловил мое смятение и неожиданно пошел вперед со словами:

— Всё, смущать не буду. Однако приглашение в силе.

Я быстро сняла одежду и сложила аккуратной кучкой. А что такого, в самом деле? Пробежать вперед и плеснуть кому-нибудь в лицо водой, тем самым закрыв вопрос. Да и вечеринка эта такая, что располагает. Особенно для меня, совсем позабывшей вкус настоящего веселья. Поддалась я больше не на его уговоры, а на предыдущую эйфорию: меня здесь все восприняли как часть общей мешанины, так зачем занудствовать и не позволять себе продолжить веселье?

Когда я оказалась в море, многие уже выбегали со смехом на берег. Не желая теперь оказаться последней в воде, я поспешила присоединиться к очередной толпе выходящих. Они все разбегались в разных направлениях — кто-то к своей одежде, кто-то к выпивке, а кто-то к кострам, хотя замерзнуть тут вряд ли можно. А передо мной вдруг оказался какой-то вакуум, пустое пространство. Я, обнимая себя руками, высматривала место, где оставила футболку с шортами. И с нарастающим волнением понимала, что одежды на том месте нет.

И теперь мне уже веселье не казалось сумасшедшим, я будто бы начала просыпаться и ловить на себе заинтересованные взгляды. Не знаю, есть ли принципиальная разница между купальником и нижним бельем, но я почему-то все острее эту разницу ощущала. Даже начало колотить, как от холода. Еще сильнее меня заморозило, когда я увидела на том самом месте Германа — одетого. Дошло, что он вряд ли вообще раздевался, просто вернулся обратно и зачем-то взял мою одежду.

Рядом с ним стояла смеющаяся Кристина — точно, я этот смех уже слышала. Ничего хорошего он не предвещал. Чуть позади — Мишель, осматривающий меня без смеха, но с брезгливостью. Но еще хуже, что с другой стороны от Германа стояла Верочка, уже натянувшая сарафан поверх влажного тела. И тоже смеялась — то ли подражая Кристине, то ли случайно попадая с ней в один тон.

Самый глупый вопрос, который я могла задать: «Что происходит?». Но никакого другого вопроса, который прозвучал бы не так тупо, на ум никак не приходило. Я отчаянно хотела прикрыться.

Герман так никакого вопроса и не дождался — начал сам, причем совершенно другим, уже пронизывающим холодным тоном:

— Итак, ты та самая обезьянка, которая очень любит хаять меня за моей спиной? И что же я тебе такого сделал, а? А может, моя семья? Давай же, расскажи, как мой папочка сто лет назад уволил твою мамочку, оставив вас умирать голодной смертью. Или что произошло? Я по пьяни перепутал тебя с какой-нибудь красоткой, а потом забыл перезвонить? Заинтриговала, расскажи уже, не томи. Поржем и разойдемся. Зато кое-кто станет намного умнее, ведь кое-кто понимает уроки?

Я молчала. Если бы я рассказала ему причину своей ненависти, то он бы ухохотался до колик, а я выглядела бы еще более жалкой. Все это было подстроено. Кристина, по-дружески со мной болтающая, сразу же обо всем ему доложила. И Герман Керн мимо такого безобразия не мог пройти. Как же можно — плохое слово про небожителя сказать и не сгореть до тла от угрызений совести?

— Ну, что молчишь, Ульяна? — его тон вызывал мороз у меня на спине. — Или ты всерьез думаешь, что пойдешь в отель одетая, если продолжишь молчать?

Я не знала, чего он хочет. Извинений, может быть? Зрителей представления вокруг прибавлялось, многие отчетливо посмеивались — еще не понимая до конца, но предчувствуя шоу от своего любимчика. Извинюсь — и на этом ничего не закончится, только добавлю себе унижения. Убивали не они, а ржущая заливистым смехом Верочка, которой мой позор был побоку, ведь она получила свою порцию абсолютного счастья. И если роль подпевалы добавит ей еще очков, то она способна ржать гораздо звонче, пределов нет. Да и не просто так Герман взял ее в оборот — Кристина наверняка доложила и о высказываниях сестры. Теперь он видит в ней влюбленную в него дуру, так почему бы и не относиться к ней как к влюбленной дуре?

— Что происходит?! — вдруг раздался голос Раевского, который озвучил именно тот самый вопрос, который пришел мне в голову первым. — Герман, перестань!

— Юр, я прошу, не сейчас, — ответил ему тот, но на друга даже не взглянул.

— Герман! — повторил Юра.

И, вероятно, не рассчитывая на успех переговоров, просто стянул с себя мокрую футболку, которую только что надел, и шагнул ко мне, протягивая. Я не знаю почему, но этот акт милосердия стал для меня последней каплей. Я почувствовала себя настолько раздавленной, что просто сорвалась с места и побежала, не в силах больше выносить главную роль в этой сцене. У Юры хватило тактичности не кинуться вслед за мной, я была благодарна хотя бы за это.

Время было почти четыре утра. Я старалась держаться ближе к кустам — благо корпус обслуживающего персонала располагался в стороне. Шмыгнула мимо охранника, который только брови успел вскинуть, схватила ключ с панели. Пробралась в нашу комнату, залезла под горячий душ. Думала, как только достигну этого пункта, там и позволю себе разреветься. Но уже там осознала, что реветь не хочется. Наоборот, все мое нутро наполнила настоящая злость, еще большая, чем была до сегодняшнего дня — та-то порядком поизносилась, стерлась за давностью времени. А теперь все свежо, прям бодрит. Ненавижу! Германа, всю эту толпу негодяев, готовых унижать смеха ради, Верочку, которой самое место рядом с такими гиенами. Ярость моя достигла такого пика, что я искренне пожелала Герману и Вере большой любви — никто не отомстит им лучше, чем они сами. Два сапога пара — ну, примерно, как ботильон от Гуччи и лапоть. Совет им да любовь!

Однако на судьбу я полагаться была не намерена. Уже даже практика отошла на второй план в сравнении с желанием поставить их всех на место.

Утро было самым недобрым из всех утр. Хотя бы потому, что началось через полтора часа после того, как я легла спать. Продрала глаза и на соседней кровати обнаружила Верочку, так же пытающуюся осознать себя в пространстве под назойливый долбеж по ушам будильника.

Собиралась я быстро не только потому, что боялась разозлить Карину Петровну во второй рабочий день, а по большей части, чтобы не общаться с любимой сестренкой. Да и вообще, когда ты зверски не выспался, то план действий однозначный: двигаться как можно быстрее и активнее, чтобы обмануть организм и включить его в новый день насильно. Побежала в столовую для персонала, где нас кормили по времени. Там с опоздавшими тоже церемониться не станут.

Верочка, быть может, по моей удаляющейся спине догадалась, что разговаривать с ней я желанием не горю. Но самое изумительное — она пыталась, я ушам своим не поверила, когда услышала что-то наподобие: «Уже вставать? Как бы до конца смены сегодня дожить, правда?». В дальнейшем она была занята тем, что меня догоняла. Надо отдать ей должное, она даже глаза подкрасить каким-то образом успела. Правда, завтракала стоя — не было ни одной лишней секунды, чтобы тратить время на присаживания-вставания.

Карина Петровна не стала комментировать наш помятый вид и сразу перешла к делу:

— Вы двое, и вот вы еще, сегодня убираете не в номерах. Девочки, — это уже к другим, — а вам придется взять на себя третье крыло. Да-да, к сожалению, нагрузку иначе не перераспределишь, — она подняла руку вверх, жестом останавливая все стенания, а когда последние смирились и поплелись выполнять распоряжение, она снова обратилась к нам и еще пятерым девушкам, сразу пригвожденным к месту непонятностью. — А с вами мы идем на бережок. Чистый воздух, прохлада, не благодарите!

Собственно, я не слишком быстро соображаю, раз до меня дошла суть задания, только когда мы по берегу отправились от отеля. Хоть вечеринка проходила и не слишком близко к корпусам, но все же эта территория тоже закреплена за «Грёзами», а значит, там должен быть такой же идеальный порядок. Я в каком-то оцепенении осматривала валяющиеся повсюду бутылки, жестяные банки и пластиковые стаканчики, пока Карина Петровна раздавала нам огромные мешки для мусора.

Нет, я не видела ничего плохого в этой работе, ничуть не хуже, чем уборка в номерах, но сам факт потрясал настолько, что я не смогла промолчать — особенно на фоне того, что во мне закипала злость всякий раз при воспоминании о вчерашнем:

— Милое дело, конечно. Веселились одни, а расхлебывать другим…

Мое мнение подхватили все девушки, особенно те, которых на этой самой вечеринке и не было, — им-то вообще, наверное, происходящее казалось несправедливым. Одна даже осмелилась высказать почти революционную мысль — дескать, кто гулял, тот пусть и убирает.

Однако Карина Петровна монотонно ответила, без грамма раздражения в голосе:

— Добро пожаловать в реальный мир, девочки. Он именно так и устроен, если кто не в курсе.

И мы работали, просто подбадривая друг друга вялыми возмущениями. Верочка, оказавшаяся со мной поблизости, тихо сказала:

— Тебе ли говорить, Ульяна, ты здесь тоже веселилась, — и улыбнулась так приветливо, будто мы с ней закадычные подружки.

Я даже забыла о том, что вообще никогда в жизни не собиралась с ней разговаривать:

— Но не мусорила! И этот ублюдок уж точно мог распорядиться перед своими прихвостнями, чтобы кидали бутылки вон в тот контейнер. Они его с ног до головы облизывать готовы, уж от такой просьбы не переломились бы! Но нет же — пусть работники поработают, пока все уроды спокойно отсыпаются в своих постелях. Был бы у тебя мозг, Верочка, тоже бы дошло, что иногда можно вести себя по-человечески.

— Я понимаю, ты сердишься…

— Да ладно! По тону догадалась?

Она не сдалась — и растянула улыбку еще шире:

— Я не буду обращать внимания на твои бзики, Ульяна. Как никогда не обращала! И ничего я не сделала тебе такого, чтобы ты разговаривала со мной в таком тоне!

— Неужели… — у меня на несколько секунд дар речи пропал. — То есть это не ты вчера ржала над тем, как твой Герман надо мной издевается?

— Не преувеличивай! — она тоже подняла голос. — Во-первых, ты действительно говорила о нем плохо — заслужила. А во-вторых, если бы ты хоть на секунду вошла в мое положение, то поняла бы — я и не могла вести себя иначе! Вчера я наконец-то вошла в их круг, какой я была бы дурой, если бы начала из себя строить высокомерную царицу, как некоторые!

— Капец… Оказывается, раньше я о тебе думала даже хорошо, это просто дно дурости. Ну да ладно, раз ты сама считаешь, что тебе место в кругу этого урода, то кто я такая, чтобы мучить тебя каким-то самоуважением? Главное, под руку не подвернись, когда этой мрази от меня достанется!

Она смотрела на меня пристально, будто действительно не понимала, почему до меня не доходит какая-то истина.

— Ульяна, ты ничему не учишься, значит, мало тебе досталось. Ты типа камикадзе, что ли? Герман школу не закончил, когда человека убил, и ничего ему за это не было. Ты реально думаешь, что вчерашнее — это самое жуткое, что он мог с тобой сделать? И ты собираешься нарываться дальше? И после этого именно я дура? Ничего не перепутала?

— Отстань уже! Мы явно говорим на разных языках!

— Пусть так, — она все не унималась. — Но нам с тобой жить в одной комнате и вместе работать. Потому нам придется общаться и как-то сосуществовать. Если не можешь — собирай вещи и вали, ведь я отсюда не уеду. Из нас двоих ты слабачка, Ульяна, потому что вообще не умеешь перестраиваться и даже не оцениваешь, когда к тебе делают шаги навстречу!

Карина Петровна крикнула со стороны, предупреждая мой следующий резкий ответ:

— Васнецовы, семейные разборки только во внерабочее время, ясно?

Нам пришлось замолчать и вернуться к работе. Чуть поостыв, я с сожалением признала небольшую правоту сестры — если мы будем ругаться, то нас здесь обеих терпеть не станут. Кому нужен этот детский сад? Даже не представляю совместную уборку одного номера с перманентным скандалом или игнором друг друга. Все-таки мне придется прикусить язык и смириться с присутствием сестры. Это не самое сложное, ведь неприязнь к ней не идет ни в какое сравнение с ненавистью к другому персонажу.

Я думаю, что какой-то сверхразум существует — как минимум, поглядывает на нас одним глазком, отчасти вмешивается, чтобы продлить себе веселье. А иначе и не объяснишь, почему жизнь иногда подкидывает самые нужные шансы.

После обеда Верочку отправили относить постельное белье в прачечную, а меня Карина Петровна поставила возле лифта, поясняя:

— Он остановлен, но двери заклинивают. Ты пока здесь постой, чтобы гости не заходили, иначе мы их оттуда будем с боем часами выскребать, а я потороплю ремонтников. Всем вежливо указывай на другой лифт и улыбайся! Нет, не так… Как-нибудь понатуральней улыбайся.

Сложности в этом задании не было. Я всем подходящим говорила:

— Добрый день! Пожалуйста, воспользуйтесь следующим лифтом, здесь сейчас начнутся ремонтные работы, — после нескольких раз даже расслабилась, поскольку все только благодарили и проходили без лишних вопросов.

Когда на широкой лестнице показалось несколько человек, я замерла. Герман шел в обществе близняшек, но те, синхронно чмокнув его в обе щеки, свернули в правый холл, где располагался один из ресторанов. Я спонтанно отшагнула в сторону от злополучной двери.

— Какие люди! — он расплылся в своей звездной улыбке, а я про себя отметила, что на этот раз он меня запомнил. То ли девушки в нижнем белье лучше врезаются в память, то ли налицо прогресс в наших отношениях. — Ульяна, как твои сегодняшние дела?

— Добрый день! — я даже предыдущую улыбку с лица не сняла. — Все прекрасно, господин Керн, спасибо за заботу.

Он хмыкнул и вошел в лифт, но через секунду позвал:

— А ты разве не едешь? Да ладно тебе, я кусаюсь, но не сильно. А уж после «господина» целых пять минут обещаю не кусаться.

— Благодарю, но я здесь жду начальницу. А так бы обязательно.

— Типа у нас с тобой вдруг мир?

— Типа я понимаю уроки. Приятного путешествия, Герман Маркович.

Он не стал уговаривать и нажал на кнопку. Я уже видела Карину Петровну, с округляющимися глазами бегущую ко мне.

— Стоп! Сломано! Сто-о-оп! — крикнула она, но было уже поздно.

Лифт никуда не поехал, только дернулся и затих. Потому нас наверняка было слышно в кабине.

— Карина Петровна, я пыталась его остановить, но… как видите.

Она просто металась на месте, напоминая фурию в панике:

— Да что же ты за человек-то? Простейшая задача!

Я отвечала громко и уверенно:

— Боюсь, господин Керн не счел нужным ко мне прислушаться, а я не рискнула бросаться на него, чтобы задержать.

Кажется, я расслышала приглушенный смех — точно, все слышит, но почему-то не расстроился. Сидит там, ржет, настроение хорошее или со вчерашнего еще не отпустило. Ну ничего, за пару часов как раз отпустит.

Карина Петровна просто не знала, что еще сказать, потому орала всякую ерунду:

— Надо было бросаться!

— Я не могла. Он большой.

— Еще какой большой! — раздалось из-за двери. — Ты даже не представляешь насколько!

— Я так и сказала, господин Керн.

Видя, что я совершенно спокойна, Карина Петровна подбежала к двери и начала вопить туда, что ремонтники уже спешат на помощь. И что он даже соскучиться не успеет, как будет на свободе, притом пришептывала себе под нос: «Лишь бы в туалет не захотел», «Лишь бы клаустрофобии не было» и что-то подобное. Мне это очень напомнило эпическое «Лишь бы не было войны», отчего совсем радостно на душе стало.

Наверное, Верочка права и в том, что у меня притуплен инстинкт самосохранения. Я прекрасно осознавала, что опять нарываюсь и что настолько мерзкий человек обязательно отомстит, но с настроением ничего не могла поделать — несколько часов я думала, что оно уже никогда не поднимется, ан нет, растет как на дрожжах, ишь. Быть может, я отношусь к тому сорту людей, у которых все самоопределение завязано на гармонии в душе. Пусть штормит, пусть мутузят всякие отморозки, но если притом на душе тихо, то и хорошо. Ну, или я потом испугаюсь, когда осознаю.

Почти в точку. После смены я решила сходить на море и искупаться. К счастью, Верочки в комнате не оказалось, потому не пришлось выдавливать из себя «мирное сосуществование». И, бредя по аллее, я издали заметила знакомую фигуру — Герман, будто почувствовав, резко обернулся и поймал меня взглядом. И вот тогда я испугалась. Побежала, но он, конечно, догнал и перехватил за плечо.

— Не смей меня трогать! — взвизгнула я некрасиво, но мои эмоции на этот счет и не могли проявиться каким-то приятным способом.

На этот раз он был не один, к нам с интересом спешила почти вся компания: Кристина, Мишель, близняшки и, что уже совсем не удивило, Верочка. Ну хоть та не улыбается — тоже испугалась, что я брошу тень и на ее репутацию. Хотя когда понадобится ржать, она обязательно справится. Возможно, все уже были в курсе дневного происшествия, но, по всей видимости, главному герою очень хотелось его еще раз обсудить.

— Ладно, сучка, один-один, — он не выглядел злым, но мне ли не знать, что он никогда таким не выглядит, когда творит гадости, — признак самых ужасных монстров. — Ты, как я вижу, нарываешься на самые интенсивные ухаживания, обезьянка?

На самом деле, два-один. О первом случае он даже не помнит, и это обиднее всего. Я, памятуя о душевном облегчении, когда впервые отважилась выступить против него, просто поддалась внутреннему порыву. И говорила, больше не подбирая слов. Все равно огребу, так хоть с осознанием, что высказалась:

— Один-один, Герман Маркович! А что, избалованное чмо не привыкло, что не все ему пятки целуют? Вы, господин, только вечеринки закатывать умеете, за которые должны расхлебывать другие? Мудаки имеют право просто шагать, не обращая внимания на других людей? Или мудаки действительно считают, что сегодня могут над кем-то издеваться и все это будут молча проглатывать?

Он, вероятно, удивился такому напору, поскольку не перебивал — наоборот, чуть отступил и уставился на меня. Ну, раз слушают, то я готова к спичу, который конкретно этот индивид в своей жизни точно никогда не слышал:

— Что такое, Герман Маркович, тебе никто не сообщал, что ты ничтожество? А что ты из себя представляешь, интересно? Толком не учишься — в институт являешься только для того, чтобы преподов и сокурсников доводить. И все молчат, слово боятся сказать, потому что в курсе безнаказанности. Или что ты сюда явился якобы на практику — так ее в институте и зачтут. И друзей своих, таких же халявщиков, сюда же притащил, хотя все они спокойно могли отдохнуть за деньги своих богатых папаш…

— Хватит, — он сказал вдруг тихо. Как-то заметно притихли и все его друзья, а Верочка вообще побледнела, словно собиралась грохнуться в обморок.

Но я уже не хотела сдерживаться. Придавило их откровениями? Так пусть хоть разок что-то подобное услышат, когда еще повезет? Заметила, что в нашем направлении спешат и Кеша с Юрой, у последнего на лице явное волнение. Но я обойдусь и без героев в сияющих доспехах, особенно тогда, когда конкретно Юру и не имела в виду в своей тираде:

— Вам ведь, тупым мажорчикам, и в голову не приходит, что большинство студентов о таких местах и мечтать не могут! Восемь мест на институт — какая удача для кафедры! Но нет, везде вы — и хоть бы сделали вид, что работаете! Зачем тебе эта практика, Герман, на которой ты будешь только жрать, бухать и выводить из себя людей? Ведь ты всю жизнь будешь только по головам прыгать, а сам по себе ничего не стоишь!

Я замолчала, чтобы перевести дыхание, но снова поразилась непонятной тишине. Вдруг показалось, что Герман не из тех людей, которым нечего сказать. Эти всегда найдут язвительную реплику, чтобы уесть оппонента. Теперь мне хватило ума и проследить за их взглядами, направленными мне за спину. И окончательно добила Кристина, сказав охрипшим голосом:

— Здравствуйте, Марк Александрович!

Я поворачивалась очень медленно — точь-в-точь древний старичок, который очень экономит силы и ему уже некуда спешить. Ничему меня жизнь не учит, как говаривала мудрая Верочка. Ведь только вчера я попалась ровно на том же и не запомнила: сначала по сторонам осмотрись, во все кусты загляни, а уж после изволь открывать ротик.

Мужчина за моей спиной был высок и импозантен. Сходство с сыном бросалось в глаза — такие же светлые глаза со стальным оттенком, тонкие и приятные черты лица, волосы только чуть темнее, чем выгоревшие на солнце пряди Германа. В деловом костюме, что в такую жару выглядело неуместно, руки заправлены в карманы.

Я совершенно точно не собиралась разглагольствовать о богатых папашах в присутствии богатых папаш. Потому промямлила:

— Извините, Марк Александрович, я не хотела…

Не закончила. Тут разумно и нечем заканчивать — не для его ушей маслице-то лила. Через три минуты он узнает, что я здесь на практике, через четыре минуты я больше не буду на практике — причем даже не сказать, что несправедливо. Этот человек все-таки выделил места для студентов, трудовой стаж с зарплатой предусмотрел, а кто-то оказался настолько неблагодарен, что орет на его сына за то, что он чье-то место якобы занимает…

— И вам здравствуйте, девушка, — ответил мужчина сухо, хотя я и не здоровалась. — Как зовут?

— Ульяна… Васнецова, — я все-таки опустила глаза в землю.

— Студентка?

Хотелось ответить «так точно!» — почему-то ситуация располагала, но я лишь кивнула.

— Карина вас в горничные определила или на склад? Мест на кухне нет — там другая квалификация требуется. Практикантам там не место.

— Горничные, — выдавила я, вообще не понимая смысла в этих вопросах.

— И я считаю, что это правильно! — у него голос тихий, но какой-то зычный, пробирающий до мурашек. — Выучитесь — может, и в руководство когда-то попадете. Но не бывает хороших руководителей без знаний всех азов работы, потому начинать надо всегда с низов. Все, Ульяна Васнецова, свободна.

Он этой фразой будто пинка мне под зад дал, чтобы шла уже отсюда. Я сделала несколько вялых шагов, но затормозила, не зная как спросить: «На сегодня свободна или вообще-вообще свободна? То есть вещички-то собирать?». Марк Александрович на меня уже никакого внимания не обращал, а тон его стал вдруг намного мягче:

— Здравствуй, Кристина. Привет, ребята. Иннокентий, что за вид? — он вдруг погрозил коротышке пальцем. — Смотри мне, только заподозрю, три шкуры сдеру! Лето в этом году выдалось загляденье, сам мечтаю об отпуске. Юра, и ты здесь, никак не привыкну. Привет родителям не передавай.

Я теперь вообще уйти не могла, став свидетелем очень необычного и много открывающего разговора, подтверждающего все слухи и сплетни, но теперь будто на официальном уровне. И вдруг тон мужчины похолодел:

— А теперь о недавнем выступлении языкастой практикантки. Что еще за бухлишко? Кто в институте преподавателей доводит? И почему это Карина вам обязанности не расписала? Я все понимаю — лето, друзья, отдых, но без переборов же, — на этих словах я посмотрела на Германа. Он тоже смотрел на меня неотрывно, как будто и не слушал отца — точно знал, что тот скажет дальше: — В общем, я тут подумал… кстати, а где Карина Петровна? Пусть определяет вас в хозблок и переселяет к остальному персоналу. Да-да, Кристина, если ты сюда не номера убирать явилась, то девица давеча верно выразилась — оплачивай как постоялец и наслаждайся, сколько влезет. А практика должна быть практикой!

— Марк Александрович! — в один голос выдохнули Анжела с Ангелиной.

— Я все сказал. Простите, времени нет, у меня сегодня проверка еще пяти отелей. Давайте за мной, ребята, сам проконтролирую.

И просто зашагал по направлению к центральному зданию. Каждый наградил меня многозначительным взглядом, потом поплелся вслед за мужчиной. Герман шел последним — точно так же, как отец, заправив руки в карманы. Неподалеку осталась только Верочка. Она покачнулась, а потом и вовсе осела на землю.

— Тебе пи…

Порыв ветра заглушил конец слова, но я и сама догадалась. Это почти «хана», но хана объемная, другой природы и ёмкости, эдакая кубическая хана. Хотела отомстить — и желание сбылось в наилучшем виде! И теперь мне пи…

Эх, молодец, Ульянка! Вот прямо молодчага, горжусь! И это ничего, что поджилки трясутся, — они у всех героев немного дрожат. Зато молодчинища!

Такими мыслями я себя подбадривала, пока шла к морю. А из-за чего планы менять? Перед смертью не надышишься, зато за это время Большую восьмерку уже, быть может, расселят по новым комнатам, а там они будут заняты благоустройством быта. Верочка со мной почему-то не пошла. Вероятно, теперь ее очередь со мной не разговаривать и делать вид, что мы незнакомы.

Поджариваясь на вечернем солнышке, я пыталась привести все выводы хоть к какой-то системе. Но все это не имело смысла, поскольку я просто понимала, что дальше меня будут долбить, а я буду отбиваться. И так до тех пор, пока у кого-нибудь не иссякнет запал. Из всей информации осмысливалось только одно наблюдение: когда Герман попался в лифт, он смеялся. Но после, в компании своих друзей, выглядел уже агрессивным. Значит ли это, что на самом деле он не особенно-то разозлился и просто разыгрывал перед ними роль сумасшедшего диктатора? Ну, наподобие вожака в волчьей стае, который не имеет права демонстрировать слабости? Нет, больше подходит сравнение с лидером в преступной банде. Даже если моя догадка верна, то положение от этого не сильно меняется: Герман будет считать себя обязанным меня затравить, потому что от него именно этого и ждут. М-да, ситуация…

Я не спешила — надеялась, что после отъезда Марка Александровича все недовольные успеют проораться.

Не успели.

Стоило мне только свернуть в свой коридор, как я наткнулась на близняшек, дико орущих о том, что обо мне думают. А когда они еще и меня увидели, то это прибавило их выступлению несколько тонов и витиеватости. Ух ты, а я и не знала, что и выходцы из богатых семей знакомы с лексиконом сапожников.

Поинтересовалась в секундной паузе:

— Вот этому последнему обороту вас репетиторы по французскому обучили?

Одна из них взвилась еще сильнее:

— Да я тебе сейчас все космы повыдираю!

Но вторая ее неожиданно остановила:

— Не надо, ангелок! Еще маникюр из-за этой лахудры портить!

Надо же, ангелок. Я не удержалась и усмехнулась:

— И то верно. Оставьте свой маникюр до завтрашней уборки — он там ой как пригодится.

И быстро шмыгнула мимо них, поскольку уже не была уверена, что ангелок-один захочет удерживать ангелка-два. Оборачиваться для проверки не стала, поспешив попасть ключом в скважину. Верочка сидела на своей кровати, поджав коленки под подбородок, и почему-то тряслась. Зато смотрела на меня со смесью страха и ненависти. Я и ей уделила внимание:

— Слышала, у нас теперь соседки справа появились?

— Слышала, — буркнула она. — Весь корпус слышал. А слева — Мишель с Кешей, я за последний час маты только от последнего не слышала. Но его просто могли и перекрикивать. Раевский Кристину валерьянкой отпаивал после того, как она пыталась вынести эту дверь. Что же делать, что же делать…

Надо же, мы в кои-то веки общаемся как настоящие подруги — вот что делает обстановка бункера, из которого боишься выйти, поскольку его окружили плотоядные чудовища. Но я быстро опомнилась: даже в бункере лучше не забывать, кто есть кто. Потому я и ввернула вариант, хотя и не без издевки:

— Как что? Комнаты-то двухместные, Кристину наверняка одну поселили. Переезжай к ней — где носки постираешь, где еще какую пользу принесешь.

Она вдруг подлетела вверх, меняясь в лице, ее глаза буквально за секунды наполнились радостью и столь привычным отсутствием осмысленности.

— Точно! — она подбежала ко мне и даже попыталась обнять. Я кое-как успела увернуться: — Ульяночка, ты гений! Как же я сразу не подумала!

Все три чемодана были собраны за шесть секунд, сестра покинула бункер без долгих прощаний. Не могу поверить! Хотя о чем это я? Уже могу.

Я все-таки закрыла на ключ, кабы чего не вышло. Точнее, не вошло. И была права — через миг в дверь что-то с грохотом ударилось, как будто кто-то с налета попытался влететь внутрь. Или, может, Кешей швырнули.

Еще через некоторое время я расслышала голос Германа:

— Хватит визжать, уши закладывает.

Я никогда ему об этом не скажу, но это был единственный раз, когда я с ним согласилась. И он продолжил теперь в абсолютной тишине:

— Пойдем уже ужинать, едим тоже в общей столовой. И угомонитесь. Если Карина Петровна это застанет, то можете даже не рассчитывать здесь остаться — стерва все доложит отцу.

— А я и так не хочу здесь оставаться! — голос Кристины. — Я вам кто, чтобы со мной вот так обращаться?

— Вали, не держу, — еще тише сказал Герман, после чего она что-то там неразборчиво зашептала. А затем он явно подошел к моей двери и сказал отчетливо: — Никаких драк и громких скандалов. Во-первых, это просто неинтересно. А во-вторых, у нас впереди больше двух месяцев, чтобы выпотрошить одну обезьянку до лоскутов. Лишь бы она сама столько времени продержалась и не сорвалась на драки и скандалы перед Кариной Петровной. Будет жаль, я прямо сильно расстроюсь.

И они уже в другом настроении отчалили от моей двери, в общем шуме голосов я расслышала и Верин — уж не знаю, что она им наплела, но Кристина, очевидно, прогонять ее из комнаты не стала.

Разумеется, никакого облегчения я не почувствовала. На самом деле, лучше бы разок побили — не сильно, конечно, но на том и успокоились бы. А теперь будет постоянная травля. У Германа в этом отеле все козыри — больше, чем где-нибудь в институте, а даже там от него все шарахаются. Тут же весь персонал перед ним наверняка на цырлах ходит, мое единственное прикрытие — Карина Петровна, при ней они не рискнут. К ней в комнату, что ли, напроситься? Попыталась себя снова развеселить пафосными речами о героизме, но на этот раз ничего не вышло.

Итак, ближайший курс намечен — теперь я так и буду все свободное время сидеть в запертой комнате, боясь даже в столовую выйти. Ведь прямо сейчас сижу. И что же, завтрак тоже пропущу? Найду какие-то доводы, что диета даже полезна?

Я встала и решительно открыла дверь. Надо пойти в столовую и что-то съесть. И не потому, что я умираю от голода, просто пойти и поужинать — показать, что я их не боюсь, что не собираюсь сидеть здесь и трястись в ожидании расправы. Но главное, потому что если я сегодня на это не решусь, то завтра будет еще сложнее. Дело даже не в какой-то гордости или героизме на грани идиотизма, просто мои скудные познания жизни подсказывали, что слабость шакалам показывать нельзя. Клевать будут, факт. Но слабого просто растопчут.

Вошла в шумный зал, села за стол подальше от компании. Конечно, через минуту кто-то из них меня заметил, после чего каждый подарил мне улыбку. Герман вообще расцвел. Он встал и подхватил поднос. Его друзья, засмеявшись, тоже начали подниматься. Ага, то есть ужинать мы будем вместе, спокойно поесть не дадут. Хотя вряд ли они уже сейчас были к этому готовы, потому не прихватили сушеных тараканов или что-нибудь подобное.

Я напряженно смотрела, как Герман первым неспешно идет ко мне, потому и не замечала, что происходит вокруг. Сильно вздрогнула, едва не упав вместе со стулом, когда рядом громыхнуло. На место по соседству рухнул Юра и, не глядя на меня, тихо сказал:

— Про обещание помнишь? Не думал, что так быстро понадобится.

— Что? — я уставилась на его профиль, не в силах соображать.

— Желание. Одно. Без вопросов, — он говорил едва слышно и отрывисто. — Сейчас соглашаешься со всем, что я буду говорить.

Я даже ответить не успела, поскольку вся компания уже оказалась в зоне слышимости. Они задорно подхватывали стулья и садились вокруг, заполняя своими подносами небольшой столик.

Юра улыбался широко, чем привлек к себе внимание Германа. Тот нахмурился и внимательно посмотрел на друга, будто чего-то ждал.

— Слушайте, — голос Раевского прозвучал как-то чисто и с нажимом. — Скажу сейчас, чтобы закрыть все вопросы. Мы с Ульяной встречаемся.

Бровь Германа иронично изогнулась.

— Да ладно. И как давно?

— Только начали, — спокойствию Юры я могла бы позавидовать. — А это имеет значение? Она мне давно понравилась, это ведь я ее сюда пристроил, так что никаких сюрпризов вроде. И вот прямо сейчас договорились.

— За десять секунд? — сдавленно спросил Мишель.

— Делов-то на восемь секунд. Я предложил встречаться — Ульяна согласилась. Хлобысь, и вот мы уже пара. Поздравите? Ульян, маякни, что не вру. Поедем завтра после работы в кино?

Кажется, я сказала «Нет, конечно, не врешь» или «Да, конечно, куда угодно» — ну точно что-то такое, подтверждающее все его слова. Хотя вряд ли это хоть кто-то расслышал.

Глаза Германа стекленели — я это отчетливо видела. Он просто не сводил взгляда с друга, а потом хрипло выдавил:

— Да ты издеваешься… Юр… блин, — последнее прозвучало с другим окончанием, но по экспрессивности в данном контексте подошел бы любой звук.

Раевский подался вперед и добавил другим тоном:

— Сам знаешь, что нет. Я хоть раз за кого-то просил, Герман? Я бы стал за кого-то просить, если бы не надеялся на ответку? Хотел как-то покрасивее, поближе познакомиться для начала, а тут такая удача. Ульяна не могла не согласиться, в такой-то ситуации. А я взял и воспользовался. Хоть чему-то у тебя научился, зацени.

Герман резко откинулся на спинку стула и уставился вверх.

— Я что-то не поняла… — тихо простонала Кристина.

— Чего ты не поняла? — ответил ей Герман, не отрывая взгляда от потолка. — Юрец наш скоро в поэты подастся, так заливает. Я все стебался, что этот если и втрескается, то по полной программе. Влюбился или чешет, но сути это не меняет, потому что шанс, что не врет, остается и связывает мне руки. Сегодня я ее тюкаю, а через пару лет буду на свадьбе “Горько” орать? У Юры всегда с юмором было туго, а с привязанностями грустно, потому нельзя исключать и такой поворот. Три-один, обез… Ульянка. Эх, имечко-то какое, ми-ми-ми, — он говорил издевательски, но вдруг посмотрел на меня пристально и добавил спокойнее, хотя звучало почти угрозой: — Поздравляю. Хорошо я к тебе относиться не начну, ну да ладно, мне простительно. Ты за него держись. А то мало ли, сегодня ты девушка моего лучшего друга, а завтра опять счет откроем.

— Да вы чего? — монотонно протянул Кеша. — Это же сразу было ясно, когда они на вечеринке друг к другу постоянно прорывались, но когда меня кто слушает…

Герман снова выпрямился и подхватил вилку, вернулся к ужину, как ни в чем не бывало. Все остальные недоуменно переглядывались, тоже постепенно переходя к трапезе. Ангелина с Анжелой что-то зашептали, обращаясь к Юре, требовали еще каких-то подтверждений, но на меня поглядывали уже с любопытством. Я удивилась, как быстро неприязнь в их глазах меняется на интерес. Мишель хмурился, но ничего не комментировал. Верочка сидела с открытым ртом.

И только Кристина встала и заявила:

— У меня аппетит пропал. И вставать завтра в полшестого. Удачи, ребят.

Она ушла как-то слишком поспешно. Я бы обратила на этот факт больше внимания, если бы не была погружена в собственное состояние. Поглядывала на Юру и улыбалась все шире, не в силах сдержать эмоции. Надо с ним обязательно потом поговорить наедине. Ведь я прекрасно осознаю, что он только что сделал. И что я благодарна до дрожи в пальцах. И что ему, с таким-то характером, не место рядом с утырками, у него с ними ничего общего, будто бы вообще в другой среде рос. И что если бы он действительно в меня влюбился, то я бы мгновенно ответила взаимностью. Как минимум, на целых два месяца, пока буря не минует.

Остаток ужина прошел скомкано, но разрядить обстановку никому было не под силу. Мы этой же компанией, от которой я теперь не могла так запросто отделаться, прошли к своим комнатам. Герман остановился, проследил за перемещениями остальных, и уточнил:

— Вера, а ты от сестры к Кристине, что ли, переехала?

Та растерялась и задумчиво крякнула. Его отчего-то ситуация развеселила:

— Вот это умница! Идеальные способности к адаптации, в жизни не пропадешь. Но теперь-то, вроде как, и смысла нет. Я не хотел бы тебя пугать, рыжуля, но Кристина в плохом настроении еще хуже, чем в хорошем. А у нее явно что-то с настроением…

Я поняла, к чему он клонит, и поспешила перебить:

— Ну уж нет, предателей обратно не принимаем! Спокойной ночи, сестренка, удачной адаптации в новом коллективе!

— Ты теперь и сама в этом коллективе, — щебетнуло сзади то ли Ангелиной, то ли Анжелой.

— С кем поведешься, от того и заведешься, — поддакнул и Кеша. — Не стоит тебе, Ульяна, так рьяно себя нам противопоставлять, если ты действительно хочешь быть с Юрой.

— Да хватит вам уже! — Юра, кажется, начал злиться. — Все, по домам и спать! Вера, иди уже к Кристине, ей компания не помешает.

Я хотела побыстрее смыться в комнату, но замерла, когда Герман вдруг притянул Веру к себе и громко чмокнул в макушку. Она, само собой, мгновенно потерялась, не зная, улыбаться или пытаться удержаться на ногах.

— И то верно, — заметил он, почему-то глядя на меня. — А то неизвестно, как судьба сложится. Вер, как ты там про меня говорила? Вдруг искра вспыхнет, а встречаться комнатами я наотрез отказываюсь — это такая банальщина.

Верочка охнула, уловив его намек. А может, от смущения, что и ее признания ему дословно донесли. Я тоже уловила — это еще не предложение, а так, легкий флирт с иронией, но почему-то мне казалось, что он имеет в виду что-то еще. Не Вере это говорит — мне. И он сам решил добить ситуацию:

— Или нет. А то еще Ульяна решит, что раз я не могу мстить ей, то захочу отыграться на ее сестренке, — он оттолкнул Веру от себя и шагнул к своей двери. — Или все-таки… Завтра на свежую голову подумаю. Хотя откуда завтра свежая голова возьмется, если вставать в полшестого? Это при привычке ложиться в полшестого…

Он будто бы сам с собой рассуждал, а Вера растерянно захлопала глазами. Надо же, а я думала, что для нее любой знак внимания, даже такой, — это подарок, но нет, до дурочки хотя бы сейчас дошло, что он будет просто топтаться на ее чувствах — прикола ради и чтобы мне неприятно сделать. И Раевский вряд ли сможет встречаться сразу с нами обеими, чтобы прикрыть еще и ее. А я поняла, что совсем уж он от меня не отстанет — не тот характер, чтобы так просто взять и отпустить ситуацию. Я заступаться за Верочку не намерена, пусть теперь сама за себя заступается, но поняла, что холодная война продолжится, вялотекущая и с почти безболезненными лично для меня уколами. На самом деле, по сравнению с эмоциями часовой давности это был прогресс.

Наутро я видела самое крутое в своей жизни дефиле. К тому времени я уже определила для себя линию поведения, потому сбегать не стала и терпеливо ждала, пока все соберутся в коридоре. И это зрелище того стоило! Все, кроме привыкшей к ранним подъемам Веры, выглядели так, будто еще спали. А некоторые, быть может, и красились прямо во сне. Только Кристина сияла потрясающей безупречностью — она прошла мимо меня первая, даже не удостоив взглядом.

Я не слишком склонна к издевательствам над живыми людьми. Даже могу признаться, что очень щепетильна на этот счет. Но в такой момент я попросту не смогла угомонить внутреннего демона, который так и рвался наружу с радостным криком:

— Доброе утро всем! Ну как, готовы немного поработать?

Кеша сильно вздрогнул, будто я его по лицу ударила, а Мишель, проходя мимо меня, высказался:

— Ненавижу.

Близняшки выдали хором, словно репетировали:

— Ненавижу.

Германа я бы на телефон запечатлела — таким лохматым его вряд ли вообще кто-то видел.

— Не-на-ви-жу, — он с трудом выдавливал из себя слоги. — Я сейчас даже Юру немного ненавижу, чего уж скрывать. Но как я ненавижу тебя… черт, я думал, что хуже, чем вчера, я к тебе относиться уже не могу, но это, — он осекся и оглянулся на друга. Тот просто приподнял бровь, ничего не говоря в ответ. Тогда Герман снова посмотрел на меня и заблеял другим тоном: — Ульяночка, если скажу что-то не то, ты уж не серчай, родненькая! С лучшим другом не ссорь, чтоб тебя.

Я ответила так же звонко и радостно:

— Труд сделал из обезьяны человека, Герман! Мне не терпится стать свидетелем эволюции! Неужели тебе самому не интересно, что из тебя получится? Ну же, взбодрись! Ай-яй-яй, Герман, такое милое личико и такое угрюмое, соберись!

Просто захотелось вернуть ему «обезьянку», но и, что уж греха таить, немного позлорадствовать. Юра предсказуемо был ко мне более лоялен, чем его друзья, хотя и выглядел таким же невыспавшимся:

— Не забудь, сегодня в кино после смены едем. Если я сам с ног не упаду.

Ему-то я подарила самую искреннюю улыбку:

— Хорошо, Юр. Давай, давай, тоже взбодрись!

— Постараюсь.

Герман, который не успел уйти далеко, поскольку вся компания едва переставляла ноги, выдохнул:

— Меня от вас тошнит. Или в это время всех тошнит? Кто-нибудь в курсе, что вообще происходит в организме в такую рань?

И без того всегда строгая Карина Петровна сегодня выглядела еще строже и подтянутей. Женщина явно была не рада оказаться между двух огней, но притом Марк Александрович из двух огней главнее, потому ей придется через себя перепрыгнуть в самообладании. Что она и делала:

— Не опоздали, молодцы! Девочки — на уборку номеров, молодые люди — на склад. Там вам завхоз подскажет, что делать. И… — она сделала короткую паузу, но потом продолжила еще увереннее: — И он там главный, а не вы! Предупреждаю, чтобы вы случайно не перепутали. Не нужно объяснять, куда идти?

— Как прикажете, моя госпожа, — Герман, чуть оживший за время молчаливого завтрака, немного склонил перед ней голову.

— Прекрати паясничать! — надавила она.

— Как скажете, Кариночка Петровна. Юр-Миш-Кеш, за мной, я знаю дорогу в ад. Да почему Анатоль ногу сломал? Он прям как ногой чувствовал, что лучше дома отлежаться… О, слушайте, чтоб никто об этом ему не сообщал! — он вдруг повернулся и к нам, чтобы все расслышали. — Ему как гипс снимут, сюда заманим. Представьте только его лицо, когда мы его на склад работать отправим! Шикарно!

И зашагал уже вполне себе бодро. Быстро его настроение меняется, особенно если кому-то пакость задумал: пусть мне плохо, но шикарно, что и мэрскому сыночку будет плохо.

Видя, что ее распоряжения исполняются, Карина Петровна выдохнула с заметным облегчением. В общем-то, она в раскладе не ошиблась: если Герман пошел работать, то уже никто не осмелится возражать. Максимум, психанет и уедет, но тогда и с Карины Петровны спроса не будет.

— Красавицы, за мной! — она направилась к лестнице, привычно объясняя на ходу и входя в обычный рабочий режим. — Поскольку Васнецовы уже все знают, то они будут главными и все вам объяснят. Сегодня убирайтесь все вместе, так даже быстрее получится, а уж с завтрашнего дня я вас распределю. Через недельку сможете и по одной убираться.

Она вообще молодец, оптимистка. Мы-то с Верой могли бы через неделю брать по номеру на каждую, но вот с остальными участницами действа дела обстояли куда сложнее. Ангелина с Анжелой очень старались — по крайней мере, переспрашивали, что делать и какой именно тряпкой орудовать. Хоть эти самые тряпки и держали кончиками пальцев, словно боялись испачкаться. Я поторапливала, поскольку за нами закреплено все крыло, и тратить на каждый номер по часу не получится. Вера тоже не сдавалась, но в ее «командах» звучал только елей и нежелание хоть чем-то обидеть, отчего толку было ноль.

Хуже всего пришлось Кристине. Она просто зависла, пока Вера ей во всех подробностях объясняла, как чистить унитаз — типа там было, что объяснять. Кристина стояла и смотрела на это, словно обратилась в камень. Кажется, ее психика перезагрузилась, произошел сбой системы. Даже близняшки, заметив это, начали хихикать.

— Да не переживай так! — Верочка не сдавалась, хотя посматривала на Кристину со все большей опаской. — Ничего сложного нет! Тут такие чистящие средства, что ничего и делать почти не нужно. Слушай, а может, мы к этому завтра перейдем, а? Ты иди пока пыль протри — вон там, где уже протерли…

Кристина развернулась на каблуках, и в поле ее зрения попала я. Она будто за секунду померкла, потеряла весь лоск, который так успешно держала до сих пор, даже ссутулилась. А потом вдруг вскинулась и посмотрела на меня заблестевшими глазами.

— Довольна, тварь? Довольна?! Да чтоб ты сдохла, выскочка! А вы, чего вылупились? — это она уже близняшкам. — Делаете вид, что все в порядке? Может, в задницу ее еще поцелуете за то, что… — ее подвел голос, и Кристина просто метнулась мимо меня из номера.

В звенящей тишине Верочка прошептала:

— Что это с ней? Неужели все это для вас настолько ужасно?

Я была согласна с ее версией — у Кристины просто сдали нервы от того, что ее заставили немножко поработать. Кто их, избалованных, знает. Но эта версия была опровергнута одной из «ангелков», которая проговорила задумчиво:

— Анжел, а тебе не показалось, что она вообще от последних новостей сама не своя? Даже Герман так не психовал. Что-то мне сейчас показалось… У нее с нашим Юрой ничего не было?

И вторая ответила тон-в-тон:

— Да нет. У нее же два папика в городе, в каждой газетенке по фотке. И мы бы знали…

— Наверное, — Ангелина ответила сестре и неожиданно обратилась ко мне. — Ульяна, мы очень просим не сообщать Карине Петровне, что Кристина, — она секунду выбирала подходящее слово, — ушла. Ее попросят отсюда без разговоров, но пусть она уедет, только если сама захочет.

И Анжела подхватила за ней:

— У тебя есть право на всех нас злиться, но и у нас есть право злиться на тебя. Думаю, мы квиты. И уж если ты собираешься встречаться с нашим Юрой, то для начала признай, что мы квиты, и значит, можем просить о мелкой услуге!

Если честно, то об этом я даже не подумала — да и времени не было подумать. Я заторможенно кивнула, но хмуро ответила, не желая, чтобы меня заподозрили в лишнем добродушии:

— Не скажу. Но при условии, что мы все ускоримся и сделаем вчетвером то, что должны были сделать впятером.

Смена после этого протекала как-то легко. От близняшек толку по-прежнему было немного, но они ни слова возражения не сказали. Впрочем, как и в начале рабочего дня. А после обеда и вообще разогнались, даже тряпок почти бояться перестали. Верочка с ними уже задушевно трещала о какой-то чуши — той самой, в которую раньше пыталась втянуть и меня, а теперь нашла две пары благодарных ушей. А я по большей части помалкивала и наблюдала. Если честно, при всем моем негативном отношении ко всей этой компании, я должна была отметить, что Анжела и Ангелина быстро перестраиваются и остывают, хотя в последнем явно играет роль тот факт, что они друг друга успокаивают. Вот, и в процесс втянулись, и улыбаются уже искренне. И за Кристину обеспокоились вполне по-настоящему, без грамма обиды на ее слова, что является признаком самой настоящей дружбы или парадоксальной отходчивости. Полностью самодостаточные уже в этой паре, но именно этим, почти единым организмом, влившиеся в сообщество побольше. А все худшее — танцы перед преподавателями похлеще любого стриптиза или высокомерное отношение к другим — из них наружу лезет только в определенных обстоятельствах. И надо же, всегда в присутствии Германа. Совпадение? Или у него такая аура, что все в его присутствии становятся отмороженными?

После работы я даже до комнаты не успела добраться, как меня перехватил Юра. Он, вероятно, уже несколько минут ждал в коридорчике, чтобы не пропустить.

— Едем сейчас? — начал без предисловий, снабдив и без того приятную встречу мягкой улыбкой.

Я несколько удивилась:

— Сейчас? Даже часок не отдохнем?

— Сейчас-сейчас, — он надавил, что от него прозвучало непривычно. — Собирайся, Ульяна, жду!

Ну, у меня-то не было шока по поводу раннего подъема или усталости от трудов тяжких. Потому я только обрадовалась. Поспешила в комнату, там быстро распустила волосы и переоделась в летнее платьице — не особенно шикарное, но милое. Шикарных в моем гардеробе и не водилось, нужды такой не было. Но отчего-то именно в этот момент я пожалела, что у меня вообще никакой косметики не имеется. Все же это почти свидание! Пусть и немного фальшивое, для отвода глаз в рамках благородного поступка, но все-таки мне бы не хотелось, чтобы Юра посчитал этот вечер скукотищей или стеснялся идти по городу рядом со мной, не особенно уж впечатляющей. Но с этим уже ничего поделать было нельзя, потому я только махнула рукой своему отражению.

Оказалось, что даже его машина отдыхает на море — в смысле, на парковке при отеле. Хотя представить, что единственный сын и наследник Раевских едет на автобусе, совсем не получилось. Он еще и темные очки нацепил, и теперь, в дизайнерской футболке и джинсах, будто специально на него сшитых, выглядел так потрясающе, что я невольно поежилась. Вряд ли я страдаю недостатком самооценки, да что уж там, раньше меня все называли красавицей, но все же рядом с ним наши отличия бросались в глаза. Рядом с Юрой гармонично смотрелась бы только девушка класса Кристины… Постаралась не зацикливаться на этом ощущении: если я и так отстаю по баллам, то комплексы положение только усугубят.

Ехали долгое время молча. Юра вел машину плавно, без рывков и переходов на большую скорость, а я наслаждалась видом моря — трасса уходила на подъем, открывая все более потрясающий вид. Тишина немного давила, но я не знала, с чего начать: с благодарностей или занырнуть издалека? Когда шоссе ушло вправо, и вид, могущий оправдать затянувшееся молчание, остался позади, я решительно выбрала второй вариант:

— Как прошла первая смена? Все выжили?

Он пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги.

— Нормально. Целый день какие-то коробки таскали. Там для нас работы-то еще не предусмотрено, бедный завхоз по ходу дела придумывал. Если до завтра не придумает, то не удивлюсь, если мы те же самые коробки будем обратно носить. И так до конца лета, — он усмехнулся.

Его шутливое настроение говорило о том, что конкретно он на меня не злится. Это радовало. Потому я тоже поддержала веселый тон:

— Да ладно! Неужели даже Герман никого не попытался довести?

— Попытался, конечно, но коробки таскал. А завхоз в конце дня уже и сам ржал над его шуточками.

— Удивительно!

Юра мельком глянул на меня и сказал чуть тише:

— Не знаю, правильно ли на свидании обсуждать именно Германа, но раз уж речь зашла, то скажу — ничего удивительного. Через пятнадцать минут он решил, что это лучше похода в тренажерку, а в компании ржущего завхоза — так вообще, будто под присмотром личного тренера. В этом весь Герман и есть, собственно. Мне кажется, ты не совсем правильно его воспринимаешь, раз так подумала. Герман-то как раз и на необитаемом острове выживет, потому что такие гады везде выживают.

Я заинтересовалась и отважилась продолжить. Да и слово «гад» этому способствовало.

— Почему ты с ним дружишь, Юр? Не пойми, что осуждаю, но любопытство гложет.

— Именно осуждаешь, — он тихо рассмеялся дороге. Но затем все же решил ответить: — Именно из-за этой его способности к выживанию в любых ситуациях. Без подробностей это прозвучит странно, но я сомневаюсь, что был бы сейчас тем, кто я есть, если бы не его постоянная поддержка. Причем поддержка безусловная, не зависящая ни от чьего мнения. Герман гад для всех, кроме тех, кто ему важен. И да, я тоже его за это осуждаю, но никогда до такой степени, чтобы разругаться. Да и он меня за многое осуждает, ты тому пример, но тоже никогда до такой степени. У него тяжелая энергетика, кто бы спорил, зато когда надо взять себя в руки — проще всего смотреть на него.

Разговор становился настолько интересным, что я вообще забыла о дороге, немного развернулась и пристально смотрела на водителя.

— А если с подробностями? Я понимаю, что он тебе друг, но хотелось бы понять больше!

Юра наверняка чувствовал мой взгляд, потому и улыбался. Но неожиданно пресек мое любопытство:

— Если мы будем продолжать говорить о Германе, то я отвезу тебя назад и больше в кино не позову. Он мне друг, но девушка, которой больше нравится говорить о нем, чем обо мне, в кино со мной не ходит. Точка. Я тиран и деспот, в моем присутствии обожай только меня.

Прозвучало как ирония с ноткой ревности. Стало приятно. Легкий флирт для поднятия настроения, или я ему немного симпатична? Я откинулась на спинку и пробурчала, словно хотела оправдаться:

— Вообще-то, я подробности именно о тебе и спрашивала. В любом случае спасибо, что прикрыл меня перед ним.

— Пожалуйста, — просто ответил он, будто я его благодарила за переданную за столом солонку.

— Мне показалось, или ты спешил побыстрее уехать из отеля?

— Не показалось. Потому что даже с моим прикрытием тебя пока никто не любит. Нужно время, чтобы тебя приняли. Вот пусть пока там сидят и хотя бы к мысли привыкают.

Я едва не расхохоталась:

— А если я не хочу, чтобы меня принимали?

— Нужно время, — суше повторил он.

Больше я его разговорами не донимала. Юра производил впечатление очень спокойного и довольно замкнутого человека, так зачем понапрасну раздражать? Такие люди очень часто еще и упрямы, но эта черта мне импонирует: терпеть не могу взбалмошных балбесов, у которых семь пятниц на неделе. Вообще серьезность в людях уважаю. И он прав, время нужно — да хотя бы для того, чтобы мы с ним лучше начали друг друга понимать.

Фильм мы выбирали не особенно тщательно, просто пошли на первый же сеанс. Боевик потрясал воображение роскошными спецэффектами и полным отсутствием сюжета. Время пролетело быстро, но я ловила себя на мысли, что никакой романтичности не наблюдалось: мы не ныряем одновременно руками в стаканчик с попкорном, чтобы тут же сжаться от случайного соприкосновения, не наклоняемся друг к другу, чтобы о чем-то сказать, и не бросаем украдкой взгляды так, чтобы второй не заметил. Сидим и смотрим фильм — быть может, единственные во всей истории кинематографа зрители, которые именно затем сюда и пришли.

Это пока ни о чем не говорило, но на самом деле я бы хотела знать точно, есть ли хоть капля симпатии. Возможно, это так важно было потому, что я сама испытывала к нему симпатию и была бы готова влюбиться. Но, конечно, только при условии, что он влюбится первым и мне не грозит невзаимность.

После кинотеатра мы завернули и в кафе — на ужин в отеле все равно опоздали. К счастью, Юра привез меня не в какой-нибудь ресторан, а в заведение среднего класса, иначе я в таком наряде чувствовала бы себя не в своей тарелке. Допускаю, что он даже сделал это специально. Это немного смущало, зато и зазвенело еще одной монеткой в копилке его достоинств — ко всем своим положительным чертам Юра еще внимателен и тактичен.

Мы оба не спешили возвращаться, потому и гуляли по парку, не поднимая вопроса о позднем времени. И как-то незаметно перешли к обсуждению личного. Юра просто отвечал на мои вопросы, а открывался нехотя, тем самым напоминая меня саму:

— Ты на бзики Кристины большого внимания не обращай. На самом деле, она не такая уж и злобная стерва, какой пытается казаться, — я с ним могла согласиться только в том, что она «злобная» и «стерва», но внимательно слушала дальше. — Думаю, что это ее панцирь, чтобы случайно слабой не показаться. Это страшная военная тайна, Ульяна, у многих в моем кругу наблюдается такая же болезнь, прямо массовый психоз.

— От чего же ей закрываться? — вкрадчиво интересовалась я, боясь залезть в необсуждаемые темы.

Но Юра уже расслабился в достаточной степени, чтобы откровенничать:

— От того же, от чего мы все закрываемся. От непонимания, от завышенных ожиданий родных, от того, что большинство из нас лицо няни знают лучше, чем лицо матери. У Кристины тоже серьезные проблемы в семье, тоже все друг другу чужие, а образ хладнокровной стервы не позволяет никому догадаться, как она одинока. Зачем, думаешь, все ее эти папики и постоянные скандалы в таблоидах? Да не хотела бы она засветиться с очередным престарелым ухажером, никакой папарацци бы их не поймал. Нет, это часть ее имиджа и желание кому-то что-то доказать. Все куда-то сбегают, находят для психики выход. Кеша — в наркотики, кое-как вытащили, Анжела с Ангелиной друг за друга держатся, как приклеенные, потому что только так не чувствуют одиночества, Мишель и Анатоль — в бухло и на курорты, везде хорошо, где подальше от дома.

Я кивнула, будто все понимаю, хотя тема требовала осмысления. Вопрос мог прозвучать бестактно, но я осмелилась его задать:

— А ты? У тебя такие же проблемы с семьей?

Он помедлил с ответом, но потом заговорил бодро:

— Если не хуже. Те же самые ожидания, только я их оправдывать совсем не хочу. Не интересно мне в будущем управлять сетью отелей, не интересно судиться с Кернами по любому поводу или кто там еще будет главным конкурентом. Не интересна вся эта движуха за лидерство, пока жизнь мимо будет проходить. Но это даже не обсуждается, понятное дело. Какая журналистика, в самом деле, какое творчество, бред сивой кобылы. Я лет в пятнадцать даже из дома убегал, в знак протеста. Вернулся через три месяца, напротестовался, — он деланно рассмеялся. — Но это чувство, что мечты и жизнь никогда не пересекаются, осталось. Еще немного повзрослею и смирюсь, что просто мечтаю неправильно. А пока тоже сбегаю — то к Герману, то в себя.

— Ничего себе, — выдавила я.

Кажется, я догадалась, у кого он те самые три месяца жил. Но вслух об этом не сказала, не желая вновь всуе поминать Германа. Но он сам о нем вспомнил, будто бы продолжая свою мысль:

— У Кернов не так. Герман никуда от семейного бизнеса не рвется, но я уверен, что если бы он так же взбрыкнул, то Марк Александрович попсиховал бы неделю-другую, а потом бы рукой махнул. Придумал бы, кому бизнес пристроить, — желающих полтора миллиарда найдется. У него жена уже лет десять как умерла, его это изменило. Мать Германа такая совсем мягкая была, ребенка баловала и как наседка вокруг него кудахтала, и отец после ее кончины не мог не подхватить эстафету, сам сделался мягче. Все-таки единственный родной человек, они друг за друга очень держатся. Вот у них дома все из наших и отсиживаются, когда со своими скандалят, — там типа военной крепости для временных беженцев. Повезло Марку Александровичу, что у Германа немного близких друзей.

Я уж совсем не могла сдержать изумления:

— Серьезно? Мне так не показалось… ну, что у них такое взаимопонимание!

— Да брось, — Юра улыбнулся от моей реакции. — Это ж так, строгость в рамках воспитания. Никакой настоящей злости. Да и Герман пошел приказ исполнять, слова не сказал, потому что это негласный пакт о ненападении: папа должен воспитывать, а сын — делать вид, что подчиняется.

Уж не знаю почему, но меня сказанное очень удивило. И я не сдержалась, высказав:

— Тогда именно у Германа нет никаких оправданий! Вот ты про Кристину говорил — хоть как-то можно представить, почему она такая. А Германа любили и уважали всю жизнь, никто его не третировал, тогда почему он таким монстром стал? Неужели его отец не видит, кем стал его сын?

— Все он видит, — Юра остановился и развернулся ко мне. — А может, и сам таким же шалопаем в молодости был, кто знает? Они вообще похожи, как копии, вот и не придают недостаткам друг друга большого значения. Стоп, мы снова говорим о Германе? — он изобразил возмущение.

— Вообще-то, ты сам про него начал, — заметила я.

— Точно! — Юра улыбнулся, неожиданно меняя настроение. — Тогда пока идем обратно, рассказывай о себе. Твоя необщительность бросается в глаза, у нее есть причины?

— О! У меня-то таких интригующих историй в запасе нет! — я снова пристроилась рядом. — Всю жизнь жила в Москве. Там со мной произошла одна не слишком приятная история, потому я была рада переезду в семью Веры, пусть и на правах бедной родственницы. Вот и вся история, ни разу в желтую прессу не попадала! — я усмехнулась, подчеркивая шутку.

Юра уточнил, поскольку я замолчала:

— И что, они тебя там в ежовых рукавицах держат, как Золушку?

— Ничего подобного! — возразила я рьяно. Потом подумала и добавила, чтобы быть совершенно честной: — Не без заскоков, конечно, но у кого заскоков нет? А в целом, совершенно нормальная семья.

— Про заскоки это верно… Не расскажешь, что в Москве случилось? Я тебе тут столько откровений налил авансом.

Я хорошо подумала перед тем, как ответить:

— Не, неохота, — и поспешила пояснить, чтобы он правильно понял: — Ты не подумай, что там что-то такое ужасное! Просто я и себе толком не могу описать, что тогда случилось и почему случилось именно так, куда уж пытаться объяснять другому человеку? Зато есть и плюсы — иначе я никогда не оказалась бы здесь!

Юра закончил этот разговор очень интригующим:

— Да, это отлично, что ты оказалась именно здесь. Кажется, только тебя здесь не хватало для чего-то важного.

Я не стала переспрашивать, что он имел в виду, хотя очень хотелось.

Мы приехали в отель довольно поздно, но охрана пропустила без вопросов, лишь пожелав доброй ночи — вероятно, последнее было адресовано Раевскому, которого персонал до сих пор воспринимал больше как гостя, чем работника. В нашем корпусе еще горели некоторые окна — и даже неудивительно, чьи именно. К новому режиму дня еще надо привыкнуть.

Юра вдруг остановил меня, неожиданно схватив за запястье. Потянул к себе.

— Уверен, что кто-нибудь смотрит. Изобразим поцелуй?

Я растерялась, но его не оттолкнула:

— Ты готов пойти на конспирацию такого уровня?

— Зато после этого близняшки точно перестанут трындеть, что я не мог влюбиться в девушку, которая даже ресницы не красит! — он тихо смеялся.

И я смеялась тоже. Все-таки нравлюсь? Ведь понятно, что фальсификация вовсе не требует от него таких усилий. Значит, этого требует что-то другое. Удостоверюсь, на сто раз проверю — и потом уже обрадуюсь в полную силу. Юра! Раевский! По статусу как Герман Керн, а по характеру — идеал. Такое сочетание мне в жизни вряд ли еще встретится! Ради такой комбинации можно и забыть о своих предыдущих настройках.

Я лукаво прищурилась.

— Делать нечего, раз того требует конспирация…

Юра наклонился и коснулся моих губ мягко, я на поцелуй ответила. А потом он неожиданно обнял, крепко прижимая к себе, выдохнул резко и еще сильнее впечатал меня в свое тело. И меня вдруг замутило. Будто я выпила стакан водки, который стал в горле комом, ни туда, ни сюда. Я просто отшатнулась от него и зажала рот рукой, унимая позыв. Как только собралась, сразу попыталась объяснить:

— Извини. Это от неожиданности!

Тошнота мгновенно прошла, но тело покрылось холодным потом, будто бы накрыло непонятным страхом без причины. Я видела непонимание в глазах парня, он явно недоумевал, чем меня обидел. Да вроде бы и ничем. Просто не люблю, когда меня трогают, прямо раздражаюсь сразу, и пропустила момент, когда он меня так стиснул, не успела настроиться. На самом деле, никто не любит, когда их вот так сжимают без предупреждения. Вот и все причины. И как такое объяснить?

Решила, что лучше уж ничего не объяснять. Снова шагнула к нему, приподнялась на цыпочки и чмокнула в губы, затем виновато улыбнулась.

Его голос изменился — стал тише и сдавленней:

— Ладно, для конспирации и это сойдет. Пойдем?

Скорее всего, я его очень задела. Но шла теперь молча и надеялась, что завтра такая слишком сильная реакция уже не будет выглядеть странной. Хотя бы в моих собственных глазах. А если и будет — что ж, я еще недавно вообще собиралась посвятить всю жизнь только учебе и карьере, а такое золото, как Юра Раевский, и без меня не пропадет.

Я отчего-то сильно переживала. Даже не потому, что могла навсегда оттолкнуть от себя Юру, меня тревожил сам факт — этот неприятный озноб, какая-то паническая атака. Потому и не выспалась и, вполне допускаю мысль, на следующее утро выглядела почти так же, как наши новые работнички.

Они снова по порядку поприветствовали меня одинаковым «Ненавижу» — скоро это станет нашей общей традицией — и поплелись в столовую. Я же решительно шагнула наперерез Юре, шедшему последним, и остановилась перед ним, немного растеряв решительность. Полчаса назад мне казалось, что я смогу просто подойти и просто поцеловать, тем самым закрыв вопрос, но когда настал момент, смутилась. Все же я не прожженная львица, вертящая парнями, как ей захочется. И Юра доказал, что между нами существует какая-то ментальная связь — он будто мысли мои прочитал: вдруг и сам замер, а потом склонился и коснулся моих губ. Отстранился и подмигнул. Я точно слышала, как в конце коридора кто-то ахнул, то есть заметили. Но на зрителей мне было плевать, я ждала реакции единственного человека, чье мнение обо мне здесь имело значение.

И Юра тихо сказал:

— Не волнуйся, работа под прикрытием идет на ура. Не надо так сильно стараться, чтобы они верили.

Мне стало вдруг так обидно, что я не ответила. Не сказала, что сделала этот шаг к нему по другой причине: если его вчерашний порыв был продиктован настоящей симпатией, то она практически — еще в явном виде не признаваемо — взаимна. Как минимум, показать, что меня от него не тошнит, а если и тошнит, то совсем не от него.

Но через пару часов размышлений я вдруг поняла, что веду себя так, будто твердо уверена в его симпатии, а ведь ничего такого не звучало! И в действиях не так уж чтобы проскальзывало. Например, мы вчера долго гуляли в парке, и он даже не попытался взять меня за руку. А поцеловал только перед корпусом и ясно обозначил, что для показухи. Может, он действительно просто оказался настолько добр, что не мог допустить издевательств надо мной? И ведь никакой другой способ не сработал бы. Но ответ не имеет принципиального значения — я приму спокойно любой вариант. Лишь бы только этот вариант знать, чтобы случайно не начать ему навязываться или не обидеть холодностью.

Кристина сегодня не психовала — работала со всеми. Ну, как работала… Смысла в ее стараниях было еще меньше, чем у близняшек: пока мы с Верой успевали пройтись по всем панелям, пропылесосить и почистить сантехнику, безрукая троица все еще путалась в постельном белье. Мы с Верочкой переглянулись и синхронно вздохнули, на время позабыв о взаимной неприязни, а потом пошли объяснять, как именно нужно натягивать на подушки наволочки. Думаете, нет ничего проще? Трижды ха! Эти недотепы только в пятом по счету номере управились со сменой белья в то же время, когда мы закончили со всей уборкой! Я уже не злорадствовала — сил на это не осталось, хвалила их, но реагировали на мои слова только близняшки. Им, судя по всему, даже нравились совершенно новые для них занятия — видно, что пребывали в хорошем настроении. Кристина же по большей части молчала и хмурилась. Но ведь и она не уезжала из отеля! Ей все вот настолько поперек горла, так никто же не держит? Может, боится потерять расположение Германа? Или это подтверждение вчерашних слов Юры — везде хорошо, где подальше от дома?

Карина Петровна именно нас с ней отправила относить белье в прачечную, пока девчонки пылесосили коридор. И тогда я почти решилась на откровенный разговор, ведь бесконечно играть в молчанку просто глупо, но, глянув на нее, растеряла запал. Да и пусть дуется, тоже мне принцесса! Я здесь и никуда исчезать не собираюсь, пусть привыкает. Но вдруг она сама остановилась и обратилась ко мне с лучезарной улыбкой:

— Дорогая Ульяна! — уже по такому началу можно было догадаться, что в продолжении я ничего хорошего не услышу. — От всей души благодарю тебя за то, что не сдала меня Карине Петровне! Она бы церемониться не стала — распоряжения гендиректора были однозначными.

— Вообще-то, не только я тебя не сдала. Нас там четверо было, — ответила хмуро.

Ее улыбка стала еще шире.

— Ну мы же понимаем, что никто из остальных так бы не поступил. Ожидали только от тебя. Потому именно тебя я благодарю от чистого сердца! — она все это городила, напрягая меня все сильнее. Я не перебивала, четко ощущая, что скоро будет подвох. Разумеется, ждать долго не пришлось: — Герман, конечно, цыкнул на всех, чтобы с тобой открыто не конфликтовали, потому мы теперь подружки! — последнее слово она выдала с явным сарказмом. — Слушай, подруженька, помоги, дорогая. Я на маникюр записалась, ты ведь и сама белье сможешь отнести?

Поняв, к чему ведет, я тоже начала улыбаться — хотя не так широко, у меня бы челюсти свело.

— С чего вдруг?

Кристина просто бросила белье на пол, чуть подалась ко мне и заявила:

— С того, что никто из нас не будет с тобой конфликтовать. Открыто, — она это выделила, что мне не понравилось. — Но если ты сама начнешь — например, стучать на своих же новых друзей — то на этом перемирие можно считать оконченным. Такого мы даже Юриной подружке не спустим, и будем правы. Всё верно?

— Какая прелесть! — вдохновилась я. — Я про маникюр. Верочку тоже прихвати — ей явно не хватает лоска, чтобы называться твоей соседкой. Ты там как с ней уживаешься, не задыхаешься от бедняцкого духа в королевских палатах?

— И прихвачу, — ее улыбка искривилась. — Представляю, каково тебе, когда даже сестренка от тебя отвернулась.

— Каждую ночь в подушку рыдаю.

Она больше ничего не сказала и с той же самой победной улыбкой пошла в обратном направлении. Я еще пару минут стояла в растерянности. Оставить белье здесь, а потом сделать вид, что не знаю, как оно тут оказалось? Ну, так и расследование не надо проводить, ясен перец — как. Или отнести — и тем самым дать понять Кристине, что я подставляю для нее шею, на которой она сможет ездить до конца практики? Побежать жаловаться, да хотя бы Юре рассказать? Последняя мысль энтузиазма не вызвала.

— Ладно, Кристина, один-ноль, — пробубнила я, поднимая белье с пола. — Это не я открыла сезон мелких пакостей, прошу учесть в протоколе.

По пути в свою комнату зашла в столовую и попросила немного растительного масла — масочки для лица и волос пора делать, красоту наводить, чтобы новым друзьям соответствовать. Потом позвонила с коридорного телефона в хозчасть и сказала, что в соседней комнате шумит вода — не иначе, девчонки еще утром кран забыли закрыть. И когда ремонтник прибежал, чтобы проверить, открыв своим ключом, я занырнула вслед за ним, громко интересуясь, успели ли до потопа. Пока мужчина в ванной осматривал кабину и вентили, я быстро сориентировалась по вещам, стоявшим на тумбах, где чья кровать. Масла немного, на всех заслуживших не хватит. Откинула покрывало Кристины и выплеснула масло туда. Укладываться она будет только ночью, в такое время ей никто чистое не доставит. А в самом лучшем случае, раздерется с Верочкой за ее постель. Разберутся как-нибудь, подружки милые, меня это уже не касается.

Ремонтник побурчал что-то про мою треклятую бдительность, глянул на кружку в руках и выгнал из комнаты. Я ему вслед извинилась за ложный вызов — все-таки мне надо учиться наглости, точно так же, как некоторым — чистить унитазы.

«Один-один», — отметила про себя, открывая теперь дверь собственной комнаты. Потом тихо зарычала — ручка была вымазана какой-то вонючей липкой субстанцией. Счет менять не стала — эта выходка вряд ли была делом рук Кристины, та весь день крутилась на моих глазах. Мишель или Герман постарались. А с каждым отдельным персонажем я вполне способна вести отдельный счет. Пришлось долго оттирать и дверь, и руки, стараясь не задумываться о происхождении этой вонючей дряни. Лишь бы кожа не слезла, а так я не брезгливая.

Сразу после побежала на пост охраны и попросила второй ключ от комнаты — мол, свой потеряла, но наверняка скоро найду. Мы же тут не в поддавки играем, пусть проявят изобретательность, если собираются повторить трюк с проникновением! Какие мы молодцы и выдумщики, любо-дорого взглянуть. Вероятно, проиграет тот, кто первый побежит плакаться Юре.

Ужинали за одним столом, дружелюбно друг другу улыбаясь и приветливо обмениваясь впечатлениями о рабочем дне. Я очень искренне похвалила маникюр соседок по столу, а они очень искренне мне пожелали пойти… к тому же мастеру. В общем, примерные правила взаимодействия все поняли. Кроме Юры, конечно, который только чувствовал какое-то напряжение, смотрел на всех внимательно, но так свои мысли и не озвучил.

Кстати, после этих всех мелких боев локального значения разговор с ним уже не казался таким уж немыслимым мероприятием.

— Ты не хочешь сходить вечером на пляж? — я спросила напрямик у Юры.

Но мне ответила почему-то одна из близняшек:

— Конечно! Все сходим! Зачем же в комнатах сидеть?

И вторая подпела:

— Ну да, а то получится, что мы сюда только работать приехали! Мама, конечно, в обмороке будет, но все-таки давайте успевать и развлекаться!

Все тут же согласились, будто бы так и надо — влезать в чужую романтику. Входя в комнату, я сначала принюхалась, а уже потом взялась за ручку — надо же, такая жизнь держит в тонусе!

На закате купаться особенно приятно — вода теплая и густая, как парное молоко, а песок уже не такой обжигающий. И все это на фоне бликующей оранжевым воды. Скидывая шорты, я поинтересовалась у Германа, от которого за весь вечер ни одной подколки не слышала:

— Кстати, а где моя одежда? Та самая. Ну, раз мы теперь в одной команде, то можем и обменяться заложниками?

Кристина уже сияла в белоснежном закрытом купальнике рядом:

— А что, Ульяночка, у тебя гардероб закончился? Заметно. Но ты не стесняйся — обращайся, если что.

— Обязательно, — я растянула губы и снова посмотрела на Германа в ожидании ответа.

Он уже стоял с голым торсом и лениво почесывал макушку.

— А я не помню. Выкинули? — спросил будто сразу у всех.

— Не выкинули! — немного резко ответила я, хоть и старалась не закипать. — Мы же тут на следующее утро убирались, моих вещей не было! Где они?

Он поморщился, будто я на него орала, потом развернулся к морю, отмахнувшись от меня:

— Да чего ты из-за такой ерунды прикопалась? Возместить ущерб? Или вон Юрец тебе возместит, ему вроде как положено. Вот реально — устали все, давайте сейчас еще из-за шмоток скандалить.

Я не стала дальше спорить. Конечно, для них всех потеря каких-то шорт и какой-то там футболки, да еще и не от какого-нибудь Валентино, — пустяк. Из присутствующих только Верочка примерно понимала, как это жаль — получить деньги от мамы и долго выбирать, что именно себе купить. Нет, мы с ней не из нищих, но знаем, что такое прикидывать и высчитывать, как вручную стирать самую любимую вещицу, чтобы дольше продержалась, как по вытачкам ушивать, если в талии немного похудели. Им такое попросту неизвестно. А на самом деле именно в таких мелочах и есть грандиозная разница между нами. В том числе, между мной и Юрой.

Накупавшись и навалявшись на пляже, все потянулись к отелю. Я же его задержала. Хоть на этот раз нам не стали мешать — позволили от них отстать.

— Юра, — я остановилась, тормозя и его. — Я хочу поговорить о вчерашнем и о том, что ты сегодня сказал.

Он прервал:

— Зря ты, Ульяна, из-за этого так паришься. Я серьезно. Я не обязан всем нравиться. И если не нравлюсь тебе, то это лучше, чем если ты будешь изображать, что нравлюсь.

Я застыла. Значит, все-таки сделал вывод об отвращении. Ну да, я вчера прямо очень правдоподобно изобразила от него тошноту… Но я не желала объясняться до того, как услышу однозначный ответ:

— А я? В смысле, я тебе нравлюсь?

Знаю, такие вопросы в лоб не задают. Но почему-то мне показалось, что чем меньше мы прямо сейчас поставим друг перед другом границ, тем больше у нас шансов хоть до чего-то договориться. А с ним я договориться в любом случае хочу, даже если в этом договоре не будет никакой романтики. Уж тем более, если не будет никакой романтики!

Он опустил голову, задумчиво улыбаясь. Ответил не сразу:

— Нравишься. Но я не влюблен в тебя. Я даже не вполне понимаю, что это значит. Извини, если ты хотела услышать другое. Но притом я четко ощущаю, что мы с тобой очень подходим друг другу. У нас с тобой характеры — как два куска пазла друг к другу лепятся. И потому я считаю, что если мы продолжим изображать парочку, то рано или поздно все к тому придет.

Меня очень удивил такой ответ — обстоятельный, словно заранее тщательно продуманный. И точный. Я кивнула.

— Про пазлы совершенно согласна. Но мне бы не хотелось, чтобы ты увидел во мне какую-нибудь охотницу за богатством или что-то в этом духе. Потому что даже сейчас я липну к тебе, хотя тоже не влюблена. И тоже вряд ли понимаю, что это значит.

Он рассмеялся:

— Уж поверь, этого я в тебе уж точно не увидел. Тогда просто продолжаем? Тебе в любом случае без меня здесь не выжить, а заодно и узнаем, насколько мы правы. Ты, главное, свою роль честно изображай и не отлынивай. А там все само собой станет очевидно.

Я не сдержалась и выдала:

— Какой же ты… Юра, ты просто сумасшедше классный! Так и хочется тебя выдернуть из всего этого общества, от этих людей, связать, расцеловать и отправить в Москву на журфак! Да я ради тебя… даже ресницы красить начну!

Он подставил мне локоть, чтобы по лестнице вверх было удобнее подниматься. И он улыбался — теперь снова тепло, как вчера, до того, как мы вернулись в отель. Значит, моя смелость была оправдана — благодаря ей я совершила настоящий прорыв.

Я никогда не считала себя слабохарактерной, но не была и наглой выскочкой. На долгое время затаилась, забила в себе желание всегда чувствовать себя правой, но на фоне последних событий вдруг будто начала оживать. Вряд ли я признавалась в себе в этом отчетливо, но общение с Большой восьмеркой всколыхнуло во мне то, чего я уже в себе и не помнила. И это определенно нельзя назвать исключительно плохим событием.

Открытой войны и совсем уж чего-то ужасного я теперь не опасалась — судя по всему, даже у Германа есть определенные границы. А к мелким стычкам я постепенно привыкала.

— Не буду я чистить сантехнику! — заявила Кристина и руки на груди сложила — видимо, для того, чтобы ей насильно в них ершик от унитаза не всучили.

Я встала перед ней в точно такую же позу.

— Да что мы говорим, дорогая подруженька. Здесь кто-то все никак не хочет спускаться с небес на землю? А придется. Потому что я тогда тоже ее чистить не стану — мы тут все равны, спасибо Марку Александровичу.

Она скривилась, но глянула вправо на метнувшуюся к ванной комнате Веру. Та сообразила, что раз никто не будет, то лучше уж это сделает она сама и тем самым хотя бы немного прикроет конфликт. Мы хором с Кристиной на нее рявкнули:

— Вера, не смей!

— Стой, Вер!

Сестра замерла в страхе, как заяц, выхваченный из темноты световым лучом. Близняшки вообще притихли с другой стороны — они такими же белоручками не были, но сейчас им тоже было интересно, кто победит в противостоянии. Ну мы и противостояли, поскольку от нас этого ждали все зрители. Испепеляли друг друга взглядами, не стесняясь уже повышать голос:

— Я вытерла пыль на полке! — заявила Кристина.

— Ага. На одной, пока я протерла все тумбы и помыла под кроватью, — парировала я. — Лучше бы ты помалкивала про свою медлительность, смешно, честное слово.

— Я лучше пойду начну убирать другой номер, а не выяснять с тобой отношения! — притом Кристина осталась на месте.

— Сразу после того, как почистишь здесь унитаз! — я готова была даже наперерез ей кинуться, чтобы не позволить выйти в открытую дверь.

— Да что ты себе позволяешь, гадина неотесанная?! — она окончательно потеряла контроль, что означало мою микроскопическую победу по негласным правилам.

И как раз тогда, когда я называла ее лентяйкой, за Кристиной показалась Карина Петровна. Женщина, заставшая конец милой дискуссии и уловив ее суть, даже не думала раздражаться:

— Убираетесь, красавицы? Молодцы! Пора вас делить на пары, — она холодно глянула на нас с Кристиной. — Вы, я вижу, хорошо ладите, потому работаете теперь вдвоем. А Веру с остальными, — она глянула на близняшек, — тоже можно считать за двух человек. И давайте так — если я за какой-то командой замечу прокол, то вся команда работает в выходные на кухне, там часть посудомоек в конце недели разъезжается по домам. И так до конца вашего здесь пребывания. Никто не возражает? — и сама же себе ответила: — Никто.

Представляю, как Вера обрадовалась! С Ангелиной и Анжелой убирать куда проще, чем с этой высокомерной грымзой, которая очень боится случайно перетрудиться. Но обижаться на суровую женщину не стала. Вообще-то, она справедливо выбрала жертв для наказания, ведь только мы и скандалили. А то, что это было именно наказание, никто не сомневался.

Зато под присмотром надзирательницы Кристина, свет желтой прессы и звезда клубов, почистила свой первый в жизни унитаз. Это почти как девственности лишиться — страшно, больно, неприятно, но чувствуешь себя другим человеком. После ухода Карины Петровны мы злобно зыркали друг на друга, но дела не откладывали и больше не ругались. А обязанности так же молча разделили по очередности: если в одном номере спальню убирала я, то Кристина шла в ванную, а затем наоборот. Конечно, чаще всего мне приходилось за ней проверять или ждать, когда закончит, но я держала себя в руках и продолжала хранить холодное молчание. Так все-таки лучше, чем еще нарваться.

Загвоздка у нас возникла в номере, где оказался гость. Карина Петровна подчеркивала, что таких ситуаций лучше избегать, но в его комнате уже вчера не убирались. Потому мы все-таки вошли с вежливым:

— Уборка номеров!

Мужчина лет пятидесяти был выпивший или очень взвинченный. Он сидел за компьютером, быстро печатая. Возможно, отвечал на почтовое сообщение, судя по открытому в браузере окошку. Обернулся к нам, сфокусировал взгляд и ответил:

— Наконец-то! У меня уже урна полная! — он злился не на нас, а на что-то там в компьютере. — Только давайте быстрее!

Я поняла, что тут не до склок. Потому сама побежала в ванную, быстро там все почистила, а потом рванула в комнату, чтобы помочь и Кристине справиться быстрее. Даже поймала ее благодарный взгляд — она как ни старалась ускориться, но все еще возилась с постельным бельем. Я быстро сменила пакет в урне и помогла Кристине втянуть в комнату пылесос, а сама принялась протирать полки. И на самой последней, почти возле рабочего стола, случайно смахнула с полки блокнот. Тот рухнул на пол с каким-то ненормальным грохотом. Мужчина подпрыгнул на месте и уставился на меня, уже взглядом подписывая мне приговор.

Внезапно Кристина подалась к нему с другой стороны и дважды хлопнула огромными ресницами.

— Извините, пожалуйста! — таким голосом на сексе по телефону она могла бы озолотиться, даже у меня по коже мурашки побежали. — Мы совсем-совсем новенькие, но так сильно стараемся! Вы ведь видите, как мы стараемся?

Я не знаю, существует ли на свете мужчина, который смог бы равнодушно смотреть на такое идеальное лицо в такой близости. Его даже голос подвел:

— Да ничего… страшного, — он с трудом оторвал от нее взгляд и снова уставился в монитор, хотя до самого нашего ухода то и дело косился в ее сторону.

Когда мы уже толкали тележку по тихому коридору, Кристина тихо буркнула:

— Это не перемирие.

— Знаю, — так же ворчливо ответила я.

Просто нам обеим очень не хочется потратить долгожданные выходные на мытье посуды. Карина Петровна все-таки гениальный политик, она как-то все так повернула, что воевать именно во время смены желание отпало.

Но это ничего, у нас же куча свободного времени!

В столовой я грохнулась со своего стула — оказалось, что ножка была сломана. Больше всего было жаль котлету, улетевшую на пол, когда я потащила за собой и поднос. Встала, извинилась перед подбежавшей уборщицей, отряхнулась, взяла другой стул и снова села, оценивая реакцию. Опаздывали только Герман с Юрой, присутствующие же едва держались, чтобы не ржать в голос. Даже Верочка тихо злорадствовала — вполне возможно, просто за компанию с Кристиной. Мишель проблеял:

— Не ушиблась, Ульяночка?

И я ответила ему тем же тоном:

— Не переживай за меня, я крепкая.

Немного подумала, а потом ловко подхватила с его еще не тронутой тарелки котлету и переложила к себе. Кристина фыркнула, а Мишель подскочил на ноги. Я быстро отломила кусочек и отправила себе в рот, интересуясь с набитым ртом:

— С тобой поделиться?

Казалось, что прямо сейчас он готов был меня ударить, но он скрипнул зубами и рухнул обратно на стул. Даже не оборачиваясь, я поняла, что в столовую вошел Юра. Но первым к нам уселся Герман, а Юра, как оказалось, сначала пошел к буфету.

— Воюете? — спросил Герман без особого любопытства. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Молодцы, что тихо. Но кто же так воюет, если никто до сих пор не бьется в припадке? Детский сад.

Все еще недовольный Мишель ответил себе под нос:

— Так подкинул бы идей!

Герман откинулся на спинку и крикнул в сторону:

— Юр, захвати и на меня, пожалуйста! — а потом выпрямился, прижал руку груди и проникновенно сказал, уже намного тише: — Не могу, слово дал.

Этим он примерную расстановку сил и обозначил: он дает молчаливое одобрение на любые их действия, но эти безмозглые шакалы без главного организатора даже бездомного котенка затюкать не в состоянии. Так и будем перешвыриваться почти безболезненными уколами. У меня снова чувство самосохранения отошло на второй план, раз я тоже подалась вперед, впечаталась в него взглядом и заявила:

— Я рада, что ты хотя бы слово своему другу держишь. В шоке, что и у тебя нашлась хоть одна хорошая черта! Но притом не хочешь останавливать своих подхалимов. Потому ты в любом случае козел, как ни крути.

В ответ он только бровями поиграл, поскольку Юра уже шел к нам с заставленным подносом. Но я и без объяснений поняла: ему плевать, что я о нем думаю, и он только ждет-не дождется, когда же и у него руки развяжутся.

Невнимательность Юры объяснилась чуть позже. Я почти сразу заметила, что он выглядит непривычно угрюмым и задумчивым. И, поприветствовав всех и даже не притронувшись к еде, почти траурно сообщил:

— Народ, в выходные едем в наш отель. Хотя бы на один день. Родители о-очень приглашают. Они как узнали, что здесь вся толпа, так сразу и взвинтились: почему это мои друзья не поехали в «Слёзы русалки». Дословно: «Приезжайте и посмотрите своими глазами, какими отели должны быть!».

— Как-как? — я поразилась названию и едва не рассмеялась. — Это как «Грёзы», только «Слёзы»?

Мне ответил Герман, будто до сих пор мы с ним расслабленно болтали:

— Ты и об этом не знаешь? Один из судов как раз по поводу того, кто у кого стырил название. Юристы не могут признать полную идентичность, но притом клиентура действительно путается. В общем, я не еду. Опять начнут мозг выносить по поводу и без, я в присутствии твоих всегда себя адвокатом дьявола чувствую. Слово «перпендикулярно» они не слышат. Вот когда стану директором, переименую в «Мочу тритона», но ведь они и на этом не успокоятся.

— Я понял, — ответил ему Юра спокойно. — Но остальных все-таки прошу.

Все с радостью закивали. А Вера, получив его выжидательный взгляд и поняв, что ее тоже подразумевают, вообще расцвела. После чего Юра, конечно же, посмотрел на меня. Я пока только улыбнулась.

Не хотелось бы обсуждать при всех свои мысли, потому вечером вытянула Юру в аллею, чтобы все объяснить:

— Я не могу. Вот со всех сторон думаю и понимаю, что лучше не ехать. Если ты представишь меня родителям как свою девушку, то это очень обязывает. Я бы не хотела вводить их в заблуждение… ведь мы сами договорились, что будем смотреть по ситуации! А если не представишь, то все твои друзья поймут, что мы им лапшу на уши вешали.

Он шел долго, размышляя.

— Я очень хочу, чтобы ты поехала. Если нам с тобой приятно проводить время вместе, так это отличный шанс. «Слёзы» — на самом деле, прекрасное место, ничуть не хуже «Грёз», тебе бы точно там понравилось. Но давить я не буду — просто подумай и сделай, как решишь.

Уже ночью в своей постели я решила, что он прав. И ведь огромной гирей на чаше весов стал Герман, который остается здесь! За день-другой он мне точно сможет крови литра полтора выпить. Или я ему, потому что не удержусь… В общем, лучше посмотреть теперь на отель Раевских.

Субботнее утро выдалось пасмурным, но это никому настроения не испортило. В веселых сборах вряд ли кто-то вообще выглядывал в окно. Собиралась и я. Даже притупив гордость, приняла помощь Верочки, когда та предложила поделиться косметикой. Мне хотелось все-таки не выглядеть перед родителями Юры серой мышью, а то мало ли как жизнь сложится.

Девочки несколько раз полюбопытствовали, точно ли я еду с ними, и их точку зрения ярче всего выразила сестра:

— Поджилки-то не трясутся? Кристина вон рассказывала, что Юра до сих пор ни одну свою девушку родителям не представлял, потому тебя с непривычки могут сразу в ранг невесты записать! — и притом хитро поглядывала на свою соседку по комнате.

— А я еще думаю, ехать или нет.

Отвечала так, чтобы просто отстали, хотя и уловила, что меня будто бы пытаются отговорить. Зато Германа очень уговаривали передумать, особенно близняшки переживали, что без него там будет скучно. Достали даже его, почти как меня, что он только отбуркивался чем-то невнятным.

Сама же я жалела о том, что не успела обговорить с Юрой наедине план действий, он тоже пребывал в уверенности, что я все еще размышляю. И больше из-за волнения от предстоящей поездки я потеряла бдительность и попалась.

Раевские приехали сами, арендовав для перевозки компании целый автобус. Юра помчался к ним, поскольку его родители, конечно же, «не переступят порог этого отеля». Все уже зашагали вслед за ним, вышла в коридор и я, предварительно подождав несколько минут, чтобы остаться без компании. Но навстречу мне вылетела Кристина, которая будто позабыла о нашей неприязни, заорав:

— Я пилочку для ногтей забыла!

Я уж было отступила в сторону, чтобы дать метеору пространство для маневра, но она всучила мне ключ с приказом:

— Еще Юра попросил, чтобы его телефон захватили, он где-то в комнате оставил.

Ничего не заподозрив, подгоняемая ее сумасшедшими воплями, я открыла дверь комнаты и метнулась к тумбе в поисках телефона. И только когда позади грохнуло, ко мне вернулся разум. Я сразу побежала к двери, уже слыша, как в скважине проворачивается ключ.

— А Герман не разозлится? — голос Верочки, непонятно откуда там взявшейся.

— Да брось! — бодро ответила ей Кристина. — Только похохочет. Поймет сразу, ведь я у него ключ час назад попросила — он даже не спросил зачем. А ключ от своей комнаты мы внизу оставим, он сообразит, когда вернется, охрана ему и телефон передаст, я не хотела его мобильник здесь оставлять, а то мало ли, что этой дуре в голову придет. Успеем еще в ресторан завернуть, может, он там? Тогда и предупредим.

Я сползала по двери вместе с растущим осознанием и, безо всякой надежды на успех, вопила:

— Эй, вы спятили! Я же здесь с голоду умру!

— Не умрешь, — отчеканила Кристина так близко, будто губами к двери прижалась. — Мы завтра уже вернемся. А диета для фигуры даже полезна. Если посмеешь хоть какие-то вещи Германа тронуть, то мало не покажется! Заодно и он уже наконец-то втянется в игру, так что ни в чем себе не отказывай!

И со смехом убежали. Я взвыла. Настолько силен был мой шок, что я даже не удивилась, когда дверь ванной распахнулась, оттуда вылетел Герман, немного покопался с оконной ручкой, открыл и заорал во всю глотку:

— Эй! — он громко выматерился. — Я же от вас прятался!

Повернулся ко мне, развел руками и почти жалобно простонал:

— Я от них в душевой кабине прятался… достали уже уговаривать…

Я тоже подбежала к окну, и теперь мы в две глотки орали в пространство, эйкали и звали по именам, а наши крики с высоты шестого этажа летели вдаль и отзывались такими же сумасшедшими чайками. Хотя мне и так уже было понятно, что все ушли, а Кристина с Верочкой заглянули в ресторан в поисках Германа, потому и вышли через выход для персонала — там ближе. Осознали тщетность одновременно — отшатнулись от окна, затем отшатнулись друг от друга, заметно притом поежившись. Растерянно подались в разные стороны, пока не осели на противоположные кровати.

— Так, — я пыталась соображать. — Ты все-таки ори. Рано или поздно до охраны докричимся, тогда нас отопрут.

— Сама ори, — хмуро ответил он. — На нас скорее клиенты пожалуются, чем охрана расслышит. Карина Петровна ведет рейтинг по нарушению порядка. Я на законном первом месте.

Я тяжело вздохнула:

— Тогда я на втором. Ну, из оставшихся в отеле.

— Ладно, подождем немного, — монотонно говорил он. — Юра за тобой вернется, когда ты к автобусу не придешь.

— Не вернется, — поняла я. — Я сомневалась, ехать или нет. А сейчас и девчонки ему просто напоют, что отказалась.

Мы оба долго смотрели в пол, потом я вскинула голову:

— У меня же есть телефон! — схватила свою маленькую сумку и быстро нашла аппарат. — Кому звонить?

Он глянул на меня, как на полную идиотку.

— Ты реально думаешь, что я по памяти знаю все административные номера? — подумал и все-таки кивнул, обрадовавшись: — Юрке звони! Ничего страшного, вернутся.

Я попыталась натянуть на лицо самое виноватое выражение, прежде чем спросить вкрадчиво:

— А номер не продиктуешь?

— У тебя… — он, кажется, задыхался. — Нет… Номера… Твоего парня?! — последнее прозвучало совсем уж оглушительно.

Виноватая улыбка стала еще виноватее. В тот единственный раз, когда я звонила Раевскому, делала это с Верочкиного телефона.

— Вот как-то так… случая не выпало спросить…

И снова поспешила сесть на кровать — от беды подальше. Конечно, мы молчали, хотя и думали об одном и том же — что еще можно предпринять. В моей телефонной книжке из участников событий был только телефон сестры, но ей-то без толку звонить. Хотя почему же… Я возрадовалась и набрала номер.

Змеюка просто скинула вызов.

Я победоносно улыбнулась и набрала сообщение: «Вы тут со мной заперли и Германа!».

Ответ пришел через несколько минут: «Не ври. И смирись».

Я не собиралась сдаваться: «Позвони, и от него услышишь, что он о вас думает!».

Верочка не перезвонила и на мой вызов в очередной раз не ответила. Я даже наглядно представила, как они это обсуждают с Кристиной и хохочут над моими потугами. Но, возможно, через пару часов все же сообразят позвонить на пост охраны и поинтересоваться, забрал ли Герман свой мобильник. А если не сообразят?.. Ну, тогда буду звонить им, пока телефон не разрядится. Рано или поздно ответят.

Герман неожиданно оказался рядом и вдруг выхватил телефон из рук.

— Ты в игрушки там, что ли, играешь? Нормально! Мой-то сотовый утащили!

Он начал рассматривать кнопочный телефон с таким удивлением, будто не знал, как им пользоваться.

— Не в игрушки, — злобно ответила я. — Вере пишу, пытаюсь договориться! И лучше бы ты помогал, если не хочешь здесь сидеть со мной до завтрашнего дня!

Но он бросил телефон на тумбу и вдруг зевнул, заваливаясь на кровать.

— Да ладно, не помрем. Туалет есть, вода в кране бежит. Зато выспимся, а то последняя неделя в этом плане была мучительной.

И закрыл глаза, натягивая на себя покрывало. Я еще несколько минут смотрела, не изображает ли он неожиданное спокойствие. Кажется, это то самое, что мне пытался объяснить Юра: Герман ни в какой ситуации долго не психует и почти моментально перестраивается, находя плюсы. Вот я и стала свидетелем сего зрелища. Хотя не вдохновляло.

Я тоже легла и попыталась хотя бы задремать, но утром это просто невозможно. Впереди еще целый день, а потом и ночь, если нам так и не ответят. Но теперь я уже сомневалась в том, что смогу достучаться до Верочки — вот если бы она была одна, тогда и вопросов нет, но рядом с ней явно Кристина, которая тут же успокаивает и гнет свою линию. Несколько часов подряд рассматривала потолок под мерное дыхание Германа. В телефоне у меня на самом-то деле ни одной игры не водилось, я вообще не любитель, а вот теперь бы пригодилась. Там разве что музыку можно включить, но тогда и аппарат быстро разрядится. Спросить у Германа, какая у него зарядка? Ну да, типа мы такие хорошие друзья, чтобы друг у друга о чем-то спрашивать.

Уснула от безделья и безысходности, сама не заметила как. А когда проснулась, сильно пожалела. Ночью-то что делать буду? Ночью время тянется еще медленнее. Лениво повернула голову — Герман уже тоже не спал. Полежали так немного, прожигая друг друга лучами ненависти, потом вместе сели.

— У тебя тушь размазалась, — зачем-то сказал он.

— Ну и ладно, — я пожала плечами и отвернулась к окну.

Просидели так еще полчаса. Потом я снова взяла телефон и набрала номер Веры.

— Отключен! — возмутилась я вслух. — Блин!

Он не ответил. А что отвечать? Они там, поди, на пляже или еще где — отдыхают, веселятся. Вера бросила телефон в номере и забыла про него.

Помолчали еще минут двадцать. На этот раз тишину нарушил Герман, причем как-то бодро:

— Я вот что предлагаю — давай мы ровно на сутки сделаем вид, что друг друга можем выносить. Потому что иначе я от скуки полезу в окно.

Пусть лезет. Одним идиотом в мире станет меньше. Но ответила ему другое:

— Не знаю, получится ли.

— Получится! — его оптимизм раздражал. — Будем просто болтать — может, и какие общие темы найдем!

— О чем? — я его энтузиазм подхватить никак не могла.

— Например, о чем ты сейчас думаешь? Ну, кроме того, что лучше бы тебя тут с Юрой заперли.

Ответила максимально честно:

— Есть хочется. У тебя, случайно, хоть шоколадки не припрятано?

— Рановато ты, — помотал он головой. — Мы только обед пропустили. После того, как ужин пропустим, можно будет попереживать и на этот счет.

— Тогда я больше и не знаю, о чем еще говорить… Давай посмотрим, подходит ли твоя зарядка для моего сотового? Там можно радио настроить.

Герман с видом абсолютно счастливого человека подскочил, взял мой мобильник и попытался присобачить к устройству, торчавшему из розетки. Заняла его радость секунд пять, после чего он понуро констатировал:

— Сомневаюсь, что для таких моделей вообще зарядные устройства еще выпускают.

— Ясно, — ответила я и снова уставилась в окно.

Солнце еще даже не думало клониться к горизонту, настраиваясь на жаркий вечер. И никакой утренней пасмурности. Так бы хоть за облачками можно было наблюдать…

— Может, у Юры книга какая припрятана? — я перебирала варианты. — Готова читать вслух.

Герман снова оживился, но теперь потух через две секунды, даже не успев вскочить с кровати:

— Нет, он зануда не до такой степени, чтобы тащить с собой на отдых книги. К сожалению.

— К сожалению, — согласилась я.

И вот как-то так, переговариваясь как сонные мухи, мы почти пережили бесконечность — то есть наступил вечер. Хотя настроения это никому не прибавило, позади не больше половины срока отсидки, а каждая следующая минута тянется как будто медленнее предыдущей.

— Мы в душ можем ходить! — предложил Герман. — По очереди. И в туалет! Всё приключения.

В душ я не хотела, а в туалет было нечем. Но я сходила в ванную и попила холодной воды из крана. Приключения, да. Понюхала гели для душа на полке, пожамкала мочалку. Весело!

Зато когда вернулась, Герман упорно обшаривал тумбочки и единственный шкаф. А потом обрадовал:

— У нас есть хавчик!

И продемонстрировал мне банку пива. Одну. Как бы даже если очень захочешь наесться, да не наешься.

— Чего скуксилась? Я с тухлыми рожами не делюсь! — с этими словами он уселся теперь на «мою» кровать и открыл банку.

Алкоголь я не люблю, но с полбанки пива ничего страшного не будет. А так, может, еще хоть пятнадцать минут пройдет. Потому села рядом и, после того как он сделал глоток, взяла банку в руки. Не спешила — было бы с чем спешить.

— Рассказывай теперь что-нибудь! — потребовал Герман.

Мы сидели так, чтобы не совсем рядом, с ногами на кровати, и смотрели в противоположную стену. Мне это заточение было тяжело выносить, но ему, с его взбалмошной натурой, наверное, вообще невыносимо. Потому я даже решила пойти навстречу:

— Расскажу, если намекнешь, о чем рассказывать.

— Ну… — он задумался. — Какой самый лучший день был в твоей жизни?

Я удивилась почти философскому вопросу:

— Понятия не имею.

— А, я знаю! — он улыбался, судя по голосу. — Сегодняшний!

— Серьезно? — без любопытства ответила я.

— Ну да! Ты же еще и внукам будешь рассказывать, как сидела взаперти с самим Германом Керном!

— А-а… Если только с этой точки зрения. Ну ладно, а твой лучший день?

— Ничего себе у тебя вопросища! Так сразу и не сообразишь, — он сделал задумчивую паузу. — Ну, пусть будет завтрашний.

— Когда ты отомстишь всем этим утыркам? — догадалась я.

— Да нет. Просто так прикольнее жить, когда лучший день — всегда завтрашний.

Я с надеждой уточнила:

— Ну, ты же им все-таки отомстишь, да?

Он принял у меня снова банку и ответил:

— А что я Кристине-то сделаю? Разве что наору. Твоя Вера мне как-то вообще по барабану, дурочка влюбленная. И она своим умом уж точно бы до такого не дошла. Ведется на все, что ей чешут, ей мстить — это как собаку пнуть, которая приказы хозяина исполняет.

— Ты злой, — констатировала я, хотя с его резюме была полностью согласна. — Она в тебя, между прочим, уже два года влюблена. Мог бы из чистого уважения к ее чувствам слова выбирать.

— С какого перепуга? — удивился он. — Меня все любят. Что мне теперь, со всеми слова выбирать?

Я повернулась к нему, чтобы взять банку и попутно растянула губы в неестественной улыбке:

— Не все.

— Да, точно. Постоянно про тебя забываю. Ладно, давай тогда про Юру расскажи — как у вас там с ним? На какой стадии отношения, кто где уже побывал в плане физиологии?

— Не буду я это рассказывать! — выпалила возмущенно, но сразу созрел другой вопрос: — Лучше ты про него расскажи. Он пытался мне объяснить, почему дружит с тобой. А теперь объясни ты — почему дружишь с ним. Это, наверное, в той же степени парадоксально.

— Да очевидно же! — он теперь пялился в мой профиль.

— Мне — нет.

Герман снова уперся спиной в стену и все-таки соизволил расширить ответ:

— Потому что Юрка единственный, кто не выбирает слов. Ты должна была уже заметить, что все остальные как будто постоянно боятся что-то не так сказать. У него же однозначно: если он думает, что веду себя как козел, то так и скажет. Не подстраивается, он вообще подстраиваться ни под кого не умеет, а такого качества в людях почти и не встречается. Такие потом отличными журналюгами становятся, просто звери. Я уверен, что без него меня бы вообще занесло.

— Тебя и так заносит.

— Ты просто не знаешь, каким я был бы без него.

— Ну, может быть.

— Интересно, а что он на тот же вопрос ответил? Как меня охарактеризовал?

— Сказал, что ты козел.

Герман громко рассмеялся. Я немного преувеличила, но видела, что он ничуть не обиделся, потому и пояснять не стала — еще чего, расхваливать его тут.

Надо признать, что разговаривать — намного веселее, чем не разговаривать. Я даже не заметила, как за окном потемнело. Время наконец-то сдвинулось с мертвой точки! Потому теперь готова была подхватывать любую тему, лишь бы дотянуть до момента, когда мы, днем выспавшиеся, снова почувствуем сонливость.

И Герман подкидывал:

— Ладно, всё хорошее обсудили, теперь давай о плохом. Какой самый худший день в твоей жизни? Только не говори, что тот, когда встретила меня!

— А, ну если такое сложное условие, то надо подумать. Начинай лучше ты, — предложила я.

Герман допил пиво, но банку из рук не выпускал, развлекаясь тем, что перекидывает ее из ладони в ладонь. Он как-то слишком долго молчал — я решила, что придумывает, чем бы отшутиться. Но он заговорил спокойно:

— Только тебе и только как самому близкому на сегодня другу. Через четыре месяца и два дня после моего восемнадцатилетия. На днюху отец подарил мне Феррари. Черную, такую красавицу, что я был готов на ней жениться. Понятно, что я и до этого в игрушках купался, но, честное слово, не ожидал. Он как-то все говорил, что рано, а потом — бац — и подарил. Я хорошо водил, еще до того отец научил, но аж руки тряслись от волнения. И как права получил, так ее каждый вечер и выгуливал, забыв о друзьях и вечеринках. Медленно, бегаю быстрее, так боялся поцарапать. В тот день только из дома выехал, светло еще было, когда он просто шагнул под колеса.

Он замолчал, а я поняла, о чем именно он говорит. Вот это смена темы. И, поскольку он будто не хотел продолжать, я решила закончить:

— Я знаю эту историю. Мне ее уже в десяти интерпретациях рассказали.

Герман глянул на меня и снова уставился в противоположную стену.

— Да, я представляю, что именно тебе рассказывали. А теперь послушай мнение виновной стороны. Он просто бросился под капот. Был бы я поопытнее, то, может быть, и вырулил. Хотя вряд ли, потому что он кидался именно под машину. Я в шоке, уже даже не помню, кому первому звонил. Налетели все… Отец чего-то орет, скорая гудит, менты, гаишники, а у меня просто аут. Мельтешат вокруг, а я вынырнуть не могу. Потом всё какие-то бумажки, заседания, суд. Но там и свидетелей куча, и на видеорегистраторе запись, и тормозной путь замеряли — ко мне ни одной претензии. Даже с родственниками отец связывался — там у мужика давно проблемы с головой, он просто об меня убился. Выбрал меня из тысяч людей, наугад, и убился. Как будто так и надо.

Я долго сидела с открытым ртом. Герман не смотрел на меня и, наверное, ждал какой-то реакции.

— Ничего себе. Но если все так, то почему об этом никто не знает?

— Чушь. Знают все, кто хотел знать. А ко всем остальным мне что, подбегать и запись с регистратора насильно показывать? Повторять, как болванка, что никого отец не подкупал? Да кому это надо вообще? Ведь так круто считать, что все куплено, а наверху одни гниды сидят. Понимаешь, Кернов намного приятнее ненавидеть, когда есть повод. И без повода бы ненавидели из-за чувства несправедливости, а так прямо подарок. Любые опровержения прозвучали бы оправданиями, а Керны не оправдываются. Но я потом и сам понял, что так даже лучше — вокруг меня прямо защитная граница образовалась. Я и без того не душка, так что все только выиграли. Близкие друзья знают, а левые не нарываются. Я будто бы иммунитетом оброс сразу ото всех, кто раньше никак не мог угомониться. Правда, года два за руль не садился, но это уже мелочи.

— Да уж… мелочи, — у меня даже голос захрипел, так горло сдавило. — А почему сейчас мне рассказал?

— Потому что это не тайна.

Атмосфера все-таки стала тяжелой, и я попыталась ее разрядить:

— Я понимаю, что не тайна, ты просто не отрицал. Но ведь для меня это прямо огромная новость!

— Ты чего это так обрадовалась? — он зыркнул на меня исподлобья.

— Ну как же! Я тебя и раньше не особенно боялась, а уж теперь еще меньше бояться буду! Ты, конечно, козел, но это намного лучше, чем козел-убийца!

Он протяжно простонал:

— Приехали…

— Ага, приехали! Меня все Вера этой историей пугала, а я очень старалась не пугаться. Теперь-то насколько легче будет жить, когда знаешь, что особенно жуткого ты ничего со мной не сделаешь!

— Приехали! — совсем другим тоном повторил он. — С чего это ты взяла, что не сделаю? Тебе остальных историй мало? Я так работал на репутацию!

— И все равно — теперь вообще не боюсь! — упрямо настаивала я.

— Короткая же у тебя память, — он высказался почти обреченно.

И это только подтверждало мою правоту. Настроение поднималось на глазах вместе с наглостью:

— Кстати, где моя одежда? Та самая, на пляже.

— А я гребу? Эх… жалко, что пива больше нет. С тобой стало весело, но скоро отпустит. Ладно, давай теперь ты рассказывай про самый худший день.

Мне понадобилось время, чтобы сформулировать:

— Я так точно число не помню. Это был день, когда я решила, что имею право быть честной.

— Исчерпывающе, — заметил Герман. — Выкладывай подробности!

— Не, неохота.

— Да это просто нечестно! Я тут зачем откровенничал? Ты нарушаешь все правила тюремной камеры!

— Ну я же тебя за язык не тянула.

Герман демонстративно обиделся и заявил приглушенно:

— Тогда и конец разговорам. Давай попытаемся спать.

— Давай.

— Так уходи! Это вообще-то моя кровать!

Я хмыкнула и отправилась на вторую. Мог бы и сразу сказать, что его. Откуда же мне было знать?

Сна, разумеется, не наблюдалось ни в одном глазу. А в темноте даже потолок не поразглядываешь. Я долго думала над тем, что он мне сегодня рассказал, и слушала, как ворочается, не может улечься. И решилась. Хотя бы потому, что это тоже была не тайна, а на его искренность хотелось хоть чем-то ответить.

— Ладно, Герман, расскажу.

Он сразу замер и молчал, не торопил. Я собралась с мыслями, не зная с чего начать:

— Я тоже тогда еще в школе училась. Спортсменка, комсомолка, отличница — в общем, в каждой бочке затычка. Физрук наш молодой позвал меня в волейбольную команду, хотя я в волейбол не особо-то умела. Но сам понимаешь, там и не требовались асы, уровень средней школы, больше для галочки играли. И мы даже победили первую школу, а потом проиграли следующей… В общем, это уже почти перед последним звонком случилось. Виктор Андреевич просто зажал меня в тренерской, под юбку полез, дышал в шею, как свинья запыхавшаяся. Я орала. Вырвалась… ничего он мне не сделал.

— Физрук? — уточнил Герман в полной тишине.

— Ну да. Я прибежала и все матери рассказала, она, понятное дело, в ужасе. Пошли в полицию, заявление написали. С утра в школу, всех на уши подняли. А он отпирается — мол, ничего такого не было, врет Ульяна. Якобы я сама за ним бегала, а потом такую историю выдумала, чтобы отомстить за отказ. И тут же все припомнили, что действительно я и после занятий одна с ним оставалась — и это ничего, что он же и оставлял, дополнительно позаниматься. Помню, как завуч жамкала о том, что молодым девицам вести бы себя поскромнее. В полиции тоже ничего — помурыжили его только, нервы потрепали. Но ведь никаких же доказательств, а я еще и совершеннолетняя. Было бы мне на пару месяцев меньше, они бы, может, сильнее напряглись. А я все давила, напирала, поддержки какой-то искала ото всех, так хотелось, чтобы меня услышали… Виктора Андреевича из школы все-таки попросили под каким-то предлогом, а на меня так до самого конца искоса и поглядывали, что такие проблемы на ровном месте устроила.

Я замолчала, потому Герман вставил:

— Ну и забила бы. Радуйся, что дело дальше не зашло, хотя в том случае его бы точно посадили. А если забить не можешь, так у тебя ж теперь есть в знакомых целый я. Слетаем на пару недель, столицу посмотреть, себя показать. Разыщем этого твоего Андреича и устроим ему торжественную встречу, что у него больше вставать не будет не только на малолеток. Я, может, и не убийца, но душкой-то от этого не стал.

В сердце болезненно кольнуло новым ощущением — я не сразу смогла распознать его природу. Неожиданной благодарностью. Пусть Герман это и предлагал не из-за какого-то благородного отмщения или заботы обо мне, а чтобы лишний раз кого-то помутузить и до Кондратия довести. Здесь-то он уже всех потенциальных жертв перебрал. Но если сейчас соглашусь, то он точно полетит, отпираться от предложения не станет. И ведь доведет, все побережье знает, что этот любого доведет. Сам этот очевиднейший факт не требовал доказательств, потому и вызвал неконтролируемый укол в самое незащищенное место.

Я некоторое время осмысливала это ощущение, которое было мне инородным, мешало. Серело окно с тонкой занавеской, в комнате было душно, но отчего-то никто не подумал включить кондиционер. Сказала я, однако, совершенно другое, никак не связанное с последними мыслями, мне просто захотелось быть правильно понятой до конца:

— Я и забила. Сейчас даже думаю, что он сам отпустил, испугался моей реакции. А значит, небезнадежен. Все ясно, что такие ситуации случаются и, в самом деле, хорошо, что отделалась легким испугом. Просто однажды, после всего этого давления, даже мама сказала: «Доча, а ты точно не преувеличиваешь?». И меня тогда накрыло. Я в самом деле начала думать, что преувеличила, что как будто сама виновата. Все вспоминала, как он после тренировки просил задержаться — и ведь я задерживалась! Трогал меня, жался, а я ни сном, ни духом. Глупая настолько была, слепая? Может, сама ему повод тем самым давала? Юбки короткие носила, улыбалась всем подряд, глазки без разбора строила, красавица хренова, — как это должен был понимать двадцатипятилетний мужчина?

— А-а, понял. Тебя тогда так задавили, что ты ему сама оправдание нашла. Не представляю, но о чем-то подобном слышал.

— Вот именно! — я обрадовалась, что он уловил важное. — И как-то даже спокойно начала воспринимать, что в моем районе, где я родилась, на меня так с негативом и поглядывали: жизнь такому перспективному молодому человеку поломала и как бедным учителям сейчас достается… Сделали со мной, а стыдно мне. Нет, я потом каких-то книг начиталась, даже на форумах жертв насилия сидела, потому поняла, что права я, а не они. Оклемалась. Но выводы свои сделала. О людях, которые даже самому психически здоровому человеку смогут внушить, что именно он болен. Я была рада переехать из Москвы, просто потому что это означало какой-то окончательный финал в той путанице.

— Забей, — он повторил легкомысленный совет. — Мир вообще не обязан быть справедливым.

— Так и забила! Разве не видишь, что я опять о правде орать не боюсь? Можно сказать, что твоя персона со всей компанией меня из меня обратно вытащила.

Он вдруг сел. Я в темноте не видела, просто услышала по перемещению источника голоса.

— Постой-ка. Ты именно поэтому серее серой мыши стараешься выглядеть? Типа больше никому повода не давать тебя в чем-то упрекнуть. Чтобы, если еще подобная хренотень случится, то к тебе вообще не за что было прицепиться? Тогда у меня для тебя плохие новости — ни фига ты не забила.

Я продолжала лежать, не думая обижаться:

— Много ты понимаешь, Герман. Но за «мышь» спасибо. Напомню, что твой лучший друг меня все-таки разглядел.

— Да нет, если приглядеться, то ты довольно симпатичная, — примирительно сказал он. И тут же вернулся в свой образ: — Приглядываться только надо долго. Слушай, сейчас вспомнил! Юрка что-то такое говорил, что ты не особо-то горишь желанием с ним по углам тискаться… Сейчас не вспомню, как он точно сформулировал, но вроде бы сильно переживал, что тебя от него чуть ли не трясет.

— Вы такие вещи обсуждаете?! — возмутилась я.

— Ой, да брось. Типа девочки подобной фигней друг с другом не делятся!

— Я не делюсь!

— Это потому, что у тебя подруг нет. Но вернемся к теме — это у тебя что, фобия после того случая?

Я ответила честно — темнота не располагает к вранью:

— Не знаю. Не пробовала.

— Вот это новости! То есть мой лучший друг влюбился в девицу, которая к себе никого не подпустит? И как я должен этой информацией распоряжаться? Кого спасать?

— Не преувеличивай! Нет у меня никакой фобии! Просто не люблю, когда меня неожиданно трогают! — я начала злиться. — А целоваться можно и без обнимашек!

Герман буквально рухнул на кровать, добивая:

— Звучит даже круче, чем секс без касаний!

— Да пошел ты!

— Сама пошла! Я-то тебя терпел из-за Юрки, а на кой ляд Юрке такая подружка, перед которой танцы надо выплясывать?

— И будешь терпеть, потому что мы с Юрой без твоего собачьего мнения разберемся!

— Иди к психиатру и лечись! Могу денег дать.

— Нет у меня никакой фобии, кретин!

— А Юрке я об этом расскажу, пусть лучше сейчас узнает!

— Ага, расскажи. Даже не удивлюсь!

— Бесишь.

— Взаимно.

На этом, вероятно, наше перемирие и закончилось, потому что больше мы не произнесли ни слова. До того момента, когда дверь с самого раннего утра открылась и в комнату влетела Кристина, визжа:

— Герман, извини! Я на твой номер позвонила и тогда только поняла, что эта стерва не соврала! В шесть утра сюда рванула, остальным наплела, что домой надо срочно. Пожалуйста, пожалуйста, Юре не рассказывай… Ты сам как?

Он уже встал и, потирая глаза, отправился в ванную, буркнув только:

— Да пошли вы все. Идиот на идиоте.

Мне этой мымре нечего было сказать, я просто поспешила убраться из опостылевшей комнаты.

Кристина, в принципе, делала верную ставку — я сама Юре жаловаться не побегу. Вероятно, она сразу рассчитывала выехать вперед компании и выпустить меня до его появления. Герман, само собой, тоже не побежит. Так Раевский и останется вне наших боев, как обычно. Просить его дополнительной защиты мне казалось уже слабостью. А слабой быть надоело — тем более теперь, когда я открыла самую страшную тайну Германа. Юра и так сделал для меня невозможное, незачем его и к драке лопатками в песочнице привлекать.

Юра по приезде сказал:

— Мне очень жаль, что ты решила не ехать. Лично мне было очень интересно, как воспримет тебя мама.

— Мне тоже жаль, — только и ответила я.

И как-то надолго наступило перемирие. То ли Кристина боялась, что перегнула, и решила пока дальше не гнуть, то ли ярких идей больше ни у кого не возникло, но меня практически не донимали — так, подколками только, когда Раевского рядом не было.

И вот, когда я уже совсем расслабилась, в нашу песочницу с огромной лопатищей шагнуло главное чудище с фамилией как у минотавра. Герман будто бы долго размышлял, стоит ли другу рассказывать о своих подозрениях на мой счет, а потом решил взять дело в свои руки.

Я даже не услышала, как он приближается, когда возвращалась после очередной смены в свою комнату. Сегодня все девочки решили в город сгонять, по магазинам пробежаться, меня и не думали приглашать с собой. И тут на меня в безлюдном коридоре набросилось сзади и прижало к себе. Я взвилась, зашипела и, получив свободу, отлетела на несколько метров, разворачиваясь к обидчику прямо в воздухе.

— Спятил?! — заорала я на Германа.

— Вот! Фобия! — так же точно заорал и он на меня.

— Да я от тебя в любом случае бы шарахнулась!

— Так ты не знала, что это я! Ты должна была подумать, что это Юрка!

— Ну да! Как будто у Юрки тоже проблемы с мозгом!

Он замер в метре от меня и неожиданно заговорил спокойнее:

— А у меня, может, душа с тех пор болит. Я обещал, что не буду тебя доставать и критиковать его выбор, но делать-то что? Это ж друг. Лучший! Как стоять в стороне, пока он к тебе, болезной, всё сильнее привязывается?

— Не пробовал хоть раз в жизни ничего не делать?

— Не пробовал, — честно сознался он. — Давай я тебя обниму. Если пять минут выдержишь, тогда я буду спать спокойно.

Мне стало смешно — он выглядел таким сердитым и серьезным, хоть и молол какую-то чушь.

— Да я и пять секунд не выдержу. Это же ты. Меня выворачивает от тебя даже с расстояния!

— Понял, — он не сдался. — Тогда ты меня обними. Обещаю, не пошевелюсь даже. Просто докажи, что я все себе надумал, и отстану. Слово даю, что отстану. А то Юрка же благородный, как блаженный пень, он может и жениться, ни разу тебя как следует не потискав. То-то в медовый месяц сюрприз будет.

Я склонила голову набок, а говорила теперь без лишних эмоций, обстоятельно, как с дитём малым:

— Герман, угомонись. Обнимать я тебя не буду, но совсем не потому, что у меня какая-то фобия. Я бы точно по тем же причинам не стала обнимать крокодила или… кто там еще есть омерзительнее крокодила, кроме тебя? Ну, в общем, не буду. А проблему ты просто придумал. Если сомневаешься, то расскажи Юре, пусть уж лучше он сам предлагает мне обниматься для проверки.

Он отвел взгляд и уставился в сторону, задумчиво почесывая макушку.

— Не могу рассказать, — сказал вдруг.

— Серьезно? Даже у тебя есть тактичность? — я очень удивилась.

— Да не-ет! — обрадовал он. — Просто придумать не могу, как бы я об этом вообще узнал. Понимаешь, такие истории первым встречным не выкладывают. Уж точно я не хочу, чтобы Юра вдруг посчитал, что я для тебя не первый встречный. Ну, вроде как, некрасиво вообще мне обозначать хоть какие-то отношения с его девушкой.

— И это говорит человек, который только что обниматься предлагал?

Он ответил совсем спокойно:

— На себя примеряю. Думаю, я бы проще воспринял, если бы моя девушка обняла Юру в качестве доказательства чего-нибудь, чем если бы выкладывала ему секреты, которыми не делится со мной.

— Не ври. Не может быть у тебя девушки! Живой.

— Тоже верно. Но мы сейчас о тебе! Есть еще разумные идеи, как твою голову проверить?

— Есть, Герман, есть. Утихомирить свою паранойю, признать, что со мной все в порядке, и прекратить вмешиваться в дела других.

Я повернулась, чтобы пройти к своей двери, но быстро обернулась в страхе, что снова налетит. Но он уже на меня не бросался, зато удивил появившейся ухмылкой, которая мне не очень понравилась.

— Да, — сказал совсем тихо. — Или нужно развести вас в стороны, чтобы на этом вопрос и закрыть. Тебе точно нужна эта практика?

— Уж точно больше, чем тебе!

— То есть ты не уедешь отсюда без объяснений, если тебе предложить какую-то сумму?

Признаться честно, пару секунд я все-таки размышляла. Но ведь он все равно не предложит столько, чтобы на всю оставшуюся жизнь хватило, а значит, лучше начинать думать о карьере. Точнее, не прекращать думать о карьере. И на истечении второй секунды Герман успел сделать вывод:

— Вай, где же дно? Ты реально взвешиваешь, за сколько готова продать отношения с Юрой. Да ты просто лучшая девушка для моего друга, одни минусы! Любой честный человек на моем месте уже бы тебя прикопал где-нибудь в лесу. Как мне от тебя еще избавиться, чтобы его ничем не обидеть?

— Отстань, а, — ответила я и все-таки скрылась в комнате.

То есть можно было сказать, что только Герман активизировался, когда остальные успокоились. Я ошиблась и в этом.

За ужином Юра сел ко мне поближе, и мы уже почти договорились вечером вдвоем укатить на машине в качестве очередного свидания. Но Мишель, услышав часть нашего разговора, вдруг вклинился:

— Вы что-то вообще от коллектива отрываетесь! На пляж же собирались.

Ему Юра улыбнулся:

— Не завидуй.

Мишель пожал плечами, но затем признал:

— Может, немного и завидую. Здесь вообще какой-то тухляк. Пока мы работаем, разбирают всех красоток младше тридцати. Но ладно, сделаю вид, что за вас рад. Романтика зашкаливает. И хорошо, что вы не паритесь из-за той истории, когда она перед Германом распласталась счастливой тряпкой. Рекордные две минуты, вот что значит — врожденная харизма!

За столом воцарилось молчание. Я и до сих пор знала, что Мишель меня терпеть не может, потому не обратила внимания на грубую формулировку и застыла в ожидании объяснений. Мой вопрос озвучил Юра, голос у которого резко изменился:

— Это ты о чем?

Мишель растерялся, затараторил быстрее, как будто удивлялся, что его не понимают:

— Да ерунда же. Вы что, не помните? Я тогда тачку проиграл! Год назад спорили, что Герман разведет десять из десяти случайных девчонок на номер телефона. Вы чего теперь так вылупились-то? Типа никто не узнал десятую. Анатоль тогда еще чуть от смеха не помер, как она прямо в троллейбусе расплылась. Ну, вы чего?

В гробовой тишине Кристина выдохнула:

— Точно же… Мне еще вначале казалось, что где-то тебя видела…

В горле встал комок. Одного взгляда на Верочку мне хватило, чтобы понять: она меня не сдавала. Сидела теперь с таким же ошарашенным видом. То есть этот гад вспомнил сам — может, не сразу. Или просто ждал, что кто-то поднимет этот вопрос первым, вместо него? Потому что это однозначный удар по настроению хотя бы части компании и по Юре, в частности. Кристина уже тихо смеялась и осматривала всех с победоносным видом, словно только что доказала какую-то теорему. Лицо Германа вытягивалось — он смотрел на меня, сканировал мое лицо, как если бы пытался выудить из памяти, но это ему никак не удавалось.

— У кого-то рот без костей, — тихо высказался Кеша, и на этот раз никто не усмехнулся от перевранной поговорки.

Мишель, почувствовав растущее напряжение, вдруг заелозил — трус он все-таки. Точно хотел, чтобы в этой роли выступил кто-то другой, но не дождался, а отказать себе не мог.

— Да ладно вам! — он словно оправдываться начал. — Это ж когда было! Там и Кристина, и Анатоль…

Герман вдруг прошипел:

— Завалил бы ты хлебалушко, Миш, — он с трудом оторвал взгляд от моего лица и перевел на Юру. — Извини. Я даже не помню. Извини.

Юру явно зацепило. Да и прозвучало в такой формулировке, что не могло не зацепить. Он ответил очень сухо:

— Не удивлен, что не помнишь. Ты очень много делаешь такого, о чем помнят только другие, — он встал и обратился ко мне. — Поехали уже, покатаемся.

Мне было стыдно и неприятно — почти так же, как тогда, на пляже. Потому что Юре про тот случай даже не заикнулась, потому что теперь в его глазах выглядела какой-то легкомысленной дурой, которую на раз-два разводят. И уже в машине попыталась оправдаться:

— Он сильно преувеличил. Никакой счастливой тряпкой я не стелилась!

Настроение у него было заметно испорченным.

— Но номер ему дала? Потому что он тебе понравился?

— Нет! Потому что он застал меня тогда врасплох!

Юра долго молчал, потом сказал уже спокойнее:

— Знаешь, Ульяна, ты мне очень нравишься. И я действительно думаю, что у нас с тобой есть шанс. Но только при условии, что ты не будешь тайно вздыхать о Германе, или что-то подобное. Это как-то слишком. Но если скажешь прямо, то я пойму. Уж мне ли не знать, что Герман вполне заслуживает настоящей симпатии, просто для этого надо очень хорошо покопаться в его внутренностях. И ты точно из тех, кто потенциально способен докопаться. Но любой такой двусмысленности я терпеть не стану.

— Да я его не выношу! И меня бесит, что даже в этой ситуации ты не злишься на него всерьез! — закончила этот разговор очень резким и ничего не стала добавлять, вдруг поняв, что оправдываться больше не хочу. Если Юра считает меня девушкой, способной влюбиться в козла, то у нас точно нет шанса.

Катались мы недолго — разговоры почему-то выходили натянутыми, приходилось придумывать темы. И когда вернулись, нас ждала вся компания на аллее. Мишель отвел Юру в сторону извиняться: мол, ляпнул, не подумав. Я же про себя отметила, что передо мной извиниться так никому в голову и не пришло.

Зато Герман смотрел на меня очень многозначительно. Уже отошел, перед другом не стыдно, а почему бы и не глядеть на меня издевательски? Вот сколько со мной уже в этом отеле неприятностей произошло, а так провалиться сквозь землю еще ни разу не хотелось. И, разумеется, у Германа хватило злости, чтобы вколачивать меня в землю дальше:

— Надо же, какая неожиданность. Что развел — не парься, я же обаяшка. Но теперь, когда целых две истории можно собрать воедино, могу представить, как тебя трясло. Такая вся холодная леди и растаяла после банального подката. И почему ты потом так выступала. Сегодняшнее мое предложение по проверке фобии забудь — не хочу запускать в твоем организме еще какие-то процессы.

— Какие еще истории? Какие процессы? — Верочка оказалась рядом и счастливой не выглядела. Возможно, и ей было неприятно оглашение, что я повелась на Германа, — зачем ему вообще об этом знать?

— О, рыженькая, — он вдруг развернулся к ней. — Меня тут недавно упрекнули, что я живой девушкой обзавестись не могу. Ты достаточно живая? Будешь моей девушкой? Ну так, вполсилы, чтобы тоже завидовать не начать.

Говорил он громко, расслышали и близняшки, уже летящие к нам за подробностями. И Кристина вскинула брови, изображая веселое удивление. Верочка же забыла обо мне и обалдевала, теряя последние крупицы разума. Я не знаю, зачем он это сделал, ведь она ему даже немного не нравилась. Просто разбавить последний конфликт очередной новостью, чтобы теперь обсуждали ее? Или тем самым Юре хотел показать, что между нами с ним вообще ничего такого быть не может никогда?

— Поздравляю, — почти искренне сказала я и отправилась спать, ни с кем не прощаясь.

Той ночью я всерьез обдумывала вариант бросить практику. Размышляла и о фобиях, и о старых травмах, которые почему-то до сих пор доводят до тошноты. И о Германе, и о Юре, которые испытывают друг к другу почти болезненное взаимоуважение, и тому нет ни единой разумной причины. И о том, что я на самом деле очень слабая, если чье-то мнение так легко рушит мой мир.

Отказалась от этой идеи я только по той причине, что не могла себе позволить признать свою же правоту.

Юра не отдалялся и не стал холоден, но и сближения никакого не происходило. Я решила, что вопрос о сближении должен решить именно он, потому, вполне возможно, сама немного отдалялась и выглядела холодной. Но явной проблемы я пока не видела: прикрытие работало, а между нами все будет именно так, как будет.

Герман изображал, что у него отношения с Верочкой. Хотя выражалось это в каких-то полуфразах за столом, которые даже комплиментами не назовешь. Сестра цвела и не замечала, что он не зовет ее не то что на свидания, а просто для разговоров наедине. Он «встречался» с ней почти издевательски, но я все-таки радовалась, что не тащит в свою спальню — скуку развеять. Верочка бы пошла, даже не подумала бы отказать. Вряд ли он руководствовался именно благородством, просто она ему не была интересна даже в качестве такого развлечения. Он будто бы этого и не скрывал, а я удивлялась, что замечаю происходящее, кажется, единственная.

Сегодня нас Карина Петровна отпустила раньше, подтверждая факт, что даже с троекратным балластом мы справляемся все лучше. Юра был все еще занят на складе, а до ужина оставалось много времени, потому я решила поплескать ноги в лазурной воде. Уселась на берегу, выбрав уже знакомое место с хорошим пляжем и минимумом народа. Но, как оказалось, эта же идея пришла не только мне.

— Чего тут расселась? Двигайся! — Кристина бросила сложенное покрывало справа.

Верочка уселась слева, а за ней я разглядела и близняшек. Вот примерно так выглядит одиночество, когда ты считаешься частью какой-то компании. Сразу подобралась, ожидая каких угодно пакостей, — все-таки без Юры они снова могли вытворить что угодно. Однако на этот раз по плану было посплетничать. Начала одна из ангелков:

— А что это мы такие грустные, Ульяна? Проблемы на личном фронте?

— С чего ты взяла? — я попыталась улыбнуться ей как можно шире.

И ответила мне вторая:

— С того, что вы с Юрой больше не целуетесь при всех. Нацеловались уже? Охотка пропала?

За меня ответила Кристина:

— Да просто Юра понял, что наша Ульяна падка на любого хорошо одетого парня. Это не слишком приятно узнавать на фоне всего, что она из себя строит. Но ты не переживай — когда Юра совсем остынет, то сможешь попытать счастья еще и с Кешей. Он добрый, а лето длинное. Чего так смотришь?

— Восхищаюсь твоим остроумием. И порезаться боюсь.

— А, ты решила, что это шутка? Нет, совет от чистого сердца!

— Говоришь так, будто у тебя есть сердце. А меня другое интересует, Кристина. Почему ты все еще здесь? В отеле тебя заставляют чистить унитазы, никто вроде бы не обидится на твой отъезд, я тебя раздражаю, но ты сидишь здесь как привязанная.

Она звонко рассмеялась:

— Тебя бы я еще спрашивала, где мне лето проводить!

Но я уже зацепилась за какую-то мысль и озвучивала ее сразу, по мере понимания:

— Притом раздражаю-то именно я. А не Вера, к примеру. Она вроде бы с Германом теперь встречается. Или что, Верочка статусом Герману равна, в отличие от меня и Юры?

— Да просто Герман и сам разберется, — пробурчала она себе под нос, но прозвучало совсем неубедительно.

И тогда я окончательно сама поняла причину:

— Или дело совсем не в статусах, а конкретно в Юре? Ты любую его девушку бы так возненавидела, верно?

Неожиданно на мою сторону встали любопытные близняшки:

— А нас, кстати, такая же мысль посещала! Кристюш, неужели правда? Сказала бы уже, мы же подруги!

Красавица встала, схватила покрывало и бросила едко:

— Дуры вы, а не подруги!

Мы вчетвером многозначительно переглянулись. Слишком острая реакция говорила больше слов. Кристина ревнует, а ведь это давно было очевидно… И близняшки тут же начали меж собой обсуждать, как это они такое пропустили, ведь Кристина действительно от него не отлипала. Всегда рядом — когда Юра только позволял ей быть рядом.

Меня сплетни не особенно интересовали, чего теперь это мусолить, потому я вновь уставилась на море, укутывающееся в оранжевое. Плохо, что в моего идеального парня кто-то влюблен. Но в такого парня обязательно кто-то влюблен. Хорошо, что Кристина в кого-то влюблена. Это говорит о том, что хоть какие-то человеческие эмоции ей не чужды.

И тем не менее я поставила себе засечку быть с ней осторожнее. По крайней мере, не поднимать больше этой темы. Мы не подруги, чтобы такими откровениями делиться.

Верочка после купания почему-то увязалась за мной, приговаривая, словно мы частенько вот так болтали:

— Ангелина с Анжелой пошли Кристину искать! Что-то она совсем расстроилась. Как думаешь, она давно твоего Юру любит? Может, прямо с детского сада? Или нет… Со школы! Они втроем в одном классе учились!

— Я об этом вообще не думаю, — призналась честно.

Вера продолжала что-то щебетать, я же изображала глухонемую в надежде, что намек она поймет. Но Вера никогда понятливостью не отличалась. Когда она завалилась за мной в мою же комнату, мне пришлось вынырнуть из отстраненности, чтобы выжечь ее взглядом обратно в коридор.

Вера что-то уловила, но завалилась на кровать и изобразила удивление:

— Почему ты такая нелюдимая, Ульяна? Вот ты на всех обижаешься, а признать пора одно — это ты нелюдимая! Я-то тебе двоюродная сестра! Или у тебя из подруг есть кто-то ближе? Так сделай вид, что хочешь поболтать по-девичьи, и оцени, что я делаю шаг навстречу и не позволяю тебе оставаться в изоляции.

Я оценила и поинтересовалась подчеркнуто любезно:

— По-девичьи поболтать? Я думала, ты в первый месяц после моего приезда поняла, что это не ко мне.

— Так с тех пор же все изменилось! — она выглядела вдохновленной. — Это ты раньше забитая была, одна учеба на уме, а теперь мальчики появились. У нас обеих появились! Никак перестроиться не можешь? А ты только представь, что я выйду замуж за Германа, а ты — за Юру. Странно, правда? Вот мы такие разные, а судьба одинаково сложилась! Могли мы подумать, когда собирались сюда, что вот так все повернется?

Она говорила о наших «свадьбах» как о свершившемся факте. Я смотрела на нее, пытаясь сформулировать мысль: вот она, Верочка, безмозглая, легкомысленная, наглая, не интересующаяся вообще ничем, кроме Германа. Даже все ее разговоры о моде или макияже — тоже часть только этого интереса. Безнадежно влюбленная, но, в отличие от Кристины, совершенно не видящая, насколько она далека от мечты — ровно настолько же, насколько была далека год назад. Запутавшаяся в этом чувстве без права амнистии. Противная мне всем, что в ней есть. Но ведь действительно — какая-никакая, а сестра.

Знаю, что раздавать советы — гиблое дело, особенно когда в них так отчаянно не нуждаются. Я не хотела советовать, но почему-то посчитала себя обязанной подкинуть пищу для размышлений, и пусть она потом с этой пищей делает что вздумается. Села напротив и кивнула, обозначая желание поговорить.

— Вера, а Герман хоть раз тебя поцеловал?

Я знала ответ на этот вопрос. Если бы случилось — об этом все бы узнали. Уже, наверное, и тетя Римма бы в курсе была. И Галина с Кариной Петровной. Вера смутилась:

— Как будто это какой-то критерий! И далеко не все парни спешат с такими вещами.

— Не все, — тихо согласилась я. — Вера, а как ты думаешь, Герман из тех парней, кто не спешит с такими вещами?

Она вскочила на ноги — разозлилась. Видимо, пища все-таки куда-то попала. Но она искала врага не в том месте:

— Ульяна, в тебе столько злости, что я просто поражаюсь! Неужели нельзя просто порадоваться? Или что, ты единственная, кто может быть счастливой?

— Я радуюсь, — монотонно ответила я, осознавая тщетность дальнейших попыток.

Но она не унималась. Зачем-то открыла дверь — наверное, хотела уйти. Но там натолкнулась на Кешу и обрадовалась, втаскивая и его в комнату.

— Вот, нужен третий голос! — оповестила она. — А Кеша как раз самый здравомыслящий человек!

С этим я спорить не стала. Без единой рациональной причины я почему-то тоже считала его здравомыслящим. Быть может, потому что он мало говорил, — признак мудрости. В его случае — торчковости, но других мудрецов под рукой все равно не оказалось. Парень стоял возле открытой двери и будто боялся пройти в комнату, наблюдая за беснующейся Верочкой. Выслушал ее, все так же молча.

— Вот ты как думаешь, если парню нравится девушка, то он всегда сразу лезет целоваться? Вопрос абстрактный!

Он подумал немного, задрав глаза к потолку.

— Нет, конечно, не всегда. А, ты о Германе? Ну, тогда…

— Абстрактный вопрос! — с угрозой перебила она.

Кеша, наверное, все-таки оказался мудрецом — потому что явно понял, какой именно ответ она хочет услышать, но делал вид, что не понимал. Почему я так не догадалась поступить? Верочка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и кусала губы, а Кеша превзошел сам себя — миновало уже минут пять, он все держался и задумчиво посматривал то в потолок, то в стену, правдоподобно изображая крайнюю степень задумчивости.

А потом, когда сзади послышались шаги и голоса, додумался и резко развернулся.

— Вот у профессионала сейчас и спросим! Герман!

Вера тихо простонала, а небольшая комнатка впустила в себя еще посетителей — с Германом пришел и Юра. За ними нарисовался Мишель, тоже сразу втекая внутрь. Я лишь порадовалась, что даже живя одна, не имею привычки развешивать лифчики на стульях.

Юра улыбнулся мне и упал рядом на кровать, наклонился, чтобы спросить на ухо:

— Мы теперь у тебя в комнате собираемся? Ничего себе прогресс.

Я не ответила, мне было интересно, что будет дальше. Кеша просто передал плохие карты другому игроку, чтобы не отвечать самому:

— Герман! У нас тут философский спор назрел! — и дословно повторил вопрос Верочки.

Все еще можно было перевернуть в шутку, но Вера непредусмотрительно начала краснеть. У Германа миллион недостатков, но тугодумие в их число не входит. Ему хватило секунды и двух взглядов — на Верочку и на меня, словно он точно угадал, кто вообще эту тему для философского спора подкинул. Сдержал улыбку, нацепил на лицо серьезность и заявил:

— Так по-всякому бывает. Юрка вон долго не ждал, Ангелина на весь коридор то ли восхищалась, то ли возмущалась. Но не все такие шустрые.

И замолчал. Как и все, явно ожидавшие от него большей конкретики. Герман почесал пальцем макушку, улавливая общее давление, и понял, что сейчас кто-нибудь не выдержит и спросит голосом Мишеля «А ты?», потому и не стал тянуть:

— Но вот у меня ситуация другая. У меня фобия!

— Чего?! — протянул Мишель. — То есть когда мы на прошлой неделе в клуб на ночь гоняли…

— Того! — Герман осек и к нему даже не повернулся. — И не смейтесь! Меня как-то насильно одна дама поцеловала, кое-как отбился. И с тех пор я прямо боюсь — как вижу чьи-то губы в десяти сантиметрах, тошнота накатывает, трясучка. Мне надо настроиться, так сказать, привыкнуть к человеку. К психологу идти не хочу, потому что сам до конца не верю, что такая фигня случилась именно со мной! Ведь такая фигня случается всегда с другими!

Мишель рассмеялся первым, да и остальные присутствующие поняли, что просто отшутился. Юра вообще отмахнулся — дескать, чего вы еще от этого балабола ждали? Только я напряглась, ощущая закипавшую ярость:

— Ну все, пофилософствовали и будет! Не смею больше задерживать!

— С чего вдруг? — сказал Герман и нагло уселся на единственный стул.

Мишель тоже сразу пристроился на край кровати. Пододвинулся, давая место Кеше, а затем и Верочке. И начали как ни в чем не бывало обсуждать прошедший день, как всегда это делали. В принципе, ничего особенного, за исключением того, что раньше они никогда не вламывались именно ко мне. Через пятнадцать минут подошли и близняшки с Кристиной, тоже прикинувшись, что ничего странного не происходит.

На ужин сразу всей толпой и пошли. Герман зачем-то в свою комнату решил зайти, потому я махнула рукой Юре, чтобы не ждал, и тоже подотстала.

Когда Герман меня догнал, сказала без обиняков:

— Знаю, что ты просто пытаешься меня достать. И ты злее, чем все твои подхалимы, потому что не стесняешься бить по самому больному.

— Ты глаза мне сейчас на меня открыла, — ответил он тихо, чтобы плетущийся впереди Кеша не расслышал. — Зато хоть признала вслух, что место больное. Зови меня доктором.

Я шутку проигнорировала:

— Ну ладно я, это хотя бы объяснимо. Но зачем ты над Верой издеваешься?

Он даже отпираться не стал:

— Потому что она очень смешно меня обожает. Это приятно. Вот бы и тебе когда-нибудь это узнать.

— Ты за меня не волнуйся. Желаю тебе когда-нибудь оказаться на ее месте!

Он деланно округлил глаза и завопил:

— Ведьма! Ты меня прокляла? Что же теперь будет? — и, смеясь, зашагал вперед.

Сволочь. Он просто хладнокровная сволочь. Сообразительный, шустрый, легко перестраивающийся, умеющий быть хорошим другом для избранных, но какая же он сволочь. Уверена, что когда это лето закончится, я не буду жалеть — хотя бы потому, что опять буду видеть его в институте издали и не чаще раза в месяц.

Мы снова ездили с Юрой в кино. Но фильм и близко не оказался таким интересным, как его рассказ о том, как он еще в восьмом классе выиграл общегородской конкурс статей на социальные темы и тогда впервые заявил родителям, что хотел бы стать журналистом. И как после этого его «поздравляли» родители, которые даже в школу явились и устроили там скандал, почему это их Юра участвовал в этом конкурсе, а не в олимпиаде по математике. За лицом симпатичного парня я все больше видела очень сильного человека, который научился относиться ко всему на свете со спокойствием тибетского монаха. Сам Юра эту заслугу за собой не признавал, что делало его еще лучше в моих глазах.

Настроение уже поднялось. Это вначале мы немного расстроились, когда Кристина за ужином очень настаивала, чтобы в кино ехать всей компанией. Юра отказал ей спокойно и холодно, что, наверное, звучит обиднее, чем маты от Германа.

И когда уже во время приятной прогулки мы перебрали все темы, я вдруг вспомнила об этом. Напрямик, конечно, не высказывалась:

— Помнишь, ты говорил, что Кристина своими ухажерами привлекает чье-то внимание? А ты не думал, что речь идет не о родителях? Или не только о родителях?

— Мое? — вопрос прозвучал очень неожиданно и точно, я даже остановилась, чтобы посмотреть на его лицо. Юра улыбался, задумчиво глядя в сторону. — Не знаю. Может, и так. Но как же это тупо — пытаться вызвать ревность в человеке, который нравится, именно такими историями.

Я окончательно опешила:

— То есть ты знаешь, что нравишься ей?

— Несложно догадаться, когда тебе звонят в любое время дня и ночи по любому поводу, когда именно к тебе бегут за моральной поддержкой или просто посидеть рядом. Но если Кристина что-то пыталась доказать именно мне, то выбрала совершенно не тот способ. Или мы с ней друг с другом совсем в разных плоскостях обитаем, раз меня эти выверты не трогают, а она продолжает их гнуть.

Я не могла с этим спорить. Они будто из совсем разного теста слеплены — даже если бы влюбились, то всю жизнь потом мучились бы этим чувством. Понятное дело, что я не только по этой причине не желала Кристине взаимности, но если уж Юра и стал бы высматривать себе невесту из своего же круга, то легче в этой роли представить одну из близняшек, у тех характер хотя бы не такой тяжелый. Подумала — и снова с собой не согласилась. Какому-то мужчине скорее всего придется жениться сразу на обеих, чтобы не разбивать по-настоящему самую крепкую в мире пару.

В ближайшую субботу Кристина готовилась отмечать день рождения. Двадцать один год. Похоже, старость — не радость, раз она даже о праздничных мероприятиях говорила с недовольством. Но в компании это обсуждалось: и как Кристина с близняшками с самого утра поедут в город, чтобы посидеть за столом с родителями, и как уже к вечеру вернутся, прихватив какие-то китайские фонарики, на которых с восторгом настаивали ангелочки, и что Верочке может подойти одно из платьев близняшек, если она не стесняется слишком короткого, и в каком из ресторанов отеля снять столик. Я в эти обсуждения демонстративно не вмешивалась, изображая, что как раз на этой теме мгновенно глохну.

И почти не сомневалась, что мне скажет Юра, когда мы с ним и Германом отправились после ужина в свои комнаты. Гад шел чуть впереди, не мешая другу меня уговаривать:

— Ты тоже пойдешь, — произнесено было не вопросом.

Я неловко поежилась.

— Строго говоря, меня даже не приглашали, Юр.

Раевский в кои-то веки не сдавался и настаивал на своем:

— Строго говоря, никого из нас не приглашали, если ты не заметила. Потому что это само собой подразумевается. Я пойду обязательно, и мне кажется важным понять — до каких пор ты собираешься изолироваться от моей компании.

Герман развернулся уже возле двери и заявил:

— Она и собирается изолироваться. Все на свете можно изобразить, кроме смелости.

На него я реагировать не собиралась, даже не взглянула:

— Я подумаю, — ответила так же, как когда он приглашал в отель родителей, и в этот раз тоже собираясь действительно подумать.

Ну ладно. Приду и посижу, поулыбаюсь, поздравлю, да ведь и нельзя сказать, что к моему обществу там еще кто-то не привык. Если Кристина отчетливо покажет, что ей неприятно, то спокойно встану и уйду, без скандалов и привычных подколок. И тогда никто не скажет, что я изолируюсь или порчу праздник. Вроде бы все просто… да не просто. Если честно, то я немного завидовала нагловатой Верочке, которая с такой легкостью вписалась в коллектив и успешно делала вид, что ее ничего не тревожит. Ресторан отеля «Грёзы русалки» — это уровень самых престижных ресторанов города, если не столицы! Проблема до анекдотичности банальна: мне элементарно не в чем пойти. Даже Вера приняла помощь девочек, хотя она с собой прихватила весь гардероб, а у меня и в теткином доме подходящих платьев не нашлось бы. Пойти и попросить у них второе такое же платье, ведь у близняшек любая вещь дублируется? Сама посмеялась, подумала и тут же заново расстроилась.

И все же я решила попытаться выкрутиться, лишь для того, чтобы не обижать Юру. Кристина с близняшками уехали с самого утра, мы их даже не видели, а я поплелась на остановку после завтрака. Предварительно позвонила маме и попросила перевести немного денег на карту. У нее не то чтобы водился большой запас, но она с радостью согласилась, узнав, что у меня появились новые друзья, с которыми я иду сегодня в шикарный ресторан.

Сумму расписала со всей практичностью: сначала зашла в бюджетную парикмахерскую, а потом уже побежала по недорогим магазинам. Платье нашлось далеко не в первом и было мало похоже на вечернее: голубая синтетика, напоминающая шелк. Зато по фигуре село как влитое, до колена, но с открытой спиной и очень приталенное. Если уж начистоту, то я даже такого давным-давно не носила, потому и замерла перед зеркалом в задумчивости.

Что со мной происходит? А ведь со мной явно что-то происходит, поскольку когда-то обдуманные и выверенные настройки на глазах рушатся. И вот в зеркале стою я — такая же яркая, как раньше, точно знающая, что идет, а что мимо, беззастенчиво подчеркивающая свою внешность, которую когда-то часто хвалили и которой открыто завидовали одноклассницы. Осталось заехать к тете Римме — если повезет, то та окажется на работе. Там одолжу у Верочки необходимое, подведу четкие стрелки, высветлю уголки глаз, растушую снизу тенями. Я все это умею, вряд ли такие навыки забываются за пару лет. Наверное, я никогда не буду такой же красивой, как Кристина, но я определенно способна стать такой, что даже рядом с Кристиной не останусь незамеченной. Повела плечом, повернула голову — полузабытый жест, делающий изгиб шеи таким, что все парни невольно замирают, споткнувшись взглядом о ключицу. Нет, я не Золушка, за один день превратившаяся в принцессу. Я принцесса и есть, сделавшая двухлетний кувырок через голову и неожиданно для самой себя приземлившаяся в ту же позу. А для принцессы стоимость платья вторична, принцессу принцессой делает исключительно это осознание. Что же со мной происходит? А я хочу, чтобы это со мной происходило?

Первыми за мной перед ужином зашли девочки — близняшки и Верочка. Ангелина вдруг замерла после того, как окинула меня взглядом и остановилась на симпатичных и простеньких балетках, затем кинулась обратно в коридор с криком:

— Так не пойдет! Какой у тебя размер?

И через несколько секунд принесла белые открытые сандалии, которые протянула мне. Я только от неожиданности их взяла. Анжела поторапливала, чтобы скорее меняла обувь и не портила весь образ такой несуразицей. Если честно, то мое настроение подскочило — ведь я не просила! А это самая настоящая помощь. Они вон Верочку как куколку нарядили и будто по инерции взялись за меня. Значит ли это, что они уже позабыли о неприязни? Значит ли это, что и мне давно пора?

Юра в черных брюках и белой рубашке с коротким рукавом в открытой двери вообще застыл. Он ничего не сказал, но в таких случаях и не надо говорить: ему очень понравилось, что он видит. Он и локоть мне галантно подставил. Мы зашагали с ним по коридору потрясающей парой, замыкающей разряженную процессию. Я с каждой секундой набиралась уверенности, видя подбадривающую улыбку Кеши и замечая, что даже Мишель воздержался от комментариев. Мое преображение не заметил только Герман. Тот вообще додумался вырядиться в черную футболку с надписью на спине «Just fuck it» — очень сильно ему этим самым подходившую. А кто ему осмелится намекнуть на отсутствие праздничности?

Кристина уже ждала нас и не удержалась от укола:

— О, Ульяна, как я рада, что ты пришла! И что ты мне подаришь?

Моей уверенности хватило даже на то, чтобы, садясь, ответить спокойно:

— Свое приятное общество. С днем рождения, Кристина!

Если коротко, то мои ожидания оказались завышенными. Да, блюда были превосходными, антураж вокруг поначалу впечатлял, и было интересно наблюдать за танцующими парами вокруг, но по большому счету застолье оказалось просто застольем. Мы болтали примерно о том же, о чем и обычно, только перемежая обсуждения смешного завхоза тостами. Через час я заметила, что Кристина методично напивается, а настроение у нее все сильнее портится. Допускаю, ее не сильно радовало, что Юра не отводит от меня восторженного взгляда и то и дело тянет танцевать.

Я старалась не вздрагивать и не сжиматься, когда он иногда во время танца прижимал меня к себе теснее обычного. И чем чаще я с желанием отшатнуться справлялась, тем проще становилось это делать. Потанцевала один раз и с Кешей — и снова поразилась его невероятному таланту. Он вообще на танцполе преображался: будто становился выше, красивее, заметнее. Дошло до того, что его, в общем-то не самого симпатичного здесь парня, начали приглашать молодые дамы с соседнего столика, пришедшие сюда отдохнуть женским коллективом.

Верочка скучала, ну ей вообще с бойфрендом не повезло по всем пунктам, не только в танцах. Ему даже в голову не пришло ее развлекать, он только сам себя развлекал бесконечными шутками по поводу и без. Кеша пригласил и ее, в очередной раз показав свою лояльность ко всем без исключения. Ангелкам в компании друг друга тоскливо никогда не бывало. Мое же настроение было настолько потрясающим, как будто в груди свет загорелся. А когда внутри много света, им обязательно хочется поделиться. И потому я больше не могла игнорировать Кристину — именинницу, которую словно задвинули в сторону, предоставляя возможность продолжать напиваться. Я уже в достаточной степени понимала ее характер и могла себе представить, насколько такое положение ей невыносимо и незнакомо. Герман и не подумает ее пригласить, на Мишеля при попытке она цыкнула, потому я сказала Юре прямо:

— Ты не хотел бы потанцевать с Кристиной? Все-таки это ее праздник.

— Хотел бы, — тихо ответил он. — Просто не знал, как ты к этому отнесешься, ведь в курсе, какие у вас с ней отношения.

Я заверила без тени сомнения:

— Отнесусь как к факту, что самый хороший на свете человек уделяет внимание своему близкому другу, которого знает с пеленок.

И, оставив его, решила сходить в дамскую комнату — поправить еще утром уложенные и теперь порядком встрепанные локоны. Вышла оттуда и не спешила за стол, стоя в стороне и наблюдая за плавными движениями Юры, который уверенно вел в танце немного пошатывающуюся Кристину. Та хотя бы улыбаться начала. Все-таки она красавица, а в белоснежном длинном платье ей не было равных в этом зале. Я, быть может, в реальной жизни не видела никого, кого можно было назвать красивее нее. Но притом она вызывала во мне жалость. Какая все-таки странная реальность, когда из одних предпосылок вытекают совсем неожиданные эмоции.

— Скучаем, красавица? — ко мне подошел какой-то молодой мужчина, которого я, кажется, видела раньше за одним из столиков. — Потанцуем?

Он был заметно выпившим и веселым. Я ему улыбнулась и мотнула головой, решив все-таки сесть за стол. Но мою улыбку или шаг в сторону танцующих он, вероятно, расценил по-своему и двинулся следом, перехватывая меня за талию. Сработало неконтролируемое раздражение, потому я оттолкнула его от себя с силой. Неожиданное прикосновение незнакомца всколыхнуло желудок, подбрасывая его к горлу, и вызвало слишком громкий для такого пустяка вскрик. Он растерялся от моей реакции:

— Извини, я ничего такого…

Но рядом оказался Герман — прямо между нами. Шепнул на грани слышимости:

— Пшел вон.

Мужчина ругнулся, но направился к своим приятелям, оглянувшись на нас, как на ненормальных. Ну, вообще-то, именно он и был прав: он не обижал меня, не пугал специально, а я повела себя как истеричка, еще и с психопатом каким-то в телохранителях. Герман продолжал на меня пялиться, будто бы ждал каких-то слов. Пришлось говорить:

— Спасибо, конечно, но я и сама бы справилась.

— Ага, я видел. Ты бы еще для правдоподобности на него блеванула. Ты реально больная, и это уже не смешно. Я кое-как от тебя этого бедолагу спас.

— Неправда. Просто это не Юра и не Кеша, которые мне симпатичны.

— Ну да. Типа с ними ты не напрягалась, как деревяшка.

Я вскинула голову, выдержала взгляд. Глаза Германа от выпитого потемнели — из обычных серых превратились в почти синие. Собралась и приподняла руку ладонью вверх.

— Потанцуем?

Он чуть приподнял бровь, а потом резко перехватил меня за руку, таща за собой. Развернулся и притянул меня к себе близко, повел кругом, одну руку оставляя в стороне, а вторую прижимая к спине, а потом прошептал почти в самое ухо:

— Все еще деревяшка.

Я попыталась расслабиться, хотя волновалась все сильнее. Понятно, что в танце партнеры друг к другу могут находиться и в такой близи, но эта теснота мне казалась уж совсем неуместной.

— Деревяшка, — повторил он издевательски, увеличивая во мне волнение еще сильнее.

Я прикрыла глаза, чтобы отвлечься. Позволила ему вести и притом старалась не выглядеть так, будто у меня действительно конечности не гнутся. Руки у Германа очень горячие, а ткань неожиданно ощущалась как слишком тонкая. Он то ли сам почувствовал неуместность, то ли меня пожалел, но немного отодвинулся, хотя движений и не остановил. И даже так было не по себе — слишком близко.

Приоткрыла глаза и увидела его улыбку, но он тут же отвел взгляд. Я танцевала с ним как-то иначе — не знаю, в чем разница. Герман просто держал меня в руках и вел, не предоставляя шанса хоть шаг сделать длиннее, чем задал он, и подгоняя своими надоевшими «деревяшками».

Хочешь узнать человека — потанцуй с ним. Герман — не тактичный Юра, пытающийся уловить настроение партнерши. Он и не профессиональный Кеша, который задает сложный ритм одной рукой, вынуждая то раскручиваться, то скручиваться. Герман даже танцует, издеваясь. Хотя не так. Герман издевается, даже когда этого делать не собирается. Потому что буквально все меня нервировало: улыбка, отстраненность во взгляде, слишком горячая рука, в чем точно прямо не обвинишь, и то, что отодвинулся как раз в тот момент, когда я подумала, что лишь бы отодвинулся. И снова приближается — ровно тогда, когда мне кажется, что мы слишком далеко. Притом расстояние между нашими телами вряд ли сильно менялось, но я ощущала каждый миллиметр сближения и отдаления. Мы с ним как два пазла из разных наборов с абсолютно разными выемками, притом неожиданно совпадающие в векторе движений.

— Ладно, не деревяшка, — даже этот “комплимент” нервировал. Еще сильнее, чем предыдущее.

Песня оказалась бесконечной, мелодия меня просто наизнанку уже выворачивала, но я почему-то не заметила, когда она закончилась. Герман остановился, когда заиграли аккорды уже следующей. Но посмотрел на меня, все еще не опуская рук.

— Ну что, доказала? — я поинтересовалась сухо, чтобы не показаться раздраженной или взволнованной. Хотя на самом деле ощущала ни то, ни другое, а какую-то эмоциональную выпотрошенность.

— А. Так ты что-то доказывала? Я не заметил. Еще на круг?

— Тогда отпускай. Тебе все равно ничего не докажешь!

Он и отпустил, со смехом двинувшись к нашему притихшему столу.

Когда стемнело, мы ушли на берег и запускали там китайские фонарики. Действительно, красиво, близняшки были правы. Я старалась держаться поближе к Юре и подальше от Германа. Последний тоже мне за весь оставшийся вечер и слова не сказал. Показалось, что и он какой-то… выпотрошенный. Показалось, конечно. Просто и Герман хоть иногда обязан уставать.

Герман наигрался. Произошло это примерно через неделю и никого не удивило, кроме самой игрушки.

За ужином он окинул Верочку внимательным взглядом и заявил:

— А ты симпатичная. Никогда раньше не замечал.

Только Верочка могла расслышать в этой реплике комплимент, типа именно такое говорят своей девушке, с которой не первый день встречаются. Но она даже расплыться счастливой лужей не успела, как он добавил:

— Думаю, я для тебя недостаточно хорош. Давай расходиться — я без тебя постараюсь не пропасть, и ты, как вижу, тоже не пропадешь.

— Но…

— Всё, не лезь, достала, — сказав это, он тут же потерял к ней интерес и повернулся к Мишелю, чтобы обсудить очередные планы на пятничный вечер.

Не знаю, как удалось Вере не сорваться с места и отсидеть за столом до конца ужина, хотя кусок ей в горло явно не лез. Остальные тоже сделали вид, что быстро переключились, даже Юра вмешиваться не стал. А может, и правильно, — сейчас любое вмешательство только нарастит эмоции.

Вечером Верочка зачем-то явилась в мою комнату, предварительно тихо постучав. Вошла осторожно, будто боялась, что прогоню, и долго мялась у двери. Потом попросила:

— Ульяна, можно, я сегодня у тебя переночую?

— Почему?

— Просто так.

Она выглядела опухшей — наверняка выла в ванной, а потом почему-то не захотела находиться в обществе Кристины. Вряд ли та смеялась над ее горем. Хотя кто знает? Странное дело, но когда Верочке потребовалась настоящая моральная помощь, она почему-то заявилась ко мне, будто больше ни до кого не могла докричаться или даже не пыталась.

Мне было ее жаль. Или я просто, как и все прочие люди, люблю лелеять в себе чувство собственной важности. Потому и не стала рушить тот образ, который Вера во мне увидела, и просто кивнула. Она не обрадовалась — просто уселась на противоположную кровать и затихла. Долго сопела — жалкая, как выброшенная собачонка под дождем. У меня просто закончились душевные силы, чтобы и дальше изображать отстраненность.

— Вера, — я говорила тихо и уверенно. — Тебе надо просто признать, что у тебя никогда с Германом ничего не было. Он ведь даже не скрывал, когда ездил с Мишелем в ночные клубы, а потом возвращался под утро. Тебя не могло это не смущать. Да как и все остальное. Он никогда даже не изображал, что относится к тебе серьезно. Тебе сейчас так больно, потому что ты думаешь, что была к нему близко и потеряла. Но ты не была, ни одной минуты не была. Он просто чесал тобою свое самолюбие. И знаешь, он еще хорошо поступил, что решил отпустить тебя раньше, а не издевался до самого конца лета. Он не стоит этих твоих эмоций. Он вообще ничьих эмоций не стоит. Попробуй взглянуть на ситуацию с этой стороны. Хочешь, сходим на пляж? Там в такое время никого нет.

У меня нет склонности к психологии. Но я постаралась, решила, что подкинуть ей немного злости в адрес Германа — это путь наружу, из себя. Однако я явно промахнулась — Верочка, которая до этого хоть как-то держалась, упала лицом в ладони и заплакала. Сначала тихо-тихо, жалко, будто скулила, а потом все громче, через несколько минут зарыдав в полный голос. И хуже всего, что ничего не говорила — да хотя бы как обычно начала обвинять меня, своего постоянного врага во всех проблемах. Или Германа, что было бы разумно. Но, по всей видимости, она дошла до той точки, когда винить могла только себя — а это самое тяжелое.

Я не прерывала, не пыталась утешить. Просто не знала, какие еще слова произнести, чтобы не сделать еще хуже. А может, ей просто проплакаться и надо? Может, ей оплакать невозможность отношений с Германом нужно было сразу после того, как она его встретила? После чего-то же получится жить дальше?

В дверь постучали, Кеша спросил вкрадчиво:

— Эй, у вас там все в порядке?

Я впустила его внутрь, просто махнув рукой на сестру — мол, и сам все понимаешь. Он сел рядом со мной и тоже не трогал Веру, пока она сама не устала плакать. И только дождавшись тишины, задал почти риторический вопрос:

— Тебе сейчас кажется, что никогда уже не будет хорошо?

Лицо Верочки сделалось совсем красным, некрасивым, будто ее долго хлестали, до опухолей и синяков. Но голос прозвучал сухо, хоть и хрипло:

— А разве будет, Кеша? Сегодня утром я проснулась с надеждой. Каждое последнее утро я просыпалась с надеждой. Вы правда думаете, что я не видела его равнодушия? Все я видела. Но просыпалась с надеждой, потому что только она поднимала меня с постели. Я смешная в ваших глазах, глупая? Ну и пусть. Так скажи ты мне, будет когда-нибудь хорошо?

— Ты этот вопрос задаешь неправильному человеку. Знаешь, что говорят первое в клинике? «Бывших наркоманов не бывает». И ты понимаешь смысл этой фразы не сразу, а через месяцы или годы. Когда проходят годы без единого срыва, а у тебя все еще не нашлось ничего, что поднимало бы утром с постели. Ты сама наркоманка, Вера. Но выбор простой: или жить с этим ощущением пустоты, или лучше вообще не жить. Я каждое утро делаю выбор и все-таки с постели поднимаюсь. Но только у тебя это когда-нибудь закончится — стоит влюбиться в другого человека, а со мной останется навсегда.

Его слова звенели непривычной серьезностью, мою спину обдало холодом. Я не знаю, что такое сидеть на героине, а потом завязать, не знаю, почему люди вообще идут на такое и откуда берут силы, чтобы бросить. И такое откровение подействовало даже на Верочку. Она тоже замерла, не в силах оторвать взгляда от его лица. Придавило. Ее сердечные муки будто наткнулись на сказанное им и отшатнулись, как от обнаженных лезвий. К счастью, тишину сам Кеша и разрушил, тем самым словно разрешив всем дышать:

— Пойдем на пляж, Вера. Пойдем и посидим там, как два человека, которые хотя бы сегодня друг друга понимают. Мне иногда нужно, чтобы кто-то понял.

Она почти бойко поднялась и кивнула. Я не пошла за ними, но меня и не звали. Уже увидела, что Кеша достучится до нее быстрее — именно потому, что он и не пытается стучаться, а сразу болезненно прорывается внутрь обескураживающей искренностью. Еще долго я смотрела на закрывшуюся за ними дверь и собиралась с мыслями.

Но меня все сильнее трясло, минут через десять уже колошматило отчетливо. Я вскочила на ноги и буквально побежала в другую комнату. Ворвалась без стука, поймала Германа взглядом и спросила:

— Где Юра?

Он удивился налету, но ответил сразу:

— Машину пошел заводить. Мы ко мне съездим, отец просил. Не волнуйся, никаких клубов и девочек! — он уже улыбался, переходя на привычную иронию. — Хотя, может, проведем ему испытание клубом? Ты чего так вылупилась? Я пошутил! Это же Юрка, он…

Герман осекся, поскольку я двинулась к нему, радуясь, что Юра не станет свидетелем предстоящей сцены. Схватила кулаком рубашку на груди, это вышло спонтанно, и просто зашипела ему в лицо:

— Какая же ты гнида, Герман. Клянусь, если бы я физически могла тебя избить, то не смогла бы остановиться!

— Отпусти, Ульяна, — он отреагировал спокойно, но вырваться даже не попытался.

— Отпущу, когда все выскажу! Зачем это было? Зачем было давать надежду наивной глупышке, которая тебе ничего плохого не сделала? Зачем было бросать ее так цинично? Ты же не бросил ее — ты просто запинал ее на глазах у всех и вышвырнул! Неужели в тебе вообще ни капли человеческого нет? Ты человек вообще?

Казалось, что моя ярость его даже не трогает — лицо спокойное, равнодушное, но хотя бы без улыбки.

— А что я должен был сделать?

— Не харкать в душу! Ты не обязан ее любить или уважать, но нельзя плевать во всех, кого ты не уважаешь!

— Отпусти, сказал.

Я и отпустила. Но тут же влепила ему пощечину, так сильно, что руку обожгло. Отшатнулась, испугавшись собственной смелости. Но Герман рванул вперед, схватил за плечи и больно впечатал меня прямо в дверь. Что ж, кажется, я наконец-то вывела его из себя. Сейчас мало не покажется, судя по исказившемуся лицу. Он наклонился так сильно, что едва лица моего не коснулся, и зашипел, почти в точности, как начинала я:

— Я все сделал правильно, чтобы не оставить ей сомнений. Теперь она проплачется, зато потом начнет смотреть по сторонам. Я все сделал правильно, если хотел, чтобы она наконец-то перестала смотреть только на меня.

— Жестокая сволочь!

— А разве ты сама не этого хотела? Это ведь ты к моей совести взывала по поводу своей Веры — а теперь бесишься, что прислушался?

— А! Так это у тебя так совесть проявляется?! Никогда ни о чем тебя больше просить не буду!

Он вдруг наклонился к самому уху и прошептал:

— Так не проси, Ульяна. Никогда и ни о чем меня не проси. Делов-то. Но это же тебе неймется — я как будто твоя личная заноза в заднице, которую ты не можешь игнорировать.

Я как-то мгновенно успокоилась — поняла, что вспышка гнева была секундной, не будет он меня сейчас ногами запинывать. Потому и ответила ровнее:

— Постараюсь игнорировать. Постараюсь вообще больше с тобой не разговаривать.

Но он даже губ от моих волос не оторвал:

— Кстати, а почему ты не трясешься и не вопишь? Я недостаточно сильно тебя прижимаю?

Да просто потому, что я так испугалась, что это вытеснило на время старые страхи, для них просто места внутри не нашлось. Но я объясняться не собиралась:

— Так что, игнорируем друг друга?

— Поздно. Потому что ты уже сама навязалась в мои личные занозы. Я не хочу и не буду игнорировать занозу в заднице. Не была бы ты с Юрой… — он не закончил, отодвинулся и посмотрел в глаза. Снова спокойный, только равнодушной ухмылки не хватает.

— И что бы тогда было?

Я руку дала бы на отсечение, что его взгляд мазнул по моим губам. Но Герман неожиданно отступил на шаг и буркнул:

— Выметайся отсюда. И лучше больше не проверяй мое терпение — у меня его нет.

Мне добавить к сказанному было нечего, потому я поспешила избавиться от его омерзительного общества. Урод он просто, нашла на кого нервы тратить, хотя недавно это же Вере и объясняла. Он же питается нашими эмоциями, как прогнивший вампир! Терпения у него нет, как же! Этот проявит и чудеса терпения, если притом будет высасывать человека по капле.

Утро понедельника выдалось торжественным. Карина Петровна выстроила нас солдатской шеренгой и начала… расхваливать. Это произошло настолько неожиданно, что никто сразу не поверил своим ушам.

— Итак, я вижу, что все стараются! Особенно девочки! — сказав это, она добавила тише: — Мальчики все еще больше в юморе упражняются, долгих лет жизни Борису Семеновичу, который это выносит, — после упоминания завхоза она вновь подняла тон до прежнего уровня торжественности: — И раз уж вы здесь на практике, то вам не помешает освоить как можно больше видов работ. Заслужили! Администраторы на ресепшене согласились ввести в курс дела и присмотреть за несколькими студентами, однако всех вас туда я сразу не пристрою, потому выберу просто по выигравшей команде.

Мы вытянулись еще сильнее. Это же прямо колоссальное повышение! И уж разумеется, отправляясь на эту практику, я очень надеялась хотя бы денек отработать за администраторской стойкой.

— И выбирать долго не пришлось. Ульяна и Кристина отправляются к администраторам, а Вера, Анжела и Ангелина — в прачечную.

— Что?! — раздалось сразу три голоса. Так скоро Вера третьей близняшкой будет выглядеть, прекрасно она с ними синхронизировалась.

А мы с Кристиной переглянулись с видом победителей по жизни, я подставила ладонь, она уверенно по ней хлопнула. Потом опомнились и продолжили торжествовать, глядя вперед. И ведь неудивительно! Мы с ней давно сработались, на сменах даже и не думали воевать, в критических ситуациях ненависть отодвигали в сторону — в итоге, ни одной претензии от клиентов, ни одного замечания от Карины Петровны, а справлялись мы уже быстрее противоборствующей троицы. Может, роль сыграл тот факт, что подчищать Вере за напарницами было в два раза больше, а может, то, что в последние дни она была расклеившейся из-за Германа. Так или иначе, но победа чистая.

— Но! — Карина Петровна задрала палец вверх, привлекая наше внимание. — Это все завтра! А сегодня в «Грёзах русалки» проводится детский праздник — День Нептуна.

— А-а, — оскалился Герман. — Вам нужны аниматоры? Иннокентий, это твой звездный час!

Начальница шутку не оценила:

— Некоторых из вас, Герман, я к детям и на пушечный выстрел не подпущу. Нет, от вас требуется помощь с уборкой территории и украшениями. Вперед, вперед! — она хлопнула в ладоши, подгоняя нас.

Вот тебе и повышение. Мы два часа кряду подметали дорожки, но зато с завхозом познакомились. И я была разочарована тем, что ожидания не совпали с реальностью — я его по рассказам воспринимала как такого добрячка, которому лишь бы поржать, но Борис Семенович оказался злобным тираном. Или чего он так постоянно орал? Может, по Герману скучал, которого в компании Мишеля и близняшек забрали на украшательство.

Закончив, мы отправились к бассейну, где и будет проходить праздник. Шезлонги убрали, рабочие сооружали деревянную сцену, вокруг уже висели разноцветные флажки вперемешку с шариками. Юра стоял позади, потому я расслышала, как он издал странный звук — то ли стон, то ли смешок. Окинула пространство еще внимательнее и остановила взгляд прямо в центре, где куча народу заканчивала импровизированные фигуры из воздушных шаров и одежды. Наверное, под этим уродством подразумевались Нептун и какая-то девица — то ли русалка, то ли Нептуниха в шортах и футболке, разорванной по швам — видимо, иначе не налезало. Я издала тот же звук, не зная, прямо сейчас орать благим матом или вытащить негодяя подальше от отеля, где труп прятать проще.

Герман обернулся на нас, широко улыбнулся и помахал свободной рукой. Карина Петровна решила отпустить нас, но предупредила, что если мы не ушагаем или в свой корпус, или на море, то она обязательно для нас снова найдет работу. Никто из нас не был настолько туп, чтобы тут же не ушагать.

Быстро собрали все принадлежности и пошли купаться, раз недоверчивые руководители боятся, как бы мы случайно не испортили детишкам праздник. Герман сам поравнялся со мной, когда мы шли по аллее:

— Понравилось? Круто же, да? Красотища! — он, как обычно, сам себя расхваливал.

Я же его веселья не разделяла:

— Значит, ты не гребешь, где моя одежда?

— А-а! — он продемонстрировал ужас. — Так это была твоя?!

На этот раз вмешался Юра:

— Герман, ну сколько можно? Ты же говорил, что не знаешь, куда пропала одежда Ульяны!

Тот мигом успокоился:

— Я и не знал. Кирюха вчера завез. Он, оказывается, тогда в багажник сунул и забыл. А когда его Маринка на эти шмотки наткнулась, то рожу ему начистила. Вот он активно и начал вспоминать, откуда у него в машине женские штанишки. Я вчера, можно сказать, в роли амура выступил. Проржался с полчасика, но потом все-таки подтвердил, что мое.

Я остановилась, чтобы посмотреть на его наглую морду.

— А тебе в голову не пришло мне их просто вернуть?

— Пришло, конечно! — он снова лыбился во все зубы. — Я так и думал, что вот прямо обязательно верну, но как-нибудь интересно. Кто бы я был, если бы хоть чью-то жизнь в праздник не превратил?

Я просто отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и поспешила вперед. Кристина уже пару раз смеялась над тем, что я хожу каждый день почти в одном и том же. А Вера скептически наблюдала, как я стираю с вечера, чтобы к утру просохло. А я что же, должна была всю имеющуюся летнюю одежду сюда привозить? Или я была обязана предвидеть, что на практике мои футболки будут отнимать, а потом наряжать в них Нептуних? Я снова злилась на Германа. Это уже почти хроническое. А как прикажете игнорировать настолько крупную занозу в моей мягкой заднице?

Но вообще-то, день протекал чудесно. Повезло, что у меня купальник пока не отобрали. Что может быть лучше, чем купаться, загорать, а потом снова купаться. Разве что уже обессиленной сидеть на горячем песке, лениво пропускать его сквозь пальцы и щуриться, наблюдая за беснующейся в воде компанией. Даже Верочка развеселилась — вон как смешно Кешу топит. Может, и хорошо, что Герман с ней даже не отрезал — обрубил. По крайней мере, прекратились все ее вздохи в его сторону.

Не к солнцу он будет помянут. Мокрый Герман в шортах почти до колена, выйдя на берег, сначала подошел к своим вещам и вытянул бутылку с водой. Потом зачем-то плюхнулся рядом со мной и протянул бутылку.

Я молча приняла, сделала глоток, отдала. Он еще немного помолчал, но потом начал вкрадчиво — я бы сказала, что виновато, но мы же говорим о Германе:

— Ты чего так злишься-то? Я подумал, тебе все равно не нужен шмот, который несколько недель болтался у Кирюхи в багажнике.

Я не ответила. Да и не злилась уже. Привыкаю, видимо.

Но он расценил мое молчание иначе:

— Да ладно тебе. Давай возмещу. Можем вместе съездить в город и купить что-нибудь подобное. На этом тема будет закрыта?

Я видела, что Юра вынырнул из воды, глянул на нас. Помахала ему — мол, все в порядке, мы не деремся. Только потом повернулась к Герману.

— С чего вдруг?

— Просто.

— Опять совесть?

— Да брось, не перегибай.

— Тогда почему?

— Просто.

Меня его «простые» ответы уже не устраивали.

— Чтобы Юра на тебя не злился?

— Ну вот, ты сама все понимаешь.

Притом смотрел пристально, взгляда не отводил и даже не улыбался, что меня пугало на подсознательном уровне. Именно я не выдержала эти гляделки и вновь уставилась на вздымающуюся синюю гладь. Проговорила как можно отчетливее:

— Нет, не надо со мной никуда ездить, еще чего.

— Деньгами возместить? Сколько?

— Я не возьму твои деньги, Герман.

— Почему?

Мне чем-то необъяснимым очень не нравился этот разговор. Вроде бы он сейчас не шутил, но в компании этого человека я всегда ожидала подвоха. Ответила спустя пару минут:

— Потому что вообще ничего от тебя не возьму. Черт с ней, с одеждой.

Он тоже повернулся в ту же сторону, я перестала ощущать взгляд на профиль. Сложил руки на коленях, ссутулив притом спину полукругом. Заговорил почему-то еще тише:

— Я решил, что это будет смешно. Мне кажется, всем было смешно. Кроме тебя. Может, у тебя просто чувства юмора нет?

— Да нет, я внутри оборжалась. А возмущалась, чтобы ты об этом не догадался.

— Потому что я в принципе не должен вызывать позитивных эмоций?

— Это был сарказм. Но твоя версия мне нравится больше.

— Ты же понимаешь, что я буду свидетелем на вашей свадьбе?

И этот туда же — на свадьбе! Прозвучало так неуместно, что я все-таки рассмеялась:

— На свадьбе? Вы все действительно считаете Юру таким скоростным? Да я замуж до тридцати лет не выйду — будь там хоть Юра, хоть принц датский! Потерпи десяток лет, свидетель!

— Вот! Чувство юмора на месте, а то я начал за тебя бояться. Идем купаться?

— Иди.

— Опять разозлилась. Я тут из кожи вон лезу, а ты в любом случае злишься. Это значит, что мы до сих пор воюем?

Мне было попросту непонятно его поведение, потому и глянула с недоверием, а потом объяснилась:

— Я не разозлилась. Просто устала и хочу посидеть. Но да, мы с тобой воевать будем при каждой встрече, потому что мы — это мы. Всякий раз, когда ты хоть что-нибудь сделаешь, я буду злиться. А ты будешь смеяться над тем, что злюсь. Мы так сильно не совпадаем, что даже если бы ты вытворил что-то хорошее, я бы все равно по инерции восприняла это как плохое.

Он почему-то не сдвинулся с места. Так и сидел со своей стороны. Хоть помалкивал — Германа можно еще выносить, когда он помалкивает. И уже когда вся шумная компания шла к нам, встал и повторил мои же слова:

— Вообще не совпадаем.

Я посмотрела ему в спину. Наверное, это было что-то типа извинения — ну, как умеет. Пройдет пара лет, и, быть может, я смогу на подобное адекватно реагировать. Э-э… это мне с ним целых пару лет для этого общаться придется?

Мы ужарились на солнце до мельтешков перед глазами, потому засобирались в комнаты задолго до ужина. Уставшие ноги заплетались. Уже возле корпуса я споткнулась, но Юра меня вовремя поддержал. Улыбнулись друг другу мягко, я прошептала одними губами: «Спасибо». Кристина отчего-то такую ерундовую ситуацию не смогла проигнорировать:

— Хорошо быть королевной, правда, Ульяна? Такой рыцарь в сияющих доспехах всегда рядом. Юр, а ты ее на ручках почему не несешь? Она уж тебе и так, и эдак намекает!

И Юра легко подхватил меня на руки, я лишь взвизгнула. А потом и вовсе наклонился и поцеловал — это был наш третий поцелуй за всю историю отношений. Но об этом знали только мы, а остальные пусть отекают от зависти. Когда он нес меня к корпусу — на самом деле, это не очень-то удобно, и чего все так воспевают желание поболтаться на чьих-то ручках? — я глянула назад через его плечо. Кристина, как и было ей положено, отекала, нестойко и уже очень заметно переживая удар по самолюбию. И взгляд ее не сулил мне ничего хорошего. Но я уже не боялась — ни мелких пакостей, ни угроз, ни открытых боевых действий. Передо мной сегодня сам Герман Керн почти извинился — невиданное дело! Чего мне там какая-то Кристина?

Наверное, Кристина больше не выдерживала, раз решила нарушить наш негласный договор, чтобы войнушечки не касались работы. Еще до завтрака Карина Петровна принесла для нас новую форму — не такую же сексуальную на уровне подкорки, как у горничных, зато куда более солидную. Она же сразу предупредила, что за администраторской стойкой не простят ни одного опоздания и ни одной оплошности — там все происходит на глазах клиентов, мы с Кристиной становимся пусть не единственными, но лицами отеля! Я сразу же вырядилась в синее строгое платье и покрутилась перед зеркалом. А после завтрака снова побежала к Карине Петровне, чтобы та выдала нам бейджики, которые уже должны были подготовить.

И вот, уже прицепив значок к лацкану, я шагала за Кристиной на наше новое место работы. Мы шли в том самом знаменательном стеклянном коридоре, но теперь уже почти привычный вид так за сердце не трогал, чтобы замереть и насладиться. Да и знали, что опоздание не простят, и без того дали возможность проявить себя не только в чистке номеров. И вдруг она развернулась, открывая какую-то бутылочку, непонятно откуда взявшуюся. Я, уже поняв, попыталась отступить назад, но вскрикнула, натолкнувшись на Мишеля. Он просто удержал меня, чтобы не увернулась.

— Это тебе за то, что вылила масло в мою постель! — сказала Кристина и ливанула мне на платье какую-то малиновую жидкость — вполне возможно, просто разведенная краска, но положение этот факт не спасал.

Мишель предсказуемо заржал. А я же несколько секунд оценивала глубину проблемы. Это Кристине практика не нужна, а я сюда отчаянно рвалась! Меня сюда сама завкафедрой определила, потому что я заслужила. И я ни словом не обмолвилась, что убираться в комнатах и до того неплохо умела, все ждала шанса — и мне его дали! А теперь я побегу за новой формой, это займет время, даже если объясняться не придется, и, само собой, опоздаю. Обидно стало до слез. Или, точнее, до неконтролируемой ярости:

— Нет, не за масло! — заорала я. — За Юру! Ты жалкая, Кристина! Жалкая в этих своих потугах! Но даже понять не можешь, что делаешь только хуже — неужели ты думаешь, что Юра смог бы влюбиться в такую подлую дрянь? Дело даже не во мне, а только в тебе!

Она лишь на секунду опешила от того, что ей выкрикнули в лицо правду, о которой якобы никто не должен знать. В такой момент она не могла не сорваться, забыв и о том, что сама опоздает. Я ударила почти как Герман — в самое больное место. И Кристина просто бросилась на меня, хватая за волосы. Я вырвалась, но взвыла, когда оставила в ее кулаке тонкую прядь. Мишель и не думал нас разнимать, но что-то орал в стороне в поддержку своей подруги.

Кристина налетала на меня, как взбесившаяся кошка. Она не умела драться, но не умела и я. Потому пока просто тупо пыталась отбиваться и не дать ей поцарапать мне лицо. Отпугивала ее криком с матами. Шум стоял такой, что обязан был привлечь чье-то внимание. С одной стороны подбежал Герман — он, может, Мишеля искал или тоже был подговорен для помощи. Но он схватил меня за талию и отшвырнул на метр от Кристины. Я уж было подумала, что он так меня защитил, но не тут-то было. Герман тоже смеялся:

— Эй, вы чего распетушились? Кристин, да погоди ты! Такое надо в купальниках и грязи, целое шоу в унитаз спустили! Ульяна, я уже раньше заметил, что ты бить не умеешь. Смотри, — он зачем-то подхватил мою руку и зажал пальцы. — Кулак складываешь так, чтобы пространства под пальцами не оставалось. Поняла? Кристин, погодь, где твой белый купальник?

Я взвилась от злости и этим же сжатым кулаком попыталась ударить уже его. Но досталось ему от Кристины, которая с размаху влепила ему в плечо. Теперь именно его лицо нуждалось в исправлениях. Но Герман только громче засмеялся, прикрывая от нас голову руками и уворачиваясь.

А с другой стороны коридора на нас летела главная, даже превосходящая текущую ситуацию, неприятность — Карина Петровна не могла не проверить, как там ее «девочки» справляются на самом ответственном месте. А мы тут вот так справлялись. Вокруг нее даже воздух гудел. Мы остановились и замерли, кто в какой позе: Кристина с поднятой рукой, Мишель с открытым от недавнего крика ртом, я, пытающаяся пробиться кулаком сквозь защиту Германа. Картина маслом «Приплыли».

Карина Петровна дождалась, пока мы выпрямимся, и сложила руки на груди.

— Итак, вас сразу выгнать или сначала Марку Александровичу позвонить? Есть у кого с собой сотовый? Я бы снимок на память сделала.

Ее самообладанию можно позавидовать. Думаю, не только мне стало бесконечно стыдно. Кристина вообще заблеяла:

— Извините, Карина Петровна. Такого больше не повторится.

Мишель ей вторил эхом. Герман сразу перешел к тяжелой артиллерии:

— Вы что, Кариночка Петровна? Вы же теперь издеваться над нами сможете сколько влезет! А мы и слова не вякнем, потому что… мечтаем остаться здесь под вашим чутким руководством!

Она думала над его предложением недолго:

— Ла-адно, — протянула ехидно. — На ресепшен другие пойдут, кто не похож на быдло в подворотне. Зато у меня появилось сразу четверо добровольцев на мытье посуды в выходные.

Выходные тратить на работу не хотелось, но лично я выдохнула с облегчением — виновата, заслужила, буду мыть посуду сколько прикажут.

— Это еще не все, дорогая Ульяночка! — она расслышала и все верно поняла. — Все четверо — в прачечную. Там столько глажки, что жизнь сахаром не покажется. Нет, нет, Михаил, и это не все! — она теперь перевела взгляд на парня. — Рабочий день увеличивается именно для тех, у кого слишком много энергии. После ужина вы снова идете гладить белье. Я намекну Зинаиде, чтобы кроме белья вам вообще ничего не подкидывала, от такой рутины вы скоро не то что драться не сможете, даже ходить медленнее начнете. Смотрите-ка, я раскидала самую нудную работу на месяц вперед!

Мы повернулись и гуськом поплелись куда сказано. Карина Петровна замыкала процессию, ей только хлыста для образа управляющего на плантации не хватало.

Через четыре часа, снова переодетые в форму горничных, мы с Кристиной стояли рядом и попеременно вздыхали: она вздохнет, я вздохну, она, я. Наших взглядов ненависти и на пару часов не хватило, они со временем просто потухли от общей беды, способной объединить самых непримиримых противников. Зинаида, главная здесь, заходила в этот отсек редко и пока поглядывала на нас с опаской, особенно на Германа. Но и он вздыхал вместе с Мишелем. Последний в очередной раз сказал:

— Какие же вы дуры… А меня ведь случайно с вами загребли…

Герман протянул так же монотонно:

— Тех, кто на стреме, всегда со всей бандой загребают…

Подпела и я ту же мелодию:

— Тебе ли про банды не знать…

И Кристина не отстала:

— Какие же мы дуры… Даже Герман…

Общему угнетению также способствовала и радость Верочки с близняшками, когда те забежали к нам показать свои новые синие платья.

Сказать, что уборка номеров намного приятнее, — ничего не сказать. Там ты двигаешься, постоянно себя подгоняешь, время летит быстро и незаметно. Номер, другой, третий — и вот уже обед. Еще несколько — и свободны. В этом же месте время остановилось. Я очень надеялась, что нам выдадут утюги, — ничего подобного. То ли побоялись давать неадекватам горячее оружие, то ли в отелях давно никто не пользуется утюгами.

А утюги — это весело! Ну, в сравнении… В общем, здесь стояли огромные утюжные машины с гигантскими движущимися валунами. Жмешь кнопку, валуны начинают вращаться. Запускаешь туда простынку, ждешь некоторое время, забираешь на выходе, уже выглаженную, аккуратно складываешь в стопку. Запускаешь, ждешь, складываешь. Запускаешь, ждешь, складываешь. Запускаешь, ждешь…

— Она сказала, это на месяц? — спросила Кристина сразу у всех.

Мишель ответил минут через десять:

— Ничего. В выходные посуду будем мыть, развлечемся.

Кристина тихо завыла. Ее никто не осуждал за слабость — каждый в одиночку и как мог переносил осознание этого бесконечного, очень вялотекущего ада, где даже мысли замирают и перестают биться в черепной коробке.

Казалось, что со временем психика подстроится, но делалось только хуже. Я почти непрерывно смотрела на часы, стрелки которых вообще перестали шевелиться. Потом уже начала разглядывать Германа — что с ним? На него вся надежда! Где его тупые шутки-прибаутки, где хоть какой-то драйв? Неужели и его всосала эта заунывная атмосфера, как простынку в валы? Мы же с ума здесь сойдем, если он не начнет быть Германом! Но я пока не упала до такой степени, чтобы озвучить свои надежды вслух.

Отпустили нас, как обычно, в четыре. Но Зинаида под взором ехидствующей Карины Петровны напомнила, что после ужина снова нас ждет на пару часов. На море хотим? Ну, вот как раз до ужина и успевайте. Не нравится? Собирайте вещи. Нет, мы не задавали вопросов, а она не отвечала, и так все было ясно.

В столовой мы немного ожили, здесь хоть вилками-ложками можно шевелить. Юра, как и в обед, с волнением просил рассказать, что конкретно случилось, но мне снова было не до его волнения — оно как-то фонило, непривычно для успокоенного до состояния зомби разума. Остальных тоже не замечали: еще не хватало слушать, как им там на небесах живется. И когда Герман резко подался вперед с загорающимся взглядом, мы — я, Кристина и Мишель — сделали то же самое, готовые внимать всему, что он скажет.

— Музыку туда притащим! У меня нормальный сотовый, динамики потянут хоть весь этаж.

— А Зинаида возмущаться не будет? — забеспокоилась я.

— Не будет! Мишель, надо ночью сгонять в город — букет какой, конфеты. Замаслим, ублажим, не в первый раз. Осилим?

— Доставку закажу! Завтра до начала смены все будет! — оживал и Мишель.

— Точно. Это на тебе. Музыку я накачаю. Какие еще предложения?

— Можно планшет добыть, кино какое-нибудь врубим! — внесла предложение и Кристина.

Герман одобрил:

— Отлично. Недельку протянем, а там посмотрим, что еще можно сделать. Я вот спасателем на пляж хотел устроиться, Карина Петровна обещала после склада…

— Ага, забудь теперь, — пробурчал Мишель. — На ближайший месяц уж точно. А через такой месяц ты вряд ли будешь выглядеть таким же шебутным.

— А я живу мечтой! — Герман уже привычно улыбнулся, выпрямился и схватился за вилку.

У меня тоже наконец-то появились первые признаки аппетита.

Я знаю, почему древние люди когда-то изобрели музыку. Скорее всего, до нее они и людьми в полном смысле не были, а вот с ее созданием сразу ими и стали — потому что музыка бултыхает внутри, поднимая на поверхность, лучшие и худшие качества, гармонично их перемешивая.

В общем, парни Зинаиду уломали — женщина вообще оказалась очень добродушной и смущающейся по любому поводу. Но Карины Петровны она опасалась наравне с остальными, потому разрешила, но при условии, что не слишком громко.

И сразу легче задышалось, особенно когда мерное жужжание гигантских машин заглушилось. Кристина сдалась первая, начав пританцовывать. Через часок к ней присоединился Мишель. Я, в общем-то, тоже долго сопротивляться не могла, уже подходя к опостылевшей кнопке, виляя тем, что пониже пояса. Герман все еще держался, но ржал над нами, как живой. Даже стрелки часов зашевелились, и для них атмосфера изменилась.

Германовская музыка была примерно как сам Герман — что-то типа ритмичного скрежета металла по стеклу. Тоже хорошо по сравнению с тишиной, но потом мы через пару веселых скандалов и путем демократичного голосования — три против одного — включили мой телефон, где заиграли уже популярные треки, постоянно крутившиеся по радио и потому всем известные. После этого всё окончательно закипело, поскольку мы начали и подпевать.

После ужина второго дня Герман вдруг притащил в место каторжных работ пачку сигарет, открыл небольшое единственное окошко и подкурил. В тот момент я увидела Мишеля в настоящей ярости, которой до сих пор по отношению к Герману никогда не проявлялось:

— Ты же никогда не курил! — завопил он, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на него с кулаками.

Подлетели и мы с Кристиной. Лично я была готова его в окно вышвырнуть вслед за бычком. Здесь и так духота невыносимая, жарило и от горячих машин, и от этого самого окошка, нам тут вони не хватало, он просто спятил! Кристина выразилась более жестко и помогала мне вытолкнуть его наружу — пусть летит к чертям собачьим. Герман пошипел, отбиваясь, потом решил объясниться:

— У меня чувство протеста! Я загибаюсь, когда веду себя хорошо!

Кристина погрозила ему кулаком и отобрала пачку. И если он только посмеет подойти к ней, мы с Мишелем бросимся наперерез. Поняв это, Герман тяжело вздохнул и смирился, что протестовать он будет как-нибудь иначе — чтобы не только ему было от этого весело.

Решение общих проблем сплачивает любой коллектив, но, конечно, сама ненависть между нами не исчезла. Потому на третий день Герман вспомнил, как еще может развлекаться за наш счет:

— Народ, нам тут долго срок мотать. Предлагаю сделать кабинет психолога и вынуть наружу всю гниль, чтобы осмыслить ее по Фрейду. Итак, из-за какой причины вы космы друг другу драли? Все как-то времени не было поинтересоваться.

Мы с Кристиной хмуро переглянулись. Она сейчас скажет, что из-за масла. А я скажу, что из-за Юры. И снова раздеремся, потому что каждая по-своему права. Потому я выбрала самый нейтральный вариант:

— Потому что ты, Герман, дал негласное согласие своим друзьям меня доставать. Ну вот, они и достали. Закономерный итог действий.

— А-а-а, — протянул он. — То есть опять я виноват? Ладно. Тогда даю гласное несогласие доставать Ульяну! Все, вопрос закрыт?

Кристина уже давно запал растеряла, потому и отмолчалась, зато Мишель подался вперед:

— Да эта дура там такое орала — типа наша Кристина бесится из-за Юры, чушь!

На него я указала пальцем, припоминая:

— Вот ты бы вообще заткнулся! Кристина мне и вполовину так плохо не сделала, как ты! Вот уж кому я бы волосы повыдирала с большим удовольствием!

— Это ты про ваше с Германом знакомство? — он осклабился. — А разве я неправду сказал? Разве можно предъявлять за правду?

Я снова закипала, обзывая его мразью, а он меня идиоткой, которую развели быстрее всех остальных. Я его — ничтожеством, который никого развести бы не смог, потому что издали похож на ничтожество. Он меня — выскочкой, которая поняла, что раз с Германом не получилось, вцепилась в Раевского. Ни Герман, ни Кристина притом ни слова не вставили.

Так мы убили почти полчаса. Пока Зинаида не заглянула к нам и не цыкнула, чтобы прекратили орать. Еще на полчаса воцарилась тишина, которую теперь даже музыка не разбавляла.

Неожиданно для всех Герман тихо заговорил:

— Что там с Юрой, Кристин?

— Ничего, — буркнула она себе под нос.

Он внимательно посмотрел на нее, но почему-то донимать не стал, и перевел взгляд на меня.

— Я понимаю, почему ты так бесишься. Но ты больше на себя бесишься, а Мишель… ну, Мишель такой и есть, если ты не заметила, язык как помело. У всех свои недостатки, и ты бесишься не из-за его недостатков.

— Тебя тут вообще психологом не назначали, самый главный пациент! — огрызнулась я.

И Герман пожал плечами, вынимая из валов очередной пододеяльник.

— А я сам себя везде назначаю. В общем, давайте на новый круг терапии. Ульяна, я бы извинился за то, что тебя тогда развел, но в тот день выиграл машину. Которая намного красивее тебя. Даже ты должна понять.

— Ты бы все равно не извинился! — ответила я, а потом спешно добавила, чтобы правильно понял: — Да и не нужны мне твои извинения! И если уж на то пошло, то в той истории я бешусь только из-за тебя!

— Вот и отлично, — он даже глазом не моргнул. — Одно другое не исключает. Мишель, ты в следующий раз, когда что-нибудь такое же интересное вспомнишь, сначала со мной обсуди. А то как-то фигово было слышать от других о событиях, где я главный участник. У меня в последний раз такое было, когда мы двадцатилетие Раевского отмечали, помните?

Мишель вдруг рассмеялся:

— Не помню! Мы же по фоткам в инсте тогда пытались события восстановить! В тот раз только Кеша не пил — но он ржал и пробелы не заполнял, чтобы мы измучились.

— Во-во, смешно, но неприятно, — согласился Герман. — Кристина! — девушка вздрогнула, решив, что и до нее добрались, поскольку все важное уловили. — Кристина, а почему это у тебя стопка меньше моей? Ты там вообще работаешь? У нас тут круговая порука, если кто не в курсе. Или выгребаемся вместе, или… нет, со мной мы точно выгребаемся.

Она ответила с почти явным облегчением:

— У меня одни простынки, а у тебя пододеяльники. Сразу видно, кому по математике трояк авансом ставили!

Терапевт из него вышел никудышный. Взаимная неприязнь не испарилась, но почти высказанные вслух взаимные претензии вдруг перестали так давить. Мы еще долго молчали каждый о своем, а потом Мишель начал пританцовывать. За ним Кристина. Ну и я, потому что так стрелки часов бегут быстрее. Припев очередного хита мы затянули хором. А Герман снова над нами только смеялся. И именно тогда, на второй строчке завывания, я осознала, что больше мне Кристина и Мишель ничего не сделают — или злости для этого не хватит, или слова Германа остановят.

В подтверждение моих мыслей атмосфера с каждым днем все сильнее разряжалась. То мы дружно хохотали над комедией по планшету, то Мишель начал доставать с танцами сначала Кристину, а потом и меня. Хватал за руку и заставлял немного покружиться. На пятый день «глажки» и после выходных, забитых бесконечной посудой, дошло до того, что остальные во время ужинов начали обижаться — мол, мы своей четверкой окончательно изолировались от остальной компании. Конечно, они преувеличивали, общие шуточки и только нам понятные приколы вообще ни о чем не говорили!

И да, у Германа действительно такая аура, от которой все без исключения становятся немного хуже. А иначе и не объяснишь, почему я так смеялась, когда планировалась встреча Анатоля.

Анатолий Свечкин, сын мэра города, лучший друг Мишеля еще со времен общей французской гимназии и неизменная часть Большой восьмерки, прилетел в «Грёзы» на следующий же день после того, как ему сняли гипс. Конечно, он сообщил друзьям о приезде. А они ему сообщили… не всё. Тогда мне и стало понятно, что эти сволочи издеваются не только над посторонними, просто над посторонними — заметно злее. Но и самим друг от друга достается.

К тому времени Герман уже умаслил Зинаиду до такой степени, что она была готова пойти на любые поблажки, лишь бы он заткнулся. Да и Карина Петровна смилостивилась, отпустив в будний день остальных на встречу друга.

Чтобы не привлекать к делу администрацию, меня спешно переселили к близняшкам — те заверили, что спать в обнимку научились еще до рождения, потому мне вполне могут уступить одну кровать на пару-тройку ночей. Никто на бо́льший срок и не ставил.

Анатоль приехал после обеда с целым кортежем. Я, например, вообще не поняла, зачем было брать и гаишников с мигалками.

— Анатоль! — Герман радостно похлопал его по плечу. — Твоя страсть к показухе даже во мне вызывает зависть!

— Наконец-то я здесь! — довольно симпатичный, но слишком длинный и худой блондин задрал лицо к синему небу. — Знали бы вы, что такое — провести с родителями столько времени! Я уж думал, что Достоевского начну читать, право слово!

Его все искренне поздравляли с выздоровлением и вели к нашему корпусу. Счастливый Анатоль даже не замечал, как его технично уводят в сторону ото всех приличных зданий. Он поглядывал на нас с Верочкой вопросительно, пока Герман это не заметил:

— А, это наши новенькие! Моя бывшая и Юркина настоящая. Люби и жалуй.

Юра скривился, поправляя:

— Вера и Ульяна. Девчонки, это Анатоль.

Вера забавно хихикала в кулак, предвкушая его реакцию. Анатоль напрягся только в лифте, пока ехали до шестого этажа. Но там смолчал. Прорвало его, когда мы открыли перед ним пустую комнату.

— Это что… мать… за каземат… — у долгожданного гостя отказывал голос.

— Ты чего? — изумилась Кристина. — Нормальные условия, даже душевые кабины установлены. Чего тебе еще надо?

Анатоль готов был возмущаться, но в оцепенении замер, поскольку все уверенно поддакивали — мол, классные же условия, даже тумбы есть для вещей. Повели его на берег, где он немного расслабился и с удовольствием вещал, как сильно страдал в заточении без возможности выйти из дома. Как у них за это время уволились сразу две уборщицы и один повар, которых он достал. Но он ничего не мог с собой поделать! Любой, оказавшийся на его месте, тоже бы каждые две минуты трезвонил в колокольчик и просил ему то воды принести, то унести, то снова принести. Особое место в его рассказе занял анализ современного телевидения, которое «вообще предназначено только для умственно отсталых».

Сильно притупилась его бдительность во время мини-вечеринки на берегу моря до самой ночи, где он ощущал себя в привычной обстановке. Он и не замечал, что мы уже в одиннадцать на глазах вырубались, а потом и Герман не выдержал:

— Все, народ, пойдем спать.

— Уже?! — не понял Анатоль.

Но пошел, раз все пошли. Окончательно до него дошло, что что-то идет не так, когда Юра с Мишелем долбились в его дверь в полшестого утра, пытаясь разбудить.

— Что случилось? Куда?.. — Анатоль выскочил в коридор в панике прямо в трусах, отчего Верочка вообще почти в голос рассмеялась, чем чуть не выдала всю авантюру.

— На завтрак, там по времени. Потом на склад, — отчеканил Герман, который в такую рань так и не научился сразу быть в хорошем настроении.

— На… склад?

Его, уже спешно натягивающего вчерашние джинсы в песке и футболку, подхватили близняшки, щебетавшие наперебой:

— Конечно! А ты что думал? Мы же здесь на практике! А чтобы понять азы работы, надо начинать с самых низов!

— Анатоль! У тебя один глаз так и не открылся!

— Анатоль, спокойнее! Через пару недель почти привыкнешь! Это на самом деле очень интересно!

— Да! Марк Александрович знает толк в развлечениях!

Мне уже стало его жаль, настолько растерявшимся он выглядел, а его все закидывали новой информацией, не давая времени привыкнуть к старой.

Наша четверка уже второй час запускала постельное белье в опостылевшие аппараты, когда Герман сказал задумчиво:

— Неужели уехал, не попрощавшись?

Мишель неуверенно ответил:

— Да не, он пару дней-то продержится. Орать, правда, вечером будет — всем мало не покажется.

Кристина была еще менее уверенной:

— Почему вы совсем в него не верите? Он останется — мы же все остались, и ничего!

И как раз в этот момент дверь тихо отворилась, впуская долговязого внутрь. Он вообще замер, наблюдая почему-то только за Германом. Вероятно, до сих пор еще теплилась надежда, что это просто хорошо организованные издевательства, но представшая картина окончательно все расставила по своим местам.

— Э, люди, — позвал он. — Знаете… У меня нога все еще ноет… Я, наверное, домой лучше. Ну ее, эту практику…

Герман и не пытался скрыть смех:

— Неужели дома уже не так скучно? Или ты не можешь делать то, что можем мы?

— Да не… Просто нога еще… ноет!

И, пока его не начали уговаривать потерпеть еще немного, побежал от нас так, будто у него ноги олимпийского чемпиона. Довели парня, перегнули с шуткой. Мишель, хоть и смеялся, но попытался товарища оправдать:

— Это потому, что он сразу с нами не был! Тогда как-то уезжать было неправильно — типа в самой глубокой жопе своих бросил, а потом вроде как и втянулись. И Анатоль бы остался, если бы его вот так резко не окунули!

— Остался бы, остался, — примирительно сказала Кристина. — Но у него же нога… ноет!

Я же про себя отметила, что никто не вспомнил о том, кто их в ту самую «глубокую жопу» и отправил, хотя реакция Анатоля очень наглядно продемонстрировала, насколько этот мир отличается от прежнего. И ведь втянулись, заметно: никто не ноет, Кристина облупившегося маникюра будто не замечает, близняшки спрашивают, на ком из них синяя форма лучше сидит — как будто и для близняшек администраторская стойка была пределом мечтаний, даже Кеша перестал постоянно зависать, поскольку от этого его отучил подгоняющий завхоз. На глазах людьми становятся! Ладно, пусть не благодарят.

Я смеялась вместе со всеми, но вдруг заметила, что Герман на меня смотрит пристально с какой-то незнакомой для его лица улыбкой. Я тут же умерила пыл, он тоже уставился на очередной пододеяльник. Это он, должно быть, радуется, что и я под его черную ауру попала и немного стала такой же, как все они.

Конечно, хотелось бы свободного времени побольше, зато мы старались не упускать ни одного часа. Пора было признать, что лето удалось! Да, начиналось все очень плохо, но теперь те ощущения стирались с помощью новых моментов. Например, когда я, едва научившаяся играть в пляжный волейбол, забивала, и Герман с другой стороны от натянутой веревки психовал и называл Кешу криворуким. А потом, вскинув бровь, наблюдал, как мы с Юрой исполняем свой победоносный и унизительный для противника танец — ручки по кругу, бедрами в стороны. Чаще всего проигрывала та команда, в которой была я, но оттого и редкие победы ощущались слаще.

Или когда мы усаживались одним рядком, чтобы смотреть на закат. И молчали до тех пор, пока совсем не стемнеет. Красиво. Черт побери это море, как же оно красиво! Своим совершенством заглушает даже мысли, не то что слова.

Или когда мы все вместе все-таки поехали в город на нескольких машинах. А потом и завалились в какое-то кафе. Там было не так уж и весело, но когда мы утром продирали глаза, даже нескольких часов не проспав, начали безудержно смеяться, поглядывая друг на друга. Узнали бы они цену такого веселья, если бы их не принудили работать, как же! Но заодно узнавала и я. Как и их узнавала. Большая восьмерка — это не единый организм, как всегда представлялось со стороны. Они все разные, объединенные только общим прошлым и проблемами в богатых семьях. Со временем я даже начала отличать совсем легкомысленную Ангелину от чуть более серьезной Анжелы, что уж говорить об остальных. Уверена, что если любого из них вытащить из-под крыла Германа и поместить в нормальное общество, то уже через месяц они не были бы такими придурками.

Верочка постепенно отходила — пережила удар по гордости и вдруг выбрала, что остаться среди них лучше, чем уйти, лишь бы не видеть Германа. И, если честно, я была с ней согласна — в кои-то веки Вера начала принимать взрослые решения. Или у нее тоже неприятное стиралось за хорошими моментами, которых со временем накапливалось все больше?

— Да почему ты такая косорукая?! — это Герман психует уже на меня. — Кеша, возвращайся, даже ты конечностями управляешь лучше! А ты уйди с глаз моих куда-нибудь в тень. Юр, ну реально, как кошка облезлая, жуть!

Я развела руками — типа, ну ничего страшного, мяч пропустила, чего так орать? А что кожа слазит — так не всем же быть как он: только смуглеет, хоть бы раз сгорел на солнце, всем на радость. И все-таки футболку на горящие плечи я нацепила, собираясь теперь болеть за команду Юры и Мишеля, лишь бы не за это хамло. На самом деле парни играли здорово, со стороны залюбуешься. Хорош и Герман, который очень не любит проигрывать, пока вот так вопить не начинает. А чего это он бриться перестал? Сказать ему, что ли, поддеть как-нибудь смешно про асексуальность щетины? Или пусть сама звезда всех пляжей догадывается, что так она скоро и сиять перестанет? Поймал мой взгляд — лыбится. Нет, не мне, это он Кристине, уже бегущей к нему с водой. Ошиблась, все-таки мне! Тогда я показываю язык и отворачиваюсь, как сделала бы любая облезлая кошка на моем месте. До завтрашней работы придумаю тоже что-нибудь эдакое, в закрытом пространстве ему от меня деваться некуда.

Мой самый главный недостаток — невнимательность, неумение угадывать чужие эмоции. Я на этом уже множество раз попадалась, будто слепая. Про симпатию Кристины к Юре тоже бы, наверное, не дошло, если бы когда-то близняшки об этом прямым текстом не сказали. Не уловила и теперь, мне же никто не удосужился объяснить!

А ведь можно было догадаться. Например, когда они во время смены вспоминали смешные истории о чьих-то днях рождения, Герман между делом спросил, когда мой. Я ответила:

— Поздравлять, что ли, собрался? Или хочешь удостовериться, что мы и по гороскопу с разных планет?

— Да нет, просто увидел, что скучаешь — в разговор решил втянуть. Больше не буду, неблагодарная.

Но на самом деле продолжал, постоянно не давал мне возможности оставаться совсем в стороне. Догадаться я могла и по более очевидному факту: Герман не предпринимал ровным счетом никаких попыток, чтобы вытащить нас из заточения, даже в ядовитых репликах Карине Петровне ни разу на это намекнул. Надо быть совершенно слепой, чтобы не понять: Герман ничего не предпринимал, потому что не хотел. Потому что ему всё нравилось. Герману нравились эти удлиненные смены, когда мы вчетвером заперты в душном пространстве!

Могла бы понять и по довольно злым подколкам на тему, что мы с Юрой совсем перестали выбираться на свидания. Что-то там про завядшие помидоры. Ага, будто он не знает, где именно я коротаю летние вечера, которые с удовольствием бы проводила в другой компании. Ничуть не обижаясь, я замечала, что он от моего общества на глазах очеловечивается, так скоро и до своей девушки доэволюционирует. Но искренне советовала выбирать по IQ: там, где будет ниже восьмидесяти, его однозначный вариант. Он тоже, кажется, не обижался.

В тот день в конце дня Кристина и Мишель очень смешно пытались воспроизвести ча-ча-ча, которому их когда-то обучал Кеша. У них не получалось, но было забавно наблюдать, как они, держась за руки, склонились друг к другу, почти упираясь лбами от усердия, и с серьезным видом пытались шевелить ногами одновременно. Потом по распоряжению Зинаиды они ушли разгружать тележки — отутюженное белье в приемник, где его утром разберут горничные.

Нам с Германом уже не раз приходилось на небольшое время оставаться наедине, мы этим как-то даже тяготиться перестали. Но сейчас он спросил:

— А ты умеешь ча-ча-ча?

— Не пробовала.

Развернулась и наткнулась на его руку, которую он уже успел протянуть. Ну ладно, подала ему и вторую, попыталась так же переступать с ноги на ногу, как недавно делала Кристина. Возможно, Герман тоже не умел, поскольку ничего не объяснял. Но когда я не в такт ступила к нему, он не шагнул назад — даже Мишель реагировал быстрее. Я засмеялась над его неповоротливостью, но отшатнуться не успела. Герман вдруг перехватил меня за талию, удерживая в этом положении, почти вплотную к нему. Зачем-то опустил голову, уткнувшись носом в мои волосы.

— Ты чего? — не поняла я.

— Тихо ты.

Он непонятно замер в такой позе, которая мне никакого удовольствия не доставляла. Зато я быстро сообразила:

— А-а, снова проверяешь мои фобии?

— Да. Тихо. Подожди, сейчас скажу.

— Герман, ты уже достал с этим! Я дергаюсь, только если совсем неожиданно…

Я не закончила фразу, потому что он быстро наклонился и поймал мой взгляд своим. Снова замер. И, не прерывая зрительного контакта, начал наклоняться, как если бы ждал, когда я отомру и оттолкну. Тут даже слепой бы понял, что к чему! Я нервно отшвырнула его от себя и закричала:

— Герман! Ты совсем уже? Ты что творишь?

— Не смотри так, — сказал уж совсем непонятное.

И сделал еще шаг вперед. Я снова отступила, натолкнувшись спиной на машину. Сейчас он уже не пытался меня схватить и притянуть к себе, а поднял руку и зачем-то закрыл мне глаза ладонью.

— Не смотри пока. Сейчас… — он рвано вдохнул. Волновался или подбирал какие-то слова — это казалось настолько неожиданным, что я просто ждала объяснений и не пыталась вырваться. — Я только один раз скажу, потом просмеешься, — снова длинная пауза и тихое: — Нравишься.

— Что?

— Ты слышала.

— Кому?

— Не будь такой дурой.

Он наконец-то убрал руку, отошел и уставился на дверь. Показалось, что хочет уйти, но заставляет себя стоять на месте. Похоже, Керны не только не оправдываются, но еще и не убегают, когда очень хочется.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, и еще несколько — чтобы повторить себе, что не послышалось. И скепсиса в моей реплике было больше, чем всего остального:

— Ну да! И зачем бы ты мне в этом признавался?

Герман все еще на меня не смотрел. И не сбегал. Хотя я четко ощущала, что он очень хочет хоть что-то сделать, лишь бы больше не стоять и не говорить:

— Не знаю. Хотя бы потому, что ты все равно не поверишь. Ни одна идиотка не поведется на такой развод во второй раз, — он снова бесшумно втянул воздух. — А даже если и поверишь, то поймешь, что отомстила по полной программе. Успокоишься на этом. Позлорадствуешь и успокоишься. И шарахаться от меня будешь — по крайней мере, прекратишь принимать мою руку под совершенно дебильным предлогом научиться ча-ча-ча. В мою комнату влетать не станешь для разборок… Или чтобы тебе тоже стало так же паршиво.

— Типа груз с души снял? — я все еще не могла собраться. — А не боишься, что Юре расскажу? Он очень остро воспринимает двусмысленности!

— Не расскажешь. В любом случае. Он даже не знает, что мы с тобой взаперти в комнате всю ночь сидели, про такое — уж точно промолчишь.

— Боже, Герман, а я-то наивно считала, что ты хотя бы умеешь быть хорошим другом!

— Я тоже так считал.

— И как давно? — к чему вопрос и так было ясно, а я все еще добавляла в тон сарказма.

— Не знаю, я пропустил этот момент. Допускаю уже, что с того троллейбуса.

— Ха! Очень смешно!

— Не, на самом деле не очень, — меня выводила из себя его ненормальная серьезность. — Но тогда я подходил только к симпатичным девушкам. Значит, ты была симпатичной.

— Я была десятой!

— Ровно десятой, — Герман будто решил вообще ничего не отрицать и соглашался буквально со всеми обвинениями.

— Тебе в актеры надо идти! — непонятно отчего я злилась все сильнее. — Таланты налицо, фамилия запоминающаяся, не пропадешь!

— Я вообще нигде не пропаду.

Вошла Кристина и сразу возмутилась:

— Опять ругаетесь? Без нас?!

Герман отодвинул ее с пути и все-таки вышел. Я же еще долгое время пыталась заставить себя поверить, что это просто очередное издевательство, проверка моей доверчивости, как и в самый первый раз. И всякие мелочи валились сверху, мешая этой гипотезе остаться в одиночестве. Проверял, расскажу ли Юре? Нет, конечно, тут прав — не расскажу в любом случае. Не врет? Не врет до такой степени, что разрешает мне поглумиться? Тоже на него не похоже. Такой бы до последнего держал морду кирпичом, лишь бы ни одной слабости не обозначить.

Ответ на самом деле был намного проще и лежал на поверхности, полностью вписываясь в характер Германа. Эгоист до мозга костей попал в ситуацию, когда ему плохо. Так пусть будет плохо и мне — а ведь стало. Мне просто обязательно должно было стать плохо, я прекрасно прожила бы и без такого знания. Герман как будто перевалил на меня часть ноши: знай теперь, думай, как это переварить, и мучайся тем, что ничего ты с этой информацией сделать не сможешь, как и с кем-то обсудить. Неси ее со мной, Ульяна Васнецова, потому что я эгоист.

— Карина Петровна, ну пожалуйста, переведите меня в горничные, я буду очень стараться!

— Даже не обсуждается, Васнецова! Вам четверым придется научиться договариваться. Считайте это самой важной практикой в своей жизни.

— Да мы уже! Давно! — настаивала я.

Но она, конечно, не верила и почти добродушно качала головой:

— Если бы уже, то здесь бы вся компания нарисовалась вместе с вашим главарем.

Бессердечная! Разве она не видит, что мне очень-очень надо?

Герман попал в точку — я начала его избегать, не в силах совладать с эмоциями. Как-то даже перешучиваться с ним стало неохота, и на пляже раздеваться неловко. Теперь ни в коем случае не оставалась с ним наедине, кабы еще чего такого не услышать, портящего жизнь. Это поведение было неразумным, но именно так я реагировала. Каков подлец, а! Промолчать не мог? И я сама себе отвечала: Герман не мог. Любой бы на его месте промолчал, но он не мог. Он будто бы с размаха меня ударил, чтобы выбрала сторону: или посмотреть на него иначе, в этом свете, или поставить между нами непреодолимую границу, через которую он сам не сможет перешагнуть, даже если захочет. И вряд ли он сомневался, какой вариант я выберу. Не сомневался, ни на секунду. Просто таким немыслимым образом Герман заручился и моей поддержкой на шаткой поверхности, когда он перестает быть для Юры хорошим другом. И он тоже, будто бы правильно уловив мой посыл, перестал меня замечать, выделять из всех. Я только теперь поняла, что раньше почти неуловимо выделял.

Хуже всего, что в голове запустились какие-то процессы, грозящие привести к сбою системы. Я никогда не отвечала себе на вопросы, но продолжала их задавать. А если бы Герман не был таким мудаком? А если бы я не знала, какой он мудак? А если бы я не встречалась с Юрой? А если бы еще недавно в Германа не была влюблена моя двоюродная сестра? Такие вопросы порядочные люди себе даже не задают. Я ограничилась тем, что хотя бы на них не отвечаю.

Пора уже поговорить с Юрой прямо — ведь мы именно с этого начинали. Юра отличается замкнутостью, он никогда не напирает и не склонен откровенничать. Значит, снова моя очередь поднять животрепещущую тему — разгорелось ли из искры пламя, или, может, ему действительно пора прекратить тратить на меня время. Разумеется, от ответа на этот вопрос не зависело ничего в отношении Германа. Но… какая же дичь в мыслях. За неделю она вытрепала меня до такого состояния, что я дала себе зарок вообще не думать, ни о чем. И пусть будет как будет.

Раевский, как всегда, будто интуитивно предугадал ход моих мыслей:

— Ульяна, ты не хотела бы снова вырядиться королевой? Не то чтобы мне не нравились эти шортики…

— Не уподобляйся Кристине, Юр. Но ради тебя я выряжусь даже в нее.

— Славно. В воскресенье открывают крупную выставку, родители тащат меня с собой. Туда почти всех наших притащат, кто отбиться не сможет. Я бы хотел, чтобы ты тоже пошла. Нет, я настаиваю, чтобы ты пошла, больше твоих «подумаю» принимать не стану, — и снабдил улыбкой почти деспотичное для него заявление.

Я просто не могла ему отказать. Решила, что это и есть ответ, — если Юра хочет видеть меня в близком кругу, то он поступает совершенно правильно. Боюсь, мне придется умерить гордость и отправиться к близняшкам за платьем, они не откажут. И я пойду! На самое помпезное мероприятие за всю свою жизнь.

И той же ночью, выйдя из душа, я подскочила на месте, едва не заорав в полную глотку. Запахнула халат, который и так ничего не открывал, и пожалела, что расслабилась — теперь даже комнату запирать забываю.

— Герман, какого хрена? — я даже не пыталась смягчить фразу.

Он на меня демонстративно не смотрел. Уселся на пустующую кровать, уперся локтями в колени, сцепил пальцы в замок. Так и глядя в пол, ответил, как ни в чем не бывало, словно мы в последнюю неделю вот именно так запросто друг с другом и болтали:

— В общем, я вот о чем подумал. Завтра мы с Мишелем в клуб вечерком рванем. Навяжешься с нами, типа что-нибудь дома надо взять или подобное. Ты же знаешь, что у него мать модельер? Короче, он договорится, заедем, все в лучшем виде сделаем.

— Что? — я все еще не понимала, но села напротив. — Это еще зачем?

— Ну, вроде как, ты на выставку идешь. И я тебе был должен. Вроде как. Можно даже не покупать, договоримся. Возьмем что-нибудь из последней коллекции, потом вернем. Приедешь такая, что с ног Юрку снесешь своим видом. Мама у Мишеля профи, да ты, наверное, о ней слышала…

Он продолжал нести эту чепуху. Меня мелко затрясло. Двусмысленность. Интересно, Юра знает, что он сейчас здесь? Конечно, нет. Это еще хуже. Почему Герман смотрит в пол? Он думает, что я из душа вышла голая и уселась перед ним? Да почему же так трясет, ведь это не я создала эту двусмысленность? Платье предлагает — типа старый долг закрыть. И объясняет тем, что намерен просто другу приятный сюрприз сделать.

Я буквально выдавила из себя смешок, но атмосферу он не разрядил:

— Это ты в фильмах насмотрелся? Самый антиромантичный момент, на мой вкус, когда мужчина покупает женщине вечернее платье, а она грохается в обморок от счастья.

— На мой вкус тоже. Я просто предложил. Знаешь почему? — он наконец-то поднял лицо, но взгляд его оказался предельно спокойным.

— Почему же?

— Потому что я бестактный, Ульяна. А Юрка тактичный. Юра никогда не скажет прямо, что в том обществе, куда он тебя потащит, будет не одна Кристина. Там все — Кристины. Каждый сможет оценить стоимость твоего прикида на глаз, и ты там будешь посмешищем. Он даже вида не подаст, но тебе будет тоже плевать? Ты нормально себя будешь ощущать в роли серой мыши в центре всеобщего внимания?

Я немного расслабилась, начиная улавливать ход его мыслей:

— А-а, так ты боишься, что я опозорю твоего друга? Да, бестактно, но честно.

— Не опозоришь. По крайней мере, не в том смысле, который вкладываешь ты, — он не отрывал теперь взгляда от моего лица. — Но ты там будешь новенькой — свежим мясом. Я тебе предлагаю простой способ вызвать отстраненное любопытство, а не насмешки. Наш Юрка — романтик, все еще пребывает в иллюзии, что людям интересен чей-то ум или таланты. А я циник, потому скажу прямо: если тебя не вырядить как Кристину, то в тебе рассмотрят только обезьянку, которую Раевский-младший подцепил где-то на курорте, там же ее и оставит.

— Да уж, Герман, твоя искренность граничит с хамством.

— Спасибо, — ответил спокойно, будто я в самом деле его похвалила. — Но ты можешь закрыть всем рты прямо на подходе.

Я закусила губу и уставилась в окно, чтобы подумать. Если бы со мной в таком же тоне говорил Юра, то он больше бы ни минуты не назывался моим парнем. А Герман мне никто, незачем и обижаться на его слова. Особенно когда они так грубо правильны. Теперь я уже задумалась и о маникюре, и прочих мелочах, которые все будут рассматривать с бОльшим интересом, чем экспонаты на той самой выставке. Произнесла задумчиво:

— Звучит так, будто ты меня отговариваешь туда идти.

— Нет. Я просто не даю тебе врубить гордость, как ты обычно делаешь. Иногда надо быть не гордой, а расчетливой стервой. Ты научишься, если будешь встречаться с Юрой.

Так и представилось, как курица-наседка Герман Керн дает мне уроки стервозности, чтобы я не выглядела в их кругу белой вороной.

— Ладно, — я сказала уверенно. — Я приму эту помощь, ты ведь мне и правда должен. Только при условии, что за платьем мы поедем с Мишелем. Тебе же присутствовать необязательно?

— Без проблем, я договорюсь с ним. Юра не узнает, но будет потрясен.

Он встал и направился к двери, но я остановила:

— Герман! Мне хотелось бы думать, что ты делаешь это из-за Юры, а не из-за меня.

— Да думай ты что хочешь. Насрать, — сказал и вышел за дверь.

Мама у Мишеля оказалась какой-то визгливой, очень яркой, молодой и совершенно непонятной. Ей уже, по всей видимости, передали, что примерно требуется, потому она моего мнения даже не спрашивала — кружила, кружила вокруг, щурилась, приглядывалась, ругалась на стоявшего в стороне сына за то, что приходит ровно тогда, когда ей не до него, а потом куда-то унеслась и вернулась уже с какой-то розовой тряпкой. А потом и практически швырнула в меня босоножками, почему-то серыми.

— Все, молодежь, мне некогда! — заявила, выпроваживая нас за порог. — Или через три дня верните в таком же виде, или пусть Герман оплатит!

Никогда, ни при каких обстоятельствах я не выбрала бы розовое платье. Но Мишеля поблагодарила за все — не только за то, что поработал извозчиком, но и что ничего комментировать не стал — и угрюмо поплелась в свою комнату. Розовое! Я буду чертовой Барби… и ведь не возмутишься, дареному коню, как говорится…

И лишь примерив, я поразилась. Так и стояла возле зеркала, вдруг понимая смысл настоящего таланта модельера — платье было никаким, когда я рассматривала его в руках, но на фигуре оно неожиданно сделало меня выше, стройнее, а розовый, который при этом освещении уже казался опаловым, каким-то невероятным образом перекликался с цветом волос, делая их ярче. Восторг перемешивался с тревогой: если я поставлю пятно, то за всю жизнь не рассчитаюсь! С Германом, а это хуже всего.

Близняшки одобрили, хоть и поругались, что Мишель эгоистично забыл про них. А про прическу сказали в один голос:

— Никак.

В смысле, никак не укладывать. Распустить и вообще ничего не делать, потому что высокие прически всем опостылели, а мне подвернулся редчайший фасон, когда можно обойтись. Я положилась на их вкус — тем более, когда самой нравилось, что вижу в зеркале. Маникюр мне оплатила почему-то Верочка — сказала, что ее все равно на выставку не пригласили, так пусть хоть кто-то из семьи покажет этим всем, какими умеют быть Васнецовы. Мне показалось, или она даже не завидовала? Надо же, как человека меняет отсутствие отупляющей влюбленности. Или причина в том, что они оставались в отеле с Кешей, а в его компании она вообще заметно менялась.

В сияющий зал, полный народа, я входила рядом с Юрой Раевским. Он по поводу моего вида выдохнул только: «Вот это да!», чего мне с лихвой хватило. Справа шла Кристина — великолепная, как всегда. Близняшки щебетали где-то поодаль, уже наткнувшись на знакомых. Я не взяла Юру под локоть, незачем что-то специально афишировать. Глаза слезились от волнения, а я сосредоточилась на том, чтобы держать спину прямо. Что я здесь делаю в этих дорогущих шмотках, на которые раньше даже в бутиках не смотрела? Кому и что доказываю? Мне настолько хочется быть с Юрой, чтобы строить из себя вот это? Это даже не моя мечта, скорее — Верочкина…

Нашла в толпе Германа — он стоял рядом с отцом возле окна. Окинул меня взглядом и равнодушно кивнул. Я не знала цену этому равнодушию, потому просто кивнула в ответ. Мы зачем-то продолжали смотреть друг другу в глаза, хотя с такого расстояния ничего особенного разглядеть не могли. Может, обменивались мысленно какими-то фразами без единой эмоции на лицах? Будь у меня больная фантазия, то она подкидывала бы:

«Сойдет, Ульяна. Примерно этого я и хотел. Ты почти не обезьянка».

«Тогда спасибо за помощь».

«Ради Юры».

«Не ври».

Я перевела взгляд на Юру, чтобы Герман перестал мне мысленно врать на уровне больных фантазий. Просто не люблю, когда так откровенно лгут.

От шампанского я отказываться не стала — не помешает для смелости. Мы стояли некоторое время в стороне, но не наслаждаясь приятной приглушенной музыкой, а настраиваясь. И Юра все-таки положил конец этому почти приятному полузабытью:

— Отвертеться не получится. Мы должны пройти и со всеми поздороваться, как будто рады здесь быть. Это на полчаса, не больше. Потом сможем свинтить своей компанией. На экспонаты не смотри, но восхищайся так, словно посмотрела.

После этого я и на экспонаты начала невольно обращать внимание — выставка же! Но, честно говоря, картины обнаженных женщин в каком-то кубическом стиле меня не то что не вдохновляли, а с последней мысли сбивали.

Первыми для приветствий Юра выбрал Кернов — может, для него это было подготовительным этапом перед настоящим стрессом. По пути он вежливо здоровался буквально со всеми, а я просто широко улыбалась, как дура на ниточках, притянутых к уголкам рта. Скорее всего, эти знакомые были неважными или вообще незнакомыми, раз никто с ними не раскланивался.

Марк Александрович улыбался уже издали, зычно комментируя:

— Кристина, я слепну! Пожалела бы старика!

— Какой же вы старик, Марк Александрович? — расплылась она. — Самый завидный мужчина из всех присутствующих!

Комплимент не прозвучал так уж фальшиво: во-первых, Марк Александрович — действительно впечатляет не только солидностью, но и физически ощущаемой аурой силы, а во-вторых, Кристина уже не раз обозначала свое внимание к «мужчинам постарше». Может, этого не трогает только из-за того, что он отец Германа. Или этого вообще вот так запросто не тронешь, а то мало не покажется?

Марк Александрович кивнул Юре, а меня, похоже, не сразу узнал. Но прищурился и гаркнул:

— О, языкастая практикантка! Ну, как твоя жизнь?

— Прекрасно! — ответила я честно.

— Серьезно? Ты выжила среди этих дармоедов? — он прямо очевидно указал подбородком на Германа. — И они тебя не сожрали?

— Пытались, но подавились, Марк Александрович, — даже не знаю, почему мне хотелось говорить с ним максимально честно. Вероятно, он сам такой тон задает, что юлить просто не хочется.

Он рассмеялся, но вдруг решил поинтересоваться и мнением сына:

— А ты что скажешь о такой практикантке?

— Клуша и заучка, — Герман пожал плечами. — Но языкастая, тут ты прав. Потенциал похлеще твоей Карины Петровны.

— Заучка? — Марк Александрович вообще заинтересовался и теперь рассматривал меня с азартом. — Может, пора запрос в институт делать об успеваемости? Хороших специалистов надо разбирать до того, как они диплом получат! Потом у них сразу гонору появляется, мама не горюй. Ульяна же? Васильева?

— Васнецова, — растерянно поправила я.

— Молодец, Васнецова! Заучки с характером встречаются редко, а в карьере рвут и мечут, не пропадешь!

Юра повел меня дальше, от нас не отставала и Кристина, а у меня совсем ноги затряслись — Керн это всерьез сказал? Да нет, наверное, просто пошутил, подбодрил, как умеет. И ведь удалось! Даже если он на самом деле не собирается делать запрос в институт и предлагать мне после окончания работу. Потрясающей энергетики человек, причем энергетики грубой, но позитивной.

У меня так поднялось настроение, что я не заметила, как мы подошли уже к родителям Юры. Кристина вынырнула первой, принимая заслуженный комплимент от его матери, на которую Юра оказался очень похож:

— Кристиночка! Ты потрясающая, как всегда!

— Ничего подобного, Виктория Сергеевна! В сравнении с вами все выглядят недостаточно ярко!

И они расцеловали друг друга, что выглядело совершенно неестественно: даже щеками не коснулись, просто обозначили точки в воздухе. Ну да ладно, лишь бы меня кто-то так же лобзать не начал, я так не умею. Отец Юры выглядел каким-то зажатым и поглядывал больше нам за спины, чем на нас.

И вдруг Юра сделал шаг ко мне и положил руку на спину — ничего такого, ни капли интимности, просто обозначил. И это обозначение было настолько вопиюще очевидным, что красивое лицо Виктории Сергеевны начало вытягиваться.

— Мам, пап, это Ульяна. Мы учимся в одном институте.

Руку он почти сразу убрал, ощутив мое напряжение. Но это уже был конец, конец дешевому спектаклю. Вот по ее взгляду как-то сразу стало понятно, что ни дорогое платье, ни идеальные босоножки ее не обманут. Если бы я просто мимо прошла, то этого было бы достаточно, но Юра зачем-то взял и швырнул меня в это сканирующее внимание.

— Институте? — ее тон стал холоднее. Лучше бы оставался фальшивым, как с Кристиной. — Ульяна, мы, вероятно, раньше не встречались?

— Нет, — на меня накатывало волнение, отражающееся дребезжанием в голосе. — Не было случая. Приятно познакомиться, Виктория Сергеевна.

— Прия-ятно, — повторила она, как будто пробовала это слово на языке. И тем же тоном продолжила: — А, Ге-ерман? Почему-то ты на ужины совсем перестал заходить.

Он подошел сзади и замер рядом с Кристиной.

— Решил, что лучше на диете посижу, Виктория Сергеевна. У меня психика детская, слабая. Но вы и не приглашаете.

— Да перестань, — она почти скривилась. — Приглашаем, конечно!

Герман неожиданно обратился ко мне:

— Ульяна, че с лицом? Понятно, что по сравнению со столичными тусами здесь тухло, но ты хотя бы сделай вид, что оценила, как местная элита из кожи вон лезет. Мы ж стараемся. Мы тебе не какие-то местечковые помещики на выселках.

— Герман! — вскрикнула Виктория Сергеевна. — Хотя при таком воспитании от тебя уже и ждать нечего.

Однако теперь на меня посмотрела иначе — словно Герман подкинул ей какой-то другой пищи для размышлений, которую жевать приятнее. Взгляд смягчился, но не перестал быть внимательным — теперь, вероятно, она пыталась высмотреть во мне признаки московской цацы того же уровня, что и она. И выискала бы — их отсутствие. Но к счастью, отец Юры впервые подал голос:

— Марк! Какие люди! — прозвучало это открытым сарказмом. — Неужели тебя все еще приглашают в приличное общество?

Зато его супруга мгновенно переключилась:

— Лучше даже не подходи! — она и палец вскинула, словно хотела им кого-то затыкать. — Мы не станем с тобой разговаривать без юристов!

И тот отвечал таким же тоном — громко, не стесняясь привлекать к себе внимание окружающих:

— А вы сюда без юристов явились? Как непредусмотрительно! А что, без юристов и рассказать сами не сможете, как переманиваете моих менеджеров?

Раевский-старший явно понял, о чем речь:

— Да кто их переманивает? Люди сами идут туда, где лучше!

— Ага, лучше! А последний, кстати, приворовывал! — Марк Александрович даже не пытался изображать спокойствие, было заметно, что он злится. — Я специально это не афишировал — пусть у вас теперь приворовывает! Вы же еще ему и зарплату накинули, два лопуха, играющие в бизнесменов?

— Пусть, пусть, — Виктория Сергеевна почти натурально улыбалась, хотя в этом оскале виделось только желание убивать. — Чего только не придумаешь от обиды, да?

Звучало почти как «выкуси». И муж ей вторил раздраженным эхом:

— То есть брать к себе специалистов, которые почти на коленях просят их принять, — зазорно, а воровать чужие идеи — образец благородства?

— Да это я первым «Грёзы» придумал! — Марк Александрович орал уже совсем громко. — Герман, да скажи ты им, как я дома за ужином…

— Да, за ужином! У Секирских! — кричала и Виктория Сергеевна. — Да только это я предложила!

— О-о, ты у нас главная выдумщица, как я постоянно забываю? И новую систему дистанционного управления тоже ты придумала?!

И Герман отступил, толкая в сторону Юру. Тот быстро сообразил, подхватывая и меня:

— Все, конец выставке. Сейчас юристов начнут вызванивать. Пойдемте уже где-нибудь наверху посидим?

Герман спешил подальше от боевых действий, приговаривая:

— Не, ну двадцать пять минут продержались, рекорд. Близняшки уже наверх поехали, они там местечко забьют. Я шампанского захвачу.

Я уже вошла в огромный зеркальный лифт, но все еще оборачивалась на шум позади — интересно, раздерутся ли? Герман с двумя бутылками последовал за мной, но Юра остановил:

— Подождите, я Кристине скажу, где мы будем.

И ушел обратно в зал. Двери лифта не закрывались. Герман облокотился на перила напротив и смотрел на меня, я же разглядывала себя в зеркало, прижавшись к другой стороне.

— Да ладно, — он зачем-то начал говорить. — Ты можешь на меня смотреть. Ничего от этого не случится.

Мне просто нравилось мое отражение в зеркале, только потому не поворачивалась. Но я ответила:

— Говоришь так, будто я боюсь на тебя смотреть.

— Мало ли. Вдруг действительно боишься, что я на этом закончусь. Схвачусь за сердце и упаду замертво.

— Ты не упадешь, Герман, я в этом и не сомневаюсь. Я вообще думаю, что ты просто проверял меня на вшивость.

— Нет, ты так не думаешь.

— С чего такая уверенность?

— Потому что ты можешь смотреть на меня, только когда я очень далеко.

Я фыркнула, обозначая конец этого нелепого разговора. Но он продолжил, начиная улыбаться:

— А если я близко, то у тебя возникает неконтролируемое желание вызвать юристов. Но это нормально. Это со всеми Раевскими происходит, когда на их территории показываются Керны.

— Начинаю их понимать, — у меня тоже невольно пробивалась улыбка.

— Но ты держись, Ульяна. Я же держусь и все еще не мечу территорию.

Он все-таки повернул голову и поймал в отражении мой взгляд. Смеется. Я так и думала, что тихо смеется. Теперь мне пришлось смотреть на босоножки — они тоже заслужили мое внимание.

— Да не смущайся! — он продолжал подначивать. — Не ты ли из себя раньше строила бой-бабу, которой море по колено?

— Это не смущение, Герман. Я просто не хочу, чтобы ты хоть что-то в моем поведении воспринял неправильно.

— Да все я правильно понимаю. Я тебе не твой физрук. Даже если ты сейчас раздеваться начнешь, то я решу, что ты башкой тронулась и побегу звать санитаров. Нет, если ты боишься дать мне надежду, то тебе придется мне трижды в лицо открытым текстом сказать: «Так хочу узнать, как ты целуешься, гад, что иногда боюсь задохнуться». А потом выйти на площадь и проорать это в рупор. Снова трижды. Но и после этого я сначала вызову санитаров, чтобы мне письменное подтверждение дали, что ты в своем уме.

Я все-таки подняла на него взгляд — так мне стал любопытен ответ на следующий вопрос:

— Да? А если бы такое произошло, то что бы ты сделал?

— Как что? Отматерил и выгнал бы к Юрке. Зачем ты мне такая легкомысленная нужна?

Его глаза смеялись, но было непонятно, насколько он шутит. К счастью, к нам уже спешили Юра со смеющейся Кристиной, не позволив задать еще один вопрос.

Мы разместились на огромном балконе. Или мансарде с каменными колоннами. Здание административное, внизу супермаркеты и бутики, выше — выставочные центры и рестораны. Вряд ли наверх пускали всех посетителей. Хотя таких посетителей, как моя нынешняя компания, пускали, возможно, везде.

Близняшки уже раздобыли фужеры, потому мы расселись кто где, потягивали шампанское и смотрели на вялотекущий внизу город. Почти то же самое, как мы обычно проводим время, только вид другой.

— А почему пригласили не всех? — вспомнила я о вопросе, который давно крутился в голове. — Вы же из одного круга.

— Ты про Кешу? — Ангелина подошла ближе. — Родители его были, неужели тебе Юра не показал?

А Анжела ответила точнее:

— Его с собой никогда не берут. Еще чего, сыном-наркошей позориться. Это он раньше гордостью родителей был, победитель соревнований, а теперь — бельмо на глазу. Как будто они тут сами ничем не позорятся.

Я вспомнила некрасивый скандал внизу и признала ее правоту. Выспрашивать подробности было неловко, но сестры и сами невольно объясняли — просто продолжая тему между собой:

— Да будем честными, повезло Кеше, что он младший ребенок в семье. Теперь от него окончательно отстали, он, может, только для этого в яму и залез.

— И нам повезло! Младшими в нашем обществе вообще быть круто — все плюшки и минимум ожиданий.

Я заинтересовалась:

— У вас есть старшие братья или сестры?

— Да, сестра и брат! — Ангелина опасно свесилась через перила. — А это значит, что папин бизнес уже расписали, хотя и мы с голоду вряд ли умрем. Зато доставать с замужеством не будут, как старших, и в личную жизнь почти не лезут.

— Это точно! Антона нашего вообще чуть ли не насильно женили — у семьи невестки второй по размеру пакет акций был. А чего ты, Юра, улыбаешься? И тебя женят, и Германа, и Кристину, и Мишеля — со старших всегда три шкуры дерут. Это тебе сейчас смешно, а посмотрим, что будет, когда тебе тридцатник стукнет — внуков подавай, чтобы было кому ваши отели в пеленки пихать.

Юра только посмеивался. Вероятно, до тридцатника надеялся вообще не дожить. Я же сменила тему:

— А Мишеля с мамой почему не пригласили?

— С ума сошла? — ответил на этот раз Герман, который уселся на скамье в другом конце. — Сюда никого не пригласили, кто действительно в искусстве разбирается. Иначе художник бы повесился. Уж лучше скандал с юристами, чем честное мнение.

Этим он напомнил о своем присутствии, потому Кристина решила и его вовлечь в обсуждение:

— А чего ты, Герман, отмалчиваешься? Думаешь, Марк Александрович от наших отличается и тебе по ушам ездить не будет?

Герман задумчиво почесал шевелюру. Ему бокала не хватило, потому он пил прямо из бутылки.

— А Марку Александровичу мне и не нужно по ушам ездить, — ответил, уставившись в черноту неба. — Управлять отелями я хочу. Женюсь, когда время придет. Потому что на кой хер мне эти отели, когда стукнет восемьдесят и захочется свободы? Я во всем этом вижу логику и не бешусь на ровном месте, в отличие от вас.

— Ва-ай, — протянула Анжела. — То есть ты прямо влюбиться собрался?

— Да нет, конечно! — отмахнулась Ангелина. — Это же Герман! Эй, ты хоть раз влюблялся? Ну хоть понарошку?

— Понарошку — раз триста. Это с первого июня если считать, — отшутился он. — А женюсь я вон… да на Кристинке нашей. Красивая, злобная, подать себя умеет.

Кристина со смехом отшатнулась, вскидывая руки, словно он на нее кидался:

— Не-не-не! Упаси боже! Я тебя, конечно, люблю, но под одной крышей и дня не протяну! Я уж лучше своего принца на белом коне дождусь, — она сделала паузу и неожиданно поморщилась. — А потом попытаюсь каким-то образом уговорить семью, что он действительно принц, если у его семьи бабла будет хоть на десять процентов меньше, чем у моей… Да уж, нет ничего хуже, чем быть старшей в моей семье.

Герман не позволил ей погрязнуть в унынии:

— Зря отказываешься. Зато только я смог бы заткнуть рты всем папарацци, чтобы вообще о твоем веселом прошлом не вспоминали.

— А чего тебе мое прошлое? Почище, чем твое! — возмутилась Кристина.

— Тоже верно. В общем, план такой. Выгоняем сегодня Юрку к Ульяне, а ты давай ко мне. Будем проверять совпадение резьбы, чтобы я на надежды больше времени не тратил. Кто знает, может, я умею быть нежным?

Она смеется, как и все. Как и сам Герман. Никому и в голову не приходит, что он серьезен. Серьезности не наблюдается хотя бы в том, как они легко шутят на эту тему.

— Держи свою резьбу при себе! — отмахивается Кристина. — Нежный он! Алинку помните? Бедная до сих пор на вечеринках не появляется: то ли боится, что Герман ее не узнает, то ли — что узнает и повторит. Изобразит ей снова властелина! Кто ее тогда вообще отвязал — горничная?

— Да это Юрка виноват! — Герман машет на друга. — Он не вовремя позвонил!

И Юра со смехом:

— Откуда я знал, что ты там уже кого-то привязал, а потом в клуб рванул?

И все хохочут — заливисто, до слез, вспоминая какую-то только им известную историю. Мне очень интересно узнать подробности, но я не спрашиваю — почему-то точно знаю, что эту историю о Германе никогда не услышу до конца. Я многих историй о нем не услышу. К лучшему.

— Ой, а помните, как Юра математичку на свидание звал? — вспоминает Кристина уже другую, но такую же смешную для всех тему.

— Это же на спор!

— С кем?!

— Как будто есть варианты…

В отель мы добирались очень поздно. Мы с Юрой оказались в одном такси, остальные вроде бы ехали за нами. Шампанское уже отпустило, хотя настроение отпускать все еще не хотело. Я все-таки многого сегодня наслушалась — и Юра, оказывается, умеет быть забиякой, не такой уж он и тихоня. А с чего я вообще взяла, что он тихоня?

И вдруг я вспомнила кое-что, что обязательно хотела обсудить наедине. Выпрямилась и повернулась к нему.

— Юр… послушай. Если я совсем не права, то просто скажи и не обижайся.

— Что случилось, Ульян?

Я подумала еще пару секунд и заговорила решительно — такие темы надо поднимать сразу, чтобы они не мешали двигаться дальше:

— Мне сегодня показалось, что ты представил меня как свою девушку. Не сказал об этом, просто показал так, что твои родители поняли.

— И что? Разве это неправда?

— Правда, — я старалась разглядеть в его глазах все эмоции, но читала только напряжение. — Но разве это разумно? Мне казалось, что мы решили подождать с такими вещами — пока сами не определимся. Я уже вижу, что они были бы против такой кандидатуры, так зачем кого-то злить понапрасну?

Он помолчал немного, отвел взгляд — и это я уже посчитала плохим знаком. Над чем тут думать?

— Извини, если это выглядело так, будто я тобою кого-то злил. В последнюю очередь я хочу обижать именно тебя. Но ты и сама заметила, они все равно злятся — сейчас или завтра, какая разница? Ведь завтра же будет? Или мы уже перестали друг другу нравиться?

— Не перестали, — я отозвалась, но что-то важное никак не формулировалось.

И оно не успело, поскольку Юра задал еще один вопрос:

— Но прикрытие тебе больше не требуется. Потому если хочешь, то хоть сегодня сообщим, что разошлись. Я ни в коем случае не собираюсь тебя принуждать.

— Конечно, не хочу… если ты сам не хочешь. Но прозвучало так, как будто я тебя использую только для прикрытия.

Он ответил почти устало:

— Все всех используют, Ульяна. Но я бы хотел, чтобы ты продолжала использовать меня. Потому что ничего в моем отношении к тебе не изменилось, разве что в лучшую сторону.

Его улыбка сгладила какую-то едва уловимую остроту. Но незаметно скребло. Нет, сейчас я сижу рядом с ним на заднем сиденье такси не из-за какого-то прикрытия. Хотя тогда, в самый первый момент, когда он за столом предложил встречаться, я была благодарна до восторженных криков. Ладно, назовем это использованием, хоть и с большой натяжкой. Но тогда в чем он использует меня? Ведь вижу — он не сходит с ума, держится не то чтобы на расстоянии, но слишком сильно границ не нарушает. Только потому, что мы подходим друг другу, как два пазла? Вопрос так и повис в воздухе.

Но он тоже в это время о чем-то думал. Не зря же задержался возле моей двери. Я уж на всякий случай испугалась, не обдумывает ли Юра всерьез шутку о переезде ко мне, — я к такому вообще готова не была! Но нет, он с улыбкой демонстративно поднял руки и убрал их за спину, наклонился и поцеловал. И я с той же улыбкой ответила на его поцелуй: мы будто вот так мягко, без напора и ломающихся границ, запросто стирали между нами недомолвки. Целовались, пока со стороны лифта не послышался смех девчонок. Демонстративно подождали, пока все разойдутся по комнатам, пропустили мимо Германа, а потом снова вернулись к своему замечательному занятию.

— Знаешь, Юр, — я оторвалась от него и не могла унять улыбку. — Помнишь про желание? Так вот — я тебе его возвращаю, ты тогда его использовал для помощи мне, это нечестно.

— О-о, — он деланно округлил глаза. — Рискованно. Особенно когда ты в таком потрясающем платье.

— Я полагаюсь на твое благородство, мой рыцарь, — я чуть присела и даже ресницами хлопнула — вот к чему приводит общение с Кристиной!

Юра рассмеялся и кивнул:

— Ладно, договорились. Видимо, я все делаю правильно, раз ты не опасаешься мне такой инструмент выдавать.

— Вообще не опасаюсь.

Я долго не включала в комнате свет. Хотелось подольше побыть в «потрясающем платье», которое завтра нужно незаметно передать Мишелю, и продержаться в этом дне. Стояла и думала. О Юре, конечно. О том, что вообще ничем не заслужила настолько замечательного парня. О том, что действительно не жду от него подвоха. И о том, как сильно он мне нравится. И в то же время я не Верочка — у меня не сносит крышу, я не превращаюсь в полную идиотку, не растекаюсь лужей от одного взгляда и не начну унижаться ради этой симпатии. Интересно, каково это — хоть на минуту стать обезумевшей Верочкой? Да нет же, какое счастье, что это не про меня!

Со следующего дня зарядили дожди. Вся толпа убеждала, что здесь это ненадолго, но каждый новый день начинался и заканчивался черными тучами. Это ничего, даже уютно, но теперь нам пришлось изобретать развлечения в замкнутом пространстве. И это ничего, если бы с нами не было баламута, который после замкнутого пространства во время смены, переместившись в другое замкнутое пространство, начинал сходить с ума от скуки. Разумеется, не в одиночку — если уж Герман сходит с ума, то прихватывает с собой всех, кто не успел сбежать.

— Народ, я пока не предлагаю играть в бутылочку, но вы меня не провоцируйте! Мы просто обязаны что-нибудь сотворить, о чем потом Карина Петровна с содроганием вспоминать будет! Предлагаю начать с простого: подсыпать гостю наркоту в завтрак. Кеша, выдавай координаты дилеров!

— Иди в Жору, Герман, — ответил ему Кеша уныло. — Не осталось у меня никаких координат. Ага, сидел бы я тут с вами в одной комнате, если бы осталось…

— Герман, ты же шутишь? — с опаской уточнила я. — Если мы гостей доставать начнем, то нам мало не покажется.

— Кто-то, я смотрю, горит желанием поиграть в бутылочку! — припечатал он меня обратно к стулу. — Или у вас есть другие версии? Давайте, давайте, друзья мои, не томите!

Его специально никто не томил — он сам томился и всех утомлял. Кристина отдувалась за молчунов:

— Разве что пододеяльники с простынями в приемнике местами поменять. Горничные смешно покричат…

Герман долго и серьезно ее рассматривал, как будто мысленно переводил с японского на русский и все никак не мог уловить смысл, потом выдал:

— Итак, сделаем вид, что последних двух минут не было, чтобы мне в вас не разочаровываться, и вернемся к нормальным идеям.

— Кстати говоря, — подала голос Ангелина. — Кикимора вчера на пару дней люкс сняла, нас она точно узнала — мерзко хихикала в свой кулачок. Я ни на что не намекаю, но, — закончила именно так, словно никакого продолжения фразе и не требовалось.

Кристина тут же заинтересовалась:

— Точно?! А чего раньше молчали?

— Ну, понеслась, — Мишель радостно потер руки. — Кикимора должна рассчитаться — да хотя бы за то, что накалякала, как я спал на барной стойке!

— Так ты там и правда спал, — заметил Герман. — Я же тоже на тех фотках — размытое пятно справа. И я был оскорблен! Я ей не какое-то размытое пятно! Меня даже в статье про падение нравов золотой молодежи не упомянула, я рыдал — кое-как психологи откачали.

Юра тихо прокомментировал специально для меня:

— Кикимора — это Каримова, ведущая скандальных хроник. Не слыхала про такую? От нее из присутствующих только тебе и не доставалось, — и тут же добавил громче, обращаясь ко всем: — Так, ладно, звезды таблоидов, какие будут предложения?

Ну, раз даже Юра не посчитал себя вправе остаться в стороне, то я уж точно потеряла надежду воззвать к разуму. Штурм нельзя было назвать «мозговым», потому что по большей части мы ржали, но каким-то невероятным образом выстраивалась и сумасшедшая стратегия. Кикимору решили бить по тому, чего она так сама жаждет заполучить, — дать ей информацию, а информация о романтических историях продается даже лучше, чем о пьянках.

Начали Ангелина с Анжелой. Когда Кикимора сдавала ключ, сокрушались между собой, за что же их выгнали из дома. И что Керн очень добр, принял все-таки на работу. По сравнению с панелью здесь просто рай!

Я была уверена, что на такой очевидный развод журналистка не купится, но уже следующим утром мы читали выложенные в интернете вырезки под названием «Не все так гладко в некоторых королевствах», где она очень подробно излагала свою версию событий. Звучала даже отчетливая жалость к близняшкам, которым пришлось целых две недели спать на улице и не отказывать клиентам за краюшку хлеба.

Обедать Герман и Кеша пошли в ресторан на первом этаже. Мы не наблюдали, чтобы не выдать себя безудержным смехом, но и в рассказах все выглядело прекрасно. Герман встал из-за столика и протянул Кеше руку со словами:

— Давай, давай, не тушуйся. Отправим ее в творческий запой.

И Кеша, который очень долго не соглашался на эту роль, руку принял. Герман перехватил его за талию, изогнул, как в старых мелодрамах, и прижался к губам. Кеша часто притормаживает, но со временем и до него доходит подоплека:

— Эй! — заорал он, забыв о том, что это просто спектакль. — Это получается, что я снизу?!

— Ха. А были другие варианты? — ответил Герман и отпустил его.

Зал со всеми посетителями оглох, а Кикимора еще и ослепла. Она спешно пыталась отыскать в сумочке сотовый для снимка, но не успела. Однако не расстроилась и зачем-то понеслась в номер, забыв о еде. Клянусь, я вытирала слезы, когда читала об этом каминг-ауте в ее статье.

Кикимора настолько обрадовалась происходящему вокруг, что продлила проживание еще на два дня. Черт с ней, с дороговизной люкса и непогодой, когда тут такие дела творятся. Убедившись, что бдительность в ней спит мертвым сном, компания перешла к козырям.

Кристина, идя по коридору перед ней в форменной одежде, говорила по сотовому очень громко:

— Марк, ты такой… Конечно, я ему расскажу. Но мы с Германом друзья, я не знаю, как он воспримет наши отношения! Марк… перестань… Нет, люблю!.. А если я прямо сейчас заявлюсь к тебе в прикиде горничной?

И после этого как-то все успокоились, а мне было интересно, что же будет дальше.

— Все, идеи иссякли? — почти удрученно я спросила у Юры.

— Да нет. Просто после того, как она опубликует последнюю новость, ее Марк Александрович в порошок сотрет. Он ей сам на ближайший месяц устроит развлечения, у него методы не такие добродушные, как у Германа.

Только Кеша все еще переживал:

— Давайте меня снова сделаем гетеросексуалом, а? Заставим ее самой себе противоречить! Пусть и читатели знают цену ее уткам, задумаются! Девочки, кто-нибудь согласен стать моей любовницей? Ну, вы чего?

Юра отмахнулся:

— Ты правда думаешь, что у ее читателей есть чем задумываться?

Герман вообще похлопал Кешу по плечу, приговаривая утешительно:

— Из тебя гетеросексуал, как из меня принцесса. Морду кирпичом, Кеш, мы ее теперь как-нибудь иначе подостаем. А то некрасиво это — сплетни про почти святого человека сочинять и отдыхать в его же отеле.

Ключ-карту от номера нам дали близняшки, но просили поспешить, пока администратор не заметил отсутствие своего. Пока Юра с Германом писали ей в ванной на зеркале красной помадой: «Я за тобой слежу», мы с Мишелем распихивали поглубже в вещи журналистки записки «Я уже рядом!», «На твоем месте я бы сегодня не ложился спать», «Ты точно не хочешь похудеть?», «Жы-шы пиши с буквой И» и подобное, чтобы она находила их еще долго после отъезда из отеля, вспоминая короткий отпуск добрым словом. Верочка из коридора нервно цыкнула, привлекая наше внимание, и тут же испарилась из зоны видимости. Неужели Кикимора решила за чем-то вернуться, у нее ведь запись к специалисту в салоне красоты, Кристина своими глазами видела это время в журнале!

Юра и Мишель вылетели первыми и сразу пошли в другом направлении, а меня запоздало накрыл страх — все-таки я к таким приключениям не привыкла. Потому не кинулась за ними к лестнице в десяти метрах, а очень осторожно выглянула и огляделась — с другой стороны действительно вынырнула фигура. Определенно женская, но я уже не позволила себе рассматривать, чья именно.

Отшатнулась назад, вскрикнула, позабыв, что там Герман. И заметалась. Он по моему виду понял, что теперь ни вперед, ни назад. Тоже быстро осмотрелся, оценил шкаф — мы там просто не поместимся вдвоем. Я уже всерьез собиралась втиснуться под кровать, когда он шепнул:

— В душевую кабину?

Я только головой качнула — а вдруг Кикиморе помыться перед салоном захотелось? Истерика накрывала с головой. На мне даже не форма горничной — могла бы отбрехаться. Но вот Герман вообще никак не отбрешется. Он сообразил первым, схватил за руку и рванул к балкону, вытащил наружу и потянул дальше, чтобы нас точно нельзя было разглядеть из комнаты. Но женщина может заметить, что дверь не заперта. Герман посмотрел вниз.

— Пятый этаж, — прошептал зачем-то, будто я сама этого не знала. — Прыгать не предлагаю.

— И на том спасибо, — съязвила я, но подскочила, когда в номере стукнула закрывшаяся дверь.

После этого я забыла о любой язвительности и готова была даже прыгать. Но Герман, уже тоже нервно оглядываясь назад, торопил:

— Сюда иди, тут пятачок, легко перепрыгнуть.

Он сошел с ума. Но я тоже сошла, раз полезла на перила и забыла о страхе — сейчас хоть что сделаю, лишь бы не быть пойманной на месте преступления.

«Грёзы» славятся своей архитектурой. Нам эта архитектура нынче очень помогала — балконы были произведениями искусства, их козырьки в античном стиле переплетались между собой мраморными перегородками. Все в угоду внешнему виду. Хотя до нас никто, наверное, не догадался, что по этим перегородкам не так уж сложно переместиться с одного балкона на крышу другого. Там мы и застыли, изображая из себя тоже часть архитектуры.

Почти сразу начало колотить — то ли от адреналина, то ли от того, что здесь мы оказались под проливным дождем и в тонкой одежде мгновенно промокли. Держались рядом: я прижалась к стене, а Герман прямо передо мной — если покатится по скользкой крыше, то первый.

— А как мы будем отсюда выбираться? — на меня накатила новая волна страха.

— Тебя сейчас это больше всего волнует? — он смотрел наверх, держась одной рукой за выпирающую листьями лепнину, прислушивался, но никаких гневных криков оттуда не раздавалось.

Это пока утешало. И, если уж честно, то в этот момент я радовалась, что со мной попался именно Герман. Да никто другой не оказался бы настолько безмозглым, чтобы спасаться таким путем! С любым другим человеком мы бы сейчас уже плелись к Карине Петровне за трудовыми книжками.

— Ты мокрая, — он выдернул меня из жуткой фантазии.

— Ты тоже.

И теперь я осознала, что мы здесь надолго. На мокром мраморе, без возможности даже отодвинуться друг от друга, под проливным дождем. И сразу стало не по себе — совсем иначе не по себе, чем от высоты и холода. Вероятно, Герман подумал об этом еще раньше, поскольку теперь смотрел сверху в глаза и молчал.

— Чего? — я не выдержала, хотя немного — самую каплю — осознавала «чего».

— Ничего, — он ответил после долгой паузы.

Через минуту начало казаться, что лучше бы я уж Кикиморе попалась. И не сказать, что вода такая уж ледяная. Но меня будто то в прорубь окунают, то вытаскивают на мороз, а я не могу определиться, где теплее. Герман наклонился, ловя взгляд, но оттого я снова с головой погрузилась в прорубь.

— Спроси, Ульяна, о чем я думаю.

— Мне неинтересно.

Но он зачем-то решил посвятить и меня:

— О том, что Юра не узнает, что здесь произошло. А он уже многого обо мне не знает. Так одним фактом больше, одним меньше, какая уж теперь разница? Я уже все равно предатель.

— Герман… — я задохнулась, но дальнейшего не остановила, хотя все прекрасно понимала.

Не знаю точно, почему я его не оттолкнула, — вполне возможно, подумала, что тогда он полетит вниз. И выбрала полететь вниз самой? Его губы были холодными и обжигающими одновременно, дыхание остановилось. Внутри сдавило. Нет, это он сдавил меня руками, больше уже не держась за выступ, вжался в меня и сорвался. Ровно через секунду после того, как прикоснулся губами к моим, Герман сорвался. Я приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но тем самым только дала возможность поцелуй углубить. Напряглась от того, что уже почти всем телом оказалась вжатой в него, но Герман отстранился и зашептал:

— Не бойся же… меня не бойся. Нет у тебя никакой фобии… не сейчас.

— Не прижимай так, — почти попросила.

Но Герман будто не расслышал. Он целовал, сжимая еще теснее, держал, пока я не начала расслабляться, вот только после этого стал еще голоднее. Иногда рывком отстранялся, но лишь для того, чтобы посмотреть в глаза, снова на губы — и опять целовал. Как больной, как двинутый на всю голову маньяк, который напоминает себе, что нужно остановиться, но силы воли не хватает. И эти порывы отражались во мне растущей бурей, почти такой же силы. Ненавижу Германа! Сейчас — и за слабость в ногах, и за то, что к горлу больше не подкатывает комок, что он вообще плевать хотел на мои фобии, и за то, что сама со стоном случайно тянусь, когда он пытается одуматься. Мокрая одежда, холодно. Нет, жарко. Руки уже вцепились в его плечи, скрючились, впиваясь в футболку. Урод он просто! Он не имел права делать меня перед ним такой слабой.

Я даже не сразу расслышала мелодию. Она отрезвляла, вытаскивала из черноты. Герман тоже уловил — звенело из кармана его джинсов. Но обхватил ладонями мое лицо и зашептал судорожно, будто боялся не успеть:

— Я просто расскажу ему… Не знаю как, но расскажу. Он поймет, как-нибудь должен понять… что я больше не могу. Я все могу, только не это. И объяснить смогу, за нас обоих. Тебе не придется…

— Смешной ты, — я потихоньку приходила в себя.

— Смешной. Смейся! — он вторил без пауз. — Но я не могу перестроиться, у меня кишки в узел сворачиваются, когда он тебя трогает. Я не умею так, понимаешь? Я даже не знаю, как начать уметь.

Я остыла уже до такой степени, чтобы соображать: плохое сравнение, ведь именно так меня Юра никогда не трогал. Юра тактично улавливал, когда я сжимаюсь, и сразу отступал. Юра никогда не целовал меня так, словно задохнется, если не отвечу. Тело цепенело, как и сознание. Дождь усилился, как будто до того было мало. Глаза у Германа серые — такие же, как все вокруг. Возле зрачков вкрапления мелкими штрихами. У него снова холодные губы. Потому что дождь и холод. Мы не замерзли.

— Понимаю, Герман. Может, это карма? Пора и тебе научиться принимать, что не всегда будет по-твоему. Тебе звонят.

Он тоже остывал — я это физически ощущала, брал себя в руки. Голос его сделался привычным, почти равнодушным:

— И что, Ульяна, сделаешь вид, что не ты только что пыталась содрать с меня футболку вместе с кожей?

Вообще-то, я не слабая. Никогда слабой не была. И этот вызов пропущу мимо:

— Это просто поцелуй, Герман. Напомню, что ты в последний раз вообще Кешу целовал. Надеюсь, ты хоть всех записываешь, с твоей-то памятью?

Телефон не унимался. Герман, не отрывая от меня взгляда, вытащил мобильник и прижал к уху.

— Что?

— Вы где? — я слышала голос Мишеля. — Ложная тревога, это не Кикимора была! Верка в номер прибежала, а вас нет. Весь этаж уже обыскали!

— А мы умеем очень хорошо прятаться. Друг от друга, — Герман не улыбался, но звучало почему-то с иронией. — Кстати, не добудете ключ от четыреста четырнадцатого? Очень надо.

Я спотыкалась о каждую мысль. И от каждой покрывалась холодным потом.

Ну и что такого? Да, я целовалась с Германом. Такое о себе, наверное, полгорода может рассказать. Кроме Верочки.

Я дала ему надежду и очень ярко продемонстрировала, что про Юру могу напрочь забыть? Ну и что такого? Это он Юре лучший друг, вот пусть и мучается.

И что вообще такого — мы молодые, у нас нет тормозов, зато есть в голове хаос, бардак и гормоны… и Германы, что даже звучит почти одинаково. Кто, скажите на милость, в двадцать лет не летит в пропасть, стоит его только подтолкнуть? Все летят! Иногда даже серьезные и самые ответственные! А я, может, ни на грош ему не поверила, ни на секунду не усомнилась, что просто проверял, а потом расскажет об этом Юре и похохочет. И плевать, что я проверку не прошла, я тут вообще не нанималась чьим-то ожиданиям соответствовать.

И что с того, что ладонь каждый раз прижимается к губам, когда вспоминаю? И только в эти две секунды, пока не опомнюсь, точно знаю: если Герман кого-то и проверял, то только самого себя. И он провалил эту проверку похлеще меня.

Следующее же утро нас встретило ясным небом, вновь открыв морской берег для абсолютной романтики. Как и было обещано, дожди закончились. Сделали свое грязное дело и закончились. Даже Кикимора съехала, с чего-то решив, что ее в этом отеле не любят.

Герман очень заметно изменился: притих и напрягся одновременно. Теперь он буквально замирал каждый раз, когда я открывала рот, — было похоже, что ждет любого сигнала. Сигнала к чему? Нет, он всерьез рассчитывал рассмотреть в моем поведении такой сигнал?

Мучилась я почти неделю. А потом резко успокоилась, будто сначала затопило, а потом отхлынуло. Успокоилась, потому что приняла решение, не слишком приятное, зато однозначное. К Герману мое решение вообще никак не относилось, он лишь поспособствовал процессу его принятия. Показал, что и я могу вот так, без оглядки, терять голову. Как дура, как… Верочка. Пусть, в отличие от Верочки, всего на несколько минут, но сам факт уже отвергал любые полумеры. Я больше не хочу поцелуев с полным осознанием дела — таких, когда в любой момент можешь отстраниться и спокойно улыбнуться, пошутить, вспомнить о погоде. Герман, чтоб ему пусто было, показал, как бывает по-другому. И уж теперь, когда я встречу своего человека, то по первому же поцелую пойму это: по трясучке в руках, по полному отключению сознания, по ощущению вакуума вокруг. Я не романтичная натура, потому спокойно признаю — незачем тратиться на меньшее, просто время терять.

Юру я обожала бесконечно, и именно поэтому отважилась на разговор. В последнюю очередь я бы хотела его обидеть, но чем дольше тяну, тем обиднее потом сделаю. Потому и потащила на пляж почти ночью. Задачу усложнял факт, что я собираюсь просить его о взаимоисключающих вещах, — вот к этому пункту подойти почти невозможно, я понадеялась, что как-нибудь вырулю.

— Юра, — я не отводила глаза, хотя очень хотелось уставиться в песок. Или на море — на море вообще было бы лучше всего. — Помнишь, ты в такси предлагал… в общем, я думаю, что нам больше не нужно встречаться.

Я хотела сказать «изображать пару», но это прозвучало бы еще грубее. Все-таки мы ее не только изображали.

Он не ожидал — по стекленеющим глазам было видно. Настроение в ноль, от недавней улыбки ни следа. Но вряд ли такие события вообще когда-то случаются под песни и пляски.

— Тебе кто-то нравится? — он спросил в лоб и очень сухо.

Я не ответила сразу, потому что не предполагала такого вопроса. Может, именно так и стоило соврать — мол, да, влюбилась, ничего с собой поделать не могу, и тем самым окончательно обрубить? Ведь мы с ним и раньше признавались друг другу, что не влюблены, просто нравимся. Но врать Юре не хотелось. Он же мое смятение расшифровал иначе:

— Герман?

— Нет, конечно! — я вскинулась.

— Мишель? — секундная задержка взгляда на моем лице. — Ульяна, это логичные вопросы, ты же в последнее время ни с кем больше не общаешься.

Вот в этом Юра и есть, за что я его и уважаю бесконечно: даже когда ему явно не по себе, он говорит спокойно и пытается разобраться. Логичные вопросы, да уж.

— Ничего такого, — я за это время выбрала. — Просто поняла, что дальше симпатии дело не пойдет, и голову тебе морочить не хочу. Ну, скажи сам, что думаешь иначе! — я перешла почти на вызов, хотя совсем не собиралась говорить в таком тоне. — Сколько мы встречаемся — месяц, больше? Я не права, что за это время мы бы уже оказались в другой точке плоскости, если бы хотели?

Юра чуть сузил глаза. Он злился, и я последняя, кто мог бы его за это винить.

— А, то есть я виноват в том, что уважал все это время твое личное пространство? Так видишь ли, Ульяна, я был уверен, что с тобой так нельзя. Почему-то именно такое у меня создалось впечатление — серьезная, ответственная, думающая об отношениях уже после того, как подумаешь о практике, например. А от других меня давно тошнит, потому тебя и разглядел, но боялся все испортить. Не знал, что именно это ты мне в упрек и поставишь.

Черт, совсем не туда пошел разговор. Конечно, он прав. Я и есть серьезная, и все остальное. Я умерила пыл, говоря теперь спокойнее — чтобы понял правильно и тоже попытался отстраниться от эмоций:

— Нет, ничего подобного. Если бы напирал, то все закончилось бы еще быстрее. Но разве ты сам не ощущаешь, что между нами вообще ничего не меняется? Мы как два пазла — склеились и лежим. Из нас вышли идеальные друзья, Юр. Разве нет?

Он отвернулся профилем и усмехнулся. Может, этим признавал мою правоту, а может, не хотел развивать эту тему.

— Не знаю, насколько ты права, Ульяна, — ответил после долго молчания. — Но мне все еще кажется, что требуется больше времени и другая обстановка. Здесь так шумно, постоянно какая-то движуха. На самом деле, у нас никогда с тобой не было возможности достаточно долго общаться, чтобы никто не дергал.

Я ничего не говорила. Но и не обдумывала его слова всерьез. Хотя легко представилось, как мы, уже в городе, гуляем в осеннем парке, держась за руки. Болтаем, болтаем — и врастаем друг в друга намертво. Потом уже так привыкаем к этому состоянию, что женимся, заводим детей и никогда не думаем о разводе. Мы даже ругаться не будем, нам будет не из-за чего ругаться. Мы подходим друг другу на уровне тонких вибраций. И когда нам будет по шестьдесят, обязательно купим одинаковые пижамы. Мне уже в тот момент не хотелось проживать такую жизнь, потому что я ее за две минуты в голове прожила. Потому и молчала.

Юра медленно кивнул.

— Ладно, раз так. В истерике биться не стану. Но если действительно никого на примете, то я все еще рядом.

Вот и разрешение. Ему неприятно, обидно, я ему нравлюсь, и он такого не ожидал, но от истерики еще дальше, чем я. Так зачем это все? Ради одинаковых пижам?

— Спасибо, — сказала искренне и вдохнула побольше воздуха, чтобы на весь порыв хватило: — Я еще хотела кое-что сказать. И это сложнее.

— Еще сложнее? — Юра даже смог улыбнуться.

— Да. Не сообщай о расставании друзьям.

Он нахмурился:

— Ты все еще боишься, что они вернутся к старой теме? Зря ты это, ты уже давно всем своя.

— На всякий случай.

Юра подумал и пожал плечами.

— Да это не проблема. Прикрою. Мы же теперь… друзья, — мне показалось, что это слово он произнес совсем без злорадства.

Разумеется, причина моей просьбы была в другом. Этих отморозков я уже даже мысленно отморозками разучилась называть; и раньше не боялась, а теперь уж и подавно. Но пусть Герман лучше не знает, а то понесется еще куда-нибудь, он же бешеный. И мне будет спокойнее, если Герман никуда не понесется.

Я себя еще долго хвалила за то, что все сделала правильно. А на душе все равно тлела тоска. Такого парня… своими же собственными руками… Эх, когда мне будет шестьдесят и я улягусь спать не в такой же пижаме, как у моего мужа, то обязательно перед сном буду привычно покусывать локти, вспоминая, как бросила Юрку Раевского.

Компания не усидела в комнатах — вывалила на аллею. Ну, хоть за нами не потоптались, с них бы сталось. Кристина оглянулась — махнула рукой, чтобы их в стороне разглядели. Надо же, это ведь самая натуральная приветливость. Уже не ревнует или смирилась? Времени было достаточно, чтобы смириться. Интересно, как бы она восприняла новости? Обрадовалась и рванула бы в бой, опять безрезультатно, потому что Юру «давно от таких тошнит»? Он ищет такую же, как сам, отражение его, серьезную и понятную. Но мне впервые показалось, что, быть может, именно он неправ — а вдруг именно с Кристиной или кем-то подобным он бы перевернулся с ног на голову? Вдруг если бы ему сегодня какая-то девушка, подобная ей, предложила расстаться, то он схватил бы ее за плечи и заорал в лицо, что не отпустит? И пусть она отшибленная на всю голову дура, и пусть злобная стерва, но он не отпустит, потому что с ней может становиться тоже немного отшибленным. А сама Кристина, интересно, так тянется к нему не потому ли, что лишь Юра ее «заземляет»? На уровне интуиции выбрала давным-давно человека, с которым потенциально смогла бы стать лучше? Версии этой не было никаких подтверждений, просто навеяло чем-то неосознанным.

Я начала бодро уже на подходе:

— Завтра вставать в полшестого, потому заседание будет кратким. Я хочу на ресепшен или хоть куда, осточертела эта глажка! Я тут, между прочим, карьеристка, если еще кто не в курсе!

Мишель и Кристина сразу ожили. Верочка с близняшками тоже начали переминаться — понятно им, кого из-за стойки двигать будут, если наша четверка туда рванет. Герман смотрел на меня, я смотрела куда угодно, только не на Германа, — но это в последнее время уже стало привычным. Он мне и ответил:

— Да без проблем. Было бы из-за чего так орать. Завтра Мишель обожжет руку, я тихо вякну, что лекция по технике безопасности была недостаточно подробной, после обморока Карина Петровна переведет нас куда угодно, хоть в административный блок. Карьеристка, ты это записывай, в будущем точно пригодится. Проверки техники безопасности любая организация боится во вторую очередь после СЭС.

— Чего? — Мишель сообразил, оценив план. — Почему именно я?

— Не, ну можем и жребий кинуть, — согласился Герман. — Только я, чур, не участвую. Сами понимаете, у командира задача вывести свой отряд из оцепления, а не фигней страдать.

Я все-таки скосила на него взгляд:

— Слышь, командир, а без обожженных конечностей никак не получится? И это твой единственный вариант?

Герман развел руками:

— Обижаешь. Это был вариант мгновенный и стопроцентный. Тогда обсуждаем второй. Я завтра звоню всем, кого знаю. Они приезжают в отель и доводят практиканток за стойкой, чтобы сорвались на крик. Мои доведут — я им сценарий накидаю. После этого практиканток убирают с глаз клиентов долой, и ненароком вспоминается, что в казематах тухнет целая команда спокойных сотрудников, которых глажка уже разморила до абсолютной вежливости. Нас меняют местами, что логично.

Кристина уже смеялась в полный голос:

— И я вам не завидую, если окажетесь там этой компанией — со скуки умрете!

Видимо, в том, что расписанный им сценарий сработает, никто не усомнился, поскольку близняшки в голос завопили:

— Эй! Ты решил нас подставить?! Это нечестно!

— Ну что вы как дети малые, — обиделся Герман. — Мы тут карьеру строим, это по-честному никогда не делается. Тогда вариант третий — для всех, кто услышал второй. Без скандалов и порчи имущества. Вы просто отказываетесь от стойки, потому что там уже все поняли, и просите перевести вас на какую-нибудь другую работу. Открыто намекаете на нас — мол, сердце кровью обливается от жалости и все такое. А вам бы где-нибудь еще себя проявить, практика же, все дела.

— Это шантаж! — вмешалась и Верочка, которая нечасто отваживалась с кем-то из них спорить. — Грязная манипуляция! Типа или мы сами, или ты нам жизнь испортишь!

Он улыбнулся ей так мягко, что у меня мурашки по спине побежали.

— Вот, рыжуля, наконец-то ты начала меня узнавать.

Стоит ли говорить, что уже после обеда следующего дня Карина Петровна заявилась в прачечную и милостиво сообщила о новом шансе проявить себя? Близняшек с Верочкой отправили к бассейну — помогать спасателям. Туда же приписали и всех со склада, им тоже пора сменить род деятельности. И Германа к ним, Карина Петровна просто не рискнула допускать Германа к гостям отеля. Потому в итоге никто в обиде не остался. Разве что сами спасатели. Или у меня от общения с некоторыми незаметно совесть притупляется?

Оказалось, что это не так уж и весело: всем улыбаться, делать записи в журнале, отдавать-принимать ключи, провожать в номера новых постояльцев и снова возвращаться за стойку. Или это оттого, что здесь всегда на виду, все очень чинно — разница особенно заметна после танцев и песен в прачечной под бесконечный юморок кое-кого.

Не учла я только одного — по ту сторону стен тоже росла тоска, и та тоска была иной, более неразумной, природы.

Герман заявился в комнату поздно вечером второго дня. Я лишь порадовалась, что еще не успела раздеться перед сном.

— Чего тебе? — зашипела, боясь, что его здесь кто-нибудь застанет. У этой компании вообще привычка ходить друг к другу в гости, когда приспичит.

— Да ничего! — он шептал, хотя казалось, что кричит. — Пришел спросить, как дела.

— Отлично!

— У меня тоже! Спасибо, что поинтересовалась.

— Герман, тебе не кажется, что это уже переходит все границы?

— Давно перешло, — он отмахнулся и завалился на мою постель. — Когда я вытаскивал нас из прачечной, то не предполагал, что мы совсем видеться перестанем.

— Мы виделись, — я тоже успокоилась. Ну не скандалить же — ором только любопытных привлечешь. — За завтраком, обедом, ужином и в течение часа на пляже.

— Вот и я подумал, что этого недостаточно, — он шутил привычно, смотрел в глаза и не смущался откровенности. И подкидывал новой информации: — Я сказал Юрке, что поехал в клуб. Так мне осточертели эти трудовые будни, что душа запросила отдыха. Он поржал, сказал, что завтра на ногах стоять не буду. Потому я здесь.

— Потому ты здесь, а не в клубе? — я начала паниковать по мере осознания.

— Ну да. Все предельно логично.

Я старалась говорить вкрадчиво, чтобы каждое слово дошло:

— Герман, ты здесь не останешься.

Он долго смотрел на меня, потом встал и переместился к другой кровати, срывая покрывало.

— Я здесь посплю. Что тут такого? А часов в пять вернусь в свою комнату, даже запах перегара где-нибудь добуду. Да не бойся, никто не узнает.

— Я боюсь не этого, строго говоря… — я села напротив. — А может, ты и хочешь, чтобы кто-нибудь застукал?

— Может. Но закрой на ключ, если не хочешь ты.

Он говорил так, будто вопрос решен. Будто мы оба скрываемся от кого-то, играя на одной стороне. Как прячущиеся любовники, честное слово, оба здесь, в этой компании оказавшиеся добровольно.

— Герман, почему ты меня не хочешь слушать?

Он сидел на кровати и смотрел на меня неотрывно.

— Потому что ты постоянно говоришь не то, Ульяна. Говоришь «уйди», а хочешь, чтобы остался. Говоришь «я с Юрой», а смотришь так, будто не с ним. Я начну слушать тебя, когда ты начнешь уже говорить то.

— Ты ведь понимаешь, что сам себе это придумываешь?

Герман неожиданно уставился в пол, а потом и кивнул.

— Вообще-то, понимаю. Я цепляюсь, за что могу. Вдруг однажды попаду в яблочко, и ты от неожиданности скажешь что-то такое, отчего дышать легче станет?

Мне уже не хотелось его сразу прогонять — показалось, что поговорить начистоту давно пора. Может, сразу и надо было поговорить, тогда бы уже ни за что не цеплялся?

— Герман, ты мне не нравишься не только потому, что мне нравится другой.

— И это знаю. Даже если бы ты разбежалась с Юрой, то все равно бы кричала, что такие, как ты, никогда не посмотрят на таких, как я. Это же как ниже плинтуса упасть.

— Верно.

— Но это ничего не меняет.

— Что именно не меняет? Ты влюблялся когда-нибудь?

— Да. Сейчас.

Я вздрогнула. Потом обмусолю в голове это слово, которое сама первая произнесла. Но теперь начала волноваться и заговорила тише, чтобы это скрыть:

— Нет. Я имею в виду раньше.

— Да. В воспитательницу в детском саду и очкастую одноклассницу.

— И что ты делал? Доводил ее?

— Доводил. Мне было одиннадцать!

Я нервно усмехнулась:

— С тех пор мало что изменилось. В общем, я хочу сказать, что эта… симпатия просто пройдет.

— Давай проверим.

— Вот сам подумай, представь, что я больше не встречаюсь с Юрой. Ты всерьез думаешь, что ничего не изменится в твоем отношении? Сейчас все кажется таким острым из-за невозможности. Ты книг, что ли, не читал?

— Давай проверим, — повторил тем же тоном и поднял лицо.

Он не тушуется передо мной, не боится быть искренним, смотрит прямо — ему несложно на меня смотреть и показывать, что это ему несложно. Это немного пугает. Кажется, я к этим коротким, не свойственным ему, фразам не была готова, они задевают.

— Герман, что мне сделать, чтобы сейчас ты ушел?

— Поцеловать.

— И тогда ты ушел бы?

Он размышлял над ответом целых две секунды:

— Нет, конечно. Если ты меня сама поцелуешь, то я уже вообще никуда не уйду.

— Понятно, — я вздохнула. — Очкастая одноклассница-то хоть жива осталась? А то с таким дурным характером я уже ничему не удивлюсь.

— Понятия не имею. Я ее бросил после того, как она меня поцеловала. Как-то сразу отрезало. У Юрки надо спросить, я даже не помню, до какого класса она с нами училась.

— Ну вот! — я почти ощущала победу на кончике вздернутого вверх пальца. — Об этом я и говорила!

— Ну, выходит, я тебе сам путь к свободе случайно показал, — произнес серьезно и еще немного продержался, но потом все-таки полезла улыбка.

И у меня полезла — невольная. Просто у него отличное чувство юмора, и оно всегда не вовремя.

— Не буду я тебя целовать, Герман.

— Тогда давай я тебя. Я за нас обоих справлюсь.

Я пыталась хмуриться.

— Перестань уже. Я бы хотела, чтобы ты понял меня правильно, Герман. Ты про плинтус очень точно выразился — если бы я влюбилась в тебя, после всех свистоплясок, то перестала бы себя уважать!

— Нет, дело куда запущенней. Даже если бы ты влюбилась, то ни за что в этом бы не призналась. Кстати говоря, именно это и дает мне надежду — ты можешь просто врать.

И снова поворот к серьезности.

— А как же Юра? Тебя уже вообще он не волнует?

Я попала в больную точку, раз Герман сразу повернул голову к окну. Не торопила — пусть он сам сформулирует.

— Волнует, — признал совсем тихо. — Но я уже эту ситуацию миллион раз в голове прокрутил. Ну вот что поделать, если случилось вот так? Не жить теперь? Повеситься? Пусть морду мне набьет. Пусть полгода со мной не разговаривает. Пусть потребует что-то, что не так просто дать. Но все равно ведь как-нибудь разрешится?

Последнее прозвучало вопросом, на который я отвечать не хотела. Покачала головой и решила подвести его к главной мысли:

— Видишь, в чем проблема, Герман? Ты чувства других ставишь ниже своих. Пойди и набей Юре морду, не разговаривай с ним полгода, но не лезь в его отношения. Не хочется? Несправедливый обмен? Не потому ли, что твое кажется более ценным, чем его? Это если моего мнения не учитывать.

— Хренов философ, — он почти рыкнул. — Ладно, возможно, ты права. Если мы с ним относимся к тебе одинаково, то твое мнение и решает. Понял, постараюсь все-таки перестроиться. Наверное, правда, нужно время и сила воли. Я не буду больше тебя преследовать, можешь успокоиться.

Я поверить не могла, что нашла правильные слова и до него достучалась! Но Герман выключил свет и упал на противоположную кровать.

— Я все равно здесь переночую, потому что будет странно, если я вернусь из ночного клуба до того, как мог до него доехать.

— Хорошо, — смирилась я, потому что добилась куда большего. — И спасибо.

Он долго молчал, я уже решила, что уснул. Но вдруг он снова зашептал:

— Пожалуйста. Ульян… знаешь…

— Что?

— Мне очень жаль, что я сразу не сообразил — еще тогда, в троллейбусе. Ведь ты дала телефон, значит, у меня был шанс.

— Шанс был, — признала я. — Но до того, как я поняла, кто ты есть.

— А я, может, хотел, чтобы именно ты меня перевоспитала. Кстати, я очень покладистый, когда меня строго воспитывают. Это у меня со времен первой влюбленности, детская травма.

— Это никому не под силу.

— Скажи хотя бы, что я красавчик.

Его мучения были трогательны, я снова улыбалась в темноту.

— Ты красавчик.

— И если вы разойдетесь, то первым делом ты прибежишь ко мне. То же самое, почти те же отели, ты даже разницы не заметишь.

— Ни за что.

Он тяжело вздохнул.

— Может, поцелуй? Последний. У меня сила воли почему-то не врубается.

— Спокойной ночи, Герман.

— А если я к тебе перелягу и не буду ничего делать? Я вообще-то умею ничего не делать. Хочешь, меня свяжем? Я научу как.

— Спокойной ночи, Герман.

— Я так…

Он не закончил, осекся на полумысли и наконец-то подарил тишину. Но я слышала, что еще долго не спал. И сердце по непонятной причине ныло, хотя голова подсказывала, что именно так и должно быть. Ныло, хотя тому не было причин. Губы отчего-то начали гореть. И уж конечно, я отгоняла от себя любые мысли, способные объяснить мою бессонницу — невозможность отвлечься, когда в трех метрах от меня находился он. Завтра утром мы оба будем выглядеть так, словно вернулись с пьяной вечеринки. Интересно, он сможет выполнить свое обещание держаться подальше? Интересно, если у него получится, то у меня внутри перестанет так настойчиво что-то елозить? Веником туда-сюда, туда-сюда.

Я страшно не выспалась и слышала, когда он ушел, но вида не подала. Хлопнула дверь где-то в коридоре. И только после этого я выдохнула.

В обед Юра дернул меня в коридор для короткого разговора.

— Ульяна, съездишь сегодня со мной в отель к нашим? На ужин пригласили.

— Меня? — я чувствовала себя немного замороженной. — Меня-то зачем?

Он улыбнулся почему-то виновато.

— Помнишь, ты мне задолжала желание? Так что считай, я настаиваю. Никаких нарядов не нужно, подойдут джинсы с футболкой.

Я согласилась. Действительно, задолжала. Я ему не только это задолжала, потому с удовольствием помогу. Для чего бы ему мое присутствие ни понадобилось.

Для меня этот день стал откровением. Он оказался злым, раздражающим, спускающим с небес на землю, но притом и приносящим некоторое облегчение. В который уже раз я осознала, что среди людей не бывает ангелов или демонов, все мы являем собой уникальную смесь.

Стоило заподозрить неладное, еще когда Герман, услышав о наших планах, серьезно спросил Юру:

— Поехать с вами? Меня, вроде как, почти приглашали.

И Юра всерьез задумался, но затем мотнул головой:

— Нет, не в этот раз. Но спасибо, что предложил.

Я чуть насторожилась, но Герман глянул на меня и почти прошипел:

— Да не навязываюсь я к вам в компанию, успокойся.

Именно так выглядело у него «держаться подальше», даже упрекнуть не в чем. Если только сам Юра не заметит, что он постоянно на нервах. На самом деле, отличия разительные: раньше Герман по любому поводу орал, но притом никогда не злился, сейчас же было все наоборот — говорит спокойно, но с очевидным раздражением. Я не ответила, чтобы не подливать масла в огонь.

Отель «Слёзы русалки» издали пленил огнями и, если уж честно, немного напоминал «Грёзы», хотя и уступал последним в величественности. Надо отметить, что здесь и побережье другое, ландшафт не такой пологий, но эти отличия только шли на пользу. Я бы не отказалась и здесь… пройти практику.

Юра вдруг остановил машину, не доехав немного до центральных ворот. Посмотрел на меня и заговорил сдавленно:

— Ульяна, я все-таки думаю, что лучше буду с тобой откровенным. Мы же друзья?

Я кивнула, но на всякий случай нахмурилась.

— Вот сейчас тебя прошу как друг и даже заранее извиняюсь за все, что там может случиться. Как ты говорила, я уже представил тебя, но сейчас собираюсь настаивать, что у нас с тобой все серьезно. Подыграй, поддержи. Это почти то же самое, как я прикрывал тебя, — прикрой теперь меня и ты.

— Справедливо. Но зачем тебе это?

— Чтобы хотя бы на время оставили в покое. Помнишь, девчонки шутили? Так вот они не особенно шутили. Разумеется, жениться меня пока не заставляют, но это вопрос времени. Я просто хочу за твой счет выкрасть себе хоть в чем-то свободу. На время. И пока у тебя на горизонте не появятся серьезные отношения.

— Звучит как сценарий к индийскому фильму, — честно сказала я. — Сложно себе представить, что кого-то в современном обществе могут так контролировать… Но ладно, если тебе нужна такая помощь — я помогу. Надеюсь, они не перережут мне глотку?

Юра облегченно улыбнулся.

— Нет, фильм не до такой степени индийский. Но достаточно для того, чтобы ты смогла понять, почему у меня только такие друзья и никаких других. Они только Германа не смогли выдавить, потому что Герман — недвижимость.

Я начала волноваться. Теперь простая футболка показалась слишком простой, а джинсы совсем старыми. Может, стоило снова обратиться к маме Мишеля, или еще как-то выкрутиться? Чтобы родители Юры хотя бы не сразу психанули. Но об этом уже было поздно переживать, а я настраивалась.

— Юр, я правильно понимаю, что меня никто на ужин не приглашал?

— Правильно, — спокойно ответил он.

Я поежилась. В принципе, не так сложно представить, как чьи-то родители контролируют своих детей до паранойи, к тому же скандальности конкретно этой пары я уже была свидетельницей. Но я никак не могла придумать, почему Юра для этой же роли не подговорил Кристину, Ангелину или Анжелу? Вряд ли бы кто-то ему отказал, зато никаких вопросов и упреков, всем всё понятно. Разрешилась эта загадка во время ужина. А ужин оказался хорош только тем, что очень быстро закончился…

Лицо у Виктории Сергеевны вытянулось, как только мы вошли в маленький банкетный зал при ресторане отеля. Но женщина в изящном платье быстро собралась, ответила на мое приветствие и пригласила за круглый стол. Ее молчаливый супруг, Константин Юрьевич, вообще ограничился только тем, что хмыкнул. Если бы только это, то я бы посчитала свою миссию успешно выполненной, однако никак не могла понять, почему Юра не предупредил, чтобы навела лоска — хоть немного обеспечила бы лояльность к своей персоне.

Вот только сам Юра и начал отвечать на все вопросы, мне адресованные. И кем мама работает, и что отца я в глаза не видела, и что живу здесь у родни, а учусь на бюджете, подтверждая, насколько внимательно слушал все мои рассказы о себе, и заставляя пожалеть о том, что я вообще об этом ему рассказывала. Мое лицо вытягивалось похлеще, чем у его матери от такой искренности. Даже хотелось пнуть его под столом, чтобы замолчал. Зачем это? Он же и так им лапшу на уши вешал, так и вешал бы до конца — соврал бы, что у меня родители столичные медиа-магнаты. Но цель его как будто была в другом. Зато он общее напряжение одним рывком превратил в бурю.

Уже через десять минут я чувствовала себя находящейся в слепой зоне, на меня просто никто не смотрел и больше не обращались. Я попыталась хотя бы ужину внимание уделить, но кусок в горло не лез. Особенно когда Виктория Сергеевна перешла на крик:

— Ты довести нас решил?! Нет, сынок, ты прямым текстом уже ответь — ты довести нас решил? Ага, давай женись еще! Как будто сам не знаешь, во что именно влюбляются девочки такого уровня!

— И женюсь, — отвечал ей Юра. — Женюсь! Может, я Ульяну по расчету и выбрал — коренная москвичка, а мне как раз в Москву и надо!

— Так ты поэтому документы из института забрал?! — кричал теперь и Константин Юрьевич. — В Москву собрался?

Я даже мысленно за ними не успевала. Что?

Но Юра отвечал без пауз:

— А на кой черт мне диплом по этой специальности? Я же все равно отели получу — и без разницы, буду ли в тот момент хоть что-то в этом бизнесе понимать!

— И получишь! — отец привстал, но заставил себя сесть. — Я всю жизнь горбатился не для того, чтобы все левому дядьке подарить!

Виктория Сергеевна заговорила чуть тише — по сравнению с предыдущим показалось, что даже миролюбиво:

— Юр, ну не будь дураком. Мы с папой не вечные…

— А-а, — он явно злился. Честно говоря, я впервые видела, как Юра по-настоящему злится. — То есть ты уверена, что журналистикой я не прокормлюсь? Что же поделать, мам, такая бездарность уродилась!

— Прокормишься! — она почти взвизгнула. — Но тебе не придется еще чем-то прокармливаться! Или что же, как родителей похоронишь, забьешь все тут досками и сделаешь вид, что не твое?

— Заставите взять — я их Кернам продам, — окончательно добил их Юра. — А что? Они, поди, справятся с еще несколькими отелями, а я на всю жизнь обеспеченным останусь. Ну, если вы о моем будущем так сильно переживаете.

Это была последняя капля. Настолько мощная, что все стихло. Константин Юрьевич плеснул в бокал водки и залпом выпил. Через минуту все началось снова.

— Так ты из-за этой своей… — Виктория Сергеевна не произнесла мое имя и даже не указала, — нас так перед важным человеком подставил? Человек привез дочку на море, попросил по-дружески. Никто тебя не заставлял Ларису в задницу целовать, но элементарные законы гостеприимства…

— Я был занят. На курсах! — ответил Юра резко.

— Занят в каком-то литературном кружке до такой степени, что город девочке показать не мог?

— Чего вы эту историю уже в десятый раз вспоминаете? Я же Германа попросил, он ей все показал.

— Ага! — ревел его отец. Лучше бы молчал, как раньше, в самом деле. — Не знаю, что он там ей показывал, но после этого ее отец ни разу на наши звонки не ответил! Такого инвестора упустили из-за твоей безалаберности! Надо ли говорить, что это был наш лучший шанс обойти Кернов на рынке? И наш шанс третий месяц с нами не разговаривает!

Юра пожал плечами и сказал спокойнее:

— Ну, если вас это утешит, то после того он с Кернами тем более разговаривать не будет.

— Он издевается… — Константин Юрьевич глянул в сторону, будто кому-то объяснял. — Нет, он еще и издевается! Вкладывались, вкладывались в ребенка, а у него наглости хватает! Подружку-то свою на дорогой машине катаешь, не правда ли? А нужен ли ты своей подружке без таких аксессуаров?

— Справедливости ради, эту машину мне Герман на день рождения подарил. Вы даже не заметили, что вашу я ни разу из гаража не выгнал?

— Опять Герман! Одежду тоже за ним донашиваешь?

— Снять? — Юра, видимо, обуздал вспышку ярости и теперь говорил монотонно.

— А толку-то? — Константин Юрьевич выглядел так, будто готов зло расхохотаться. — У тебя же дружок есть, который «в беде не бросит, лишнего не спросит». Клянусь, что проклинаю тот день, когда отдавал тебя в класс, где он учился! Если бы не Герман, ты никогда бы не осмелился так наглеть!

— Ошибаешься, пап. Если бы не Герман, то я уже давно бы не выдержал и сорвался. Я все еще разговариваю с вами, потому что у меня пока хватает на это сил.

— С ума сойти! — Виктория Сергеевна отреагировала на последнюю реплику сына и вдруг уставилась на меня, словно до сих пор не помнила о моем присутствии. — Вкусно, Ульяночка? Мы тут тебе не мешаем семейными делами?

Я резко встала и направилась к выходу, не прощаясь. Но Юра сразу последовал за мной, сказав напоследок:

— Мне тоже пора. Хватит на сегодня семейных дел.

Я вылетела на улицу, соображая, взяла ли достаточно денег, чтобы вызвать такси. Колотило. Я чувствовала себя так, будто все тридцать минут, что мы находились в банкетном зале, об меня дружно вытирали ноги. Но Юра догнал и остановил, удерживая за локоть.

— Ульяна, извини! Я предполагал жесть, но не в таких масштабах! Извини.

Я промолчала. Вдруг не захотелось скандалить. А свой вывод о Юре я обязана сделать спокойно — это будет возможно, когда эмоции отпустят. И они отпускали, уступая место мыслям. Хорошо, что Юра не донимал меня во время всей поездки обратно.

Но уже на парковке «Грёз» я созрела. Мы вышли на теплый ночной воздух, остановились друг перед другом. Я смотрела на Юру внимательно, чтобы до конца понять, что он за человек.

— Ты использовал меня.

— Да, — он, к счастью, юлить не собирался. — И постарался об этом предупредить, насколько мог.

— Нет, не так. Ты использовал меня, чтобы их разозлить! Чтобы по сравнению с «такой девушкой» уход из института не казался самым важным событием. Как и все остальное. Ты просто взял меня и выставил самой противной проблемой.

— Допустим. Извини еще раз, я сам не ожидал, что поднимется такой ор. Но ведь я заранее примерно ситуацию обрисовал, чтобы совсем шоком не оказалось. Пожалуйста, не злись так. На самом деле, с ними иногда можно спокойно разговаривать. Это сегодня как с цепи сорвались.

— Обрисовал, — я признавала спокойно. — И злюсь я совсем не на твоих родителей — это вы между собой решайте. Я злюсь… Юра, ты целовал меня, ты носил меня на руках, ты был таким, что я могла отчаянно в тебя влюбиться! Я не могу поверить, что все это ты делал только для того, чтобы мною раздражать родню.

Он растерялся, отступил на шаг.

— Подожди, с чего ты взяла, что одно исключает другое? Ты мне понравилась. Понравилась бы другая, то другая бы сейчас и стояла на твоем месте. Я использовал тебя, да, но это же тоже важно, что мне даже в голову не приходило использовать кого-то другого? Не знаю никого, с кем мне было бы так же просто. Ты мне подходишь. И я тебе подхожу.

Его аргументы цели не достигали. Наоборот, становилось все паршивее:

— Юра, а дальше-то что? Действительно, может, еще и поженимся? Ведь я тебе не просто идеально характером подхожу, но и для других задач сойду? Ну, чтобы сразу вопросы закрыты?

Он отвернулся и сплюнул — тоже на нервах, хоть и пытается это скрыть. Ответил тихо:

— А может, и поженимся, кто знает? Но если честно, то твоя эта черта — желание всего добиваться самой — и помешает. Мне помешает то, что я больше всего в тебе ценю. И то, что в самом мне есть. Была бы ты меркантильной сучкой, как они предположили, то сразу бы все варианты разглядела. Учишься отельному бизнесу, любишь это дело — на, тебе муж целую индустрию подарит, управляй-зауправляйся. А я тем временем смогу самому себе показать, чего стою.

— Ого! — я почти восхитилась. — У тебя настолько далеко идущие планы?

— Нет, конечно. Это просто дополнительный факт. И мне искренне жаль, что тебя на такое не купишь. И я одновременно рад, что тебя на такое не купишь. Значит, мы будем друзьями и когда-нибудь я предложу тебе должность — в точности к твоим талантам и желаниям.

— Друзьями… — повторила я, и это слово теперь горчило. — Не знаю. Возможно. Просто сейчас я вдруг осознала, что и ты не ангел. Ты не влюбляешься, Юра, ты рассчитываешь, ты ищешь подходящую — с таким цинизмом, которому бы сам Герман позавидовал. Я даже не могу сказать, что это плохо, но это определенно неожиданно.

— Уверен, что завтра все не будет восприниматься так остро.

— Посмотрим.

— Ульяна, ты куда?

Он меня удержал, но я очень нервно попыталась выдернуть руку:

— Завтра будет проще. Сейчас дай мне немного погулять, на берегу посижу, подумаю. Юра, не трогай меня!

— Поздно уже. Мало ли, какая пьянь там. Давай с тобой схожу?

— Юра! — я едва не сорвалась на маты. — Просто дай мне возможность все переварить!

Я крикнула довольно громко и, быть может, тем самым привлекла внимание — Герман резко свернул, направляясь к нам. Караулил, когда вернемся? И вид его был сосредоточенным. Черт меня подери, а ведь он сразу знал, что там ничего хорошего не случится! Потому и предлагал составить компанию. Но Юра сделал правильный выбор: если бы там еще и Герман присутствовал, то скандал бы перерос в мировую войну.

— Вы ругаетесь, что ли? — спросил, еще не дойдя пары метров. — Кто кого переваривает? Что, плохо прошло? Опять белугами орали?

— Вообще жопа… — угрюмо ответил ему Юра.

Я отмахнулась от обоих и поплелась к пляжу. Мне было неинтересно слушать, как Юра вкратце пересказывает события вечера. Меня все еще колотило. Скинула кроссовки, проплелась по песку голыми ногами, зашла в воду по щиколотки.

Слышала, что он подходит сзади. Но обернулась, чтобы удостовериться. Герман стоял уже в двух шагах за моей спиной. Я снова повернулась к морю.

— Я отправил Юрку в комнату, не волнуйся. Сказал, что провожу тебя обратно. Чтобы и он не волновался.

— А никто и не волнуется, — соврала я.

Он помолчал несколько минут, позволяя мне вслушиваться в шум воды, который действительно заметно успокаивал.

— Ульяна, послушай. Юрка не виноват в ситуации. Если уж на то пошло, то вообще удивительно, как он при таком давлении еще не разучился иметь свое мнение. И Юра взял тебя туда не только затем, чтобы их злить, он… он пытается отстаивать тебя так же, как все остальное, для него важное. Возможно, ты неправильно поняла. Ну, про его чувства.

Я от удивления едва не споткнулась на зыбком мокром песке и развернулась к нему.

— Ты его защищаешь? Ты? Ты мне будешь рассказывать то, что чувствует ко мне Юра?

Герман чуть покачнулся. И сделал шаг ближе. Но все-таки последнее расстояние не сокращал.

— А о чем мне еще рассказывать, Ульяна? Раз ты от него не слышишь, то может, услышишь от меня? Не всегда такие поступки означают, что тебя не ценят.

Я прикрыла глаза, позволяя мыслям уже начать растворяться. Пусть говорит что угодно. Пусть даже защищает своего друга, которого должен защищать в последнюю очередь. И завтра я встану уже с иным ощущением. Даже, наверное, снова захочу быть другом Раевскому, просто уже немного новому Раевскому — не тому, что был вчера. Меня возмутила именно эта резкая трансформация, а остальное — ерунда.

— Ульяна, — Герман продолжал убеждать. — Юрка все равно лучше любого из нас. Просто он тоже человек. Успокойся и остынь. У наших и не такие истории бывали, у Кристинки вообще… потом как-нибудь расскажу. Ты и родителей пойми: не представляешь, сколько вокруг нас всяких крутится. Мой отец не напрягается только потому, что рядом со мной вообще никто не выживает, где уж там всяким охотницам. Они изменят к тебе отношение, когда узнают. Ты же и не думала, что в тебе так запросто разглядят…

Распахнула глаза. Не темно, звездно. Герман от меня на расстоянии короткого шага — если протяну руку, то смогу дотронуться. Руки в карманах — привычная поза. На нем футболка со дня рождения Кристины. Мы тогда с ним танцевали. Стоит, напряженный. И что-то говорит, говорит, говорит…

— Герман, а ты можешь меня просто обнять?

Я не понимала, чем было продиктовано это зудящее желание. Захотелось кратковременного ощущения защиты человека, который меня в такое положение не поставил бы? Потому что у него отец другой, потому что сам Герман другой? Это от него все защищаются, а кто рядом с ним — чувствуют себя бессмертными. Или потому что я сразу о Германе думала хуже некуда, и он просто физически не мог испортить о себе мнения?

Глаза его немного расширились, но он не пошевелился.

— Не могу, — голос изменился, как будто за секунду высох.

— Потому что мне обещал? Но сейчас-то я сама прошу.

— Нет. Я не могу тебя обнять и после этого оставить в покое.

— А если я обниму тебя?

— Поправь кукушку, она съехала.

— Герман! Просто друзья именно так и поступают, когда кому-то плохо!

— Друзья? — он неожиданно резко засмеялся, заставив меня вздрогнуть. А потом продолжил спокойно, без капли веселья в тоне: — Нет, Ульяна. Я постараюсь тебя воспринимать как девушку Юрки, не буду игнорировать или что-то в этом духе. Но другом я тебе никогда не буду. Ты совсем от стресса двинулась? Только дотронься до меня, и увидишь цену моей дружбе. И тогда иди оно все лесом.

— Я не… прости, — я не знала, за что точно извиняюсь, но стало невыносимо стыдно, как будто я только что проверяла на прочность человека, который буквально орет о пощаде. — Пойдем уже в корпус.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, даже перед моей комнатой разошлись, словно незнакомы.

Я его обняла, но в такой момент, когда это не имело никакого значения. Или значение было, если я в тот же момент ощутила, будто вырвалась из какой-то эмоциональной петли?

В последующие дни я сосредоточилась на том, чтобы выровнять отношение к Юре. В конце концов, Герман был прав — у Юры просто обнаружился недостаток, но он все равно оставался из них лучшим. И ведь прикрывал меня — продолжал, хотя в том не было нужды. А вот когда он снова позовет на ужин с родственничками, тогда я и подумаю, способна ли продолжать сама. В итоге наши и без того развалившиеся отношения окончательно потускнели, а для выхода на новый уровень требуется время. И все же изменение наших отношений не осталось незамеченным.

Оказалось, Герман знал о том, что Юра забрал из института документы. Остальные же, когда об этом услышали, возмущались стройным хором, но переубедить его даже им было не под силу. Я в эти разговоры вообще не вмешивалась. А на самом-то деле, какая разница — получит он диплом или бросит за год до окончания? Все равно станет владельцем отелей, а уж в его уме я не сомневалась, — если он только сам захочет прилагать свой ум в это русло.

Я лежала на пляже в позе морской звезды и пялилась в лазоревое небо. Любое движение казалось преступлением против смысла бытия. Думала, что это первое лето, которое я полностью провела на море, в следующем году и не захочется лететь в Москву. Да уж, и сравнивать нечего, как там — я скривилась, и как тут — растянула все лицо в улыбающееся солнце. Не пора ли уже в свой грандиозный план по строительству грандиозного будущего включить переезд сюда и мамы? Чтобы больше никогда не пришлось оказаться даже в двух сотнях километров к северу. Итак, заканчиваю институт, устраиваюсь к Кернам, если Марк Александрович меня вспомнит, рву по карьере так, как никогда не рвала даже по учебе, через два года оформляю ипотеку…

— Юр, Ульян, — вырвал голос Кристины из моей самой романтической фантазии, — а вы все еще вместе?

Я вздрогнула. Но подумала, что вопрос назрел только потому, что Юра морской звездой лежит аж в двух метрах от меня. Отвечать не хотелось — осточертело врать. Но и правду я говорить не собиралась, потому что только эта правда оставалась последней границей между мной и Германом. Кстати, морская звезда последнего и ответила, пока друг его соображал:

— Поссорились голубки наши. Раевские приняли Ульяну как… Раевские.

— Из-за этого? Тю-ю, — протянул Мишель на неестественно высокой ноте, выражая пренебрежение к такой мелкой проблеме.

Снова помолчали, но обратно в фантазии погрузиться не дали.

— Мириться-то собираетесь? — спросила одна из близняшек, которая лежала ко мне ближе.

Я повернула голову в ее сторону.

— А что зависит от моего ответа, Ангелина? Ты сразу бросишься рвать мои вещи?

— Я твои вещи и не рвала, — легко и без паузы ответила она. — Просто будет странно, я как-то уже свыклась с мыслью, что ты постоянно вертишься рядом. Как и Вера.

Мне были очень приятны ее слова, хотя, честно говоря, я уже давно убедилась в ее лояльности. За ней привычно подхватила Анжела:

— Вера, а ты что думаешь? Пусть мирятся или не пусть?

Двоюродная сестра смешно фыркнула:

— Мне-то какое дело? Хотя если Ульяна упустит Юру, я окончательно удостоверюсь в отсутствии у нее разума. До сих пор так считала, а это бы стало окончательным подтверждением.

Мишель вновь подал голос:

— Когда там следующий выходной? Предлагаю всей толпой рвануть в город. Анатоль вчера звонил, хитро сообщал, что новый клуб открыли, а нас там еще не было. В клубе быстро помирятся.

— Рванем, — согласилась и разморенная негой Кристина. — Если разбитую чашку и можно склеить, то только новым клубом.

— Рванем, — поддакнул Кеша. — Пьет — значит, любит!

Мне так отчаянно улыбалось от этой странной поддержки, что даже позабылось на минуту, что они не в курсе нашего расставания. Что нет и никогда не было чашки, которую они хотят склеивать.

— Так это их обоих упоить надо, — задумалась Анжела. — А это задача! Мы же говорим о самых занудных занудах…

— Справимся, — ответил ей Кеша. — Раз для дела надо. Что у пьяного на уме, то у зануды на языке.

— Да-да, — включился Мишель. — Напоим всех до полной невменяемости, чтобы и имена родителей забыли. Нашли, из-за чего ссориться, ей-богу.

Мы с Юрой уже давно смотрели друг на друга и тихо ухохатывались. Как же все-таки славно они нас обсуждают, даже не замечая, что мы не участвуем. Может, подольше стоит держаться отстраненно, чтобы сплоченная команда стала еще сплоченнее? И хоть бы кому в голову пришло вспомнить, что еще недавно все были против моей кандидатуры. Или Юра тоже думает, что если нас с ним напоить до невменяемости, то мы сразу забудем о фальшивости наших отношений? Легче себе представить, что если у всех откажет разум, то мы скорее с Германом потеряемся в направлениях и очень сильно удивим этих сводников.

Германа, похоже, такая боязнь не одолевала. Он включился в разговор лениво:

— Хороший план, друзья мои, я начинаю в вас верить. Потом у меня переночуем, чтобы под утро сюда не возвращаться. Когда там уже выходные? Дожили! Жизнь превратилась в череду рабочих недель, а с завтрашнего дня станет еще хуже.

— Чего ты там наработал? — засмеялась Верочка. — Это Юра у нас сегодня герой — девушку спас!

Мы, стоявшие за администраторской стойкой, сразу заинтересовались — никто нам о таком героизме поведать не успел. Но Юра уже смеялся в небо:

— Спас, ага. После того, как ее Герман чуть не утопил. Она сначала на него засмотрелась. А когда он заметил ее внимание, обратился в Германа и начал изображать у бортика… Как это называется, что ты изображал?

— Стриптиз, — подсказал Герман. — У меня, может, от одиночества уже трусы жмут. Я, может, так обрадовался очарованной мною красотке, что решил бить козырями.

— Во-во, — продолжал смеяться Юра. — Представляете себе стриптиз, когда на нем одни трусы и были? Ну вот, у девицы глаза на лоб, от такой неожиданности она под воду и ушла. Скорее всего, она там спрятаться просто пыталась. Ну, а я спас, раз нам такие задачи нарезали.

Близняшки хохотали звонко, да и мне было смешно. Один Герман грустил:

— Карина Петровна вообще приколов не понимает. В общем, меня обратно в прачечную отправили. Там, говорит, моя харизма не так разит случайных жертв. Это она ревнует, просто прямо сказать не может.

— Бе-едненький! — протянула Кристина сквозь смех. — Чувствую, после нашей практики Карина Петровна на пенсию будет проситься! Марк Александрович просто обязан засчитать ей эти два месяца в трудовой стаж как двести лет.

В клуб мы так и не съездили, а Карина Петровна не попросилась на пенсию.

Через пару дней я вылетела из комнаты, услышав шум за дверью. До завтрака оставалось еще полчаса, потому и заинтересовалась. Сразу же столкнулась в коридоре с Кристиной, которая что-то объясняла Мишелю с таким лицом, что мой интерес мгновенно перерос в тревогу:

— Мои десять минут назад позвонили, уже истерят, типа не туда увезли. Хорошо еще, что повар шум услышал и решил проверить…

— Моя мать в больнице уже, но дальше приемника не прошла, — отозвался Мишель.

— Что случилось? — вклинилась я, нервничая все сильнее.

Кристина открыла рот, чтобы ответить, но почти сразу перевела взгляд мне за спину и спросила:

— Юр, можно с вами поехать?

— Нет, Кристин, — тот ответил сухо. — Сейчас все равно не пускают.

Теперь я разглядела и остальных — бледные какие-то, взвинченные.

— Что случилось? — теперь я спросила сразу у всех.

Мне объяснил Юра:

— У Марка Александровича инфаркт. Прогнозы… да никаких пока прогнозов.

И только тогда я разглядела Германа в дверном проеме. Просто одеревенела от его вида: посеревший, ничуть не напоминающий живого человека, не то что себя самого, смотрит на свою руку с ключами, застыв в этой точке. Юра тут же развернулся к нему:

— Нет-нет, я поведу, — он мягко подхватил Германа под локоть и снова обратился ко всем: — Ребята, я позвоню, как будут новости. Своих тоже успокойте, там и без их истерик шума достаточно.

Все закивали, но что-то еще уточняли. И только я не могла оторвать взгляда от Германа. Передо мной стоял не он — не самоуверенный чурбан, которому море по колено. Передо мной был маленький сломанный мальчик, который никак не мог понять, что происходит. Шатался, удерживаемый только рукой друга, а расфокусированный взгляд отдавал неестественным удивлением. Не знаю, о чем он думал, и думал ли вообще. Я лишь надеялась, не о том, что следующий же звонок может сделать его владельцем сети отелей. И каждый из присутствующих определенно хотел сказать что-то такое, отчего он хотя бы глянет осмысленно. Но никто не говорил — нет такого слова, чтобы сейчас его выдернуть из этой непроходимой мути.

Я сорвалась с места и обняла. Прижала к себе так сильно, чтобы расслышал, как колотится сердце. Герман почти не отреагировал, дернулся как-то болезненно и снова затих. Вокруг оглушала тишина, а мне так хотелось придумать хоть какое-то слово. Герман будто сдался и обмяк, уткнувшись лицом мне в волосы. Секунда, две, три…

— Мне ехать надо, — произнес пьяно, едва можно разобрать. — Юра… поведет. У меня руки дрожат. Я никогда тебе не говорил, но у меня иногда дрожат руки… когда за руль. Почему я этого тебе не говорил?

Новостей мы дождались только к вечеру. Марк Александрович в сознании, но очень плох. Герман на работу не вернется, Юра — через несколько дней, а пока побудет там. Ему на саму практику плевать, раз он в институт все равно возвращаться не собирается. Мол, Герман в порядке, но пока ему не до встреч, много дел навалилось.

Через несколько дней прогнозы медиков стали дружно оптимистичными, мы выдохнули облегченно. Но до меня так долго доходило самое главное — почти неделю. А потом подбросило на постели прямо посреди ночи.

Это конец чего-то очень важного. Еще несколько недель практики и лета впереди, но это конец. Нет, мы с остальными окончательно сдружились и теперь даже мысли не допускали, чтобы воевать, но все сразу стухло. Оказалось, что даже море перестает быть идеальным, когда его покидает главное морское чудовище. Оказалось, что практика — весьма унылое занятие, если тебя ни во время смены, ни по вечерам не смешат историями только об одном персонаже. А Герману теперь не до практики, не до учебы, не до нас и не до меня. Марк Александрович поправится, я даже не сомневаюсь, но выздоровление займет уйму времени. Его сыну теперь придется вливаться туда, от чего он никогда не открещивался, просто не думал, что это произойдет так скоро. Его сначала сломали, а потом заставили за пару дней повзрослеть. Я вдруг с бегущим по спине холодом осознала, что именно на этом этапе наши с Германом пути разошлись. Сбылась мечта идиотки.

Самой длинной оказалась последняя неделя практики, в которую Карина Петровна решила вместить все оставшиеся знания. Теперь нам даже выдали цифры для составления отчетов, в которые только я, собственно говоря, с головой и неуемной радостью и погрузилась.

Юра мне все это время казался загруженным, но я его не донимала — уже не те отношения, чтобы в душу лезть. Да и видно было, что он больше о Германе сейчас беспокоится, не зря же каждый день после ужина срывается в город, иногда прихватывает с собой кого-то из друзей. Я свою кандидатуру в попутчицы ни разу не предлагала — не знала, насколько это вообще уместно. И лишние вопросы задавать не осмеливалась, словно сама себе боялась признаться в наличии у меня тысячи вопросов.

Потому только сегодня нам и удалось остаться наедине, решили прогуляться вдвоем, пока остальные были чем-то заняты: кто-то начало моего отчета переписывал, кто-то уехал в город. Наедине с Юрой я умела быть смелой, не смогла сдержаться и сейчас:

— Ты так из-за Марка Александровича переживаешь, Юр? Думаешь, положение еще может ухудшиться?

— Нет, не похоже, — обрадовал он. — Просто все это так неожиданно. Сложно не думать, что сам инфаркт на пустом месте не возникает, мои, пусть и косвенно, в этом не последнюю роль сыграли. А с другой стороны, кто-то из моих мог сейчас оказаться на его же месте. И Герман точно так же сидел бы рядом со мной перед реанимацией, чтобы я там в этом ужасе один не остался. Потому что жизнь у них такая — от всех этих нервов рано или поздно кто-то не выдерживает.

Я пыталась понять, что его тяготило:

— Юр, но разве не они сами себе такую жизнь выбрали? Ты можешь это только принять.

— Могу. Просто в очередной раз убедился, что эта жизнь — не для меня. И уже не только потому, что хотел бы сам поднять голову и показать, чего стою. Просто вот это все… я вообще не вижу в этом смысла. Никакие отели, особняки и машины всю эту бессмысленность не окупают — для меня, конечно, для других иначе.

Я просто молча шла рядом, тем самым выражая поддержку. Юра ведь в самом деле вообще не такой, даже мне мелкие войнушки с Большой восьмеркой приносили моральное удовлетворение, ему — никогда. Так зачем же ему лезть в боевые действия совсем других масштабов? Да он сразу другой был, привыкший преодолевать только себя, расти над собой, а не тратить время на склоки. Но совета ему я никакого дать не могла — легко представлялось, что никакие советы в его ситуации и не помогут. Придумывала какую-нибудь шутку, чтобы поднять настроение — дескать, если я до тридцати лет так и не найду себе идеального принца, то, так уж и быть, выйду за него замуж. Возьму весь бизнес в ежовые рукавицы, поскольку мне это хотя бы крайне интересно — я тоже хочу идти вслед за мечтой, но моя мечта именно на берегу этого моря и находится. Но даже в голове эта шутка не звучала смешной.

И пока я формулировала, Юра вдруг остановился и задержал меня. Я удивилась неожиданной иронии в его глазах, граничащей с внимательностью.

— Ульяна, есть еще кое-что, но я не уверен, что вправе с тобой это обсуждать. И все же любопытство гложет… — он ненадолго замолчал, как если бы все еще соображал, стоит ли продолжать. Но затем решился: — Герман кое-что мне рассказал. Он вообще сам не свой поначалу был, говорил, говорил что-то, как будто ему важно было выговориться. Или потому что только я сидел рядом — его так раздавило, что он не мог не выговориться, когда только я сижу рядом. Я извинялся за то, что мои родители почти доконали его отца, говорил, что сам я ни при каких обстоятельствах ему врагом не стану, и он… Герман тоже начал извиняться. За все.

— Что рассказал? — я замерла.

Юра смотрел пристально, выискивая в моих глазах проблески понимания, о чем идет речь. И я, кажется, догадывалась, но всеми силами не выдавала волнения. И вдруг он задал вопрос, исключающий любые сомнения:

— А ты сама за ним не замечала странного поведения?

— За Германом-то? А кто за Германом не замечал странного поведения?

— Нет… По отношению к тебе.

Я держалась из последних сил — просто стояла и пялилась в его глаза круглыми плошками. Наверное, сыграла непонимание превосходно, раз Юра кивнул и пошел по аллее дальше. Вероятно, решив меня в подробности не посвящать.

— В общем, слушай, Ульяна, я сказал Герману, что мы с тобой не вместе. Что давно не вместе. И что никогда в полном смысле вместе не были.

У меня горло перехватило:

— Почему?

— Просто в тот момент я не мог этого не сказать. Сложно объяснить. Мы говорили обо всем подряд, его это отвлекало. Я просто предупредил тебя, чтобы не удивилась, если всплывет.

— А он… как Герман на эту новость отреагировал?

Я вновь почувствовала внимательный взгляд на профиль. Меня же больше занимали темные кусты.

— Он в тот день вообще ни на что адекватно не реагировал, мягко говоря. Сказал что-то типа «Понятно. Это еще хуже», я уже не помню точно.

Еще хуже. Теперь Герман знает, что я не давала ему шанса все время, пока этот самый шанс у него был. Это, действительно, хуже. Сейчас он вписал свое имя еще одной фобией к целой куче моих фобий. Юра высматривает во мне какие-то подтверждения, что я догадывалась о чувствах Германа, но он явно не в курсе подробностей. Интересно, что тот ему рассказал? Как рассказал? «Юрка, я влюбился в твою Ульяну»? Или «Юр, ты зря здесь сидишь, потому что я тебе не лучший друг. Я сделал то, что никогда не сделал бы друг»? В любом случае, признался. Не выбирая момента, не находя подходящих слов. Потому что, вкупе с остальным, чувство вины его бы раздавило.

И Герман получил самый однозначный отказ. А мне же за истекшую неделю мой отказ уже таковым однозначным не казался. Нет, я Германа все еще не считала положительным героем, просто успела признать, что на его фоне все остальные герои — ходячие картонки. А теперь же, с новым осознанием, я немного радовалась, что больше с Германом не вижусь. Вероятно, мне стало бы очень стыдно за вранье, за то, что закрывалась от него Юрой, как слабачка. Почему-то именно за эту слабость перед ним и было противнее всего.

Но когда Мишель сорвался вниз по лестнице в главный холл, а я не сразу расслышала знакомый голос, то полетела следом, напрочь забыв, что вообще собиралась ему больше никогда не смотреть в глаза.

Герман громкоголосый, кто бы удивлялся.

— Кариночка Петровна! Ну что вы как неродная? Посмотрим, посмотрим ваши отчеты, не прокиснут. Можно, я пока все остальное проверю? Вон, Мишеля проверю, раз уж он здесь.

— Хорошо, Герман Маркович. Я подожду в кабинете.

Он похлопал по плечу друга, тихо ему ответил на какой-то вопрос, почти моментально нахмурившись. Я не смогла себя заставить сделать последние несколько шагов и осталась в стороне, пропуская мимо радостную компанию. Карина Петровна решила оставить его с друзьями и с улыбкой удалилась. А Герман по очереди обнимал всех девчонок и по ходу объяснял:

— Вы сейчас в обморок рухнете, я с проверкой. Кто первым заржет, того первым уволю!

— Увольняй! — Кристина не могла от него отлипнуть, целуя в щеку. — Нам тут все равно три дня осталось!

— Как папа себя чувствует? — вклинилась Анжела.

— Оклемается. Сегодня сказал, что еще и меня, дебила, переживет. Решил пожить еще, раз я ото всей этой магии охреневаю. Блин, кто-нибудь из вас сдавал бухучет?

— Мы все сдавали на прошлом курсе, — засмеялась Ангелина.

— И я?! — Герман очень удивился, вытаращившись на нее, и повторил протяжно: — Бли-и-ин. Я как чувствовал, что где-то подобное слышал. Прикиньте, меня сегодня пытались нарядить в галстук, но я их всех победил! В какой раз убеждаюсь в своей мощи!

Он привычно шутил, но сильно изменился. Я не могла точно уловить, чем именно: то ли улыбался совсем иначе, то ли повзрослел одними глазами. По мне мазнул почти равнодушным взглядом, снова возвращаясь к вопросам друзей. Я не обиделась. Все равно рада его видеть.

— А давайте начнем с проверки, чем там в столовой персонал кормят? А то здесь как-то подозрительно косятся, еще бояться меня потом не будут! — он подхватил за талии близняшек, волоча в знакомую сторону. Но вдруг замер напротив меня и рявкнул: — Васнецова! Чего тормозим? Шевелим, шевелим булками, не отстаем, — и почти сразу Мишелю: — Да, решили, что институт мне все-таки лучше закончить, посмотрим…

Разумеется, я поплелась за ними, чувствуя себя и лишней, и приглашенной одновременно. Герман остался Германом, а все эти отличия со временем сотрутся. И почти приличная рубашка и брюки вместо извечных джинсов ему даже идут. Ну, а что у меня глаза немного слезятся, — это нормально, привыкли все к нему, к его безумной манере речи и умением сразу вокруг себя создавать бурю, вот и я радуюсь. Да уж если ему буфетчицы сразу махать начали и звать к стойке, то мне совсем простительно.

И за столом стало привычно шумно, однако Герман все-таки обратил внимание на мою молчаливость:

— Эй, кто языкастой практикантке язык вырвал? Она же без языка уже совсем другая субстанция!

— На месте мой язык, — улыбнулась я. А потом вдруг саму себя удивила и продемонстрировала оный, чтобы сомнений не оставалось.

— А, вижу, — он изобразил строгость. — Тогда чего так пялишься, Васнецова? Я те не Марк Александрович — меня одними красивыми глазками на трудоустройство не уломаешь!

Я открыла рот, чтобы ответить, а потом отмахнулась:

— Да ну, тебя все равно не перешучу.

— Это признание! — он оповестил всех о победе над очередным противником. Но тут же переключился: — О, Юр, сегодня же твои в больницу приезжали. Их в палату не пустили.

— Да они спятили! — выдохнул Юра.

— Дословно, что я им и сказал. Они помялись и просили передать, что последний иск отзовут. Отец потом так ржал и говорил, что специально сердечный приступ изобразил, иначе этот процесс было не выиграть.

— Останься хотя бы до вечера, Герман!

— Не могу, Кристин, — он вдруг потух, будто до этого только изображал буйство. — Еще пять отелей на проверке, отксерить их с ног до головы, потом в больницу, потом к экономистам, — и тут же снова бодро: — Кстати, экономисты даже ржачнее юристов оказались, вообще отбитые!

Когда он, тепло со всеми попрощавшись, пошел из столовой, я уже определилась и бросилась за ним.

— Герман! Я могу помочь, хотя бы с мелочами.

Он обернулся и окинул меня ироничным взглядом.

— Ух ты, карьеристка, как мечешь! Молодец!

Я на шутливый тон не поддалась:

— Я серьезно, Герман. Конечно, я всего второй курс закончила, но ни одной пары не пропустила и цифр не боюсь. Хотя бы ксерокопиями займусь, все помощь.

Он равнодушно отмахнулся:

— Да не надо, Ульян. Но спасибо, что предложила. Все нормально, я же просто стебусь, а в курс дела так или иначе вхожу. Практикуй свою практику, на которую так рвалась, зачем я тебя буду дергать?

И снова отвернулся, уходя.

— Герман! У меня даже номера твоего нет. Можно, я позвоню, вдруг помощь все-таки понадобится?

Он не замедлился, шагая от меня все увереннее. Возможно, не расслышал.

Возможно.

Его номер я так ни у кого и не спросила. Не придумала, как бы смогла это желание внятно объяснить. Тем более отрезало, когда узнала, что буквально все друзья уже предложили Герману помощь, но он принял только от Раевского — заявил, что тому все равно в этот бизнес погружаться придется, так пусть сейчас привыкает к тошноте, потом пойдет легче. А теперь что сказать? Что я тоже типа… с помощью?

Я все-таки рациональный человек. И хоть жалела, что мы с Германом разошлись так нелепо и со взаимными обидами, которые сейчас ему вовсе не нужны, но со временем смогла убедить себя, что это судьба вмешалась. Да-да, потому что он мне отчетливо нравился. Еще немного — еще буквально один поцелуй или разговор наподобие тех, что всегда между нами происходили — и все, влюбленность до отупения Верочки. Герман, быть может, теперь в моих глазах и заслуживал влюбленности, но я нашла сотню аргументов против такого развития событий, и всего единственный аргумент за.

В последний день было грустно прощаться. Как-то уж совсем незаметно мне все эти товарищи перестали быть чужими. И, возможно, не только со мной происходило то же самое. Верочка стояла с щенячьими глазами и поглядывала на Кристину, однако не выдержал Мишель:

— Так в клуб-то идем? Отметим конец этого бессмысленного трудового лета! Ура, товарищи!

— Ура! — запищали близняшки.

И Вера вмиг ожила, но, глянув на меня, вдруг решила, что откажусь, и начала убеждать:

— Ульяна, ты чего? Мы такой расчет получили! Стоит хотя бы раз посетить элитный клуб.

А я и не думала сопротивляться, через секунду с улыбкой кивнула. На самом деле я просто рассчитывала, что компания вытащит туда и Германа — и выйдет так, что я как будто не участвовала и не навязывалась, но там просто гляну, нормально ли он себя ощущает без моих извинений.

Но судьба у меня такая же рациональная, как и я сама. Приведя себя в самый симпатичный вид и припершись с сестрой в ночной клуб, я несколько часов кряду глохла от музыки, которую сложно было назвать музыкой, слепла от освещения, которое можно вообразить только в качестве галлюцинаций шизофреника, а Герман так и не пришел. Слышала, Кристина что-то говорила о том, что он отказался, а я же считала впустую потраченные часы и деньги. Посматривала на Анатоля — и делала вывод, какой же он идиот. Или он просто не прошел тот же эволюционный путь, что его сотоварищи? Или просто я им научилась прощать недостатки? Но в сравнении с остальными он мне казался каким-то неандертальцем. А после того, как схватил меня и попытался утащить на танцпол, так чуть не нарвался на скандал.

Не знаю, чего точно я ждала. Может, когда сильно подвыпивший Мишель предложит:

— Слушайте, а может, сейчас к Герману завалим? Два часа ночи, в самый раз! Не мог же он за такое короткое время окончательно превратиться из человека в бизнесмена.

Но Юра пресек:

— Нельзя. Сегодня же Марка Александровича домой перевели, нельзя беспокоить.

Компания тут же приняла этот аргумент и вновь начала веселиться, а я окончательно поставила крест на этой ночи. Ну и к лучшему. Спасибо, судьба, ты просто с хладнокровной жестокостью не даешь мне ни единого шанса оступиться! Что б я без тебя делала?

С началом учебного года настроение выравнивалось, все-таки я совсем немного и есть зануда. Некоторые новые друзья чуть-чуть правы.

Четвертого сентября я влетела на любимую кафедру с красной папкой в руках и криком:

— Галина Петровна, вы будете поражены! Я в отчете еще и предложения по развитию накидала! Кстати, а можно мне на последнем курсе писать диплом по этой теме?

Осчастливленная заведующая выхватила у меня папку, открыла с видом гениального ученого, пролистала введение — я так и знала, что его всегда пролистывают! А на третьей странице застыла, вернулась назад, снова на третью и вновь застыла. Перевела взгляд на меня, не меняя позы:

— Васнецова, что за дичь?

— В смысле? — я даже терминологии не удивилась, очень не подходящей пожилой и интеллигентной женщине.

Потому наклонилась сама и с удивлением лицезрела какую-то чушь в виде формул, где одни и те же три цифры пересчитывались то в динамике, то в, мать их, долях. Такой простецкий «экономический анализ» я бы и в третьем классе смогла усложнить. Медленно перевела рассеянный взгляд на лицо Галины Петровны в поисках ответа, потом сверху стопки на ее столе разглядела папку — тоже красную и с красивой надписью «Васнецова Вера Сергеевна». Схватила, зарычав так громко, что лаборантка возле стеллажа сжалась. Еще даже не дойдя до третьей страницы, я уже знала, какую именно Сергеевну начну убивать.

Но Галина Петровна и сама поняла, вдруг расхохотавшись:

— Вон оно что! А я-то удивлялась, как же такой талантище не разглядела! Сверху оставила — решила, всем преподавателям ваших профпредметов покажу, пусть тоже поудивляются, какой Вера Васнецова отчет о практике составила. Не рычи, не рычи, Васнецова, а то ты на обезумевшего мопса похожа. Но раз ты оказалась настолько нерасторопной, чтобы важный документ из рук выпустить, — она ткнула пальцем на папку, — то придется еще поработать и переписать. Это ж все равно, если бы Раевские взяли все свои программы развития и Кернам их под нос подсунули, а потом удивлялись, как же жизнь несправедлива. Улавливаешь урок жизни? Хотя и замечу, что первый отчет был прекрасен, хоть девять из десяти твоих предложений экономически нецелесообразны на этой стадии разработки, а SWOT-анализ вообще ты чисто для самолюбования вставила — мы же его только в этом году проходить будем.

Меня дополнительная работа не сильно волновала, потому я все еще возмущалась:

— Поверить не могу, она же моя двоюродная сестра! Как она смогла подменить наши отчеты?! В смысле, не физически, а как совести-то хватило?!

— Да что ты говоришь! — завкафедрой, как всегда, была беспощадна. Она сняла трубку телефона, начиная набирать номер, но продолжала говорить со мной: — Хотя понимаю. Моя сестра такая же, ни в чем друг друга не понимаем. В общем, Васнецова, задание такое — берешь свой седьмой сценарий развития и дорабатываешь с учетом амортизационных фондов и покупки франшизы на ресторан.

— Так у меня же нет таких данных, — растерялась я, хотя азарт одолевал — интересно же, смогу ли. Ведь это уже почти уровень профессионального дипломированного специалиста! Галина Петровна нарезает мне такую задачу, с которой не каждый выпускник вуза справится, а это чертовски приятно.

— Знаю, что нет, — буркнула она и вдруг обратилась к телефонному собеседнику: — Карина? Да, Галя. Я к тебе Васнецову отправлю, она мне отчет запорола, дай ей еще цифр. На этот раз настоящих, пусть учится на настоящих масштабах. Да не волнуйся ты, дальше моих глаз это не уйдет! Чего? Занята я была, вот и не пришла. А что мне там на ужине слушать? Опять твои россказни, какая у тебя работа шикарная, а я в науке погрязла? Все-все, и не звони мне больше!

До меня дошло, даже улыбаться во весь рот начала — а ведь версия об их родстве крутилась в самом начале:

— А та самая сестра — это Карина Петровна?

— Угу. Езжай, Васнецова, и начинай уже работать, — она уткнулась в очередную папку.

Я остановилась возле двери и добавила:

— А знаете, вы с ней очень похожи — даже не представляете насколько. И я не про внешность. И спасибо за доверие, я справлюсь.

— Иди уже, Васнецова! И если уж ты сама заговорила, то и у вас с Верой тоже найдется что-то общее, которое, может, только вы вдвоем и не заметите. Чтобы в понедельник отчет был на моем столе!

И вновь тот же автобус и тот же проторенный маршрут. Я улыбалась от уха до уха во время всего путешествия — надо же, возвращаюсь в «Грезы», которые покинула всего пару недель назад и не мечтала там так быстро снова оказаться. Даже с пар в пятницу отпустили, как эксперта высочайшего уровня — уф, аж дух от себя захватывает!

Помахала приветливо охране, но когда подбежала к лифту, меня окликнули:

— Ульяна?

Я развернулась так резко, что едва пакет с калькулятором и целой стопкой бумаги не выронила.

— Герман? Снова проверка?

— Нет, — он улыбался, подходя. — Сегодня весь день здесь сижу. А ты чего?

— Да вот, — я почти виновато указала на свою ношу. Разволновалась, как бы не подумал, что я тут каких-нибудь встреч искала. — С отчетом проблемы.

— У тебя-то? Чего не заходишь? Или ты со мной в одном лифте принципиально не ездишь?

— Нет, конечно.

А на самом деле было совсем не «конечно». Едва двери закрылись, мгновенно стало душно. Может, стоит его спросить о здоровье отца? Да, именно об этом я бы и спросила, если бы так сильно не растерялась.

— А как…

— Мне тут… — он заговорил одновременно со мной.

Герман усмехнулся, а я начала краснеть. Видя, как я краснею, он усмехнулся снова. Кажется, это замкнутый круг.

— Говори, что хотел, — попросила почти жалобно, чтобы прервать цикл покраснений на полтона и усмешек.

Он теперь смотрел на меня и улыбался во все зубы. Я даже зубы эти самые видела, хотя разглядывала пакет.

— Мне тут такой кабинет выделили. В смысле, отцовский, но я и сам не представляю, зачем такой плацдарм нужен.

— Покажешь? — спросила я. Вежливый вопрос, логично вписывающийся в разговор.

— Плацдарм?

— Кабинет!

— А-а. Больше ничего тебе не показать? — он явно выводил меня на знакомую иронию, но я не поддавалась. — Ты чего так тушуешься, Ульян? Мы же с тобой вроде все военные конфликты закрыли? Или ты в городе так пообвыклась, что обновила систему до заводских настроек?

— Нет.

Лифт уже остановился на административном этаже, приглашая освободить пространство. Но мы почему-то оба не спешили покидать кабину, пялясь в мраморную стену напротив. Я решилась сказать то, к чему так и не подобрала правильных слов:

— Герман, все это время я хотела перед тобой извиниться.

— За что? — его голос тоже стал тише и без шутливой нотки. — За то, что не изменила себе? Не надо хотя бы за это извиняться, я уже забыл.

— Нет, за то, что врала. Но раз забыл — и хорошо. Я собиралась с тобой в любом случае поговорить, когда увижу в институте.

— Да я теперь там для галочки только появляться буду.

— Ты и раньше там только для галочки появлялся, в этом плане ничего не изменилось.

— Не-е. Отец скоро к делам вернется — он от безделья еще хуже себя чувствует. Нагрузку перераспределит, меня почаще дергать будет, но пока он совсем от дел уходить не собирается. А мне в этом году еще диплом защищать.

— Понятно.

Он вдруг снова начал улыбаться:

— А что, ты сильно мучилась? Прямо места себе не находила? «А-а! Как же я могла врать ему?! Самому ему! Я настолько не умею отказывать отвратительным типам, что готова была подговорить Раевского меня прикрывать!»?

— Не перегибай, Герман, — я начала злиться от его веселья. — Кстати, это Юра просил его прикрывать… ну, неважно уж теперь.

— Да я и говорю, что неважно! Какого черта это теперь опять вспоминать было?

— Герман Маркович, — раздался голос со стороны. — Это вы там опять орете?

— Я, Кариночка Петровна, папа на вас орать только недели через две сможет, — ответил ей Герман и вышел из лифта первым.

Она сразу обрадовалась:

— А, Васнецова, я уж думала, до ночи добираться будешь! Вот данные, которые просили. Можешь разместиться у меня.

— Да нет, — ответил Герман, выхватывая целую стопку папок из ее рук. — Я уже обещал Ульяне кабинетом долго хвастаться.

Я уже вытаскивала листы с точным заданием. Мне нужно быстро отобрать только то, что понадобится, все документы мне никто из отеля вывезти не разрешит. Но Герман выхватил теперь и у меня верхний лист. Читал, уже идя по коридору, а я спешила за ним — пусть он теперь И.О. самого верховного правителя, но циферки-то мои!

— Ресторанная франшиза? Что за бред? — он вдруг резко ко мне развернулся, поразив неожиданным сходством с собой прежним. Я просто нутром почуяла, что сейчас выкинет что-нибудь жуткое. И Герман не подвел: — Ульяна! Это же выход! Отчет тебе напишем и между делом мне дипломчик накидаем…

— Эй! Это моя идея! — соврала я. Хотя ему-то зачем знать, что придумала этот выход для седьмого сценария Галина Петровна. — Я не позволю тебе почивать на моих лаврах!

— А куда ты денешься, студенточка? Не нравятся условия — разворачивайся и уходи.

Но, вопреки сказанному, резко распахнул передо мной дверь, пропуская в кабинет. Хм, действительно, шикарно. Но на огромный стол и мебель мне было плевать, я забылась, потерявшись в потрясающем виде на море, открывающемся из панорамных окон.

— Вау, — похвалила сразу все. И смирилась: — Ладно, можешь использовать мои расчеты для своего диплома, мне практику все равно раньше засчитают.

— Я и не сомневался! Столько лет учился людей шантажировать, — он грохнул папками на закругленный край стола. — Можешь тут на выходные остаться. Хочешь, люкс тебе сниму? Прикинь, я сейчас кому хочешь люкс могу снять.

— А раньше не мог? — недоверчиво поинтересовалась я.

— И раньше мог, но за деньги. А теперь без денег могу, как какой-нибудь… волшебник Изумрудного города!

Я невольно смеялась:

— Не надо мне люкс, Герман. Садись, до вечера все быстро раскидаем. Если мы, конечно, работать будем, а не продолжать шутить.

Села, схватила ручку с пером из какого-то кожаного стаканчика. Дорогая, наверное. Такими ручками только шедевры и пишут. Переложила верхнюю папку, стукнула по столу калькулятором. Но, если честно, и сама не верила, что один из нас сможет целых несколько часов не шутить.

Стоило догадаться, что мне будет предоставлено полновесное право выискивать нужные данные самой. Я уже злилась, но все еще старалась не обращать внимания на скучающего Германа, который, сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула, лениво наблюдал за моей работой.

— А как вообще дела, Ульяна? Я в последнее время немного выпал из строя.

— Отлично дела, — буркнула я. — И стали бы совсем идеальными, если бы ты начал просматривать папку за предыдущий год. Я тебе сейчас закон продуктивности открою, уважаемый директор: если работают двое, то дела заканчиваются в два раза быстрее!

— Да не, не всегда! — он отмахнулся. — Это у тебя разрыв между теорией и практикой сказывается. Ты знаешь, что Кеша хочет позвать твою Веру в кино, но стесняется? Он очень комплексует по поводу своей внешности и тормознутости, а Веру считает олицетворением идеала женщины. В последнем я не стал переубеждать, не переубеждай и ты.

— Серьезно? — я оторвалась от бумаг. — Впервые слышу! И это ты выпал из строя?

— Ну, мне он об этом сказал, потому что я с ней хоть и недолго, но встречался. Мол, не был бы я против.

— Понятно, — ответила я, снова погружаясь в очередную папку. — Может, ты хотя бы калькулятор возьмешь? Я буду цифры диктовать.

— Может, — ответил Герман и не пошевелился. — А как у тебя с Юркой теперь? Он все еще таскает тебя на семейные ужины как девочку для битья?

— Пока нет, — я поморщилась, припоминая. — Но уже закидывал удочку, что я приглашена на его день рождения. Честно говоря, я не знаю, как поступать правильно, и хватит ли мне самообладания, чтобы продолжать ту самую девочку изображать. Притом я хочу помогать Юре хоть в чем-то.

— А чего тебе? Уж если кто и справится с этой ролью, то только ты. И на его дне рождения я ведь тоже буду — так что не волнуйся, стрессовая нагрузка распределится равномерно. Хотя мне тоже кажется, что Юрка бунтует как-то вполсилы, так он их не достанет. Взял бы уже деньги у Кернов и ехал в свою столицу — может, он еще и не поступит на журфак, там конкурс-то дичайший.

Я вообще с отношением к этой теме не определилась, потому пожала плечами.

— Юра не просто мною от остальных проблем внимание отпугивает, он предпочел бы меня оставить родителям для того, что бы бизнес их подхватила. Он даже свадьбой мне угрожал. Нет, ты представляешь?

— Представляю, — он не удивился. — Причем, я уверен, что Юра совершенно серьезно, он в тебе столп разглядел, на который сам может опереться. И что? Если тебе нравится Юра, то лучшего исхода я для вас обоих и придумать не могу.

Я промолчала, пытаясь снова сосредоточиться. Герман же зачем-то продолжал спрашивать:

— Ульяна, так Юра тебе нравится? Почему именно у вас не склеилось? Не только же из-за родителей?

— Не только, — прошипела себе под нос. — И отстань. Калькулятором ты пользоваться тоже не умеешь?

— Умею, — и снова ни единого движения к орудию труда. — А кто кого бросил, если не секрет? Я имею в виду, кто из вас стал тем самым злодеем, который предложил дальше не проверять вашу совместимость?

— О, он тебе и про это рассказал?! — возмутилась я.

— Очень вкратце. Так и кто?

— Тебя это касается?

— Не знаю. Ты мне скажи.

— Тебя это не касается, Герман.

— Вечно ты бы мне рот затыкала. А ведь ответ простой, мы оба его знаем, раз Юра все еще горит желанием таскать тебя на семейные посиделки.

— Тогда зачем спрашивал?

— Чтобы посмотреть, как ты ужом на сковородке изворачиваешься даже там, где это не требуется, — он лукаво усмехнулся.

Я обреченно посмотрела в окно. Так мы будем болтать, пока последний автобус в город не уйдет, а отчет не то что не двигается, ему все пути для движения перекрывают.

— Герман, я лучше завтра приеду и продолжу. Ты завтра здесь тоже на весь день?

— Теперь — да, — он улыбнулся шире, оценив выражение моего лица. — Дело в том, что «Грёзы» — самый крупный отель, тут мое присутствие требуется чаще, чем в других местах.

— Ты просто присутствуешь, чтобы штат не расслаблялся?

— Да брось. И бухгалтерию проверяю, и графики смен подписываю, и отчеты для инвесторов накидываю, и собеседования провожу — вчера посудомойку принял, но только потому, что у нее очень симпатичные тылы. Как увидел, так сразу и принял. Должно же во мне хоть что-то человеческое остаться, не вытравленное этой бухгалтерией.

— Докажи! Если ты хоть на пять процентов говоришь правду, то в этих папках ориентируешься в пять раз лучше меня!

— Разумеется. Так что там с Юрой? Как ты ему об этом сообщила?

— Герман! Последний автобус через полтора часа, а мы, по большому счету, даже не начинали!

— Отвезу я тебя, чего разоралась? А как с твоей родней дела?

— Отлично у меня все с родней!

— А, психуешь. Значит, плохо. Съезжать не собираешься?

— Уже написала в деканате заявление на комнату в общежитии.

— Там же вроде нехватка, с пригорода студота все разбирает. Рассматривают в первую очередь сирот и тех, у кого в городе вообще никакой родни. Это мне Мишель рассказывал, он одно время к одной в общагу наведывался, пока через неделю не понял, что она ему не по статусу.

— Именно потому мое заявление и лежит с начала второго курса!

— А, снова психуешь. Видимо, это означает, что денег на аренду квартиры у тебя нет? А гордость не позволяет выставлять Юрцу счет за каждую встречу с его родственниками?

Я испепелила его взглядом, но у Германа хватило наглости не испепелиться. Он даже продолжил тем же тоном:

— Здесь оставайся, уже свободные номера есть, а к зиме совсем пусто станет. На учебу будем вместе ездить. А счет за проживание я тебе потом выставлю, когда ты за Раевского или кого-то настолько же платежеспособного замуж выскочишь.

— Герман, — я зло сощурилась. — Ты чего хочешь вообще?

— В кино тебя пригласить, — он даже глазом не моргнул. — Но комплексую по поводу своей внешности и тормознутости.

Ай, вот улыбка полезла совсем некстати — она просто вылезла, вопреки всем законам здравого смысла! И чтобы обозначить, что улыбаюсь я шутке — шутку и продолжила:

— Как Кеша?

— Хуже. После нескольких очевидных отказов прямым и косвенным текстом это сделалось еще сложнее. Теперь просто уже так самооценка в задницу забита, что и слова выдавить не могу.

— Заметно. Ты, случайно, свой же собственный диплом писать не захотел?

— Очень. Останешься?

— Нет, конечно! Я бы еще к тебе на содержание не переходила!

— Услышал, — он подался вперед и все же взял подшивку за прошлый год. — Ладно, выписывай, я буду диктовать, потом посчитаем в Excel, это будет намного быстрее.

Я радостно пододвинула к себе листы и застыла в ожидании.

— Ура, наконец-то!

— Ты даже за январь не выписывала? Тогда давай с января начнем… Не знаешь, какой срок дают за похищение человека?

— Герман!

— Один миллион двести тринадцать, запятая, ноль три. Так что ты ему сказала? Что он целуется не так горячо, как некоторые?

— Герман!

— Февраль пиши. Один миллион семьсот сорок четыре… Ульяна, ты все еще дергаешься, если тебя внезапно обнять?

Я, наверное, не очень умная, если до меня только на августе дошло, что динамика выглядит странной, будто бы цифры откуда-то из головы придумываются. После небольшой драки я все-таки вырвала у него папку, заглянула и заверещала:

— Ты специально?! Я же на автобус опоздаю, целый день впустую потратила!

— Сказал же, что увезу.

— Ты много чего говорил! Как тебе верить?

— Вот тут ты права, Ульяна, мне верить вообще нельзя. Пойдем на пляж? Там сейчас круче, чем летом.

Карина Петровна сопроводила наш поход по коридору скептическим взглядом. Странно, наверное, выглядело, как Герман меня тащит за руку, я бурчу и отговариваюсь, но на самом деле не особенно пытаюсь вырваться. Ну, потому что тоже захотелось посмотреть на море в сентябре.

И там уже сразу забылись все отчеты. Теплый ветер, не особенно жарко, но купается столько людей, сколько я даже летом не всегда видела. Честное слово, если бы прихватила купальник, то не выдержала и залезла бы в воду.

Выдохнула искренне:

— Клянусь, что если бы мне пришлось провести на этом месте всю жизнь, то я бы ни секунды не жалела.

— Ты недавно отказалась от этого же предложения, — голос Германа раздался прямо за моей спиной. — Не поворачивайся, стой так, смотри на море, — он удержал меня за плечи. — Ульяна, я сейчас обниму. Готова?

Я готова не была, да он и не ждал ответа, просто обхватил меня руками за живот и притянул к себе, прижимаясь лицом к основанию шеи. И прошептал, не давая мне возможности опомниться:

— А я клянусь, что мое отдал бы только Юрке.

— Я не твоя, Герман, — вообще-то я хотела сказать это громко, но получилось тоже едва слышно.

— Знаю. Но ты, кажется, все-таки плохо поняла мой характер. Керны не сдаются, когда уже расписали прогнозы в своей бухгалтерской отчетности. Видишь ли, ты настолько боишься в меня влюбиться, что придется мне перестать быть уступчивым зайцем и начать напирать. Начну издалека — ты пойдешь со мной в кино.

— Ты забыл о вопросительной интонации, заяц уступчивый. Обычно об этом вкрадчиво спрашивают, надеясь на положительный ответ.

— В кино, — повторил он. — А сегодня здесь останешься. Позвонишь своей родне, предупредишь. И будем сидеть на берегу, пока снег не пойдет.

— Ни за что.

— Боишься влюбиться за один малюсенький вечерок?

Я медлила очень долго, а потом призналась:

— Боюсь.

Он же в этом услышал что-то свое, потому что прижал меня еще сильнее и рассмеялся громко, как будто напряжение отпустил. И меня после выпустил из рук, как если бы больше ни о чем не беспокоился.

Через час массированной психологической атаки, против которой никто бы не устоял, я кивнула:

— Ладно, останусь. Только при условии, что мы с самого утра засядем за отчет, а номер у меня будет одноместным!

— Легко. Поместимся.

— Тогда я уезжаю, — зашипела угрожающе.

— Ха! Интересно, на чем? — подмигнул он и потащил меня обратно к отелю. — Здесь тебе извозчиков нет.

Мы поужинали в ресторане на первом этаже — хорошем, кстати говоря. Улыбались бы нам так открыто официантки, если бы знали, что мы против них франшизу замышляем?

Гуляли потом полночи. По большей части молчали: Герман чем-то очень довольный, а я — ждущая в любой момент сложных вопросов, на которые пока не хотела отвечать. Но он словно расслабился. Вероятно, тот факт, что я готова плестись с ним вдоль берега молча часами, отвечал на все незаданные вопросы. И ведь так и было. Глупо спорить, что именно так оно и было. Сложно себе представить большую романтику, чем вот так ходить и время от времени замирать, но даже руки друг друга не касаться.

Я уж было подумала, что Герман решил со мной держаться немного отстраненно, чтобы не спугнуть удачу, — он даже в номере меня оставил без лишних намеков, пожелав доброй ночи. Вот только утром разбудил стуком в дверь.

— Студентка, отчет сам себя не напишет!

Я продрала глаза и, даже не взглянув на часы, побыстрее натянула джинсы. Открыла, приглаживая ладонью волосы, и, не сдержавшись, широко зевнула.

— Сейчас, пять минут. Я себя хоть немного в порядок приведу.

Но Германа мой вид так потряс, что он просто перехватил меня на развороте и вжал в дверной проем, сразу целуя. Я резко выдохнула, взвилась, но через пару секунд просто растворилась в его напоре. Приоткрыла рот, впуская настойчивый голод. Моей вины нет — мне ли не знать, как Герман целовать умеет: он сам мгновенно возбуждается и не оставляет возможности не реагировать в ответ.

Очнулась я, когда ощутила горячую ладонь уже под майкой.

— Герман… — мой голос прозвучал хрипло, странно, что он вообще еще пробился на каких-то остатках самообладания. — Мы же в кино… хотели… сначала…

Герман тут же перехватил руками мое лицо, зашептал в губы:

— Признайся, Ульяна. Скажи, что нравлюсь.

— Нравишься, — в этот момент я бы не могла ответить другого.

— Тогда я тебе прямо сейчас и устрою кино…

И, если быть с собой достаточно откровенной, он бы показал — больше у меня не было сил останавливать ни его, ни себя, а разобранная постель была всего в трех метрах от нас. Но пресек дальнейшее голос:

— А, вот ты где?

Герман отступил, а я начала судорожно поправлять футболку. К нам уже шел, немного прихрамывая, Марк Александрович. Его уж точно сегодня здесь увидеть не собирались.

— О, практикантка? — он окинул меня ледяным взглядом. — Подождите-ка, а разве ты не с Юрой на выставке была? Герман, — он перевел тот же взгляд на сына. — Намекни-ка, родной, ты увел девушку у лучшего друга или у Раевского? От ответа на этот вопрос зависит мое мнение о происходящем.

Герман не ответил, а подхватил его под локоть, вводя в комнату и поддерживая. Мне было так стыдно, что я бы тут же сбежала. Но Марк Александрович не выглядел здоровым — бледный, осунувшийся после болезни. И мы ему такое зрелище устроили! А если у него прямо сейчас сердце прихватит? Да ни я, ни Герман такого себе не простим. Я начала озираться в поисках кресла, куда его можно усадить.

— Васнецова! — он грянул громко, тем самым подтверждая, что выглядит чуть хуже, чем на самом деле себя чувствует. — А ты что устраиваешь?

Я начала сумбурно извиняться, хотя вообще никаких слов в свое оправдание придумать не могла. Марк Александрович, устало упав в кресло, просто продолжал тираду тем же тоном:

— Или ты решила подмять под себя все отели побережья, окучивая сразу двух наследничков? А что, монополисткой станешь, всех уделаешь! Ты, совершенно случайно, не моя дочь? Толку явно будет больше, чем с обоих этих балбесов.

Я совсем одеревенела, зато Герман начал улыбаться — видимо, он понял, что отец шутит. Он, все так же молча, налил из графина воды и передал мужчине. А когда заговорил, то вообще о другом, как будто ни одного из вопросов не прозвучало:

— Зря ты так рано сюда выбрался. Врач же говорил, что еще минимум две недели постельный режим.

— А у меня от твоего постельного режима глаза уже на лоб лезут! — тот перешел мгновенно на новую тему. — Хоть любовницу заводи, чтобы скуку развеивала. А ты, я смотрю, именно по этой программе и работаешь, — он совсем уж неожиданно подмигнул.

— Нет, Ульяна здесь, чтобы отчет написать.

— А, я так и понял. Прикольный отчет. Лохматый очень, но прикольный, — Марк Александрович снова глянул на меня, потом на сына. — Мне по барабану, ты знаешь. Но выскажу одно условие: чтобы я даже на уровне слухов не узнал, что твоя Ульяна водит шашни с Юрой. Все ясно, молодежь? — он снова повысил голос, обращаясь ко мне. — Последнее, что я в этой жизни готов перенести, — это если Керны начнут носить рога от Раевских! Я ясно выражаюсь?!

Вопрос был задан таким тоном, что любой бы закивал. Уж я-то точно. А Герман уже сообразил о чем-то своем и развел руками:

— Таков и есть сценарий номер семь, пап. Юрка теперь и близко к Ульяне не подойдет. И на его день рождения моя девушка явится со мной, чтобы даже на уровне слухов никому ничего не показалось. Слушай, а может, мы ее сразу невестой объявим, пусть Раевские локти грызут? Керну ке́рново, и все такое. Не зря ж Галина Амуровна мне Ульяну прямо в руки прислала…

Мне показалось, что прямо сейчас решались какие-то важные вопросы. А я просто по инерции, как болванчик, продолжала кивать.

Интересно, а можно не влюбиться в Германа, если он задался такой целью? Нет, мне правда интересно провести в уме эдакое психологическое исследование на эту тему.

Он просто взял меня в оборот — технично, методично, даже с какой-то холодной жестокостью. Мне иногда делалось страшно, но никакие сопротивления ни к чему не привели — никто бы не справился, я все больше склонялась к этой мысли.

Начал он с того, что оповестил об этом Большую восьмерку, приведя их в шок. Юра не стал изображать бурной радости, просто сказал, что не удивлен. Остальные вообще быстро смирились — вероятно, второй раз принять меня в свой круг намного проще, чем в первый. На более высоком уровне — Раевских-старших — вопрос решился громогласным и победоносным хохотом Марка Александровича во время какого-то очередного приема. Виктория Сергеевна почти отчетливо произнесла: «Кто бы сомневался в талантах такой ушлой девицы», но после почему-то постоянно посматривала в мою сторону, будто бы немного сожалела о потерянной в моем лице возможности уесть Кернов.

Хуже всех новости восприняла Верочка. Она заламывала руки и почти дословно вспоминала все мои эпитеты в адрес Германа — я не отвечала, полностью признавая ее правоту. Ведь даже нельзя сказать, что Герман слишком изменился, внезапно для всех стал отличным и порядочным парнем, он все такой же — а мне теперь даже это в нем нравилось. Верочка, не видя отклика своим обвинениям, психанула… и позвала Кешу в кино. Тот после недолгих раздумий согласился. Вообще-то, Кеша — классный, не заслужил он такого. Но если Верочка стала той, которая заставляет его утром вскакивать с постели, так пусть с ней и мучается. Все мы с чем-то мучаемся, у всех есть какие-то зависимости.

Герман несся через мою жизнь, не обращая внимания на мелкие неудобства. Всякий раз, когда появлялся в институте, обязательно выхватывал меня в коридоре, чтобы «срочно обсудить прочитанную книгу». Мы иногда так увлекались этим обсуждением, что я опаздывала на лекции, если вообще на них приходила. Свидетелями некоторых обсуждений стали и преподаватели, которые почему-то только на меня смотрели строго и призывали к порядку. Ну, разумеется, не Германа же призывать, когда они дни считали до его диплома и надеялись никогда больше не увидеть. Не сильно удивилась только Галина Петровна, которую я случайно назвала Галиной Амуровной, когда сдавала отчет. Она и бровью не повела, просто заметила: «Не позволь, Васнецова, сотворить из перспективного специалиста романтичную барышню!».

А я все равно позволяла. Потому что с такой внешней силой бороться не могла. Ну и, в конце-то концов, Герман учебе почти и не мешает. Ему просто некогда мешать ей в полную силу! Марк Александрович уже переложил на него часть дел, чтобы самому не перенапрягаться. А на очередном ужине заявил, что если я действительно заучка, как меня расхваливают, то уже после четвертого курса буду добра тоже вовлекаться — хватит уже мне, лентяйке, отлынивать. Он твердо вознамерился из нас с Германом создать силу, которая будет не слабее бронебойной супружеской пары Раевских.

Мне нравились буквально все изменения в моей жизни. Жалела я только об одном эпизоде. Как бы это ни противоречило моему характеру, но сексом мы впервые занялись прямо на первом свидании. Сходили в кино, а потом Герману приспичило срочно показать мне свою комнату. Комнату! Показать! Какой же надо быть дурой, чтобы не увидеть подвоха? Еще банальнее развод, как потом объяснил Герман, — это когда зовут послушать музыку. И ведь ведется же кто-то! Вот идиотки… В общем, после той ночи Герман сам с собой окончательно решил: я так сильно в него втюрилась, что он начинает беспокоиться за свое здоровье, прилипла к нему, как самая главная охотница за отелями, а он, существо миролюбивое, теперь и захочет отделаться, да не сможет. Кто от настолько влюбленной женщины вообще смог бы спрятаться? Сам себе за меня в любви и признался, за что получил в лицо подушкой. Но я возражать не стала, кое в чем он правильно сформулировал. Герман — самовлюбленный эгоист, признаю. И от меня ему уже не спрятаться. Это же какое преступление против человечества — выпустить снова это чудище на вольные хлеба без моего чуткого присмотра?

А вот завтракать пришлось, краснея под проницательным взглядом Марка Александровича. По чистой случайности и к моему вящему ужасу, он ведь жил в том же доме, где находилась такая интересная комната Германа. Мужчина минут пятнадцать прижимал меня пристальным вниманием к стулу, а потом обратился к сыну:

— Ты квартиру купить не хочешь? А то у меня дом маленький, а сердце слабенькое.

Дом-то у него был огромный, но намек все уловили. Герман и купил — малюсенькую, меньше, чем президентский номер в «Грёзах». А потом два месяца уговаривал меня на переезд. Я держалась долго — это была компенсация за один прокол в выдержке, пусть не думает, что я просто мечтаю оказаться с ним в этой тесноте, где вообще друг от друга никуда не деться. Но потом сдалась — тетю Римму просто стало жалко. Бедная женщина иногда хваталась за валерьянку после того, как Герман заявлялся за мной. Он, правда, вел себя с тетей обворожительно:

— Римма Михайловна! Вам не стыдно печь настолько шикарные пирожки? Или вы специально это делаете, чтобы я места себе не находил, о новой встречи с вами мечтая?

После такого заявления за валерьянку начал хвататься дядя Сережа. А я же с растущим страхом гадала, как следующим летом буду представлять вот это своей маме — да никакая мама вот такое прямо так сразу принять и не сможет!

Юра улетал в Москву в апреле. Мы всей компанией провожали его в аэропорту. Герман даже не пытался скрыть плохого настроения. И ведь правда — мы стали свидетелями разлуки по-настоящему самой крепкой пары. Но Юра хохотал над ним:

— Две недели! Ты чего? Если и возьмут, то на дистанционку, я же говорил.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но Герману было тяжело смириться — впервые он выпускал из-под своего крыла человека, которого под этим самым крылом собирался держать всю жизнь, похлеще родителей того.

— Ну да. А как прославишься, то и все, — бурчал себе под нос, принимая поддерживающие хлопки от близняшек. — Все знаменитости рвут в центр.

До реализации таких планов еще было далеко. Юра даже не поступать летел — его каким-то невероятным образом пригласили на собеседование в крупное экономико-политическое издание. Пообещали, что если будет продолжать писать статьи в том же духе, то выделят колонку. А работу можно вполне выполнять удаленно, являться в офис лишь раз в квартал. Юра очень переживал о результатах собеседования, хотя никто из присутствующих в его способностях не сомневался. Но ведь он так упорно к этому шел: с сентября вместо учебы устроился менеджером в свой же отель, чем безумно обрадовал родственников. Они уж было решили, что Юра наконец-то сдался, а Юра тем временем откладывал всю зарплату и высылал статьи и резюме повсюду, где только принимали. И вот в конце марта он наконец-то получил положительный ответ, потому быстро собрался. Я позвонила маме — договорилась, чтобы мой друг остановился у нее на пару недель, не миллионы же он скопил, пусть сэкономит. Раевские все еще в шоке, но теперь уже поняли, что сына не удержат. И ничего, как-то начали соображать, что можно и директоров нанять для управления, и весь капитал перевести в акционерный, чтобы Юра точно не остался без средств к существованию. Надо же, когда они смирились, то выяснилось, что какие-то выходы были. Или это всегда так происходит?

Немного грустила и Кристина, обнимая Юру очень крепко. Так между ними ничего и не сложилось. Она, кстати говоря, перестала светиться с «папиками» в таблоидах и посерьезнела. То ли потеряла интерес к таким развлечениям, то ли на примере Германа поняла, что взрослеть когда-нибудь придется — и, быть может, так же внезапно. Если честно, то теперь мне казалось, что не такая уж она и плохая пара для Юры. Ну да, немного стервозная и себялюбивая, но разве в его обществе не выживают только такие? Но он продолжал упорно не замечать ее интереса, а я с советами не вмешивалась. Точно знала, что в этой теме все советы лишние. Когда-нибудь Юра влюбится так, что у него крышу сорвет и слушать уж точно никого не станет, а кто уж окажется в роли той, кто заставит его забыть о расчетах и анализе, — не мое дело.

Как только Юра ушел на посадку, Герман неожиданно воспрянул духом:

— Эй, народ, вы чего стухли? Он же через две недели вернется! И уже сейчас пора нам начинать планировать встречу — чтобы запомнил на всю жизнь.

Мишель ожил:

— Точно! Придумаем какой-нибудь развод, чтобы он сразу офигел! Может, скажем, типа я на близняшках женился? Сразу на обеих, потому и очень тайно.

Герман скривился скептически под смех Ангелины с Анжелой:

— А в чем развод? Ты и так на них когда-нибудь женишься. Кому ты еще нужен? Другие версии!

— Покрасимся все в синий, — предложил Анатоль. — И его потом заставим. Скажем, чтобы от коллектива не отрывался!

— Или соврем, — бойко вставила Кристина, — что Марк Александрович продает Раевским «Грёзы», но выдвинул условие, что отель возглавит Юра и больше никто! Что они вообще две империи решили объединить, и теперь все зависит только от его выбора: конец войне или его журналистика!

Кеша произнес монотонно:

— Да уж, заставь дураков богу молиться — они и алтарь расшибут.

— Вот тут согласен, — отрезал Герман и направился к выходу. — Как дети малые в детском садике… вы даже воспитательницу не доведете. Какая все-таки радость, что есть я!

Он вдруг остановился, заметив, что потерял мою руку. Перехватил, потянул на себя и поцеловал. И правда же, он еще в аэропорту меня не целовал, как такое вообще может быть? У Кернов же болезнь — они любую территорию пометить должны. Ну, а я отвечала, не реагируя на толпы людей вокруг — улетающих и прилетающих, провожающих и встречающих, улыбающихся от нашей парочки или возмущенных. И, быть может, даже не представляющих, что мы с ним просто не можем вот так запросто друг от друга отлепиться, хотя и пазлы из совершенно разных наборов.

КОНЕЦ